Book: Последний пророк



Последний пророк

Барбара Вуд

Последний пророк

Ошитива

1150 год нашей эры

1

По мощеной дороге бежал человек. От страха его сердце бешено колотилось в груди. Хотя он в кровь сбил ступни ног, он не осмеливался остановиться. Он оглянулся назад. Его глаза расширились от ужаса. Вдруг он споткнулся, но сохранил равновесие и помчался быстрее. Надо было успеть предупредить свое племя.

Приближался Темный Господин.


Ошитива сидела на солнце у подножия скалы и плела пряжу для своего свадебного наряда. Она сидела скрестив ноги и накручивала на веретено шерстяную нить, ловко выщипывала чистый кусочек волокна из корзины, наполненной кардованным хлопком, добавляла его в растущую нить, которую потом покрасят и соткут для ее волос ленту.

Ее соплеменники уже приступили к повседневным обязанностям, поддерживающим существование племени: фермеры сеяли кукурузу, их женщины готовили еду, следили за детьми, гончары делали дождевые кувшины, которыми славилось их племя. (Правда, в этом году некоторым гончарам пришлось оставить свое основное занятие, чтобы помочь фермерам с посевом. В прошлом году, когда Люди Солнца доставили в Центральное Место годовую дань зерна, им велели в следующем году удвоить норму. Всему племени пришлось потрудиться, но они верили, что вместе смогут собрать возложенную на них дань.)

Ошитива сидела и плела пряжу. Она даже не подозревала, что на другом конце земного шара некая раса чужаков назвала этот цикл солнца «1150 годом — Годом Нашего Господина». Она не знала, что чужаки передвигались на спинах животных (ее соплеменники этого никогда не делали), использовали такое приспособление, как колесо, чтобы перемещать товары. Ошитива не знала ничего о соборах и порохе, кофе и часах, не знала она также и о том, что те чужаки дали названия их каньонам, рекам и горам.

Поселение Ошитивы никак не называлось, как, впрочем, никак не называлась протекающая по соседству река и охраняющие его горы. Пройдут годы, и придет другая раса людей, и назовут они все, что увидят их глаза и ощутит поступь их ног. В двухстах милях на юго-восток от того места, где сидела Ошитива и теплые лучи солнца грели ее руки, будет основан город и назван Альбукерке, а окружающая его территория площадью 120 тысяч квадратных миль будет известна как Нью-Мексико. Юная невеста не знала, что спустя столетия чужестранцы откроют земли к северу от их поселения и назовут их Колорадо.

Она знала лишь одно место, которое имело название. Это было Центральное Место, и называлось оно так, потому что было центром торговли и общения для ее народа, а еще оно было главным местом поклонения богам. Пройдут столетия, и Центральное Место переименуют в каньон Чако, а мужчины и женщины, известные как антропологи, будут стоять над руинами каньона Чако и анализировать и спорить, и рассуждать и строить теории по поводу того, что они назовут Заброшенным Местом. Они, те люди из далекого будущего, будут стоять и удивляться, почему Ошитива и ее соплеменники, которых антропологи ошибочно назвали «анасази», так внезапно и бесследно исчезли.

Ошитива не могла знать, что однажды она станет частью древней загадки. Даже если бы она и узнала об этом, она бы возразила, что ничего загадочного в ее жизни не было. Из поколения в поколение ее племя жило здесь, у подножия отвесной скалы, в изгибе этой маленькой речушки, и за все эти века мало что изменилось в его жизни. Возможно, их дома стали больше по размеру, и немного усложнилась их конструкция, а еще развивалось гончарное дело, становясь более искусным. В остальном же каждое последующее поколение ничем не отличалось от предыдущего. Ошитива, дочь простого торговца, считающая себя счастливой по чьей-то воле, была уверена, что завтрашний день будет таким же, как вчерашний.


Бегущий человек упал; послышался хруст, острая боль пронзила правое колено. С трудом пытаясь подняться, он чувствовал, как под ним дрожат камни широкой мощеной дороги от громоподобных шагов приближающейся армии. Он замер от страха.

Каннибалы приближались.


Ошитива посмотрела на статного Аоте, который стоял у Стены Памяти. На нем была только набедренная повязка, его мускулистая фигура блестела в лучах солнца. Находясь на обучении у своего отца, юный Аоте рассказывал вслух по памяти историю своего племени, используя в качестве подсказки пиктографии на стене. Каждый значок символизировал собой какое-то важное событие в истории племени. Отец Аоте указал на фигурку флейтиста, известную как «Кокопилау», согнувшегося под тяжестью мешка, в котором он нес дары и благословения. «Кокопилау» было тайным братством мужчин, которые отличались причудливым нравом и великодушными поступками. Никто не мог сказать, как родилось на свет это братство, какие клятвы давали друг другу его члены и каким богам они служили. Братья-кокопилау бродили по всей окрестности, и их тепло и радостно встречали в каждом доме. Приход брата-кокопилау воспринимался как праздник, потому что знаменовал собой удачу и прирост урожая. Один из таких визитов, когда брат-кокопилау провел в племени семь дней, что способствовало приросту урожая и увеличению числа беременных жен, и был запечатлен на Стене Памяти.

На Стене Памяти были и другие знаки — круги, животные, люди, вспышки молнии, — слишком много знаков, чтобы соплеменники могли их все помнить, поэтому был в племени человек, Тот, Кто Объединяет Людей, чья работа заключалась в том, чтобы все их помнить, и эта работа была только его. Его даже не обязывали принимать участие в посеве и сборе урожая, когда к этим работам привлекался каждый член племени и даже дети, потому что Тот, Кто Объединяет Людей должен был каждый день приходить к Стене и по памяти повторять вслух длинную историю, запечатленную на ней.

Сердце Ошитивы переполнялось чувствами любви и надежды. Жизнь так прекрасна! Повсюду благоухали весенние цветы, а неподалеку река несла свои прохладные воды, в реке водилось много рыбы. Племя было здоровым и преуспевающим. Шестнадцатилетняя Ошитива с нетерпением ждала, когда же наступит день ее свадьбы.

Она знала, что ей повезло: она собиралась замуж за молодого человека из своего племени. Значит, ей не придется переезжать в другую деревню и расставаться со своей семьей. Процедура помолвки была сложной, запреты очень строго соблюдались. По какой-то счастливой случайности, произошедшей в их племени, Аоте, которого она любила с детства, разрешили найти невесту внутри племени, а не искать ее в других, далеких поселениях.

Перед помолвкой старейшины племени строго проверяли родословные каждой стороны, изучая запутанную сеть дядюшек, тетушек и двоюродных братьев и сестер по материнской линии, а потом тетушек, дядюшек, братьев и сестер по отцовской линии, каждый из которых находился в особых отношениях к предполагаемой невесте или жениху. На это уходили долгие дни, приходилось много спорить, вспоминать и размышлять, ведь любая непредумышленно и ошибочно созданная пара могла навлечь на племя несчастье.

Оказалось, что отец Аоте, Тот, Кто Объединяет Людей, не состоял в родственных отношениях с родителями Ошитивы, даже как дальний родственник. Дедушка Аоте присоединился к племени, когда он женился на дочери исполнителя ритуальных танцев. В будущем он сам мог бы стать таким танцором, если бы Тот, Кто Объединяет Людей не потерял своего единственного сына, который заболел какой-то таинственной болезнью и умер от потери крови. Это событие повергло все племя в панику. Если у них не будет человека, который сможет читать символы на Стене Памяти, они потеряют свое прошлое, а значит, и единственную связь с их предками. Старейшины начали искать того, кто смог бы занять эту должность, и обнаружили, что зять исполнителя ритуальных танцев обладает недюжинным умом и отличается великолепной памятью. Таким образом, спустя два поколения Аоте мог свободно жениться на Ошитиве.


Аоте взглянул на прекрасную Ошитиву, которая грелась на солнце и в своей ярко-красной, цвета алых маков, тунике манила к себе, как сигнальный огонек. Его молодое тело переполнили мужские желания, и он подумал о тех ночах, когда он сможет провести с ней как настоящий муж. Отец ущипнул его за руку, и резкая боль вывела его из задумчивости. Он снова начал повторять вслух урок: «А потом, когда лось спускался с плоскогорья и предлагал себя в качестве еды, люди уже знали, что началась Пора Обильной Охоты». На Стене был изображен лось, а в его теле торчали стрелы.

Последним символом на Стене был круг с шестью линиями, которые следовали за ним как хвост. Это была комета, которая стремительно пронеслась по небу прошлым летом. С тех пор на Стене не появилось ни одного нового знака, потому что ничего знаменательного не произошло. Пока Аоте по памяти объяснял значение всех символов своему отцу, он думал о том, какой же новый знак будет нарисован на Стене, который продолжит длинную историю его племени.


Бегущий человек снова упал, оставив кровавые пятна на песчаной дороге. Его содранные колени кровоточили, а кости ломило от боли. Он знал, что может спастись, если свернет с дороги налево и побежит вниз в узкую лощину, которая укроет его от приближающейся армии. Но люди в селении были его родственниками. Они надеялись на него, на своего дозорного, он должен был предупреждать их о надвигающейся опасности.


Мать Ошитивы перестала измельчать на жерновах зерно в муку и, зажмурившись, посмотрела на небо. Все вокруг выглядело как обычно, но она чувствовала, что что-то изменилось. Она осмотрела небольшую площадь. В тени ее глинобитного дома сидела юная Майя и кормила грудью своего прадедушку. Ее собственный малыш истошно вопил от голода в корзине за спиной, но она прежде всего должна была накормить самого старшего в семье. Старик уже давно потерял все свои зубы, а сейчас ему было трудно глотать даже кашицу. Правнучка кормила старика своим грудным молоком согласно древнему обычаю поддержания жизни самых старых и почитаемых соплеменников, так как только они знали, что происходило раньше.

Из дома по соседству раздались ужасные крики. Мать Ошитивы увидела в глубине дома свою подругу Лакши, которая стояла на коленях с поднятыми над головой руками, а ее запястья были связаны прикрепленной к потолку веревкой. Впереди и сзади Лакши стояли на коленях две повитухи, они помогали ребенку выйти на свет.

Все происходило как обычно — не замечалось ничего странного. И все же что-то было не так. Воздух был слишком спокойным, звуки — слишком тихими, а солнечный свет — слишком золотым. Тот ли это день, размышляла Сиумана, который она видела как-то давно в одном своем тревожном сне? Не наступил ли он? Или это просто волнение матери перед свадьбой дочери?

В ночь перед свадьбой, когда дочь пребывает в хрупком состоянии между девичеством и замужеством, ни одна мать не может сомкнуть глаз. Когда Ошитива окажется под защитой своего мужа, Сиумана, как все матери, сможет вздохнуть свободно — так было всегда со дня основания мира.

Две главные вещи привносили брачующиеся стороны в этот союз: мужчина — доблесть, а женщина — свою честь. Сохранить девственность Ошитивы было нелегко, ведь природа наградила ее, а может, покарала, как на это посмотреть, необычайной красотой. Если в деревню приходили чужестранцы, Сиумана глаз не спускала с дочери. Все до сих пор помнили, хотя никто и никогда об этом не говорил, о бедной девушке Ковке, которая за несколько дней до свадьбы вместе со своими сестрами отправилась собирать яйца зябликов. Но в пути она заблудилась и, оставшись одна и без помощи, побрела вверх по течению, где натолкнулась на банду разбойников, пришедших с севера. Разбойники изнасиловали девушку. После нападения она выжила, но уже никто не мог взять ее в жены. В племени существовали строгие правила и запреты, связанные с половой жизнью. Было строго запрещено иметь половые сношения с членом другого племени; браки могли заключаться только между Людьми Солнца, чьи племена были достаточно многочисленными. Сестра не имела права спать со своим братом, дядей или другим ближайшим родственником. Девственнице не дозволялось спать с мужчиной до брака. Насильники Ковки были из северного племени, люди которого поклонялись другим богам и поддерживали другие традиции. Ковка была девственницей, старейшины племени объявили ее «макай-йо» — нечистой. Несмотря на мольбы ее матери о снисхождении, Ковку увезли из деревни, и больше никто и никогда о ней не слышал.

Внезапные воспоминания о Ковке встревожили Сиуману, она тут же прошептала слова заклинания и нарисовала рукой в воздухе защитный знак. Давно она уже не вспоминала о бедной девушке. Предзнаменование ли это?

Страхи Сиуманы вернулись к ней с новой силой. Вещий сон…

Шестнадцать лет Сиумана хранила эту тайну в самой глубине своего сердца, и даже ее дочь Ошитива, которую этот сон непосредственно касался, ничего о нем не знала. Шестнадцать лет Сиумана молилась богам и приносила им в дар самое лучшее зерно в кроткой надежде убедить их в том, что несправедливо забирать у матери ее единственное дитя. Восемь детей произвела на свет плодовитая Сиумана. Двое родились мертвыми, двое не дожили и до года, двое умерли, не дожив до пяти лет, а старший брат Ошитивы умер, когда, достигнув совершеннолетия, в поисках приключений отправился в горы на охоту, взяв с собой только одно копье. Он убил горного льва, но дикий хищник успел вспороть острыми когтями живот юноши. Он бежал домой, всю дорогу придерживая его, чтобы кишки не вывалились наружу. Он добежал, но упал перед матерью бездыханный.

Больше детей у Сиуманы не было, так как прекратились месячные. Все последующие шестнадцать лет она холила и лелеяла Ошитиву, защищала ее и учила всему, что знала сама: ходить и разговаривать, быть доброй и терпеливой, вежливой и скромной. Она обучала ее обычаям и многочисленным запретам ее племени, чтобы девушка случайно не нарушила закон и не навлекла на семью несчастье. Но самое главное, она показала своей дочери, как, погружая пальцы в глину, надо «разговаривать» с ней, чтобы создавать самые красивые в мире дождевые кувшины, которые ее племя делало всегда. И шестнадцать лет Сиумана проглатывала свой страх, заедая его кукурузной лепешкой тортильей, убеждая себя в том, что все ее сны — результат слишком большого количества специй, перца чили, или это просто глупая выходка навестившего ее духа. Только с этим связаны ее сны.

Но сейчас сердце ей что-то подсказывало. Даже деревья, горы, птицы это знали. И, наблюдая за старой Буки, еле волочащей ноги мимо нее с корзиной лука, который она только что собрала в огороде, Сиумана уже знала, что этот ужасный день наступил.

Но почему? О чем таком особенном пыталось ей поведать ее сердце? Добрым ли было предостережение? Может быть, она забыла какие-то подробности? Снова подняв глаза кверху и пытаясь удержать в поле зрения чистую синеву неба, Сиумана попыталась вспомнить все знаки, которые сопутствовали рождению Ошитивы. Было ли это предостережение связано с дождем?

Боги всегда благосклонно относились к деревне Сиуманы. Зимой снег лежал толстым слоем на ветках сосен и кедра, а летом дождь обильно поливал колосистые поля зерновых. Осенью ее соплеменники наслаждались сбором обильного урожая. Хотя большая часть урожая отправлялась в Центральное Место, так как, сколько племя помнит, этого требовали Темные Господа, зерна оставалось еще предостаточно, чтобы накормить земледельцев и их семьи. И хотя в этом году Господа потребовали больше зерна, потому что в землях к югу от Центрального Места, как рассказывали люди, тучи не пролили ни капельки благословенного дождя и весь урожай высох, племя Сиуманы не переживало. У них всегда был дождь, ведь их гончары создавали самые лучшие в мире дождевые кувшины.

Все знали, что если дождю нечем вылиться, то он просто не пойдет. Поэтому чем совершеннее был сосуд, тем больше дождя сохранялось в нем. Сотни кувшинов, наполненных драгоценной водой, украшали пейзаж. В основании отвесной скалы они стояли выставленные перед входными проемами, вокруг ритуальных комнат «кив», вдоль стен и на подоконниках. Этой водой поливали пшеницу и кукурузу, бобы, тыквы и кабачки; ее также пили, наполняя сосуды из высушенной и выдолбленной тыквы. Дождевые кувшины племени были нужны и жителям других далеких деревень и селений, так что торговцы и просто путешественники часто останавливались здесь, чтобы обменять небесный камень, мясо или пуховое одеяло на совершенное глиняное создание.

Сиумана беспокоилась, что мешало ей сосредоточиться на помоле зерна. Она постоянно отвлекалась, чтобы еще раз обозреть рыночную площадь, глинобитные домики, поля и реку. Потом она снова переводила взгляд на свою дочь, которая мирно пряла пряжу. Именно дочь стала причиной ее волнений. Ошитива была красивой девушкой, тихой и кроткой. Но все же… Сиумана иногда сомневалась, скрывалась ли за этой скромной улыбкой хоть маленькая частица гордости. А гордость, это все знали, — первый шаг к падению.




Ему хотелось лежать на теплых мощеных камнях и не шевелиться. Бегущий человек совершенно выбился из сил, ему казалось, что он уже не сможет встать и добежать до деревни.

Но там была его семья: бабушка Буки и сестра Лакши. Он не мог допустить, чтобы каннибалы взяли их в плен.

Сделав еще одно, последнее, усилие и отчаянно взывая к помощи богов, бегущий человек тяжело поднялся на кровоточащие ноги и резко рванул в сторону обрыва, куда манила его дорогая ему жизнь его племени.


Ошитива старалась не быть горделивой, но она всегда замечала, что ее и мамины дождевые кувшины первыми расхватывали торговцы. Мама часто повторяла: «Не хвастайся своим даром, доченька. Помни, что боги, даруя что-то тебе, отказывают в этом кому-нибудь другому. Хвастаясь, ты заставляешь богов сердиться».

Все уже знали, что у Ошитивы есть божественный дар. Поэтому она не могла немного не гордиться этим даром, а также тем, что помолвлена с Аоте, которому предназначено было стать одним из самых важных людей в племени.

Ошитива добавила немного хлопка в нить, следя за тем, чтобы она оставалась тонкой и однородной. Ошитива не была такой искусной в прядении, как некоторые другие девушки, ее умение и талант заключались в гончарном деле. Но у девушки было право самой сшить себе свадебный наряд, поэтому дождевые кувшины пришлось отложить до той поры, пока не пройдет свадьба.

Солнце на небе закрыла большая туча, и вся деревня вместе с зерновыми полями на какое-то время погрузилась в темноту. Это совсем не смутило Ошитиву, ведь вокруг благоухала весна, а небо в такую пору всегда непредсказуемо. Она даже не задумывалась над тем, что это могло быть какое-то предзнаменование — знак того, что надвигалась совсем иного рода туча.

Ошитиве очень хотелось, чтобы ее свадебный наряд был полностью соткан из хлопковой нити, но хлопок был очень дорогим товаром, так как в ее деревне его не выращивали, а покупали, обменивали в других местах. Поэтому из той пряжи, которую она соткет, можно будет сшить лишь ленты на голову. Ее свадебная туника и накидка будут сотканы из волокна агавы — из такой же ткани были сшиты юбка и туника, в которой она была одета сейчас. Хотя одежда, которую она носила, была сшита в другой деревне и приобретена ею в обмен на дождевые кувшины, ее соплеменники умели сами окрашивать ткани, поэтому она очень часто носила свой любимый цвет — красный. А ленты на ее голове, стянутые вместе, чтобы поддерживать тщательно завитые волосы, которые подчеркивали ее пока еще незамужний статус, были сотканы из волокна юкки и тоже окрашены под цвет туники в красный цвет.

Но сейчас, скрестив ноги, она сидела перед открытой дверью своего глинобитного домика и размышляла о том, что для свадебного наряда нужно будет выбрать какой-нибудь другой цвет. Может быть, ярко-голубой…

— Помогите!

Она резко подняла голову. Какой-то мужчина, уставший и обливающийся потом, появился в излучине реки.

— Опасность! — закричал он и замахал руками. Добравшись наконец до деревни, он упал на колени и, указав в сторону возвышенности, добавил: — Всем в убежище! Идет Темный Господин!

Ошитива резко встала, веретено выскользнуло из ее рук. Работники на полях, матери и их дети у очагов, гончары у печей — все бросили свою работу и устремились к подножию скалы, где уже наготове стояли лестницы, чтобы можно было быстро подняться и укрыться в крепости, расположенной высоко в скале. Добравшиеся до верха первыми бросали веревки остальным, чтобы помочь им подняться по отвесной горной стене и найти наверху спасение от опасности.

— Поторопитесь! — закричал дозорный, который первым из своей башни увидел приближающуюся армию.

Двое мужчин подняли его и помогли взобраться на лестницу. Стонущую Лакши несли две повитухи, а ее только что родившийся малыш лежал у нее на животе, все еще связанный со своей матерью окровавленной пуповиной. От Стены Памяти примчались Аоте и его отец. Они подняли еще несколько лестниц, которые были здесь припасены. Люди, не раздумывая, машинально карабкались по лестницам, помогали друг другу, выкрикивали имена близких людей, желая поторопить их.

Приближался Темный Господин.

Ошитива и ее семья были ужасно напуганы Господами из Центрального Места. Они слышали рассказы о человеческих пытках и жертвоприношениях. Давно, много лет назад, сидя у очага, ее дедушка шепотом рассказывал запретные истории:

«Эти Господа — не наши люди. Эти чужестранцы с юга пришли сюда, чтобы поработить Людей Солнца. Страхом подчинили нас себе. Силой они заставляли наших предков строить им дома и широкие улицы в Центральном Месте. Если мы сопротивлялись, то они приходили и убивали нас, они заставляли нас умирать долго и мучительно, а затем готовили из нашей плоти еду и ели ее на обед».

Раньше Ошитива думала, что эти сказки были придуманы, чтобы приучать детей к послушанию, но сейчас, стоя высоко на краю пропасти и крепко ухватившись за Аоте, она с ужасом наблюдала приближающуюся с востока армию и вслушивалась в громоподобные шаги воинов-ягуаров по мощеной дороге. Солдаты с грохотом булав о щиты наводняли всю долину. Посреди этого океана человеческой жестокости сорок рабов на своих спинах несли трон, на котором восседал Темный Господин. В доме на вершине скалы начала выть от горя старая женщина, заплакал ребенок, а мужчины заспорили между собой, зачем пришла сюда армия Темного Господина.

— Они хотят нас съесть!

— Мы должны бежать!

— В туннель!

— Они найдут нас!

— Они сварят наши кости и съедят нашу плоть!

Грозная масса людей в пятнистых шкурах с устрашающими булавами, копьями и щитами сделала привал внизу обрыва. А люди, столпившиеся наверху, замерли в тишине.

Никто из племени Ошитивы никогда раньше не видел Темного Господина, но брат ее отца, торговец, который возил гончарные изделия в соседние деревни в обмен на сандалии и одеяла, бывало, рассказывал, что их наскальные жилища были не единственными в округе. Он рассказывал и о других убежищах, которые были похожи на их собственные: там были каменные комнаты, лестницы и террасы, выдолбленные высоко в стене скалы, куда можно было попасть, только используя лестницы и веревки.

Однажды в одном селении он обнаружил жестоко убитых людей. Это была массовая резня: мужчины, женщины и дети лежали там, где встретили свою смерть, и не было вокруг ни одного живого человека, который мог бы их похоронить. Они лежали с топорами в черепах и ножами в груди, но их руки и ноги были отрезаны, и, как рассказывал дядя Ошитивы, он потом нашел их кости, сваренные и очищенные до блеска, как кости антилопы после великого праздника. Теперь они точно знали, что Темные Господа были там и пировали на костях убитых людей, чествуя своих жестоких богов.

Аоте и другие мужчины подняли наверх лестницы и веревки. Никто теперь не мог добраться до убежища на краю обрыва. Они были в безопасности. Они посмотрели вниз, желая разглядеть страшных солдат, которые называли себя ягуарами. Никто в племени никогда раньше не видел ягуара, но они знали из легенды, что ягуар — пятнистая кошка — обитает в землях далеко на юге. Солдаты Темного Господина одевались в шкуры этих пятнистых животных, а на головах носили их черепа. В руках они несли грозные копья и булавы, а также деревянные щиты, украшенные яркими эмблемами. В середине этой устрашающей армии на своем великолепном троне, который несли рабы, сидел Темный Господин, но никто из людей наверху не мог его разглядеть: он сидел укрывшись под цветным тенистым балдахином.

Ветер со свистом пронесся по безлюдной деревне, а люди наверху стояли и ждали своей участи, затаив дыхание: женщины — прильнув к своим мужьям, матери — крепко прижимая к себе своих детей.

Часть воинов-ягуаров, отделившись от основного войска, рассеялась по деревне и обыскивала маленькие глинобитные домики. Они обходили каждый домик, отшвыривая в сторону птицу и переступая через спящих собак. Вперед выступил один самый красивый воин. Глаза Ошитивы расширились от восторга, ведь она никогда раньше не видела, чтобы мужчины так великолепно одевались. На нем была алая накидка, завязанная на шее, и ярко-оранжевая туника, которая определенно была соткана из хлопка. На его голове был великолепный головной убор, украшенный перьями, а в правой руке он держал длинное деревянное древко, на конце которого был укреплен человеческий череп, отделанный небесным камнем и нефритом.

По обе стороны от него стояли двое похожих друг на друга мужчин, выглядевших поразительно одинаково: их тела, полностью выкрашенные голубой краской, от бритых черепов до голубых сандалий, были облачены в такие же голубые мантии, а в руках они держали флейты, сделанные из человеческих большеберцовых костей. Мужчина в головном уборе из перьев громко закричал, обратившись к людям наверху на их родном языке, и его слова, достигнув убежища на скале, были услышаны:

— Я — Мокиикс! Из Места Тростника! Носитель Чаши Крови! Официальный Представитель Тлатоани! Не бойтесь! Мы пришли лишь за одним из вас! Только за одним! Остальные могут возвращаться к своей работе, как повелевают вам боги!

Соплеменники Ошитивы посмотрели друг на друга, и на их лицах страх сменился озадаченностью: «Они хотят только одного из нас. Почему они хотят только одного из нас? Кого они хотят?»

Голос Мокиикса разнесся по всей равнине, перепрыгнул через воды бегущей реки, а затем поднялся по отвесной стене скалы:

— Спустите вниз девушку по имени Ошитива!

Все от удивления открыли рты. Потом, придя в себя, они задрожали и крепче прижались друг к другу, перешептываясь в страхе: «Мы что-то не так расслышали? Они хотят Ошитиву?»

— Нет! — закричал Аоте, крепче прижав Ошитиву к себе.

Глубокий и звонкий голос раздался снова:

— Дух Тлатоани из Главного Места, Господин Хакал из Места Тростника, Хранитель Священного Пера, Страж Неба, пребывает в глубокой печали. Солнце не светит в сердце вашего господина. Спустите вниз девушку Ошитиву, которая избрана, чтобы наполнить счастьем сердце ее господина, и мы уйдем!

На лице Ошитивы застыл ужас и страх.

— Мамочка, о чем он говорит?

Лицо ее матери стало белым как полотно, а глаза наполнились ужасом и печалью.

— Дочь моя, — сказала она строгим голосом, — Темный Господин выбрал тебя для себя.

— Туннель, — послышалось со всех сторон; все хотели бежать по спасительному маршруту, который вел на другой конец горы. — Аоте, забери ее с собой. Ягуары никогда не найдут вас.

Но тут они увидели, как несколько солдат выволокли из одного из домов какого-то старика. Его семья начала рыдать, когда они увидели, что его тащат за волосы, а потом заставили стать на колени и приставили к его шее топор.

— Кто из вас забыл взять в убежище старого дядю? — в гневе зашипела Сиумана.

— Спустите вниз девушку, — снова закричал Мокиикс, длинные перья на его голове заколыхались от порыва ветра, — а иначе мы убьем этого старика.

Женщины начали плакать: старик этот был исполнителем ритуальных танцев, а без его танца в день зимнего солнцестояния солнце останется стоять на месте и откажется возвращаться из своего зимнего путешествия обратно в лето.

— Не иди, Ошитива! — взмолился Аоте. — Пойдем со мной в спасительный туннель. К тому времени, как ягуары найдут способ забраться на скалу, мы уже будем далеко отсюда, и они никогда не найдут нас.

— Но почему они хотят именно меня? В Центральном Месте, должно быть, живут тысячи девушек. Я не единственная!

Она со страхом рассматривала равнину у подножия скалы. Девушка видела, как ее дядя, стоя на коленях, дрожит под лезвием топора. Она посмотрела в сторону Темного Господина, спрятавшегося в тени балдахина. Его кресло стояло на ковре, сотканном из перьев цвета глубокого синего неба и покрывавшем большую деревянную платформу, которую несли на своих спинах рабы. У края балдахина Ошитива мельком увидела загорелое бронзовое предплечье, украшенное браслетами из металла, который она видела лишь однажды. Этот металл назывался золотом. Но самого Господина видно не было.

Сиумана с трудом, так как во рту все пересохло, ответила:

— Потому что ты благословенна богами, дочь моя, и каким-то образом Темный Господин узнал это.

А потом Сиумана заметила, что муж ее убит горем.

— Это я во всем виноват, — выпалил он. — Я возгордился. Я хвастался.

У Сиуманы перехватило дыхание. Она едва могла вымолвить слово:

— Муж мой… — Она не могла продолжать дальше, зная, что за этим последует и какое ужасное признание он собирается сделать.

Но уже в следующую минуту слова потоком обрушились на нее. Муж рассказывал, как год назад, когда он отправился торговать дождевыми кувшинами в обмен на соль, он хвастался своей дочерью перед людьми из деревни, расположенной вниз по течению. Они сказали ему, что на юге стоит страшная засуха, потому что дождь не хочет идти. Они удивлялись, что в его местности идут обильные дожди. «В чем секрет ваших дождевых кувшинов?» — спросили его. И он не выдержал и похвастался, что все дело в его дочери: когда родилась на свет, она принесла дождь с собой. С тех пор их дождевые кувшины всегда полны водой.

Люди из убежища обменялись беспокойными взглядами. Молва о дочери Сиуманы, очевидно, обошла все торговые пути, потом достигла Центрального Места, где дождей не было по нескольку сезонов. Но какое отношение к этому имеет Темный Господин?

Но Сиумана, чья душа трепетала от ужаса, а кровь застыла, уже все знала. Все же она шепотом спросила:

— Чем еще ты хвастался, муж?

Он опустил голову:

— Я не мог удержаться и сказал им, что моя дочь красивее, чем само солнце.

Сиумана больно сглотнула и на мгновение представила, какая новая дорога в жизни теперь ее ждет. У нее никогда не будет внуков, и никогда ее благодарная дочь не будет заботиться о ней в старости. Ошитива должна их покинуть, и ничего нельзя изменить.

Повернувшись к девушке, она произнесла строгим голосом, в котором звучали страх и печаль:

— Вот почему они пришли за тобой, дочь моя. Господин возжелал тебя для своего удовольствия.

Тревожный шепот всколыхнул сгрудившееся на краю обрыва племя, а затем в страхе и отвращении они начали отходить от девушки; теперь она стала проклятой.

Сиумана продолжала говорить, хотя знала, что с этой минуты никто и никогда не осмелится произнести имя ее дочери.

— Он соединит свое тело с твоим, которое благословили боги, и таким образом разделит с тобой это благословение.

Сиумана закрыла глаза. Она вспомнила свой давний вещий сон: она видела свою только что родившуюся дочь взрослой женщиной, та стояла голой, только кровь текла у нее по груди посреди незнакомой рыночной площади перед лицом собравшейся толпы. Сейчас Сиумана понимала вещий смысл этого сна.

Ошитива не могла пошевелиться. Она взглянула на воина-ягуара, державшего топор на шее ее дяди. Дядя должен был вернуть солнце из зимнего путешествия. Без летнего солнца кукуруза не взойдет. Подумав о Темном Господине, который спрятался под балдахином, и о том, что он сделает с ней, она задрожала от страха, упала на колени, обняв руками ноги матери.

— Мамочка, пожалуйста, разреши мне уйти с Аоте! Разреши нам покинуть это место!

— Да, — сказал Аоте, и его лицо от гнева налилось кровью. Как смеет другой мужчина забирать его нареченную? Темный ли он Господин или нет, этот принц на троне не должен прикасаться к Ошитиве. — Разрешите мне забрать ее с собой. Они никогда не найдут нас.

В это время внизу под скалой чиновник по имени Мокиикс закричал:

— Ты слишком долго собираешься! Твой Господин приказал тебе спускаться!

А потом на глазах у всех испуганных соплеменников воин-ягуар поднял топор и резко опустил его на шею дяди, отделив голову от туловища.

Люди на скале испуганно молчали. Сиумана посмотрела на Ошитиву и прошептала:

— Дочь, что ты наделала?!

— Мамочка, это не моя вина!

— Посмотрите туда! — закричал Аоте, указывая рукой куда-то вдаль. Все увидели, как несколько воинов-ягуаров отделились от основного войска и подбежали к подножию скалы.

— Они найдут способ, как забраться сюда, — заговорили все, — они доберутся до нас и убьют нас всех!

— Значит, сейчас нам нужно бежать, — сказала Ошитива. — Нам всем!

Но мама подняла дочь с коленей и с грустью посмотрела ей в глаза.

— Ты должна спуститься. Все обязаны платить дань господам, будь то зерно или наши дочери.

Когда плач Ошитивы стал совсем невыносимым, Сиумана, проглотив свои слезы и вспомнив давний вещий сон, произнесла:

— Послушай меня, дочь. Я должна тебе кое-что сказать. Ты была рождена для особой миссии. Я не знаю, какова эта миссия, но ты не можешь не выполнить ее. Ты храбрая девушка. Я знаю это. (Доказательство храброй натуры Ошитивы лежало в трех вертикальных линиях, пересекавших середину ее лба. Она получила их во время ритуала, связанного с наступлением половой зрелости, когда молодые девушки делали на теле татуировки — отличительные знаки их племени. Во время этого ритуала проявлялась также храбрость девушки. Процедура причиняла сильную боль, и если девушка кричала во время ее проведения, она могла опозорить всю семью. Заточенная кость впивалась в нежную кожу и делала надрез, а затем в рану втирали древесный уголь, смешанный с голубой глиной. Потом, чтобы предотвратить попадание инфекции, на рану накладывали припарку из листьев тополя, смоченных в «нектли» — крепком спиртовом растворе. Когда Ошитива проходила этот обряд, она и глазом не моргнула и звука не издала.) — Дочь моя, ты должна идти!



— Мамочка, как можешь ты заставлять меня делать это? — сквозь слезы спросила она.

— Твоя жизнь здесь закончена, — ответила мать, взяв ее лицо в свои руки. — Теперь твоя жизнь в руках богов. Я буду молиться, чтобы мы снова увиделись.

Но Сиумана понимала, что этому никогда не суждено сбыться. Много лет назад сестра ее матери, путешествуя к святым местам в Центральном Месте, была замечена одним из «пипилтинов», правящей знати. Ее схватили и забрали. Больше о ней никто никогда не слышал.

— Нет! — заплакала девушка. Темный Господин под цветным балдахином — лучше умереть! А потом Ошитива почувствовала на себе взгляд своих соплеменников: их глаза молили ее о спасении от воинов-ягуаров, но было в этих глазах и еще что-то — так смотрели они на бедную Ковку, когда та лежала, выздоравливая от полученных ран.

Теперь Ошитива была макай-йо, «нечистая». Это был запрет. Дни в звездном календаре, которые, как считалось, приносили неудачу, тоже назывались «макай-йо». Некоторая запрещенная для употребления пища, например, мясо пустынной черепахи — духовного тотема племени — тоже называлась «макай-йо». Это слово означало также, что у тебя больше нет ни матери, ни отца, ни братьев, ни сестер, ни родственников, ни друзей, и никто не осмелится стать твоим новым другом, накормить тебя или предложить тебе помощь.

Когда жрец начал нараспев зачитывать слова запретов и ритуального очищения и его голос эхом ответил ему, отскочив от каменных стен широкой комнаты, высеченной в скале, Ошитива зарыдала:

— Но это еще не произошло!

Однако она видела по лицам тех, кто отпрянул от нее, что они так не думают, потому что деяние уже озвучено, а чистота ее уже осквернена.

С комком в горле, пересохшим ртом и сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, Ошитива обняла свою мать и отца, поцеловала своего возлюбленного Аоте и уже намеревалась расцеловать всех своих родственников, но они отвернулись от нее.

Испуганная и смущенная, Ошитива бросила вниз веревку и начала спускаться. Уже внизу, у подножия скалы, она замешкалась и подняла глаза наверх, чтобы в последний раз посмотреть в лица ее родных, но чья-то грубая рука схватила ее, связав ей запястья веревками, и потащила к Мокииксу, бросив ее к его ногам. Она упала на колени и задрожала, когда высокопоставленный чиновник встал над ней.

— Это ты девушка по имени Ошитива?

Она молча кивнула.

— Ты — навозный жук под ногами Моего Господина, пылинка в лучах солнца, что радует глаз Моего Господина, но тебя избрали боги, чтобы вселить радость в сердце Моего Господина — Тлатоани из Главного Места, Хакала из Места Тростника, Хранителя Священного Пера, Стража Неба.

Голос Мокиикса добрался до вершины скалы.

— Эта девушка, пыль под ногами рабов, доставит радость Моему Господину Хакалу, или она и все ее племя в грядущий день солнцестояния будут принесены в жертву богам на алтаре крови.

2

Онемев от страха, Ошитива, вместе со всей армией Темного Господина, медленно уходила; ее босые ноги не привыкли ступать по твердым камням мощеной дороги, и она шла хромая и спотыкаясь. Скоро маленькая равнина, на которой раскинулась ее деревня, исчезла из виду, и она уже больше не могла слышать крики и стоны ее семьи в доме на скале. Впереди лежала широкая, мощеная дорога, которую построили Темные Господа. Эта дорога, прямая, как стрела, вела через долины, меж холмов, мимо деревень, наскальных жилищ, селений к Центральному Месту и к неизвестной судьбе Ошитивы.

Впереди процессии ехал Темный Господин: он восседал на своем великолепном троне, который несли на своих спинах сорок рабов, тоже облаченных в великолепные одежды. Ошитива могла видеть только спинку трона, на котором сидел господин, а над троном длинные зеленые перья, украшавшие его головной убор. Приближенный Господина Мокиикса тоже ехал на носилках, но они были гораздо меньшего размера, и несли их только шесть рабов. За ним шли гордые и жестокие мужчины — воины-ягуары, одетые в пятнистые шкуры и несущие щиты и копья с кремневыми наконечниками. Замыкали процессию рабы, которые на спинах несли мешки с провизией, привязанные веревками у них вокруг головы. Более тяжелая поклажа была подвешена на шестах, их держали мужчины по двое с каждой стороны.

Когда величественная процессия проходила мимо селений и деревень, мужчины и женщины в страхе бросали свою работу и падали ниц, закрывая голову руками. Исключение составлял лишь брат-кокопилау, однажды повстречавшийся им на пути. Он шел по дороге, согнувшись под тяжестью мешка, и наигрывал на флейте какую-то веселую мелодию. Удача и благословение брата-кокопилау были так важны, что только ему одному разрешалось не сгибать спины перед Великим Господином.

Ошитива не видела ничего, что происходило вокруг: перед ее глазами стояли слезы Аоте, обезглавленное тело ее дяди и боль в глазах ее матери, когда Ошитива отказывалась спускаться вниз. Ее сердце переполняли непривычные ей чувства — смущение, непонимание, страх и грусть. Как могла родная мать заставить ее сделать это?

Произойдет ли это ужасное событие сегодня же ночью? От ужаса и страха ее затошнило. «Я буду просто лежать здесь, — поклялась она себе, — а он пусть делает свое дело».

Но ведь тогда он не получит удовольствие!

А как понять, что Господин получил удовольствие? Что она должна для этого сделать? Хотя Ошитива была девственницей, она знала, как мужчина и женщина соединяются в любви и желании. Но, может быть, Темные Господа другие? Похожи ли они на обычных людей? Она когда-то слышала, что они частично дикие животные. Но какая их часть животная? Она покрылась холодной испариной и снова задрожала от страха и тошноты.

На закате армия остановилась на привал, и Ошитива вдруг ужаснулась, увидев, что на другой стороне дороги раскинулся громадный лагерь из таких же пленников, как и она; люди всех возрастов были связаны вместе, стонали и молились. Воины-ягуары расположились на другом конце лагеря, а Темного Господина отнесли в шатер, какого Ошитива никогда раньше не видела: яркая цветная ткань была натянута на шестах, укрепленных в земле, в ткани был прорезан вход. В этом великолепном шатре и исчез Темный Господин; Ошитива замерла в ожидании.

Высокопоставленный чиновник Мокиикс жестом велел надсмотрщику привести к себе Ошитиву. Но ее отвели не в шатер Темного Господина, а к лагерному костру, где грелись другие пленники, связанные вместе, молящие и просящие освободить их. Мокиикс резко поговорил с рабом, указывая на угли в костре.

— Следи за тем, чтобы эта не убежала.

— Слушаюсь, — сказал раб.

Мокиикс удалился.

Когда чиновник ушел, толстый раб с большим животом, в испачканной набедренной повязке, в грязной белой накидке, завязанной у шеи, выпрямился и сделал грубое движение в сторону Мокиикса. Потом раб обратил свой затуманенный взгляд на новенькую. Ошитива не могла отвести глаз от этого мужчины: она никогда не видела человека без носа.

Он заметил на себе ее взгляд; такой он много раз видел и прежде.

— Мне его отрезали за то, что я чихнул в присутствии Господина.

Вынув веревку, сплетенную из волокон юкки, он обмотал ею лодыжки Ошитивы, а конец веревки привязал к палке, воткнутой в землю. Веревка была достаточно длинной, и Ошитива могла сделать несколько шагов.

— Это… — спросила она, посмотрев вокруг испуганными глазами. На западе садилось солнце, отбрасывая длинные тени по равнинам и долинам. — Это Главное Место?

Безносый раб как-то странно посмотрел на нее и отвернулся к огню.

Другой надсмотрщик принес кукурузные лепешки, швырнул их на землю, пленники тут же бросились хватать их. Когда Ошитива смогла добраться до места, где валялись на земле лепешки, не осталось уже ни одной. Надсмотрщик также принес тыквенную бутыль с водой, она быстро пошла по рукам, но Ошитиве не досталось ни капельки воды.

— Тебе нужно научиться быть расторопной, если ты хочешь дойти живой до Центрального Места, — посоветовал безносый раб, который жевал кукурузную лепешку и пил из своего сосуда, Он тоже был надсмотрщиком, правда, более низкого ранга. Девушке он ничего не предложил.

Сдерживая слезы, Ошитива хотела ответить ему: «Я не должна дойти до Центрального Места, поэтому их не заботит, сыта я или нет». Но она промолчала, задумавшись о своей разрушенной судьбе.

На долину опустилась темнота, на небе появились звезды, лагерь озарили ярко светящиеся огни костров. Слышались стоны пленников и пение воинов-ягуаров. Они разожгли громадный костер, искры от которого поднимались к небу, словно громадные ночные светлячки. Ошитива никогда раньше не слышала такого шума.

Ошитива продолжала плакать, а ее соседи-пленники пытались хитростью отвоевать себе место возле костра — большинство из них были только в набедренных повязках, а впереди их ждала холодная ночь. Безносый, так его все называли, рявкнул на нее, приказал замолчать. Он сидел рядом и пил нектли, пенистый, сильно пьянящий напиток, его изготавливали из очищенного сока агавы. Он сделал громкий глоток, вытер рот рукой и сказал, что она должна быть благодарна, ведь ей оказали честь.

— Господа, которым мы служим, не какие-то смиренные Люди Солнца. Они — тольтеки, их дома находятся далеко на юге, в городе под названием Толла. Твой новый Господин — тольтек, поэтому он совершеннее тебя во всем.

Пока он говорил, Ошитива тайком теребила в руках веревку на своих лодыжках. Как только все заснут, думала она, она постарается убежать.

Безносый почесал свой живот и похвастался:

— У меня у самого в венах течет кровь тольтеков, ведь я из древнего рода почтеков, знатных и хитрых торговцев, которые торговали во многих местах. У моего прадеда были собственные земли, и нас за это почитали. И еще он служил шпионом у Тлатоани, Верховного Правителя Толлы, знал многие государственные секреты. — Безносый вздохнул, освежил свою чашу и сделал небольшой глоток. — Мой предок прибыл в Центральное Место в поисках небесного камня. Но то, что он нашел, были простые люди, которые выращивали кукурузу, жили в простых домиках и хотели прислуживать. Он думал, что нашел рай. Молва об этом месте распространилась по всей его родине и добралась до юга, через Толлу и Астлан, аж до Чичен-Ицы: идите на север, где живут люди, такие же послушные, как овцы; они вырастят вам урожай и дадут вам небесный камень, и вы будете жить, как короли!

Вдруг среди воинов-ягуаров на другом конце лагеря раздался ужасный крик. Безносый быстро взглянул в том направлении, а затем, отвернувшись, сделал большой глоток. Ошитиве показалось, что она заметила страх в его глазах.

— В моих венах также течет кровь и твоего народа, — угрюмо продолжил он. — Вот почему я присматриваю за рабами, я ведь знаю твой язык и понимаю тебя. — Затем уже более хвастливым тоном добавил: — Но во мне больше крови тольтеков, а кровь тольтеков сильнее! — Он ударил в свою обнаженную грудь. — Пока Люди Солнца копали ямы в земле, мои предки возводили пирамиды к небу!

Он снова наполнил свою чашу и с тревогой посмотрел в сторону расшумевшихся воинов-ягуаров.

— Это все из-за успеха моего прадеда и таких же почтеков, как он. Король послал тлатоани покорить нас. С тех самых пор тлатоани и живут здесь. — Его красный воспаленный взгляд скользнул по цветному шатру, теперь тот светился изнутри.

Ошитива не могла себе представить, чем сейчас занимается Темный Господин в своем удивительном шатре, но по рассказам людей она знала, что он отрезáл человеческую плоть и ел ее с зерном. Темные Господа ели человечину, как гласила молва, желая ублажить своих кровожадных богов. Ошитива собиралась убежать из лагеря, пока Господин не придет за ней и не съест ее.

Вскоре Безносый заснул. Заснули и другие пленники, и даже воины-ягуары перестали шуметь. Ночь становилась холодной. Ошитива, подтянув веревку, свернулась калачиком и, тихо плача, наконец погрузилась в сон. Во сне она вернулась в свой дом и к своему любимому Аоте.

Ее разбудила чья-то грубая рука, которая пыталась зажать ей рот. Ошитива не могла дышать. Другие грубые руки держали ее за бедра, стараясь раздвинуть ей ноги. Значит, так Темный Господин делает это?

А потом она увидела уродливое лицо мужлана, который прижимал ее к земле. Это был один из надсмотрщиков. Двое приглушенно хрюкали где-то рядом, желая овладеть ее телом. Они грубо задрали ей юбку, она почувствовала, как холод пробежал по оголенным ногам. «Нет!» — закричало ее сознание. Это было хуже, чем Темный Господин.

Пытаясь вздохнуть, освободить свои пригвожденные к земле руки, Ошитива открыла рот и вонзила зубы в грубую жесткую ладонь, прокусив ее до крови. Надсмотрщик вскрикнул и грубо выругался. На какое-то мгновение она смогла открыть рот и громко позвала на помощь.

— Молчи! — зашипел ее насильник, но она почувствовала, что грубые руки соскользнули с ее ног, и затем услышала удаляющийся тяжелый топот. А потом оставшийся надсмотрщик вдруг резко сел, на его лице застыл удивленный взгляд, он завалился на бок, обнажив грудь, окровавленную копьем воина-ягуара.

Насколько позволяла длина веревки, Ошитива отползла назад от мертвого тела, резко отдернула подол юбки, подтянула колени к груди. Сквозь слезы она видела, что через лагерь к ней направляется Мокиикс. Он приказал двум надсмотрщикам, те пришли и оттащили тело. Затем он кратко и сердито что-то велел сделать Безносому. Тот, взглянув на девушку, безропотно ответил:

— Да, Мой Господин!

Прежде чем вернуться к огню, Безносый подошел к ней и со злостью в голосе произнес:

— Мне кажется, моя работа теперь усложнилась. Вдобавок к моим обычным обязанностям я еще должен теперь охранять этот драгоценный цветок у тебя между ног.

В этом мнения ее и этого отвратительного раба совпадали. У Ошитивы были свои причины защищать свою честь. Как только Темный Господин овладеет ею, ни один мужчина не захочет быть с ней, даже Аоте. А если она никогда не выйдет замуж, значит, у нее никогда не будет детей. Все станут только презирать и жалеть ее. Она должна защищать себя не только от каждого грубого самца в армии, но и подумать о том, как избежать похотливых объятий самого принца. Может, каким-то образом сделать так, чтобы он не возжелал ее?

Или это рассердит богов?

Чьих богов? Этого Ошитива не могла знать. Ей было лишь известно, что до прихода Темных Господ Людей Солнца охраняли невидимые великодушные существа; они приносили дождь, помогали выращивать урожай и поддерживали равновесие в мире. Народ Ошитивы не очень сильно почитал этих духов, а это могло их обидеть. Если в природе не было равновесия, то на землю обрушивались катастрофы: наводнения, засуха или болезни, уничтожавшие целые племена. Чтобы избежать этого, обиженных духов равновесия нужно было ублажать.

Но с тех пор как на ее землю прибыли Темные Господа, еще задолго до рождения Ошитивы, новые боги, которых привезли с собой с юга завоеватели, вторглись в мир невидимых существ, приняли человеческое обличье и взяли их имена, например бог дождя Тлалок. У новых богов были характер и наклонности, а некоторые из этих существ, более высокие по рангу, даже создавали семьи. Однажды ночью она услышала, как люди из ее племени шептались о том, что духов Людей Солнца прогнали более сильные небесные существа — те, что были из плоти, с оружием, имели имена, и из-за них однажды мир потеряет равновесие.

Каких же богов она должна ублажить, отдавшись Темному Господину? Какие невидимые духи следили за девственницей Ошитивой, а теперь потребовали ее к себе? Находясь вдали от дома и мудрых советов старейшин, Ошитиве не к кому было обратиться за помощью, за ответом на свои вопросы. Она могла их найти только в своем молодом и неискушенном сердце.

А потом она подумала о своей семье и о том позоре, который может навлечь на нее, если сбежит с этого испытания мужества и храбрости. Она знала, что ждали от нее ее близкие: принести себя в жертву за честь ее племени.

После того как Темный Господин сделает это с ней, Ошитива должна убить себя.

Вот о чем думала несчастная девушка, но она, как бедное привязанное животное, никак не могла ничего решить.

На следующее утро она проснулась и увидела, что Безносый режет веревки на руках и ногах трех рабов, умерших ночью.

Надсмотрщики ходили сквозь лагерные ряды, разбрасывая кукурузные лепешки и раздавая бутыли с водой. Снова Ошитиве не досталось ни еды, ни питья. Но она решила, что это даже к лучшему. Может быть, Господин не захочет девушки, у которой только кожа да кости?

Безносый с утра был в плохом настроении, все время жаловался на демонов, которые бушевали в его голове. Пока он выстраивал в ряд своих подопечных, перевязывая им лодыжки, чтобы подготовить их к предстоящему походу, Ошитива отметила про себя, что он частенько поглядывает в сторону воинов-ягуаров, которые собирали свои копья и щиты. И снова ей показалось, что она заметила страх в его глазах.

Высокопоставленный чиновник Мокиикс взобрался на небольшую возвышенность и громко закричал, обратившись ко всей толпе. Его алый плащ и темно-голубая туника светились в лучах солнца, а перья на его головном уборе колыхались от ветра. Толпа замерла в ожидании. Мокиикс объявил появление Темного Господина, и все упали на колени, прижав лица к земле и закрыв головы руками. Господ называли Темными, так как никто не знал, как они выглядят — законом было запрещено смотреть на них. Их видели только убитые. Но пока пленники стояли на коленях, опустив лица вниз, перед проплывающей на троне фигурой, Ошитива не удержалась и подняла голову, чтобы хоть мельком взглянуть на Темного Господина — того, кто должен был решить ее судьбу.

Она уставилась на него, не в силах оторвать глаз. Он не был темным, а, наоборот, был одет в такие яркие одежды, что от буйства алых, ярко-оранжевых и ослепительно-голубых цветов у Ошитивы разболелись глаза. Она так и не смогла понять, каким же был мужчина, украшенный перьями и цветами. Он был великолепен, как сам бог.

А потом она почувствовала острую боль на затылке, услышала громкий треск, увидела звезды перед глазами, и вдруг все погрузилось в темноту.

Когда он пришла в себя, солнце уже стояло в зените, а она, спотыкаясь, шла между двумя рабами, которые поддерживали ее за руки. В ее голове все звенело, и она поняла, что ее ударил один из надсмотрщиков за то, что она осмелилась посмотреть на Темного Господина. Ошитиве очень хотелось пить и есть, а ее босые ноги покрылись волдырями. Толпа шла вперед, не останавливаясь. Надсмотрщики прошли сквозь ряды пленников, разбрасывая лепешки и раздавая воду, на этот раз Ошитиве удалось схватить свою порцию.

Всю дорогу до привала Ошитива шла, прихрамывая, и плакала. Она чувствовала, что ее все предали: ее семья и ее племя. Она считала себя самым несчастным существом на свете. Мимо их процессии прошла группа рабов, они направлялись на север, в рудники, где добывался небесный камень. И тогда Ошитива подумала, что есть на земле люди, еще несчастнее ее. Их безжалостно подгоняли хлыстами; мало кто из них склонил голову перед Темным Господином, ведь они были самыми презренными людьми на земле, а их судьбы самыми ужасными, какие только могут выпасть на долю человека, и они не боялись ни господ, ни законов. Люди говорили, что казнь для них предпочтительнее той жизни, что они вели на раскопках, зная, что в шахтах никто не выживал. Забыв о своих бедах, сердце Ошитивы готово было разорваться от боли за этих горемычных людей; никакого преступника нельзя было так наказывать.

Пока человеческий поток двигался на восток, горные хребты уступили место столовым горам, отделенным друг от друга каньонами с отвесными обрывами из желтого и красного песчаника. То тут, то там появлялся небольшой островок горного леса с ручейками и озерами, но чем дальше продвигалась процессия, тем меньше становилось таких островков, а озер и ручьев уже не было видно.

На закате процессия сделала очередной привал, и воины-ягуары сломали ряды, крича и гремя своими пиками о щиты и наполняя долину страшным ревом. Они тут же начали разводить ночной костер, а потом стали играть и плясать. Ошитива не могла видеть их из своего конца громадного лагеря, но она слышала, как они громко распевали песни вокруг костра, шумно играли, резвились. От их восторженных воплей становилось жутко.

Она снова ждала, когда за ней придут, чтобы отвести к Темному Господину, но ее опять привязали к земле. В это время среди рабов разносили лепешки и воду. Она почти не думала о еде, ей становилось дурно от мысли, что ей придется провести ночь с Темным Господином. Чего же он ждет?

Пока Безносый пил свой напиток и рассказывал о лучших временах, Ошитива то плакала, то размышляла о том, сможет ли она убежать, не заснуть.

Посреди ночи она проснулась от страшных криков человеческой агонии. Она зажимала уши руками до тех пор, пока крики не смолкли. На следующий день она увидела, что кремневые наконечники воинов-ягуаров испачканы кровью.

На третью ночь привала, когда повсюду раздавались крики и барабанный бой воинов, Ошитива спросила Безносого, что происходит.

Он посмотрел на нее равнодушно, будто она спросила о чем-то очевидном:

— Это — Восемь Дней.

— Восемь Дней?

Его брови опустились на две дырки, оставшиеся от носа.

— Изменчивое время для Темного Господина и ягуаров. Время, когда… — он сделал паузу и посмотрел через плечо, — все что угодно может произойти.

Из-за тона, каким он произнес эти слова, по коже Ошитивы забегали мурашки.

— А что происходит на восьмой день?

Он не ответил, а Ошитива посмотрела на людей, сгрудившихся у костров: сотни мужчин, женщин, детей.

— Для чего все эти люди собраны здесь?

— Служить Темным Господам, — ответил он и пожал плечами.

Но закравшийся в ее сердце страх подсказывал ей, что их собрали здесь по совсем другой причине.

С каждой ночью воины-ягуары становились все более свирепыми, и в течение дня по тому, как они маршировали, Ошитива чувствовала в их поведении возбуждение и тревогу, казалось, что ими кто-то управлял. На шестую ночь по лагерю, разбитому на маленькие группы, прошел Мокиикс, и Ошитива заметила, как сильно напряжено его тело, как подозрительно и тревожно смотрит он. А Безносый пил, словно от страха хотел забыться в своем нектли, потом, напившись, потерял сознание.

Но Ошитива не могла заснуть. Она лежала, дрожа от страха, смотрела на звезды, размышляя о том, что же происходит на восьмой день.

3

Они дошли до перекрестка двух широких дорог, и вся процессия повернула на юг. С этого места их дорога с плоской равнины начала неуклонно подниматься вверх. Той ночью лагерь был разбит у подножия небольшой столовой горы.

Вечером того дня Ошитива вдруг подумала, что скоро произойдет что-то ужасное.

Воины-ягуары не пели и не плясали.

Странная тишина опустилась на лагерь, несмотря на огромное количество людей, несмотря на горящие костры. Не слышалось ни звуков флейты, ни резвого веселья игроков, ни болтовни, смолкли даже стоны и жалобы пленников.

Ошитива сидела, подтянув колени к груди, и от страха раскачивалась взад и вперед. Ее жизнь превратилась в кошмар. Она находилась вдали от дома, от семьи; красная туника была разорвана, девичьи завитушки на волосах давно распустились. Она смогла обвязать свои израненные ноги листьями растений, но была не в силах унять голодную боль в животе, ведь лепешка и глоток воды ей редко доставались.

Вся в слезах, Ошитива наконец забылась во сне, но неожиданно проснулась и увидела, как из шатра Темного. Господина, крадучись, вышла темная фигура и исчезла в соснах у дороги.

До самого утра Ошитива не сомкнула глаз, а на рассвете она заметила, что та фигура в плаще снова проскользнула в шатер. В тот день процессия с места не трогалась. Лагерь продолжал свою жизнь у подножия горы.

У Ошитивы росло мрачное предчувствие. То страшное событие приближалось. Однажды или жрец, или воин-ягуар, или, возможно, сам Мокиикс появится перед ней и прикажет ей следовать за ним. Цветной шатер проглотит ее, как изголодавшийся хищник, и больше Ошитивы не станет на свете.

Когда они ели обеденные лепешки, Ошитива спросила Безносого, кто был тот человек, которого она видела выходящим и входящим в шатер Темного Господина.

— Нам нельзя говорить об этом, — резко ответил он, но Ошитива подумала, что, вероятно, это был сам Темный Господин, ведь именно о нем было запрещено говорить.

Когда солнце село, наступила ночь, а на небе взошла луна, Ошитива почувствовала, что напряжение в лагере возросло. Воины-ягуары даже не развели костра. Они не ели и не пели песен. Они просто сидели, напряженно уставившись в звездное небо, молчали, и от этого кровь леденела в жилах каждого пленника. Никто не мог спать той ночью, даже пленники, которые, как и Ошитива, не знали, что происходит, но чувствовали какую-то тревогу в своих надсмотрщиках.

Когда время перевалило за полночь, Ошитива снова увидела, как из шатра выскользнула темная фигура и исчезла в сосновом лесу.

Куда он уходит каждую ночь?

Следующий день прошел в мучительных ожиданиях. Нервы надсмотрщиков были напряжены до предела, все сидели и с нетерпением ждали чего-то. Ошитива начала думать о том, доживет ли она и все эти люди до того времени, когда они увидят Центральное Место. Ребенком, сидя по вечерам у домашнего очага, она часто слышала рассказы о массовых человеческих жертвоприношениях, которые практиковали Темные Господа. Еще одна «история-пугалка» для маленьких детей, думала она тогда. Но сейчас ей так не казалось.

Она сидела и опять размышляла, удастся ли ей сбежать незамеченной.

Когда солнце зашло за горизонт и на небе появились звезды, Безносый начал много пить, он глотал отчаянно громко, словно пытался проглотить очередную порцию страха. Ошитива подумала, наступила ли восьмая ночь.

Очень скоро крепкий нектли развязал язык старому рабу, и он, напившись, расчувствовался и стал снова сокрушаться по старым временам. Подняв свою чашу в сторону шатра Темного Господина, он произнес:

— Господин Хакал — больше чем тлатоани. Он самый знатный из тлатоани, история его рода восходит к славным дням Теотиуакана, а мир не знает большей славы! — Он сделал еще один глоток и рассеянно посмотрел на Ошитиву. — Но Господин Хакал страдает от страшного несчастья. Три года назад его жена умерла от родов, и с тех пор ни одна женщина не может осчастливить моего Господина.

Сердце Ошитивы вздрогнуло. Если в ее душе еще были какие-то сомнения относительно ее участи, если еще теплился хоть слабый лучик надежды, что ее готовят к чему-то другому, то теперь все ее надежды рухнули. Она обречена ублажать Темного Господина, ублажать только его.

— Но есть и другие причины, почему Мой Господин грустит. Хотя он и живет в Центральном Месте, его сердце скучает по родине. Несколько последних лет гонцы приносят ему нехорошие вести о том, что прекрасный город Толлу раздирают на части гражданские войны. В этом городе родился Господин Хакал, а также мои предки почтеки. Еще до прихода сюда там уже начинались гражданские волнения; в сердце мужчины всегда присутствует беспокойство, да к тому же ни один мужчина не хочет жить под контролем другого. Но год назад гонец принес весть, что его город, завоевали ацтеки, которых так называют, потому что они пришли из города Астлан, но они называют себя мешиками. Господин Хакал хочет освободить свой город, защитить свою родину; но он должен оставаться здесь и управлять Центральным Местом.

Вдруг Безносый громко зарыдал, по его щекам покатились слезы. Когда он снова поднял чашу, чтобы выпить, в ночной темноте возникли Мокиикс и два воина-ягуара. Не говоря ни слова, солдаты за руки схватили испуганного раба и утащили от Ошитивы. Она осталась одна. От ужаса потеряв дар речи, она наблюдала, как исчезает в ночи тело Безносого.

На следующее утро перед раздачей лепешек и воды Мокиикс поднялся на пень сосны и сказал, что один из рабов был наказан, так как нарушил правило: произнес вслух имя тлатоани.

— Вы все обязаны извлечь из этого урок!

Он повернулся в сторону леса и рукой указал на дерево. Все увидели то, что сначала не смогли разглядеть: к сосне был привязан обнаженный мужчина. Его окровавленное лицо потемнело от тучи мух, облепивших его раны. У него, очевидно, был вырван язык. Мужчина еще был жив и стонал.

В ужасе Ошитива узнала в этом бедняге Безносого. Она тут же согнулась от сильной боли в животе. Она упала на колени, ее начала бить холодная дрожь. Каким чудовищем должен быть этот Господин, чтобы применять к людям такие наказания! А вся вина Безносого состояла лишь в том, что он хвастался своим Господином!

4

Безносый умер на закате солнца, но его тело по-прежнему висело на дереве, напоминая о строгих правилах Темного Господина. К телу были приставлены воины-ягуары, чтобы отгонять койотов и стервятников.

Снова на ночной лагерь опустилась зловещая тишина, и солдаты опять не разжигали костра, а сидели и ждали чего-то в темноте. Весь день Ошитива пыталась развязать свои лодыжки, и ей наконец удалось ослабить веревку. Наступила полночь, и теперь она могла бежать, но что-то удерживало ее. Никто бы не увидел и не хватился бы ее, но она чего-то ждала.

Когда фигура в плаще выскользнула из шатра Темного Господина и исчезла в сосновом лесу, Ошитива уже понимала, что ее останавливает: ей хотелось узнать, что происходит. Когда она увидит чудовище, разрушившее ее жизнь и укравшее надежду у ее народа, она убежит, не оглядываясь.

Освободив ноги от веревок, она осторожно прошла между спящими пленниками и последовала за темной фигурой. Пока она шла по узкому следу, который оставлял позади себя Темный Господин, она думала о том, что Безносый был убит только за то, что рассказывал о Господине. Но более ужасным наказанием было смотреть на раба! И хотя Ошитива страшно боялась, что ее вот-вот настигнет меч воина-ягуара, она все же не могла заставить себя повернуть назад.

След от Господина исчез за вершиной плоской горы, с которой мир внизу казался черной пропастью, простиравшейся до самого горизонта. Источниками света были только звезды и убывающая луна. Подул холодный ветер. Со стороны лагеря не доносилось ни звука. Вдруг Ошитиву поразила мысль, а что, если она и Темный Господин — единственные люди на земле?

Ошитива тихо обошла край плоской равнины, а затем притаилась в зарослях шалфея. Она задержала дыхание, увидев, что Темный Господин подошел к краю обрыва и скинул свой плащ на землю.

Она сильно удивилась, заметив, что на нем была только простая набедренная повязка. Лунный свет, очерчивая долины и холмы, вырисовывал и его мускулистые руки, и ноги. Его тело было напряжено, когда он стоял с вытянутыми вперед руками, будто пытаясь заключить в свои любовные объятия утреннюю зарю. На его голове был простой перьевой убор, не такой, какой он носил днем. Ошитива подумала, что этот в своей простоте выглядит даже красивее: в лунном свете длинные перья, развеваясь от ветерка, сияли ярко-зелеными бликами.

Ошитива никогда раньше не видела такого мужчины, как он. Мужчины ее племени были низкорослыми и коренастыми, а этот — высокий, с длинными руками и ногами, его продолговатое лицо украшает орлиный нос. В профиль, с перьями на голове, которые колыхались от ветра, он напоминает эту величественную птицу. Его черные как смоль волосы были длинными и спадали по плечам и вниз по спине. Ее братья и дяди волосы коротко стригли.

Она смутилась. Темный Господин вовсе не выглядел чудовищем. Он был… красивым.

А потом она подумала, а что, если это не Темный Господин?

Вдруг он запел печальную звонкую песню. Он пел, как птица, и каждый мускул его гибкого и мускулистого тела дрожал. Она посмотрела туда, куда он обратил свой взор, — в темную бездну над равниной. У нее перехватило дыхание, когда она увидела, что из-за темного горизонта, там, где на небе должно появиться солнце, показалось какое-то мерцание.

Унылое пение сменилось теперь триумфальной песней, полной благоговения и радости. И Ошитива поняла, что эти люди не поклонялись Солнцу, как ее народ, их богом была Утренняя Звезда.

А потом как-то неожиданно резко песня прервалась.

Ошитива вся напряглась — не почувствовал ли он ее присутствие рядом?

Он повернулся к ней лицом, стараясь своими проницательными, затененными глазами прощупать темноту. Когда он увидел ее и их взгляды встретились, сердце Ошитивы сильно забилось, но не от страха, а от чего-то другого, чего в тот момент она не могла понять. К ее удивлению, он не набросился на нее в ярости, а продолжал стоять под ночным небом, тихий и спокойный, с затененными глазами. Наконец она набралась мужества и бросилась назад в лесную чащу. Она решила бежать до тех пор, пока не доберется до своей семьи на конце этой широкой дороги.

Но когда она выбежала по тропинке из леса, там ее уже ждали Мокиикс и двое воинов-ягуаров, которые немедленно схватили ее, связали по рукам и запястьям и привели обратно в лагерь.

5

Ошитиве было страшно, время тянулось медленно, казалось, что рассвет никогда не наступит. Воины-ягуары привязали ее у небольшой палатки, в которой разместился сам Мокиикс. Дрожа от страха, она сидела и ждала, что за ней вот-вот придут и привяжут к дереву, сделав с ней то же, что и с Безносым. Они вырвали старому рабу язык за его беспечные речи, а ей за то, что она подглядывала за Господином, наверняка выколют глаза.

Но когда солнце появилось на горизонте, озарив своим светом плоскогорье и долину внизу, Ошитива услышала громоподобный рев, который извергали воины-ягуары. Казалось, что рев исходил из одной громадной глотки, потом рев стал радостным. Она узнала его: люди из ее племени кричали так же радостно в дни солнечного равноденствия, во время проведения ритуальных танцев. А эти люди ждали появления первых лучей Утренней Звезды.

Теперь Ошитива понимала, почему ее не подвергли наказанию. Она правильно подумала, что тот человек, за которым она шпионила ночью, не был Темным Господином. Он, скорее всего, был жрецом, святым человеком: он должен был звать Утреннюю Звезду обратно из ее восьмидневного затворничества. Она поняла также, почему ее еще не отвели к Темному Господину: эти восемь дней были святыми днями, и Господин не мог осквернять свое тело любовными объятиями с женщиной. В Центральном Месте, думала Ошитива, ужасное событие обязательно произойдет.

Процессия продолжила свой путь, но теперь у всех было хорошее настроение — восьмидневное напряжение и нервозность спали. День был теплым, солнце стояло высоко. Ошитиву снова привязали к остальным рабам.

Скоро лес поредел, и кустарники теперь встречались все реже и реже. Главная дорога поднималась в гору на юг, следуя по краю каньона. Там внизу Ошитива видела селения за узкой полоской воды, которую нельзя было назвать рекой, да и ручейком тоже. В долине, насколько Ошитива могла видеть с высоты столовой горы, на которой она стояла и которая резко обрывалась вниз в каньон, раскинулись многочисленные деревушки и отдельные жилища. Люди сидели в своих незамысловатых домиках, сделанных из травы и прутьев, или просто собирались группами вокруг костров. Все это можно было рассмотреть на всем протяжении широкой равнины, вплоть до крутых скал на другом конце каньона. А прямо у нее под ногами, примкнув к подножию крутой горы, находилось сердце Центрального Места — массивный комплекс из домов, площадей, лестниц и кив, построенный в виде каменной дуги и напоминающий радугу, высеченную из камня и кирпича. Но радуга эта была живая. Здесь собралось такое количество народа, что Ошитива и представить себе не могла, что столько людей живет на свете. Одни мужчины на лесах восстанавливали кирпичную кладку громадной городской стены, а другие работники клали на нее свежий слой штукатурки, они делали это так искусно, что стена блестела в лучах солнца. На террасах суетились люди, они готовили еду и просто общались. От сотен очагов вверх в небо струились дымки. А на главной площади располагался рынок, напоминавший Ошитиве пчелиный улей.

Как рассказывал отец Аоте, Тот, Кто Объединяет Людей, Люди Солнца были первыми, кто строил Центральное Место. Было это много столетий назад, но потом пришли тольтеки и воздвигли новые строения вверху и внизу каньона, они показали местным жителям, как нарезать кирпичи из цельного камня и как класть их, чтобы сооружать высокие и прочные стены, показали, как из тысячи древесных стволов делать полы и как строить пятиэтажные здания. Они строили более просторные кивы и широкие дороги, вымощенные кирпичом. Для такой работы нужно было много еды, поэтому они требовали, чтобы окрестные деревни присылали им ежегодную дань. Тех, кто отказывался присылать им дань, ждали жестокие набеги воинов-ягуаров.

Через всю долину вилась мелкая речушка. С высоты птичьего полета Ошитива видела очертания древнего русла, по которому когда-то река несла свои бурные, наполненные талым снегом воды. Теперь река была едва заметна, хотя вокруг благоухала весна. Земледельцы собирали, сколько могли, драгоценную воду в кувшины и меха, поливали ею только что засеянные поля.

Что заставило богов дождя отвернуться от этого места?

Когда усталая процессия спустилась в долину и сделала привал у огромного поселения, воины-ягуары разошлись по своим деревянным баракам, а знатные воины и высокопоставленные чины в сверкающих одеяниях и великолепных головных уборах собрались, чтобы помочь Господину Хакалу сойти со своего трона и сопроводить его в главное здание. Через головы пленников Ошитива пыталась разглядеть в этой свите прекрасного жреца Утренней Звезды, но толпа была слишком плотной.

Потом сквозь ряды пленников начали проходить надсмотрщики и отделять из толпы пленников искусных ремесленников, чтобы послать их в соответствующие гильдии мастеровых, простых рабочих — на немногочисленные поля в окрестностях Центрального Места, тех, кто мог прислуживать, — в дома Господ. Оставшиеся пленники должны были отправиться дальше на юг, чтобы собирать древесину, траву и животный помет, который служил топливом для многочисленных очагов Центрального Места. На здешних плоскогорьях такое сырье было тоже редким. Все знали, что многие просто не дойдут до цели по этому длинному и тяжелому пути.

Пока Ошитива с широко раскрытыми от изумления глазами смотрела по сторонам, она вспомнила, что ее дедушка рассказывал: однажды в полдень, в день солнечного равноденствия, он, тогда молодой парень, стоял здесь на главной площади и отбрасывал тень строго на север. Он говорил, что так солнце показывало людям, что космические циклы были и будут всегда, что все в мире было и будет происходить в определенном порядке, а гармония в природе была и будет вечной.

Освободившись от веревочных оков и распрямив плечи, Ошитива вся напряглась. Теперь она была уверена, что ее отведут к Господину.

Но когда за ней пришли Мокиикс и два выкрашенных в голубую краску жреца с флейтами из человеческих костей, они, к удивлению Ошитивы, повели ее по главной площади через толпу, которая расступалась перед ними, на южный конец массивного каменного комплекса, к гончарной мастерской. В нескольких захламленных комнатах мастерской было шумно. Здесь трудились женщины и девушки, каждая из которых выполняла свою определенную работу: одни месили глину, другие делали из нее кольца, третьи придавали им форму, остальные шлифовали, красили, обжигали и следили за печью. Когда работницы увидели Мокиикса и жрецов, они тут же побросали свою работу, упали на колени и прижали лбы к полу.

— Почему меня привели сюда, Мой Господин? — спросила Ошитива, взглянув на него.

— Ты искусный гончар из семьи гончаров, которая делает дождевые кувшины, разве не так?

— Меня привели сюда, чтобы лепить горшки?! — изумилась девушка.

— А для чего же еще тебя доставили в Центральное Место? — спросил он раздраженно.

Она бросила взгляд в сторону главного здания, и Мокиикс понял, почему она удивилась. Через плечо он что-то сказал на языке науатль двум воинам-ягуарам, сопровождавшим его, и они весело загоготали.

Ошитива покраснела, потом подумала о том, как же могло произойти такое недоразумение. Мокиикс ведь ясно дал понять всему ее племени, и все это слышали, что она «должна доставить удовольствие Господину». Он ничего не говорил о дождевых кувшинах. Но когда он снова посмотрел на нее, ее осенило, что он просто лгал.

Ошитива нахмурилась. Ведь он сам велел Безносому охранять ее девственность, но тут же поняла, что он приказал это не ради Темного Господина, а для того, чтобы ее невинность нашла свое отражение в глине. Все знали, что работа девственниц ценилась выше, так как, согласно ритуалам, была чище работы женщин, спавших с мужчинами.

— Чтобы создать такой кувшин, который призовет дождь в Центральное Место, — продолжил Мокиикс. — А когда дождь пойдет, сердце нашего знатного тлатоани Хакала из Места Тростника, Хранителя Священного Пера, Стража Неба, Господина Двух Рек и Пяти Гор наполнится радостью.

Ошитива подняла свой взор на плоское, безликое лицо Мокиикса и увидела в его глазах нечто, что заставило ее затрепетать от страха. Это был взгляд человека, который обладал абсолютной властью.

Ее сердце бешено забилось, когда она вспомнила, что восемь дней она жила в таком позоре. Я — макай-йо без всякой на то причины! И я ничего не могу с этим поделать!

Это было несправедливо.

Мокиикс ударил своим жезлом с человеческим черепом вместо набалдашника по каменному полу и громко объявил:

— Девушка из северной деревни, та, что является пылью под ногами Ее Господина, или ты призовешь дождь в грядущий день солнечного равноденствия, или тебя и все твое племя принесут в жертву на алтаре крови!

Судьбу Ошитивы определило ее имя. На ее родном языке, на языке Людей Солнца, имя «Ошитива» означало «девушка, которая призывает дождь». В ту ночь, когда она появилась на свет, небеса опрокинулись на землю великим потоком, земледельцы и их семьи восприняли это событие, как великую радость. И с тех пор все говорили, что ее дождевые кувшины особенные — они всегда были наполнены водой.

С болью в сердце Ошитива проводила взглядом Мокиикса до двери, а когда он ушел, посмотрела вокруг. В ее новом доме, в этой пыльной мастерской, весь пол был завален скребками, инструментами для обрезки краев и шлифовальными камнями. Всевозможные глиняные изделия белого цвета с черным узором — характерная черта керамики Центрального Места — стояли повсюду. Это были горшки, кувшины, чаши, кубки, миски и статуэтки. Тýпа, большая грузная женщина в длинной пыльной тунике с вышитой на груди эмблемой, указывавшей на то, что она здесь главная, руководитель элитной Гильдии Гончаров, осмотрела новенькую. Она сморщила свой большой нос, презрительно фыркнув на Ошитиву.

— Грязная! — сказала она и жестом приказала юной девушке с зеленым пером в голове переодеть ее.

Девушка отвела Ошитиву в патио за мастерской, велела ей снять с себя красную тунику и юбку и надеть длинное и узкое белое платье с короткими рукавами. Оно было вышито характерной для Гильдии Гончаров черной нитью вокруг шеи и по подолу. Вышивка указывала на то, что Ошитива по своему положению новичок. Девушка выглядела очень дружелюбной. Она сказала, что сожалеет о том, что Ошитива не может помыться, ведь вода здесь — очень дорогой товар. Местные женщины обычно наполняли каменную раковину неочищенным песком, смешивали его с раздавленными сосновыми иголками и, принимая такие ванны с пахучим песком, очищали и освежали свое тело.

Девушку звали Зеленое Перышко, поэтому она носила в волосах зеленое перо.

— Я не могу позволить себе настоящее перо попугая, оно стоит много горшков, а нам разрешается продавать для себя лишь несколько. Все же, если близко не присматриваться, то нельзя сказать, что это покрашенное зеленой краской индюшечье перо, — с гордостью добавила она. Голубая вышивка Зеленого Перышка указывала на то, что она — гончар среднего ранга, а татуировка на ее щеке — что она из племени Сов.

Ошитива двигалась молча. Она по-прежнему находилась в оцепенении, сердце ныло от боли и унижения. Она ведь не была макай-йо, однако ее семья верила в это.

Она с трудом могла представить, через что им придется пройти. Если бы Мокиикс сказал им правду, что их дочь отведут в Центральное Место, чтобы она выполнила такую почетную работу, как призвала дождь, они бы отпраздновали это событие. Они бы с радостью устроили пир в ее честь, запечатлев этот день на Стене Памяти. Сердце Аоте преисполнилось бы гордостью за нее. И даже если Ошитиве не суждено вернуться домой, ее племя радовалось бы, зная, что боги избрали ее для такой святой миссии. Потом об этом событии узнали бы другие племена, и людская толпа направилась бы в ее деревню покупать богами благословенные дождевые кувшины.

Но сейчас семья Ошитивы обливалась слезами от горя и позора. Ее мать может умереть от отчаяния, а Аоте пережил такое разочарование. Слухи о погубленной судьбе Ошитивы распространятся по всей округе, и когда люди узнают, что она макай-йо, они станут обходить стороной ее деревню, не будут покупать их дождевые кувшины. И ее деревня просто погибнет.

Ошитиве хотелось плакать, но она не могла выдавить и слезинки: густой речной туман опустился на ее сердце, покрыв плотным одеялом все ее чувства и ощущения.

Она вернулась в мастерскую. Громадная Тупа посмотрела на нее сверху вниз и спросила:

— Ты умеешь шлифовать?

— Я искусный гончар…

Она не успела заметить в руках Тупы ивовый прут, но почувствовала острую боль на обнаженной руке, на которой тут же появился кровавый след.

— Я тебя не об этом спросила, дерзкая девчонка!

— Да, — ответила Ошитива, глотая слезы. — Я знаю, как шлифовать.

Шлифование глиняных изделий было грязной, пыльной и нудной работой, вокруг мастера всегда образовывалось облако пыли, от которого он часто чихал и кашлял. Там, у нее на родине, все девушки поочередно выполняли эту неприятную работу, и она никогда не доставалась кому-то одному. Но здесь вся эта работа легла на плечи Ошитивы, новенькой девушки. Она весь первый день усиленно трудилась с сухим початком кукурузы в руках, шлифуя необожженные горшки, миски и чашки, которые ставили перед ее носом. Эта работа была еще и очень деликатной, потому что в необожженной керамике легко можно протереть дырку, а края глиняных изделий особенно нежны. К концу дня руки Ошитивы устали, и она разбила несколько изделий, за это Тупа пару раз прошлась ивовым прутом по ее спине.

Но Ошитива не плакала. Она глотала свой гнев и печаль, сощурив глаза, смотрела на безоблачное небо, нависшее над Центральным Местом. На небе не было ни облачка. Казалось, что невозможно заставить дождь вылиться в день летнего солнцестояния.

Но она сделает это.

Ошитива ощутила, как внутри нее появились какие-то новые чувства, словно новая жизнь боролась в ней, пытаясь сформироваться и найти свое место в сложном, упорядоченном мире природы. В груди Ошитивы, чьи мысли путались, а надежды умирали, эта новая жизнь дышала, росла и расправляла крылья. Ошитива ужаснулась, осознав, что внутри нее живет еще один человек. Чувство, родившееся в ее сердце, называлось неповиновением.

А еще она ощущала, что ей хочется мстить.

«Я призову так много дождя, что он затопит всю долину. Он смоет все ваши посевы, все ваши дома и все ваши мечты. Вы еще пожалеете о том, что привели меня сюда!»

Но ее решение не было продуманным и расчетливым. Юная Ошитива такие сильные чувства никогда не испытывала. Храбрость ее не была подкреплена самоуверенностью; как никогда, она была не уверена в себе, полна сомнений и боялась этих новых мыслей. Шестнадцатилетняя девушка словно разделилась на две части: там, на террасе наскального дома, когда она наблюдала за армией воинов-ягуаров, прижавшись к своему возлюбленному Аоте, была одна Ошитива. Но потом она, как разбившийся горшок, разломилась на две части, и родилась другая Ошитива, которая спускалась вниз по веревке к воинам-ягуарам, уводившим ее от дома. Новая Ошитива не была похожа на прежнюю, уверенную в себе, знающую свое место на земле и свое будущее.

Новая Ошитива была убеждена только в одном — она не позволит этим Господам жить безнаказанно.

Наступила ночь, и семьи по всей равнине и на террасах стали собираться на ужин. Было слышно, как по главной площади идут жрецы, монотонно распевая священные песни и наигрывая на флейтах священные мелодии. Главный Астроном взобрался на плоскогорье столовой горы, чтобы прочитать на звездном небе знаки и предзнаменования. Люди засобирались друг к другу в гости, чтобы посплетничать и поиграть в игры, пока не наступит время ложиться спать. Так же как и в ее племени, мужчины Центрального Места спускались в кивы, а женщины и дети спали снаружи или в маленьких комнатах.

В тот день члены Гильдии Гончаров поужинали тушеными бобами, приправленными перцем чили, кукурузными лепешками. После еды женщины, весело смеясь и рассказывая разные истории, занялись волосами, причесывая друг друга, а надсмотрщица Тупа, проглотив четыре миски рагу, теперь сидела и ублажала себя нектли, скоро она напилась до такого же состояния, как бывало Безносый. Ошитива ела молча, не принимала участия в женских посиделках с гребешками и песнями. И когда все мастерицы отправились спать на свои спальные места за мастерской, под крышей из ивовых ветвей, которую поддерживали четыре столба, Ошитива тоже нашла себе небольшое местечко и, свернувшись калачиком, заснула.

Перед рассветом она проснулась и выбралась наружу, чтобы справить нужду. Звезды все еще были над головой, но небо на востоке начало светлеть. Она стояла в углу южной стены и всматривалась в очертания массивного каменного поселения, которое рядами возвышалось на террасах, там по-прежнему было тихо, мужчины пока находились в своих кивах. Она вспоминала ледяные глаза Мокиикса, а холодный ветер обдувал ее лицо. С каждым дуновением холодного ветра новые чувства с удвоенной силой просыпались внутри нее, но теперь она не сопротивлялась им.

Она представила, что высокопоставленный чиновник Мокиикс в великолепных одеждах стоит перед ней, и стала тихо разговаривать с этим воображаемым тольтеком: «Ты пожалеешь о том, что сделал!»

Ошитива уже собиралась возвращаться в мастерскую, как вдруг услышала знакомое пение. Она посмотрела на север и увидела там, высоко на горе, фигуру с распростертыми к небу объятиями. Это был жрец Утренней Звезды. Он приветствовал звезду своей священной песней.

У нее родилась надежда — его песня была такой красивой. Но потом она заметила рядом с ним жрецов в мантиях и Мокиикса, который стоял поодаль и держал в руках великолепный, украшенный перьями головной убор Темного Господина. А рядом стоял пустой трон. Ошитива ужаснулась: этот человек не был жрецом Утренней Звезды, как полагала она, это был Господин Хакал!

Еще один обман, еще один злой человек, которого она должна ненавидеть.

После завтрака из кукурузной каши Ошитива снова приступила к своей пыльной работе, шлифуя глиняные изделия, созданные другими мастерицами. Полируя чашки и кружки других женщин, она с завистью наблюдала за ними: как они погружают руки во влажную глину, как, работая, смеются и их смех раздается по всей мастерской, до самого ивового потолка, как они болтают и кладут глиняные кольца, как совершенствуют свои новые изделия. А Ошитива, став просто невидимой, сидела, выполняя работу, за которую никто не хотел браться.

Мечты о том, как она потопит тольтеков в наводнении, поддерживали ее. В ее фантазиях Люди Солнца не пострадают, но злого Господина и его приближенных, и всю знать, и воинов-ягуаровов — всех настигнет мощный потоп, который Ошитива призовет в каньон. Их тела, как щепки, будет нести свирепое течение разбушевавшейся реки. «Вы все пожалеете! Вы еще будете просить меня остановить дождь!»

Вечером, после ужина, одна добрая взрослая женщина, чья голова еще не полностью поседела, но чье лицо, испещренное морщинами, выдавало в ней человека зрелого и опытного, спросила Ошитиву, почему она такая сердитая.

Ошитива посмотрела в глаза круглолицей женщине, и хотя на ее лице она увидела голубую татуировку, говорящую о том, что та родом из племени Горного Льва, женщина напомнила Ошитиве ее мать, поэтому она прямо сказала ей:

— Я — макай-йо.

Женщина, которую звали Яни, от изумления открыла рот, быстро прикрыла его рукой, произнесла магическое заклятие, а затем сделала в воздухе защитный знак. Со страхом она посмотрела в сторону Тупы, которая, уединившись в углу, пила нектли, про себя оплакивая трех своих умерших мужей. Человек, названный «макай-йо», приносил всем несчастье: из-за них у женщины скисало грудное молоко, а вода закипала без огня. Многие верили, что это связано с колдовством и черной магией.

Но Яни знала, что это неправда. В своей жизни она лишь раз встречала макай-йо, было это много лет назад. Тогда одну девушку поймали в любовных объятиях молодого жреца. Ее приволокли на главную площадь, где перед лицом многолюдной толпы раздели догола, прилюдно назвали ее нечистой, а затем, привязав к каменному алтарю, вырвали из ее груди, когда она была еще жива и в полном сознании, сердце, которое билось. Все это видели.

Яни вспоминала со слезами на глазах, что любовника девушки всего-навсего отправили на его родину, на юг.

С облегчением Яни отметила, что Тупа не слышала признания Ошитивы. Если бы это произошло, мастерскую перевернули бы с ног на голову, а потом все очистили бы ритуальным огнем. А сама проклятая девушка…

Яни вздрогнула, представив себе, какая участь постигла бы Ошитиву, если бы признание о ее запрещенном статусе достигло ушей столь суеверной Тупы.

— Что произошло с тобой, дитя? — спросила Яни, и ее сердце прониклось чувством сострадания к бедной девушке. Невинная душа, до смерти истерзанная много лет назад, была ее дочерью.

Ошитива рассказала женщине свою историю, добавив:

— Я не макай-йо, Мокиикс обманул всех. Он лгал намеренно, чтобы я никогда не смогла убежать и вернуться на родину. Теперь я пленница, хотя руки и ноги мои не связаны и никто не охраняет меня. Но я не хочу оставаться в этом ужасном месте!

— Ужасном? — спросила Яни. — Это место не ужасное. Оно удивительное. Люди со всех уголков света приезжают сюда, чтобы поговорить с богами, найти необходимые лекарства и одежду, встретиться с дальними родственниками. Центральное Место — сердце нашего народа, Ошитива.

— Но здесь правят тольтеки.

— Так было не всегда, и… — Яни заговорила тише, — может быть, когда-нибудь все изменится. Я люблю Центральное Место. Я родилась здесь. Моя мать учила меня ремеслу в этой мастерской, как когда-то этому ее учила ее мать. Но на мне наш род закончится, так как у меня нет детей. И все же я довольна своей жизнью. Миски и кружки — мои дети.

Ее слова ужаснули Ошитиву, и она поклялась себе, что она не станет доживать до седин в окружении мисок и кружек вместо детей.

Она вдруг вспомнила Господина Хакала в первый день рассвета Утренней Звезды, когда она решила, что он жрец. И неожиданно она подумала: а что он стал бы делать с детьми?

Она вспомнила его лицо, на котором можно было прочитать и грусть, и тоску, и одиночество, и слова Безносого: Господин Хакал выглядит грустным и подавленным из-за того, что он хотел бы вернуться к себе на родину, но должен оставаться здесь. Осознав, что она начинает проникаться к нему симпатией, она подумала о другом Хакале, каннибале, который ест человеческую плоть и заедает ее кукурузной лепешкой.

И в то же время он поклонялся Утренней Звезде. Это объясняло многое в поведении ее захватчиков. Ее народ поклонялся Солнцу и жил согласно с его предсказуемыми и великодушными циклами, тольтеки жили так, как жила на небе, все время где-то странствуя, эта звезда, которая могла исчезнуть на неопределенный период, и никто не знал наверняка, вернется ли она снова на небо и когда. Этим объяснялась ненадежная природа этого странствующего народа.

Она ненавидела Господина Хакала. Он был злом. Когда она мысленно представляла себе потоп, то его тело она видела первым, тонущим в мутных, сердитых водах.

Но он так красиво пел для Утренней Звезды…

Она уже четко осознавала, что в ней живут две Ошитивы, а может, есть и два Хакала: злой правитель Центрального Места и мужчина, который так красиво пел для своего бога?

Она прогнала мысли о нем, решила: «Я призову столько дождя, что он погубит всех Темных Господ, а потом вернусь к своему народу и расскажу, какое великое дело совершила, и больше я не буду макай-йо!»

Яни никогда в своей жизни не видела и не слышала о человеке, который очистился бы от проклятия макай-йо, она заметила, как напряглись скулы юной девушки, с какой силой та сжала зубы. Она догадывалась, о чем сейчас думает Ошитива.

— Послушай меня хорошенько, девочка. Усмири свою ярость. Ты не можешь изменить свою жизнь, но в гневе можешь лишь навлечь на себя опасность. Если хозяева увидят в тебе ярость и злость, они решат, что ты опасна, и принесут тебя в жертву на алтаре крови.

— Я буду осторожной, — ответила Ошитива.

Но она не собиралась становиться кроткой и покорной.

Однако Яни понимала, что угрозы девушки — лишь ребячество, в них нет здравого смысла. Храбрость Ошитивы — пустые слова, лишенные силы и уверенности. Яни видела, что Ошитива чувствует себя беспомощной.

Яни, конечно, была права, но Ошитива не могла следовать ее совету. Непокорность и жажда мести, как какая-то болезнь, овладели ее телом, и не было на свете лекарства, которое могло бы вылечить ее. Ошитива просто не знала, как управлять этими новыми и сильными чувствами. Она вздрагивала при одной только мысли, что ей предстоит неповиноваться этому высокому и властному мужчине Мокииксу. Но, пытаясь подавить в себе эти страшные мысли, она только усиливала их, как будто страх и отчаянное желание побороть новые чувства только усиливали их.

Яни увидела по глазам девушки, что так волнует ее. Осторожно положив руку на плечо Ошитивы, она сказала ей тихим голосом:

— Еще один совет. Следи за тем, чтобы никто не узнал здесь, что ты макай-йо. — Она посмотрела на женщин и девушек, которые увлеченно расчесывали друг другу волосы и болтали ни о чем, и затем перешла почти на шепот: — Если они узнают об этом, ничем хорошим для тебя это не кончится.

6

Жуткий крик сотряс воздух.

Ошитива резко обернулась и, испугавшись, увидела нависшую над собой громадную Тупу с ивовым прутом в поднятой руке.

— Глупая женщина! — кричала Тупа.

Мастерицы отпрянули назад, и Ошитива увидела, на кого был направлен гнев Тупы: посреди комнаты на коленях стояла Яни и руками пыталась защитить голову от свирепых ударов надсмотрщицы.

— И это ты называешь кувшином?! — завопила Тупа, а ее широкое и некрасивое лицо покраснело от гнева. В руках она держала изделие, которое, по мнению Ошитивы, было совершенным. Ошитива онемела от ужаса, когда Тупа бросила глиняный кувшин на пол и наступила на его разбившиеся черепки. Снова и снова удары хлыста обрушивались на спину бедной женщины, а другие мастерицы, испуганные и притихшие, наблюдали за происходящим, пока гневная тирада не закончилась и удовлетворенная Тупа не ушла из мастерской.

Прошла еще одна минута гнетущей тишины, а потом все начали приходить в себя и возвращаться к прежней работе, обходя кругом избитую и униженную женщину, которая, сжавшись от страха и боли, лежала на полу и не могла пошевелиться. Когда Ошитива бросилась к ней, Зеленое Перышко положила руку ей на плечо и мягким голосом посоветовала:

— Не помогай ей. Если Тупа узнает, тебя накажут еще больше.

Ошитива посмотрела на девушку, затем оглядела других мастериц, которые, как ни в чем не бывало, продолжали месить глину, раскатывать кольца, смешивать раствор. Потом она взглянула снова на бедную женщину, чьи руки и ноги покрылись страшными кровавыми ранами.

Из-за острых ножей для гравирования или разогретой печи для обжига в гончарном ремесле могли произойти разные несчастные случаи, поэтому Ошитива была уверена, что где-то в мастерской должны быть лекарства. Она нашла медикаменты, но испуганные женщины предупредили ее:

— Только Тупа может раздавать лекарства.

— Значит, мы ничего не скажем Тупе! — смело заявила пожилая седая, беззубая женщина; нельзя было даже определить, к какому племени она принадлежит: татуировку на ее лице почти полностью поглотили глубокие морщины.

Когда Ошитива промыла раны Яни соком алоэ, смазала их мазью на основе лечебных трав и животного жира, она спросила несчастную женщину:

— За что Тупа так наказала тебя?

Яни была слишком слаба, не могла говорить, и Зеленое Перышко шепотом ответила за нее:

— Тупа месяцами избивает ее.

И Ошитива увидела на руках и ногах Яни застарелые шрамы.

— Но за что? — спросила Ошитива.

— Все дело в том, что горшки Яни самые красивые на свете, — пояснила другая женщина, нервно посмотрев в направлении главной площади, куда направилась Тупа, расталкивая своим грузным телом всех, кто встречался на ее пути.

— Яни — самая умелая у нас, — заметила Зеленое Перышко, — а Тупа ей завидует.

— Спасибо тебе, — пробормотала Яни, пытаясь сесть. Затем, прихрамывая, перебралась к себе на подстилку, где лежали первые кольца глиняной миски.

Тупа вернулась в мастерскую после полудня с полными мехами нектли и, не обращая ни на кого внимание, уселась на свою лежанку перед дверью, чтобы снова наслаждаться крепким напитком.

Той ночью, поужинав пирожками из кукурузной муки с тушеной тыквой со специями, женщины не веселились, только тихо разговаривали. Когда Тупа, заснув, начала храпеть, Ошитива спросила Яни:

— Почему она бьет тебя? Наверняка не только из-за зависти?

У Яни было очень доброе лицо и приятная речь. Волосы она заплетала в две косы, обматывала их вокруг головы в виде шапочки. Яни напоминала Ошитиве мать.

— Из-за этого, — сказала Яни, опустила руку в маленькую кожаную сумочку, которую гончары носили на ремне, и достала полировочный камень. Он был таким красивым и такой великолепной формы, что Ошитива даже вскрикнула от восторга. Понятно, почему Яни создавала самые красивые горшки на свете.

Полировка — очень трудоемкий процесс, требовавший от мастера терпения и сноровки, а главное нужен был хороший инструмент. Гончары нередко тратили годы на поиски подходящего камня. Камень должен был служить только своему хозяину, знать, словно «разговаривая» с сухой глиной, как гладить изгибы глиняного изделия, чтобы довести его поверхность до заветного блеска.

— В моей семье этот камень передавался из поколения в поколение. Тупа хочет завладеть им. Тупа теряет свое умение, она думает, что мой полировочный камень поможет ей заново возродить ее мастерство. Но я не собираюсь ей его отдавать, а украсть его она не может, тогда камень не будет на нее работать. Тебе же известно, что камень должен передаваться по доброй воле.

Ошитива это знала. В ее племени, когда умирал ремесленник, его или ее инструменты хоронили вместе с телом — считалось, что они не станут служить другому человеку. Только подаренные инструменты работали на другого мастера, ведь их дух знал, что инструменты переданы добровольно. Сама Ошитива еще не нашла такого инструмента, который служил бы ей всю жизнь и который она могла бы передать своей дочери.

— Тупа позорит нашу гильдию, — заключила Яни, другие мастерицы молча кивнули, они были согласны с женщиной.

Зеленое Перышко, укладывая лентами из волокон юкки волосы другой женщины, добавила:

— Из-за Тупы все смеются над нами! — Она объяснила Ошитиве, что они соревнуются в танцах с девушками из Гильдии Вязальщиц Корзин. — На каждом фестивале мы соревнуемся с ними за призы. Но теперь мы не танцуем в полную силу, зная, что все равно проиграем. Тупа лишила нас чувств и настроения.

Белоголовая, беззубая женщина прошептала:

— Яни должна была стать следующей надсмотрщицей Гильдии Гончаров, но Тупа дала взятку Министру Гильдии. Быть надсмотрщиком любой гильдии — очень уважаемая и почитаемая работа. У нас достойная профессия и уважаемое общество сестер. Но Тупа бросает тень на нашу честь.

Спустя несколько дней Ошитива сама смогла убедиться, как бесчестно вела себя Тупа.

Это случилось во время похода за сбором глины. Такая работа требовала помощи каждой мастерицы. Тупа велела женщинам и девушкам принести дары в виде продуктов, которые они должны были приобрести на рынке в обмен за свои глиняные изделия.

Местные запасы глины были уже исчерпаны, пришлось идти к другому ближайшему источнику, на поиски которого потребовался целый день. Дорогой мастерицы пели священные песни и воспевали силу глины — священный дар Матери Земли. Когда они поднимались вверх по узкому оврагу, Ошитива подумала, а что, если ей набрать себе немного глины и начать работать над своим планом мести против всех тольтеков?

Женщины развели большой костер и сварили бобы, чтобы сдобрить ими свои кукурузные тортильи. После ужина они еще долго сидели у огня, рассказывая друг другу истории и причесываясь, а потом все заснули под звездным небом. Каждая мечтала о том, чтобы сбор глины стал удачным, ведь им надо сделать дождевые кувшины, так необходимые на празднике солнцестояния.

На рассвете они приступили к раскопкам, освещая это действо песнями и молитвами. Когда корзины наполнились кусками плотной глины, женщины спросили разрешения у Матери Земли, могут ли они, ее дети, взять часть ее тела, а взамен оставить ей дарственные приношения в виде кукурузных лепешек, тушеных бобов и тыквы. Затем женщины и девушки с тяжелыми корзинами на головах тронулись в обратный путь, вниз по ущелью, к Центральному Месту, где они собирались исполнить свой священный долг, чтобы призвать дождь в долину.

Они недалеко отошли от места раскопок; Тупа вдруг сказала, что забыла свой кожаный мешок. Приказав женщинам двигаться дальше вниз по ущелью, она, тяжело дыша, направилась к месту раскопок. Ошитива из-за любопытства незаметно последовала за ней. Стараясь держаться незамеченной, она стояла и наблюдала, как толстая женщина собирает приношения и запихивает их в свой кожаный мешок. Ошитива была поражена: Тупа не была одной из злых тольтеков! Она была одной из них, Людей Солнца. Тупа радостно затягивала свой мешок, привязанный на ремне, хлопала по нему, чмокала губами, словно предвкушая приближение праздника.

Этой ночью Ошитива не могла сомкнуть глаз; впервые она думала не о своей загубленной жизни, а об ужасном поступке Тупы, о том, как это может сказаться на дождевых кувшинах ее гильдии. Глина, дар Матери Земли, была священным материалом. Ошитива вспомнила, как однажды ночью, за ужином, женщины говорили о том, что боги рассердились на людей из Центрального Места и поэтому дожди здесь не идут. Еще они шептались о том, что прошло уже несколько месяцев, как брат-кокопилау со своей веселой флейтой и мешком за спиной, полным удачи и благословений, в последний раз появлялся у них в каньоне. В поисках лучших земель люди начали покидать это место, поэтому Темный Господин снова послал воинов-ягуаров за пленниками.

Несмотря на размеры Центрального Места, его каменные башни и кирпичные строения, а также тысячи людей, которые приходили и уходили из каньона, жизнь здесь не очень-то отличалась от жизни в деревне, где родилась и выросла Ошитива. Боги и духи здесь также скрывались повсюду, и люди должны были следить за своей речью, боясь случайно произнести оскорбительные слова или проклятия. Постоянно удача сменялась неудачей. Люди не могли контролировать счастливые случаи и несчастья, но они старались хотя бы предсказывать их наступление. Утром, вставая с постели или выходя из кив, каждый замечал те или иные приметы, а вечером Главный Астроном изучал звездное небо и искал на нем предзнаменования.

Всем на свете заправляли боги: боги-покровители охраняли гончаров и вязальщиц корзин, ремесленников, изготавливающих перья и копья, поваров и слуг, воинов-ягуаров и маленьких детей, путавшихся под ногами. Существовал даже бог, покровительствующий играм патолли, звали его Макуильксочитль. Перед началом игры игроки обязательно возносили ему свои благословения. Дни были посвящены определенным богам, годовой календарь праздников и пиршеств и жертвоприношений тщательно соблюдал каждый человек в Центральном Месте.

Поэтому Ошитива так сильно была поражена, когда увидела, что есть люди, которые осмеливаются не почитать законы. А сколько еще таких, кто своими преступными и непозволительными действиями проклинает Центральное Место?!

Такие мысли тревожили Ошитиву, пока она шлифовала прекрасный кувшин для воды с двумя ручками, который создала Яни и который, когда она его покрасит, в печи для обжига станет белым и на нем появится отчетливый черный узор. Вдруг Ошитива почувствовала, как чья-то тень упала на ее голову. Она подняла глаза кверху в надежде увидеть на небе тучу, спрятавшую солнце, но заметила лишь на фоне безупречно чистого неба силуэт мужчины.

В ужасе она поняла, что это Мокиикс в алой тунике и темно-синей накидке. Его седую голову покрывал головной убор из перьев — символ власти. Все женщины упали перед ним на колени, прижав лбы к полу, а Ошитива продолжала по-прежнему сидеть и вызывающе смотрела на него. Ее сердце разрывалось на части от злости и гнева.

Он медленно прошел мимо нее, а потом появился в коридоре гончарной мастерской. Его сопровождали два покрытых голубой краской жреца, которые, Ошитива это уже знала, были жрецами Тлалока, бога дождя. В их обязанности входило проводить регулярные и незапланированные проверки, следить за работой гончаров. Но, судя по тому, как взволнованно шептались женщины, стоя на коленях лицом вниз, никогда еще такого не было, чтобы сам приближенный тлатоани Мокиикс сопровождал жрецов.

Он обошел всю пыльную мастерскую, нахмурив брови от вида кувшинов, мисок и статуэток, выставленных в ряд, а затем, повернувшись к Тупе, которая стояла, уважительно опустив глаза вниз, приказал ей показать кувшины, сделанные новенькой.

Тупа, переступая с ноги на ногу, так как ей трудно было держать свое тяжелое тело на выпрямленных ногах, ответила:

— Эта девушка не сделала ни одного кувшина, Мой Господин. Она слишком бестолковая для такой работы.

Его приказ был решительным — эта девушка должна делать дождевые кувшины.

Сердце Ошитивы подпрыгнуло от радости. Отдавая такой приказ, он сам подписывал себе приговор.

Когда Мокиикс покинул мастерскую, все вернулись к своей работе, но никто не осмелился и словом обмолвиться о неожиданном визите высокопоставленного чиновника. Все чувствовали, что в воздухе витает какой-то новый дух перемен. Об этом только и думали, ведь Тупе не понравилось то особое отношение, которое было оказано новой девушке.

7

Но белая глина из Центрального Места Ошитиву не слушалась. Она старательно работала, смачивала глину, месила ее, разговаривала с ней, читала над ней молитвы — напрасно: глина и пальцы не желали работать дружно.

Она понимала, что бесполезно работать с тем куском глины, который ей дали. Все гончары знали, что каждый мастер должен сам собирать глину для своих изделий. Ошитива решила, что если она хочет затопить Центральное Место и освободить ее народ от завоевателей, то должна сама найти необходимую ей глину.

Был теплый весенний день, и каждый гончар был занят созданием своего дождевого кувшина. Уже напившись за завтраком, Тупа в веселом настроении пошла на главную площадь, чтобы сыграть в увлекательную игру патолли со своей двоюродной сестрой, хозяйкой Гильдии Вязальщиц Корзин.

Ошитива решила воспользоваться выпавшим ей шансом. Выскользнув из мастерской через заднюю дверь, она торопливо обошла южную стену, за которой разбили свои лагерь торговцы солью, а потом продолжила свой путь вдоль подножия горы. Чувство мести переполняло ее сердце, а мысли о наказании громом отдавались в ее голове. Злые Господа пожалеют о том, что сделали из Ошитивы макай-йо!

Подул ветер, и Ошитива почувствовала в воздухе какую-то вонь. На северной стене главной площади она увидела троих мужчин, подвешенных вниз головой для всеобщего обозрения: их поймали, когда они воровали зерно из хранилищ, принадлежащих богам. Через два дня после экзекуции они умерли, и теперь их тела гнили на солнце, распространяя зловония.

Ужасное наказание, подумала Ошитива, но оно было необходимо. Даже в ее миролюбивом племени нарушение священных запретов никогда не оставалось безнаказанным, а иначе нарушится равновесие в природе, и не гармония, а хаос будет править миром. Однажды, много лет назад, одна пожилая женщина из ее деревни услышала, как где-то жалобно стонет заблудившаяся собака. Она вышла из дома и пошла ее искать, но заблудилась сама и случайно провалилась в киву. И хотя это была простая случайность, своим поступком она все равно осквернила святое подземное жилище, входить в которое разрешалось только мужчинам. И женщину прогнали из племени.

Ошитива продолжала исследовать подножие горы, как вдруг она заметила узкое ущелье, спрятанное за валунами так, что его практически не было видно. Как и везде в Центральном Месте, растительность здесь давно умерла, а животные навсегда ушли в другие места. Но когда Ошитива подковырнула землю и подняла свое лицо навстречу подувшему вниз из узкого, маленького каньона ветерку, она почувствовала, что глина спряталась где-то чуть выше.

Она начала подниматься и, когда вдруг ущелье расширилось, с удовлетворением обнаружила громадные камни, образующие бассейн, который наполнялся, когда шли дожди. Сейчас он был пустым, а дно его высохло, но зоркий глаз Ошитивы увидел, из чего состояли берега широкого горного ручья, который стекал в него. Чахлая растительность и низкорослые кусты боролись здесь за выживание. Но она даже слышала пение птиц. Упав на колени, Ошитива погрузила свои пальцы в высушенную землю.

И она нашла ее, сухую, как камень, неочищенную и серую, ту самую глину, которую чувствовали ее пальцы. Все утро она с трудом выкапывала из земли сухие куски глины. Потом в мастерской она смочит и промоет ее, снова смочит и промоет, очистит от примесей, помолится над глиной и поговорит с ней, упрашивая ее стать дождевым кувшином, который вернет благосклонность богов.

А потом она призовет такой сильный дождь, какого Мокиикс и Господин Хакал никогда в жизни не видели…

Ошитива наполнила корзину и решила возвращаться домой. Неожиданно она поблизости услышала смех, оглянулась по сторонам, но никого не увидела. Укрепив свою ношу, она, крадучись, направилась в ту сторону, где росли густые заросли шалфея и откуда раздавался звук. Раздвинув кусты, она увидела зеленую опушку в самом центре столовой горы, так заботливо спрятанную и охраняемую, как будто здесь обитали сами боги. Глаза Ошитивы расширились от вида сочной травы, зеленых деревьев, пруда с искрящейся водой и благоухающих весенних цветов.

А потом она увидела молодых женщин, одетых в ослепительно-красивые туники и юбки, которые явно были сотканы из хлопковой нити, окрашены во все цвета радуги и расшиты удивительными узорами. Женщины были очень красивы. Они играли на флейтах, гремели тыквенными сосудами и били в маленькие барабаны.

Озадаченная Ошитива стала осматривать частное владение, пока ее взгляд не остановился на том, что буквально ошеломило ее; она открыла рот, а потом быстро зажала его рукой.

Так она и стояла, боясь пошевелиться, а сердце ее так сильно стучало, что ей казалось, что кто-нибудь может услышать. Но ее никто не видел и не слышал, и она не побежала, а осталась стоять и, не веря своим глазам, внимательно следила за зрелищем.

С тех пор как Ошитива прибыла в Центральное Место, она не видела Господина Хакала, ну разве что издали: он или восседал на своем троне, возглавляя процессию, которая направлялась на главную площадь, чтобы вершить суд над преступниками; или стоял высоко на горе, приветствуя Утреннюю Звезду. Он превратился в какого-то далекого бога, одетого в великолепные одежды, сверхъестественного и могущественного. А воспоминания о той ночи, когда она подсматривала за ним, стоящим практически обнаженным перед своим богом, на вершине горы, и о том, как он повернулся и их глаза встретились, казались ей каким-то волшебным сном, как будто на самом деле ничего этого не было.

А теперь она видела этого мужчину снова, но в поразительно другом обличье. И это спутало все ее мысли и чувства. Злой Господин Центрального Места… смеялся!

Он лежал на траве, на роскошном покрывале, его загорелое тело сверкало в лучах солнца. Его набедренная повязка и мантия, завязанная на шее, были сшиты из яркой сине-зеленой хлопковой ткани. Его длинные волосы, связанные в тугой узел на макушке и украшенные перьями, игриво развевались от дуновений теплого ветерка. На правом запястье Хакала сидел удивительно красивый красный попугай ара, и он кормил его кусочками фруктов. То, с какой нежностью он разговаривал и кормил полудикое существо, заставляло сердце Ошитивы таять. Как этот человек мог быть тем Темным Господином, который, сидя на своем троне, смотрел на обезглавленное тело ее дяди? Тем злым Господином, который приказал совершить ужасное деяние над бедным Безносым и который совершил бесчестный поступок и тем самым навлек позор на Ошитиву и ее семью?

«Именно из-за твоей лжи разорвется сердце моей мамы! — волновалась она. — Почему ты не сказал правду, чтобы моя мама отпраздновала честь, которая выпала ее дочери?»

Ошитива заметила нечто странное во всем облике поляны. Горы вокруг казались не местными, а словно были сделаны где-то в другом месте и установлены здесь. Цветы были ей незнакомы, а разнообразные деревья стояли как-то неестественно — ветка к ветке. Поляна была не настоящей, она была создана искусственно!

Но для чего? И почему она спрятана от людских глаз? И какие странные действа разыгрывались здесь? Ошитива вдруг ясно увидела, что движения всех четырех женщин преувеличенно наигранны и хорошо отрепетированы — они исполняли какой-то ритуальный…

Ошитива задержала дыхание. Они проводили здесь священный ритуал, значит, эта поляна — священная земля!

Поляна была их святилищем. Все в Центральном Месте страдали от засухи: вяли растения, умирали животные. Господин Хакал создал и поддерживал существование этой рощи, как свое обещание богам, что, если они пошлют дождь в Центральное Место, он будет заботиться и поддерживать его так же, как он делает это здесь, на равнине.

Ошитива медленно повернулась и направилась домой, дрожа от страха, ведь она переступила закон, совершила запретный поступок, за который ей была положена смертная казнь.

8

— Чем ты занимаешься? — рявкнула Тупа, встав над головой Ошитивы и подперев руками свои толстые бока. — И ты называешь это глиной? Это больше похоже на навоз антилопы.

Ошитива ей ничего не ответила, но, опустив голову и скрестив ноги, продолжала сидеть на солнышке и смешивать песочный раствор с глиной, которую сама собрала. Эта процедура должна была помочь сжать кусок глины и уменьшить вероятность трещин внутри.

Тупа, схватившись за живот, громко заржала. Она объявила всем, что в голове у новенькой нет ничего, кроме пыли, что она собирается из этой так называемой глины что-то создавать. Выругавшись, Тупа отошла от Ошитивы, чтобы проверить печь для обжига.

Ошитива не обращала внимания на ее насмешки. Она была вся поглощена своей новой работой, поэтому мнения и суждения других девушку не волновали.

Или она заставляла себя так думать. Но ее постоянно, днем и ночью, посещали мысли о Господине Хакале, перед ней возникал его образ, тот, что она увидела на священной поляне. Безносый рассказывал ей, что жена Господина Хакала умерла и с тех пор у него не было ни одной женщины. Но она же видела прекрасных, как разноцветные экзотические птички, молодых женщин, которые танцевали для него. По сравнению с ними Ошитива — просто воробей.

Такие чувства смущали и пугали девушку. Почему ее заботит, кого себе в компанию выбрал Темный Господин, он же Темный Господин, который ест человеческую плоть! Об этом она никогда не должна забывать.

Однако ночью она видела его во сне, днем думала о нем. Мастерицы наблюдали за тихой и настойчивой работницей, которая, не разгибая спины, сосредоточенно корпела над глиняными кольцами, придавая им форму и разглаживая их края. Они восхищались, с какой самозабвенностью она создавала свои дождевые кувшины, и сокрушались, что сами не так рьяно работают. Они не догадывались, что ее внешняя чопорность и сосредоточенное выражение лица просто скрывали желание девушки побороть мучившие ее мысли. Ошитива хотела полностью посвятить себя работе, но мысли о Господине Хакале непрестанно мешали ей это делать.

С каждым днем недовольство Тупы новенькой росло. Эта девушка, по ее мнению, была невероятно медлительной и еще такой упрямой! Когда ей велели работать быстрее, она нагло заявляла, что формирование глиняного изделия должно исходить из глубины души гончара.

— Эта работа божественная! — заявляла Ошитива Тупе, словно Тупа, проработавшая гончаром много лет, в отличие от этой лентяйки, этого не знала.

Всем было известно, что глина чувствует настроение гончара, что гончару не следует браться за работу, когда он злится или грустит. Но эта ленивая девушка произносила такие слова лишь как извинение.

Ошитива сделала глиняную основу, вылепила кольца, потом приступила к созданию самого кувшина. Дни становились теплее, и все больше и больше народа прибывало в Центральное Место, чтобы уже скоро присоединиться к празднику летнего солнцестояния. Многолюдный рынок шумел все громче, а жрецы дождя все чаще навещали мастерскую, проверяя, как идет работа над созданием дождевых кувшинов.

Ошитива начала понимать, что тольтеки, хотя она и презирала их, во многом похожи на Людей Солнца, народ высоко духовный, что законы их общества тесно связаны со строгими правилами поведения, которые предписывали им их боги. Так как только боги решали, когда вставать солнцу, когда идти дождю или когда созревать урожаю, человеческие жертвоприношения богам в виде человечины с зерном рассматривались ими как священный акт, во время которого жертве оказывалась честь, а богам доставлялось удовольствие. Но Ошитива по-прежнему негодовала. Люди Солнца предлагали богам зерно, а не несчастных людей. Может, именно поэтому, думала она, дождь обходит стороной Центральное Место.

«Но дождь пойдет!» — со злостью подумала она. И как только долина очистится от преступников тольтеков, она отправится в другие земли, возьмет себе новое имя и заживет открыто и праведно среди новых людей.

Однажды после обеда со стороны главной площади раздался ужасный крик. Это Господин Хакал вершил правосудие: приказал преступникам отрубить головы. Гончарам не разрешили присутствовать на площади — им нельзя было отвлекаться от своей работы по созданию священных кувшинов. Стараясь сосредоточиться на своей работе, Ошитива вдруг вспомнила Господина Хакала в прекрасном саду, когда он, что-то нашептывая попугаю, угощал его кусочками фруктов. Она снова вспомнила, каким нежным и любящим он был тогда. Вдруг ее мысли нарушил другой крик, раздававшийся уже из самой мастерской. Тупа, страстно желая завладеть полировочным камнем Яни, снова склонилась над ней и хлестала ее ивовой плетью из-за какого-то ничтожного проступка.

— Как смеешь ты оскорблять богов такой низкопробной работой?! — закричала Тупа, подняв свободной рукой в воздух миску, которую Яни только что вынула из печи.

Ошитива никогда не видела более совершенной работы.

Женщины опять прекратили работать. Они стояли и безмолвно наблюдали, как Тупа осыпает ударами Яни, которая, упав на колени, закрывала лицо и голову руками.

— Такое бездарное ремесло бросает тень на всю гильдию! — продолжала кричать Тупа, снова и снова ударяя плетью обнаженную кожу Яни. — Ты позоришь своих сестер! Ты позоришь…

Вдруг она остановилась и изумленно посмотрела на ту, чья сильная рука неожиданно схватила ее поднятую руку.

Тупа гневно глянула на Ошитиву. В комнате наступила мертвая тишина. Надсмотрщица и новенькая с ненавистью смотрели друг на друга, а работницы в страхе и недобром предчувствии наблюдали за ними. Тупа, чувствуя крепкую хватку Ошитивы и видя в глазах девушки храбрость и отчаяние, отступила и прошипела охрипшим голосом:

— Думаешь, ты какая-то особенная, потому что Господин Мокиикс относится к тебе с благосклонностью? Ну подожди! Когда наступит день солнцестояния и твои кувшины не призовут дождь, тогда никто не сможет защитить тебя!

С приближением праздника солнцестояния атмосфера в гончарной мастерской накалилась, ведь именно их керамические изделия, как надеялись жрецы, должны были призвать в Центральное Место дождь. Сколько летних сезонов прошло, но так и не был создан кувшин, который заманил бы дождь в каньон. По всей округе ходили слухи, что Центральное Место проклято. Люди посмелее ночью собирали свои пожитки и уходили искать другое место, пригодное для жизни. Каждое утро был покинут еще один очаг, и каждое утро какая-нибудь гильдия недосчитывалась своего ремесленника.

Воины-ягуары устраивали шествия и представления на главной площади, демонстрируя простому люду свою силу и мощь и напоминая всем и каждому, что послушание — главное требование богов. Ягуары устраивали зрелищные кровавые состязания, чтобы порадовать толпу, которая развлекалась и делала ставки; в мастерских всех гильдий — среди вязальщиц корзин, ювелиров и гончаров — работа накалялась до предела.

Даже Тупа опустила свое грузное тело на рабочую циновку и погрузила руки в глину, помогая работницам скрести, лепить, шлифовать и полировать, смешивать растительные масла и минералы, чтобы получить краску.

Ошитива занималась только своим единственным дождевым кувшином, выскабливая и формируя глину тыквенной коркой, пока окончательно не были сглажены все следы колец. Потом она сушила свое изделие, шлифовала его маленьким камешком, стараясь не повредить хрупкие края кувшина. Под конец она расширила лист юкки так, чтобы его волокна превратились в необходимую ей щеточку, и обмакнула ее в красную краску. Все женщины подумали, что такая краска смотрится уродливо на серой глине, Яни и Зеленое Перышко волновались за Ошитиву. Девушка нанесла на кувшин символический рисунок, он обозначал сгустившиеся тучи и проливающийся дождь.

Наконец наступил день обжига. В ту ночь никто не спал, и Тупа была в особенно мрачном настроении, так как успех или неудача обжига — награда или наказание от жрецов Тлалока — должны были лечь на ее плечи.

Эта стадия была самой опасной. Если глина не была тщательно высушена или в нее закрались воздушные пробки, то изделие в печи могло взорваться и работа всех этих долгих трудных дней просто сошла бы на нет. Женщины осторожно клали свои кувшины на каменные полочки в печи, а Тупа следила за состоянием огня. Затем печь закрывали тяжелыми кожаными крышками, чтобы усилить жар внутри.

Все нервничали, прислушиваясь к сигнальным хлопкам, которые означали бы, что чей-то кувшин взорвался. Женщины молились, нараспев читали благословения и следили за печью. Вскоре Тупа приоткрыла угол крышки и заглянула внутрь печи, а увидев пепел и гаснущие угольки, объявила, что обжиг прошел удачно.

Один за другим новые сосуды — ослепительно белые миски, кувшины и кружки с черным рисунком, который должен был заманить в них дождь, — вынимались из печи. Кувшины Яни и миски Зеленого Перышка были великолепны. С каждым новым изделием, которое вынимали наружу из пепла, напряжение возрастало, ведь разбитый сосуд — плохое предзнаменование. Обжиг, прошедший без лопнувшего сосуда, символизировал великую удачу для Центрального Места. Но впереди было еще столько кувшинов!

Кувшин Ошитивы был последним изделием, оставшимся в печи. Когда Тупа засунула в печь деревянные щипцы, все замерли в ожидании. Сосуд был вылеплен из простой серой глины новенькой, еще не прошедшей испытание в гильдии. Тупа поставила кувшин на коврик из волокон юкки и нежно смахнула с него пепел. Все изумленно уставились на кувшин: он не был, как у всех, белого цвета, а приобрел в печи прекрасный цвет золотисто-оранжевого восходящего летнего солнца, а узор на нем был не черным — выполненный красной краской, он напоминал закат осеннего солнца.

Ни один кувшин в Центральном Месте не был похож на этот.

9

Сестры-гончары почистили свои тела ароматизированным песком, смешанным с сосновыми иголками, и гордо надели новые платья-рубашки с характерной вышивкой их гильдии вокруг шеи и по подолу. Они особенно старались уложить друг другу волосы, потом постились и молились, ждали, когда придут жрецы Тлалока за их дождевыми кувшинами.

Всегда были напряженными дни солнцестояния, они символизировали собой крайности: дни и ночи были или очень длинными, или очень короткими, температуры — или очень высокими, или очень низкими. Вот почему Люди Солнца любили равноденствия, когда дни и ночи были одинаковыми, и даже если было жарко или очень холодно, все знали, что впереди их ждет более мягкая погода. Равноденствие было временем порядка и равновесия. Солнцестояние — наоборот.

Ступая по широким мощеным дорогам, которые построили Темные Господа, люди со всех концов света шли в Центральное Место и несли приношения богам, чтобы принять участие в священных ритуалах. Широкую равнину в каньоне, между двумя отвесными стенами, заполнили люди, которые, разбившись на группы и семьи, сидели вокруг своих костров. Дни и ночи на главной площади разыгрывались священные ритуалы, исполнялись танцы. Повсюду нараспев воздавались благословения богам, а жрецы разного ранга постоянно посещали кивы, которые уже больше не служили мужчинам подземными спальными комнатами, а превратились в коридоры, ведущие в потусторонний священный мир.

В гончарной мастерской новые дождевые сосуды стояли в ряд на специальной скамейке и сверкали на солнце. Кувшин Ошитивы стоял отдельно от других. В ее семье традиционные черно-белые кувшины изготовляли только для торговли в других местах, для себя же из оставшейся глины создавали золотые, желтые и красные сосуды. Поэтому никто и никогда не видел такой кувшин в Центральном Месте.

Как жрецы дождя отнесутся к ее сосуду?

Ошитива молилась, чтобы они выбрали ее кувшин. Тогда он будет стоять на главной площади и сверкать на солнце под безоблачным небом, а боги дождя не смогут устоять и придут посмотреть на него. Боги всегда наблюдали за тем, что создала Ошитива. Они увидят красоту кувшина, симметрию и узор и обязательно наполнят его водой. От радости и восторга они пошлют ливень на Центральное Место, дождь будет идти до тех пор, пока вода, струйками текущая по каньону, не превратится в мощный поток и не зальет всю равнину. Эта река выйдет из берегов и размоет глиняные домики, потом доберется до кирпичных жилищ знати, которые стройными рядами стоят на террасах, и тольтеки не смогут защитить себя.

Об этом мечтала Ошитива, когда прибыл Мокиикс, одетый в алую мантию и ярко-зеленую тунику, в сопровождении жрецов Тлалока с голубыми телами и голубыми мантиями на плечах. Гончары почтительно молчали, оставшись в этот особенный день стоять на ногах. Даже Тупа, которая редко когда молчала, сейчас не произнесла ни слова, пока высокопоставленный чиновник и святые жрецы медленно осматривали дождевые кувшины. По выражению их лиц сложно было сказать, что они думали о выставленной керамике. Они дошли до конца, остановились и озадаченно нахмурили брови.

Они пристально смотрели на золотой кувшин.

Ошитива замерла в ожидании, ее сердце бешено забилось. Она не опустила послушно голову, как это сделали все мастерицы, а держала ее высоко и открыто смотрела на Мокиикса. Когда она заметила признаки восхищения в его глазах, ей захотелось закричать от восторга.

Тупа, поняв, что Мокиикс явно восхищен, стала хвастаться:

— Я сама выбирала глину, Мой Господин, я первая увидела цвет солнечного света в этой простой глине.

Ошитива прикусила губу. Узнав, что этот кувшин ее, не разобьет ли он его назло ей, желая продемонстрировать свое могущество?

Мокиикс теперь пристально смотрел на Тупу.

— Ты сама сделала этот кувшин?

— Вообще-то нет, — ответила Тупа, подняв кверху подбородок. — Я слишком занята для этого. Я бы приказала выполнить эту работу одной из моих мастериц, но ты приказал дать шанс новенькой, поэтому я велела ей поработать над новой глиной.

Сердце Ошитивы бешено билось. Она почувствовала, как кровь прихлынула к лицу. Мокиикс уже открыто выразил свое восхищение этим кувшином, а теперь он еще узнал, что кувшин сделала она. Как он поступит? Из-за гордости растопчет кувшин ногами или его преданность Темному Господину и необходимость призвать дождь окажутся сильнее личных обид и он выберет ее кувшин для площади?

Он посовещался со жрецами, и, когда стало очевидно, что они тоже находятся под впечатлением от золотого кувшина, Тупа пылко добавила:

— Я могу сделать еще много таких, Мой Господин.

— А он только один? — нахмурился Мокиикс.

— Новенькая девушка медленно работает, Господин. Гончары моей гильдии за день производят множество сосудов и статуэток, для того чтобы продавать их и приобретать соль и другие необходимые товары, а также для жрецов и их священных дел. Но эта ленивая девчонка просто попусту тратит время. Она буквально спит над своим горшком! Она всегда спит, когда работает!

Мокиикс рукой указал жрецу взять кувшин, и, когда тот поднял его, кувшин развалился на части прямо у него в руках.

Все в мастерской замерли от ужаса, уставившись на две одинаковые половинки, которые держал жрец в каждой руке. Разбить новый сосуд, особенно тот, который предназначался богам, — плохая примета. Какое-то мгновение Ошитива тоже не в силах была пошевелиться, но уже в следующую секунду поняла, что она натворила.

Когда она создавала кувшин, ее сердце переполняли совершенно недопустимые эгоистические чувства, а также злоба и жажда мести. Надо было с чистой душой думать только о благосостоянии людей, а она оскверняла священное задание своими грязными мыслями о смерти и разрушениях. Поэтому кувшин разбился. Ошитиве стало стыдно, она раскаивалась.

Возможно, она все-таки макай-йо.

Когда дверной проем заслонила громадная тень, все женщины немедленно упали на колени и прижали лица к полу. На этот раз Ошитива присоединилась к ним.

Это был Господин Хакал на своем троне, который несли на плечах шесть рабов. Его облачение было более пышным, чем одежды Мокиикса и жрецов, а на его запястьях и лодыжках поблескивали золотые браслеты. Его длинные волосы были украшены серебряными бусинками и небесными камешками. Он держал роскошное опахало, украшенное зелеными и синими перьями, в котором утонуло его лицо, когда он сошел с трона и коснулся своими великолепными сандалиями, украшенными небесными камнями и серебром, пыльного пола мастерской. Он что-то сказал одному жрецу, тот взял Ошитиву за руку и помог ей подняться. Поверх перьев темные глаза Хакала, опушенные густыми бровями, сдвинутыми к носу, внимательно изучали Ошитиву.

Отложив опахало в сторону, он вытянул руки вперед и велел жрецу немедленно подать ему две половинки кувшина.

Время тянулось мучительно долго, пока Хакал внимательно рассматривал две половинки: сначала левую, потом правую, то поворачивая их к солнцу, то приближая к своему лицу. Потом он крепко прижал их края вместе, чтобы получить кажущийся целым золотой кувшин. Он долго стоял так и размышлял о чем-то, Ошитиве казалось, что ее сердце сейчас выпрыгнет из груди. Конечно, этот знак беды обязательно скажется и на ее участи. И она сама навлекла на себя несчастье.

Наконец Господин Хакал велел Тупе встать. Он рукой указал на гравировочный нож, висевший в футляре у нее на ремне, и приказал жрецу передать нож Мокииксу. Лицо Тупы побелело, когда жрец вынул из футляра обсидиановое лезвие и вручил его высокопоставленному чиновнику. Мокиикс поднес острый нож к свету, чтобы Господин Хакал смог осмотреть его.

Проведя пальцем вдоль плоского лезвия, Хакал поднял кончик пальца кверху, и все в мастерской увидели бледнооранжевый слой пыли на нем. А когда Хакал провел кончиком пальца по разбитому кувшину, пыль растворилась в его красках.

Тупа тут же упала на колени.

— Я сделала это, желая спасти гильдию, мой Господин! Девушка порождала зависть и раздор. Мы не можем выполнять нашу работу без…

Нож Тупы глубоко вонзился в ее шею, она тут же умерла.

Отбросив нож в сторону, Мокиикс приступил к назначению на место Тупы другой женщины. К нему обратилась Ошитива:

— Мой Господин, могу ли я сказать?

Все женщины от изумления открыли рты, а Господин Хакал бросил на нее пронзительный взгляд. Так как за этим не последовало приказа о наказании дерзкой девчонки, Мокиикс в ожидании, но с неодобрением посмотрел на нее.

От страха во рту у Ошитивы все пересохло, а сердце забилось еще быстрее. Она должна все исправить. Хотя из-за Тупы разбился кувшин, но Ошитива полагала, что виноваты в этом ее эгоистичные мысли. Теперь она понимала, что должна изгнать из своего сердца все злые и ненавистные чувства и, конечно, месть и посвятить себя священной миссии, для которой она рождена на свет: призывать дождь.

Положив руку на плечо Яни, она сказала:

— Эта женщина заслуживает того, чтобы занять место главы гильдии, мой Господин. Она почитает богов и слушается своих Господ, а ее керамика — самая красивая во всем Центральном Месте.

Мокиикс изучающе смотрел на нее, а Ошитива покорно ждала, пока он не разглядит в ее глазах это новое чувство смирения и не поймет, что тихая вражда между ними, о которой, конечно, знала только она, наконец закончилась.

Потом он посмотрел на Хакала, тот в ответ слегка кивнул.

Ошитива облегченно вздохнула. Если Яни станет надсмотрщицей, то Ошитиве будет легче создавать кувшины, которые привлекут богов в Центральное Место. И Ошитива, снова обновленная, уже третья Ошитива, приложит все свои усилия, чтобы так и произошло.

Потом Господин Хакал сказал что-то Мокииксу, который велел жрецам забрать с собой девушку. Ошитива подавила в себе испуганный крик: они собираются отдать ее в жертву на алтаре крови!

— Пожалуйста, сохраните мне жизнь, и я призову в долину дождь, — начала она.

— Никто не собирается тебя убивать, глупая девчонка, — резко прервал ее Мокиикс, а потом уже спокойно прошептал: — Пока.

Когда они уже собирались уходить, Яни задержала Ошитиву, и, вынув из своего кожаного мешочка на ремне волшебный полировочный камень, вложила его в руку Ошитивы.

— У меня нет дочерей, — проговорила она, — и когда я умру, этот камень похоронят вместе со мной. А у тебя талантливые руки, Ошитива. Этот камень на протяжении всей моей жизни был мне верным другом, он будет счастлив и с тобой. И вместе вы призовете дождь в Центральное Место.

Ошитива поцеловала мудрую женщину и пожелала благословения богов ей и ее мастерской, а потом, когда она повернулась, чувствуя себя намного лучше, чем за последние дни, она поймала на себе пристальный взгляд Господина Хакала. Он смотрел на нее так всего лишь секунду, но этого мгновения хватило, чтобы ее пробила леденящая душу дрожь.

Он знает, что я обнаружила тайную поляну…

10

— Ты здесь, девочка?

Ошитива подняла глаза. Перед ней стоял Главный Повар и в руках держал большое плоское блюдо с горячим мясом армадилла.

— Отнеси это Господам! — Она оглянулась, чтобы посмотреть, к кому он обращается. — Поторопись, пока оно не остыло!

Встав со своей циновки, сидя на которой лепила дождевые кувшины, она в упор посмотрела на повара. Наверняка он не ее имел в виду, когда просил отнести блюдо в частные владения Темного Господина. Две недели прошло с тех пор, когда была казнена Тупа, а Яни заняла ее место, Ошитива жила на кухне вместе с поварами, никуда не ходила и ни с кем не общалась, полностью сосредоточившись на создании дождевых кувшинов.

— Ты что, оглохла?! — рявкнул он на нее.

Ошитива уже слышала, что ночью куда-то бесследно исчезли два работника кухни, поэтому слуги были очень нужны. Робко взяв блюдо, она посмотрела вглубь освещенного факелами коридора, который из кухни вел во внутренние комнаты.

— Скорее! — снова поторопил ее Главный Повар, и Ошитива направилась в запрещенный для нее проход.

Жизнь в главном здании отличалась от жизни в гончарной мастерской. Она находилась на самой отдаленной стороне южной стены, подальше от правительственного центра. Гончары работали в изоляции, а в этих комнатах и опочивальнях постоянно толклись какие-то люди: охрана, писари, уборщики, слуги. И все они, одетые в мантии и перьевые головные уборы в соответствии с их рангом, то приходили, то уходили и постоянно носили с собой свои инструменты. Верховный Правитель Центрального Места, Господин Хакал, жил в самой большой опочивальне на первом этаже, двери которой открывались на великую площадь. Остальные знатные Господа и такие высшие чины, как Главный Писарь, Верховный Жрец и Главный Астроном, занимали меньшие по размеру комнаты, которые располагались на более низком уровне по бокам центральной резиденции, как бы образуя края радуги. Мелкие чиновники жили на следующем верхнем этаже, а те слуги, которым выпала удача жить в этом каменном доме, жили под самой крышей, куда можно было добраться только по четырем лестницам. Остальной придворный штат жил в лагере на равнине, окружавшей каменное здание. Ошитива делила очаг с работниками кухни, которые жили на улице под частично деревянным укрытием. Единственным неудобством было то, что рядом располагались бараки воинов-ягуаров, и хотя солдаты находились за высокой стеной, девушка слышала их крики, раздающиеся из огороженного лагеря: они весь день играли в веселые игры с мячом или тренировались с копьями и палицами.

За Ошитивой никто не присматривал. На нее просто никто не обращал внимания. Она свободно могла заниматься своим ремеслом, а также свободно перемещаться по территории. Она могла бы свободно убежать, даже думала об этом. Ей не составило бы особого труда покинуть резиденцию с кем-нибудь из посетителей и торговцев, которые постоянно приходили и уходили из Центрального Места, а к тому времени, когда ее пропажу обнаружили бы, она бы уже растворилась в многочисленной толпе далеко отсюда, среди людей, не знавших, что она макай-йо.

Но Яни подарила полировочный камень, и Ошитива пообещала ей, что призовет дождь в Центральное Место.

День летнего солнцестояния наступил и закончился, а с неба не выпало ни единой капельки дождя. Но никто в этом не обвинял ни гончаров, ни Ошитиву, все знали, что кувшин разбился по вине святотатственного поступка женщины, которая уже понесла наказание. Теперь люди усердно молились, чтобы дождь пошел к следующему дню солнцестояния.

Девушка-прислуга несла кувшин воды, она обогнала Ошитиву и быстро шла вниз по коридору, Ошитива едва поспевала за ней. Запах мяса армадилла так соблазнительно щекотал ноздри, что у нее непроизвольно текли слюнки. Ошитива ела мясо редко и то только небольшие кусочки крольчатины или птицы. Ей хотелось проглотить все это мясо на громадном блюде целиком, а потом облизать его.

Кража еды у Господ каралась смертью.

Когда Ошитиву привели на кухню, Мокиикс велел Главному Повару выделить ей место для ее ремесла и построить ей печь для обжига где-нибудь рядом с огромными кухонными печами, похожими на улей. Поселившись на кухне, Ошитива видела теперь Господина Хакала почти каждый день. Он ежедневно проплывал мимо нее на своем троне. Часть его административных обязанностей заключалась в том, чтобы заседать в суде и рассматривать споры и раздоры между сторонами, а также святотатственные и богохульные преступления.

Каждый день Господин Хакал появлялся на Главной площади. Слуги устанавливали трон, стелили ковер, и простые люди со своими заботами и проблемами выстраивались в очередь перед ним. Здесь Господин Хакал вершил правосудие, собирал налоги, проводил перепись населения и призывал к законам и богам. Люди от страха и благоговения дрожали перед ним. Его приговоры были быстрыми и жестокими. Если человека признавали виновным, то наказание следовало незамедлительно. Вчера одного земледельца, который мочился во время исполнения священного ритуала, обвинили в святотатстве. По сигналу Господина Хакала воин-ягуар выступил вперед и одним взмахом сабли отсек бедняге голову. Только когда день закончился и люди стали расходиться по своим домам, родственникам казненного разрешили взять тело и унести с площади.

Для людей Хакал был не только тем, кто поддерживал закон и порядок, ублажая их богов, они надеялись, что он может успокоить их в эти трудные времена. Когда однажды по Центральному. Месту поползли слухи, что один земледелец нашел в поле живую двухголовую змею, в городе началась паника. Мокиикс велел земледельцу принести змею, и тот немедленно удалился с ней во внутренние покои, где его ждали Главные Жрецы и Господин Хакал. Жизнь вокруг замерла, пока эти Господа размышляли. Даже работа в гончарной мастерской остановилась. Гнетущая тишина опустилась в каньон, пока люди в тревоге и волнении ожидали, что объявит Господин Хакал: двухголовая змея — хороший или дурной знак?

Наконец Господин Хакал вышел на площадь, все упали на колени перед ним, прижав головы к земле. Говорил Мокиикс, и его голос эхом разносился далеко от каменных стен, через бараки воинов-ягуаров, к скале на самой отдаленной стороне каньона: двухголовая змея — хороший знак. Люди радостно приветствовали его слова — теперь они с облегчением могли вернуться к своей работе.

Но Ошитиву не волновало, что происходило на Главной площади. Ей велели перед днем зимнего солнцестояния создать двенадцать дождевых кувшинов. Второго шанса у нее уже не будет, и если ей не удастся в этот день призвать дождь, ее принесут в жертву на алтаре крови.

Вместе с девушкой-прислугой она прошла мимо нескольких дверей, завешанных плетеными ковриками. Ошитива не знала, что находилось за каждой из этих дверей. Казалось, что коридор никогда не закончится, что здесь вполне можно заблудиться. Наконец девушка с кувшином остановилась, отдернула яркий красно-желтый коврик и вошла в комнату, залитую светом факелов.

Мокиикс и Господин Хакал возлежали на плетеном ковре и, опершись одной рукой об пол, играли в азартную игру патолли на тростниковом коврике, на котором были нарисованы клеточки и фигуры. Патолли в Центральное Место попала вместе с тольтеками с юга и приобрела здесь такую популярность, что звуки от вращения фишек и крики победителей и проигравших постоянно слышались по всей долине. Отец Ошитивы, а также ее дяди и двоюродные братья были страстными игроками, двигали цветные камешки за дружеской, но накаленной в состязании игрой. Мало кто из мужчин путешествовал в другие места без ковриков для патолли, играть в нее можно было где и когда угодно — люди были просто одержимы этой игрой.

Поставив блюдо среди других яств — сладкие плоды туны, бобов и тыквы, кукурузных лепешек и большого кувшина с нектли, — Ошитива мельком осмотрела комнату, обратив внимание в свете факелов на ковры на стенах, цветы в вазах и двух мужчин, которые смеялись, вращая фишки и передвигая цветные камешки. Они вели себя как два старых друга, и даже Мокиикс улыбался, хотя Ошитиве казалось, что он на это неспособен. Они были одеты в роскошные красочные туники и мантии, а волосы их были стянуты на затылке в узлы — символ знати. Ошитива подумала, а не находятся ли где-то рядом те прекрасные женщины, которых она видела на священной поляне.

Когда Ошитива выпрямилась, Мокиикс посмотрел на нее снизу вверх, и то, что она заметила в его глазах, испугало ее. Мокиикс был намного старше Господина Хакала: его лицо пересекали глубокие морщины, а длинные волосы давно поседели, выражение его лица было хмурым и угрюмым. Но даже за это мгновение, когда его глаза просверлили ее насквозь, она почувствовала, как что-то холодное и опасное нахлынуло на нее.

Она знала, что Мокиикс не одобрял решения Господина поселить ее на территории своей резиденции. Она это ощущала каждый раз, когда он смотрел на нее. «Он считает, что меня следовало убить вместе с Тупой. Он верит, что я приношу несчастье». Мокиикс постоянно держал ее в напряжении. Именно он так стремительно, молча нанес смертельный удар по шее Тупы. Мокиикс был как ядовитая змея, свернутая в кольца и ожидающая, и никто не мог знать, когда он бросится и ужалит.

11

Ошитива никогда за всю свою жизнь столько не молилась, хотя вся жизнь Людей Солнца заключалась в мольбах и священных ритуалах. Она молилась, перед тем как лечь спать, и когда только открывала после сна глаза, и когда работала. Она просила богов благословить ее дождевые кувшины и послать живительные дождевые тучи на Центральное Место. Больше она уже не мечтала о смертоносном потопе, который убил бы всех Господ, и больше она не ненавидела Мокиикса за то, что он сделал из нее макай-йо, потому что она родилась с такой судьбой и должна была примириться со всем миром.

В эти дни она думала только об Аоте и своей семье и молилась, чтобы им хватило духа перенести тот позор, который она, изгнанная из своего поселения, навлекла на них, молилась, чтобы удача снова улыбнулась им. Она так глубоко была погружена в свои мольбы, что сразу и не заметила пару оказавшихся рядом с ней красивых ног и не обратила внимания на богатую вышивку подола хлопковой мантии, которая была сшита из такой тонкой материи, что походила на паутинную сеть.

Она сидела, скрестив ноги, на своем коврике и грелась в лучах солнца, вдыхая восхитительные запахи, шедшие от массивных, открытых печей, окруженных запасами зерна, громадными связками лука и перца, свисавшими с потолка. Работники кухни занимались своими повседневными делами и не обращали никакого внимания на девушку-гончара — женщины мололи зерно, лепили тортильи, разделывали тушки кроликов и помешивали кипящее рагу.

Работа самой Ошитивы заключала в себе несколько стадий: от сушки кусков сырой глины на солнце до создания кувшинов, готовых к обжигу. Раскатывая руками кольца, она вдруг заметила, что чья-то тень загораживает ей солнечный свет. Сощурив глаза, она подняла голову и увидела перед собой силуэт мужчины.

Работники кухни вскрикнули, упали на колени, прильнув лбами к полу. Но Ошитива не двигалась: Господин Хакал своим проницательным взглядом просто пригвоздил ее к месту.

— Где ты нашла эту глину? — нетерпеливо спросил он, постучав ногой в кожаной сандалии, украшенной небесными камешками, по корзине, наполненной глиной. Ошитива, всю свою жизнь ходившая босиком, как завороженная уставилась на великолепную сандалию. — Я спрашиваю тебя, где ты взяла эту глину?

Ее сердце бешено заколотилось. Знает ли он, что однажды она подсматривала за ним в тайном саду? Знает ли он, что потом она снова пыталась шпионить за ним, вернувшись на то же место, под предлогом, что ей нужно собрать больше глины, а ей просто хотелось еще раз взглянуть на него? Знает ли он, что теперь у нее глины, на которую он сейчас смотрел, больше, чем ей нужно, потому что теперь она приходила к тайной поляне регулярно? Ей хотелось видеть его снова и снова, хотя она понимала, что это запрещено законом, что, если кто-нибудь это обнаружит, ей будет грозить смертная казнь.

— Настоящий гончар никогда не разглашает, где находится его источник глины, — ответила она, найдя в себе мужество сказать об этом Господину Хакалу. Это была правда, и она хотела, чтобы он знал.

Его глаза вспыхнули. Он пристально посмотрел на нее. Выражение его лица было непроницаемым, но Ошитиве вдруг показалось, что кухня, работники, Центральное Место и весь мир куда-то исчезли, как будто вовсе не существовали. Она знала, что ей нельзя смотреть в глаза Господина, но ее буквально вынудили сделать это, и между двумя стремительными ударами ее сердца она успела прочитать вопрос в его глазах.

А потом все вернулось на свои места: кухня и ее работники, шум и гам Центрального Места, но уже со следующим ударом сердца, не говоря ни слова, Господин Хакал развернулся и вышел из кухни, а его свита тут же последовала за ним. Все, кто был на кухне, начали вставать с коленей, удивленно посматривая то на Ошитиву, то друг на друга.

12

Больше равнина не приносила ему радости. Прекрасные женщины, разноцветные птицы, сладкие плоды, благоухающие цветы — все это превратилось в пыль.

Хакал не мог понять, почему он чувствует себя так одиноко. Вокруг него всегда были слуги, государственные чиновники, Мокиикс и воины-ягуары. Он никогда не оставался один. Так почему он ощущает себя одиноким? А прекрасные служанки, что служили богам? Хакал мог получать удовольствие с ними, когда бы ни пожелала его душа, и он время от времени прибегал к их услугам, но такие отношения не приносили ему истинного наслаждения. Наоборот, физическая связь лишь усиливала его чувство глубокой тоски.

Угрюмо поедая орешки и ягоды с большого блюда, в то время как служанки, смеясь, пели и играли на своих музыкальных инструментах, Хакал мысленно представлял свою маму, когда он был еще мальчиком и они жили в Толле, женщину, которая была так же прекрасна и недосягаема, как богиня. Особенно нежными казались ему воспоминания о том, как он целовал ее надушенную щеку, а она в ответ весело смеялась. Бывало, он мельком видел, как она в разнообразии красок и в хоре звонких женских голосов стремительно проносилась по дворцу в окружении своей свиты. Когда он подрос и понимал многие взрослые вещи, он уже знал, что она имела в виду, разговаривая с отцом. Он подслушал их: «Я выполнила все свои обязанности, Мой Господин. Я подарила вам четырех сыновей». Тогда Хакал осознал, что он — лишь результат хорошей службы его матери, только и всего. Его просто произвели на свет. Грустно; иногда он размышлял, станет ли он так же относиться к своим детям, когда придет время позаботиться о потомстве.

Он не знал вкуса материнского молока, был вскормлен, как все дети королевской крови, кормилицей. Думая об этом, он выглядывал в окно и наблюдал за людьми на площади, которые, по его мнению, были похожи на животных: они носили своих детей на спинах, играли с ними, выражали к ним свою любовь и заботу. Так же было и в его родной Толле: на шумном рынке, где повсюду слышались крики и ругань, сельские женщины носили детей, прижав их к груди, а мужчины держали мальчиков на своих плечах. Так же относились к своему потомству обезьяны, ягуары, попугаи — все животные.

«Мы, знать, выше этого», — убеждал он сам себя, но впадал в еще большую меланхолию.

Теперь появилась в его жизни девушка, о которой он все чаще и чаще думал. Ее звали Ошитива, и ее руки создавали самые красивые на свете кувшины. Когда она смотрела на него, в ее глазах не было и намека на робость и стеснение. Ему казалось, что ее лицо похоже на луну. Оно было круглым и безупречным, за исключением трех линий на лбу. Ему сказали, что она из Племени Черепах. Когда он, сидя на своем троне на площади, слушал жалобы и вершил правосудие, глазами он искал ее в толпе, а когда находил в окружении подружек, то наблюдал, как она смеется, как в такт ее смеху колышутся ее бедра, в это время она была такой свободной. Он поймал себя на мысли, что ему интересны все подробности ее простой жизни. Как люди, живущие в такой простоте и бедности, могут быть счастливы? Ведь он, у кого было все, — самый несчастный человек на свете.

Он посмотрел на синее, безоблачное небо. Не из-за меня ли дождь не хочет идти? Ему донесли, что крестьяне им недовольны. В засухе они винили тольтеков. Воины-ягуары — привилегированный класс знати, состоящий из сынов богатой аристократии, — волновались. Когда только высшие чины заседали вместе с ним в совете, они прямо, открыто поведали ему, что их беспокоит.

— Чтобы ублажить богов, нужно пролить кровь! — так они ему заявили. Руки и ноги были у них испачканы их собственной кровью: они подвергли себя ритуальному прокалыванию шипами агавы. У Хакала самого были шрамы от этого ритуала. Он никогда не уклонялся от ежегодного прокалывания своего языка — эта кровь нужна была его богам. По ритуалу, надо было протягивать длинные волок на агавы сквозь язык, пока боль не станет совсем невыносимой.

Много крови лилось, но дождь не шел.

Услышав, как торговцы на рынке судачат о какой-то девушке, чье имя означает «Тот, Кто Призывает Дождь», он послал за ней. Хакал надеялся, что она призовет дождь в Центральное Место. Но он не мог ожидать, что она каким-то необъяснимым образом завладеет его мыслями.

Но он знал, почему так случилось. На рассвете последнего Восьмого Дня, когда он, обнаженный и смиренный, стоял на краю обрыва и ждал, когда появятся первые признаки его бога, эта девушка была там тоже и наблюдала за ним. Ни на памяти самого Хакала, ни в истории его народа такой запрет никто и никогда не осмеливался нарушить. Ее поступок его ошеломил, он просто не мог сообразить, что ему делать. Ее нежное круглое лицо сияло на фоне бледного рассвета, а миндалевидные глаза с интересом наблюдали за ним. Какое-то дурное предчувствие закралось в его закаленную душу. С удивлением он отметил про себя: «Этому суждено случиться».

Но что? Это была для него тайна. Восходящий бог не наказал тут же девушку смертью, как ожидалось. Кетсалькоатль позволил ей наблюдать за священным действом и даровал ей жизнь. Произошло ли это потому, что ее доставили в Центральное Место, чтобы она привела за собой дождь?

Или она находилась здесь по другой причине?

Какими бы ни были ответы на эти вопросы, Господину Хакалу не нравилось, что кто-то смеет вторгаться в его думы. Они лишали его силы и могущества. Он решил: хотя надеются, что девушка призовет дождь, он должен что-то сделать с ней.

13

— Правда, что Темный Господин разговаривал с тобой?

Ошитива и Яни пробирались сквозь рыночную толпу, останавливаясь посмотреть на узорчатую хлопковую ткань, кожаные сандалии, нефритовые бусы, драгоценности из небесного камня; морские ракушки заворожили Ошитиву, она никогда прежде не видела их. Они могли только смотреть и восторгаться. Мастерицы обменивали свои горшки на практичные корзины из ивовых прутьев, соль и одежду, сотканную из волокон юкки.

Ошитива и Яни решили остановиться перед многочисленными торговцами небесными камнями. Действительно, драгоценный камень был цвета неба. Хотя встречались камни и темно-синего, и голубовато-зеленого, и зеленого оттенка, и даже с красными прожилками. Самым редким и ценным считался цвет безупречно голубых яиц дрозда. Небесный камень было трудно добывать, поэтому он дорого стоил. Рабы спускались по глубокому тоннелю в недра земли, как говорили люди, некоторые шахты уходили на глубину тридцати мужчин, уложенных в высоту от головы до кончиков пальцев. Даже змеи и степные собачки не могли спуститься на такую глубину. Как глубоко должен был копать человек, чтобы провалиться в темный и пугающий Третий Мир? Жизнь горняков была короткой и тяжелой; то спускаясь в шахту, то поднимаясь на поверхность по бревнам с выемками, которые служили им лестницами, они несли на спинах тяжелые инструменты и кожаные мешки с камнями.

Годами небесный камень пользовался большим спросом у тольтеков на юге; прежде всего именно этот спрос привел их сюда, ведь в шахтах на севере и на востоке было много небесного камня. Но тут поползли слухи, что империи тольтеков больше не существует; уже около года не приходили из славного города Толлы караваны. Небесный камень больше не вывозили из Центрального Места, поэтому его стоимость падала, нарушалось торговое равновесие с другими видами продукции, такими как зерно и плетеные одеяла.

Ошитива посмотрела на свою подругу. После казни Тупы пожилая женщина выглядела здоровой и бодрой. Ошитива встретилась с Господином Хакалом всего три дня назад, но уже все только об этом и говорили. Люди Солнца любили посплетничать. Даже в ее родной деревне, когда приходили торговцы или путешественники, их сразу приглашали к очагу, выпить нектли и рассказать последние новости и интересные истории.

— Он спросил, где я взяла глину, — сказала Ошитива, с восхищением рассматривая маленькие круглые колокольчики, сделанные из металла, который называли «медь». Такие безделушки она тоже не могла купить.

Яни остановилась и посмотрела на свою молодую подругу.

— Темный Господин тебя спросил? — шепотом повторила она. — Девочка моя, Темные Господа никогда не спрашивают.

Они пошли дальше и встретили торговца медом. Ошитива пробовала мед лишь однажды, и было это очень давно, когда один ее дядя случайно натолкнулся на дикий улей и принес его домой (спустя несколько дней он умер от многочисленных укусов пчел). Поскольку мед можно было найти только в степях, а его сбор был делом опасным и неблагодарным, купцы обменивали его только на золото или серебро.

Рынок был местом многолюдным. Люди со всех концов света приходили сюда, чтобы продавать и покупать, встречаться с друзьями, обмениваться новостями, играть в патолли. Престарелые дедушки сидели на солнце и развлекали своих внуков разными историями. Матери с детьми, привязанными к спинам, оживленно торговались с купцами. Это был обычный день рынка, но все ощущали какую-то тревогу из-за пока затаившейся беды. Жара всех угнетала, зерновые на полях уже колосились, все внимательно смотрели на небо, надеясь увидеть долгожданные признаки позднего летнего дождя. Но на небе не было ни облачка.

Дурные предзнаменования были повсюду.

Каким-то мистическим образом то тут, то там исчезали люди. Ночью пропала Зеленое Перышко, ее сестра сказала, что девушку забрали воины-ягуары. Все только и думали о том, резали ли людей и съедали ли их с зерном. Хотя Яни настаивала на том, что Зеленое Перышко убежала к себе домой на запад, она сама дрожала от страха. Людей становилось все меньше, поэтому воины-ягуары предприняли очередной марш-бросок и привели в Центральное Место новую партию пленников; весной тоже с пленниками сюда попала Ошитива. Но теперь удалось захватить меньше пленников, их гораздо больше умерло в дороге. Гильдия Гончаров еще никогда так не нуждалась в мастерах, как сейчас.

Были еще знаки, и давали их сами тольтеки. Все знали, как рьяно наблюдали Господа за гонцами с юга, мужчинами, приносящими вести из их родного города, который находился в далекой стране, до нее надо было добираться несколько месяцев Эту страну Ошитива даже представить себе не могла. Как рассказывали слуги из тольтеков, в этой стране росли деревья, цветы, виноградная лоза, и были там реки, озера, дикая природа. Ошитива узнала, что когда много поколений назад тольтеки пришли в Центральное Место, дождь обильно поливал каньон: здесь росли деревья, а дикая природа удивляла своим разнообразием, поэтому тольтеки осели здесь и покорили Людей Солнца. Но вот уже два поколения подряд дождь обходил стороной это место, казалось, он больше уже никогда не вернется сюда. Люди ворчали, что, возможно, это знак и Господа должны вернуться обратно в свою страну на юге. Господин Хакал и его чиновники постоянно следили за гонцами с юга, которые должны были принести вести из Толлы, ведь слухов о городских волнениях ходило все больше. Говорили, что даже свита Господина Хакала сбежала ночью, чтобы присоединиться к своим семьям в осажденном Городе Пирамид.

Когда Ошитива и Яни остановились перед торговцами сумками для лекарств и костяными серьгами, Яни тихо спросила:

— Скажи мне, девочка, это правда, что Господа едят индейку?

Ошитива не хотела пугать свою подругу, но подтвердила, что это правда.

Яни от ужаса вскрикнула. Индейки очень ценились, их выращивали ради яиц и перьев. Люди Солнца ели индейку крайне редко, только в трудные времена, ведь съеденная птица уже не могла давать любимые яйца и перья.

Да, знаки, что боги отвернулись от Центрального Места, присутствовали во всем.

Раздался трубный звук, значит, Господин Хакал входит на площадь. Вся толпа, как одно большое тело, упала на колени, прижав головы к раскаленной земле. Затем последовал другой сигнал, и люди встали, готовые слушать, они опустили глаза вниз, а воины-ягуары следили за тем, чтобы никто не посмел нарушить закон: посмотреть на Господина Вспомнив о прошлых казнях с отсечением головы и гниющие тела на северной стене, Ошитива представила, какая ужасная участь ждет людей, собравшихся здесь в жаркий полдень перед Господином Хакалом.

Мокиикс призвал всех к тишине, и писарь начал громко зачитывать с грубого листа, испещренного символами, дело двух мужчин, которых привели к Господину. Земледелец обвинял своего соседа в убийстве своей дорогой собаки. Собаки очень ценились, их использовали на охоте, при опасности они поднимали тревогу, защищали и охраняли семьи, собак также ели. Мужчины стояли перед Хакалом, и пострадавший земледелец, опустив глаза, говорил:

— Мой Господин, собака, которую убил этот человек, была молодой самкой. Здоровая и упитанная, она могла родить много щенят. Этот человек должен мне пять пуховых одеял — именно столько стоила моя собака.

— Мой Господин, — произнес сосед, — я признаю, что убил эту собаку. Это был несчастный случай. Но собака была не молодой и упитанной, а старой и костлявой и скоро сама бы умерла от старости. Она не стоила даже одного одеяла, не говоря уже о пяти.

Каждый мужчина привел с собой свидетелей, чтобы подтвердить свою правоту. Пострадавший мужчина представил трех своих друзей, которые заявили, что обидчик обязан заплатить пять пуховых одеял. Но его сосед тоже привел трех друзей, те дружно повторяли, что ничего не нужно платить. Они начали оскорблять друг друга и сжимать кулаки. Ошитива следила за тем, как в толпе растет напряжение — мужчины готовы были сцепиться друг с другом, подраться. На краю площади стояли воины-ягуары с палицами в руках, наблюдавшие и ожидавшие команды.

— А где сейчас находится тело собаки? — прервал их спор Хакал.

— Так как собака была уже мертвой, — начал мужчина, — мы не могли допустить, чтобы мясо пропало, и мы ее съели.

Одна сторона утверждала одно, другая ей возражала. Пока толпа в наступившей тишине ждала, Хакал погрузился в свои мысли, рассуждая сам с собой. Наконец он спросил:

— Ты сохранил зубы и кости собаки?

— Да, Мой Господин, — ответил тот, ведь из костей собаки можно сделать полезные инструменты, а из зубов — красивые ожерелья.

— Известно, — продолжал Хакал, — что у молодой собаки зубы белые и крепкие, а у старой — желтые и слабые. Принеси мне зубы твоей собаки. Если они белые, то этот человек будет должен своему соседу пять пуховых одеял, а если они желтые, то нечего больше обсуждать.

— Хорошо, — согласился обиженный и хотел уже уйти, но его обидчик заявил:

— Мой Господин, тебе не нужно посылать за зубами. Я заплачу пять пуховых одеял.

Еще четыре спора рассмотрел Господин Хакал, а когда справедливость была восстановлена, он удалился в свою резиденцию. Толпа стала расходиться; каждый отправлялся заниматься своими повседневными делами, но Ошитива продолжала стоять, наблюдая за Хакалом. Когда он задержался в дверном проеме, чтобы еще раз взглянуть на залитую солнцем площадь, Ошитива увидела в его взгляде нечто новое, что удивило ее, этого никто, кроме нее, не заметил: Господин Хакал, несмотря на всю свою неограниченную власть и богатство, абсолютно одинокий человек.

14

Летнее солнце высоко стояло над головой, и все с нетерпением смотрели на небо и ждали, когда же пойдет дождь: кукуруза на полях сейчас была в критической стадии, листья, направленные кверху, тоже ждали небесного благословения. На площади начались пляски, посвященные дождю, и длились они целыми днями без перерыва, пока участники, изможденные, не падали.

Ошитива пыталась заставить себя не ходить на священную поляну, но ничего не могла с собой поделать. Она все время думала о Господине Хакале, видела его во сне, его образ появлялся в глине, с которой она работала, а его голос был слышен в каждом дуновении ветерка. С тех пор как рассматривалось дело убитой собаки, прошло много дней, но тот взгляд, который Ошитива тогда увидела в глазах Господина Хакала, не давал ей покоя, и она не могла ни о чем другом думать.

Как может человек, обладающий такой властью и богатством, контролирующий богов и людей, окруженный помощниками, охраной, друзьями, знатью, чье желание или команда тут же исполнялись, как мог такой человек быть одиноким?

Ошитива, крадучись, добралась до поляны и, раздвинув листву, посмотрела туда. Ее снова постигло разочарование. Как и раньше, на поляне никого не было. Может, он был здесь только один раз, когда она случайно обнаружила его и прекрасных женщин?

Вдруг она услышала, как кто-то откашлялся.

Прямо за ее спиной!

Она резко повернулась и посмотрела в торжествующие глаза Хакала. У нее перехватило дыхание. Его бронзовая кожа сияла в лучах солнца, а золотые браслеты на каждом запястье, золотые серьги, ожерелье и украшения в волосах ярко блестели, отбрасывая в стороны золотые лучи. Голубой цвет его мантии и туники был темнее летнего неба.

Ошитива упала на колени и прикрыла голову руками.

— Прости меня, Господин, — закричала она, — я не знала, что это священное место. Я не согрешила. — Она подняла голову. — Я лишь взглянула.

Их взгляды встретились, в его затененных густыми бровями глазах мелькнули веселые искорки.

— И что же ты видела? — спросил он, жестом повелевая ей встать.

— Такую красоту…

Печаль омрачила его лицо, когда он сказал:

— Когда мы пришли в Центральное Место, мы увидели, что оно отличается от нашего родного дома на юге, поэтому мы решили создать эту тайную поляну, чтобы ублажать наших богов.

От страха она едва могла говорить.

— Мой Господин, я не пришла сюда, чтобы подглядывать. Мне нужно было собрать еще немного глины, — заикаясь, продолжала она. — Я подумала, что могла бы…

— Еще немного глины? — прервал он, и она поняла, что он имеет в виду корзину с сырой глиной, которую видел в патио на кухне.

Переступая с ноги на ногу под его настойчивым взглядом, она, набрав полные легкие воздуха и наклонив подбородок, смело возразила:

— Вы ведь приказали мне сделать двенадцать кувшинов. Для этого требуется очень много глины.

Веселые морщинки в уголках его глаз углубились.

— Вы собираетесь убить меня? — спросила она.

Он склонил набок голову и внимательно посмотрел на нее:

— Думаю, что нет. Если твоя священная глина находится где-то поблизости, тогда боги позволят тебе идти по этой тропе. Но ты никогда не должна ступать вон туда — это их дом.

Вдруг у них над головой закружила ярко-зеленая птица, и, к удивлению Ошитивы, махая крыльями, она села на протянутую к ней руку Господина Хакала.

— Его зовут Чи-Чи, — сообщил Хакал, поглаживая головку попугая. — Я взял его, когда он был еще птенцом. Он вырос здесь. — Хакал предложил Ошитиве погладить попугая.

Следя за мощным, изогнутым клювом, она осторожно протянула руку и прикоснулась к головке попугая, головка податливо наклонилась к ней. Она гладила прекрасное оперение полудикого создания, чувствуя, что под мягкими перьями скрывается истинная, дикая природа птицы, и это заставило ее думать о могущественном мужчине, на руке которого сидел попугай.

Пока Хакал наблюдал, как пальцы Ошитивы гладят маленькую головку, он снова погрузился в меланхолию. Ошитива поняла, что у него непостоянный характер, настроение быстро меняется. Иногда река кажется издалека однородной, застывшей массой, но если подойти к ней поближе, можно заметить быстрое течение и от мелководья до глубин разнообразие цветов. Господин Хакал напоминал такую реку.

Ей показалось странным, что раньше она считала его злым.

Ошитиве хотелось задать ему много вопросов. Зачем он поработил Людей Солнца? Зачем он позволил воину-ягуару обезглавить беспомощного старика только за то, что она слишком медленно спускалась вниз из убежища? Зачем он мучил бедного старого безносого раба, которой просто восхвалял его, Господина?

Неожиданно они услышали чьи-то шаги, шаги приближались, и перед ними вдруг появились Мокиикс с хмурым выражением лица и четыре воина-ягуара.

— Мы искали тебя, мой Господин!

Хакал тяжело вздохнул, будто ему очень не хотелось возвращаться к своим обязанностям тлатоани Центрального Места.

Ошитива продолжала стоять неподалеку от поляны, пока вся группа медленно удалялась от нее. Мокиикс повернулся, чтобы еще раз посмотреть на нее, и в его взгляде, без сомнения, была одна только злоба.

15

Наступил день осеннего равноденствия. Празднества и ритуальные танцы продолжались целыми днями; пришла пора собирать на зиму продукты. За последнее время лес вокруг Центрального Места заметно поредел, и крупная дичь покинула эти места, хотя сто лет назад жители Центрального Места вдоволь ели мясо лося и горного барана, но сейчас удачей считалось поймать хотя бы кролика.

Все принимали участие в торжествах — и ничтожнейший из рабов, и самый высочайший из тлатоани, то есть сам Господин Хакал. На рассвете все население Центрального Места собралось на северном краю каньона, где, по словам охотников, было замечено много кроликов. Толпа, веером развернувшись по долине, двигалась, волнуясь и предвкушая праздник. В первом ряду шли дети. Они били по кустам и норам палками, крича и улюлюкая, вытаптывая все на своем пути. За ними шли юноши. Они несли копья, луки и стрелы, чтобы выстрелить в дичь, когда дети выманят ее на открытое место. За ними следовали взрослые мужчины с палками и топорами, замыкали процессию женщины с корзинами.

По равнине медленно продвигалась на юг громадная, организованная толпа, она шумела громче, оживленно собирая все живое, что попадалось на пути, — кроликов, сусликов, змей, степных собачек и ящериц всех видов. Никто не мог спастись от такой охоты, даже птицы, их отстреливали камнями и стрелами. Юные охотники бегали, полусогнутые, с палицами, которыми они убивали все, что шевелилось. Если зверек успевал залезть в норку, то мужчины специальными палками вытаскивали его. Убитые зверьки лежали там, где их настигала смерть; женщины, идущие следом, подбирали каждую окровавленную тушку и складывали ее в свои корзины. В долине раздавались крики людей и пронзительные визги пойманных животных. Ошитива, бегущая вместе с женщинами, тоже наполняла свою корзину убитыми кроликами и сусликами, а если зверек еще был живой, давила его ногой. Ее душа пела от восторга, ведь она была частью общего дела и предстоящей ночью сможет присоединиться к пиршеству, вдоволь поесть и выпить.

Она видела Господина Хакала. Он стоял высоко на краю столовой горы и наблюдал оттуда за равниной. Господин выглядел роскошно в своем обрядовом одеянии, сделанном из малиновых перьев попугая. Его голову украшал веер из великолепных перьев кетцаля. Подняв руки к небу, он воспевал богов, просил их даровать жителям обильную охоту.

Позже, когда солнце уже спряталось на западе, в долине продолжали звучать счастливые голоса; теперь тушки обдирали, их мясо жарили, а внутренности варили. Нектли лился рекой, и люди напивались. Под барабаны и флейты исполнялись дикие танцы и совершались торопливые сексуальные сношения. Господин Хакал за происходящим наблюдал с высоты своего трона, который несли рабы и который с двух сторон сопровождали воины-ягуары, их рты были измазаны кровью — они ели мясо сырым.

На следующее утро в долине стояла зловещая тишина: кроме людей, не осталось ни одного живого существа. Все, что люди не смогли съесть, перерабатывалось: все съедобное женщины консервировали на предстоящую зиму; из костей делали инструменты и оружие, из сухожилий — тетиву, из перьев и меха — новую одежду и одеяла, а клювы, зубы, лапы и когти превращались в амулеты, талисманы и украшения. Ни один кусочек, ни одно перышко не пропадало зря. Люди из Центрального Места готовились к предстоящим холодным месяцам.

Занимаясь всеми этими приготовлениями, никто не осмеливался даже шепотом произнести ту страшную правду, что закралась в сердце каждого: охота в этом году была намного скуднее, чем в прошлом, а прошлая охота — скуднее предыдущей. Люди уже начинали задумываться о том, хватит ли им еды в следующем году.

16

За три дня до зимнего солнцестояния с неба исчезла Утренняя Звезда. Тольтеки верили, что их бог Кетсалькоатль спустился в преисподнюю, где он будет обитать пятьдесят дней, пока снова не появится в образе Вечерней Звезды. В первые дни после исчезновения Утренней Звезды Ошитиве показалось странным, что она не видит Господина Хакала возвышающимся над Центральным Местом и каждое утро, перед рассветом, поклоняющимся своему богу. Его фигура на горé утешала ее, и она начинала верить, что пока, Господин, стоя на горе, приветствует рассвет, все в Центральном Месте будет хорошо.

Она также стала скучать по мужчине, который каждое утро появлялся там, наверху, Господин Хакал становился для нее чем-то более важным и значимым, чем просто тлатоани для ее народа.

Наступил канун зимнего солнцестояния. Прошло уже шесть месяцев с тех пор, как состоялся последний отбор дождевых кувшинов, когда Тупа разбила уникальный золотой кувшин Ошитивы и навлекла тем самым несчастье на Центральное Место. Атмосфера в гончарной мастерской просто накалилась, когда Мокиикс и жрецы бога дождя пришли сюда снова, чтобы увидеть двенадцать дождевых кувшинов Ошитивы, выполненных в разнообразных оттенках золотого, желтого и оранжевого и выставленных вместе с черно-белой керамикой ее сестер-мастериц.

Мокиикс и жрецы бога дождя тщательно осматривали кувшины, искали, нет ли на них трещин и изъянов, второсортный кувшин мог оскорбить богов. Были отобраны кувшины Ошитивы, только выкрашенные в самые умеренные тона, не взяли те, что пестрили красками от бледно-красного до золотого. Покрытые голубой краской жрецы Тлалока, отбирая очередной кувшин, освещали его игрой на своих флейтах, сделанных из человеческих костей, и ритуальными песнопениями. Когда процедура отбора закончилась, с большими почестями все кувшины выставили на площади, чтобы люди, придя на площадь, могли восхищаться ими.

Ошитива вернулась на свой спальный коврик на кухне в рабочем лагере. Всю ночь ее бил озноб, но не от холода, хотя ночи были морозными, а от страха. Когда солнце садилось за горизонт, на небе не было видно ни одного облачка. Откуда же дождю взяться ночью?

Тем утром все жители Центрального Места, просыпаясь, думали только об одном: люди выползали из-под своих одеял и осторожно выходили из своих домиков, чтобы увидеть, не вняли ли, наконец, боги их мольбам. А когда первые лучи утреннего солнца озарили окрестности столовой горы, люди, протирая глаза и щурясь от яркого света, ахнули от изумления.

Не обман ли это зрения? Центральное Место за ночь стало белым!

Господин Хакал вышел на площадь, одетый в тяжелый меховой плащ, украшенный перьями, и встал на край каменной кладки, чтобы обозреть всю равнину. Она вся, насколько мог видеть глаз, была белой. Больше света разливалось по крутым склонам гор с их покрытыми белым налетом валунами и кустами, белыми пятнами по склонам скал, белыми террасами и лестницами в Центральном Месте.

Это был не снег, а иней.

— Этого недостаточно, мой принц, — торжественно объявил Мокиикс. — Кувшины не призвали в долину снег. Боги злятся на нас. Мы должны восстановить равновесие. Мы должны отдать им чью-то жизнь.

Он указал рукой в сторону каменного алтаря в центре площади. Долгие месяцы прошли с тех пор, как камень в последний раз обливался жертвенной кровью.

Хакал догадывался, кого Мокиикс метил на роль человеческой жертвы.

— Это не снег, — согласился Хакал, — как ты говоришь, мой друг. Но это иней, а иней означает влагу. Я принимаю его как знак богов, нам снова даруют милость, и скоро в природе опять восторжествует равновесие.

Хотя на площади, где собрался весь народ, не слышалось радостных криков, все же в сердце каждого мужчины и женщины поселилась надежда: все слышали, как Господин объявил, что боги не оставили Центральное Место.

А Ошитива, стоявшая рядом с сестрами-гончарами, тоже питала эту слабую надежду. После беспокойно проведенной ночи, она проснулась с мрачным предчувствием и осознанием того, что у нее появилось какое-то новое чувство. Она ощутила связь с Центральным Местом, связь, которую не знала прежде. И она размышляла: может, каким-то чудом ее статус «макай-йо» отменили?

17

Закончился еще один лунный цикл, но дождь так и не пошел. Подходил к концу пятидесятидневный срок. Уже через три дня на небе должна появиться Вечерняя Звезда.

Пугающие новости снова поползи по городу, и Ошитива поняла, что приближается церемония поедания человеческой плоти. Воины-ягуары ночи напролет праздновали это событие вокруг своих костров, доводя себя до состояния экстаза. Они собирались на площади, разодетые в роскошные шкуры и перья, со свирепыми копьями и дротиками в руках, издавали дьявольски-страшные крики, от которых мороз бежал по коже. Всю последнюю ночь воины-ягуары провели вокруг костров: они с грохотом били о щиты и пронзительно кричали, устремив свой взор к звездам. Когда забрезжил рассвет, они сгруппировались, став одним общим телом, жрец благословил их, и они без промедления рассыпались по долине. Когда они пробегали по улицам, люди поворачивались к ним спиной и истошно кричали. Ошитива поняла, что пришло время массовой бойни и ритуальной церемонии поедания человеческой плоти.

Воины-ягуары, довольные и насытившиеся, вернулись в долину через три дня. В доказательство успешно проведенной кампании они украшали забор своих деревянных бараков человеческими черепами. Они были на юге, где дождь обильно поливал землю, и ели плоть людей, благословенных дождями.

Ошитива думала, что Господин Хакал будет сопровождать их, но он остался в Центральном Месте. Следовательно, решила она, свою порцию человечины он съест потом. Но празднество состоялось без воинов, которые должны были показать богам, что человеческие жертвы принесены. Тогда Ошитива поняла, что Господин Хакал не ел человеческую плоть, не ел ее и Мокиикс, и никто из тольтеков, живущих в Центральном Месте.

И благодаря этому новому открытию ее интерес к Господину Хакалу, а также будоражащие воображение желания росли и крепли.

18

Ошитиве казалось, что за ней кто-то следит.

Объяснить это ощущение она не могла. В кустах она никого не заприметила. Но, собирая глину, чувствовала, что кто-то или что-то наблюдает за ней.

Она выпрямилась и огляделась вокруг. Маленький каменистый каньон был залит поздним послеобеденным солнцем. Несколько весенних цветов росли меж сухими камнями и валунами, которые во время сезона дождей могли образовать пруд, но в них уже годами не было воды. Ошитива никого не увидела, но по-прежнему чувствовала, что за ней кто-то наблюдает.

Призрак? По коже побежали мурашки. Разве призраки гуляют днем?

Она молилась, чтобы ее не преследовал какой-нибудь злой дух, ведь она выполняла священную работу. Когда Вечерняя Звезда появилась на небе и ярко засияла на западном небосклоне, в Центральное Место вернулась праведная, размеренная жизнь с ее ритуалами и праздниками, во время которых люди чествовали своих многочисленных богов, наблюдающих за их жизнью. Ошитива преданно работала над созданием кувшинов; все надежды на дождь были связаны с днем летнего солнцестояния.

Она знала, что есть табу: ей нельзя посещать тайную поляну. Если обнаружится, что она его нарушила, ее казнят, но она ничего не могла с собой поделать. Сегодня ей действительно была нужна глина, и это не пустой предлог, поэтому она имеет право снова забраться в это узкое ущелье. Когда ее корзина уже наполнилась и она собралась возвращаться в Центральное Место, ее внимание привлекла узкая протоптанная дорожка, которая шла в сторону поляны.

Ей хотелось понять, почему Господин Хакал не выходит у нее из головы.

Она не слишком близко подкралась к священному месту и затаилась. Даже если никто из людей не заметит ее святотатства, боги все равно узнают. Она взглянула на поляну: от яркого, слепящего солнечного золотого света разболелись глаза.

А там, среди цветов, стоял он; на нем была лишь набедренная повязка, его тело сияло в лучах солнца.

Она затаила дыхание и шагнула вперед. Прищурилась. Что-то не так. Волосы Хакала коротко острижены, прямо до ушей. И он выглядел похудевшим. Она наблюдала, как он ходит по поляне, рассматривая цветы, а когда он вышел из слепящих солнечных лучей, она увидела, что это не Господин Хакал.

Аоте!

Она закричала.

Он повернулся на ее крик. Сначала Аоте изумился, потом улыбнулся.

— Любимая моя! — закричал он, протягивая к ней руки.

— Аоте, немедленно уйди оттуда! Быстро!

— Посмотри на эти цветы! Иди ко мне, Ошитива!

— Аоте, это святое место!

— Что? — Он удивленно посмотрел на нее.

— Здесь живут боги!

Его движения были стремительными. Он тут же оставил священную поляну и подошел к ней. Несмотря на радость снова видеть Аоте, она отпрянула от него назад:

— Ты забыл, что я макай-йо?

— Но это не так! — радостно крикнул он. Ошитива хорошо помнила его голос. — Два лунных цикла назад дядя привез ежегодную дань зерна в Центральное Место и спросил о тебе. Все только и говорили о девушке с севера, которая создавала самые красивые на свете дождевые кувшины. — Его голос стал тише и серьезнее. — Ошитива, когда они забрали тебя, у нас наступили ужасные времена. Твой отец умер. Проклятие тебя подорвало его душевные силы, и его сердце перестало биться. Мы пытались забыть тебя, но не могли. Это проклятие было несправедливо. Оно было наложено не нашими людьми, а чужаками, они поклонялись другим богам. Мы все молились за тебя, Ошитива. А когда дядя поведал нам, что тебя ни разу не приводили во дворец к тлатоани, что ты жила среди своих сестер, гончаров, мы поняли, что высокопоставленный чиновник солгал нам.

— А что ты здесь делаешь? — спросила она, внимательно рассматривая его. Перед ней стоял Аоте на год старше, возможно, мудрее; как она боялась, что уже никогда его не увидит.

— Я был так несчастен! — воскликнул он. — Весь прошлый год я только и думал о том, чтобы прийти и забрать тебя, но мне все говорили, что ты уже мертва. Но я отказывался в это верить. Я чувствовал, что ты жива, любовь моя. Я знал, что ты еще дышишь, что твой пульс еще бьется. Я был так подавлен и удручен, что уже не мог помнить историю нашего племени, запечатленную на Стене Памяти. Я должен был или найти тебя, или узнать правду о твоей судьбе. Именно ради нашего племени я отправился на поиски тебя.

Он рассказал, что сразу отправился в Гильдию Гончаров, ведь прежде всего искать возлюбленную надо было там. В мастерской ему сообщили, что Ошитива ушла собирать глину.

— Женщина по имени Яни объяснила, как найти тропу. И вот ты здесь!

Теперь Ошитива радовалась, что доверилась пожилой женщине.

— Если со мной что-нибудь случится, — сказала она Яни, — ты должна знать, где находится золотая глина.

Но она ничего не стала говорить ей о тайной равнине, о том, что наблюдала за Господином Хакалом во время священного ритуала.

— Пойдем со мной, — предложил ей Аоте. — Мы уйдем туда, где Господа и ягуары не смогут нас найти.

Год назад она тут же бросила бы корзину и убежала бы с ним. Но теперь все изменилось.

— Я дала обещание, — вымолвила она. — Я должна призвать дождь в Центральное Место.

Его веселое юношеское лицо вмиг омрачилось.

— Здесь не будет дождя, Ошитива. Все об этом шепчутся. Торговцы приходят к нам в деревню и рассказывают о покинутых поселениях. Люди Солнца устали жить в постоянном страхе. Племена уходят на север и восток — в земли, где не ступала нога человека, куда не распространяется могущество Темных Господ. Пойдем со мной, мы можем быть счастливы.

Она начала целовать его щеки, подбородок, губы. Слезы градом катились по ее лицу. Она протянула руки и обняла юношу, которого любила всю свою жизнь. Но теперь она постоянно думала о другом мужчине. Любовь к Аоте отличалась от тех сумбурных и неспокойных чувств, которые она питала к Господину Хакалу. А можно ли их назвать любовью? Ошитива, повзрослев на год, мудрее не стала. Она не представляла, что ей делать.

Вдруг она побелела как полотно.

— Что это? — спросила Ошитива. А потом поняла: они были не одни.

Позади нее стоял Мокиикс с двумя воинами-ягуарами по бокам. Теперь ей стало ясно, почему она чувствовала, что за ней кто-то следит. Кто-то выследил ее и донес Мокииксу.

Ошитива и Аоте упали на колени.

— Прости, мой Господин! — взмолилась Ошитива. — Мы не покушались на святую землю!

Но Мокиикс молча указал на левую руку Аоте, и Ошитива увидела, что по-прежнему держит сорванный священный цветок — желтый ноготок, эти цветы сажали для богов. Высокий, сильный воин-ягуар с разрисованным в полосы и пятна лицом, в пятнистой шкуре с кошачьим черепом на голове, с грозным щитом и копьем в три прыжка достиг Аоте и, схватив его за волосы, заставил встать на ноги.

— Завтра боги выпьют твою кровь, — злобно заявил Мокиикс Аоте.

Повернувшись к Ошитиве, Мокиикс указал ей на землю. Концом своего древка он разгреб кучу листьев, под ними лежали останки недоеденной лисы.

— То, что горный лев не доедает, — продолжал Мокиикс, — он загребает, оставляя на потом. Посмотри — они свежие. Львица была здесь прошлой ночью. Она снова придет сегодня. Но ее будет ждать сюрприз. Кое-что повкуснее лисы наполнит брюхо горного льва.

Ошитива яростно отбивалась от своих захватчиков, те тащили ее к молодому тополю и прижимали к земле. Привязав ее спиной к тонкому стволу, они связали ей сзади руки, да так сильно и крепко, что конопляная веревка врезалась ей в кожу. Мокиикс возвышался над ней. На его лице не было ни злобы, ни удовольствия — он смотрел на нее пустым, безразличным взглядом.

— Я нужна вам, чтобы призвать дождь, — напомнила она с трудом выговаривая слова.

— Тебе это так и не удалось. Ты настоящая макай-йо. Завтра бьющееся сердце этого юноши умилостивит богов, и они пошлют нам дождь.

Она видела, как они удаляются вниз по ущелью, а Аоте, спотыкаясь, оглядывался назад, на его лице застыл ужас. Ошитива старалась освободить руки, но веревка была крепкой, а узел — слишком тугой. Она пыталась повернуться то в одну сторону, то в другую, ей не удавалось вытянуть руки, поднять плечи. Она пыхтела и задыхалась от неимоверных усилий, пока не стерла в кровь запястья.

Когда солнце село и на поляну опустилась ночь, она начала дрожать от страха — ее страшили призраки, духи и сверхъестественные существа, которые появлялись ночью. В каждом кусте или камне ей мерещилась опасность, в каждой тени или шорохе — демон.

А потом, когда весенняя луна выплыла на черное небо, она услышала звук больших ритуальных барабанов. Непрекращающийся, ритмичный удар, который в Центральном Месте раздавался очень редко. Это жрецы готовились к самому священному действу. Ошитиве было известно, что сначала они станут поститься и истязать себя, протягивая волокно агавы через язык, чтобы прежде пролить свою кровь, а потом прольется кровь их сакральной жертвы.

Аоте! Что они сделают с ним? За то время, что она прожила в Центральном Месте, она лишь раз видела, как приносят человека в жертву на алтаре крови. Это был ребенок, он родился слепым. Сердце, которое выдернули из его груди, было маленьким, билось одно мгновение. Жрецы объявили, что это жертвоприношение было хорошим, потому что сердце принадлежало невинному младенцу.

Ошитива знала, что, прежде чем они вырежут бьющееся сердце Аоте из его груди, им надо совершить над ним обряд очищения. А единственный способ провести его…

Она задержала дыхание и прислушалась.

Огромная кошка бродила где-то поблизости!

Девушка с новой силой продолжила попытки освободить свои руки, хорошо понимая, что кровь на ее запястьях только привлечет животное. Она зарыла ноги в землю и оттолкнулась, пытаясь повалить молодой тополь. Но его корни были прочными.

Кошка подкрадывалась все ближе. Ошитива слышала, как сильно она урчит, унюхав ее присутствие, как тихо крадется на своих громадных лапах, ломая под собой кусты.

Ей становилось все страшнее и страшнее. Пот лился по спине. Сердце бешено колотилось в груди. «Пожалуйста! — молилась она своим богам, желая освободиться, выкручивалась и извивалась; древесная кора впивалась ей в спину, руки ныли от боли. — Пожалуйста, спасите меня!»

Вдруг она почувствовала что-то за спиной, на запястьях. Муравьи? Кто-то дергал веревку и кусал ее. Она попыталась повернуться, чтобы посмотреть, какое животное атаковало ее сзади, а громадная кошка приближалась спереди. Ошитива смогла разглядеть только темные валуны.

Она затаила дыхание и прислушалась. Где-то далеко били барабаны, а здесь, рядом, слышался треск кустов под громадными кошачьими лапами.

Но что-то нежное и настойчивое щекотало ей руки.

Неожиданно она ощутила, что ее запястья свободны, отскочила в сторону и, повернувшись, увидела, что у дерева стоит пустынная черепаха и мирно жует конопляную веревку. Она уставилась на черепаху, широко открыв глаза от удивления. В Центральном Месте она еще ни разу не видела ни одной пустынной черепахи — духовного тотема ее племени. Теперь черепаха была перед ней. Она выползла из своего зимнего убежища, каким-то образом нашла Ошитиву здесь, в этом спрятанном узком ущелье. Черепаха добралась до тополя и, в темноте отыскав ее запястья, стала осторожно жевать веревку, чтобы не поранить руки девушки.

Ошитива улыбнулась.

— Спасибо тебе, Дедушка Черепаха! — шепотом поблагодарила она и поспешила домой: ей нужно было успеть до того, как львица доберется до открытого места.

Ошитива остановилась. В лунном свете она увидела, что вокруг было слишком мало еды для черепахи, она не станет есть ветки чахлого креозотового кустика, который с трудом пробивался сквозь сухую землю. И еще здесь не было воды.

Девушка слышала, что где-то поблизости ходит кругами львица. Ошитива быстро оглядела валуны и обнаружила высоко над головой свежие зеленые одуванчики, которые росли из расщелины. Поспешно взобравшись наверх, она набрала целую охапку цветов и понесла их обитательнице пустыни. Черепаха тут же повернула свою серую морду в сторону предложенного ей лакомства. Ошитива знала, что желтые соцветия накормят черепаху, а стебли и листья напоят живительной водой. Еще раз поблагодарив черепаху и богов, она стала быстро спускаться по ущелью.

Светало, жрецы задули в свои трубы, сделанные из рогов диких горных баранов, сообщая жителям каньона, что скоро состоится сакральное жертвоприношение. Трубы звучали по всей долине, достигая самых окраин каньона. Мужчины оставили работу на полях, а их жены бросили готовить еду; надо было бежать к каменному комплексу, где алтарь возвышался над площадью давно, сколько каждый себя помнил. Жрецы били в барабаны, сделанные из выдолбленной тыквы, обтянутой человеческой кожей, гремели трещотками и играли на флейтах, а лучи восходящего солнца постепенно заливали площадь светом.

К тому времени как Ошитива, уверенная, что ее никто не видел, добралась до Центрального Места, на площадь пришли люди из самых дальних окрестностей. Они все собрались здесь, чтобы стать свидетелями одного из самых священных ритуалов.

Люди испытывали противоречивые чувства. Алтарь крови принадлежал Господам, а не Людям Солнца, чьи собственные алтари засыпались лишь зерном. Но они не осмеливались не подчиниться требованиям могущественных жрецов тольтеков: всем без исключения, от самых маленьких до самых немощных, даже слепым и хромым, присутствовать во время самого дорогого подношения их богам — подношения человеческой жизни.

Ошитива никогда раньше не видела такого скопления народа. Она даже и представить себе не могла, что в каньоне живет столько людей. Становилось все светлее и светлее, девушка заметила, что мужчины, женщины и дети заполонили всю площадь: каждый кирпичик и камушек террас и крыш домов, каждое доступное место вдоль стены. Равнину тоже занимала огромная масса людей. Те, кому не досталось места на площади, не могли видеть ритуал, а только достаточно хорошо слышать: дугообразное расположение комплекса усиливало голоса жрецов, казалось, будто здесь говорят какие-то гиганты.

Каменный алтарь стоял между двумя большими кивами, на возвышенной стороне площади. Когда камень не был нужен, его закрывали, и люди кружились вокруг этого холмика и не обращали на него внимание. Сегодня камень был открыт, и все могли лицезреть следы вековой крови, пропитавшей его насквозь. Обычный серый камень был темно-кровавого цвета, который скоро должен был снова окраситься в ярко-красный цвет жертвенной человеческой крови.

Сначала Ошитива отправилась в гончарную мастерскую, чтобы промыть свои раны, смазать их мазью и наложить на запястья бинты из волокон юкки. Потом она сбросила с себя грязную, испачканную кровью рубашку и надела чистое платье, осторожно протягивая голову через его горловину. Хотя она жила на кухне, находящейся на территории Господ, на северной стороне площади, она по-прежнему приходила в гильдию за провизией, а также пообщаться с сестрами.

Затем она занялась своими волосами. Жертвоприношение еще не началось: жрецы и воины-ягуары сначала должны закончить торжественное шествие по площади, чтобы привлечь к такому событию внимание богов.

Кудряшки на кончиках ее волос раскрутились. Ошитива расчесала свои прямые длинные волосы, скрутила их сзади на макушке в виде соцветия тыквы и подвязала их лентами. Она не хотела, чтобы ее распущенные волосы закрывали вышивку на ее тунике. Вышивка указывала на то, что она первоклассный гончар, относится к одной из самых уважаемых гильдий. Люди должны знать, что она занимает определенное положение в обществе.

Собираясь, она старалась не думать о Хакале. Несмотря на свои чувства к нему — желание, симпатию, восхищение, она сжала свою волю в кулак, настроилась против них всех, против него тоже, она считала, что он наверняка знает, что Мокиикс оставил ее на горе на съедение львам. Отдирая пятки песком и сосновыми иголками, она убеждала себя в том, что тольтеки Господа Зла. Повязывая конопляный пояс вокруг талии, она говорила себе, что Аоте — единственный человек, который что-то для нее значит. Когда она уже была готова, она помолилась миролюбивым богам своего народа и снова тихо поблагодарила Дедушку Черепаху, который помог ей спастись, а затем вышла на залитую солнечным светом улицу, чувствуя себя как воин накануне сражения.

От вида развернувшегося на площади представления у Ошитивы тут же перехватило дыхание: бой барабанов и трубный вой горнов, марширующие воины-ягуары, выстроенные в ряд жрецы в перьях и пятнистых мантиях, сидящая в креслах знать в облаке дыма и фимиама, подымающегося к небу. Из святилищ принесли статуи богов, разряженных в великолепные одежды из перьев и хлопковой ткани. Теперь они стояли на пьедесталах: Тескатльпока, который контролировал судьбу и волшебство; Кетсалькоатль, змей, украшенный перьями, — бог природы и знаний; злая богиня Койольксуаки — сестра бога войны, и другие, чьи имена смиренные Люди Солнца не могли ни запомнить, ни выговорить. Все эти величественные, разряженные статуи богов вынули из темных ниш, чтобы боги могли наблюдать за кровавым жертвоприношением в их честь.

Ошитива видела, что Господин Хакал сидит на своем высоком троне, а пушистые зеленые перья кетцаля на его головном уборе развиваются на ветру, как флажки.

Красивый, даже прекрасный, думала она, но все же это мужчина, который, напоминала она себе, должен руководить кровожадным ритуалом.

Она осторожно прошла сквозь плотную толпу, втиснувшись между людьми, чье внимание было приковано к площади. На другой стороне стены, где размещались бараки, воины-ягуары готовили вертел, на котором во время пиршества они должны были поджарить сакральную жертву, а потом съесть.

Хакал поднялся со своего трона и призвал всех к тишине. Все тут же замолчали. Никто не осмелился даже кашлянуть или шаркнуть ногой. Над головой кружил одинокий ястреб, зорко следящий за происходящим внизу, чтобы в удобный момент наброситься на добычу.

Ошитива потихоньку, как маленькая речная рыбка, которая, возвращаясь домой, высматривает, где бы укрыться на мелководье, пробиралась вперед, медленно приближаясь к алтарю. Она неожиданно остановилась, увидев, как в дверном проеме появились жрецы, под руки волоча несчастную жертву.

От яркого солнечного света Аоте зажмурил глаза.

Он был нагой, между его ногами текла кровь. Ошитива подавила в себе крик. Обряд очищения, которого она опасалась, уже был совершен. Без мужского достоинства Аоте теперь был невинен, как младенец.

С великой торжественностью они подвели его к алтарю и, положив на спину, распластали на камне. Четыре жреца держали его запястья и лодыжки, а пятый обнажил острый обсидиановый нож, которым он должен был вскрыть грудную клетку Аоте. Просто одетый помощник стоял рядом и держал золотую чашу с тонизирующим средством, на случай если юноша потеряет сознание. Только у жертвы, находящейся в полном сознании, можно было вынимать сердце.

Жрец с обсидиановым ножом подошел к Аоте и начал произносить заклинание на языке науатль, который понимали только тольтеки. Фимиам и напряжение заполнили собой воздух. Женщины начали завывать, а мужчины нервно переступали с ноги на ногу. Сакральная жертва была одной из них — здоровый сын с татуировкой Племени Черепах. По толпе прошел слух, что этот юноша был учеником Человека Памяти и что со временем он должен был стать Тем, Кто Объединяет Людей. Тревожное волнение прокатилось по толпе. Никто не имел права убивать Человека Памяти. Это означало убить само племя. Но тольтеков это не беспокоило. Все мужчины — земледельцы, торговцы, плотники, каменщики — сжали руки в кулаки, наблюдая, как беззащитный юноша пытается освободиться из крепких рук четырех жрецов. Но никто не осмеливался оспорить решения Господ.

Когда нож подняли, Ошитива прорвалась сквозь толпу, охранники не успели поймать ее, она стремительно взбежала по ступенькам на площадь, остановилась перед изумленным Господином Хакалом и заговорила:

— Этот юноша не совершал святотатства, мой Господин. Он не знал, что земля, по которой он ходит, священная. Когда я сказала ему об этом, он тут же покинул ее. Он чтит законы.

Несколько солдат бросились вперед. Мокиикс поднялся со своего небольшого трона. Жрец, который держал нож навесу, прекратил произносить заклятия и в замешательстве посмотрел по сторонам.

Хакал поднял кверху руки, чтобы все соблюдали тишину. Стоя на помосте, он, как скала, возвышался над Ошитивой. Как и жрец, он был весьма озадачен. Но на то у него были свои причины. Девушка, которая все последние месяцы заполняла его мысли, имела дерзость нарушить табу, но при этом она говорила смиренным, почти умоляющим тоном. Даже сейчас, хотя она вызывающе смотрела на него, ее тело было покорным — плечи опущены, а руки почтительно соединены в мольбе.

— Этот вопрос уже решен, — произнес он, продолжая размышлять. Ее поступки возмущали его, но в то же время он восхищался ею. Ее следовало наказать, но он не мог заставить себя отдать ее ягуарам.

— Но ты не знаешь всей правды, мой Господин, — просительным тоном продолжала она.

— Ты была там? На священной поляне?

— Я была поблизости, собирала глину для своих священных дождевых кувшинов, — многозначительно произнесла она, стараясь напомнить ему его собственный указ. Когда он в первый раз обнаружил ее на поляне, он сказал ей: «Если твоя священная глина находится где-то поблизости, тогда боги позволят тебе идти по этой тропе».

— Однако юноша осквернил священную землю. Боги требуют жертву.

— Мой Господин, — продолжала Ошитива дрожащими губами, — меня привели сюда, чтобы призвать дождь, но меня мучили сомнения. Когда я лепила кувшины, я тосковала по дому и своей семье, поэтому мои дождевые кувшины не наполнились водой. Но если я буду знать, что этот юноша находится в безопасности, дома со своей семьей, мое сердце наполнится благодарностью и покоем, и глина, почувствовав это, заставит кувшин привести дождь.

Он с интересом смотрел на нее. Пауза затянулась, и вся толпа, все это человеческое море, разлившееся по равнине, по площади, по террасам, крышам домов и стен, затаив от страха дыхание, стояла и ждала решения Господина. Тлатоани Центрального Места, Хакал из Места Тростника, Хранитель Священного Пера, Страж Неба, Повелитель Двух Рек и Пяти Гор обдумывал, как ему поступить с девушкой, стоявшей перед ним. Наконец, строго глядя, он спокойно произнес:

— Этого недостаточно.

Их взгляды встретились. Вдруг поднялся ветер и со свистом пронесся по площади, а тень ястреба пролетела над всей толпой.

— Освободи юношу, — настаивала Ошитива, — и я буду служить Центральному Месту. — Она сделала паузу. Ее сердце замерло. — Я буду служить тебе, Мой Господин.

— Должна пролиться кровь! — закричал мужчина по имени Ксикли, грозный предводитель воинов-ягуаров, и его люди забили палицами о щиты.

Когда гром затих, Ошитива протянула вперед руки и заплакала.

— Спаси этого юношу, Мой Господин, вместо него возьми мою жизнь.

Хакал приподнял брови:

— Кем приходится тебе этот юноша?

— Мы обручены, Мой Господин.

Глаза Хакала засверкали. Прекрасные длинные зеленые перья на его голове задрожали. По его взгляду она не могла понять, что он чувствует — разочарование? горечь? Но когда он повернулся и поднял руку, чтобы отдать приказ — вонзить нож, Ошитива бросилась вперед, к Хакалу.

Одним взмахом загорелой руки, таким стремительным, что даже никто ничего не успел понять, он ударил Ошитиву по лицу, и удар оказался таким сильным, что она отлетела назад и растянулась на мощеных камнях.

Перед ее глазами засверкали звезды, а когда она пришла в себя, продолжая лежать на камнях, она взглянула на него и увидела, что лицо Хакала исказилось от отвращения. Она ненавидела его за это. Но в следующее мгновение она уже жалела его, потому что поняла, что это отвращение направлено не на нее, а на самого себя.

В один миг в ее памяти всплыло одно событие из детства. Ее двоюродный брат вернулся домой в деревню с осиротевшим детенышем горного льва на руках, которого он нашел. Он вырастил и вскормил его, и эта громадная кошка жила в деревне, как одна из собак. А однажды, когда брат кормил зверя, тот набросился на него и до смерти загрыз.

Такой же Господин Хакал.

Неотступно следя за его движениями, она встала, слегка качаясь из стороны в сторону, не осознавая, что из раны на подбородке течет кровь. С каменным сердцем в груди она распрямила плечи и спину.

За месяцы, проведенные в Центральном Месте, Ошитива изменилась. Теперь она думала только о дожде, забыла о гневе, о жажде мести и ненависти к Господам. Эти чувства волновали ее в первые дни. Когда Мокиикс привел ее в гончарную мастерскую, она поняла, что он солгал, желая, чтобы ее считали макай-йо. Прежние чувства с новой силой нахлынули на нее, но теперь она была старше и мудрее и могла контролировать их. Тогда все ее чувства были перепутаны, и она не знала, на что их направить, чтобы использовать для своей выгоды. Девичья неопределенность сейчас сменилась женской самоуверенностью, и новые чувства обострились. Теперь она не боялась их, а радовалась им, они делали ее сильнее и могущественнее.

Ошитива подняла окровавленный подбородок и громким голосом, чтобы было слышно всей притихшей толпе, заявила:

— Если ты хочешь, чтобы пошел дождь, Мой Господин, позволь этому юноше уйти!

Теперь это была не просьба или мольба, а требование.

Кровь с подбородка текла по ее груди, она ощущала себя обнаженной перед собравшейся толпой, но не осознавала, что в этот момент сбывался вещий сон ее матери.

Капитан Ксикли, предводитель воинов-ягуаров, высокий и страшный мужчина, которого все знали и боялись, заревел и бросился вперед, подняв над головой дротик. Но Господин Хакал взмахом руки остановил его. Мокиикс мрачно посмотрел на своего тлатоани, а у алтаря с ножом в руках над дрожащим Аоте стоял жрец и ждал команды опустить нож.

Над притихшей толпой голос Ошитивы зазвучал громче и увереннее:

— Это земля моего народа, моих предков! Вы — пришельцы, чужаки! Это земля моих богов, а не ваших! Здесь не будет дождя, потому что вы не уважаете моих богов!

Когда она смело посмотрела в лица воинам и Господам, ястреб закричал на столовой горе и тут же умолк, как будто тоже понял важность этого момента. Ошитива вспомнила слова своей матери, когда, съежившись от страха, они стояли рядом, в убежище на скале: «Ты рождена для особой миссии». В чем она? Спасти будущее ее племени — Того, Кто Объединяет Людей? Призвать дождь в Центральное Место? Восстановить богов ее народа в их законных правах?

Мокиикс заговорил:

— Ты осквернила священное жертвоприношение!

Она выбросила руку вперед и указала на него пальцем.

— А ты скрываешь тайны — нечестивые и страшные жертвоприношения! — Развязав бинты на запястьях, Ошитива подняла руки вверх, медленно поворачивая их, чтобы все увидели. — Смотрите на раны на моих запястьях! Этот человек привязал меня к дереву, отдав меня в жертву богу горного льва. Он не читал никаких заклинаний и не окуривал меня фимиамом, а оставил меня так, как ничтожное существо на угощение богу, которого он не уважает. Но тотем моего народа, Дедушка Черепаха, сжевал мои веревки и освободил меня.

Изумленный шепот волной прокатился по толпе, все недоумевали от ее слов.

Ошитива дрожала. Она не понимала, почему в этом уверена, но остро ощущала, что наступил поворотный момент в ее жизни и в жизни ее народа. Но, когда она снова посмотрела в лицо Хакалу, резкая боль пронзила ее сердце: ее победа станет его поражением; а она не желала ему зла. Но ради Аоте, ради своего народа она обязана была это сделать.

Неожиданно из толпы раздался другой голос. Все повернули головы. Это была Яни, надсмотрщица Гильдии Гончаров. Она набралась смелости и по ступенькам взобралась на площадь, встала возле Ошитивы. Ей не нужно было ничего объяснять. Все знали Яни и все, даже тольтеки, ее ценили и уважали не за ее теперешнее высокое положение.

Она стояла плечом к плечу с молодой девушкой, и в ее глазах светилось открытое неповиновение. Все замерли, ожидая, что же произойдет дальше; гончары, один за другим стали подниматься на площадь, чтобы присоединиться к своим сестрам и повергнуть Господ в тихий ужас: убьете юношу — и больше здесь не будет дождевых кувшинов!

Мокиикс видел, как люди в толпе согласно кивают, перешептываясь друг с другом. Он чувствовал какое-то новое затаившееся настроение людей, которые раньше были смиренным стадом. Эта девушка подстрекала их, волнуя их сердца и сознание новыми идеями. Она была опасна. Он вспомнил восстания прошлых лет в городах, расположенных далеко на юге и разрушенных и опустошенных сейчас. Мокиикс лично наблюдал, какие разрушения может вызвать разбушевавшаяся толпа.

Воздух раскалился от напряжения. Воины-ягуары вцепились в свои копья и щиты, готовые наброситься на людей, как во время недавней охоты. Все ждали, затаив дыхание, что же Господин сделает теперь. Ведь самая обыкновенная девушка, дочь простого земледельца, осмелилась встать у него на пути! Это было немыслимо! Каждый мужчина и каждая женщина внимательно следили за происходящим, не пропуская ни одной детали, все чувствовали, что сейчас происходит нечто, о чем потом все будут говорить, помнить, даже запишут на Стенах Памяти, и из поколения в поколение, сидя вечерами вокруг костров, станут передавать эту историю.

Хакал оставался тихим и спокойным, подобно его богам на пьедесталах, которые наблюдали за драмой пустыми, каменными глазами и которые были свидетелями бесконечных драм со дня основания мира. Воины-ягуары обладали реальной властью в Центральном Месте, и именно их желания должен был удовлетворять Господин. В то же время его мучила совесть, подсознательно он чувствовал, что эта девушка говорит правду: ее боги жили здесь до того, как пришли его. Он смотрел на гудящую толпу, которая волновалась и была похожа на тихое озеро, на поверхности которого подводное течение создавало рябь. Во время восстания прольется много крови, чего так хотят ягуары. Но тогда некому будет выращивать зерно.

Господин Хакал никогда не сомневался в своем предназначении. Он родился на десятый день месяца, в день Собаки, а все знали, что ребенок, родившийся под знаком Собаки, наделен великими способностями лидера. Но сейчас, стоя перед кровавым жертвенным алтарем, с устремленными на него сотнями глаз, не в силах был принять никакого решения, ему так хотелось, чтобы хотя бы на минутку с него сняли мантию власти.

Хакал не был тоталитарным правителем, как король Толлы, но простой тлатоани, правитель, которому нужна была поддержка могущественных гильдий. Если он продолжит жертвенный обряд, он своими руками развяжет восстание. Но если он отменит обряд, его будут считать слабым и он навсегда потеряет власть. В любом случае он потерпит поражение.

Его сила и могущество висели на волоске. А потом ему на ум пришла одна идея.

— Мы позволим богам решать, — крикнул он над головами многолюдной толпы. — Мы спросим у богов и послушаем, что они нам ответят.

— Чьих богов, Мой Господин? — нетерпеливо спросила Ошитива.

Он мрачно посмотрел на нее: на это создание с круглым, как луна, лицом, она измучила его мыслями и снами о себе, а теперь устроила ему испытание перед лицом всего мира.

— Любых, кто наблюдает за нами сегодня.

Он обратился к мастерицам гильдии:

— Вы согласны с этим?

Яни шагнула вперед:

— Мы согласны, Мой Господин!

— И вы примите решение богов и подчинитесь ему?

— Да, подчинимся.

Господин Хакал что-то шепотом обсудил с Мокииксом, который с кислым выражением лица отдал приказ низшему жрецу. Тот быстро исчез в главном комплексе и через минуту появился снова с обмотанным мехом свертком. С великой торжественностью Хакал открыл сверток, который ему вручил жрец, и вынул из него на всеобщее обозрение какой-то темный предмет.

— Это Направляющий Камень, — закричал он, медленно поворачиваясь, как Ошитива, когда показывала свои израненные запястья. — Древний Направляющий Дух, который привел ваших Господ в Центральное Место.

Когда первые почтеки решили отправиться далеко на север, они следовали за талисманом, который указывал им верную тропу и наконец привел их в этот каньон. С тех пор поколениями Направляющий Камень хранился на почетном месте, за каменными стенами. И вот сейчас, первый раз после того как сюда пришли первые Господа, камень увидел солнце.

Людская масса в молчаливом напряжении наблюдала за тем, как Господин Хакал освободил камень, а потом неожиданно выпустил его из рук. Все ахнули, когда, не долетев до земли, камень завис в воздухе. Направляющий Камень висел на нити, которую Господин Хакал держал в правой руке.

Ошитива никогда не видела такого предмета. Он выглядел как камень, но сверкал на солнце, как металл. Узкий, длиной в человеческое предплечье, Направляющий Дух по своей форме напоминал большую рыбу, которая родилась и всю жизнь прожила в реке. Один конец камня был длиннее, поэтому он действительно напоминал рыбу, плывущую в воздухе.

— Я закручу Направляющий Камень, и боги решат, где ему остановиться. Если камень остановится, указав на север, тогда юноша уйдет домой на север; если укажет на юг — юноша станет рабом и отправится в Толлу; а если на восток или запад — юноша останется здесь и сегодня примет смерть на алтаре крови.

Хакал у всех на глазах приложил указательный палец к большей стороне камня и, сильно толкнув его, заставил бешено вращаться вокруг нити.

Никто не двигался. Никто даже не моргал. Все следили за вращающимся камнем, гадая, куда укажет камень, когда остановится, а торговцы, земледельцы и плотники делали ставки, ведь в душе все они были игроками, им хотелось знать, могут ли они угадать желание богов.

Камень замедлил ход. Вращался все медленнее и медленнее, поворачивался то в одну сторону, то в другую. Хакал держал нить, не шевелясь, а Направляющий Дух сначала повернулся на юг, потом на север. Снова на юг, потом опять на север. Наконец остановился.

Камень указывал на север.

— Боги вынесли свое решение! — объявил Хакал и повернулся к жрецам у алтаря крови. — Освободите юношу!

Равнина огласилась громким радостным криком, будто он раздавался из одного большого горла. Крик поддержали на террасах, крышах и у стен. Мужчины и женщины кричали с облегчением и радостью; освобождение Аоте означало, что это их боги управляли камнем-духом, что боги Людей Солнца не покинули Центральное Место.

Когда жрецы освободили запястья и лодыжки Аоте, он сполз с камня и упал без сознания. Ошитива подбежала к нему. Он был жив, но выглядел страшно бледным и был холодным. Пока воины-ягуары нервно поглядывали на своего предводителя, жрецы, повернувшись к Мокииксу, ждали дальнейших распоряжений, а мрачный Хакал направился в главное здание. Ошитива позвала Яни и других мастериц, и они тут же бросились к Аоте, подняли его слабое тело и дружно снесли его вниз с площади.

Толпа на равнине стала расходиться по домам, а жрецы сбились в кучку на площади, превратившись в цветную птицу, споря и обсуждая последствия сегодняшнего происшествия. В это время воины-ягуары, тихие и угрюмые из-за того что их лишили пиршества с человечиной, вернулись к своим баракам. Капитан Ксикли подошел к Мокииксу и громко прорычал:

— Это еще не конец!

19

«Они хотят отмщения. Они сделают это своими руками. Они навлекут беду на нас всех». Такие тревожные мысли мучили Мокиикса, когда он холодной ночью, завернутый в меховой кроличий плащ, куда-то торопливо шел. На нем не было ни головного убора, ни золотых браслетов, ни ритуальной краски. Он шел по секретному поручению и не хотел привлекать к себе внимание.

Месть, которая занимала все его мысли, была не местью богов, а исключительно воинов-ягуаров.

Кровь должна была пролиться в тот день. Все это говорили: ягуары, пипильтины, Мокиикс, жрецы и другие низшие чиновники, — все, кроме слуг поваров, охранников и всех, кто родился среди Людей Солнца. Кровь должна была пролиться, и если не этого юноши, то какой-нибудь другой жертвы. Господин Хакал, по мнению его правой руки, не смог достойно справиться с этой ситуацией. Представляя тольтеков в виде крепкой, монолитной, нерушимой кирпичной стены, Мокииксу виделось, что его тлатоани — расшатавшийся кирпичик в основании этой стены. Крестьяне Центрального Места, подстрекаемые этой девчонкой, еще больше расшатали его, и теперь все сооружение может рухнуть.

Вот почему в этот поздний час он тайком пробирался в лагерь к капитану воинов-ягуаров. Нужно было что-то предпринять, чтобы компенсировать ущерб, нанесенный Хакалом.

У закрытых на замок ворот барачной стены, которая была построена из бревен, привезенных из горного леса, с далекого севера, стоял караульный. Мало кому разрешалось входить во владения, где располагалась элита воинов-ягуаров. Узнав высокопоставленного чиновника, караульный открыл ему ворота и тут же закрыл их за ним на замок. Мокиикс поспешно пересек территорию лагеря, которая в такой поздний час выглядела безлюдной, днем она служила воинам полем для тренировок, а также для их азартных и кровожадных игр.

Он проскользнул в еще одну дверь, его тень на стене в свете горящих в канделябрах факелов присоединилась к другим, Мокиикс снова подумал о том несчастье, которое навлек на их головы его тлатоани.

Это была великая ошибка Хакала. Сыграв шутку со своим народом, он оскорбил их богов.

Направляющий Дух всегда указывал на север.

Никто не знал происхождения странного металлического предмета. Столетия тому назад возле города Чичен-Ицы захватчиками было разграблено захоронение одного знатного человека, в котором и нашли этот похожий на рыбу камень. Как он попал сюда, никто не знал, но, как гласила легенда, какие-то мужчины, в лодках пересекшие восточное море, причалили к берегу и привезли с собой всегда указывающий на север металл.

Мифы, легенды, истории. Сейчас Мокиикса волновал тот факт, что Хакал заранее знал, какое решение примут боги. Это означало, что с богами вообще никто не собирался советоваться.

Военачальник, полулежа, сидел на покрывале и лениво вращал костяные фишки на коврике для патолли, хотя напротив него напарника не было. Он не поднял глаз на Мокиикса, когда тот вошел в жилище военачальника и сбросил с себя меховой плащ, хотя даже здесь было холодно.

На теле самого Ксикли была лишь набедренная повязка. Подобно всем солдатам в империи ягуаров, он гордился своей выносливостью и стойкостью к любой температуре и боли. У него были множественные переломы носа и не хватало нескольких зубов — все это свидетельствовало о его небывалой храбрости. Волосы Ксикли были уложены в замысловатой прическе: они были стянуты на затылке в тугой хвост, который спускался по спине, а над висками аккуратно выбриты. Для поддержания такой прически требовался ежедневный уход. Ксикли и его люди постоянно, как птицы, чистили свои перышки, прихорашиваясь. Они выщипывали брови щипцами, брили брови, а потом заново их рисовали. В ноздрях, ушах и на губах они носили украшения, которые меняли каждый день, выбирая между костями и небесными камнями, золотом или нефритом. Они часами брили свои тела острыми каменными ножами, а потом разрисовывали себя сложными узорами. Если они не занимались своей внешностью, то боролись друг с другом на тренировочном поле или с важным, напыщенным видом, выпятив грудь колесом, разгуливали по площади. Но Мокиикс не презирал мускулистого военачальника. Он любил его.

Мокиикс пришел в Центральное Место тридцать лет назад, когда ему было двадцать пять лет. На родине у него остались жена и ребенок, за которыми он послал спустя пять лет, когда его назначили официальным представителем тлатоани. Его жена, которую он холил и лелеял, невзлюбила Центральное Место и вернулась в Толлу, а Мокиикс с тех пор жил один. Он часто размышлял над тем, не благодаря ли отсутствию жены он дожил до такого почтенного возраста, как пятьдесят пять лет. Ведь тогда мало кто доживал до таких лет.

— Что так долго, старик? — презрительно спросил лидер ягуаров.

Мокиикс вздохнул. Он был правой рукой Господина Хакала, но этот солдат мог обращаться к нему так непочтительно. Такова была правда жизни: не важно, каких высот достигал человек, всегда находился кто-то, кто стоял выше его и, следовательно, мог позволить себе неуважение к нему. В его случае это был капитан ягуаров, который подчинялся только тлатоани Толлы, Правителю всех тольтеков.

Мокиикс много лет назад, еще мальчиком, мечтал стать воином-ягуаром. Но таким высоким званием награждались только самые красивые, самые храбрые и самые проворные юноши. К сожалению, он потерпел неудачу, и ему пришлось принять руководящую должность в правительстве. Когда ему предложили пост далеко на севере, в Центральном Месте, он принял его в надежде однажды стать тлатоани этой земли. Но и этой мечте не суждено было сбыться, потому что этот заветный пост занял сын из одной знатной семьи, более знатной, чем семья Мокиикса. Он не завидовал Хакалу. Хакал был хорошим человеком, но все же… В эти дни он вел себя, как умственно отсталый.

Капитан презрительно сплюнул. Хотя Мокиикс был вторым из самых могущественных людей в правительстве Центрального Места, этот свирепый солдат был нетерпим с людьми писем и книг, пера и бумаги.

— Юношу следовало принести в жертву. У нас есть право проливать кровь. Мы все знатного происхождения. — Он ударил себя в исполосованную шрамами грудь. — Это все из-за этой девчонки. Господин Хакал позволил ей смотреть на себя! Своими глазами она украдет его душу.

— Он верит, что боги привели ее сюда, чтобы призвать дождь, — пояснил Мокиикс, не собираясь защищать девушку, а просто сказал правду.

Военачальник снова сплюнул:

— Но она всего лишь дочь простого земледельца.

— Она нашла священное место, — задумчиво сказал Мокиикс. — Сколько поколений мы живем здесь, еще никто и никогда не находил тайного ущелья, никто и никогда — священной поляны.

— Она просто слишком любопытна.

— Ты видел, какие дождевые кувшины она делает. Такое ощущение, что они сделаны из золота. А особая глина, которую она использует, находится возле священной поляны. Это не случайность, что глина, которая превращается в золото, она нашла близко от божественного места.

— Она делает нашего тлатоани слабым. Народ черпает силы в своем Господине. Если Господин слаб, то и его народ слаб. Девчонку надо принести в жертву.

Мокиикс промолчал, военачальник вскочил на ноги и заявил:

— Мы — солдаты, но мы не сражаемся. Где армии, с которыми должны сражаться мои солдаты? Где пленники, которых мы должны принести в жертву на алтаре крови? В этом презренном месте мы — как птицы в клетке. — Он снова сплюнул и пристально, проницательно посмотрел на Мокиикса. — Старик, боюсь, что наша любимая Толла пала, ведь прошло уже два года, как оттуда приходили последние вести. А раз так, то и это место станет местом духов. Наше семя будет развеяно по ветру на четыре стороны, и мы исчезнем. Тольтеков больше не будет.

Как это ни прискорбно, но Мокиикс был с ним согласен. Как это произошло? Куда пропало славное будущее, о котором они все мечтали?

— Девчонка принижает наших богов! — заревел Ксикли. — Отдай ее нам, и мы принесем ее в жертву, как полагается. — Он зловеще улыбнулся. — Мы станет наблюдать, как она будет долго и мучительно умирать.

Мокиикс снова вздохнул, почувствовав, как какое-то странное бессилие проникло в его душу. Может быть, военачальник прав. Если девушку принести в жертву, то, возможно, все вернется на свои места.

— Хорошо, — согласился он, — если в день солнцестояния не пойдет дождь, я приведу девчонку к тебе.

Военачальник жестом показал Мокииксу, что тот может идти. Мокиикс, официальный представитель тлатоани Центрального Места, одел свой плащ и удалился. На сердце у него было тяжело. Ему очень хотелось сказать кое-что этому мужчине, который, несмотря на его шрамы и сломанный нос, чем-то напоминал его любимую жену Ксочитль, которая оставила его много лет назад. Но пропасть между двумя мостами была слишком велика. С одной стороны, Мокиикс гордился, что Ксикли дослужился до такого высокого звания, как лидер ягуаров, но с другой — его печалило презрительное отношение Ксикли к нему. Но кто может винить его в этом. Ни один сын не должен превосходить по рангу своего отца.

20

Две недели потребовалось Аоте, чтобы поправиться. Когда наступило время отправляться домой, в родную деревню, он начал умолять Ошитиву пойти с ним, но девушка отказалась: ей надо остаться в Центральном Месте.

— Я поклялась служить этому народу и Господину Хакалу, пообещала им привести сюда дождь.

Прощание было коротким и печальным — они знали, что больше уже никогда не встретятся. Ошитива пожелала ему удачи и долгих лет жизни, как защитнику Стены Памяти.

— Я очень сожалею, что из-за меня умер дядя, исполнитель ритуальных танцев, — говорила она. — Я думала только о себе, а не о своем народе. Пожалуйста, скажи всем, что я раскаиваюсь. Пожалуйста, скажи моей маме, что я больше не макай-йо, что я еще прославлю нашу семью.

Ошитива вся ушла в работу, ей надо было, отказываясь от сна и еды, работать до изнеможения. Она месила глину, напевая и нашептывая ей что-то, выдавливала из нее воздушные пузырьки, сушила ее до безупречного состояния, шлифовала и полировала, напевая грубой глине, пока та не начинала сиять, потом рисовала на ней символы дождя и туч, и неба, и ветра. Ее руки, как никогда, были сильными и уверенными, а кисть юкки — нужного размера и ширины; линии были ровными и безупречными — ни одного изъяна, ни одной ошибки не было допущено при создании этого великолепного кувшина.

Хотя ее руки и тело всецело служили одной-единственной цели, ее чувства и мысли блуждали где-то.

Две недели Господин Хакал не появлялся перед своим народом. Так как все работники кухни исчезли той ночью, Ошитиве, как и другим работникам в долине, приходилось выполнять обязанности прислуги; все четырнадцать дней она ни разу не видела того, кого заставила принять решение, которое для него могло означать только поражение, независимо от принятого им решения. Главный повар переживал за здоровье своего тлатоани, ведь он почти не прикасался к еде. Ошитива знала, что в этом ее вина. Она не желала лишать его силы и могущества, хотела лишь спасти Аоте.

Прекрасный тлатоани снился ей, он смотрел на нее грустными глазами, она думала только о нем, слышала его глубокий, звонкий голос, рисовала в воображении его сильное тело, овал его лица, изгиб носа, и странное, волнительное тепло растекалось по всему ее телу, потом стекало глубоко в живот и пульсировало там. Ошитива мысленно убеждала себя, что она думает и чувствует себя так из-за навязчивой идеи привести в долину дождь. Хакал велел ей призвать дождь. Мысли о нем, образы и видения, которые она не могла прогнать из своей головы, лишь напоминали ей о ее работе.

Иначе показалось бы невероятным, что дочь простого торговца осмелилась посмотреть на повелителя Центрального Места.

Когда она поставила новый кувшин в печь, пришли гончары помолиться и подежурить вместе с ней. К ним присоединились работники кухни и слуги, ожидая, когда огонь превратится в пепел. Когда кувшин вынули — нежно-золотого цвета, как солнечный рассвет, с узором цвета яркого заката, — все воскликнули от восторга: это был самый красивый дождевой кувшин, когда-либо создававшийся на свете.

С величайшей торжественностью Ошитива отнесла свой кувшин в гончарную мастерскую и поставила его среди других керамических изделий, но на этот раз, хотя жрецы и хвалили ее кувшин, Мокиикс не вымолвил ни слова, а лишь как-то странно смотрел на него, и Ошитива не знала, что означал его взгляд.

Когда ее дождевой кувшин вместе с другими кувшинами был выбран и установлен на площади за день до летнего солнцестояния, Ошитива усердно, как никогда раньше, молилась. Она понимала, что опять находится на грани жизни и смерти. Если снова дождь не пойдет, то ее казнят, а воины-ягуары отправятся на север, в ее деревню, и всех там убьют.

На площади, залитой солнечным светом, который лился с синего безоблачного неба, без устали исполнялись ритуальные танцы, посвященные дождю. Люди воспевали богов и жертвовали им свои скудные запасы зерна, а жрецы, окруженные знатью и воинами-ягуарами, клали сакральную жертву — какого-то беднягу, который должен был отправиться на раскопки небесного камня, — на каменный алтарь, чтобы пролить его кровь и ублажить богов.

Танцы и ритуальные обряды продолжались до глубокой ночи, когда были зажжены тысячи факелов, осветив своим сиянием чистое, звездное небо. А потом все в Центральном Месте замерло. Люди отправились на покой на свои тростниковые коврики, под небольшие навесы, или, свернувшись калачиком, спали прямо под чистым и безоблачным небом. Следующий день был днем солнцестояния, день длиннее ночи. Предвестник погоды предупреждал, что в этот день будет очень жарко. Ожидались крайности во всем. В природе все должно было лишиться равновесия. А зерновые на полях продолжали чахнуть от засухи.

21

Военачальник ягуаров Ксикли позвал к себе четырех самых лучших воинов. Перед тем как выступить, они тщательно подбирали одежду, особенно старательно раскрашивали свои тела, воздавали должное своим богам. С рассвета они постились. Их миссия была священной.

Наконец, в предрассветные часы, Ксикли дал им сигнал и, пока жители Центрального Места спали, воины выступили и, крадучись, направились в то место, где тихо спала девушка с севера — девушка, которая насмехалась над их богами и лишила их кровавого жертвоприношения.

На этот раз, поклялся себе Ксикли, ему никто не помешает: ни жрецы, ни Хакал, ни камни на веревочках. Когда в день солнцестояния первый солнечный луч озарит Центральное Место, они схватят девчонку и приведут ее на площадь, где в ярком утреннем солнце наверняка дождь не пойдет, они распластают ее тело на каменном алтаре и вырвут из ее груди бьющееся сердце.

Не подозревая о том, что где-то поблизости затаились солдаты, Ошитива спала на своем коврике под ивовой крышей кухонного патио. Другие обитатели кухни похрапывали рядышком. Главный Повар, его помощники, мясник, мукомолы и пекари ворочались и беспокойно метались во сне, им снились дождь и кукуруза.

Ошитива видела во сне Аоте: его тело не было изувечено жрецами Центрального Места, он снова стал полноценным мужчиной. Она наблюдала, как он идет по пыльной дороге в защищенный каньон, где столетиями находилась ее деревня. Она видела свою маму, которая смотрела на него с радостным удивлением, а также отца Аоте и всех дядюшек и тетушек, они бегут к нему навстречу, обнимают его, смеются, угощают его и поют, ведут прямо к очагу, чтобы послушать истории об Ошитиве и Центральном Месте. Сцена была такой трогательной, что Ошитива плакала во сне. Слезы текли по щекам, падали на тростниковый коврик, и он становился мокрым. От слез даже промокла ее одежда, неожиданно проснувшись, она сразу поняла, что плакала не она, а небо. Из-за плотных туч на небе уже не было видно звезд, а на Центральное Место обрушился проливной дождь.

Ошитива подскочила со своего места, не обращая внимания на пятерых потрясенных солдат, которые вышли из своего укрытия и изумленно смотрели на небо. Ошитива вместе с другими жителями Центрального Места помчалась на площадь, чтобы танцевать и смеяться, подняв руки навстречу дождю и подставив открытый рот, чтобы вдоволь напиться благословенной водой. По всей равнине люди выставляли под дождь кувшины, миски и непромокаемые корзины, они вброд переходили узкую реку, которая теперь стремительно неслась, становясь все шире и шире, они сбрасывали с себя одежду и танцевали обнаженными под дождем.

Ксикли и его люди с перекошенными лицами отправились обратно к себе в бараки, чтобы исполнить свои ритуальные танцы.

Господин Хакал, впервые за две недели появившийся перед народом, тоже стоял на площади, подняв руки, а с его великолепного головного убора стекали струйки дождя, плащ из перьев блестел от влаги. Факелы шипели и гасли, поэтому в долине было мало света, но все видели фигуру своего Господина: его золото и браслеты ярко блестели сквозь дождевую завесу. Он нараспев начал восхвалять богов, и другие голоса подхватили его песнь, пока все голоса Центрального Места, тысячи голосов, не слились в один мощный голос, который благодарил богов за то, что они ниспослали в долину дождь.

Пока Ошитива обнимала Яни и других сестер-гончаров, в дождевом потоке появился воин-ягуар с разрисованным лицом и в промокшей пятнистой шкуре. Он схватил Ошитиву за руку и потащил ее через толпу, а люди расступались перед ними и удивленно смотрели на девушку, которую куда-то вел солдат, а затем продолжали веселиться и танцевать.

К ее удивлению, солдат привел ее к главной двери каменного комплекса, ко входу, которым пользовался только Господин Хакал, втолкнул ее внутрь, а потом, повернувшись к ней спиной и лицом к площади, встал на страже.

Когда ее глаза привыкли к свету — факелы горели в канделябрах, — она увидела Господина Хакала. Он сидел в великолепном резном кресле, раскрашенном витиеватым красочным узором. Хакал снял с себя промокший головной убор и плащ, он теперь сидел в одной лишь хлопковой набедренной повязке алого цвета, щедро вышитой золотой нитью. Его бронзовую грудь, все еще мокрую от дождя, украшало серебряное ожерелье с небесными камешками. Два раба причесывали и высушивали его волосы, укладывали их за плечами на спине.

— Вот и ты! — закричал он и вскочил на ноги, рабы испугались. — Ты призвала дождь!

Ошитива с удивлением посмотрела на него. Она переживала за него, теперь радовалась, что с ним по-прежнему все хорошо.

— В этом заслуга и моих сестер из Гильдии Гончаров, и жрецов, восхвалявших дождь, и исполнителей ритуальных танцев, и всех, кто молился, Мой Господин.

Он весело засмеялся:

— Я никогда не пойму Людей Солнца, которые не терпят хвастовства и верят, что все люди равны! В Толле мы превозносим одаренного ремесленника и ставим его или ее выше других. В Толле умные и успешные жители достойно награждаются, а все остальные — лишь пыль под нашими ногами.

Она едва слышала звуки дождя за дверью, так сильно билось ее сердце. Не забыл ли он, как открыл ей свои намерения две недели назад, когда ее победа означала его поражение? Когда он ударил ее с такой силой, что рассек ей подбородок?

Рабы ушли, и Ошитива осталась один на один с Господином Хакалом в комнате, которую она раньше не видела. Это было сердце Центрального Места, где тлатоани принимали высокопоставленных гостей, встречались с Верховными Жрецами, совещались со знатью. На стенах здесь висели плетеные гобелены, а полы покрывали цветные тростниковые ковры.

— Ты можешь выбрать награду за то, что ты призвала дождь, — улыбнулся он, вынул факел из канделябра и велел ей следовать за ним.

Ошитива знала план расположения нижних этажей каменного комплекса, но Хакал повел ее к лестнице, и пока они поднимались, она размышляла, куда он ее приведет.

На их пути было много узких туннелей со ступеньками, чем дальше они шли, тем глуше слышались звуки дождя и радостный гул людской толпы. Ей нелегко было идти, Хакал оказался энергичным, резво перепрыгивал через ступеньки и всю дорогу, пока они поднимались, смеялся. Она поднималась за Господином Хакалом все выше и выше, чувствуя, что могла бы пойти за ним куда угодно.

На открытой террасе на пятом этаже жили слуги среднего ранга, но внутренние комнаты были закрыты, и всем, кроме Хакала, запрещалось в них входить. Они вышли на открытую террасу, и Ошитива замерла при виде залитого внизу дождем Центрального Места: люди весело купались и играли в лужах дождя, они пили дождь и танцевали в потоке дождя, а жрецы продолжали, не останавливаясь, возносить хвалу богам.

— Сюда! — громко крикнул Хакал и пригласил ее в первую из семи комнат, каждая из которых была роскошнее предыдущей. Он предложил ей выбрать награду.

Первая комната была хранилищем перьев, где одна стена была украшена перьями ярко-желтого цвета, а другая — лучезарными и сверкающими оттенками синего, сплетенными в гобелены и развешанными на противоположных стенах в виде красивых портьер и гирлянд. На остальных стенах висели перья ярко-красного цвета и чистейшего, невероятно ослепительного белого.

Следующая комната была местом хранения небесных камней, заполненная от пола до потолка камнями всех возможных цветов, размеров и формы: необработанных, обработанных, отполированных. Некоторые камни были большими, размером с человеческий кулак.

Наконец Хакал привел ее на крышу пятого этажа с навесом из ивовых веток, который укрывал их от дождя. Она рассматривала вольер — клетку, сделанную из ивы и березы, где была собрана коллекция фантастических птиц, которых Ошитива никогда в жизни не видела.

— Выбирай! — великодушно предложил Хакал, вытянув руки вперед, словно предлагая ей весь мир. — Та, кто призвала дождь, будет иметь любое сокровище, какое пожелает.

Ошитива могла только смотреть на него. Он был таким веселым и так радостно улыбался, что казалось, сейчас он взмахнет крыльями и улетит высоко в небо. Это было заразительно, ей тоже хотелось смеяться.

Неожиданно он помрачнел.

— Я сделал это, — нежно произнес он, она почувствовала его палец на своем подбородке. И хотя рана уже зажила, оставив лишь маленький шрам, его прикосновение было как удар молнии. — Не знаю, почему я ударил тебя. — Хакал нахмурил свои густые брови, будто случай, о котором он только что вспомнил, произошел много лет назад и он забыл какие-то детали.

Но Ошитиве не хотелось говорить о том дне. Казалось, что разногласия и последствия победы для одного и поражения — для другого были связаны не с ними. Она посмотрела на птиц в клетке и сказала:

— Они напоминают мне…

Глаза Хакала блестели, он тоже вернулся из воспоминаний о своем падении двухнедельной давности, когда думал, что потерял навсегда всю силу и власть. Но теперь дождь возвратил ему его могущество.

— Они напоминают тебе что?

— Молодых девушек, которые помогали тебе проводить ритуал на священной поляне. Они такие красивые. Я чувствую себя простым воробьем, — ответила она.

— Воробьи — самые крепкие птицы из всех крылатых созданий. Они живут и в снег, и в жару, и в дождь, и в засуху, и в голод. Воробей — сильный, решительный и самый живучий. А эти птички… — Он показал рукой на экзотические существа на жердочках, чьи перья были раскрашены во все цвета радуги. — Если бы не забота и уход, они давно погибли бы на воле.

Он сделал паузу, посмотрел на нее и продолжил:

— Но ты не такая простая, хотя и сравниваешь себя с воробьем. Запомни, воробей — птица певчая. Он радует нас своим пением.

Вокруг них лил дождь, создавая стену между ними и внешним миром, и казалось, что на земле есть только этот внутренний мир, спрятанный от дождя под деревянным навесом. Хакал стоял близко к Ошитиве. Она могла отчетливо разглядеть его черты, черты принца, которого она однажды возненавидела и назвала монстром, — крошечные шрамы по всему телу, пряди черных волос, ключицы, все еще поблескивающие от капелек дождя.

А Хакал не мог оторвать взгляда от девушки, которая называла себя воробьем и у которой были волшебные руки, дар создавать красоту из глины.

— Выбирай же, — предложил Господин Хакал голосом вкрадчивым и нежным, как шелест листвы под дождем, — из всего, что я показал тебе.

Она смотрела на него, стоявшего спиной к бушующей стихии, и сила природы дополняла силу человека, или это так казалось Ошитиве, которая потеряла дар речи рядом с такой силой. Ее душа ушла в пятки, дыхание перехватило, а сердце так бешено стучало, будто готово было выпрыгнуть из груди. Когда его темные глаза останавливались на ней, душа ее взлетала к небесам.

— Я хочу вернуться домой, — попросила она.

Его взгляд изменился. Вокруг бушевали дождь и ветер, как черные знамена на копьях воинов-ягуаров, развевались длинные волосы Хакала. Ей показалось, что гнев мелькнул в его глазах. Она, конечно, не догадывалась, что его сердце тоже вдруг сильно забилось, но от чувства страха потерять ее. Он вдруг осознал, — чего с ним не случалось прежде, — что отдал бы ей все сокровища, которые были у него, — перья, драгоценные камни, экзотические птицы, — только бы она осталась с ним.

Но он обещал ей.

— Что ж, можешь идти, — сказал он и повернулся, желая уйти.

Ошитива обрадовалась: она снова увидит свою мать и Аоте! Привезет им всем хлопковую одежду, серебряные бокалы и драгоценные ожерелья! Всем, всем, всем! Но сердце ее вздрогнуло, когда она поняла, что тогда ей придется покинуть Хакала, однако подавила в себе эту боль, убедив себя в том, что ей хочется только одного — вернуться домой.

Спустившись в нижние покои Хакала, где на своем насесте сидел Чи-Чи, она увидела, что слуги несут кружки, наполненные горячим напитком, сваренным из бобов, которые росли в джунглях, далеко на юге. Напиток был коричневого цвета, густым и крепким, Ошитиве он не нравился. Хакал называл его «чоколатль».

Он пил, погрузившись в свои грустные мысли, а Ошитива не могла понять, почему у него так резко изменилось настроение. Он был таким разговорчивым наверху и таким молчаливым и погруженным в свои мысли теперь.

— Могу я задать тебе один вопрос, Мой Господин?

Он очнулся из забытья и посмотрел на нее грустными и печальными глазами. Разве он не должен веселиться и радоваться дождю?

— Почему ты отпустил Аоте? Тебе не нужно было советоваться с богами.

Он отставил в сторону свой бокал:

— Это было сделано ради блага моего народа. Я освободил юношу, чтобы пошел дождь.

Из-за тусклого света и танцующих теней Ошитива не видела тоску в его глазах, когда он смотрел на нее; она не знала, какие противоречивые чувства волновали, когда он думал о силе любви и о том, что обыкновенная девушка готова была пожертвовать своей жизнью ради спасения жизни сына простого земледельца.

Он вспомнил свою жену. Ее привезли в Толлу еще молоденькой девушкой; она была из благородной семьи, и ему выбрали ее в жены. Женщина умерла во время родов, не оставив ему наследника любви и печали. Хакал не мог вспомнить, чтобы кто-нибудь мог заставить его сердце так трепетно биться. И, конечно, он не мог представить человека, ради которого мог бы пожертвовать свою жизнь.

— Почему ты поклоняешься Утренней и Вечерней Звезде? — спросила Ошитива.

— А почему ты поклоняешься Солнцу?

— Солнце дает жизнь.

Хакал поднялся со своего трона и подошел к открытому дверному проему, который вел на залитую дождем площадь.

— Мы поклоняемся не самой звезде, а человеку, который жил когда-то, и богу, которым он стал.

Он повернулся к ней лицом:

— Давным-давно, когда мои предки жили в городе, который назывался Теотиуакан, ими правил великодушный король по имени Кетсалькоатль. Его родила девственница, богиня Коатлькуе. Он дал нам книги, календарь и зерно; поведал нам, что выращивание цветов — священная наука. Когда Кетсалькоатль умер, он был сожжен на костре, а его пепел превратился в Утреннюю Звезду. Перед смертью он пообещал, что однажды вернется и восстанет из земли на востоке, чтобы возвратить веру своему народу. Восходы звезды утром и вечером напоминают нам об его обещании однажды вернуться и принести с собой золотые времена.

Хакал вытянул из ожерелья, украшавшего его грудь, маленький золотой медальон.

— Этот цветок, — пояснил он, — на моем родном языке называется «ксочитль». Цветок был подарен самим Кетсалькоатлем одному из моих предков. В нем находится капелька божественной крови.

Ошитива с восхищением посмотрела на изысканный, сделанный руками человека цветок: шесть великолепных золотых лепестков, а в центре — маленький небесный камешек поразительно чистого голубого цвета. За камешком, объяснил Хакал, находится маленькое отделение, где хранится капелька священной крови.

Чи-Чи вспорхнул с насеста, пролетел по всей комнате и опустился на руку Хакала. Склонив головку, попугай прокричал:

— Ксочитль!

Хакал засмеялся и, выбрав маленький кусочек сладкой груши, дал попугаю.

— А как ты узнаешь его? — поинтересовалась Ошитива. — Тебе известно, как выглядит Кетсалькоатль?

— Нам говорили, что он — высокий белокожий мужчина с бородой, он должен прийти с востока.

Ошитиву взволновали его слова, она поняла, что ожидания Хакала напоминают ей ее собственные.

— Мы тоже ждем прихода кого-то, кто жил много лет назад. Мы называем его Паана. Давным-давно жили два брата, однажды им пришлось расстаться. Краснокожий брат остался на своей земле, а его белокожий брат Паана пошел на восток, навстречу восходящему солнцу. Отправляясь в дорогу, он пообещал, что однажды вернется, чтобы помочь своему брату совершить Обряд Очищения, и тогда наступят времена, когда погибнут все злодеи на свете и мир и братство воцарятся повсюду.

Эта легенда увлекла Хакала. Ошитива интересовала его с того самого момента, когда он заметил ее при первом появлении Утренней Звезды и она не упала тут же замертво. Она нарушала самые строгие запреты и все же продолжала жить дальше. Почему? Сам бог хотел, чтобы она была там? Чтобы она видела, как он будет восходить на небосклоне?

— Ты не случайно пришла сюда. Это воля богов, и они направляют тебя.

— Я лишь смиренный гончар, мой Господин. Боги едва ли догадываются о моем существовании.

Он задумался над ее словами, а потом пылко произнес:

— Ты загадка для меня, Ошитива. Я думаю о тебе с тех пор, как Мокиикс привел тебя в Центральное Место. Ты дочь простого земледельца, а талантом и способностями тебя наделили боги. Твои золотые кувшины — самые красивые из тех, что я когда-либо видел. Они затмевают собой даже сделанные в моей родной Толле. Они самые красивые на свете.

К ее ужасу, он взял ее руки в свои, стал рассматривать ее тонкие пальцы и ладони, загрубевшие от многолетней работы с глиной.

— Какое чудо сокрыто в них? — прошептал он. — Интересно, предначертано ли было тебе судьбой прийти сюда. Было ли это все уготовано тебе заранее? Может быть, об этом нам сейчас рассказывает дождь.

Она едва могла вымолвить слово. Его прикосновения и близость волновали ее.

— Почему тольтеки убивают людей и едят их?

Он с удивлением посмотрел на нее:

— Это естественно. Пума ест антилопу, разве не так?

— Но я не думаю, что пума ест пуму.

Это озадачило его. Она осознала, что он никогда не считал людей ее племени такими же, как он, равными ему, но, наоборот, низшими по положению, как антилопа по отношению к пуме.

Он не мог понять, почему она считала такой их ритуал отвратительным. Его народ убивал и ел людей всегда.

— Этого требуют боги. Они хотят крови. Кровь делает их сильнее.

— Мои боги просят лишь зерно.

Он чуть не сказал, что это потому, что ее боги слабые, но вовремя остановился, вспомнив, как она одержала над ним победу на площади, заставив его прибегнуть к волшебному камню, чтобы он смог спасти свою честь. Правда, она не знала об обмане. Сейчас его очень интересовало, управляли ли ее боги его решениями в тот день?

Он посмотрел ей в глаза, которые напоминали ему подводные камни, отполированные течением реки, — миндалевидные глаза. Они заставляли его вспоминать влажные леса на его родине. Она была прекрасна, конечно, не так, как знатные женщины Толлы — утонченные, изнеженные и избалованные. Эта девушка заставляла его думать о полях кукурузы, готовой к посеву земле и жизнетворном дожде, который сейчас лился на Центральное Место.

Его сердце волновалось, как никогда прежде. И его набедренная повязка шевелилась от чувств, которые, как он думал, умерли давно.

— Расскажи мне еще что-нибудь о твоей земле, — попросила она, но скорее не из любопытства, а просто чтобы слышать его голос, ей нравился его тембр и звучание, нравилось следить за его губами, когда он говорил, как красиво, словно порхающий голубь, жестикулировал руками.

Он впал в ностальгическое настроение, рассказывая о Толле, о ее великих пирамидах, дворцах, домах и садах вдоль реки, о ее великолепных праздниках и пиршествах, о красивых знатных дамах в роскошных одеяниях.

— А игры! Сколько раз я проигрывал или выигрывал богатство, когда ставил то на зеленую команду, то на красную, на великом поле для мяча.

Пока Хакал говорил и слова потоком лились из его уст, подобно дождю за стеной, Ошитива уснула на тростниковом ковре; ей снилось, как она соединяется со своей семьей и приносит им подарки и еду и благословения от Господина.

Проснувшись, она увидела, что ее укрыли теплым перьевым одеялом. Господина Хакала рядом не было.

Незаметно пройдя сквозь лабиринт комнат, она вышла на площадь, страстно желая увидеть влажное серое небо, а увидела, не веря своим глазам, слепящее солнце на безоблачном небе. Земля была сухой, будто она так истомилась по влаге, что поглотила весь дождь, ничего не оставив людям. Даже река, что текла через каньон, снова была узкой и тихой. Единственными доказательствами дождя были сосуды, которые стояли повсюду. Но так как день становился жарче, драгоценная вода начинала испаряться, и люди стали собирать их и заносить в дома.

Господин Хакал стоял посреди площади, удрученный горем. Ошитива подошла к нему. Когда он посмотрел на нее сверху вниз, в его глазах она увидела нечто новое. Разочарование? Грусть? Нет, хуже… Крушение надежд и иллюзий. Он с сожалением посмотрел на нее, и она заметила, как искорка жизни потухла в его глазах.

Со своих постов на вершине столовой горы примчались дозорные и доложили, что от горизонта до горизонта нет ни облачка. Дождь ночью шел, но это был лишь короткий грозовой шквал. Мокиикс сказал Хакалу, что он видел Койотля в дождевой завесе.

— Бог-шутник смеялся над нами. Койотль сыграл с нами злую шутку.

22

С далекого юга пятьдесят сильных и смелых воинов вышли из города Толла и направились на север. Много месяцев они, несмотря на жару и холод, взбирались на горы, переправлялись через реки, пробирались сквозь джунгли, умирали от ядовитых змей, диких животных, лихорадки и болезней. Только один из них дошел до Центрального Места. Его нашли умирающим и тут же отнесли к Господину Хакалу.

Перед смертью этот человек произнес лишь несколько слов:

— Город сожжен дотла. Все прекрасные храмы, пирамиды и дворцы разрушены ацтеками.

Пока жители Центрального Места спали, пока Ошитива ворочалась в беспокойном сне, пока некоторые из жителей тайком собирали свои пожитки и потом, крадучись, удирали из проклятой богами долины в поисках лучших земель на севере и востоке, пополняя ряды исчезнувших, Господин Хакал позвал к себе своего старого друга и Главного Министра.

— Нашей империи больше не существует, — тихим голосом сообщил Хакал Мокииксу, пришедшему к нему в покои. — У нас нет короля, города, народа.

Мокиикс упал на колени и, прижав голову к каменному полу, громко завыл, взывая ко всем богам тольтеков.

— Наше пребывание здесь подходит к концу, — грустно продолжал Хакал. — Я хочу, чтобы ты отправился домой и отыскал наших людей, разбросанных по свету. Возьми с собой все небесные камни и перья, все богатство, что мы смогли здесь нажить, и отправляйся. Возможно, ты найдешь свою семью в Чичен-Ице.

Они обнялись, а потом, выпив нектли, сидели и сокрушались по прошлым, лучшим временам. А утром Мокиикс начал собираться в дорогу. Сто рабов готовились нести на своих спинах тяжелую ношу — все небесные камни и перья, соль и серебро — и держать свой путь обратно, к себе на родину. Но, прежде чем навсегда покинуть Центральное Место, Мокиикс без ведома своего принца решил заехать в одно место.

Разбуженная посреди ночи, так как караван уходил ночью, Ошитива почтительно поклонилась Мокииксу, но осталась стоять, пока Мокиикс с высокомерием говорил с ней:

— Мой принц верит, что боги привели тебя сюда для определенной цели, что все, что произошло, было заранее спланировано. Может, все так и есть. Но мы не знаем, привели ли тебя сюда с добрыми или злыми намерениями. Если тобою управляют боги, то, возможно, тебя привели сюда, в Центральное Место, чтобы разрушить его.

— Или спасти его, — спокойно добавила она, уже не боясь Мокиикса.

— Тебе надо знать кое-что. Мой Господин отпустил юношу, который совершил святотатство, покусившись на священную поляну богов. Я бы этого не допустил, потому что если ради богов не проливается кровь, в нашем мире наступает хаос. Я опасался, что решение моего Господина отпустить юношу рассердит богов и разрушит существующую гармонию. Но именно я нарушил равновесие, когда пошел против его воли. Послушание — сердце гармонии. Когда я не повиновался моему Господину, я создал дисгармонию.

Она в недоумении посмотрела на него, а он продолжил:

— Юноша не был отпущен на волю. Я послал ягуаров следом за ним, и они схватили его на дороге. Его продали владельцу рудника по добыче небесного камня, и он отправился на север, в шахты, чтобы в тяжелом труде прожить там остаток своей короткой жизни.

23

С тяжелым сердцем и с намерением отправиться на поиски Аоте, Ошитива шла по коридорам в покои Господина Хакала, чтобы просить его отпустить ее. Она не хотела рассказывать ему ни о том, что по велению Мокиикса ужасная судьба выпала Аоте, ни о том, что его Главный Министр не выполнил приказа своего Господина. Она собиралась сказать ему, что слышала об этом от торговцев и верит, что это правда.

Когда она нашла его, он сидел, угрюмый и печальный, на троне, единственным его собеседником был Чи-Чи на своем насесте.

Ошитива была поражена, увидев слезы на лице Хакала.

— Почему ты плачешь, Мой Господин? — спросила она шепотом.

— Уже никогда больше на свете не будет такого города, как Толла! Стены храма, покрытые золотом, серебром, кораллами, небесными камнями и перьями, чтобы ослеплять своим великолепием. — Он смахнул слезы со щеки. — Но больше его не будет! Все превратилось в пепел! И это моя вина! — закричал он. Хакал был в отчаянии. — Мокиикс оказался прав! Я попал под твои чары! Я стал слабым.

— Что ты говоришь? — ужаснулась Ошитива.

— Я говорил тебе, что ради блага моего народа я даровал юноше жизнь, — произнес он дрожащим голосом, — что отпустил юношу, только чтобы пошел дождь, но Мокиикс увидел то, что действительно было в моем сердце и чего я не хотел признавать. Я отпустил юношу, желая сделать приятное тебе. Я страстно желал тебя. Я поставил свои личные желания выше нужд моего народа, выше потребностей моих богов! — закричал он. — А теперь мы наказаны за мои преступления.

— Нет! — возразила она ему, положив ладонь на его руку. — Сострадание — не преступление. Мой Господин, Аоте не знал, что поляна была священной. Он ведь простой юноша, сын земледельца, который выращивает кукурузу, ты это знал. Слепая любовь ко мне вела его сюда, и он случайно натолкнулся на запрещенное для всех место. Я уверена, боги не так жестоки, чтобы требовать крови невиновных людей.

Он неожиданно поднялся на ноги, взял ее за плечи, притянул к себе и так крепко обнял ее, будто хотел выжать из нее дух. Он рыдал, зарывшись в ее волосы и осыпая ее шею и плечи слезами. Ошитива тоже крепко обняла его и заплакала, словно желая смыть своими слезами его боль. Если бы все можно было вернуть назад, остановить Аоте, чтобы он не пошел по тропе и не нарушил священного табу!

Потеря родного города и лучшего друга, гибель его великой империи и предательство его богов — вся эта боль Хакала вылилась в его глубоком поцелуе. В его поцелуе было и страстное желание, и острый голод, которого он не испытывал прежде.

А Ошитива больше уже не думала об Аоте и прошлом. Теперь для нее существовал только Хакал: его крепкое, мускулистое тело и горячая кожа и непонятные слова, которые он бормотал ей на своем родном языке и которые так волновали ее сердце. Он положил ее на ковер и снова обнял, и они слились в общем желании, она покорилась ему — ее принцу, ее Темному Господину.


Немного позже, когда они лежали вместе на тростниковом ковре, Хакал приподнялся и посмотрел на чудо-девушку в своих объятиях. И не было больше печали в его глазах, и не было грусти и чувства одиночества, которые она так часто видела. Его темные глаза под густыми бровями теперь были теплыми и сияли, как угольки в костре, разведенном холодной зимой.

— Почему боги оказались благосклонны ко мне, не знаю, — признался он, нежно поглаживая ее по волосам, — я всю свою жизнь был одинок. Я воспитывался во дворце в окружении множества слуг и множества друзей, и все же я был одинок. Возможно, так было, потому что я — тлатоани, и я всегда знал, что мое главное дело — мой народ, моя семья и мои боги. Надо ли мне исполнить какой-то долг перед своим сердцем, я никогда не знал. Мы с женой не любили друг друга, да это было и не нужно. Мы женились, так как этого требовал долг. Я клянусь тебе, мой воробышек, что я не понимал причин моей грусти, пока не познал счастья быть с тобой. И сейчас я себя чувствую так, будто туча ушла и я впервые увидел солнце. Хотя мы оба рождены в разных мирах и поклоняемся разным богам, теперь мы вместе и не расстанемся никогда. Я не знал, что мое сердце изголодалось, но теперь, когда оно насытилось, я никогда не забуду этот голод. Я сделаю тебя счастливой.

Он снял с себя ожерелье и надел его на шею Ошитивы. Весьма торжественно он произнес:

— Как я говорил тебе, этот ксочитль — очень древний и священный цветок. К тому же он обладает великой силой, ведь в нем хранится кровь Кетсалькоатля. Он поможет тебе призывать дождь.

Талисман был очень красивым: крошечный золотой цветочек покоился на ее ладони, в нем отражались лучи восходящего утреннего солнца, которые пробивались сквозь оконные проемы комнаты. Ошитива восхищалась каждой деталью прекрасного металлического цветка, этой изысканной работой человеческих рук. Но, посмотрев в глаза Хакала, она увидела в них нечто, чего не было еще минуту назад, и поняла, что он не верит своим словам. Он не верит, что ксочитль может призвать дождь.

Но она была уверена, что сможет призвать дождь, в этом ей поможет сила ксочитля. Когда дожди придут, вера ее Господина вернется к нему. Но может ли она оставаться здесь и звать дождь, когда ее Аоте увели на рудник добывать небесный камень? Что же ей делать: пойти и спасти Аоте или остаться и спасти Хакала?

Центральное Место и ее Господин победили. Когда пойдет дождь, она отправится на поиски Аоте и будет молиться, чтобы он все еще был жив.

24

Пока Ошитива все жаркое лето не покладая рук трудилась над своими дождевыми кувшинами, отчаяние и упадок духа поразил всех жителей долины. Бесконечная засуха, покинувшая эти места дичь, истощение продовольственных запасов и высокая смертность младенцев приводили к тому, что люди теряли веру в своих богов. Соседние фермы стояли заброшенными, долины лежали безлюдными, и только ветер одиноко гулял в домах, в которых уже никто не жил.

Дезертировали даже воины-ягуары. Некоторые отказывались следовать за «слабым» тлатоани, решив вернуться в свой разрушенный город на юге. Их вел Ксикли, который оставил свою затею — принести в жертву богам девушку. Теперь она делила ложе с Господином Хакалом. Пусть это для них обоих будет проклятием! Воины, оставшиеся в городе, поступили так не из чувства верности, слепой и сросшейся с их грубой кожей, а просто потому, что им больше нечего было делать.

Яни пришла попрощаться с Ошитивой, Яни, чьи предки родились здесь. Вместе с другими гончарами она собиралась отправиться в новое место.

— Пойдем с нами, Ошитива!

Но Ошитива не могла оставить Хакала. Он потерял веру, это пугало ее, ведь свою силу он черпал в вере, а без нее он был беспомощным. Она уже заметила, как сила и энергия покидают его. Она месила глину, смешивала раствор и молилась над ксочитлем, чтобы бог Кетсалькоатль привел дождь в Центральное Место.

25

Пришел день осеннего равноденствия: празднество проходило в мрачном настроении, мало кто участвовал в нем, и отсутствие Мокиикса тоже сильно чувствовалось. Каждую ночь Ошитива проводила в объятиях Господина Хакала, который все глубже и глубже погружался в свои мрачные думы. Вечерняя Звезда становилась все ярче, пока не стала такой яркой, что отбрасывала тени в безлунной ночи. Ошитива продолжала лепить кувшины.

Все больше и больше людей покидали Центральное Место, и они уже не скрывались под покровом ночи, а открыто, днем, оставляли свои дома и уходили, неся свои пожитки, на север и восток в поисках лучших земель. Урожай зерна был скудным, а дань с близлежащих хозяйств упала ниже назначенной нормы. Когда воины-ягуары выступили за пределы каньона, чтобы во имя своих богов пролить человеческую кровь, они натолкнулись на безлюдные деревни и оставленные дома.

Скоро Вечерняя Звезда исчезла, на небо взошло солнце, и наступило время, которого Господа боялись больше всего — «Восемь Дней». В эти дни Кетсалькоатль всматривался в сердца людей и судил их поступки, чтобы определить, достойны ли они его возвращения.

Однажды ночью Ошитива проснулась от запаха гари, это бараки воинов-ягуаров пылали в огне. Солдаты ушли, и она знала, что они никогда не вернутся. Сами ли они подожгли бараки, чтобы люди не могли использовать их вещи в черной магии против них же самих? Или это оставшиеся жители Центрального Места решили поджечь символ тирании и насилия?

Когда Господин Хакал начал свои бдения на горе над Центральным Местом, готовясь встретить Утреннюю Звезду, как девятнадцать месяцев назад, когда Ошитиву оторвали от ее семьи, ее кувшин был готов для покраски. Он предназначался не для зимнего солнцестояния, который должен был начаться через два месяца, а для предстоящего праздника, посвященного дню рождения Кетсалькоатля, чья волшебная кровь помогала ей творить.

Потом Господин Хакал заболел.

Его болезнь была душевной, от нее не было лекарств, впрочем, они не помогли бы ему. Оставшиеся жрецы и служанки ухаживали за ним, но они были бессильны в своих заботах. Только Ошитива, которая приходила к нему по ночам, чтобы разделить с ним любовное ложе. Но наступило время, когда уже и она не могла выводить своего Господина из оцепенения. Однажды он сказал ей:

— Уходи. Найди свою семью. Найди свой народ.

Ему некуда было идти. Он решил остаться здесь и быть последним Господином, который жил в этом месте.

26

Это был последний из Восьми Дней, но мало кто остался в Центральном Месте, чтобы дожидаться появления Утренней Звезды. Даже жрецы и служанки покинули Хакала, по его приказу, чтобы отправиться на юг и найти свой народ.

Ошитива была последним гончаром. Ожидалось, что ее кувшин будет единственным, выставленным на площади. Когда позднее послеобеденное солнце залило ее плечи, она приготовила кисточки из волокон юкки и смешала красное красящее вещество. Нанося первую полоску на глину, она думала о своем любимом Хакале. С уходом каждой новой семьи из Центрального Места вместе с ними уходила маленькая частица Хакала. Ошитива боялась, что когда из Центрального Места уйдет последний человек, Хакал умрет.

Страшное отчаяние нахлынуло на нее, и ее рука похолодела. Она не могла дальше красить, осторожно положила кувшин на колени и посмотрела на него каким-то отстраненным взглядом. Бесполезная работа. Люди потеряли веру, Господин Хакал потерял веру. Кому богам нести дождь?

— Это несправедливо! — закричала она, и ее голос эхом отразился в пустых стенах и коридорах, где уже не было слуг. — За что ты наказал нас? Ведь меня привели сюда для того, чтобы я вызвала дождь. Почему боги такие жестокие?

Раньше Ошитива никогда так не сердилась. Она решила разбить вдребезги свой кувшин, разбить на мелкие кусочки и втоптать их в пыль под ногами, а также отречься от своих богов, больше никогда не чествовать их.

От горького отчаяния она заплакала. Но когда она, вцепившись в последний дождевой кувшин Центрального Места, решила поднять его над головой и бросить, слезинка упала на керамику и растворилась на глиняной поверхности.

Ошитива онемела.

Она внимательно посмотрела на влажное место. А затем упала еще слезинка и тоже растворилась в глине. Бессознательно Ошитива окунула кисть в краску и провела линию там, куда упали слезинки. Затем она нарисовала кривую линию, точку и круг. Она макала кисть в краску, и ее рука двигалась сама по себе, будто это кисть руководила рукой, будто линии появлялись не из-под руки девушки.

Она больше не слышала завываний ветра, не чувствовала его прикосновений. Снова и снова кисть утопала в краске, а потом возвращалась к кувшину, пока застывшая, как статуя, Ошитива просто сидела и смотрела, как ее рука быстро и ловко работает над гладкой, изогнутой поверхностью кувшина.

Стояла глубокая ночь, на небо уже вышли звезды, когда, наконец, она отложила кисть в сторону, распрямила затекшую спину и вытянула онемевшие ноги. Ошитива потеряла чувство времени. Она изумилась, увидев узор на кувшине.

Это не было похоже на то, что она видела раньше.

И все же она понимала его значение. Она не собиралась рисовать такой узор, да узором его нельзя было назвать. И неожиданно Ошитива поняла, зачем ее привели в Центральное Место.

Печь ждала уже несколько часов. Девушка аккуратно поместила в нее свой кувшин, закрыла ее и шепотом начала молиться. В ожидании, пока огонь оживит ее кувшин, она посмотрела на вершину возвышенности и нахмурилась.

Хакала там не было! В первый раз Господин не пришел приветствовать возвращение Утренней Звезды. Если звезда не взойдет на восьмой день…

Ошитива побежала по ступенькам вверх. Добравшись до крыши, она вышла на выступ, на который мог ступать только принц тольтеков. Смиренная дочь крестьянина наблюдала за горизонтом в беспокойном ожидании, сжимая в руках ксочитль Кетсалькоатля, и молилась, чтобы Утренняя Звезда вернулась в Центральное Место.

А потом…

Мерцание на горизонте. Точка мерцающего света. Она упала на колени. Бог ее любимого возвращался.

Она помчалась к Хакалу, чтобы рассказать ему об этом, ее шаги эхом отдавались в предрассветной тишине. Но вдруг она вспомнила про кувшин. Если она вовремя его не вынет, он испортится.

В свете просыпающегося дня она осторожно опустила в печь деревянные клещи и вынула кувшин на свет. Он был красивее всех тех, что она когда-либо создавала и когда-либо видела.

Она побежала во внутренние покои, страстно желая показать Хакалу ее новый дождевой кувшин.

— Мой Господин! — закричала она.

Он лежал на ковре, укрытый перьевым одеялом. Опустившись на колени перед ним, она сказала:

— Мой Господин… моя любовь, просыпайся! Утренняя Звезда взошла!

Он не пошевелился. Его глаза не открывались. Его грудь не вздымалась.

Господин Хакал был мертв.

Она пришла слишком поздно! Она бросилась ему на грудь и зарыдала. Как судьба могла так жестоко поступить с ней и украсть его у нее именно тогда, когда она наконец узнала, зачем ее привели сюда?

А затем она услышала вздох. Отпрянув назад, она увидела, как его грудь то поднимается вверх, то опускается вниз. Его веки задрожали.

Нет, он еще не умер, у него было неровное дыхание и слишком слабый пульс.

— Моя любовь, моя любовь, твоя звезда взошла. Кетсалькоатль здесь, на востоке!

Он с трудом смог прошептать:

— Я был рожден, чтобы увидеть закат мира. Теперь я это знаю.

— Нет, моя любовь, ты был рожден, чтобы увидеть восход нового мира. Пожалуйста, останься со мной! Я хочу поведать тебе что-то удивительное!

Но он лишь произнес:

— В том новом мире, о котором ты говоришь, нет места для меня и таких, как я. Однажды ты назвала меня кровожадным и жестоким. Я именно такой. Орел не может изменить свою природу. Моя любовь, — прошептал он, — я верил, что твоя судьба привела тебя сюда. Я верил, что боги направляли тебя. Именно поэтому тебя никто не обижал. Я следил за знаками, ждал мудрого решения богов. Но никто не пришел, и тогда я понял, что ошибался, ведь наша жизнь — случайность, игра патолли. Боги ничего не решают.

Слезы градом катились по ее лицу. Она говорила:

— Нет, мой любимый. Ты был прав! У меня есть самые удивительные новости! Боги говорили со мной. Мне было суждено прийти сюда. Посмотри!

Она подняла кверху золотой кувшин, чтобы он смог увидеть.

Его глаза расширились, он приподнялся и потянулся, чтобы прикоснуться к одному пятнышку на сложном узоре кувшина. Это была маленькая фигурка человека, чьи руки и ноги были вытянуты в стороны, и каждая соединялась с еще одним символом. Когда Хакал заметил, что одна рука человечка держит звезду, у него на глазах навернулись слезы. Он улыбнулся и прошептал:

— Он так… — Хакал резко откинулся назад, на свое ложе.

— Пожалуйста, не оставляй меня! — заплакала Ошитива.

— У меня нет выбора, мой воробышек. И у меня нет желания оставаться здесь. — Он открыл глаза, посмотрел на нее и улыбнулся. — Я буду любить тебя всю вечность, — прошептал он, а потом закрыл глаза навсегда.

Господин Хакал, последний благородный тольтек, умер.

Она подготовила его тело, а сверху красиво прикрыла его перьевым покрывалом. Затем она положила ксочитль в новый кувшин и поставила его возле него.

Последнее, что она должна была сделать, — это взобраться на звездную крышу пятого этажа, открыть вольер и выпустить всех птиц на волю. Они взмыли в небо и, несомые ветрами, разлетелись на четыре стороны. Но один маленький зеленый попугай, сделав круг в небе, вернулся вниз и сел на вытянутую в воздухе руку.

27

Когда Ошитива покидала великий город, неся свои пожитки, еду и спальный коврик, свернутый на плечах, она по дороге заглядывала в брошенные дома. Многие семьи, уходя, оставляли корзины, горшки, одежду и сандалии, даже еду. В некоторых домах она видела непогребенные тела умерших людей, но она уже ничем не могла им помочь. Слышала, как ветер завывает на площади, и видела, как солнце проникает в опустошенные кивы. Она последней покидала это место. Теперь никогда ни одна человеческая душа не придет сюда.

Когда каньон исчез за ее спиной, там остались лишь духи и ветер, одиноко разгуливавший по площади.

Чи-Чи был единственным живым существом, которое сопровождало ее в пути на север. Были трудности и опасности, она изнемогала от голода и жажды, в страхе пряталась в пещерах.

Прекрасная птица напоминала ей о человеке, которого она любила, и это давало ей силы двигаться дальше.

Она пришла в родную деревню, но там никого не было. Никого не было и на полях, и в убежище на скале. Ошитива встретила путешественников, они ей сказали, что все ушли на север. Теперь она знала, где искать свою семью.

Она добралась до рудника, куда увели Аоте, и там узнала, что надсмотрщики бросили шахты, а рабы остались закрытыми в своих клетках. Она увидела кости и черепа людей, которые умерли, соединенные вместе кандалами, Ошитива застонала, ударила себя в грудь, виня себя в ужасной смерти Аоте.

28

Ошитива шла по горной тропе, по которой, как она верила, мог идти ее странствующий народ. Это была территория, которую спустя века люди назовут Меса-Верде, Колорадо. Она все время была настороже, а ее лук и стрелы — наготове. Ее предупредили, что по пути ей встретится пещера, в ней живет дикий зверь, опасное существо, нападающее на людей.

Очень хотелось пить, она отступила от тропы и пошла искать ручей, но скоро поняла, что набрела на пещеру, где живет дикий зверь. Внутри она увидела кости маленьких животных и следы зверя. Это медведь? Она услышала хруст и хрюканье, и вдруг в пещере наступила темнота. Дикий зверь, загородив собой вход в пещеру, поймал ее в ловушку.

Его силуэт был отчетливо виден в ярком солнечном свете, заливавшем поляну, но его черты она не могла разглядеть. По размеру и форме он был похож на льва. Он двинулся на нее, издавая при этом зловещие гортанные звуки. Ошитива осторожно отступала назад, заманивая зверя внутрь, подальше от прохода, чтобы обойти пещеру и добраться до выхода. Но когда она вышла на свет, зверь в нерешительности остановился и уставился на нее.

Ошитива замерла от изумления — на нее смотрел мужчина.

Он был нагим и стоял на четвереньках. У него были длинные, спутанные волосы, а его грязное тело покрывали шрамы и гноящиеся раны. Лицо его было каким-то неестественно плоским, будто ему отсекли нос, а потом неправильно залечили рану.

Глаза дикого мужчины опасно долго смотрели на нее, а его руки вцепились в землю, как когти, тело напряглось, готовое прыгнуть, но вдруг дикий человек моргнул. Потрескавшиеся губы начали шевелиться, из дикой глотки с трудом раздался хрипящий звук:

— Оши…?

— Аоте!

Она бросилась к нему, прижала к своей груди, утешая его и издавая успокаивающие звуки. Как он сбежал с рудника, ей не суждено было узнать, а как он выжил, должно было остаться тайной. Ошитива осталась с ним, помыла и причесала его, потом говорила с ним, пытаясь вернуть ему память. Он обязан был помнить историю своего народа, а теперь не помнил, как его самого зовут.

Вскоре он уже мог передвигаться. Через много недель Ошитива и Аоте нашли свое племя.

Часть ее народа ушла на запад, к столовой горе, и там начала строить новую жизнь: двухэтажные дома из камня и грязи, с лестницами и новой кивой. Ошитива знала, что они будут процветать.

Аоте не мог подарить ей детей, поэтому велел ей выйти замуж за кого-нибудь другого. Но Ошитиву замужество не интересовало; у нее была иная миссия на земле. Она решила не рожать, ее народ заменит ей детей, и она будет кормить его мудростью.

Однажды ночью, когда она была уже в преклонном возрасте, к ней во сне пришел дух ее племени и заговорил с ней. Черепаха-дух сказал ей, что ее миссия на земле еще не выполнена, ее пребывание на земле — лишь первая часть испытания, которое боги определили ей. Черепаха-дух велел ей идти на запад, туда, где садится солнце, найти пустыню, где не ступала нога человека, и ждать там знаков. Когда Ошитива спросила, зачем и что она должна искать, дух ее предков сказал ей, что она больше не девушка, которая создает дождевые кувшины, а шаман — избранный богами вещатель, который поможет найти давно потерявшегося белого брата Паана. С его возвращением к Людям Солнца вернется Золотой Век.

Дух племени предупредил ее во сне, что если она не встретит и не направит белого брата, он снова заблудится и Люди Солнца никогда не узнают Золотого Века среди древних веков.

Ничего не сказав своей семье, Ошитива тихонько собралась в дорогу, взяв с собой только кое-что из личных вещей, свои духовные тотемы и кусок глины, который она принесла из Центрального Места. Закинув на спину мешок с едой и водой и оперевшись на прочную палку, она повернулась спиной к восходящему солнцу и начала свой путь на запад. Это было долгое путешествие, а она уже была немолода. Но она собиралась сделать то, что велел ей Черепаха-дух.

Она намеревалась найти пустыню Мохаве и ждать там хоть столетия давно потерявшегося белого брата ее народа, Паану.

Фарадей Хайтауэр

доктор медицины, 1910 год

29

Фарадей Хайтауэр вел себя как безумный.

Фарадей и его жена Абигейл находились на корабле, посреди океана.

Роды Абигейл начались слишком рано. Ребенок должен был появиться не раньше следующей недели.

— Ради всего святого, Фарадей! — взмолилась Беттина, сестра Абигейл. Беттина готовила их роскошную каюту для родов. — Ты ведь врач. Ничего такого не происходит, не сходи с ума. Ради блага своей жены ты должен сохранять спокойствие.

Это был их первый ребенок. Фарадей и Абигейл Хайтауэр были мужем и женой только год. Фарадей волновался.

Они находились на борту корабля, на полпути между Нью-Йорком и Саутгемптоном. Они навещали своих друзей в Лондоне, а теперь, полные надежд и грез, возвращались домой в Бостон, с радостью ожидая появления их первого ребенка. Фарадей умолял свою молодую жену не путешествовать в таком положении, но Абигейл придерживалась современных взглядов и не считала, что беременность нужно скрывать, что она делает женщину немощной. На корабле были пассажиры, которых шокировал вид молодой женщины, гордо разгуливающей по палубе, чье положение, несмотря на широкий плащ, было слишком очевидным. Фарадей еще больше гордился женой и еще сильнее любил ее.

Роды начались слишком рано, и он испугался. Абигейл была сильной женщиной. Они молились вместе в каюте, которая должна была стать местом рождения их дочери Морганы. Они заранее решили, если родится мальчик, они назовут его Гарольдом, в честь покойного отца Абигейл, а если — девочка, то Абигейл хотела назвать ее в честь Феи Морганы, великолепного миража, который они наблюдали в небе над Сицилией, когда отдыхали там во время своего свадебного путешествия. Абигейл была уверена, что ребенок был зачат именно в ту ночь.

Фарадей, доктор медицины с гарвардским дипломом, был опытным акушером. У него была помощница Беттина, умелая двадцатишестилетняя девушка, старшая сестра Абигейл. Пока корабль скользил по широким водам Атлантики, Фарадей Хайтауэр громко молился Богу, чтобы он помог благополучно разродиться матери и ее ребенку.

Абигейл появилась в его жизни, когда он уже решил, что проведет остаток своей жизни в одиночестве. Ему исполнилось тогда сорок лет, у него уже было имя в обществе. Всецело посвятив себя своим пациентам и лечению, он никогда особенно не думал о любви и семье. И вдруг ярчайшее из светил вошло к нему в хирургический кабинет (Абигейл вывихнула мизинец), и с тех пор он стал ее рабом навеки.

Фарадей был опытным терапевтом, но он все же считал, что лечение должно проходить только в сочетании с верой. Ему очень повезло, ведь он слышал саму Эллен Уайт; ее речь звучала так энергично и убедительно, что он присоединился к адвентистам седьмого дня. Когда в 1905 году была опубликована ее книга «Служение исцелению», он прижал ее к своей груди, а потом читал с таким же религиозным самозабвением, как Библию. В этой книге Эллен Уайт писала, что врач — помощник Христа, истинного руководителя в медицине. Христос поддерживает каждого богобоязненного практикующего врача. И Уайт добавляла, что врач должен принять в свою душу свет слова Божьего, а пациенту надо разрешить наблюдать за тем, как молится его врач и просит помощи у Бога. Это наполнит сердце пациента доверием, и он откроет его навстречу исцеляющей силе Бога.

Фарадей молился во время всей беременности Абигейл: он клал руки на ее растущий живот и обращался к Богу, прося благословить этого ребенка и наделить его здоровьем. Поэтому Фарадея не удивило, что роды его любимой прошли так быстро и легко. Он сидел на кровати и с восхищением смотрел на ребенка на груди Абигейл, чувство любви, покоя и удовлетворения переполняло его душу. Он выглянул в иллюминатор, увидел звезды и вспомнил, что капитан всегда записывает в бортовом журнале даты рождения и смерти своих пассажиров, а также свадьбы.

Фарадей подумал, какая это честь увековечить в бортовом журнале корабля день появления Морганы на свет! Он так сильно этого хотел, что не мог дождаться рассвета, он знал, что второй казначей сейчас был на дежурстве. Когда он уже собрался идти, Абигейл задержала его, попросив остаться с ним.

Но он пообещал, что вернется через несколько минут. Она выглядела очень печальной. Фарадей вынул из кармана свои часы и вложил ей в руку.

— Считай минуты, моя любовь. Ровно десять минут, — сказал он, постучав по стеклу циферблата. — Когда эта стрелка дойдет до этой цифры, я уже вернусь к тебе. А затем мы вместе помолимся.

Фарадей поспешил в каюту капитана, где находился и второй казначей. Офицер познакомился с пассажиром из каюты первого класса: сорокалетний практикующий врач явно из высшего общества, с отличной репутацией, жил в Бостоне. Фарадей Хайтауэр был высоким и сухощавым, с высоким лбом и носом, который, подумал казначей, мог бы составить конкуренцию самому Юлию Цезарю. Аккуратно подстриженная бородка дополняла его внешний вид.

Фарадей выпалил свои радостные новости, и офицер настоял на том, что они должны выпить по стаканчику хереса за здоровье матери и ребенка. Хайтауэр, последователь Церкви адвентистов седьмого дня, не был трезвенником. Как врач, он знал полезные свойства вина. Они провозгласили тост в честь Абигейл и Морганы, выпили. С дежурства пришел первый помощник капитана и присоединился к ним, они еще выпили один стаканчик за здоровье ребенка. А потом пришел сам капитан, который рано вставал и всегда завтракал перед рассветом. Он отказался от хереса, но со стаканом сока в руке провозгласил новый тост, первый помощник снова наполнил стакан Фарадея. Стакан за стаканом, и уже скоро они весело поднимали тосты за новую жизнь и благословенное чудо рождения. Капитан сам был гордым отцом восьмерых детей.

Хайтауэр никогда в жизни не испытывал такой радости! Какие мужчины замечательные товарищи! Он даже не думал, что жизнь может быть таким великим праздником, а мир — таким прекрасным, благословенным местом. Он ежеминутно клялся в те мимолетные часы перед рассветом и обещал всем, что посадит Абигейл на самый возвышенный пьедестал, а Моргану сделает своей единственной принцессой. Он будет кланяться и послушно служить им обеим до конца дней своих.

— Правильно, правильно! — поддакивали Хайтауэру его новые друзья, и они снова пили, а капитан раздавал всем сигары.

Хайтауэр первым увидел свою свояченицу в дверях.

— Идем скорее, Фарадей! Что-то не так!

Он пулей вылетел из каюты капитана и пробежал вдоль палуб, а потом, спустившись вниз по сходням, наконец добрался до своей каюты. Другие пассажиры тоже сбежались на тревожный крик Беттины. Она была в отчаянии. Она купала малыша, когда началось кровотечение, но Абигейл не издавала ни единого звука, поэтому, когда она вернулась, чтобы позаботиться о своей сестре…

Судовой врач сделал все, что мог, но было уже поздно. Абигейл потеряла слишком много крови. Она лежала без сознания, ее пульс едва прослушивался, и жизнь потихоньку покидала ее. Взяв на руки женщину, которая была единственной любовью его жизни, Фарадей поспешил на палубу, откуда они могли видеть, как благословенное солнце поднимается над горизонтом, окрашивая черные воды в золотой цвет.

— Посмотри туда, моя любовь, — в отчаянии сказал он и повернулся так, чтобы Абигейл могла видеть яркое зарево. — Солнце встает, — добавил он, искренне веря, что никто не может умереть, когда солнце восходит.

Но все же она умерла — в его руках и на восходе солнца. Он долго не мог отпустить ее из своих объятий. Пришлось позвать капитана, привлечь нескольких сильных моряков, которые с трудом освободили тело Абигейл из его рук. Он отказывался верить, что она умерла. Они поклялись быть вместе навсегда. Она была его радостью и весельем, его утешением и надеждой. Как он будет жить без своей Абигейл?

Ей было двадцать лет.

Перед свадьбой Фарадей на заказ сделал у ювелира памятный талисман для Абигейл. Это был маленький золотой единорог — Абигейл очень нравилось это мифическое существо. В тот день, когда она сообщила ему, что беременна — а это случилось уже через три месяца после свадебного благословения, — он нежно надел ей на шею талисман, чтобы они с ребенком были здоровыми, чтобы он защищал их в течение всех предстоящих месяцев их жизни. После смерти жены он снял золотой талисман с ее шеи и спрятал в свой карман, дав себе слово впредь никогда не смотреть на него.

Они поместили ее тело в холодильную камеру, доставая часы Фарадея, они с трудом разжали ее пальцы. Впоследствии он часто представлял себе, как она, вероятно, лежала и считала минуты, наблюдая, как стрелка часов сначала проходит одно отделение, потом еще одно и еще, пока не прошли все десять минут, а за ними тридцать, а потом час и другой… Так она ждала его обещанного возвращения.

Фарадей разбил те часы, он не мог спокойно смотреть на них и представлять, каково ей было считать те минуты, пока он проводил время с мужчинами, пил с ними спиртное и думал только о себе самом.

Но хуже всего было то, что он согрешил против Бога. Фарадей в ужасе вспомнил, что когда родовые боли Абигейл начались, он забыл, что это была пятница, вечер, и начиналась святая суббота. Когда ребенок родился, уже перевалило за полночь. Фарадей не остался со своей женой, не провел этот божественный день в молитве, а отправился в каюту капитана и пил там с офицерами. В холодном свете рассвета и смерти Фарадей увидел, что все это случилось в святую субботу.

Он поднялся на палубу помолиться. Упав на колени и соединив ладони он громко зарыдал:

— Отец Всемогущий, услышь мою мольбу и поговори со мной из глубины твоего великодушного неба. Прошу тебя принять мою исповедь и смиренное признание греха. Не поворачивай спины к твоему несчастному грешнику, но снова прими его в свои великодушные объятия. Направь его на путь праведности, чтобы он мог продолжать прославлять имя твое.

Если бы в тот момент кто-нибудь попросил его описать существо, к которому он обращал свои мольбы, он бы сказал, что это был высокий и худощавый мужчина с бородкой Авраама Линкольна и черными, как угольки, глазами. И еще он очень походил на его дедушку по отцовской линии, который нередко проходился березовой палкой по его мальчишеской заднице. В представлении Фарадея Бог был кальвинистом, который влился в ряды адвентистов, после того как Эллен Уайт провела более обоснованное его исследование. Он был Богом, который, в отличие от дедушки Фарадея, умел прощать.

Но в то утро, когда он стоял на коленях на палубе, а пассажиры искоса смотрели на него или просто обходили его стороной, когда боль пронзала его колени, а пот градом струился с его лба, когда он слушал завывания атлантического ветра в дымовых трубах и в иллюминаторах, он не услышал слов прощения, доносящихся через широкое пространство, наполненное лишь тишиной, морем и небом.

Тогда в последней, неистовой попытке он громко закричал:

— Я благочестивый! Я праведный! Я богобоязненный и смиренный!

А потом он упал ниц на доски палубы и лежал так, всхлипывая, пока не пришли члены судовой команды, которые аккуратно подняли его и отвели обратно в каюту, где его свояченица Беттина, уже переодевшись в черное траурное платье, заботилась о нем до самого прибытия в Нью-Йорк.

30

Он не мог ни есть, ни спать. Он похудел и осунулся. Его борода отросла. Фарадей велел Беттине отказать всем его пациентам. Он не разрешал своим друзьям звонить ему. Его боль достигла вселенских размеров, и не было такого средства, которое помогло бы ему. Даже драгоценная малышка Моргана на его руках не приносила ему утешения. Ощущение этого маленького тельца и свежесть ее ангельского личика приводили его в еще более глубокое отчаяние.

Почему Бог забрал его любимую? Что она такого сделала и за что он так наказал ее? Совершил ли что-то Фарадей что-то, что оскорбило Бога? Чем больше он молился, тем яснее он ощущал бездонную тишину на той, другой стороне. Отвернулся ли Бог от Фарадея Хайтауэра?

Искренне веря, что без Бога он больше не сможет лечить, он закрыл свою успешную практику в Бостоне и объявил своей свояченице, что, прежде чем он сможет снова стать врачом, он должен найти Бога. И Фарадей отправился искать Бога.

Все свои впечатления от путешествий он записывал в путевом дневнике:

«Я надеялся, что меня посетят видения. Я тайно завидовал тому, что у Эллен Уайт бывают видения. Я никогда никому об этом не говорил, даже моей драгоценной Абигейл, но я часто думал о том, какой это великолепный опыт! Благодаря своим видениям Эллен Уайт смогла предсказать Гражданскую войну и освобождение рабов. Я был бы счастлив пережить хотя бы одно видение. Вот почему, отправившись на поиски Всемогущего, я посетил Тибет, Индию, Китай — все святые места на земле, где я сидел у ног святых людей.

В Багдаде я встретил ученого-исламиста, который учился в Оксфорде и великолепно говорил по-английски. Для него не было большего счастья, чем читать мне отрывки из святой книги Коран. Я слушал с интересом, и меня даже тронули некоторые идеи, поскольку мусульмане чтят Иисуса, которого они называют Иса. Но когда он читал главу, где говорится, что Иисус не был распят, а другой человек был убит вместо него, я пожелал ученому всего хорошего и покинул те места. В Индии я посетил святые места индусов, но нашел там лишь многобожие и идолопоклонство (и почитание коровы!), что выше моего понимания. Я слушал сикхов, которые говорили о едином Боге и спасении души, но меня не устраивала их концепция, согласно которой познать Бога можно только через посредника, гуру, и никак иначе. В Тибете буддистские монахи пригласили меня в их горный монастырь, и я слушал их речи о нирване и циклах смерти и возрождения. Но в их словах было мало ссылок на Бога, и ничего там не говорилось о воскрешении, поэтому я ушел от буддистов, испытывая еще больший духовный голод, чем до прибытия к ним. Год пребывания в Шанхае не смог пролить свет на учения, называемые «Конфуцианство» и «Дао», поскольку, казалось, что эти учения как-то слишком равнодушно относятся к спасению души и избавлению от греха. В общем, домой в Бостон я вернулся подавленный и морально сломленный, ведь я так и не нашел способа вернуться к Богу.

И еще я сделал одно ужасное открытие».


Фарадей всегда был внутренне противоречивым человеком: хотя он и обучался современной медицине, верил в исцеление, но не доверял науке. Он никогда не забывал потрясение, испытанное им двенадцать лет назад, когда наблюдал за демонстрацией нового диагностического прибора Рентгена, который излучал нечто, из-за неизученной природы этих лучей сам ученый называл их «лучи-икс». Теперь человека можно было видеть прямо изнутри. Это пугало Фарадея, попахивало черной магией, туда простому смертному нельзя было совать свой нос. Одно дело вскрывать человеческое тело, чтобы извлекать больные органы; хирургия, кажется, уже была санкционирована Богом, но направлять камеру и заглядывать через кожу и плоть в душу… Месяцами этот образ не давал Фарадею покоя. С тех пор медицина продвинулась еще дальше; казалось, наука решила проникнуть во все аспекты человеческого существования. Человечество все стремительнее удалялось от Бога и веры, двигаясь в направлении пробирок и колбочек.

Это было ужасное открытие доктора Фарадея Хайтауэра: пытаясь по всему земному шару найти следы Бога, он лишь находил автомобили и электричество, пленки с двигающимися картинками, летающие аэропланы и физиков, открывших невидимый мир, который они назвали «кванта». Он обнаружил, что люди охотнее посещают мюзик-холлы, нежели церкви. Вместо Бога они хотели развлечений.

Но его свояченица оставалась стойким приверженцем Бога. После того как они похоронили Абигейл, Фарадей пригласил Беттину жить вместе с ним и ребенком. У Беттины своих денег не было, и она всегда жила за счет своей сестры, которая была крайне щедрой, а когда состояние Абигейл перешло Фарадею, он посчитал своим долгом продолжать заботиться о Беттине.

У нее не было не только ни гроша, но и дома, да и перспективы выйти замуж были слабыми, Бог не наделил ее такой же красотой, как сестру. Беттина была откровенно некрасивой женщиной с невеселым нравом, но оказалась добропорядочной христианкой. Фарадей знал истинную причину, почему Беттина не получила наследства, знал ее тайну, которую она скрывала. Она говорила всем, что продала свой дом и пожертвовала все свои деньги на благотворительность. Он и виду не подавал, что ему известна правда. Это было бы не по-джентльменски и оскорбило бы ее. Беттина, не ведая о том, что он знает о ее постыдном секрете, приехала и поселилась в их четырехэтажном городском особняке на проспекте Содружества в Блэк-Бэйе.

В поисках Бога Фарадей провел четыре года, а когда вернулся домой, узнал, что за время его отсутствия у Беттины появился поклонник. Мистер Захария Викерс был продавцом Библии. Он путешествовал по восточному побережью Америки и продавал Священное Писание церквям, школам и книжным магазинам, а также распространял его бесплатно в больницах и сиротских домах. Его везде очень хорошо принимали, и, по словам Беттины, он был очень убедительным, распространяя слово Божье. Он также совершал недолгие поездки в Африку, куда вез Библию для миссионеров и где сам участвовал в проповедях, обращая диких язычников в смиренных христиан. С гордостью Беттина объясняла, что мистер Викерс делал это из чувства любви и сострадания. В службе он не нуждался, получая ежегодный доход со своего наследства.

Фарадей не знал, что Беттина с нетерпением ждет, когда ее зять расстанется с печалью, станет прежним и снова займется врачебной практикой; тогда она сможет начать обустраивать свою жизнь, заботиться о своем счастье. Но этому не суждено было сбыться. Через несколько дней пребывания в родном доме Фарадей объявил, что он больше не будет путешествовать и заниматься врачебной практикой.

31

Наступила «Ночь потерянной надежды».

Для Фарадея Хайтауэра мир превратился в ужасное место. Это был уже 1915 год, Европа находилась на грани войны. Кинофильм «Рождение нации» праздновал рождение куклуксклановцев. Альберт Эйнштейн опубликовал «Общую теорию относительности». Александр Грэхэм Белл успешно продемонстрировал трансконтинентальный телефонный звонок между Нью-Йорком и Сан-Франциско. Наука и разрушение процветали, а Бог и нравственность чахли. Библия теперь была не чем иным, как набором пустых слов на бумаге, и даже писания Эллен Уайт уже не трогали его за душу. Фарадей потерял вкус к еде и питью, уединился в своих комнатах на верхнем этаже особняка. Он редко спускался вниз, а когда все же спускался, то малышка Моргана, которая с каждым днем становилась все больше похожей на Абигейл, вызывала в нем такую острую боль, что он тут же стремительно бежал наверх и закрывался ото всех на замки.

В «Ночь потерянной надежды», так он стал мысленно называть ее, Беттина пыталась заманить его вниз и отпраздновать вместе с ними день рождения Морганы, которой исполнялось пять лет (это также была пятая годовщина смерти Абигейл). Но он давно умер душой, а умереть телом — дело несложное. Фарадей пожелал всем спокойной ночи и закрыл за собой дверь. Газетами с пугающими заголовками он заткнул все оконные щели и полоску под дверью. Потом он закрыл дымоход камина, чтобы газ не мог просочиться.

В прощальной записке он попросил Беттину и Моргану простить его и завещал им свое состояние. Он зажег газовые лампы, задул пламя, сел в свое любимое кресло, откинул голову назад и приготовился переступить порог в неизвестное. Неожиданно кто-то постучал в дверь. Почувствовала ли Беттина запах газа? Он притворился, что спит, и не отвечал. Но стук становился более настойчивым, потом раздался голос Беттины. Она прокричала: к нему пришел посетитель.

Фарадей приподнял голову. Посетитель в такой поздний час?

Узнав, что пришел пациент, он велел Беттине отправить его к доктору Уэстону.

— Это женщина, — сказала она, — средних лет. Она говорит, что это срочно.

Фарадей поднялся и выключил лампы. Он был спокоен. В конце концов, он врач, давал клятву Гиппократа.

— Проводи ее наверх, — попросил он Беттину и открыл окно, чтобы она или посетительница не почувствовали запаха газа и не догадались, что он собирался сделать. Он скажет несколько слов этой женщине, а потом снова займется своим делом — покинет этот мир.

Но когда незнакомка переступила порог его комнаты, все мысли о смерти и жертвенности вылетели из головы, он стоял в гостиной и созерцал самое поразительное зрелище на свете. Это была цыганка-гадалка, смуглая и морщинистая, с красной косынкой на голове, голубой шалью на плечах и в многочисленных разноцветных юбках. Несмотря на загрубевшую от солнца кожу, она не была старой, а примерно его же возраста, то есть ей было лет сорок пять, тяжелые монетки на ее лбу спускались до бровей.

— Это шутка?! — спросил он.

Как большинство добропорядочных христиан, он сторонился магии, колдовства и всех прочих хитростей оккультизма, но именно об этом напоминала цыганка.

Ничего не объясняя, даже не представившись, она принялась рассказывать ему, причем с акцентом, который, как он смог догадаться, был цыганским, что она получила послание, ей велели прийти к нему и дать наставление.

— Должно быть, вы ошибаетесь. — Фарадей испытывал одновременно чувство отвращения и притяжения к этому созданию.

Она подошла к нему поближе, и он уловил какую-то особую смесь запахов: корицы, сала и чего-то неопределимого. Монетки ярко засверкали на ее лбу.

— Вы — Фарадей Хайтауэр, — сказала она.

Это прозвучало как обвинение. Ее голос навел его на мысли о пыли и старых бумагах.

— Да, это я.

— Вы находитесь в поиске духовных истин.

Об этом она могла узнать от многих. Не собирается ли она сейчас вынуть хрустальный шар и предложить ему за щедрое вознаграждение предсказать его будущее?

— Абигейл послала меня.

Это уж слишком!

— Убирайтесь отсюда, подлая женщина! Вы издеваетесь надо мной, над моим страданием!

— Это касается не меня, — резко возразила она, и ее многослойные юбки громко зашуршали. — Я говорю вам лишь то, что мне велели. Она утверждает, что вы невиновны в ее смерти.

— Боже мой! — закричал он и упал в кресло. Как цыганка может знать об этом?

— Я лишь посланник, сэр. Вы можете верить мне или нет. А потом я уйду.

— Уходите. Я не верю вам.

— А если я скажу вам о золотом единороге, вы мне поверите?

Склонив голову и закрыв лицо руками, он прошептал:

— Говорите!

— Некто по имени Абигейл сообщила мне, что вы найдете ответы на ваши вопросы лишь только в одном месте на земле.

Фарадей поднял на нее глаза.

— Где? — спросил он, одновременно желая и не желая этого знать.

Женщина начала рассказывать о древнем народе, который многие столетия назад жил на территории юго-западной Америки и который мистическим образом куда-то исчез. Говорили, что народ этот разгадал все тайны и что, сделав это, вернулся к Богу, во вселенную.

— Я встречался со святыми людьми по всему свету, — угрюмо проговорил Фарадей, — и они мне ничего не сказали. Так почему же исчезнувшая группа индейцев расскажет мне о том, что я хочу знать?

— Именно Абигейл направляет вас, сэр. Не я. Она поведала мне о группе святых людей, которые отделились от своего племени и отправились на Запад, чтобы поселиться в пустыне. Ходят слухи, что несколько их потомков все еще живы, если их найти, то они передадут вам мудрость древнего народа. Через эту мудрость вы найдете Бога и искупление.

Лучик надежды, вероятно, еще теплился в его душе, и после слов «святые люди» любопытство Фарадея резко возросло.

— Где на Западе? — спросил он.

Она пересекла комнату, подошла к глобусу, который покоился на подставке из красного дерева, медленно повернула его, потом остановила, ткнув в него своим смуглым пальцем. Он увидел, куда она указала — точка пересечения четырех штатов: Колорадо, Юты, Аризоны и Нью-Мексико. Он вспомнил, что это место называется «Край Четырех Углов».

Гадалка взяла в руку шаль, все ее бусинки и монетки зазвенели, нарушая ночную тишину. Затем она вынула листок бумаги с двумя рисунками на нем. Она сказала, что видела их в своем сне.

Фарадей ничего не мог понять. По его мнению, в рисунках не было никакого смысла.

— Здесь, — похлопала она пальцем по бумаге, тяжелые монетки блеснули в свете газовых ламп, — это место, где ты найдешь того, кого ищешь.

Первый символ напоминал ему человека без головы, но с несколькими руками. Второй представлял собой квадрат с зубчатой линией, которая его пересекала.

Он попросил ее объяснить, что это, но она сказала, что ей пора уходить. Он достал из кармана деньги, она замахала руками, выскользнула из входной двери и растворилась в темноте ночи.

Неожиданно Фарадей заинтересовался этой историей. Возможно ли такое? Может, это Бог одним из своих тайных способов послал Абигейл к цыганке и та пришла к нему, чтобы вернуть ему Бога и искупление?

Он не сразу пришел к какому-то решению, неделю обдумывал его и молился. Пока Фарадей, простой человек, переживал неожиданное возбуждение оттого, что новая жизнь уже с бешеной силой циркулировала в его венах, богобоязненный Фарадей сомневался: стоит ли ему верить предсказаниям язычницы и колдуньи? Была ли цыганка посланником Сатаны и находилась ли его душа, душа простого смертного, в опасности из-за ее речей?

Действительно ли Абигейл приходила к ней во сне?

Не принимать во внимание этот ночной визит он не мог и отправился в Музей естествознания, где рассказали, что древние люди населяли территорию юго-западной Америки тысячу лет назад, но, достигнув вершины духовного развития, однажды ночью покинули эти места, исчезли в неизвестном направлении; никто не знает, куда и почему они ушли.

Фарадей подумал о горстке шаманов, которые выжили и отправились на запад. Возможно, последние из них еще жили там, храня вековые тайны о Боге и вселенной! Человек верующий истосковался по вере. И он решил, что ночной визит цыганки не был случайным совпадением, ведь она появилась именно тогда, когда он намеревался расстаться со своей жизнью. Несомненно, это был знак от Всевышнего.

32

Фарадей отправился в Запрещенный каньон с малышкой Морганой, привязанной к его спине.

На смирной кобыле в женском седле за ними следом ехала Беттина. Он подозревал, что она считает его выжившим из ума. Это читалось в ее глазах. Фарадей испытал новый прилив энергии, теперь ему хотелось жить, получить ответы на волнующие вопросы. Он вдруг осознал, что у него есть дочь, на которую раньше не обращал внимания.

Моргана! Любимый ангелочек, появившийся из утробы Абигейл! Самое дорогое сокровище на земле! Он по-прежнему скорбел по Абигейл, постоянно думал о ней и испытывал угрызения совести — ведь он пил с офицерами в каюте капитана, пока она лежала и умирала, но теперь Моргана стала утешением для его души. Как только незнакомая цыганка разбудила его душу и направила его на путь к Божьему прощению, он понял, что его дочь всегда должна быть с ним.

Моргане было пять лет, она не могла ехать верхом самостоятельно, поэтому ее привязали к спине отца, и их гнедая кобыла несла их обоих на себе, уверенно ступая по каменистой дороге. Они следовали за проводниками из племени навахо, которые вели их по поразительно красивым местам, мимо столовых гор и холмов с крутыми склонами. Захватывающее разнообразие видов божественного пейзажа волновало их. Моргана смеялась, хлопала в ладоши и пальчиком показывала на чудеса, которые проплывали мимо них.

На запад они приехали поездом. Фарадей предложил Беттине остаться в их особняке в Блэк-Бэйе, но она утверждала, что ее место — рядом с дочерью ее сестры, тем самым намекая, что Фарадей — плохой отец. Фарадей решил взять дочь с собой и отступать от своего намерения не собирался. Тогда Беттина решила присоединиться к ним. Однажды после полудня со слезами на глазах она отправилась попрощаться с мистером Викерсом, а по возвращении сообщила, что он пожелал им удачи и пообещал молиться за их скорейшее возвращение.

Оптимизмом преисполнилось сердце Фарадея, когда их маленькая группа с лошадьми и навьюченными мулами приблизилась к конечному пункту их путешествия, к месту, которое называлось Пуэбло-Бонито, что означало «красивый город», хотя уже многие столетия в этом городе никто не жил.

Они были в стране навахо, передвигаясь по южным границам бассейна реки Сан-Хуан, где по плоской равнине были рассыпаны впечатляющие скалы-останцы из красного песчаника. Обросшие соснами холмики и обнаженные каменные породы, под которыми были погребены древние деревни, ждали, когда придут люди и начнут их раскапывать. Так сказал их проводник, мистер Уилер, который вел раскопки на этих руинах уже двадцать лет. Он хвастался своей коллекцией древней керамики; она насчитывала более десяти тысяч глиняных изделий. Фарадей нанял его в Альбукерке. Мистер Уилер взял с собой еще двоих индейцев, которые должны были разбить лагерь и выполнять различные его поручения. Это были Джимми и Сэмми Пинто. Они ходили в джинсовых штанах и потертых вельветовых рубахах, подпоясанных серебряными поясами. Они стягивали свои длинные черные волосы в хвосты, а на голову, до бровей, повязывали банданы. Братья Пинто были первыми индейцами, которых видел Фарадей.

Джон Уилер был ковбоем, или скотником. Он рассказывал, что «когда-то гнал скот вверх, по дороге на Юту». Но вид у него был самого экстраординарного ковбоя на свете: его лицо обрамляла роскошная седая борода, такие же седые волосы он заплетал в две длинные косы, на голове — шляпа-котелок, на его джинсовых штанах — кожаные чехлы «чапсы». Он носил потертую голубую вельветовую рубашку, традиционную для навахов, каждый его палец украшали серебряные кольца. Уилер жевал табак, а когда сплевывал, то его не беспокоило, куда упадет его плевок. Сначала Фарадей сомневался в его способностях, но скоро понял, что Уилер знает эту многоликую страну с ее каньонами и столовыми горами, языками и многочисленными племенными обычаями лучше, чем любой другой человек.

Пока дорога вилась вдоль сменяющих друг друга холмов, покрытых соснами и можжевельником, мистер Уилер показывал жилища навахов с загонами для овец и стойлами для лошадей, которые встречались им на пути и которые назывались «хоганы». Их группа прошла мимо множества могильных холмов и развалин, и они наблюдали за раскопками археологов.

Когда они вышли к развилке главной дороги и прошли мимо развалин «Кин-яа», что на языке навахо означало «высокий дом», они пошли по тропе, которая, по словам мистера Уилера, многие столетия назад была дорогой, по которой следовали древние племена анасази. В этом пустынном месте безупречно голубое небо, на котором вдруг появились белые пушистые облака, было бездонным и бесконечным. Глядя на это небо, человек раскрывал свою душу, анализировал свои мысли и приходил к поразительным выводам. Фарадей думал, что это небо прозрения, и готовился к великим откровениям (чувствовала ли себя Эллен Уайт так же, перед тем как ее посещали видения?). Наблюдая эту застывшую красоту, Фарадей теперь понимал слова Торо: «В дикой природе есть спасение для нас всех».

Как такое место, чистое и богоподобное, может называться запрещенным? Никогда он не видел такой чистоты света, такого глубокого и чистого синего неба. Цвета, которыми был раскрашен пейзаж, были просто не от мира сего: бездонные каньоны и высокие горы пестрели каждым оттенком красного, оранжевого и золотого, а деревья, растущие на фоне этой палитры, были такими зелеными, как будто бросали вызов всей здешней природе. Он едва мог дышать от вида такого величия и грандиозности, теперь он понимал, что цыганка была права: только здесь он мог найти людей, которые постигли сущность души и Бога.

За время этой поездки еще одна страсть возродилась в душе Фарадея.

Раньше он увлекался рисованием, отображая увиденную красоту на бумаге. Еще в детстве он никогда никуда не отправлялся, не взяв с собой альбом для набросков и карандаши. Уже будучи студентом медицинского факультета, когда его чувства были особенно обострены, он, бывало, уединялся в каком-нибудь тихом местечке и рисовал все, что ни попадало ему на глаза: осеннюю листву на деревьях, весенние цветы на лугах, молодых влюбленных, держащихся за руки, и испытывал душевное умиротворение. Когда они с Абигейл отдыхали в Брайтоне, Фарадей делал наброски Королевского павильона с его очаровательными линиями и изгибами.

Но после смерти жены желание рисовать покинуло его. Путешествуя по всему миру в поисках Бога, Фарадей посетил самые красивые места, какие есть у человечества; величественные египетские пирамиды, горные тибетские монастыри, индийский мавзолей Тадж-Махал. Нигде вдохновение не посещало его. Альбом и карандаши оставались нетронутыми. Но здесь, в диких пустынях Нью-Мексико, он чувствовал, что ему снова хочется рисовать, рисовать увиденные величественные пейзажи. Он воспринимал это ощущение как добрый знак.

Когда они вышли из глубокого ущелья и оказались на открытой равнине, мистер Уилер сказал:

— Смотришь вокруг, и кажется тебе, что это заброшенная страна. Но мы есть на карте, мистер. Вы когда-нибудь слышали о такой книге, как «Бен-Гур»?

— Конечно! — Фарадей даже читал ее.

— Льюис Уоллес написал ее, — сказал Уилер с гордостью, — когда он был губернатором Нью-Мексико.

Фарадей решил, что это еще один хороший знак. «Сказание о Христе» действительно было поучительной книгой.

Уилер выбрал место для лагеря — уютную тополиную рощу и, отдав распоряжения индейцам, указал в сторону ручья, который вился меж их лагерем и древними руинами на другой стороне широкого каньона.

— Они называют его рекой Чако, — сказал мистер Уилер, — хотя это лишь сезонный ручей. Течет на север. Вы когда-нибудь слышали о реке, которая течет на север?

— Нил.

— Что? Вся эта территория… — И он начал рассказывать, что эти руины и есть Пуэбло-Бонито, самый большой из древних городов, открытых на сегодняшний день, и, хотя уже достаточно земли перекопано, многое еще остается погребенным.

Сначала они натянули палатку Беттины. Из Бостона она взяла с собой служанку, но когда они вышли из поезда в Альбукерке и женщина поняла цель их продолжительного путешествия, она отказалась дальше ехать и следующим же поездом отправилась обратно в Бостон. Мистер Уилер предложил Беттине услуги своей жены, женщины из племени навахо, но Беттина отказалась. Она не доверяет местным жителям, они не придерживаются общепринятых правил гигиены, и добровольно согласилась, с великой храбростью и самопожертвованием, самой заботиться о себе и о Моргане.

Фарадей восхищался ее силой духа. Беттина, как и ее сестра Абигейл, была настоящей леди, подготовленной для жизни в светском обществе. Среди грубых камней и красных индейцев она, вероятно, чувствовала себя как рыба, выброшенная на берег. Но держалась стоически, хотя выносить все это было очень тяжело.

— Значит, вы ищете группу шаманов, — сказал мистер Уилер, когда о лошадях уже позаботились, а бараньи ребрышки шипели на гриле. Солнце уже садилось, и звезды появлялись на небе. Беттина и Моргана находились в своей палатке, переодеваясь для обеда. — Что за племя? — спросил он, скручивая сигарету и предлагая ее Фарадею, но тот отказался — у него были с собой кубинские сигары.

— Я не знаю, — замялся Фарадей. — Мне сказали, что они потомки тех, кто когда-то жил на месте этих руин.

— Кто бы это мог быть? Люди, которые жили здесь когда-то, давным-давно покинули эти места. — Уилер сощурил глаза и оглядел широкий каньон от разрушенных стен до зияющих дверных проходов древнего мертвого города. Нигде уже не горел свет, так как археологи отправились отдыхать в свой лагерь. — Насколько мы можем себе представить, что-то произошло здесь столетия назад, что-то наподобие катаклизма. Может, засуха, или чума, или захватчики. Странно, но мы находим на этих развалинах неповрежденные и керамические изделия, и ножи, и луки, и стрелы, и одежду, и украшения. Мы нашли горшки, по-прежнему стоящие на очагах, и сандалии, висящие на вешалке. Такое ощущение, что люди просто поднялись и ушли, оставив все свое имущество. Что же произошло?

Фарадей не хотел впадать в уныние.

— Но наверняка где-то живут их потомки!

— Люди из племени хопи утверждают, что они потомки тех людей. Но если это так, то почему же они не живут здесь? Почему они забросили эти поселения на целые столетия? Большинство людей, особенно туземцы, живут там, где жили их предки. А здесь нет никого, кроме ящериц и призраков.

— Кто же здесь жил? Какое племя?

Уилер указал своим большим пальцем в сторону навахских проводников и сказал:

— Эти называют их «анасази», что означает — «древние враги». Навахи считают это место проклятым. Как им сказали антропологи, когда их предки пришли сюда, спустившись с севера, с Аляски, это место уже было брошенным.

— Почему же они назвали этих людей «древние враги», если здесь никого не было?

— Какое-то несчастье произошло здесь много лет назад, мистер Хайтауэр. Навахи не любят об этом говорить. — Уилер посмотрел через плечо на Беттину и Моргану и тихо добавил: — Не хочу, чтобы мадам и маленькая девочка слышали это. Их замучают ночные кошмары. Здесь были сделаны кое-какие странные открытия. Археологи держат это в секрете, не хотят обнародовать то, что они обнаружили.

— А что за открытия?

— Вы слышали разговоры о благородных дикарях. Дикари — да, но они не были благородными. Не эти. — Он резко махнул рукой в сторону руин. — Говорят, что там жили каннибалы.

Фарадей пристально посмотрел на него:

— Почему вы думаете, что речь идет о каннибализме?

— У скелетов нет рук и ног. Внизу каньона найдена целая куча таких костей, они такие же чистые и гладкие, как вареные говяжьи кости. Их концы отполированы, как края кастрюли.

Он затянулся и выдохнул дым.

— Мы нашли древние захоронения, что-то странное было в них, что-то не так. Скелеты в неестественном положении. Явно людей не похоронили должным образом, кажется, их убили и оставили там, где они упали. Скелеты покрылись вековой пылью. Убитые были со стрелами в спине и томагавками в черепах. У многих не было ни рук, ни ног, будто их унесли победители.

Фарадею не хотелось больше ничего слышать. Он пришел сюда, чтобы найти людей, которые знали ответы на его духовные вопросы, могли пролить бальзам на его измученную душу. А он нашел каннибалов, которые практиковали отвратительные ритуалы.

Когда он решил перевести разговор на другую тему, что-то неожиданно промелькнуло в уголке его глаза. Он повернулся в сторону руин, призрачно возвышавшихся в лунном свете. Они казались тихими, но все же…

— Что это было? — спросил он.

— Было что?

— Там, прямо сейчас, на развалинах. Я думал, что я видел…

— Лучше всего не смотреть на развалины слишком долго. Можно увидеть то, что вам не следует видеть.

— Но я могу поклясться… — начал Фарадей, но не закончил предложения, не зная, что он видел и в чем теперь клялся. Это был человек? Движение? Тень? Скольжение. Что-то нереальное. Что-то, чего не должно видеть.

— Слышали что-нибудь о призраках-оборотнях? — тихим голосом спросил Уилер и взглянул на братьев Пинто, зная, что разговоры о потустороннем мире могут расстроить их. — Навахи даже не произносят это слово вслух, потому что боятся, что эта тварь может материализоваться. Призрак-оборотень — это человек из племени навахо, который может причинить боль, страдание и даже вызвать смерть. Призрак может трансформироваться во все, что движется. Он также способен управлять человеческим умом, овладевает душами, проникая во сны спящих людей. Призрак-оборотень всегда приходит, когда ты один.

Если Джон Уилер хотел напутать Фарадея, то ему это удалось. Фарадей с трудом отвел глаза от развалин — было ли это игрой его воображения, или они действительно подверглись слабым изменениям? И тогда он решил поговорить об их проводниках. Они суетились возле горшка с кипящей кукурузной кашей, приправленной луком и специями, а их красные лица казались пылающими в свете костра. Ему стало так страшно, что по его спине даже побежали мурашки, и тогда он заговорил громко.

— Кажется, они приветливые парни, — сказал Фарадей о братьях Пинто.

— Сорок лет назад, — рассказывал Уилер, — навахов окружили американские солдаты и закрыли в лагере. Их погнали по так называемому «Длинному пути». Что-то наподобие «Тропы слез». Вы слышали о такой? Многие из них погибли во время пути.

— Я могу понять, почему они ненавидят нас.

Уилер потер нос:

— Позвольте мне сказать вам кое-что, мой друг. Образ жизни навахов строится на том убеждении, что людям дарована жизнь некими священными созданиями, а если ты не живешь так, как было тебе указано, то неминуемо последуют наказания. Неудачи, болезни, неурожай — всему виной то, что ты не живешь так, как предписано навахам. Я бы не удивился, если бы узнал, что Джимми и его братья винят самих себя в «Длинном пути».

— И все же, — возразил Фарадей, как он сам почувствовал, покровительственным и великодушным тоном белого человека, движимого чувством вины, — мы обращались с ними плохо и должны исправить наши ошибки.

Но седой старик Уилер лишь пожал плечами, пустил клубы едкого дыма и заметил:

— Думаю, сделка была честной. Они дали нам табак, а мы им — лошадей.

Раздираемый любопытством, Фарадей решил поговорить об их душах. На протяжении всей дороги от Альбукерке им встречались миссионерские школы и миссионерские церкви.

— Они крещеные? — спросил он, имея в виду братьев Пинто.

— Иногда они ходят в церковь. Им нравится вино. Если Сэм добирается до него первым, он выпивает целую чашу.

Фарадей бросил на Уилера тревожный взгляд:

— Это не смешно.

— Послушайте, мой друг, у индейцев нет понятия личных отношений с Богом. Они верят в Великий Дух, будь то отец или мать, который создал все на земле. Индейцы уважают Великого Духа и оказывают ему почести. Но они не думают, что Великому Духу нет дела до ежедневных забот простых смертных. Люди сами должны поддерживать равновесие в мире, сохранять мир, не вмешиваться в проблемы. Люди наказывают грешников, а Бог нет.

— А они осознают, что есть грех и наказание?

— Они слышали много проповедей. Спросите их сами, что они знают.

Фарадей услышал вызов в голосе Уилера, встал и подошел к братьям Пинто, спросил их, что они слышали о грехе и наказании, понимают ли они, что грешники не попадают туда же, куда праведные люди.

Они энергично закивали головами.

И все же он не был удовлетворен, пояснил им:

— Под грешниками я понимаю тех, кто ворует, лжет и спит с чужими женами. И женщин, которые раскрашивают свои лица и торгуют своим телом. Людей, которые пьют и играют в азартные игры и не заботятся о своей душе.

Они снова закивали головами.

Фарадей решил проверить их еще раз.

— Так куда же попадают грешники? — спросил он.

Усмехнувшись, они ответили:

— В Альбукерке!

Вернувшись на свою скамеечку, Фарадей хмуро посмотрел на Уилера.

— Это тоже было не смешно, — проговорил он.

— Знаете, — Уилер помешал палкой обуглившиеся дрова, — люди думают, что у индейцев нет чувства юмора. Но он у них есть. Чертовски хороший юмор. Им приходится его иметь, если они хотят выжить. Ужин готов!

Когда Беттина поняла, что им придется ужинать по-походному, с тарелками на коленях, она запротестовала и тут же велела установить раскладной столик. На это могло бы уйти десять дней, но, к счастью, братья Пинто были знатоками по части изобретения разных приспособлений из подручных средств, поэтому скоро на камнях прочно стоял бревенчатый обеденный столик для Беттины и Морганы. Свояченица Фарадея даже накрыла этот столик белой скатертью! А потом Беттина обратила внимание на то, что их проводник, чья густая борода цепляла кусочки еды, расчесывал ее вилкой. Он считал эту привычку вполне целесообразной и продуманной. Кому понравится во время еды смотреть на человека, у которого вся борода в объедках? Но эта привычка вызвала сильное отвращение у Беттины, потом они с Морганой ели отдельно от мужчин.

Пока братья Пинто, набрав воды в ручье, мыли посуду, а Беттина с Морганой укладывались спать, Фарадей решил прогуляться, размять ноги, пройтись вдоль сосен, кедра и тополей и постоять перед величественной столовой горой, которая казалась чернильно-черной на фоне тысячи ярких звезд.

Уилер присоединился к нему.

— Знаете, что навахи говорят о полнолунии? Что именно тогда они видят, на что похожа темнота.

Фарадей признался, что ничего не знает об индейцах.

— Белый человек думает про индейцев так: они или глупые, кровожадные дикари, согнутые под тяжестью вечной войны, или мудрые старые чудаки, которые сидят под деревом и ждут случая передать тебе всю свою мудрость. Вы относитесь ко второй группе, да? Пришли в пустыню за духовными откровениями? — Уилер сплюнул табачную жижу. — Хотите, я вам расскажу про индейцев? Они не сомневаются по поводу того, чего не знают. Они не анализируют, просто принимают. Взгляните на тот холм, вон там. Выглядит как профиль мужчины: большой нос, тяжелые брови, правильно? Местные жители верят, что этот дух древнего вождя охраняет и защищает их. Индейцы не лазят по тем камням — это табу. Они считают их священными. Они знают, что, если они заберутся туда, то увидят: великий вождь, который их защищает, — просто груда камней. Понимаете, о чем я?

— А хопи и навахи — части одного племени?

— Смотрите, чтобы братья Пинто не услышали вас! Они племенные враги. — Уилер бросил окурок на землю и притоптал его ногой. — Совершенно разные способы существования. Хопи нравится жить друг над другом в пуэбло. Это такие места. Они строят новые комнаты на крыше старых и живут, как в улье. Но дене — так навахи зовут себя сами — любят жить изолированно, поэтому они строят свои хоганы подальше от избитой тропы, вдали от дорог и других домов.

— Вы знаете много о навахах, — заметил Фарадей, следя за братьями Пинто, которые теперь бросали игральные кости и смеялись.

— Приходится. Я женат на женщине из племени навахо. Мэри Пинто. Сестра этих двоих. Родила мне детишек-метисов, и я люблю их до смерти. Я восхищаюсь навахами. Несгибаемые спины. Борцы. Они не такие, как хопи, которые живут в уютных маленьких домиках и мирно выращивают кукурузу.

Предрассудки Уилера возмутили Фарадея. Ему и в голову никогда не приходило, что среди индейских племен существуют разногласия. Он забеспокоился. А что, если шаманы, которых он ищет, принадлежат к племени, ненавистному местным индейцам?

Помня, что жена Уилера из племени навахо, Фарадей спросил:

— Среди этих людей есть христиане?

— Ха! Вы что? Вы о моей жене? Господи, она не христианка. Церковный люд приходит сюда, но они не могут обратить индейцев в христиан. Как можно обратить кого-то во что-то, если не знаешь и не понимаешь того, кого хочешь обращать? Миссионеры не заботятся о том, чтобы понять индейцев. Это тоже досадно, так как они много чего могут предложить.

— О, да, в это я верю, — честно признался Фарадей.

— Белые люди пришли сюда и объявили: индейцы — благородные дикари. Восхищайтесь ими, изучайте их, записывайте их слова, но только не позволяйте своим дочерям выходить за них замуж.

Когда Уилер говорил, Фарадей сразу и не понял, что ковбой описывает его.

— В том, что ты женат на женщине из племени навахо, есть свои преимущества, — продолжал Уилер с ухмылкой на лице. — Мужчине запрещено видеть лицо своей тещи. Этот запрет корнями уходит в далекое прошлое, к одной беспокойной женщине, которая постоянно вмешивалась в брачные дела своей дочери; бедная девушка несколько раз выходила замуж, но ее мужчины уходили от нее, и все из-за ее матери. Тогда великий вождь объявил, что ни один мужчина не может смотреть на свою тещу. По сей день этот запрет строго соблюдается. Если мужчина даже случайно посмотрит на свою тещу, они оба заболевают и умирают. Я женат на Мэри уже десять лет, — добавил он и удовлетворенно вздохнул, — но со дня нашей свадьбы ни разу не видел ее матери.

Он снова сплюнул:

— Конечно, навахи не идеальные. Возьмем, например, их отношение к воде. Мальчишки Пинто как-то после обеда купались в разлившемся ручье. Один из ребят попал в течение водоворота, и его начало затягивать. Те двое… — он кивнул в сторону Джимми и Сэмми, — стояли там и кричали, размахивая руками, но они не собирались спасать своего брата. Спасать кого-нибудь из воды — табу для них. Навахи верят, что вода — их мать и что она лишь потребовала к себе одного из них. К счастью, я был рядом. Я прыгнул в воду и спас ребенка.

Сразу после его слов ночную тишину прервали неожиданные, душу леденящие завывания.

— Господи! — воскликнул Фарадей, а Уилер рассмеялся.

— Это просто койоты, — успокоил его Уилер. — Так они кричат, когда настигают свою добычу.

От странного лая и воя у Фарадея по коже забегали мурашки. Звери кричали, как маленькие ведьмочки, которые мучают свою жертву.

— Фарадей!

Они повернулись и увидели Беттину, она высунула только голову из-за откидной двери палатки. Она как женщина благопристойная, не показывалась перед мужчинами в неглиже. На ее лице был белый крем, а волосы спрятаны под ночным чепцом.

— Что за шум? — закричала она.

— Просто койоты, мэ-эм, — объяснил Уилер. — Скоро, как только начнут есть, они успокоятся.

И в этот момент койоты резко смолкли.

Беттина скрылась в палатке, один из братьев Пинто, которого явно испугал ее внешний вид, сказал что-то своему брату, и они оба разразились бурным хохотом.

Не придавая значения тому, что только что произошло, Фарадей снова обратил свой взор на заброшенные, призрачные руины, разбросанные по всему каньону, они и страшили, и манили его. Ему не терпелось приступить к раскопкам.

— Куда они ушли? — произнес он вслух, имея в виду древних людей, когда-то живших здесь.

— Никто не знает, — пожал плечами Уилер. — Просто исчезли.

Возможно, они и исчезли, подумал Фарадей, но не навсегда. Он пришел их найти.

— Я хотел бы пораньше завтра встать, если вас это устроит.

Уилер посмотрел на него:

— Меня? Я не собираюсь идти туда. Дальше вы уже сами, доктор Хайтауэр.

— О чем вы говорите? Я нанял вас…

— В качестве проводника, это все, — уточнил Уилер, искоса посмотрев на груду валунов и камней на другой стороне плоской равнины. — Я не хожу по их развалинам.

— А где вы собрали коллекцию керамики, о которой мне рассказывали, и какие места вы исследовали?

— Нет места в Юте, Колорадо, Аризоне и Нью-Мексико, которого я не исследовал и частично не раскопал. Но туда я не хожу. — Он развернулся и посмотрел Фарадею прямо в глаза. — И вам тоже не советую.

— Почему?

— Я считаю вас христианином, сэр. Я хочу сказать, богобоязненным христианином, а не тем, кто появляется в церкви, когда его мучает совесть. Вы живете в согласии с Евангелием, я прав? Ни один истинный христианин не ступил бы на нечестивую землю, что простирается по этому каньону.

— Нечестивая?

— Проклятая. Призрачная. Называйте ее, как хотите. Я боюсь этого места.

— Кажется, археологи ничего не боятся.

— Вероятно, они атеисты. Послушайте, мой друг. Один совет от одного богобоязненного христианина другому. Есть причина, по которой это место называют запрещенным. Есть причина, по которой навахи никогда не пойдут туда.

— Языческое суеверие, — не согласился Фарадей с Уилером. Сам он чувствовал, как покалывает его шея, ему снова показалось, как что-то, или кто-то, неуловимое промелькнуло перед ним.

Джон Уилер долго смотрел на Фарадея, пытаясь оценить этого богатого джентльмена из Бостона — высокого и добродетельного, с аккуратно подстриженной бородкой и отлично уложенными волосами, в темном костюме, в рубашке с накрахмаленным воротничком и галстуком. Фарадей был больше похож на проповедника, чем на исследователя. Уилер не стал спорить:

— Делайте, как вам нравится. Но только без меня.

33

Фарадей практически не спал.

Совесть мучила его, он физически боролся с ней, простыня на походной кровати, ночная одежда полностью промокли. Он падал на пол и молился, пока боль не пронзала его колени, потом с трудом вставал. Он молил Бога, чтобы Он направил его, просветил его и опроверг пугающие слова Джона Уилера. Но к рассвету Фарадей не услышал ни какого ответа. Всевышний так же молчал, как в то утро, когда умерла Абигейл.

«Бог испытывает меня, — написал Фарадей в своем дневнике, на странице, датированной 12 сентября 1915 года. Утренний кофе остывал в жестяной кружке. — Он не дает мне легких ответов. Я должен бороться за каждый свой шаг. Ковбой уверен, что развалины посещают призраки. Он сказал, что какое-то несчастье случилось там, что зло по-прежнему существует. Должен ли я идти туда, пройти через это испытание и таким образом найти дорогу к Богу? Или должен повернуть назад и тем самым явить Богу чистоту своего сердца?»

Но он не мог не посетить запрещенное место. Обстоятельно все продумав, он взял свой альбом, карандаши, бинокль, панаму, а также для уверенности маленький томик Библии и направился в сторону каньона. Беттина и Моргана на лошадях, неохотно, последовали за ним. Свояченица отказалась оставаться одна в лагере с Уилером и индейцами, заявив, что прогулка на свежем воздухе пойдет только на пользу ее племяннице.

Под дружелюбным солнцем они исследовали развалины. Фарадей пытался оправдать свои страхи прошлой ночью разыгравшимся воображением. Они находили только стены, камни и песок. Не видели никаких призраков-оборотней, никаких каннибалов.

Но Фарадей все равно был настороже, хотя и не представлял, откуда ждать беды.

Беттина с зонтиком над головой изящно переступала через камни, приподнимая юбку и обнажая высокие зашнурованные ботинки, словно она перепрыгивала через лужи на проспекте Содружества. Моргана, самая драгоценная маленькая фея Фарадея, как эльф, порхала с камня на камень, от стенки к стенке, заглядывая в зияющие окна и дверные проемы, кричала: «У-у!» и смеялась. Ей было всего пять лет, и она ничего не боялась. Чувство любви переполняло сердце Фарадея.

Оставив ее играть на безопасном месте среди валунов, он направился через булыжники и камни. Таинственная привлекательность этого места овладевала им. Настроившись на лирический лад, он рассуждал: «Там, где когда-то ходили люди, теперь ползают только скорпионы и змеи, а в небе над своим гнездом медленно кружит одинокий орел». Заглядывая в зияющие дыры окон и осматривая пустые комнаты, Фарадей размышлял, не так ли чувствовал себя Шлиман, когда обнаружил Трою, или Эванс, когда откапывал величественный дворец в Кноссе.

Подойдя к плоскому мощеному пространству между двумя земляными ямами, явно вырытыми человеком, Фарадей остановился. Площадка местами была расчищена, и она тоже, казалось, была делом человеческих рук. Фактически это был пол под открытым небом. Возможно, несколько столетий назад это была городская площадь? Между двумя ямами, которые Уилер называл «кивы», возвышался каменный холм. Он тут же приковывал к себе внимание.

Высотой примерно по пояс, этот холм был отвесным и, насколько Фарадей мог судить, не служил никакой определенной цели. Он не был частью стены, стоял на открытом пространстве.

Фарадей посмотрел на север, где отчетливо были видны первые ряды комнат, Беттина и Моргана их внимательно осматривали; затем он взглянул направо, где древний город, казалось, просто растворялся в скалах. Комнаты и террасы, кивы и предполагаемая площадь были ему понятны. Но для чего по центру навалена эта груда камней?

Установив свой раскладной стульчик и положив на землю холщовую сумку с альбомом и карандашами, Фарадей приступил к расчистке каменной кладки от наваленных камней, поднимая и отбрасывая их в сторону.

— Стой там, где стоишь, или я буду стрелять!

Фарадей резко повернулся и увидел два дула дробовика, нацеленных ему в грудь. Мужчина, который держал оружие, посмотрел на него злыми глазами, а затем не менее злым голосом приказал:

— Убирайся отсюда! Ты, мерзкий ублюдок! Или я убью тебя!

Фарадей поднял руки вверх, будто его поймали за воровством, и, заикаясь, произнес:

— Но я… видите ли… нет необходимости…

— Все в порядке, Ангер. Достаточно. Ты испугал джентльмена.

Фарадей повернулся и увидел полного мужчину в помятом белом костюме, который, тяжело дыша, шел к ним. Его щеки горели румянцем, а лысина сияла на солнце.

— Он на моем участке! — резко выпалил мужчина с дробовиком.

— Ты что, не видишь, он всего лишь турист? Ангер, тебе следует кругом расставить таблички, если ты не хочешь, чтобы невинные люди бродили по твоей территории. — Новоприбывший улыбнулся широкой улыбкой и протянул Фарадею руку. — Гарольд Сойер, университет Джона Хопкинса. А там моя кирка, позади вас.

Фарадей опустил руки, но продолжал следить за ружьем.

— Что все это значит?

— Позвольте, мы сначала зайдем сюда, можно? А потом я вам все объясню. Видите, здесь веревка.

Теперь Фарадей увидел, что в нескольких дюймах от земли, между двумя деревянными колышками, была натянута тугая веревка.

— Это участок Ангера, — спокойно объяснил Гарольд Сойер, а его приятель с ружьем по-прежнему держал Фарадея на прицеле. — Вы противоправно нарушили частное владение.

Фарадей нахмурился:

— Этот человек застолбил часть этих развалин? Это законно?

— Боюсь, что да. Когда-то всю эту территорию безнаказанно грабили мародеры. Затем, чтобы защитить руины, в это дело вмешалось правительство. Теперь любой человек может заплатить и получить особое разрешение на раскопки. Некоторые владеют теперь большими территориями. Вы можете осмотреть все вокруг, но только не приближайтесь к участкам, огороженным веревкой Ангера.

— Он убил бы меня?

— Сначала выстрелил бы, властям сказал бы — думал, что это был лось.

Сощурив глаза от яркого солнечного света, Фарадей снова посмотрел на Ангера, который, стоя у каменного холма, похлопывал по нему, словно это была норовистая лошадь. Фарадей не мог глаз отвести от этой груды камней. Что там под ними?

— Вы археолог, сэр, или просто турист?

Фарадей повернулся к своему спасителю.

— Я точно не знаю, кто я, — ответил он, но, увидев озадаченный взгляд Сойера, добавил: — Я врач. Как бы на каникулах. Фарадей Хайтауэр.

Они пожали друг другу руки.

— Вы хорошо знаете эти развалины? — Фарадей не понимал, почему задал этот вопрос. Вдруг ему показалось очень важным узнать побольше об этом замечательном разрушенном комплексе, где когда-то жил исчезнувший народ.

Гарольд Сойер ответил:

— На этом месте раскопки ведутся с перерывами уже двадцать лет. Пока что было найдено двести комнат. Думаю, что остались еще сотни.

— Сколько… — начал говорить Фарадей, но почувствовал, как ему тяжело дышать. Это из-за ружья. Он слишком быстро повернулся и посмотрел в глаза собственной смерти — такое подкосило бы любого. — Сколько лет этому комплексу?

— Еще не определили. Думаем, строительство шло веками.

— В самом расцвете.

Сойер нахмурился, приложил руку к правому уху и спросил:

— Что вы сказали?

Фарадей глубоко вздохнул:

— В самом расцвете их культуры. Как вы полагаете, когда это было?

Сойер скривил розовые губы под аккуратно подстриженными усами.

— Предположительно лет пятьсот назад.

Фарадей, тяжело сглотнув пересохшим ртом, подумал, что это не так, что это место еще старше.

— Видите те бревна, торчащие из каменной кладки? — спросил Сойер и махнул своей пухлой рукой, не замечая, что его собеседнику вдруг стало плохо. — Это цельные стволы дерева. В настоящее время новая группа археологов сверху донизу обследует каньон, записывая положение и количество таких бревен во всех «великих домах», как мы их называем. Уже доказано, что в этом месте на строительство домов использовалось более двухсот тысяч древесных стволов. У них даже есть ботаник, который делает химический анализ образцов дерева. Он говорит, что большинство деревьев не местного происхождения. Их привезли сюда издалека — более пятидесяти миль в сторону. И произошло это раньше, чем у них появились лошади и колеса. Представляете себе, как они каменными топорами могли нарубить четверть миллиона деревьев, а потом отвезти их на расстояние в пятьдесят миль, используя только рабочую силу.

— Напоминает строительство великих пирамид, — прошептал Фарадей, оттягивая воротник рубашки.

— В Северной Америке нет ничего похожего, доктор Хайтауэр, на то, на что вы сейчас видите. После того как местные жители покинули это место, ничего подобного больше никогда не строилось. — Сойер поднял глиняный черепок и, осмотрев его, бросил. — Мы мало знаем о людях, которые жили здесь, но известно, что они строили пятиэтажные дома за сотни лет до того, как пришел белый человек и построил в Нью-Йорке высотные здания. И еще одна тайна, доктор Хайтауэр. Эти люди строили дороги. В некоторых местах они достигали тридцати футов в ширину и были великолепно спроектированы. Для чего они их использовали? У них не было ни лошадей, ни мулов, никаких других вьючных животных, у них также не было телег и повозок. Все это привезли с собой испанцы. Так для чего же анасази нужны были длинные и широкие мощеные дороги?

Вынув носовой платок, Фарадей промокнул испарину на лбу. Ему вдруг стало не по себе.

— Что-то есть в самом человеке, — громко провозгласил Сойер, как будто он стоял за аналоем, — что заставляет его строить грандиозные памятники. Египетские пирамиды. Великая Китайская стена. Храмы майя. Может, и дороги анасази были простой формой монументальной архитектуры, и они их строили, чтобы показать свою силу и мощь, больше ничего.

Сквозь золотой свет Фарадей посмотрел на две фигуры в белом, Беттину и Моргану, которые ступали по развалинам, как два бесплотных призрака. Они казались бестелесными, походили на неземных фей. Фарадей закрыл глаза. У него закружилась голова.

— Но самый главный вопрос, доктор Хайтауэр: кто строит вечные каменные сооружения, а потом оставляет их? И почему так происходит?

У Фарадея перехватило дыхание, он стал задыхаться. Что-то было не так.

— Хопи говорят, что они потомки тех людей. Если это так, то почему они никогда больше не строили ничего такого же грандиозного?

Пока археолог пробирался через булыжники и разрушенные стены, камни и валуны, подбирая осколки глиняных горшков, наконечники стрел, обрывки веревки из волокон юкки, а Фарадей старался держаться прямо, Гарольд Сойер продолжал говорить.

— Мы нашли здесь удивительные вещи. Птичьи клетки, перья ары, морские ракушки, медные колокольчики. Это предметы, у которых другая родина. Некоторые из них прибыли сюда из мест за тысячу миль отсюда. Кто бы мог подумать, что первобытные люди могли создать такую обширную торговую сеть?

— Мне нужно сесть, — задыхаясь, вымолвил Фарадей.

Сойер посмотрел на него, и улыбка замерла на его устах.

— Боже мой, у вас кровь течет из носа!

Дотронувшись рукой до верхней губы, Фарадей почувствовал, что его усы теплые и влажные, а посмотрев на руку, увидел, что она вся в крови.

— Я не совсем хорошо себя чувствую…

Сойер взял его под локоть и повел к большому камню.

— Это из-за давления и сухого воздуха. Откиньте голову назад, вот так. О, что это я, вы же врач. Вы знаете, что делать. Там ваша жена и ребенок?

Фарадей остановил кровотечение, ему стало гораздо легче, и он вернулся в лагерь. Он решил поговорить с археологами, работающими далеко, в глубине каньона. Но его планам помешала Беттина. Она вошла в его палатку и стала перед ним, вытянувшись как струна и сжав на талии руки. По ее позе Фарадей понял, что она собирается что-то твердо заявить и не потерпит никаких возражений.

— Фарадей, мы с малышкой не можем жить в таких условиях.

Она ссылалась на суровую лагерную жизнь, на варварскую еду и отсутствие нормальных условий для мытья, но Фарадей догадывался, что ее желание вернуться в Альбукерке продиктовано тем, что братья Пинто называли ее «Белая Женщина, Которую Боятся Койоты» и за ее спиной подшучивали над ней.

— Мы ужасно испугались из-за твоего… твоего носа. И потом, нет ничего хорошего в том, что твоя дочь подвергается языческому влиянию. Мы с Морганой хотели бы вернуться в Бостон.

— Нет, — сказал он быстро, — Моргана останется со мной. — А потом он вспомнил, что Беттине тридцать один и у нее впервые в жизни появился поклонник. Нечестно удерживать ее здесь. — Но ты можешь ехать, Беттина. Мистер Викерс, должно быть, скучает по тебе.

— А как же твоя дочь?

— Я найму няню, — едва слышно ответил он.

Беттина с раздражением вздохнула:

— Няню! Я не позволю, чтобы дочь моей сестры жила вот так. Очень хорошо, я останусь, но ты должен найти нам подходящее жилье и в таком городе, где Моргана могла бы ходить в школу.

Фарадей с помощью Уилера устроил их в приличном пансионе, где Беттина сразу дала всем понять, что она леди и требует к себе соответствующего отношения. Ему было мучительно больно расставаться с Морганой, но он понимал, что Беттина права: в этом диком мире, куда он вторгся, нет места для ребенка. Он пообещал их часто навещать и привозить подарки.

34

Уилер был владельцем фактории в северной части каньона Чако. Она была построена из дерева и камня, и в ней можно было приобрести всевозможные галантерейные товары, консервы, свиной жир в банках, крекеры и печенье. Там хранились мешки с мукой, сахаром, кофе и солью, стояли бочки с соленьями и лежали рулоны хлопчатобумажной ткани и набивного ситца. Кроме того, Уилер торговал фонарями, керосином, веревкой, сандалями, кастрюлями. На стенах висели и пылились могучие оленьи рога, растянутые шкуры гремучей змеи и ящерицы и связки меховых шкурок и кожаных отрезов разных видов. Навахи тихо и послушно стояли в очереди и ждали, когда их обслужат и они смогут обменять бирюзу и серебро на лекарства и специи, лопаты и топоры.

Уилер представил Фарадея своей стеснительной толстой жене. Она была одета в бирюзового цвета вельветовую блузу и длинную разноцветную юбку, затянутую серебряным ремнем. Потом Уилер повел его в свою дальнюю комнату, где гордо показал коллекцию керамики, которая насчитывала сотни веков. Фарадей взял в руки кувшин, которому, по словам Уилера, было пятьсот лет. Врач тут же нарисовал в своем воображении руки человека, который формировал и разрисовывал кувшин. Интересно, как выглядел тот ремесленник, о чем он думал, когда творил, был ли он женат, имел ли детей? Фарадей поделился своими мыслями. Уилер ему возразил:

— Мы полагаем, что именно женщины занимались гончарным ремеслом.

Посетив факторию, Фарадей очень много интересного узнал об индейцах. Как всегда, на переднем крыльце сидел завернутый в одеяло навахский старик и мирно покуривал трубку. Уилер объяснил, что у этого человека парализованы ноги, случилось это во время одного из последних сражений с белыми солдатами. Теперь каждое утро его нужно приносить сюда из хогана и каждый вечер относить обратно.

— Бедняга, — пожалел Фарадей.

— Почему вы так говорите? — спросил Уилер.

— Ужасно быть паралитиком!

— Старик Бен смотрит на это иначе. Он считает себя счастливым человеком.

— Разве может парализованный быть счастливым?

— Спросите его сами, и он вам скажет, что чувствует себя парализованным, когда ему нужно пойти куда-нибудь.

Фарадей сопровождал Джона Уилера повсюду и был поражен условиями, в которых жили индейцы и которые, когда он прибыл сюда, представлялись ему совершенно иными. Бедность угнетала его.

— Там, на востоке, — иронизировал мистер Уилер, — в Нью-Йорке и Филадельфии — народ хороший. Они беспокоятся о своих краснокожих братьях. Складывают в коробки одежду и присылают ее на запад, чтобы бедным индейцам было что носить. Вы знаете, что эти идиоты присылают сюда? Поношенные вечерние платья и смокинги.

Фарадей старался обращать внимание на все, что видел и слышал, но он не мог выбросить из головы образ загадочного каменного холма на площади в Пуэбло-Бонито. Холм снился ему, он думал о нем, из-за него он спорил сам с собой, делал предположения, а потом сам же их опровергал. Почему холм преследовал его, куда бы он ни ходил? Что такого особенного в той груде камней?

Чем настойчивее он пытался не думать о каньоне Чако, чем дальше уезжал от запрещенных руин и чем больше спорил сам с собой, тем все сильнее росло его любопытство. Где бы они ни находились с Уилером в этой широко раскинувшейся стране холмов и пустынь, равнин и лесов, посещая хоганы навахов и горные пуэбло хопи, где они слушали нескончаемые сказания, истории, мифы и легенды, Фарадей часто вспоминал призрак каменного холма в Пуэбло-Бонито.

Какую великую тайну скрывает каньон Чако?

35

Беттина и Моргана прожили в пансионе ровно два месяца. Вдруг Беттина заявила, что это жилье им не подходит. К счастью, Альбукерке был развивающимся пограничным городом, который когда-то был конечным пунктом на тропе от Санта-Фе, а теперь главной станцией на железной дороге, поэтому пансионов здесь было построено предостаточно. Город стал оздоровительным курортом для больных туберкулезом и другими респираторными заболеваниями, поэтому санатории и минеральные источники быстро росли повсюду, привлекая в город тех, кого Беттина называла высшими слоями общества: докторов, медсестер, ученых и юристов. Мистер Уилер говорил, что если бы лекарства от туберкулеза никогда бы не нашли, Альбукерке так и остался бы в руинах. Фарадей в сопровождении Уилера и двух индейцев-проводников исследовал окрестности в поисках шаманов. Беттина в это время делала все возможное, чтобы обустроить жизнь для себя и Морганы.

Фарадей появился на шестилетие Морганы, привез в подарок индейские бусы, мокасины и обрядовую куклу «качина». Когда они катались в экипаже, Моргана спросила отца, что значит «важничает». Он спросил, где она слышала это слово, дочь ответила, что миссис Слокомб, владелица пансиона, говорит, что Беттина Хайтауэр важничает. Фарадей засмеялся и подумал, что его дочь растет очень смышленой девочкой. Скоро этот незначительный разговор стерся из его памяти.


— Фарадей, — начала Беттина резким голосом, что всегда означало: далее последует требование. — Тебе придется принять какое-нибудь решение. Ты уже многие месяцы путешествуешь по этой несчастной стране, но так и не обнаружил следы язычников, которых ищешь. Твоей дочери уже шесть лет. Ей надо жить оседлой жизнью. — Беттина не упоминала, что у нее совсем недавно был день рождения, ей исполнился тридцать один год. — Я не могу допустить, чтобы так продолжалось и далее.

Он не желал ее слушать. В последнее время его мучили частые головные боли и бессонница. Когда ему все же удавалось заснуть, ему снились какие-то странные, бессмысленные сны. Если они с Уилером не путешествовали, он оставался с Беттиной и Морганой. Но их общество не приносило ему утешения и покоя. Не только потому, что даже после стольких месяцев образ каменного холма продолжал терзать его мысли и он постоянно думал о Пуэбло-Бонито, но также потому, что раздражение Беттины росло с каждым его приездом.

Беттина отвергла все пансионы города, и Фарадей арендовал для них бунгало на окраине города, в достаточно тихом и уютном месте, но она стала жаловаться на неприятный запах, который шел с окрестных пастбищ. Затем Фарадей поместил свою дочь и свояченицу в респектабельный отель, где капризная Беттина на время успокоилась, но лишь до той поры, пока она не узнала, что их отель находится всего в нескольких кварталах от пользующегося дурной славой района. Она жаловалась ему, что не хочет, выглядывая в окно, видеть на тротуаре размалеванных дамочек, направляющихся в город за покупками.

Фарадей слышал о районе красных фонарей на Третьей Северной улице и о том, какие споры это вызывало в обществе. Те, кто был против существования такого района, постоянно выступали за его закрытие. Но те, кто его защищал, считали, что он должен существовать, потому что все дамы работали с лицензией и периодически подвергались медицинскому осмотру. В зависимости от того, кто был у власти, этот район то закрывали, то открывали снова, но когда он был открыт, его женщины должны были строго выполнять все правила. Например, эти женщины могли идти за покупками на четыре шага поодаль. Фарадей пытался вразумить Беттину, объяснял ей, что эти дамы не занимаются своим ремеслом в непосредственной близости от нее. Но все его разговоры были напрасными. Она снова настаивала, чтобы он нашел им другое место.

Скоро Фарадей уже боялся приезжать в город, и если бы не потребность периодически прижимать к сердцу Моргану, он вообще бы никогда больше там не появлялся.

— И еще ты не принял во внимание приезд мистера Викерса, — язвительным тоном произнесла Беттина.

С тех пор как они покинули Бостон, Беттина регулярно получала от мистера Захарии Викерса открытки и письма из Африки, где он выполнял миссионерскую работу. Обычно на открытках были изображены нагие туземцы, а в письмах он ей рассказывал о своих столкновениях с львами и другими дикими хищниками.

Он прибыл на юго-запад, как поняла Беттина, чтобы привезти «бедным индейцам Аризоны» Библию, и собирался остановиться в Альбукерке на неделю в надежде убедить ее вернуться вместе с ним на восток. Он собирался в течение месяца вернуться в эти края еще раз и снова остановиться здесь, но уже за ответом.

Эта новость повергла Фарадея в панику. Если она согласится и вернется в Бостон? Что ему делать с Морганой? Тогда он не сможет продолжить свои поиски с мистером Уилером, не решится оставить Моргану в чьих-то чужих руках. Но и с собой нельзя ее брать!

На принятие решения Беттина дала ему ровно тридцать дней.

36

— Я не могу вам сказать, куда собираюсь. Извините, доктор Хайтауэр, но это секрет.

Но Фарадей настаивал, Уилер сдался и рассказал, что собирается отправиться в хоган к навахам, к одному из родственников своей жены, чтобы помогать во время ритуала исцеления. Фарадей умолял Уилера взять его с собой, поскольку он слышал о таких ритуалах и страстно хотел наблюдать за всем. Заручившись обещанием Фарадея вести себя тихо и с крайним уважением ко всему, что будет происходить, ковбой неохотно согласился.

Фарадей ликовал. Он заверил Уилера, что не станет мешать.

В Альбукерке он приобрел плоский, маленький чемодан для документов и газет, привязал к нему веревку, чтобы, освободив себе руки, нести его вместе с сумкой, в которой находились альбом для зарисовок, карандаши и древесные угольки. Он рисовал повсюду, куда бы ни ходил, будь то ритуальные танцы хопи, столовые горы или воющие на луну койоты. Рисунок священного ритуала навахов должен был увенчать его изобразительную коллекцию.

— А где место Богу во всем этом? — спросил Фарадей, когда они во время ленча сделали привал в лагере у ручья, а братья Пинто приготовили им ребрышки и бобы.

Уилер, нанизав вилкой несколько бобов и положив их в рот, произнес:

— Бог? Оглянитесь вокруг, сэр. Бог повсюду. В горах. В кукурузе.

— Я хочу сказать, личный Бог. У гор нет души. Где суд Божий? Где наказание и награда?

Уилер прожевал бобы, выпил кофе:

— Послушайте, друг мой, когда я впервые прибыл сюда, много лет назад, я, как вы, верил во все эти «да прибудет имя Твое» и «аминь». Я собирался спасать души, как святой Петр с рыболовной сетью в руках. Но в один прекрасный день я вдруг понял, что не знаю, от чего я спасаю эти души.

Фарадей удивленно посмотрел на него:

— Вы были миссионером?

— Я был проповедником, мой друг. Квакером. Но, став язычником, повесил свою шляпу и пошел работать скотником. Теперь я ищу горшки и вожу туристов на развалины. Мой друг, почему вы так презрительно относитесь к религии индейцев?

— Это едва ли можно назвать истинной религией. Они поклоняются камням и деревьям.

— Я думаю, что они скорее считают их священными, нежели поклоняются им.

— Они молятся на них. Я видел, как они молились на камни.

— А они видели, как вы и другие христиане молились на две палочки, соединенные посередине.

Когда Фарадей вопросительно посмотрел на него, Уилер пояснил:

— Крест. Вы же молитесь на кресте, не так ли?

— Мы молимся Богу. Крест — только символ. Именно крест напоминает нам о присутствии Всевышнего среди нас.

— То же самое значат камни и деревья для индейцев. Позвольте я вам объясню. Христианство — личностная религия, через которую человек спасает свою душу. Религия индейцев — всеобъемлющая, связанная со всей природой и поддерживающая равновесие.

Фарадей в задумчивости жевал баранину.

— Вот что я вам скажу, мой друг. Индейцы не боятся смерти. А вы знаете почему? Потому, что они не рождаются с врожденным грехом на душе. Все христиане появляются на свет с врожденным грехом Адама и Евы и всю свою жизнь боятся, что они так и умрут с этим грехом на душе и их отправят в ад. Вот почему христиане боятся смерти. А индейцы считают, что смерть — это лишь возможность поддерживать равновесие в природе.

37

Внутри хогана было темно, пахло плесенью и гарью. Жилище было переполнено родственниками больного индейца. Перед входом в хоган знахарь рассыпал кукурузную пыльцу на четыре стороны, проводя обряд очищения.

— Навахи верят, — объяснил Уилер, — что причина болезни в том, что человек перестает жить в гармонии с природой. Кукуруза восстанавливает гармонию, взывая к силе Женщины Перемен, которая создала племя навахо.

Фарадей, которого заинтересовала концепция женского божества, создающего людей, с интересом наблюдал за всем происходящим.

— Образец гармонии и благополучия навахи называют «озо», — тихо объяснил Уилер, а в это время знахарь, упав на колени, начал создавать на полу узор. — То, что вы сейчас видите, — это создание рисунка из песка, который поможет больному сосредоточиться на озо, а потом вернет его в равновесие. После этого рисунок разрушат.

Разноцветный песок струился сквозь пальцы знахаря, а он что-то тихо и монотонно говорил, другие мужчины гремели трещотками, сделанными из оленьих рогов, и били в маленькие барабаны. Больной лежал на одеяле, его трясла лихорадка. Он страдал от серьезной инфекции, попавшей ему в рану. Фарадей хотел выступить и предложить им использовать антисептик, а не сыпать бесполезный песок на пол.

— Узор из песка, — пояснил Уилер, — это «иикаа», что означает «они приходят и уходят». Имеются в виду «ейи» — священные духи. Вы обратили внимание, что рисунок ведет к входной двери огана, которая всегда смотрит на восток. Именно через иикаа духи приходят на церемонию и уходят с нее.

Фарадеем овладело страстное желание зарисовать эту сцену, хотя ритуал был непонятным, окружающая обстановка и атмосфера — странными и экзотическими. Никто не видел, как он засунул руку в свой чемоданчик, даже Уилер, который не мог глаз оторвать от происходящего. Все находились под гипнозом от непрекращающегося, похожего на жужжание шмеля пения знахаря.

Фарадей едва прикоснулся углем к бумаге, как кто-то закричал. Пение резко прекратилось. Все взгляды устремились на него. А затем все, как один, начали кричать, выражая свое негодование.

Уилер схватил его за руку:

— Нам лучше убраться отсюда.

— Но я могу объяснить. Я не причинил никому вреда.

Уилер вырвал лист из его альбома и отдал его знахарю.

— Пошли!

Они запрыгнули на своих лошадей и галопом поскакали прочь. Они скакали быстро и долго, и когда уже были далеко, Уилер, наконец, пришпорил свою лошадь и заявил:

— Я отведу вас обратно в Альбукерке, доктор Хайтауэр. В моих услугах вы больше не нуждаетесь.

Обратно в город они возвращались в полной тишине, а когда проходили в нескольких милях от каньона Чако, Фарадей снова почувствовал сильное влечение к этому месту. Образ странного каменного холма так надежно вытеснил из его головы все другие мысли. Они с Уилером расстались на краю города, и каждый поехал своей дорогой. Фарадею было абсолютно все равно, что думает о нем Уилер или кто-нибудь другой. Фарадей наконец понял, что все это время не давало ему покоя: он должен вернуться в каньон Чако и обследовать запрещенные развалины.

38

— Должна ли я напоминать тебе, что мистер Викерс будет здесь через семь дней, чтобы получить мой ответ на его предложение руки и сердца?

— Я вернусь к этому времени, Беттина, — пробурчал Фарадей, собирая сумку в дорогу. Новый проводник, которого он нанял прошлой ночью, ждал его внизу, держа за поводья пару свежих лошадей.

— Фарадей, ты даже не поинтересовался, собираюсь ли я принять это предложение.

— Я вернусь, — снова пробормотал он, закрыв сумку решительным щелчком.

Когда он потянулся к портфелю со своими художествами, он увидел, что в дверном проеме его спальни стоит Моргана и с широко открытыми, умоляющими глазами смотрит на него. От ее вида его сердце дрогнуло, с каждым днем она все больше и больше напоминала ему Абигейл. Прекрасное маленькое создание с проникновенным взглядом и грустным выражением лица! Ей было всего шесть лет, но все же ему казалось, что ее душа взрослая не по годам.

— Папочка, а можно мне с тобой?

Вопрос озадачил его. Фарадей собирался вернуться в Пуэбло-Бонито один.

— Ангелочек мой, — он встал перед ней на колени, — папочка должен идти один. Я не задержусь.

Но ее громадные глаза, слишком серьезные и глубокомысленные для такого маленького создания, заставили его изменить свои намерения.

Взять с собой Моргану к каньону Чако он мог только вместе с Беттиной. Она согласилась, но только на условии, что они вернутся к приезду мистера Викерса. Ровно через год после того, как они впервые ступили на эту дикую землю, они снова на лошадях и вьючных мулах отправились в каньон, который навахи называли «Запрещенный».

39

Фарадей не мог спать.

Он ворочался и метался во сне, и не столько от снов и видений, сколько от своих чувств. Проснувшись, он внимательно посмотрел через ручей на пугающе тихие руины Пуэбло-Бонито, залитые светом полной луны.

Что-то звало его туда.

Маленький отряд из шести человек прибыл к месту лагеря на закате, и проводник предложил своему клиенту приступить к раскопкам на следующее утро. Но Фарадей не мог больше ждать. Он тихонько выполз из своего спального мешка, взял фонарь, перекинул через плечо сумку и уже было направился в сторону руин, как вдруг услышал звонкий голосок Морганы:

— Папочка? Куда ты идешь?

Она стояла в проеме палатки, которую они делили с Беттиной, и он подумал, как она узнала, что он не спит. Он сказал ей, что просто собирался прогуляться, велел ей возвращаться в палатку и не будить тетю Беттину. Но когда он отошел на небольшое расстояние и оглянулся, он увидел, что его шестилетняя дочь по-прежнему стоит там, в своей ночной сорочке при свете луны она была похожа на маленькое привидение. Но он не мог повернуть назад. Какая-то неведомая сила гнала его туда, в лабиринт разрушенных стен.

Фарадей надеялся, что Ангера, человека с ружьем, там уже нет. Внутренний голос подсказывал ему, что под каменным холмом похоронено что-то значительное. И он намеревался это узнать, даже не боясь попасть под прицел ружья.

Когда Фарадей добрался до места, где находился диковинный холм, он увидел, что его уже очистили от мусора и осколков, и теперь перед ним стоял необычный, громадный камень, который, как показало внимательное исследование с фонарем, кажется, когда-то был серым, но теперь был темно-красного цвета. Он выглядел так, будто его покрасили. Но для чего?

Он огляделся вокруг — нет ли поблизости парня с ружьем? Затем увидел в ста ярдах от себя, по правую руку вход в помещение, которого не было год назад. Ангер отлично поработал. От его камня до нижайших рядов развалин была расчищена широкая полоса. Большая часть стены была откопана и даже, как оказалось, часть внутреннего пространства одной большой комнаты.

Фарадей осторожно начал приближаться к этому месту.

Когда он подошел к главным развалинам поближе, он почувствовал, как у него перехватило дыхание и на лбу выступила испарина. Вспомнив, как у него по непонятным причинам из носа текла кровь, Фарадей подумал, что, может, во всем виновата неприятная здешняя пыльца.

Вдруг он услышал какой-то звук.

Фарадей повернулся и в ужасе увидел, что там стоит девушка. Ей было примерно лет семнадцать, по ее прическе он догадался, что она из племени хопи. Крупные живописные завитки волос, которые назывались «соцветия кабачка», подчеркивали ее незамужний статус. На ней была длинная юбка и блузка малинового цвета, на ее лбу — татуировка; именно она приковывала его внимание: это были три темно-синие вертикальные линии, они придавали ее взгляду особенную притягательность.

— Здравствуй, — сказал он.

Она молча смотрела на него. Но он уже свыкся с молчаливой натурой индейцев, особенно молодых девушек, которые не были представлены незнакомцу. Улыбаясь, он спокойно спросил:

— Как тебя зовут?

Она улыбнулась ему в ответ, и он подумал, какая она очаровательная.

— Ты говоришь по-английски?

Она произнесла слово, он повторил его вслух. С гортанной остановкой она сказала «оши» и «тива», словно поделив слово на две части, он воспринял его, как «ошитива», и спросил ее, что оно означает. Девушка только снова повторила его.

Среди звезд на небе появились рваные облака. Они на мгновение закрыли луну, но потом она снова засияла в полную силу. А девушка стояла и смотрела своими миндалевидными глазами на него. Большие завитушки по бокам головы обрамляли круглое, медного цвета лицо. Он не мог отвести глаз от нее.

Она улыбнулась и протянула ему руку.

Фарадей поднялся и подошел к ней, но она убрала руку, повернулась к нему спиной и пошла прочь. Он вдруг понял, что должен следовать за ней. Они шли через камни и булыжники, вокруг разрушенных стен и мимо зияющих проемов окон. Облака плыли по звездному небу, а луна то появлялась, то исчезала. Девушка вела его вверх, путь среди развалин становился более трудным, так как раскопанная часть города уже осталась позади.

Когда он уже намеревался спросить ее, куда она его ведет, девушка вдруг остановилась. Он посмотрел на высокие каменные стены, что окружали их, на песок и камни, которыми был засыпан пол. Они находились в маленькой комнате, где когда-то, очень давно, кто-то жил, любил и умирал.

Она протянула руку и указала. Он посмотрел туда, увидел в углу комнаты кучу камней, насыпанных прямо у стены.

— Там что-то есть? — шепотом спросил он, боясь разбудить Ангера, который, как он предполагал, спал где-то поблизости в лагере.

Она продолжала указывать на то место, поэтому, опустившись на колени, он начал осторожно, как это делали Уилер и археологи, раскапывать, ведь древние предметы легко крошились. Скоро на поверхности, освещенной лунным светом, показались гладкие края. Он все больше и больше возбуждался. Очень нежно он погрузил руки в камни и вынул великолепный глиняный кувшин. Он было абсолютно целым.

Пока он поворачивал прекрасное изделие в руках, различая в свете луны золотые и оранжевые цвета, он вспомнил разговор, который состоялся у них с мистером Уилером, когда тот показывал ему свою коллекцию. Восхищаясь одной особенной вещью, Фарадей тогда спросил:

— Что это? Какой-то вид кувшина?

— Он называется «олла», — ответил Уилер.

— «Ойа»?

— Пишется «о-л-л-а». Испанское слово, означает «кухонный горшок». Не знаю, как индейцы называют их. Иногда узор на них может поведать целые истории. Хотя их очень сложно расшифровывать. Никто не знает, что означают эти символы.

Теперь Фарадей волновался еще больше — ведь на олле, что была сейчас в его руках, был выполнен великолепный узор. И все для него вдруг наполнилось смыслом, как будто именно этот кувшин манил его к себе с того самого момента, как он ступил на землю Пуэбло-Бонито.

— Люди, которые сделали его, — обратился он к девушке, — ты знаешь, куда они ушли?

Она нахмурила брови, и Фарадей опять обратил внимание на три синие линии на ее лбу.

Он повторил свой вопрос, теперь уже используя жестикуляцию, как будто играя в светские шарады. Девушка перестала хмуриться, видимо, поняла, о чем он спрашивает. Она лениво подняла руку и указала на запад.

— Они все еще там? — спросил он, снова волнуясь.

Но она не ответила, он снова занялся кувшином. Когда он поворачивал его в своих руках, он услышал, как что-то гремит внутри него. Он не успел узнать, что там находится, почувствовав, как по его спине поползли мурашки, будто волоски на коже поднялись от какого-то сверхъестественного страха. Что-то там было в этой комнате вместе с ними. Что-то невидимое.

— Вы это чувствуете? — спросил он у девушки.

Она подняла брови.

Он посмотрел ей в лицо. На нем не было никаких признаков страха.

Тогда он постарался убедить себя, что это лишь игра его воображения, причина которой кроется в частых разговорах с навахами и ковбоем. Призраки-оборотни. И все же, продолжая рассматривать оллу, он чувствовал, как этот жуткий страх все усиливается. Кто-то, а может, что-то, наблюдал за ним, и он ясно чувствовал его дыхание на своем затылке.

— Кто здесь? — неожиданно закричал он. — Ангер, это ты?

Девушка удивленно посмотрела на него, ему стало стыдно. Если простая девушка не боится этого места, почему же он, взрослый мужчина, так испугался? Его руки дрожали, над бровями выступили капельки пота, а в желудке были такие сильные спазмы, что он подумал — сейчас стошнит. Пока он рассматривал развалины, краем зрения он видел какую-то темноту и чувствовал, как некое зло собирается вокруг него. И еще он вдруг понял, что если сейчас же не покинет это место, он потеряется здесь навсегда.

Он находился на той грани, когда можно увидеть видения. Как долго он мечтал о таком опыте! Но теперь он стоял и не мог пошевелиться от ужаса. Не о таких видениях он мечтал! Он хотел увидеть ангелов и херувимов, а не темного демона, который витал на краю его сознания. «Нет! — закричал он про себя. — Злые видения, убирайтесь от меня!»

У него волосы встали дыбом, а по телу градом катился холодный пот. Он посмотрел на девушку, которая выглядела так же естественно, как все индейские девушки, в ее внешности не было ничего зловещего, и все же он задрожал от страха, вспомнив слова Уилера: «Призраки-оборотни — это ведьмы, которые могут превращаться во что угодно, и они всегда приходят, когда ты один».

Фарадей побежал.

Со старинным горшком в руках он бежал от этого места, как кролик от охотничьей собаки, и когда, с воплями и криками, добрался до лагеря, Беттина с изумленным выражением лица вышла ему навстречу.

— Фарадей! — закричала свояченица. — Что с тобой произошло?

— Господи, — проговорил он и упал в глубокий обморок.

Пуэбло-Бонито находился в шестидесяти милях от железной дороги. Нанятый проводник и его люди погрузили Фарадея в повозку и быстро, как только могли, поехали в сторону железной дороги, где станционный смотритель взмахнул флажком и товарный поезд отправился на Альбукерке. Беттина не положила его в больницу, заявив, что будет заботиться о нем сама в их арендованном доме. Она тут же послала за доктором, но тот ничего не мог сказать вразумительного, кроме как объявить, что ее свояк выжил из ума, и оставил его на попечение Беттины.

Дни и ночи напролет Фарадей метался и кричал в бреду. К нему приходили и другие врачи, но все они в один голос заявляли, что он страдает от пережитого психического потрясения.

Позже Фарадей мог вспомнить только обрывки того ночного кошмара, от которого он корчился и метался в приступе лихорадки. Демоны и видения, что являлись ему, были такими невообразимо ужасающими, словно скрывающееся в руинах существо поглотило его уязвленное сознание и истязало его. Он был свидетелем человеческого жертвоприношения: на камне лежал распластанный человек, его грудная клетка была вскрыта, а сердце — все еще бьющееся — вырвано. Убийство было совершено на странном камне, который был погребен под грудой камней.

Когда Фарадей окончательно пришел в сознание, он узнал, что в бреду велел дать ему альбом и карандаши, и потом лихорадочно, несколько часов подряд, корпел над бумагой. Что он рисовал, Беттина не знала, потому что он не хотел никому ничего показывать. И вот теперь, в первое утро умственного прозрения, он прикоснулся к альбому, который лежал у его кровати, и ему стало до тошноты страшно, ведь ему предстояло созерцать те ужасы, что он видел в бреду. Трясущимися руками он поднял альбом, но открыть его так и не решился. Обрывки тех образов пронеслись в его голове: монстров, гоблинов и всех злых существ, что населяли древние развалины. Он нарисовал их! Он привел их в свой дом и свою жизнь! Он задрожал от страха, и ему вдруг стало не по себе оттого, что подверг опасности не только свою смертную душу, но и Моргану. А что, если она случайно увидит эти рисунки из ада?

Фарадей решил бросить весь альбом в камин, где его поглотило бы пламя, он бы почернел и превратился в пепел. Он представил, как огненные искорки, поднявшись по трубе, прогнали бы тех демонов обратно в адские глубины, из которых они пришли.

Но Фарадей знал, что все будет по-другому. Даже если бы он сжег эти рисунки, демоны все равно остались бы с ним. Поэтому, не глядя на то, что нарисовали его измазанные углем пальцы, и не понимая, почему он это делает, он спрятал их в самое дальнее отделение своего портфеля, чтобы никогда снова не смотреть на них.

Когда физически, но не психически, он почувствовал себя намного лучше, Беттина заявила ему своим самым категоричным тоном:

— Фарадей, достаточно значит достаточно. Мы уезжаем из этого места, и точка.

Ей на удивление, он легко согласился. Хотя он не собирался возвращаться в Бостон, а планировал отправиться дальше на запад. Мистическая девушка из Пуэбло-Бонито указывала ему на запад. Фарадей предложил оплатить Беттине обратный билет в Бостон, посоветовал принять предложение руки и сердца от мистера Захарии Викерса.

Беттина рассказала ему, что, когда Фарадей лежал в беспамятстве, мистер Викерс по дороге из Аризоны заезжал к ним. Она уже приняла предложение Захарии и в качестве доказательства своих слов протянула Фарадею руку, на которой сияло обручальное кольцо с бриллиантом.

— Но так как он сразу должен был уехать в Африку, — объяснила она, — где собирается пробыть почти год, мы решили пожениться следующей весной. А пока, Фарадей, я продолжу исполнять свой долг перед тобой и моей племянницей. Потом ты будешь заботиться о себе сам.

Фарадей упаковал всю свою коллекцию керамики, отдав оллу Беттине, потому что ее вид пугал его. Когда они садились в поезд, он снова окинул взглядом древнюю землю, где в поисках духовных истин провел год. Он вспомнил день, когда они впервые приехали сюда, и он готовился узреть великие откровения. За это время никакие видения не посетили его, за исключением демонов, от которых теперь он отчаянно искал спасения.

Но жили на земле люди, они могли изгнать засевших в его голове демонов из каньона Чако, и это были потомки тех самых людей, которые первыми застраивали эту долину.

40

Фарадей никому не рассказывал о девушке с развалин. Кто поверит ему, человеку, который вернулся из каньона сумасшедшим, несущим какой-то бред? Он по памяти нарисовал ее лицо, а потом часто смотрел на этот рисунок, как будто в контурах ее лица, мягкой округлости ее щек, лунном свете ее миндалевидных глаз и трех необычных линиях на ее лбу он мог разгадать тайну того, что случилось с ним той ночью на руинах.

Конечным пунктом их путешествия из Нью-Мексико был город Баннинг, штат Калифорния. Он был чуть больше железнодорожной станции, в городке была платная конюшня и несколько магазинов. Но они нашли там даже один пансион, где можно было остановиться, пока Фарадей искал подходящее жилье для Беттины и Морганы. Он отчаянно хотел продолжить поиски шаманов, но долг перед семьей все же был на первом месте.

Они нашли дом на продажу возле Палм-Спрингс, одинокой деревушки посреди индейских резерваций, состоящей в основном из хижин и палаток, где жили люди, больные туберкулезом и другими легочными заболеваниями. Здесь, посреди песчаных холмов и раскидистых пальм, за высокой глинобитной стеной, местный железнодорожный магнат построил для своей жены, которая страдала от эмфиземы, великолепный дом из десяти комнат в испанском стиле. Но, вскоре после того как они вселились, она умерла, и магнат вернулся в Сан-Франциско.

На постройку поместья «Каса-Эсмеральда» ушло целое состояние: золотая сантехника в ванных комнатах, повсюду импортный мрамор, резные двери из красного дерева с хрустальными стеклами. Дом продавался по астрономической цене, но Беттина и Моргана сразу влюбились в сказочную виллу. Фарадей договорился в банке Лос-Анджелеса перевести все его оставшееся состояние из Бостона сюда, но так как на покупку дома ушли бы практически все его деньги, они с Беттиной разработали целый план: он был уважаемым врачом с гарвардской степенью, это должно было убедить банковского служащего в том, что он собирается открыть здесь практику, которая, учитывая количество легочных больных в долине Коачелла, процветала бы. Банк хранил бы его деньги в качестве финансовой гарантии, и они впоследствии взимали бы платежи автоматически каждый месяц. Таким образом, у Фарадея были бы средства на жизнь, пока он постепенно не вступил бы во владение собственностью.

На территории «Каса-Эсмеральда» был свой собственный глубокий колодец, который не зависел от милости природы и борьбы за права индейцев пользоваться местной водой. Хотя в имении не было газа и электричества, Беттину это не беспокоило, дом, роскошный и элегантный, как дворец, соответствовал ее утонченному вкусу. И она не собиралась здесь готовить, убирать и стирать.

— Пожалуй, для начала хватит и шести слуг, — сказала она и начала составлять списки поваров, прачек, служанок разного уровня и слуг для работы во дворе, так как она хотела привести в порядок все испанские фонтаны и сады.

Фарадей распаковал свою коллекцию. Прошло несколько дней, прежде чем он набрался храбрости вынести оллу на свет и рассмотреть ее беспристрастным взглядом ученого.

Прекрасный кувшин больше его не пугал, он смог зарисовать его в разных ракурсах, заботливо передавая необыкновенный золотой цвет и хаотический узор, выполненный красной краской. Он встречался и разговаривал с разными местными коллекционерами керамики из Пуэбло-Бонито, поскольку ему хотелось прочитать историю, зашифрованную в узоре на глиняном кувшине. «Какое-то несчастье произошло в этом месте много лет назад», — говорил Джон Уилер. Рассказывал ли этот узор о забытом катаклизме?

Но ему не везло.

Фарадей понимал, что ему требовался не просто эксперт по индейской культуре или местной керамике, ему нужен был кто-то, кто смог бы идентифицировать узор и объяснить те два рисунка, которые дала ему цыганка. Были ли они вообще индейскими, как думал Джон Уилер? Банковский служащий посоветовал Фарадею заехать в Сан-Бернардино, в местное Управление по делам индейцев. В конце стояли письменные столы, заваленные бухгалтерскими книгами, корреспонденцией, картами в рулонах, правительственными докладами. Фарадей застал и совершенно равнодушного ко всему и официального представителя по имени Попиэль.

Когда Фарадей зашел в контору, Попиэль жевал бутерброд с ветчиной и не собирался прерывать свою трапезу из-за посетителя.

— Официальные представители индейцев, — сказал он с полным ртом, — несут ответственность за работу школ, судов, распределение товаров, управление земельными участками и осуществляют контроль за договорами об аренде. Представитель индейцев — это, в сущности, племенное правительство. А поверьте мне, сэр, это нелегкая задача.

Он вытер жирный рот салфеткой, заложенной за его воротник.

— Они как дети! Им нужна жесткая рука!

Фарадей спросил Попиэля, знакомо ли ему слово «ошитива». Он его не знал. Он не говорил ни на одном из индейских диалектов. Когда Фарадей предположил, что это может быть названием какого-то племени, Попиэль показал ему список племен, находящихся под его юрисдикцией: чемеуэви, кауилла, серрано, луисено, камиа… Этот список казался бесконечным, но слова «ошитива» в нем не было.

Запив бутерброд холодным молоком, представитель продолжил объяснять, что его территория — тысячи квадратных миль, многочисленные деревни объединены в несколько резерваций. У каждого племени свой язык, культура и потребности. Как же он может знать их все? На стенах его конторы висели фотографии индейцев. Фарадей внимательно рассмотрел одну, на которой был запечатлен, как написано на ярлычке ниже, «портрет вождя Кабасона, последнего воина из племени кауилла». На вожде был костюм, рубашка и галстук, а на коленях он держал шляпу-котелок. Попиэль пренебрежительно фыркнул и сказал:

— Надев одежду белого человека, они не стали белыми людьми.

Фарадей посмотрел на него:

— Разве это ваша цель — превращать их в белых людей?

Попиэль стер остатки горчицы в уголках рта:

— Знаете, как люди говорят: «Нужно убить индейца, чтобы спасти человека».

Комментарии Попиэля расстроили Фарадея. Здесь, казалось, не предпринималось никаких усилий, чтобы сохранить индейский образ жизни. Даже «последний воин из племени кауилла» носил костюм белого человека.

— Такова наша неблагодарная работа, — сказал Попиэль, — помогать этим людям адаптироваться в американском обществе. Многие из них сопротивляются. Мы постоянно разговариваем с ними, пытаясь их убедить, что, если они хотят выжить, им нужно отказаться от прежнего образа жизни. Я дни считаю, когда закончится четырехлетний срок моего пребывания здесь. От нас даже требуют, чтобы мы часть времени жили в резервации. Вы можете себе это представить? — Он отвернулся от Фарадея и взял кусок персикового пирога, который теперь завладел всем его вниманием. Продолжая сидеть спиной к посетителю, Попиэль сказал: — Удачи вам в ваших поисках!

Однако Фарадея было не так легко сбить с толку. Но нужно с чего-то начинать. Как найти местных жителей в бескрайней пустыне?

— Пожалуйста…

Попиэль развернулся и, сощурив глаза, посмотрел на него. Видя, что Фарадей не собирается уходить, он вздохнул:

— Что конкретно вас интересует?

После неприятного разрыва с Джоном Уилером Фарадей поклялся никогда не доверяться ни одной живой душе, поэтому он ответил:

— Я пишу книгу. У индейцев столько всего интересного. Особенно произведения искусства. Символизм. Таинственные фигуры и образы.

Он решил не показывать этому ослу два наброска и его рисунки оллы.

Попиэль на минутку задумался, а потом щелкнул пальцами и сказал:

— Я вспоминаю, была здесь одна команда антропологов из Нью-Йорка, которая хотела отправиться в пустыню с целью исследования шаманской наскальной живописи. — Он вытянул выдвижной ящик с папками и, покопавшись в делах, объявил: — Вот оно! — подавая Фарадею письмо. — Некий доктор Делафилд просит разрешения исследовать окрестности вокруг Барстоу в Мохаве. Им не требовалось разрешения, потому что они не собирались вступать на индейские земли. Насколько я в этом разбираюсь, они были туристами. Прошу прощения, но больше я вам ничем не могу помочь, — добавил он и вернулся к своему персиковому пирогу, давая понять, что на этом их дела можно считать законченными.

Фарадей быстро вернулся в свое поместье «Каса-Эсмеральда», где Беттина увлеченно занималась его реставрацией, пытаясь заставить фонтаны снова струиться, контролируя установку новой мебели, ковров и драпировки в просторных комнатах дома и раздавая указания рабочим, которые приводили в порядок газоны и фруктовые сады. Фарадей обнял и поцеловал свою малышку, ее длинные каштановые волосы, завитые в локоны, весело развевались на солнышке. Попрощавшись, Фарадей пообещал своим родным, что скоро вернется.

41

Он сел на поезд и поехал мимо небольших городов и через горы в пыльный горнодобывающий городок Барстоу. Он находился в ста тридцати милях на восток от Лос-Анджелеса. В полдень Фарадей остановился в привокзальном ресторане «Харвей-Хаус», где ему упаковали корзину с едой, затем он взял лошадь напрокат в местной платной конюшне. Владелец конюшни ему очень помог, показав на карте места, где он мог найти индейскую наскальную живопись.

Результаты экспедиции антропологов сначала его напугали: пиктографии были обнаружены по всей территории. Но, несмотря на размеры региона, население было малочисленным, и, как во всех маленьких городах, слухи там распространялись очень быстро. Фарадей вышел на след ученых из Нью-Йорка и направился в каньон Баттерфляй у подножия горы Смит-Пик.

В сумерках он подъехал к лагерю в устье старого песчаного русла, которое тянулось к высохшему озеру. Скалистая гора Смит-Пик стояла посреди пустыни, взрываясь в небо заостренным зубчатым контуром, а с ее скалистых склонов постоянно дул порывистый ветер. Фарадей придерживал шляпу на голове, мчась галопом к лагерю, и молился, чтобы эти ученые люди смогли ответить на его вопросы и указать ему путь, по которому ушли шаманы. Демоны из Запрещенного каньона путешествовали вместе с ним. Эти темные пугающие существа сидели в его голове и выжидали, когда наступит его минута слабости.

Когда Фарадей подъехал поближе, он увидел, что в лагере никого не видно, только ветер пугающе завывал вокруг. Хотя кофе кипел на огне и фонари на десяти столбах ярко горели, он не увидел ни одной живой души и не услышал ни одного звука из установленных бок о бок палаток. Что здесь произошло?

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — закричал он, и ветер схватил его слова и унес их прочь.

Чувство тревоги на мгновение охватило Фарадея, но потом он увидел, как из одной палатки показался молодой человек, который выглядел так, как будто он уже неделю не брился и не мылся.

— Вам лучше покинуть это место, — закричал он, — у нас здесь эпидемия.

— Эпидемия чего? — закричал Фарадей ему в ответ. Он слез с лошади, но по-прежнему сохранял дистанцию.

— Мы не знаем. Среди нас нет врача.

— Вы все больны?

— Пока только один.

По привычке Фарадей везде путешествовал со своей аптечкой. Теперь он благодарил Бога, что эта привычка не подвела его и в пустыне. Войдя в палатку, он увидел восемь обеспокоенных человек у походной кровати, на которой лежал пожилой джентльмен с белыми усами. Он спал, дыхание его было прерывистым. Все посмотрели на Фарадея, а когда он им сказал, что он врач, радостно закричали.

Он опустился возле больного и попросил всех освободить палатку. Казалось, они обрадовались возможности выбраться на свежий сумеречный воздух. Но одна молодая женщина осталась. У нее были такие изумительно белые, как платина, волосы, каких Фарадей в жизни своей не видел. Она, казалось, не замечала присутствия Фарадея и продолжала сидеть возле кровати больного, держа его за слабую руку.

Пока Фарадей открывал аптечку и доставал стетоскоп, он внимательно изучал лицо пожилого мужчины. Поскольку все остальные члены группы были молоды и выглядели как студенты, он догадался, что это профессор Делафилд, который приехал на восток изучать индейские пиктографии. Что произошло и почему он оказался в таком состоянии?

— Мы не знаем, что с ним такое, — пробормотала молодая женщина, предугадав вопрос Фарадея, и продолжала неотрывно смотреть на профессора. — Все началось со слабости и удушья. Мы работали в каньоне. — Она подняла голову, и Фарадей заглянул в самые голубые глаза на свете. — Профессор продолжал работать, но с каждым днем становился все слабее и слабее, потом он уже не мог вставать с постели. Мы послали за доктором в Барстоу, но его там не оказалось. Профессор слишком слаб, его нельзя было перевозить. Спасибо Господу, вы здесь.

Как странно было слышать слова благодарности Богу за то, что он привел им человека, чью душу терзали демоны! Но откуда было знать этому прелестному созданию, какие злые духи осаждали его душу? И как он мог сказать ей, что он больше не верит в свою силу исцеления, потому что Бог повернулся к нему спиной?

Фарадей приступил к работе и методично, как его учили, начал осматривать больного: он отметил цвет лица и состояние кожи, прощупал пульс — все было в норме. Никаких признаков инфекции и сердечного приступа. Никаких видимых причин для такого состояния. Что же вызывало слабость и удушье?

Фарадей вынул из своей сумки медицинский инструмент, купленный в Бостоне накануне отъезда. Это последнее изобретение науки называлось «сфигмоманометр». Он видел этот отличный диагностический инструмент в деле в университете Джонса Хопкинса и решил приобрести аппарат.

Когда он обмотал манжет вокруг предплечья пожилого мужчины, молодая женщина спросила:

— Что вы делаете?

— Измеряю кровяное давление. Это поможет мне понять, что у него происходит внутри.

Она с любопытством наблюдала, как он надувает манжет с помощью резиновой груши и слушает через стетоскоп, пока манжет сдувался. Показания на маленьком измерительном приборе взволновали его, поэтому он решил повторить процедуру. После четырех попыток Фарадей понял, что показания были верными: кровяное давление этого человека было пугающе низким.

— Сколько ему лет? — спросил он, снова заглянув в ее голубые глаза.

— Шестьдесят семь. Но у него всегда было крепкое здоровье. Никогда он не болел больше одного дня.

Веки пожилого человека задрожали, и он открыл глаза.

— Элизабет?..

— Я здесь, профессор.

Фарадея по-прежнему интересовало его удушье.

— Он поднимался в горы в последнее время? — спросил он, подумав о том, что причиной удушья мог стать кровяной тромб в легких.

— Нет.

— А были какие-то еще жалобы?

— Он растянул лодыжку пару недель назад — это все. Когда ему стало лучше, он вернулся к работе.

Фарадей теперь обратился к больному:

— Сэр, меня зовут Фарадей Хайтауэр. Я терапевт. Как вы себя чувствуете?

Профессор Делафилд, казалось, был в полном сознании и смотрел на Фарадея чистым, сосредоточенным взглядом.

— Только слабость, сынок. Не могу… не могу дышать.

Фарадей сразу, как только вошел в палатку, почувствовал неприятный запах и заподозрил, что ночной горшок стоял у больного под кроватью. То, что он теперь собирался делать, должно было происходить без посторонних, чтобы сохранить достоинство Делафилда. Он попросил молодую леди покинуть палатку. Когда они остались одни, он отдернул край одеяла и поднял профессору рубашку, чтобы прощупать его живот и узнать, не болит ли где-нибудь. Запах в палатке свидетельствовал о том, что этот мужчина страдает от диареи. Но боли не было.

— Что вы ели и пили?

— Ничего необычного.

Более внимательно исследовав его руки и ноги, Фарадей обнаружил на них синяки непонятной природы.

Потом Фарадей спросил, как работает его кишечник и какого вида у него стул.

— Черный…

— Как смола?

— Да.

Фарадей откинулся назад, чувствуя, что сбит с толку. Кажется, все симптомы указывали на кровотечение, но в чем же причина? А потом он вспомнил поврежденную лодыжку.

— Что вы делали со своей лодыжкой, сэр? Как вы ее лечили?

Профессор поднял слабую руку и указал на столик возле кровати, на котором находились фонарь, бутылка с водой, стакан, расческа, карандаш, бумага и… бутылочка аспирина.

Фарадей уже знал ответ. Кровотечение желудка. Профессор Делафилд медленно умирал от потери крови и не знал этого.

— Кровотечение! — вскликнула Элизабет, молодая женщина, когда они стояли у входа в палатку, а остальные члены профессорской группы нервно бродили вокруг костра. — Но отчего? Он всегда так внимательно относился к своей диете. Он никогда не курил и не принимал алкоголя.

— Он принимает аспирин, ведь так?

Она нахмурила брови.

— После того как он растянул ногу, он принимал таблетки, которые снимали боль. Это вызвало небольшое расстройство желудка, поэтому он стал принимать аспирин.

— Сколько таблеток?

— Он выпивает баночку за неделю.

Фарадей застонал. Все двадцать лет с изобретения аспирина люди считают его неким чудотворным лекарством, принимают его от любых заболеваний и в неумеренных количествах. Он сказал Элизабет:

— Аспирин — это не панацея от всех болезней, в больших дозах он может даже навредить. Профессор думал, что у него несварение от повышенной кислотности, а на самом деле у него кровоточащие язвы на слизистой желудка.

— Но его не тошнило.

— Кровь выходит, когда опорожняется кишечник. Это коварная форма смертельного кровотечения.

— Боже мой! — прошептала она.

— Ему необходимо лечь в больницу, но он слишком слаб, чтобы его можно было транспортировать, — быстро сказал он, наблюдая, как свет от фонаря растворяется в локонах ее платиновых волос. — Мы должны остановить кровотечение. В лагере есть хоть немного окиси магнезии?

— Я не думаю. Я пошлю кого-нибудь в Барстоу. Там есть аптекарь.

— И привезите имбирное пиво, чтобы успокоить желудок и помочь работе кишечника.

На ней была белая хлопковая блуза, заправленная в брюки цвета хаки.

Пока Фарадей-врач разрабатывал логический план мероприятий по лечению и попутно отдавал распоряжения Элизабет, Фарадей-мужчина рассматривал эту молодую женщину в брюках. В первый раз в жизни он сталкивался с такой необыкновенной особой.

— Доктор Хайтауэр, — сказала она, — если бы вы не пришли, профессор бы выжил?

— Он бы умер от потери крови, и вы бы так и не узнали, что с ним случилось.

Слезы наполнили ее невероятно голубые глаза, и Фарадей почувствовал, что дьяволы из Запрещенного каньона, поселившиеся в его голове, вдруг опрокинулись со своих насестов.

В качестве срочной терапии Фарадей предписал давать профессору стакан молока каждый час и немного простой овсянки. Аспирин он велел тут же убрать из палатки и регулярно давать ему на исследование ночной горшок. Его смущало, что ему приходилось говорить с таким нежным созданием о таких неделикатных вещах. Фарадею хотелось выглядеть настоящим джентльменом, но в первую очередь он был врачом, а жизнь профессора висела на волоске.

Однако она не испытывала никакой неловкости, и он подумал, что такова натура женщины, которая носит брюки.

Фарадею приготовили кровать в палатке, где хранилось продовольствие, и когда Элизабет за это извинилась, он ответил, что это его совсем не беспокоит. Путешествуя по свету, он спал и в худших условиях, и потом, он заверил ее, здоровье профессора Делафилда — его основная забота.

— Профессор Делафилд? — спросила она, когда луна еще не взошла и они стояли, освещенные светом фонаря.

— Представитель индейцев в Сан-Бернардино сказал мне, что профессор Делафилд ищет пиктографии в этой местности. Я просто полагал…

— Представитель был прав, доктор Хайтауэр. Но ваш пациент — профессор Кин.

— Тогда кто…

— Доктор Хайтауэр, — сказала она, смеясь, — профессор Делафилд — это я.

42

Профессор Кин постепенно поправлялся. Фарадей прибыл как раз вовремя, еще можно было остановить кровотечение и повернуть ситуацию вспять. Элизабет сидела у кровати пожилого человека днями и ночами. Ее преданность профессору заставляла Фарадея вспоминать дорогую его сердцу Моргану, он представлял, как он сам через двадцать лет, возможно, будет умирать, сломленный какой-то болезнью, а его любимая дочь будет умолять чужого человека помочь им. Когда профессор, наконец, уже мог сидеть на кровати и даже есть вареные яйца, Фарадей удивлялся, что у него сохранились способности лечить, а он уж думал, что они исчезли. В тот день, когда профессор Кин уже мог выйти из палатки и прогуляться на свежем воздухе, Элизабет сказала Фарадею:

— Я не знаю, что бы я делала, если бы вы не пришли. Профессор Кин очень дорог мне. Вы посланник Божий для нас.

Фарадей подумал: странно, когда о мужчине, которого мучают демоны, говорят, что он посланник Божий. Ее слова немного облегчили его бремя.

Когда кризис миновал и профессор Кин был уже в безопасности, Фарадей смог рассмотреть повнимательнее замечательного человека — профессора антропологии, который действительно читал лекции в университетских аудиториях. Его знакомые ученые дамы не были похожи на это гибкое и хрупкое, с тонкой талией, создание, чьи волосы струились, как завитые солнечные лучи, а глаза сияли, как альпийские пруды.

И она носила брюки.

Элизабет объяснила, что профессор Кин был ее наставником и всячески поддерживал ее в стремлении стать профессором университета.

— Мой отец был против того, чтобы я шла в мужскую профессию, он считал, что это сделает меня бесполой и в итоге просто погубит мою жизнь. Он отказывался общаться со мной, пока я не поумнею — выйду замуж и нарожаю детей. Моя мать, конечно, была на его стороне, она ему во всем подчинялась. Вот вам яркий пример: конечно, мой отец против того, чтобы женщины принимали участие в голосовании, но при этом он четко заявил, что, даже если девятнадцатая поправка пройдет, он укажет моей матери, где сделать пометку в ее бюллетени.

Они сидели у костра и грелись в лучах теплого послеобеденного солнца. В это время остальные члены группы работали в каньоне, ведя записи индейских пиктографий, а профессор Кин спал в своей палатке. Пока они разговаривали, ему пришлось отвести взгляд от коротко остриженных белых волос Элизабет с модной завивкой, которую женщины лишь только начинали носить. Он знал это потому, что как-то Беттина решила идти в ногу со временем, срезала свои локоны, сделав себе, как она это называла, женскую стрижку. Но, увы, прическу свояченицы нельзя было назвать прелестным зрелищем, а Элизабет выглядела просто обворожительно.

— Фарадей, — сказала она задумчиво, — интересное имя.

— В нем есть определенная ирония. Я не приверженец науки. Я откровенно не доверяю науке и ее стремительному прогрессу в сегодняшнем мире. И при этом, благодаря моей матери, Фарадей в девичестве, я нахожусь в родственных связях с Майклом Фарадеем, который считается великим ученым своего времени.

Когда он рассказывал ей о себе, о своей жизни в Бостоне и об учебе в Гарварде, ни словом не упоминая Абигейл или шаманов, Элизабет умиротворенно смотрела на него своими голубыми глазами, и он знал, что его внешний облик приводил ее, как и большинство людей, в замешательство. С тех пор как Фарадей покинул Альбукерке, он стал мрачным и замкнутым, и от этого его природная худоба была еще заметнее, он выглядел тощим и костлявым. Необычным его делала и загорелая кожа — ведь он был определенно белокожим человеком.

— Итак, вы пришли сюда, чтобы встретиться с профессором Делафилд, — сказала она.

— Признаться, я ожидал увидеть мужчину.

Она засмеялась, обнажив свои великолепные зубы и самые замечательные ямочки на щеках.

— Так происходит всегда. Почему вы искали меня?

Сначала он хотел соврать ей, как соврал представителю индейцев, что пишет книгу, но ему показалось, что женщине со спокойными голубыми глазами можно сказать правду Он объяснил ей причину своего визита — найти потерянное племя шаманов.

— Потомки индейского народа анасази находятся где-то здесь? Я ничего об этом не слышала, но какая любопытная идея! Они члены уто-ацтекского рода?

— Не имею ни малейшего представления, — сказал он, не в силах оторвать глаз от ее солнечных волос. Она не носила шляпы, как большинство женщин, которые беспокоились о цвете лица. Иногда она могла позволить себе выпить стакан виски, и это было еще одним исключением в понятии «нежный пол». А когда она чиркнула спичкой и спокойно зажгла сигарету «Кэмел», Фарадей был так шокирован, что потерял дар речи. Никогда ранее не видел он, чтобы женщина курила. Элизабет Делафилд нередко вела себя как мужчина, и все же никогда в жизни он не встречал более женственного создания!

— Анасази — это великая тайна истории. Это люди, которые достигли наивысшего расцвета, а потом внезапно исчезли без следа. Вы знаете, доктор Хайтауэр, все задают один и тот же вопрос: куда они ушли? Но это не тот вопрос. Правильнее было бы спросить…

— Почему они больше не вернулись?

Какое-то мгновение она не могла оторвать от него взгляда. Он прочитал ее мысли и закончил за нее предложение.

— Культурные традиции индейцев очень стремительно исчезают, — сказала она с тоской в голосе. — Большинство индейцев сейчас живут в резервациях и зависят от правительственных поставок еды, одежды и медикаментов, а так как в правительственных школах обучение ведется на английском языке, местные языки и религии подавляются, запрещается все больше и больше ритуалов — это неизбежно приведет к тому, что местная культура исчезнет. Со смертью каждого старейшины племени умирает еще одна традиция. Цель моего пребывания здесь — искать и записывать доказательства тех исчезающих традиций, а именно наскальной живописи.

Слово «исчезающие» насторожило его.

Если местная культура, укоренившаяся на этой территории и существовавшая здесь тысячелетиями, стремительно исчезала, то каким хрупким и мимолетным был мир, в котором жили его шаманы-затворники, мудрецы народа анасази!

Неожиданно Фарадей почувствовал какое-то новое волнение. К своему удивлению, он понял, что его очень интересовали анасази, но не для получения ответов на его духовные поиски, а как народ, чья культура исчезла.

Он спросил ее о слове «ошитива», и Элизабет сказала, что, скорее всего, это имя.

— Очень похоже на язык хопи.

— Да! Девушка, которая назвала мне его, была хопи.

Когда он показал ей свой набросок девушки, Элизабет взволнованно попросила его разрешения сфотографировать его. Пока он держал набросок на свету, а она настраивала фотокамеру, он решил показать ей два других рисунка, которые еще в Бостоне дала ему цыганка-гадалка.

Элизабет минуту изучала их, сморщив нежный, красивый лоб и нахмурив брови, а потом сказала:

— Зигзагообразная линия часто встречается в древней наскальной живописи и пиктографии, хотя мы не знаем, что она обозначает. Вовсе не обязательно, что это молния. Но этот рисунок, напоминающий безголового человека с поднятыми руками, похож на дерево джошуа.

— Что?

— Это громадная юкка, что растет посреди горной пустыни. Вы должны были видеть это дерево, когда скакали сюда из Барстоу. Где, вы сказали, живете?

— Возле деревни Палм-Спрингс.

— Деревья джошуа растут в изобилии на севере, в нескольких милях от вас, но это громадная территория, доктор Хайтауэр. — Она повела его в главную палатку, где ее студенты систематизировали различные участки местности, изучали ископаемые, сортировали и помечали наконечники стрел и кремневые инструменты. На рабочей лавке она развернула карту пустыни в окрестностях его дома. Раскладывая карту, Элизабет мимоходом спросила его, нравится ли его жене жить в долине Коачелла.

— Считается, этот сухой воздух очень полезен для здоровья.

Когда Фарадей сказал ей, что он вдовец и их взгляды встретились, он увидел интерес в радужной оболочке ее спокойных голубых глаз. Приступ внезапного желания пронзил его тело. Фарадей находился здесь, чтобы найти Бога, и все же он не мог спокойно смотреть на шелковистые платиновые локоны Элизабет.

Ему было всего сорок семь, но суровое испытание в каньоне и последующее беспамятство состарили его так, что его черные волосы и борода полностью поседели. И хотя он полагал, что был лишь на двадцать лет ее старше, Элизабет могла подумать, что между ними разница в целое поколение или даже больше.

В главной палатке вдруг стало тесно и душно, и атмосфера становилась близкой к интимной. Элизабет показывала ему фотографии наскальных рисунков, которые нашла она и ее студенты. Многие рисунки очень сильно пострадали, от некоторых остались лишь фрагменты.

— Мы сфотографировали этот рисунок возле Бейкера, до того как бригада инженеров взорвала склон холма, чтобы разрабатывать рудник. По нашей оценке, эти символы были выгравированы на скале сотни лет назад.

Она принялась объяснять истинную цель ее пребывания в горной пустыне.

— Мы здесь не только для того, чтобы сфотографировать индейскую наскальную живопись и собрать все вместе в одной книге. Мы хотим затронуть за живое американский народ и побудить его рассмотреть вопрос сохранения этих древних произведений искусства до того, как они окончательно исчезнут.

От ее страстной речи заряжался воздух, щеки ее горели, зрачки расширились, и Фарадею вспомнилось изречение: один страстный человек стоит более ста просто заинтересованных. Он посмотрел на причудливые гравюры высоких людей с необычно широкими плечами и перевернутыми чашами на головах.

— Как вы считаете, кто они?

— Мы не знаем, — сказала она, пожав плечами. — Но уже не в первом месте мы обнаруживаем такие фигуры. Это определенно мифические существа. Возможно, ваши анасази.

Она решила рассказать ему легенду племени навахо, которая объясняла тайну исчезновения анасази.

— Анасази — сами по себе очень интересный мир. Правильнее было бы писать это слово так. — И она написала его. — «Анаа», что означает «враг-чужестранец», и «сази», что означает «родовой, потомственный». Послушайте это.

Она открыла книгу, озаглавленную «Мое пребывание среди дене», и начала читать ее вслух. Они сидели вдвоем в палатке, ее голос был нежным, а запах духов сладким.

«Старейшина племени навахо рассказал мне, что произошло с их древними врагами. Он сказал: “Анасази были сильными и властными людьми, они могли летать по воздуху и общаться со сверхъестественными существами. Но они злоупотребляли своим могуществом, и это рассердило богов, которые послали ураганы огня в каньоны, где обитали анасази, послали одноглазого и однорогого зверя, которые изрыгали огонь. Анасази знали, как путешествовать на молнии, и посылали их на своих врагов, поэтому боги уничтожили анасази молнией. Те, кто выжил, взмыли в воздух на огненных стрелах”».

— Молния! — сказал Фарадей. — Может она иметь какое-то отношение ко второму рисунку? — Он задумался над тем, что она прочитала. — Что все это значит?

Элизабет закрыла книгу:

— Существует много историй в племени навахо, объясняющих, что произошло с людьми, которые жили в Нью-Мексико до того, как их собственные предки пришли сюда с севера. И все эти истории довольно отвратительные. Сменилось уже столько поколений, а племенная неприязнь друг к другу по-прежнему существует.

Фарадей решил показать Элизабет то, что он никому не показывал, уверенный в том, что она сохранит его секрет. Ведь золотая олла была вверена ему и никому другому.

Ее глаза округлились при виде цветного узора. От удивления она приоткрыла рот.

— Он… потрясающий! — выдохнула она. — Вы сказали, что нашли его в каньоне Чако?

— В Пуэбло-Бонито. Я собственноручно выкопал его. Можете определить его возраст?

— Форма кувшина и узор говорят о том, что этот кувшин относится к периоду, называемому «Третья керамика». Определенно, «доиспанский» период. Вероятнее всего, его вылепили во времена, когда это место все покидали. Некоторые археологи экспериментируют с древесными кольцами, полагая, что так они смогут определить дату изделия. Но это новый метод в науке, и он еще толком не изучен. Тем не менее, из того, что я знаю о каньоне Чако и времени, когда его покинули жители, я могу предположить, что этот кувшин был создан в двенадцатом столетии.

— Есть ли какой-то смысл в узоре?

— Мы уверены, что геометрический узор в индейском искусстве символизирует собой равновесие в природе. Гармонию. Керамика была и по-прежнему остается неотъемлемой частью индейской культуры. Это не только утилитарные горшки и кувшины. Гончарное искусство — это священнодействие. Гончар молится до и во время работы. Но на этом изделии узор хаотический. Нет в нем ни равновесия, ни гармонии. Он почти что неистовый. Возможно, на нем запечатлено какое-то страшное событие?

Вспомнив слова Джона Уилера о каннибализме и повсеместных убийствах, Фарадей задрожал от страха.

— И все же в этом неистовстве есть своя красота, — задумчиво сказала Элизабет. — Жуткая красота.

Она положила ладони на рисунок и с помощью больших и указательных пальцев сделала рамку, а потом двигала ее, останавливалась, изучая фрагменты узора.

— Боже мой! — вдруг выпалила она.

— Что? — Он наклонился к ней поближе и почувствовал слабый запах розы.

— Посмотрите, существо с четырьмя ногами. Это может быть овца или собака. А сюда посмотрите. — Она переместила руки. — Похоже на дерево. Вот этот символ здесь означает воду. А вот это звезда.

— Не такой уж он хаотичный, — пробормотал он, в первый раз разглядев картинки в узоре. — Не просто линии, изгибы и точки, но самые настоящие предметы!

Он был потрясен. Раньше, когда он рисовал кувшин, он ничего не видел, кроме хаоса, — никаких отдельных компонентов. Но сейчас, когда прекрасные руки Элизабет выделили рамкой каждый символ, он вдруг увидел и дерево, и мужчину, и ястреба.

— Но вам придется выделить каждый символ, чтобы отчетливо рассмотреть, — посоветовала она. — Это почти как…

— Что?

— Это почти как зашифрованное сообщение. Похоже на головоломку, которую нужно решить.

— Головоломка? — Сначала те два рисунка от цыганки-гадалки, а теперь этот таинственный кувшин.

— Разгадку этой тайны, — сказала Элизабет, — можно было бы найти в самой культуре анасази. Что эти символы и геометрические узоры значили для них? К сожалению, мы знаем очень мало о древних жителях Нью-Мексико. В этих символах нет никакого смысла без контекста… о, это очень странно!

Она повернулась к следующему наброску. Он продолжал следить за ее красивыми руками. У Элизабет Делафилд были красивые, длинные, сужающиеся кверху пальцы, на ногтях: — маникюр, хотя она и лазила по горам и ковырялась в земле.

— Доктор Фарадей, символы не повторяются. Это крайне необычное явление.

— Может быть, они рассказывают нам какую-то историю?

— Да, но где начало, а где конец? — Она снова посмотрела на него своими спокойными голубыми глазами, и ему захотелось окунуться в них. — Как будто эта история рассказывалась по замкнутому кругу — без начала и конца.

Их глаза встретились, и он задумчиво сказал:

— Я пришел сюда за ответами, а нашел еще больше загадок. — А потом, утонув в красоте ее глаз, тихо добавил: — Чудеса никогда не закончатся?

43

— Никто не знает, что означает индейская наскальная живопись, символичны ли пиктографии, случайны ли они или рассказывают какую-то историю, — сказала Элизабет Делафилд, когда они шли по узкому ущелью, чьи базальтовые стены были покрыты причудливыми выгравированными или нарисованными символами. Фарадей старался следить за тем, что и как говорила Элизабет, но, так как она шла впереди него, все, что он мог видеть, — это ее прекрасную, стройную фигуру и ее белокурую головку, на которую он шел, как на маяк.

Проснувшаяся страсть приводила его в бешенство. Человеку, который находится в духовном поиске, это не позволительно. Он во всем винил демонов из каньона Чако. Но Фарадей знал, что, возродив в себе крепкую христианскую веру, он поднимется над властью темных духов и над слабостью своей плоти. Когда они шли через камни и развалины, профессор Делафилд обернулась через плечо и улыбнулась. Он улыбнулся ей вслед.

А потом им пришлось взбираться наверх и его сопротивление ослабло.

Он привык к тому, что женские ноги всегда были спрятаны под длинными юбками (хотя, как врач, он часто исследовал оголенные женские бедра и икры, но он относился к ним только так, как подобало врачу). А сейчас он не мог не смотреть на ноги Элизабет, когда она поднималась по умеренному склону, — сильные упругие бедра под брюками оставляли так мало его воображению. От волнения у него перехватило дыхание, а Элизабет остановилась и посмотрела на него.

— Вы в порядке? У вас очень красное лицо.

Он пробурчал, что не привык к таким экскурсиям, и настоял на том, чтобы она шла впереди, а он будет ее догонять. Он сел на валун и подождал, пока она не скроется из виду за поворотом тропы. Он распахнул рубашку и стал обмахивать себя шляпой. Почему он все еще оставался здесь, раз уже получил информацию, за которой пришел?

«Вам нужно исследовать территорию вблизи дерева джошуа, — сказала она ему за день до этого похода, когда они сидели в главной палатке. А затем она добавила: — Интересно, а что, если квадрат с молнией внутри означает рудник. Территория дерева джошуа исторически была горнодобывающей областью».

Значит, нет необходимости больше задерживаться здесь. И все же он не уходил. Фарадей хотел быть уверенным, что профессор Кин идет на поправку и рецидив не повторится. Ему нужно узнать все об индейцах от Делафилд и членов ее команды. Он ждал хорошей погоды, чтобы сделать превосходные наброски…

Сидя на солнышке, он придумывал какие угодно отговорки, не желая признавать истинной причины — тайного желания находиться рядом с Элизабет Делафилд.

На скале в каньоне Баттерфляй они нашли большое количество петроглифов — фантастические фигуры и символы, на которых он с трудом пытался сконцентрироваться. Пространство было таким узким, что рука Элизабет часто касалась его руки, когда она указывала ему на изображения снежного барана и гремучих змей. Ее теплое дыхание невольно ласкало его щеку, а когда она потянулась наверх указать ему на одну фигурку, ткань блузки натянулась на ее груди и ему показалось, что он сейчас потеряет сознание.

Сославшись на болезнь, которой он страдал в Альбукерке, Фарадей сказал, что чувствует себя еще слабым и ему нужно вернуться в лагерь и отдохнуть. Элизабет радостно согласилась.

Они ели ленч и разговаривали об индейских шаманах. Фарадей забыл о своем дискомфорте в ущелье и весело смеялся со своей очаровательной собеседницей. Когда он совсем успокоился, он рассказал ей о своей дочери, о том, как она появилась на свет, как он стал вдовцом. Больше он ей ничего не сказал, но, казалось, она все поняла.

Когда Элизабет спросила его, кто сейчас заботится о Моргане, он не мог сказать ей правды. Фарадей хотел, чтобы она была о нем самого лучшего мнения. Он полагал, что даже ее, женщину современных взглядов, потрясет то, что он живет с сестрой своей жены, не будучи с ней связанным узами брака. Он уже и так своими ночными визитами возмутил спокойствие нескольких домовладелиц в Альбукерке. Поэтому он просто сказал Элизабет то, что говорил всем: Моргана под присмотром очень умелой и надежной женщины. В конце концов это была правда.

Элизабет и Фарадей как будто потеряли счет времени, когда они вдвоем исследовали местность, в восхищении делая новые открытия и взволнованно обсуждая их за обедом с остальными членами группы. Пока Элизабет фотографировала каменные склоны и валуны, покрытые символами и рисунками, Фарадей зарисовывал облака и ястребов, калифорнийских перепелов и пустынные ноготки. Пустыня Мохаве была разноцветной палитрой — от оранжевой королевской бабочки до розовой пустынной ивы, от ярко-синего дубоноса до желтой иволги, от белокрылых голубок до черногрудых перепелов, и все оттенки желто-коричневого и розовато-лилового песка и гор. Они совершали долгие прогулки наедине — под луной и под солнцем — и разговаривали обо всем на свете.

— Вы отличаетесь от других мужчин, доктор Хайтауэр. Мужчины-коллеги не воспринимают меня серьезно, потому что я женщина, а мужчины других профессий думают, что я просто заполняю свой досуг, пока я еще не замужем и не стала матерью. Но вы уважаете меня и мою работу. Это такая редкость.

Элизабет тоже была редкостью. Работая, она обычно напевала себе под нос популярные мелодии, чаще всего песню Скота Джоплина «Рэгз». Прекрасная Элизабет, такая же яркая, как солнечный рассвет, думал Фарадей, но эти мелодии не спасают ее душу, что еще больше располагало его к Элизабет.

Доктора интересовала ее личная жизнь, но он не осмеливался спрашивать. Казалось, не было в ее жизни мужчины, который ждал ее возвращения домой. Чем ближе он узнавал ее, тем яснее понимал, что она сдерживает свои чувства, как будто она пыталась их защитить. Они лазили по камням и валунам в поисках пиктографий, держась за руки, он часто брал ее за узкие запястья, чтобы помочь ей спуститься вниз. Скоро их разговоры начали прерываться короткими паузами, которые становились все длиннее и длиннее, а однажды они прекратили разговаривать и не смогли смотреть друг другу в глаза. Потом один из них сказал что-то прозаическое, чтобы рассеять магию момента.

Фарадей начал подозревать, что Элизабет страшится своих чувств к нему, и от этого его желание разгоралось еще сильнее.

44

Ему снилось, что он находится на борту корабля и пьет с офицерами, а Абигейл в каюте умирает от кровотечения. Вероятно, он кричал во сне. Резко сев на кровати, он почувствовал, как чье-то присутствие вдруг окутало его лаской, и по сладкому запаху духов он догадался, что в палатке Элизабет.

Она держала его, когда он кричал, говорила ему какие-то нежные слова и гладила его по волосам. Он не выдержал и зарыдал, бросившись в объятия Элизабет. Все, что так долго копилось внутри, выплеснулось наружу — из-за его тщеславия умерла жена.

А когда слезы иссякли и он уже не мог ничего говорить, Элизабет отошла и, неотрывно следя за ним своими голубыми глазами, сказала:

— А теперь послушайте меня, Фарадей. Рождение ребенка — это всегда риск. Это часть природы. Современная медицина может очень многое, но остальное — в руках Бога. Моя бабушка умерла, родив мою маму, и многие годы мама страдала от угрызений совести. Но она примирилась с этим, и вы должны.

Она вытерла слезы на его лице и продолжила, но уже более нежно:

— Фарадей, вы хороший человек. Вы пришли в пустыню с благородной целью. Не с киркой и топором в поисках золота, как делают многие, а чтобы найти исчезнувший народ. Я не могу думать о более высокой цели.

— Я бы хотел, чтобы все так и было, но, Элизабет, я живу во лжи! Я обманул вас! — Теперь он говорил быстро, чтобы успеть, пока смелость не покинет его. — Вспомните девушку из племени хопи, чей портрет я показывал вам. Я встретил ее в полночь в каньоне Чако. И что-то еще там было — мы были не одни. Некое зло присутствовало там. Элизабет, я боюсь, что дьявол прикоснулся к моей душе! Я страшусь вечного огня проклятия, и мне плохо от сознания, что я умру, прежде чем я найду Бога и получу искупление грехов. Я потерял свою душу в каньоне тех древних людей, и теперь только их потомки, которые прячутся где-то в калифорнийской пустыне, могут найти ее. Я — мошенник! Шарлатан! Я искал индейцев ради спасения своей собственной души, а не как вы — ради сохранения их культуры, просвещения всего человечества. Я искал их ради своих эгоистических целей. Я недостоин вас, а ваши светлые помыслы — меня!

Она прикоснулась к нему.

— Ерунда, — нежно сказала она, — вы не эгоист и думаете не только о себе. Я видела ваши красивые рисунки. В них есть уважение, Фарадей, и восхищение в каждой детали. Их создал художник, страстная натура, который с любовью относится к тому, что делает. Вы этого еще не поняли, Фарадей, но вы такой же, как я. Вы хотите сохранить исчезающие культуры.

45

Он решил, что должен уехать.

После того как он открыл душу Элизабет, он не мог больше здесь оставаться. Когда за завтраком его новые друзья собрались вокруг костра, он объявил им, что после обеда собирается ехать в Барстоу, где сядет на поезд до Лос-Анджелеса, а оттуда вернется домой. Он чувствовал и гордость за самого себя, и сердечную боль. Два Фарадея Хайтауэр собирали чемодан тем утром: один искал спасения и божеской милости, а второй хотел заключить в свои объятия Элизабет Делафилд.

Его новые друзья выразили сожаление по поводу его отъезда, но они понимали его желание быть со своей семьей. А потом в дверном проеме его палатки появилась Элизабет с солнечным нимбом над головой.

— Пожалуйста, не уезжайте, — попросила она, — не сегодня. Вы можете уехать завтра. А сегодня я хочу вам кое-что показать.

Их глаза встретились, ее просьба льстила его самолюбию.

— Что вы хотите показать мне?

— На самом деле я хотела попросить вас об одном одолжении. Наши фотографии черно-белые, и они не передают великолепной цветовой гаммы наскальной живописи. Я видела ваши наброски, у вас очень тонкое чувство цвета. Как великолепно вы передаете голубой цвет бабочки или бледно-лиловый оттенок гиацинта! Полагаю, это бесцеремонно с моей стороны, но я собиралась попросить вас…

Новое чувство, родившееся в нем несколько дней назад, расцвело в полную силу, когда он представил, как черно-белые картинки озарятся яркой разноцветной жизнью под его рукой.

К своему удивлению и радости, он вдруг понял, что теперь у него в жизни появилась новая цель — работать с Элизабет, искать и сохранять исчезающие культуры.

46

Он поскакал в Барстоу отправить Беттине телеграмму, что с ним все в порядке, но он задерживается. В лагере его уже ждала Элизабет с флягой воды, походным ленчем и самодельной картой. Они собирались начать работу в этот же день, после обеда, когда было должное освещение.

В узком ущелье они прошли мимо гигантской черепахи, но Фарадей едва обратил на нее внимание, как и на восхитительные белые цветочки под ногами под названием «звездочки пустыни», и ярко-красного мухолова, которого они спугнули из мескитового куста. Его мысли парили где-то высоко над землей.

Он не забыл своих шаманов, как и демонов, которые завладели его душой в Запрещенном каньоне, просто день был таким насыщенным, прекрасным и теплым и Фарадей снова испытывал страсть.

По дороге Элизабет сказала ему, что место, куда они шли, самое ее любимое, оно сохранилось как нельзя лучше, и она хочет разместить его фотографию на обложке своей книги. Но вдруг тишину дня нарушил громкий, эхом отдавшийся треск.

— Что это было?

— Похоже, на гром, — предложила она, но небо над Смит-Пиком было безоблачным.

Второй треск прокатился по склонам горы, и Элизабет воскликнула:

— Это выстрел ружья!

— Боже мой! — Неужели они наткнулись на охотников? Или на преступников, ведь «Дикий Запад» все еще был в памяти людей.

Они держались своей тропы, но шли быстро, потому что выстрелы продолжали звучать и они думали, что, может быть, кто-то попал в беду и ему нужна помощь. Когда Элизабет поняла, что выстрелы раздаются недалеко от ее места с пиктографиями, она ускорила шаг, и как только они повернули за громадный валун, они увидели двоих мужчин с шестизарядными ружьями, которые по очереди стреляли в стену и кричали от радости.

Они использовали наскальную живопись в качестве мишени!

Элизабет издала яростный крик и бросилась на мужчин, высоко взмахнув своей походной палкой. Ее действия были такими стремительными и так обескуражили Фарадея, что он просто остолбенел и не мог пошевелиться. Стрелки тоже были обескуражены: пока она к ним бежала, они открыли рты и смотрели на нее, боясь пошевелиться.

А потом она набросилась на них, обрушив на их головы и плечи град ударов тяжелой палки. Элизабет кричала и ругалась. Они же, упав на спину и подняв руки, пытались защищаться и орали от боли.

— Какого черта с вами происходит, дамочка?!

Она била их до тех пор, пока они не отползли с поляны и не побежали прочь, изрыгая проклятия, а вскоре Фарадей услышал фырканье лошадей и топот удаляющихся копыт.

Тяжело дыша, с красным от гнева лицом, Элизабет бросила палку и побежала к стене. Она с ужасом осматривала стену.

Каждый дюйм был поврежден. От петроглифов ничего не осталось.

Элизабет заплакала. Нежно положив руки на разрушенную стену, она тихонько всхлипывала, потом разрыдалась. Когда она опустилась на землю, Фарадей встал на колени возле нее.

— Я очень сожалею, — пробормотал он, желая обнять ее и в то же время бежать следом за теми двумя, догнать и задушить их. Нежность и гнев сковали его.

— Пропало, — прошептала она, закрыв лицо руками, — все пропало. — Она убрала руки от лица, и взгляд ее полных слез глаз, в которых читался один очевидный вопрос, пронзил Фарадея насквозь, оголив его каждый нерв. — Зачем они сделали это? О, Фарадей, что двигало ими?

Он притянул ее к себе и обнял. Она зарыдала с новой силой, и скоро рубашка на его груди была вся мокрая от слез. Она вцепилась пальцами в его рукава, потом затихла, склонив голову на его груди. Они сжимали друг друга в крепких объятиях.

— Кто знает, что заставляет человека делать то, что он делает? — сказал Фарадей. — Ты не можешь защитить их всех, Элизабет, это не в твоих силах.

И в этот момент ему пришло в голову, как похожи они были в своих страстях, грехах и желаниях. Она подняла к нему свое лицо, и он поцеловал ее, слов уже было не нужно. Когда они занимались любовью, страх и боль куда-то исчезли, он видел только сильную, красивую женщину, залитую солнечным светом, и он мог только удивляться, почему Бог даровал ее ему, жалкому грешнику.

Когда уже умиротворенные они лежали в объятиях друг друга, Элизабет сделала одно признание.

— Фарадей, дважды меня сильно обидели. У меня на сердце две глубокие раны, их оставили мужчины, которым я доверяла и которых сильно любила. Для них я была лишь испытанием их мужской доблести. Когда они завоевывали меня, я им становилась неинтересна и они оставляли меня. Мое сердце не переживет третьего удара. Пообещай, что ты никогда не предашь меня и не причинишь мне вреда. Но если ты обманешь, то я навсегда закрою свое сердце и никогда больше не доверюсь ни одному мужчине.

Сраженный ее признанием, он пообещал. В первый раз он понял, как уязвима и беззащитна его сильная Элизабет. Его желание защищать ее вдруг стало таким непреодолимым, что если бы в тот момент кто-нибудь только прикоснулся к ней, Фарадей Хайтауэр убил бы его.

47

— У тебя есть мечта, Элизабет?

Они лежали на одеяле в тени сосен, в их любимом маленьком каньоне, где их никто не мог найти, и завтракали.

— Ты будешь смеяться, — сказала она. — Я хочу когда-нибудь побывать в Египте. Еще когда я была маленькой девочкой, я ужасно хотела поехать туда. Фарадей, я хочу плыть по Нилу, взбираться по пирамидам, сидеть у подножия Сфинкса. Я хочу увидеть место, где родился Моисей, а Иосиф качал младенца Иисуса. Я хочу прокатиться верхом на верблюде и посмотреть танец живота. Я хочу попробовать потрясающий местный кофе и, может быть, даже покурить кальян.

Он гладил ее по волосам.

— Тогда ты должна ехать.

— На мою зарплату? — Она засмеялась и крепче прижалась к нему. — А какая у тебя мечта, Фарадей?

— Отвезти тебя в Египет.

Они оба рассмеялись, а потом снова предались любви.

На следующее утро, когда Элизабет вышла из своей палатки, Гарри, член исследовательской группы, объявил:

— У нас закончился кофе.

— Этого не может быть, — сказала она. — Мы ведь экономили, не так ли?

— Мы не можем работать без кофе, — сказал Гарри, двадцатилетний юноша, который испытывал тайное влечение к своему профессору.

— Я съезжу, — предложил Фарадей. — Какие еще продукты нам нужны?

Члены экспедиции так долго находились в пустыне одни, что охотно ухватились за возможность себя побаловать. Гарри ужасно хотел свежих апельсинов. Джо, сын итальянских иммигрантов и первый в своей семье, кто учился в колледже, попросил включить в список салями и красное вино. Синтия, еще одна женщина в лагере, отчаянно хотела шампунь. Список постепенно увеличивался. Фарадей уехал, пообещав вернуться с подарками.

Его не было три дня. Когда он вернулся с двумя нагруженными мулами, был полдень. Из каньона Баттерфляй прибежал Гарри, восторженно сообщив, что он нашел необычный петроглиф. Хотя Элизабет ждала Фарадея и хотела побыть с ним наедине, ее профессиональное любопытство одержало вверх. Она должна была незамедлительно увидеть новую находку.

— Туда, наверх, — тяжело дыша, сказал Гарри и махнул рукой. — Туда идти по крайней мере ночь.

Элизабет попросила Фарадея пойти с ней, но профессор Кин снова неважно себя чувствовал, да и сам Фарадей устал после путешествия в Барстоу и закупок продовольствия. Итак, Элизабет отправилась в каньон Баттерфляй с Гарри и Синтией, а в лагере осталось пять человек.

Через два дня удрученная тройка появилась из каньона, а повесивший голову Гарри говорил:

— Мне очень жаль, доктор Делафилд. Я был так взволнован, когда увидел рисунок на скале, что забыл отметить место.

Элизабет опустилась у костра, с радостью приняв чашку кофе из рук Фарадея. Ей было жаль, что они потратили два дня на бесплодные поиски. Но тут же она поспешила заверить Гарри, что в этом нет ничего страшного, они возобновят поиски через несколько дней.

Когда солнце садилось за западные склоны гор, отбрасывая розовые и белые тени по соленому дну высохшего древнего озера, настроение в лагере постепенно стало мрачным и унылым. Синтия занималась бутербродами к ужину, профессор Кин, извинившись, уединился в своей палатке, Джо сказал, что ему нужно написать какие-то письма, а Гарри поплелся в учебную палатку, где он погрузился в изучение карты местности.

Элизабет пристально посмотрела на Фарадея и спросила:

— Что-то не так?

Его лицо пылало в свете костра.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты как-то странно себя ведешь. По-другому. — Она огляделась вокруг. — Что-то произошло. Я чувствую это.

Он встал и протянул ей свою руку.

— Мы можем поговорить наедине? — спросил он, предварительно нервно откашлявшись. Она испуганно посмотрела на него. — Где-нибудь здесь, но чтобы нас никто не мог слышать.

— Фарадей…

— Это важно, Элизабет.

— Ты меня пугаешь.

Они отошли на несколько ярдов от лагеря. Он снова откашлялся, переминаясь с ноги на ногу и продолжая следить через ее плечо за палатками. Он молчал, поэтому Элизабет спросила:

— Фарадей, что ты хотел мне сказать?

— Ну, не совсем сказать. Есть одно место, куда я хочу тебя отвести.

Она бросила на него удивленный взгляд.

Он снова посмотрел мимо нее, а потом его лицо прояснилось, он улыбнулся и сказал:

— Тебе придется закрыть глаза.

— Что?

— Пожалуйста, дорогая.

Чтобы быть уверенным, что она не подсматривает, он закрыл ее глаза своей рукой и повел в сторону лагеря, к ее палатке, которая теперь светилась изнутри множеством фонарей, зажженных членами группы. Пока он вел ее к палатке, остальные обитатели лагеря собрались неподалеку, улыбаясь и тихо хихикая.

— Ну, хорошо, госпожа, ты можешь войти, — сказал Фарадей, и уже никто больше не мог оставаться сдержанным и серьезным.

Джо просто разразился истерическим хохотом, когда Элизабет вошла в палатку. Она была потрясена.

Мебель, книги и ее личные вещи — все было убрано, на полу расстелены маленькие коврики и разбросаны подушки. На стенах висели белые простыни. Но они не были чисто-белыми — на них были изображены разные пейзажи. На одной стене нарисована аллея из пальм, растущих вдоль реки, по которой плыли лодки с треугольными парусами, а на заднем плане виднелись далекие песчаные холмы. На второй стене красовались минареты и купола, и шумный восточный базар С женщинами в паранджах и мужчинами в фесках. На третьей стене возвышались пирамиды, и на их фоне среди песчаных холмов Сфинкс поднимал свою величественную голову, украшенную головным убором забытого фараона.

— У нас никогда не заканчивался кофе. Это была моя идея, — гордо заявил Джо, молодой итало-американец. — Это был тайный заговор. Доктор Хайтауэр сказал, что хочет сделать вам что-нибудь приятное.

— А мы захотели помочь, — выпалила Синтия, сияя от счастья.

— Не было никакого нового наскального рисунка, доктор Делафилд, — добавил Гарри, робко улыбаясь. — Я должен был обманом увести вас из лагеря, чтобы доктор Хайтауэр и другие создали это.

— А я, — вмешался довольный профессор Кин, — служил поводом для доктора Хайтауэра остаться в лагере и не ходить с вами в каньон.

— Значит, вы не чувствовали себя плохо? — спросила она.

Он ударил себя в грудь:

— Никогда не чувствовал себя лучше! — Профессор Кин повернулся к остальным и сказал: — Я думаю, нам следует оставить этих двоих исследовать Египет. Что вы на это скажете?

— Эй, Синт, а как насчет тех бутербродов? — спросил Джо, вспомнив о салями, которую привез доктор Хайтауэр.

Когда в палатке они остались одни, а голоса остальных потонули в ночи, Фарадей обнял Элизабет.

— Как вам это удалось? — прошептала она, изумленно осматриваясь вокруг.

— Это было нелегко, — смеясь, ответил он. — Нужно было найти краски, простыни и еще кое-что. Но у меня были отличные помощники.

— Вас всего пятеро. Вы, должно быть, работали день и ночь.

— Твои студенты любят тебя, и ты знаешь это. — Он посмотрел на нее и нежно добавил: — И я тоже.

Закрыв лицо руками, она начала тихо плакать, а Фарадей притянул ее к себе и сказал:

— Ну-ну, не плачь!

— О, Фарадей, я так счастлива! Никогда в жизни я не испытывала подобного.

Она окинула взглядом рисунки. Она могла сказать, какие части были выполнены талантливыми руками Фарадея, например, каирский базар, который был удивительно живым, казалось, сейчас она услышит зов муэдзина, а какие — его помощниками.

— А это, должно быть, верблюд? — спросила она.

— Профессор Кин рисовал его. Он ужасно им гордится.

— О, Фарадей, — снова сказала она, — Фарадей…

48

Он снова скакал в Барстоу, чтобы послать Беттине еще одну телеграмму, в которой он уверял ее, что у него все хорошо и она не должна волноваться. Хотя, конечно, он понимал, что скоро ему все равно нужно будет уехать. Его давно не было дома, и он ужасно истосковался по своей дочери.

— Поедем со мной, Элизабет. Давай вместе искать индейских шаманов. Подумай, какие открытия мы сможем сделать!

Она призналась, что втайне хотела помочь ему в его поисках, и очень обрадовалась, когда он попросил ее об этом. Ее отпуск заканчивался, и она должна была возвращаться в университет, к лекциям, но она с удовольствием осталась и продолжила бы свою работу в песках. Она ликовала.

— У меня такое ощущение, — сказала она, — что рисунок на золотой олле рассказывает о путешествии твоих шаманов. Между нами говоря, я уверена, что мы можем расшифровать этот код. Хотя большинство индейских племен и народов изучаются и регистрируются на юго-западе, еще сохранились изолированные поселения. Если шаманы, которых ты ищешь, еще живы и белый человек не добрался до них, они, возможно, продолжают сохранять традиции предков. Какая это будет историческая находка! Какая команда из нас получится, Фарадей! Мы напишем книгу об удивительных открытиях!

Он вдруг стал серьезным.

— Мы должны поговорить о браке, Элизабет.

Уже не в первый раз поднималась эта тема.

— Фарадей, я не стремлюсь выйти замуж. Я ценю свою независимость, ты знаешь это.

— Но однажды ты захочешь стать матерью.

Она в изумлении посмотрела на него:

— Фарадей, не все женщины хотят иметь детей.

От этих слов земля стала уходить у него из-под ног. Он считал, что все женщины хотят детей, потому что ради этого Бог их и создал. Но оригинальный образ мыслей Элизабет очаровывал Фарадея еще больше.

— Мы проведем медовый месяц на Ниле.

— Я уже побывала в Египте.

— Я люблю тебя, Элизабет.

Она поцеловала его и сказала:

— И я тебя люблю.

Элизабет проводила его до железнодорожной станции и там вручила ему подарок.

— Это очень древняя вещь, и мне сказали, что это искусство умирает.

Корзины «пайуте» были чудом изобретательства. Сначала корзину натирали кашицей из кактусовых листьев, чтобы заполнить пространство между переплетенными прутьями, а потом покрывали ее горячей сосновой смолой. Смолу также заливали внутрь корзины, а затем раскаленными камнями, чтобы смола не успела застыть, а проникла во все щели, уминали внутренние стенки. Когда она застывала, покрытие приобретало полупрозрачный янтарный цвет и корзина превращалась в не пропускающий влагу сосуд.

Фарадей сказал ей, что это просто сокровище в его коллекции. Она пообещала, что приедет к нему в поместье «Каса-Эсмеральда» в течение месяца. Они поцеловались на прощание, и он в клубах паровозного дыма поехал домой.

49

Фарадей встретил свою дочь с распростертыми объятиями, он кружил ее и кружил, пока она уже не начала от восторга пронзительно визжать.

— Тебя так долго не было, Фарадей! — сказала Беттина, а Фарадей, ничего ей не ответив, лишь слегка чмокнул ее в щеку.

Он привез им угощения, которые купил в Лос-Анджелесе, когда делал пересадку на другой поезд, — шоколадные конфеты «Тутси роллз» и «Поцелуи Херши» для Морганы и диетическое печенье для Беттины. Корзина для воды «пайуте» заняла почетное место в его коллекции, но когда Беттина увидела ее, она заявила, что уродливее вещи она еще в жизни не видела. Он рассмеялся, а на выходные повез «двух своих девочек» в Лос-Анджелес, где они сняли номер в роскошном отеле «Александрия» на Спринг-стрит. Они посетили один из самых новых кинотеатров на Бродвее, где они с трепетом посмотрели «Тарзана» и смеялись над немым кино компании «Кийстоун Копс». Потом на Тихоокеанской электрической железной дороге они поехали в Санта-Монику, и Моргана с восхищением смотрела на океан, который она видела первый раз в жизни. Они наслаждались изысканной едой в самых лучших ресторанах, Фарадей разрешил Беттине и Моргане тратить столько денег, сколько им хотелось.

Когда они вернулись домой, Фарадей сообщил Беттине, что у них ожидается гость, и попросил ее приготовить одну из спален. Желая сделать пребывание Элизабет в его доме уютным и запоминающимся — разве можно сравнивать с палаткой и походной едой! — он решил съездить в Баннинг и купить что-нибудь особенное для ее спальни.

Когда Элизабет сошла с поезда и дала носильщику чаевые, она прижала пальцы к губам, чтобы подавить смешок. Она чувствовала себя маленькой девочкой и веселилась. Любовь Фарадея снова вернула ей молодость.

Она решила сделать ему сюрприз. Ее коллеги ученые никогда не прибыли бы на встречу, не оговорив точной даты. Но безумно влюбленная женщина не могла ждать еще семь дней. И, кроме того, она хотела сделать ему сюрприз, как он сделал ей сюрприз с Египтом.

Пока она ехала в такси по пустынной дороге, рассматривая в окно раскидистые пальмы и песчаные холмы, снежные верхушки гор и темно-синее небо, она чувствовала себя как никогда живой, бодрой и безгранично счастливой. Она закрыла глаза, и перед ней возник ее очаровательный Фарадей, человек, который напоминал ей Дон Кихота, с его идеалистическим поиском, социальной неприспособленностью и подкупающими слабостями. Но любовь его была настолько сильной, что не было никакой слабости или неловкости, и когда она вспоминала, как он обнимал и целовал ее, пульс ее учащался и ей хотелось кричать водителю, чтобы он ехал быстрее, быстрее и еще быстрее.

«Каса-Эсмеральда» была именно такой, какой описывал ее Фарадей. Причудливая, роскошная, уединенная. В страстных объятиях друг друга они здесь, за высокими стенами, будут проводить дни и ночи, закрывшись от всех на замок, Он просил ее руки. Элизабет собиралась принять его предложение.

Служанка в накрахмаленной униформе открыла дверь, ее появление не удивило Элизабет, так как служанка была частью этого элегантного дома. Но когда Элизабет шла за ней по выложенному плиткой полу, а их шагам вторил шепот садового фонтана и шум лениво работающих вентиляторов на потолке, она поражалась тому, что все в доме безупречно чисто и на своем месте. Она представляла себе, что в доме Фарадея, как и в жизни самого хозяина, должен присутствовать легкий беспорядок.

Служанка привела ее в гостиную, которая могла бы вполне сойти за аристократический салон Нью-Йорка с парчовыми драпировками, бархатной обивкой и персидскими коврами. Ожидая Фарадея, Элизабет невероятно волновалась.

— Могу я вам помочь, мисс Делафилд?

Она резко обернулась и увидела в дверном проходе какую-то женщину. Судя по ее платью, она не была ни служанкой, ни экономкой, и тут Элизабет вспомнила — Фарадей говорил ей, что за его детьми следила гувернантка.

— Я здесь, чтобы встретиться с доктором Хайтауэр, — сказала Элизабет. — Он ждет меня через несколько дней, но я решила приехать чуть раньше.

— Моего мужа сейчас нет дома, — сказала женщина и двинулась к ней навстречу, протянув руку для пожатия, а Элизабет, широко раскрыв глаза, смотрела на нее. — Меня зовут миссис Хайтауэр.

Элизабет сначала посмотрела на протянутую руку, а потом снова на улыбающееся лицо.

— Миссис Хайтауэр?!

Предложенная для рукопожатия рука опустилась.

— Вы сказали, что мой муж ждет вас?

— Я прошу прощения. Вы сказали, миссис Хайтауэр?

Беттина благосклонно улыбнулась и повторила:

— Да, доктор Хайтауэр — мой муж.

Элизабет по-прежнему пристально смотрела на женщину. Потом Элизабет обвела взглядом со вкусом меблированную гостиную, которая резко отличалась от испанского стиля дома, и попыталась найти что-нибудь, что прояснило бы неразбериху. Это было поместье «Каса-Эсмеральда» на Палм-стрит, по словам Фарадея, его дом. Но кто же тогда была эта женщина, которая называлась его женой?

— Я не понимаю, — начала она говорить, потеряв на время дар речи.

Беттина нахмурила брови, а потом ее лицо прояснилось.

— О, дорогая, — сказала она тихим голосом, — значит, это снова произошло.

«Это?!» — подумала Элизабет. И тут до нее начало что-то доходить, и это было темное, холодное и невыносимое подозрение, спрятанное в глубине ее сознания. «Нет, — думала она, отгоняя подозрения от себя прочь, — это ужасная ошибка!» Другая «Каса-Эсмеральда». Другой Фарадей Хайтауэр.

— Пожалуйста, мисс Делафилд, присаживайтесь. Я могу объяснить, — сказала Беттина тоном, полным сожаления и участия.

Застывшая Элизабет опустилась на бархатный диванчик, украшенный позолотой, и в недоумении начала слушать хозяйку, которая рассказывала о неблагоразумных поступках Фарадея.

— Боюсь, мисс Делафилд, что вы не первая, кто не совсем правильно истолковал намерения моего мужа. Я давно научилась справляться с подобными недоразумениями, потому что я люблю своего мужа и нашу дочь.

Когда хозяйка закончила говорить и где-то в глубине дома пробили часы, Элизабет растерялась. Подыскав, наконец, нужные слова, она произнесла:

— Простите меня, но я все еще нахожусь в некотором замешательстве. Мы познакомились с Фарадеем в пустыне возле Барстоу, где я со своей научной группой исследовала и документировала местную наскальную живопись. Доктор Хайтауэр спас жизнь одному члену нашей группы. Я предложила ему остаться у нас на некоторое время.

Беттина слушала молча, скрестив на коленях руки.

— Он сказал мне, — продолжила Элизабет, чувствуя понимающий взгляд на себе и пытаясь уловить в нем что-то еще — может быть, жалость? — Фарадей сказал мне, что он вдовец. Его жена умерла во время родов.

— Да, это была моя сестра, Абигейл.

Абигейл! Именно это имя упоминал Фарадей. Значит, эта часть повествования — правда.

— А потом вы и он… поженились? — спросила Элизабет.

— Чтобы у моей племянницы, Морганы, была настоящая семья.

Элизабет закрыла глаза. Не может быть, чтобы это была правда! Во рту все пересохло, пульс учащенно бился. Элизабет вспомнила, как несколько недель назад она спросила Фарадея, кто заботится о Моргане и он ответил: «За ней следит умелая и надежная женщина». Теперь его голос эхом отдавался в ее голове. Не совсем ложь? Но и не совсем правда?

Элизабет откашлялась:

— Миссис Хайтауэр, ваш муж пригласил меня сюда. Он сказал, что я могу оставаться здесь в качестве гостя столько, сколько я пожелаю. Разве он не… — Она попыталась справиться с дыханием. — Разве он не сказал вам?

— Я сожалею, но он даже словом не обмолвился.

— Тогда почему он…

В этот момент в гостиную вошла служанка и поставила на столик изящный серебряный сервиз, обратившись к своей хозяйке «миссис Хайтауэр», а затем быстро удалилась.

— Мисс Делафилд, — сказала Беттина, и Элизабет увидела, как затряслись руки этой женщины, когда она потянулась к заварочному чайнику. — Мы с дочерью планировали отправиться на пару недель в Лос-Анджелес навестить родственников. Полагаю, Фарадей думал, что… — Щеки Беттины зарделись. — Полагаю, он планировал развлечься с вами, пока нас не будет дома.

Элизабет почувствовала приступ тошноты. Определенно эта женщина говорила о каком-то другом мужчине! Элизабет уже готова была допустить возможность путаницы с похожими людьми и с названием дома доктора Хайтауэра, как вдруг в гостиную вбежала безупречно одетая маленькая девочка с развевающимися каштановыми локонами. Элизабет пристально посмотрела на шестилетнюю малышку. Именно ее образ был запечатлен на фотографии, которую Фарадей возил с собой. Это была его дочь Моргана.

Когда девочка назвала мамой женщину, утверждавшую, что она жена Фарадея, и когда она увидела обручальное кольцо на ее пальце, засверкавшее в солнечном свете, который струился из окна, Элизабет почувствовала какое-то оцепенение. Она не могла поверить, что Фарадей мог так обманывать ее, что он мог совершить прелюбодеяние. И все же перед ней сидело доказательство этого, а она как ученый никогда не пренебрегала доказательствами.

Ей пришло в голову, что, возможно, эта женщина лгала, но ведь рядом была маленькая девочка, которая звала ее мамой, да и служанка обращалась к ней «миссис Хайтауэр». Наверняка Фарадей заметил бы такой обман. Даже если бы его намеренно сбили с толку.

На Смит-Пике он казался таким простодушным, таким настоящим в проявлении нежности к ней. Элизабет раньше встречала женатых мужчин, которые обманывали ее, но Фарадей не был похож на них.

И он просил ее выйти за него замуж!

Она посмотрела через сводчатое окно, которое выходило на залитое солнцем патио с ярко-сиреневыми и темно-оранжевыми бугенвиллиями. Все вокруг было таким красивым и настоящим и все же походило на какой-то ночной кошмар.

Когда Элизабет снова посмотрела на хозяйку дома и увидела холодно-вежливое выражение ее лица, она почувствовала, что загнана в ловушку. Если эта женщина говорила правду и она действительно была замужем за Фарадеем, кто мог это подтвердить? Но если лгала, по своим каким-то личным причинам, ситуация опять же была недоказуемой. Ни один из вариантов не был выигрышным для Элизабет — по крайней мере пока Фарадей отсутствовал.

— Когда, — начала она говорить, чувствуя, как сердце уходит в пятки, а в животе все сжимается, — когда вы ждете его возвращения?

— Через неделю, — ответила Беттина, отметив про себя, что он должен приехать завтра.

В это мгновение, за застывшей любезной улыбкой, Элизабет увидела на лице миссис Хайтауэр кое-что еще — открытый вызов: «Сразись со мной, и ты еще пожалеешь!»

— Мне нужно идти, — неожиданно сказала Элизабет. Ей захотелось уйти, чтобы собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

— Да, — сказала Беттина, поднимаясь вместе с ней. — Так будет лучше для всех. Я сожалею, что вы обо всем узнали от меня. Но, как я уже говорила, вы не первая.

Искоса Элизабет посмотрела на женщину, которая по возрасту была моложе ее, но продуманная манера поведения опытной светской матроны говорила, что Беттина не жила, а играла какую-то роль.

Элизабет переполняли смутные, сильные эмоции, когда, извинившись за вторжение, она изящно удалилась, довольная тем, что предусмотрительно попросила таксиста ее подождать. Позже, уединившись в своем купе в поезде, а потом в своем кабинете в университете, она будет кричать и плакать, и изливать душу, и пытаться понять, что же произошло. Потом она напишет Фарадею письмо и потребует объяснений.

Когда «Каса-Эсмеральда» осталась позади и вскоре вовсе исчезла из виду, Элизабет подумала о маленькой девочке с большими глазами, чей папа часто не бывал дома. Она представила себе жизнь ребенка в этом ухоженном, тихом доме, который так недружелюбно встретил Элизабет. Она вспомнила холодный тон миссис Хайтауэр, когда она говорила о своем долге перед мужем. И, наконец, вспомнив комментарии миссис Хайтауэр об их отъезде с ребенком на пару недель, когда дом остался бы в полном распоряжении Фарадея, она поняла, что, прибыв раньше и без предварительного уведомления, она невольно стала причиной драмы, в которой она не намеревалась принимать участия.

Вековая драма, думала она, изобилующая недомолвками и обманом, амбициями, чувством собственности и ревностью. «Если я ввяжусь в драку, — спрашивала она себя, когда такси на полной скорости проехало по тенистой аллее величественных финиковых пальм, — если я буду бороться за право на Фарадея, за мое право любить его, какие разрушительные последствия это может за собой повлечь?»

А что, если он в самом деле женат?

Элизабет удалялась от дома Фарадея. В ее мыслях была такая путаница, а в груди такая острая боль, которая, как она понимала, теперь никогда не пройдет. Слезы застыли в ее глазах — если все, что сказала эта женщина, правда, то, как же ей дальше жить?

Но что, если все это ложь?

Первый раз в жизни доктор Элизабет Делафилд, организатор исследовательской группы, хладнокровная и рассудительная, контролировавшая практически любую ситуацию, не знала, что ей делать.


Беттина, наблюдая, как отъезжает такси с той женщиной, гордилась сообразительностью. Она и подумать не могла, что гость, которого пригласил к ним в дом Фарадей, — женщина! И не обычная женщина. Беттина сразу почувствовала в ней вымогательницу.

Она вздохнула. В ее список добавилась еще одна обязанность — защищать ее свояка от хитростей каждой корыстолюбивой потаскушки, на которой он однажды задержал свой взгляд.

— Мама?

Моргана усиленно дергала ее за юбку. Верхняя губа шестилетней девочки была испачкана кремом, но Беттина была не в том настроении, чтобы читать ей морали. Она наклонилась к девочке и сказала:

— Моргана, ты знаешь, кто была та леди, что только что ушла? Она хотела работать у нас экономкой. Но я не думаю, что она справится.

Три дня провел Фарадей в Баннинге, но зато он нашел великолепный туалетный столик для спальни Элизабет Он распорядился, чтобы его доставили в повозке, запряженной мулами, и установили до ее прибытия.

Но день их встречи наступил и закончился, а она так и не появилась. Фарадей отправился на железнодорожную станцию узнать, не приезжала ли одна леди, которая спрашивала, как добраться до поместья «Каса-Эсмеральда». Никто не приезжал. Он послал телеграмму в «Харвей-Хаус», в Барстоу, чтобы узнать, где группа профессора Делафилд. В ответе говорилось, что профессор Делафилд и ее группа уехали из Барстоу девять дней назад.

Беттина сказала, что во время его поездки в дом приходили лишь женщины, которых она отбирала на должность экономки. Фарадей запаниковал. Известив свояченицу, что у него срочные дела на севере, Фарадей первым же поездом уехал в Барстоу. Там он снова нанял лошадей и отправился к древнему соленому озеру, которое высохло тысячу лет назад, но там не обнаружил никаких следов Элизабет и ее лагеря.

Спрыгнув на землю, он сбросил шляпу, подставил голову ветру и закричал:

— Моя любовь, где ты?

Как безумный он рыдал от горя. Ранена ли она? Или она больна? Когда он вернулся в поместье, он вел себя как одержимый и просто сходил с ума от беспокойства. Он послал срочную телеграмму в университет, где Элизабет преподавала, но не получил никакого ответа. Он послал еще одну — заведующему кафедрой и в ней выразил свое беспокойство и тревогу. Ее коллега написал ему, что с доктором Делафилд не произошло никаких несчастий, она вернулась в университет и преподает своим студентам.

Потрясенный Фарадей, не отрывая взгляда, смотрел на письмо. Он ничего не чувствовал. Он даже не дышал.

«Доктор Делафилд чувствует себя отлично, и она снова читает лекции в университете».

Фарадей написал Элизабет длинное, страстное письмо, где он спрашивал ее, что случилось, умолял вернуться в Калифорнию. Когда он не получил ответа, он написал второе, потом третье письмо, и в каждом он просил объяснений. Снова не получив от нее ответа, он наконец осознал, что Элизабет отвергла его, хотя он и не знал почему.

Фарадей погрузился в депрессию. Почему она отвернулась от него? Неужели он был просто очередным развлечением для нее? Женщина, которая курит и носит брюки, играет с мужчиной, чтобы отомстить всем мужчинам, которые играют с женщинами? Голова шла кругом, было больно, обидно, грустно, а потом он просто рассердился.

Фарадей решил сесть на поезд и отправиться в Нью-Йорк, но Беттина напомнила ему, что он несет ответственность за свою дочь и за нее тоже. Расстроенный Фарадей уединился в саду «Каса-Эсмеральды», угрюмо размышляя над цветными набросками, которые он сделал в пустыне, пока однажды малышка Моргана не забралась к нему на колени и, обняв его за шею, не спросила, почему он такой грустный. Он прижал ее к себе, погрузив свое лицо в ее каштановые локоны, а затем показал ей рисунки Пуэбло-Бонито, хоганов навахов и пуэбло хопи.

Греясь на солнышке в испанском патио и держа на коленях свою дочь, он показывал ей рисунок, который он нарисовал на вершине столовой горы, в доме одного индейца-хопи.

— Этот танец — мольба о дожде. Знаешь, ангелочек, хопи верят, что змеи — их братья, которые спускаются в потусторонний мир и просят своих предков о дожде. Вот эти люди, которые торжественно ходят вокруг площади и распевают молитвы, — жрецы змей.

Моргана задумчиво рассматривала на рисунке тринадцать фигур. На них были скудные лоскутья ткани, длинные бахромчатые юбки, мокасины и головные уборы из красно-коричневых перьев. Некоторые из жрецов несли во рту живых змей, другие несли их в руках, а у двух танцоров руки были переплетены змеями.

— Я был одним из последних белых людей, который воочию наблюдал этот ритуал, — сказал Фарадей. — Индейцам не разрешают его больше проводить. Теперь он объявлен незаконным.

— Как это «объявлен незаконным»?

— Это означает, ангелочек, что у них нет разрешения его проводить. Правительство не разрешает местным индейцам исполнять их ритуальные танцы.

— Почему?

Он почесал подбородок. Как это объяснить?

— Они думают, что если они запретят индейцам проводить их традиционные ритуалы, то индейцы станут похожими на белых людей.

Фарадей задал такой же вопрос Джону Уилеру, тот с отвращением ответил:

— Тогда это был способ остановить восстания, а теперь это политика. Запрети им их традиции — и ты сделаешь из них «послушных овец».

Фарадей подумал о том, что придет время, когда танец змей полностью исчезнет из памяти человечества. Был ли этот рисунок последним упоминанием об исчезающей традиции? Жаль, что он не мог запечатлеть много таких событий. Он по-прежнему жалел, что не зарисовал тот ритуал в навахском хогане.

Фарадей снова подумал об Элизабет и ее страстном увлечении фотографировать местные наскальные рисунки. «Мы с тобой создадим замечательную исследовательскую команду, Фарадей». Боль снова пронзила его сердце, и он знал, что так будет всякий раз, когда он будет вспоминать ее. Если бы только они могли осуществить их мечту работать вместе, собирать антропологические находки и хранить их между обложками книг.

Фарадей перевернул рисунок, под ним обнаружился еще один — женщина из племени хопи молола зерно. И тут его осенило, что он уже начал работу, о которой они с Элизабет мечтали. Месяцы, проведенные с Джоном Уилером, не прошли даром — Фарадей создал богатую и яркую коллекцию рисунков, воспроизводивших индейские традиции, которые уже исчезали на Западе. Несмотря на боль расставания с Элизабет, он вдруг почувствовал то прежнее волнение, которое посещало его на Смит-Пике. Захотелось продолжать работу, путешествовать по стране с альбомом для набросков и сохранять последние остатки культуры исчезающего народа.

Увлеченный этой идеей, Фарадей раскрыл новый рисунок из его коллекции: портрет девушки, которую он называл «тыквенный цветок». Он посмотрел в ее миндалевидные глаза, потом на ее спелые губы, как будто ждал, что сейчас она заговорит.

— Что это, папочка? — спросила Моргана, указав на три вертикальные линии на лбу девушки.

— Это называется татуировка, ангелочек. Индейцы режут кожу и втирают в нее чернила.

— Зачем?

— Я думаю, так они отмечают, кто к какому племени принадлежит.

Моргана долго рассматривала татуировку, а потом спросила:

— А мы принадлежим к какому-нибудь племени, папочка?

— Я не знаю, ангелочек, — ответил он, подумав о снобистском семействе Хайтауэр и о том, как бы им понравилось слово «племя».

Моргана не могла отвести глаз от татуировки. Хотя она и не знала, что такое племя, но решила, что это, наверное, здорово принадлежать к какому-нибудь племени.

— А где эта девушка живет?

— Ты помнишь развалины, которые мы исследовали в прошлом году? Там я показывал тебе очень древние комнаты, где много веков назад жили люди.

Она кивнула, едва припоминая разрушенные стены и громадные каменные глыбы, но зато она хорошо помнила разноцветных ящериц, переливающихся на солнце всеми цветами радуги.

Пока Фарадей рассказывал дочери о загадочном месте, каньоне Чако, он вспомнил, как Элизабет рассказывала ему о древних существах, которые летали по воздуху и стреляли огненными стрелами, и он задумался: а можно ли вообще разгадать тайну исчезнувших анасази?

50

Когда письмо пришло, Беттина долго и напряженно думала, как ей с ним поступить. Отправителем была Элизабет Делафилд, а предназначалось оно Фарадею. Беттина все же набралась смелости и открыла его, а когда она его прочитала, поняла, что ей необходимо немедленно принимать какие-нибудь меры. Вымогательница могла появиться здесь в любой день.

Стоя в дверном проеме уютного кабинета Фарадея, Беттина внимательно рассматривала книги, наваленные от пола до потолка, карты и чертежи, развешанные по стенам, журналы и газеты, рассыпанные повсюду. Сам Фарадей, согнувшись над столом, писал письмо еще одному эксперту по индейской культуре, в котором просил прислать больше сведений в «Каса-Эсмеральду», где уже собрана прекрасная индейская коллекция. Моргана сидела у его ног на коврике и играла со своей куклой «качина».

Беттина прокашлялась.

— Фарадей, ты не можешь так дальше жить.

Он посмотрел на нее:

— Прошу прощения?

— Мы прибыли сюда, чтобы искать индейских шаманов. Но ты неделями не выходишь из дома. Как мы можем вернуться в Бостон, если ты никак не закончишь того, что задумал? Или ты уже отказался от этой идеи? Если так, то позволь нам вернуться домой…

— Боже мой! — воскликнул он, подскочив со стула. — У меня нет намерения прекращать поиски. Сейчас возможности моих поисков расширились, а моя мечта наконец-то начала осуществляться!

— Тогда тебе следует заниматься чем-то более конкретным, а не читать книги и писать письма.

Фарадей купил лошадь и вьючного мула, лагерную палатку, постельные принадлежности в скатке, фонари, раскладной стул, компас, верхолазную веревку, схемы звездного неба и карты. Он наполнил водой фляги, упаковал мешки консервами и печеньем, пополнил запасы угольков для рисования и карандашей. Он чувствовал, что снова живет, потому что у него была цель. Потом он опустился на колени перед Морганой и, взяв ее за плечи, с дрожью в голосе сказал:

— Я уезжаю лишь ненадолго, ангелочек, но когда я вернусь, я привезу тебе подарки, рисунки, чтобы тебе было что рассматривать, и истории, чтобы тебе было что слушать.

На этот раз он не собирался брать проводников — никакого Джона Уилера или братьев Пинто, — никакого сопровождения. Взяв с собой лишь лошадь и мула, он целыми днями скитался по пустыне, и за это время ни один человек не попался ему на пути. Его товарищами были лишь желто-черные иволги Скотта, которые плели гнезда в дереве джошуа; древесные крысы, строившие свои норы из колючих листьев юкки у подножия гор; и ночные ящерицы, скользившие по упавшему стволу дерева джошуа в поисках насекомых. Ночью он мог выследить рыжую рысь, сову и койотов. Иногда дорогу ему преграждали кукушки, которым приходилось подолгу останавливаться, чтобы перенести свои длинные перьевые хвосты; и смертельно опасные гремучие змеи, извивающиеся по песку. И хотя он с интересом наблюдал за осой-пепсис, пирующей на громадном, черном, покрытом волосками тарантуле, его внимание всегда было приковано к пейзажам.

Первым символом, который дала ему цыганка, действительно оказалось дерево джошуа, поскольку необычные искривленные растения очень походили на людей с поднятыми вверх руками. Но второй символ — зигзагообразная линия, пересекающая квадрат, — пока не поддавался объяснению.

Но в одном он был абсолютно уверен. Фарадей Хайтауэр, который несколько лет назад отправился искать Бога, изменился, теперь его мучила жажда открытий.

Когда над пустыней Мохаве на небо взошла луна цвета слоновой кости, Фарадей написал в своем путевом дневнике:

«Я замкнулся в себе и не обращал внимания на тех, кто окружал меня. Теперь я чувствую себя бабочкой, выпущенной на волю. Когда произошла эта метаморфоза? В разреженном воздухе каньона Чако? В навахском хогане, когда мы там были с Джоном Уилером? Рядом с Элизабет с ее заразительным энтузиазмом? И откуда берет начало эта новая жажда открытий? Она может исходить только от самого Бога, потому что, когда я наблюдал танец орла в племени кауилла или слушал ритмичные удары барабанов в племени серрано, я чувствовал такой же восторг, какой испытывал в соборах Европы.

Я чувствую божью руку на всем, что бы ни делал. Теперь я знаю, что не случайно нашел золотую оллу. Всемогущий вел меня к ней, чтобы я мог расшифровать код по узору и рассказать яркую историю исчезнувших анасази. И я сделаю это, даже если на это уйдет вся моя жизнь.

Я иду по новой дороге. Я не знал о существовании поворота. Я не видел указателей дорог. И все же я здесь. Но эта новая дорога не прямая — она уходит во все стороны, подобно узору на золотом кувшине, связывая меня со всеми вещами. Я разговаривал со старейшиной племени сан-диегуено, хотя люди этого племени себя так не называют. Их назвали так потому, что они жили в стране Сан-Диего. Этот старейшина рассказал мне, что когда первые европейцы пришли сюда, они загнали местных жителей в миссионерские резиденции, крестили их, поменяли им имена и вырвали из своих племен и традиций. Этот старейшина сказал мне, что он уже не помнит, как называлось раньше его племя, не знает он ни мифов, ни языка. Имя этого человека Хосе Ривера, чистокровный индеец с именем белого человека.

Я испытываю страстное желание узнать, что случилось с культурой его народа. Куда она исчезла? Не исчезла ли она так же, как исчез народ из каньона Чако? Какие тайны зарыты в этих безлюдных песках? Я могу установить свою собственную родословную, которая корнями уходит в Англию, к кузнецу Ричарду, который жил возле высокой башни, вплоть до шестнадцатого столетия. Каждый человек заслуживает того, чтобы знать свое прошлое, свое родословное древо.

Теперь я так хорошо понимаю, почему Элизабет плакала в тот день, когда какие-то стрелки, как по мишени, стреляли по стене с наскальными рисунками. Я плачу по Хосе Ривере.

Теперь я еще кое-что понимаю. Ночи под звездным небом — это мое испытание. Вспоминая себя еще до того, как Абигейл Лидделл вошла в мою жизнь, я ужасаюсь тому ограниченному, эгоистичному человеку, который от лица Бога указывал людям, что есть добро, а что зло, цитируя Библию и чувствуя себя вполне уверенным в отношениях со Всевышним. Я гордился своим смирением.

Я продолжаю поиски шаманов, но теперь делаю это с совершенно другой целью. Я был послан сюда, чтобы восстановить утраченное, но восстановить это для тех людей, которые утратили».

Несмотря на новую вспышку энтузиазма, Фарадей периодически возвращался в свое поместье «Каса-Эсмеральда», чтобы отдохнуть и пополнить запасы продовольствия, поскольку исследование пустыни было занятием трудоемким и вода там уходила в больших количествах. Ему также хотелось видеть Моргану и прижимать ее к своему сердцу. У одинокого костра единственным собеседником, который помогал ему скрашивать одиночество, был портрет Элизабет. Он мог часами смотреть на нее при свете звезд, утопать в ее ясных голубых глазах и тихо разговаривать с ней. Почему она его отвергла, он не знал. Но он по-прежнему ее любил, и его никогда не покидала надежда, что однажды, вернувшись в «Каса-Эсмеральду», он найдет ее там.

Из-за того что Элизабет проявляла острый интерес к узору на золотой олле, Фарадей тоже как одержимый пытался расшифровать его. Он был уверен, что через этот узор он сможет отыскать шаманов, не подозревая о том, что, полностью сосредоточившись на золотом кувшине, он таким образом поддерживал связь с Элизабет.

Человекоподобные фигуры на узоре были изображены рядом с символами, которые Элизабет определила как символы воды. Означало ли это, что шаманы пришли к какому-нибудь озеру? Странно, но в узоре нет никаких зигзагообразных линий. Нет в нем также никаких образов дерева джошуа. Может быть, два символа, нарисованных рукой цыганки, нужно рассматривать с символами кувшина и тогда ответ будет найден?

Фарадей даже искал кувшин-двойник золотой оллы, но не мог найти ничего похожего. Он видел многие коллекции керамики, прочитал много книг и просмотрел каталоги, разговаривал с музейными хранителями, но нигде не повстречался ему еще один такой же экземпляр. Как ему сказали, этот кувшин необычен, потому что гончар, как правило, специализировался на одном узоре, создавая много изделий с ним. Фарадей даже написал в научно-популярный журнал «Смитсониан», вложив в конверт фотографию кувшина, и получил ответ: «Это очень необычный кувшин. Такое ощущение, что гончар за свою жизнь создал только этот один кувшин и больше ничего. Но это невозможно. Чтобы достичь такого уровня мастерства, гончару пришлось бы создать много кувшинов, и мы нашли бы по крайней мере еще несколько таких. Но в наших архивах нет ничего подобного».

Появилась еще одна тайна. Почему этот искусный гончар создал только один такой кувшин?

Моргана росла красивым ребенком, и с каждым днем все больше становилась похожей на Абигейл. Как-то ненароком он наблюдал за Морганой и ее тетей, и он не мог не провести сравнения, хотя Абигейл и Беттина — сестры, в ней не было ни красоты, ни изящества Абигейл. Моргана и Беттина тоже отличались друг от друга, но как-то иначе. Его дочь полюбила пустыню, словно в ее венах текла не кровь, а песок: она постоянно приносила в дом маленьких змей и черепах, посасывала, как некое лакомство, сладкие плоды дикой опунции, тянулась к солнцу, как цветочек пустыни. Беттина, напротив, часто вслух выражала свое недовольство юго-западом и пустыней; она презирала все индейское и испанское и усиленно старалась превратить жилище в песках в их бостонский дом. Именно поэтому, когда Фарадей возвращался домой, он нигде не мог найти свою оллу.

Если бы Фарадей ее слушал, Беттина многое могла бы ему рассказать по поводу их новой жилищной ситуации.

Каждый день в эти места прибывали новые переселенцы. Она сердилась и раздражалась из-за того, что по всей долине строились лачуги. Еще больше ее раздражали палатки «легочников», так как все больше и больше людей с респираторными заболеваниями приезжали сюда подышать целебным курортным воздухом и позагорать на целебном солнышке. Беттина закупила саженцы деревьев и распорядилась посадить их вокруг виллы, чтобы не видеть внизу дороги санатория для больных туберкулезом и бронхитом. Несмотря на все обратные заверения Фарадея, она постоянно ворчала, что эти болезни могут попасть в их дом по ветру. «Почему бы им не поехать в какое-нибудь другое место? — негодовала она. — Почему они приезжают туда, где живут здоровые люди?» Она писала письма сенаторам, конгрессменам и губернатору Калифорнии, но все напрасно. Поэтому она вела войну сама, на своем уровне. Сад в поместье «Каса-Эсмеральда» обильно плодоносил. Излишки урожая Беттина продавала по всей долине, убеждая себя в том, что это не простая коммерция, но скорее христианская щедрость (хотя она и чувствовала себя в праве устанавливать непомерно высокие цены, поскольку фрукты, по ее мнению, тоже не росли бесплатно). Но даже милосердие христианской женщины имело свои пределы. Когда ее садовник-мексиканец отправлялся в долину с телегой, нагруженной абрикосами, авокадо, апельсинами, лимонами и лаймом, она запрещала ему останавливаться у санатория или любой палатки.

Беттина заявила, что ее единственным утешением в этой «дикой стране» были открытки от мистера Викерса, потому что Захария всегда открыто говорил о своих чувствах к ней и напоминал о ее обещании стать его женой. Она завела большую папку и каждую новую открытку приклеивала на отдельный лист, переписывая на титульную сторону открытки текст, который мистер Викерс писал на обороте. Беттина могла часами перелистывать страницы папки, рассматривая виды горы Килиманджаро и равнины Серенгети и комментируя вслух, как это замечательно, что нагие туземцы познавали преимущества христианского милосердия мистера Викерса.

Племяннице уже исполнилось семь, и Беттина не одобряла местной однокомнатной школы, переполненной детьми бедных «кочевников». Для Морганы в дом взяли гувернантку и учителя музыки, который, помимо фортепиано, давал Моргане уроки пения. Сама Беттина учила племянницу этикету и рукоделию. Она воспитывала дочь Фарадея и хотела, чтобы та выросла настоящей леди и однажды, на что в тайне уповала Беттина, вышла замуж и стала членом одной из самых достойных семей.

51

Одним душным и знойным утром 1918 года Фарадей отправился исследовать каньон Андреаса, где, как он недавно узнал, были обнаружены таинственные индейские петроглифы, которые никто не мог идентифицировать. Когда один из археологов предположил, что наскальные изображения похожи на те, что были найдены в каньоне Чако, он понял, что должен немедленно ехать туда. Когда он закрепил багаж на спине мула и оседлал свою лошадь, из дома к нему выбежала малышка Моргана, чтобы как обычно на прощание поцеловать его. Он поднял ее к себе на лошадь, поцеловал и сказал, что будет по ней ужасно скучать.

Моргана спросила:

— Какой день будет в следующем месяце?

Он, конечно, помнил, но, чтобы подразнить ее, сделал вид, что не знает.

— Мой день рождения!

Он пообещал привести ей особенный подарок, его осенила блестящая идея: он поедет в Лос-Анджелес и купит ей одного из новых плюшевых мишек, названных в честь президента Рузвельта. Они снова поцеловались, и он уехал.

Он вернулся через три недели с новым плюшевым мишкой, который был спрятан в дорожной сумке, привязанной к седлу. Беттина выбежала ему навстречу.

— Моргана смертельно больна! — закричала она, когда Фарадей спрыгнул с лошади. — Быстрее, Фарадей!

Он тут же лишился душевного равновесия. Он никогда не видел Беттину такой взъерошенной. Ее одежда была неопрятна, волосы — растрепаны, и она была пугающе бледной.

— Поторопись! — кричала она. — Ты не должен позволить ей умереть!

— Боже мой, Беттина! Ты послала за врачом?

— Конечно, послала! Учитывая все эти легочные заболевания и туберкулез, которыми кишит вся долина, медицинского персонала здесь хватает, но каждый, кто приходил сюда, говорил, что ничего нельзя сделать. У нее заражение крови, Фарадей, и она умирает.

— Заражение крови! — Состояние, при котором не выживал ни один взрослый человек, не говоря о ребенке.

Они вбежали в детскую спальню, где с повязкой вокруг головы лежала Моргана, у нее была лихорадка. Ее пульс был учащенным и плохо прослушивался, а дыхание — неглубоким. Бедный ребенок был замотан в шерстяное одеяло, из которого он немедленно освободил дочь.

— Приведи сюда кого-нибудь, чтобы обдувать ее! — закричал он. — И принеси ведро холодной воды. Какой алкоголь у нас есть дома?

Беттина быстро отдала распоряжения служанкам, а потом припала к краю кровати.

— Несколько дней назад утром я нашла ее без сознания на полу кухни. Очевидно, она так пролежала всю ночь.

— Что это за рана? Она ударилась головой? — спросил он, осторожно снимая повязку с головы Морганы. Рана была впечатляющей даже для опытного терапевта — зеленый гной медленно тек из мертвенно-белой плоти. Рана казалась особенно чудовищной, она находилась посредине нежного, гладкого невинного лба.

Беттина ломала себе руки.

— Я нашла авторучку, которая лежала рядом с ней, и ее кончик был в крови. Фарадей, она ручкой пыталась резать себе лоб.

— Что?!

— Я промыла рану перекисью водорода и наложила чистую марлевую повязку. Но инфекция проникла в кровь тут же, поэтому я сразу послала за врачом в санаторий, в шести милях от нас. Он сделал все, что мог, но…

Фарадей в ужасе рассматривал гноящуюся рану — едва видимые вертикальные чернильные линии.

Моргана с трудом открыла глаза.

— Папочка…

— Ш-ш, малышка, папочка здесь. Я позабочусь о тебе, Моргана. Зачем ты сделала это?

— Я хотела быть похожей на ту девушку из твоей книги… чтобы мы стали одним племенем.

— Фарадей, это все твоя индейская чушь, которой ты забил ей голову, — съязвила Беттина.

Он, взяв Моргану на руки, зарылся в ее волосы и зарыдал.

— Ты подолгу где-то пропадаешь, а когда возвращаешься, не замечаешь нас. Она только видит, как ты смотришь на рисунок индейской девушки. Ты смотришь на нее чаще, чем на свою дочь.

— Мы должны молиться, — сказал он, и они упали на колени перед кроватью, сложив ладони вместе, пока он громко вслух просил у Всевышнего проявить милосердие к его невинному ребенку и даровать ей исцеление. Беттина начала плакать. Она не плакала в присутствии Фарадея, даже когда умирала ее сестра Абигейл. Ее слезы потрясли его, он осознал весь ужас случившегося.

Он все время находился у кровати дочери, сам за ней ухаживал и даже велел принести свою походную кровать, чтобы эту ночь провести рядом с ней. Они растирали ее спиртом и постоянно обдували, чтобы сбить жар. По распоряжению Фарадея Беттина послала служанку к соседям за заплесневелым хлебом, из которого он сделал примочку для гноящейся раны. Никто не знал, почему зеленая плесень на хлебе вытягивает инфекцию, но это было средство, которым пользовались еще с библейских времен, и он очень сильно на него надеялся.

Фарадей лечил свою дочь ивовыми настойками и чаем «сарсапарель», а также всеми известными ему натуральными средствами, но жар у Морганы не проходил, пульс становился все слабее, и он знал, что скоро потеряет ее. Оставалось последнее, отчаянное средство: он должен заменить зараженную кровь Морганы здоровой.

Но разве это возможно?

Когда они уехали из Бостона, он продолжал выписывать еженедельное издание «Бостонский медицинский хирургический журнал», который читал в свободное время. Фарадей вспомнил, что там он как-то читал статью об экспериментальном переливании крови. Еще он вспомнил, как посещал симпозиум, посвященный открытию типов крови, по окончании которого всех, кто находился в аудитории, приглашали сделать анализ крови. Фарадей не хотел принимать участие в этом мероприятии, поскольку считал, что все эти исследования находятся где-то рядом с наукой и являются неестественными и неугодными Богу, и все же из любопытства сделал тест и узнал, что у него первая группа крови. Он совсем недавно читал еще одну статью об исследовании групп крови и совместимости, в которой что-то говорилось и о первой группе, но он ничего не мог вспомнить.

Он лихорадочно просмотрел все свои журналы, но никак не мог найти нужной статьи. Беттина присоединилась к нему, и они вместе еще раз пролистали каждый журнал, внимательно изучая содержание.

— Фарадей, это сумасшествие! — воскликнула Беттина. — Ты хочешь отдать ей свою кровь?

— Это уже проделывалось ранее. Я читал о таких случаях…

— Тогда сделай это! — закричала она. — Ты должен спасти Моргану!

Наконец, он нашел статью доктора Рубена Оттенберга из Нью-Йорка, который изучал группы крови и проводил эксперименты на совместимость. Он сделал открытие, что люди с первой группой крови могут быть донорами для всех других групп. Он назвал эту группу «универсальная донорская кровь».

Фарадей никогда не делал переливания крови и только два раза в жизни видел, как это делают, но понимал: это единственное, что он может сделать для спасения своей дочери.

Просмотрев весь свой медицинский инструмент, Фарадей выбрал стеклянные шприцы, толстые нити, резиновые трубки и спринцовки. Он велел Беттине простерилизовать их в кипящей воде в течение часа, а затем вскрыл вену на запястье Морганы, выпустив такое количество крови, которое было бы безвредно для ее здоровья.

Потом началась самая опасная часть. С помощью большого шприца он забрал у себя пол-литра крови, собрал ее в стерильный сосуд и, чтобы избежать коагуляции фибрина, начал медленно ее помешивать. В эту кровь он добавил поллитра стерильного соляного раствора. Такую кровь он медленно ввел в вену Морганы.

Потом они с Беттиной сели и стали молиться.

Он читал о негативной реакции, которая может последовать после переливания крови. Последствия могли быть катастрофическими, смертельными. Но время шло, и в тишине ночи они слышали лишь спокойное дыхание его дочери, а обратная реакция пока не наблюдалась.

Фарадей повторил эту процедуру через три дня, отдав Моргане свою кровь. Он продолжал поить дочь чаем, настоянным на ивовой коре, и постепенно лихорадка спала, ее самочувствие стабилизировалось. Беттина и Фарадей были сильно измождены этим суровым испытанием. Два раза Фарадей терял сознание. Наконец наступило утро, и Моргана смогла позвать отца к себе. Он взял ее на руки и заплакал, а потом, убаюкивая, обещал всегда заботиться о ней. Затем опустился на колени и поблагодарил Всевышнего за то, что Он спас жизнь его ребенку.

Перед кризисом, а он наступил темной ночью, когда ветер с воем носился по пустыне и Фарадей думал, что теряет свою малышку, он вынул золотого единорога ее матери и положил его Моргане на грудь. На следующий день он обнаружил, что единорог исчез, а на его месте лежит золотой крестик. Он знал, что это Беттина положила его туда, не стал возражать, а просто снова спрятал единорога.

Моргана выжила, но что удивительно, когда рана совсем затянулась, татуировка на ее лбу стала такой ясной и четкой, словно ее сделал искусный мастер: три сиреневые вертикальные линии рассекали лоб дочери.

Беттина, только успокоившись, так как Моргана была уже вне опасности, снова пришла в ярость, увидев татуировку на лбу девочки. Беттина наставила на том, чтобы татуировку удалили. Фарадей объяснил ей, что такое удаление, каким бы опытным ни был хирург, оставит на лбу Морганы ужасные рубцы. Беттина отступила, решив, что Моргана отрастит челку, будет носить шляпки и станет очень бдительной, чтобы скрывать эту языческую метку. «Мы же не хотим, чтобы люди думали, — заявляла Беттина, — что твоя дочь — ребенок дикарей».

— А теперь послушай, ангелочек, — сказал Фарадей, поглаживая Моргану по волосам, после того как уложил ее в постель. — Ты не должна больше себя резать. Нашему племени не нужны татуировки.

— А что мы за племя, папочка?

Он подумал немного, потом с улыбкой нагнулся к ней поближе и что-то прошептал ей на ушко. Моргана захихикала, за дверью тихо и незаметно стояла Беттина и наблюдала за ними.

52

Решив исследовать местность возле резервации Моронго, Фарадей заехал в факторию пополнить запасы продовольствия. Раньше он здесь не был. Сюда часто заезжали скотники и старатели купить чапсы, постельные принадлежности в скатке, шестизарядные ружья и табак. Пока он выбирал печенье, вяленую говядину и консервированные бобы, ему пришлось обойти какого-то здоровяка, который болтал с продавцом:

— Раньше на всей этой территории ничего не было, только скот да индейцы повсюду. Затем сюда пришли золотоискатели. Все это в далеком прошлом. Теперь здесь живут только владельцы ранчо и поселенцы, которые постоянно борются за право пользоваться водой. — Он сплюнул в плевательницу. — А вы кто, мистер? Могу я вас спросить?

Фарадей посмотрел на мужчину, который навис над ним, как гора. Его борода была такой длинной и черной, какой он в жизни не видел, но улыбка — доброй и открытой, а большие пальцы так смешно цепляли его подтяжки. Морщины в уголках его глаз подсказывали Фарадею, что этот парень, возможно, хорошо знает эту местность, поэтому он вынул рисунок с квадратом и зигзагообразной линией и спросил его, не видел ли он что-нибудь такое.

— Это похоже на удар молнии, — предположил Фарадей. — Что-то, что ударило или пронзило, молния например?

Мужчина скривил свои пухлые губы, спрятанные между густыми черными усами и густой черной бородой, и проговорил:

— Я слышал рассказ о золотом руднике, который назывался «Удар молнии». Может быть, это оно и есть?

Фарадей заволновался. Элизабет тоже говорила, что этот знак может означать рудник! Ткнув пальцем в старую карту на стене, датированную 1899 годом, где были указаны все местные рудники и шахты, мужчина добавил:

— Удачи, мистер! Здесь их около трехсот, и только несколько еще работают, а большинство уже заброшены. Как любой из нас, вы можете только догадываться, какая из них называется «Удар молнии».

Фарадей стал у всех расспрашивать. Ему рассказали легенду рудника «Удар молнии», но, так как рудник был заброшен очень давно, никто не знал, где он находится. Однако он узнал предостаточно, чтобы определиться и отправиться в горнодобывающий район, где, к своему удивлению, обнаружил, что деревья джошуа еще росли там в огромном изобилии. Полный оптимизма, он направился искать «Удар молнии», веря, что шаманы живут где-то поблизости, а может, даже возле рудника. Мысленно он обращался к Элизабет — недавно это стало его привычкой, — сокрушаясь, что ее нет рядом, чтобы разделить с ним удовольствие от этой затеи.

Стоял октябрь. Фарадей, разбив лагерь возле ручья, сидел и зарисовывал любопытное каменное образование, которое гордо возвышалось на фоне звездного неба, а метеорный дождь над головой дополнял собой это потрясающее зрелище. Вдруг он услышал тихое ржание и скрип колес. Когда за этим последовал какой-то треск и громкая мужская брань, он вскочил на ноги и побежал посмотреть, что там произошло. Путешествуя по пустыне в одиночестве, Фарадей пока еще не сталкивался с серьезными несчастьями, но он всегда брал с собой деревянный топор. На этот раз он пригодился.

Странник, на телеге которого сломалось колесо, оказался католическим священником, его звали Мак-Глори. Это был приветливый и простодушный мужчина, примерно лет пятидесяти, любезный и представительный, с седыми волосами и в очках в золотой оправе.

— Второй раз за сегодняшний день! — сокрушался он, беспокойно осматривая сломанную телегу.

Фарадей предложил ему свою помощь, и вдвоем они починили колесо меньше чем за час. Отец Мак-Глори поблагодарил его и извинился, что не может заплатить за помощь, так как у него ничего нет, он нищий. Фарадей предложил старику отдохнуть у костра и разделить с ним ужин.

Мак-Глори с удовольствием разместился возле огня, не преминув обратить внимание Фарадея на то, что он разбил лагерь на пути в резервацию Моронго, где он проводил службы для индейцев. Сейчас он возвращается в Лос-Анджелес, чтобы дать отчет епископу.

Они пили кофе, и Мак-Глори спросил Фарадея, не ищет ли он золото.

— Не совсем. Правда, я ищу один рудник.

— Я не совсем вас понимаю.

Фарадей не решался пока рассказывать ему правду. Что подумает о нем этот человек в мантии, этот христианин, который ищет мудрость в небесах? Разве возможно рассказать, что его умершая жена разговаривала с ним через цыганку-гадалку, которая велела ему прийти сюда в поисках шаманов?!

Но Фарадей все ему рассказал, уточнив, что не знает, как со всем этим связан рудник и что его не интересует золото, а он просто ищет святых индейских людей. Свой рассказ он закончил происшествием в каньоне Чако.

Ошеломленный священник откинулся назад и прошептал:

— Вы знаете правду!

Фарадей в упор посмотрел на него.

— Я всегда использую золото, как испытание, — сказал Мак-Глори, наклонившись вперед и произнося слова так быстро, словно конспиратор в полночь. — Если человек хватается за любую возможность получить золото, тогда я делаю вывод, что его мотивы материальные и он мне не подходит. Я, брат, сам ищу племя святых людей.

Фарадей был удивлен.

— Вы первый, кто заговорил со мной о них!

— Они упоминаются только в легендах, брат. Я годами слушал их. Но согласно легенде, они где-то прячутся. Они боятся белых людей.

— Где они?

— Мексика.

— Мексика! Вы уверены?

Мак-Глори снял свои золотые очки, протер стекла носовым платком, а потом снова надел их на свой маленький нос.

— Легенда говорит, что, когда шаманы оставили каньон Чако, они направились на юг, чтобы присоединиться к тайной секте ацтекских жрецов. — Он на минутку задумался, а потом продолжил: — Вы случайно не мормон?

Когда Фарадей сказал, что он адвентист седьмого дня, Мак-Глори снова задумался, а потом, кажется, пришел к какому-то решению. Он пошел к своей телеге и вернулся оттуда с черным мешком, который он крепко прижимал к своему большому животу, как будто в нем находились королевские богатства.

Первое, что он вынул из мешка, была карта конквистадора.

— Я показывал ее профессору в университете. Он сказал, что ей по крайней мере триста лет. Возможно, она даже принадлежала какому-нибудь воину из армии Кортеса. Но посмотрите на эти слова.

Фарадей прочитал там, куда указал священник, но даже в ярком свете костра он не мог разобрать смысла прочитанного.

— Это латынь, — пояснил Мак-Глори. — Один мой друг, иезуит, перевел мне эти слова: «Здесь живут последние из святых древних людей». Видите вот здесь символ ацтеков? Он означает «последние святые люди».

— Последние?

Священник пожал плечами:

— Иезуит сделал все, что мог. Возможно, символ означает «тайные». Больше чем обычные святые люди, какие-то особенные.

Фарадей задрожал от предвкушения. Особенные. Не ирония ли это, что именно человек в мантии наконец-то приведет его к языческим провидцам!

— Простите меня, отец, но я хочу спросить, почему католический священник интересуется языческими вероисповеданиями?

Священник осмотрелся вокруг, хотя кроме них никого под звездным небом не было, и тихим голосом спросил:

— Вы когда-нибудь слышали о Кетсалькоатле?

Фарадей признался, что нет.

Мак-Глори вынул из черной сумки книгу под названием «Иисус в Мексике», автором которой был какой-то гарвардский профессор. По коже Фарадея пробежали мурашки. Он слышал, что некоторые мормоны верили, что Иисус приезжал в Новый Свет, после того как его обязанности в Иерусалиме были закончены. Фарадей посмотрел на иллюстрации в книге, где был изображен высокий, бородатый белокожий мужчина в длинном одеянии, и не мог поверить своим глазам.

— Согласно местной легенде, — сказал Мак-Глори, — специальные шаманы будут охранять золото ацтеков, пока не вернется Кетсалькоатль… который, возможно, и есть Иисус! Его я ищу, а не шаманов!

Несмотря на растущее волнение, Фарадей нахмурился:

— Но карта выглядит незаконченной.

Отец Мак-Глори подтвердил, что действительно это лишь половина карты, но он слышал об одном парне, у которого есть вторая половина.

— Думаю, я смогу убедить его продать ее мне. Но у меня нет денег.

— Я могу их вам дать.

— Нет-нет, доктор Хайтауэр. Вы слишком доверчивы.

— Я настаиваю. Именно для этого я и пришел сюда. — Фарадей говорил быстро и страстно. Если бы только Элизабет была здесь сейчас. — Вы спасете мою жизнь, если шаманы в Мексике — действительно те самые шаманы, которых я ищу.

Мак-Глори немного подумал, а затем согласился:

— Я возьму ваши деньги только при одном условии, брат. Вы будете хранить у себя эту половинку карты.

— Но я доверяю вам!

— Пожалуйста, — настаивал священник, — это как страховка на случай, если со мной что-нибудь случится.

— А что может с вами случиться?

— Не только мы ищем этих шаманов. Но те люди ищут золото, а не мудрость. Никому не рассказывайте об этом, брат. И будьте осторожны. В пустыне даже у кактуса есть уши.

«О, Элизабет! — думал Фарадей в сильном возбуждении. — Если бы не ты, я бы никогда не начал поиски местности, где растут деревья джошуа, не интересовался бы рудниками и не познакомился бы с отцом Мак-Глори. В большей степени этот твой успех!»

Прошло уже два года… Если Фарадей напишет ей сейчас, ответит ли она?

«Нет! — решил он. — Я вернусь в Нью-Йорк и сам сообщу ей хорошие новости».

— Мы должны снарядить экспедицию и отправиться на поиски этих людей, — сказал Фарадей. Может быть, и Элизабет присоединится к нему? В Мексику! Он уже начал продумывать план.

— Это может быть опасно…

— Все, что вам нужно, отец.

— Чтобы уехать, мне нужно взять разрешение у епископа.

Они пришли к соглашению, а на следующее утро поехали прямо на станцию, чтобы отправиться в Лос-Анджелес: отец Мак-Глори — к своему епископу, а Фарадей — к себе в банк. К их встрече у Фарадея уже были составлены все необходимые бумаги. Ему оставалось только поставить подпись в присутствии двух банковских сотрудников. Он передал Мак-Глори письмо, которое давало банку полномочия выдавать владельцу письма, отцу Мак-Глори, любую сумму, которую он потребует. Священник протестовал, это была слишком большая ответственность, но он уступил. Они решили встретиться в поместье «Каса-Эсмеральда» ровно через тридцать дней. Епископ просил отца Мак-Глори найти себе замену в резервацию Моронго на время своего отсутствия.

Фарадей горел желанием, как можно быстрее, отправиться в экспедицию. Три недели он провел в Риверсайде и Сан-Бернардино, собирая из местных жителей команду, покупая телеги и лошадей. Он также ездил в Лос-Анджелес, чтобы приобрести автомобили, купить снаряжение, продовольствие, карты и другие необходимые вещи — эта экспедиция должна была стать экспедицией века. И только потом он отправился обратно домой сообщить Беттине о своих планах.

53

Весело насвистывая, Фарадей ехал верхом по дороге, ведущей в «Каса-Эсмеральду», яркое солнце светило над головой, освещая пальмы и покрытую снегом верхушку Сан-Хасинто. Его вопрос уже почти решен, и скоро он должен был соединиться с Богом. Он собирался один день отдохнуть дома, чтобы насытиться обильной пищей Беттины, освежить душу и поиграть с Морганой, а потом он присоединится к Мак-Глори и они вместе отправятся в Мексику, где, наконец, он найдет своих шаманов.

Он решил заранее ничего Элизабет не рассказывать. Лучше будет приехать к ней уже с хорошими новостями. Он познает мудрость шаманов, а потом преподнесет ее Элизабет. Они напишут вместе книгу и заполнят ее фотографиями и иллюстрациями.

Чем ближе он подъезжал к дому, тем больше сомнений и вопросов рождалось в его голове. Следует ли ему брать с собой Моргану? Если да, то согласится ли Беттина отправиться с ними в это тяжелое путешествие? Сможет ли он оставить Моргану дома и перенесет ли он их расставание, ведь его не будет почти год? Вот о чем он думал, когда уже спустя несколько минут перед его глазами развернулась ужасная картина.

Возле их дома стояла большая телега, запряженная шестью лошадьми. В телегу какие-то незнакомые люди загружали мебель, которую они выносили из их дома. Это были знакомые ему вещи — картины, лампы, ковры. Беттина и Моргана стояли на ступеньках, одетые по-походному: в шляпках и перчатках и каждая с чемоданом в руке.

Фарадей пустил лошадь галопом. Они ведь не собирались его бросать! Или Беттина наконец решила осуществить свои угрозы и увезти Моргану обратно в Бостон?

Он спрыгнул с лошади и прямиком побежал к свояченице.

— Нас выселяют, — сообщила она.

— Что?! — закричал Фарадей и потребовал объяснений.

Банковский агент, мужчина с остроконечным лицом, который выглядел так, словно он не одобрял того, что солнце светит, объяснил, что банк не только выселяет их, но также забирает все их вещи, чтобы покрыть банковские займы, налоги и другие платежи. Всех лошадей и товары, которые Фарадей приобрел для экспедиции, банк тоже забирает в счет погашения долга.

— Доктор Хайтауэр, ваш счет абсолютно пустой.

Он показал Фарадею бухгалтерские бумаги.

— Почему вы допустили это? — заорал он на агента.

— Доктор Хайтауэр, отец Мак-Глори предоставил письмо с вашими распоряжениями. Если вы помните, его печатал один из наших секретарей, а два наших банковских сотрудника засвидетельствовали вашу подпись. Мы ничего не могли сделать. — Потом он с сочувствием добавил: — Если бы я был там тогда, я бы мог вас проконсультировать, доктор Хайтауэр. По крайней мере с формулировкой письма. Но деньги клиента — это его деньги, а мы только выполняем его желания и не имеем права вмешиваться. Особенно когда наш клиент жертвует деньги церкви, а именно на эти цели они были сняты со счета. В письме ведь указано: выдать любую сумму, которую посчитает необходимой отец Мак-Глори. Очевидно, он посчитал необходимой всю сумму.

У Фарадея сердце ушло в пятки. Определенно это какая-то ошибка. Он посмотрел на Моргану. Она стояла в воскресном платьице, маленькой шляпке на голове и с чемоданом в руке.

— Пожалуйста, дайте мне немного времени. Я могу все исправить.

— Мы могли бы прийти к соглашению, если бы мы сумели связаться с вами три недели назад. Но вы не только оказались неплательщиком, но еще скрылись из виду вместе со всеми вашими деньгами, которые вы, как мы можем только предполагать, потратили непонятно на что.

— Я не исчез! Я нанимал людей, чтобы организовать экспедицию.

Фарадей разглядывал цифры в бухгалтерской книге — не осталось ни единого пенни! Банковский агент продолжил:

— Как я уже пытался объяснить вашей жене, сэр, это вне нашей власти. Когда вы решили приобрести эту собственность, вы подписали с нами договор о займе. Даже заявив претензию на всю эту мебель, серебро и другие ценные вещи, банк поступает по отношению к вам очень щедро, полностью списывая ваш долг, — произнес он это таким тоном, словно говоря, что Фарадей еще легко отделался.

Фарадей скинул шляпу и провел рукой по голове. Без гроша! Как такое могло случиться? Когда мужчина уже собрался уходить, он сказал:

— Беттина мне не жена!

Банковский агент лишь пожал плечами:

— Я сожалею, но…

Его подчиненные обнаружили ящики с керамикой, и Фарадей закричал на них, чтобы они поставили их на место. Банковский сотрудник приказал им открыть ящики, и когда его жадные глаза увидели золотую оллу, он приказал забрать ее с собой. Фарадей отказывался подчиниться.

— Вот что я вам скажу, доктор Хайтауэр. Я разрешу вам остаться в этом доме на шесть месяцев и уладить все ваши проблемы с банковским займом в обмен на этот кувшин.

— Прими его предложение, Фарадей! — настаивала Беттина, но он не мог.

Банковский сотрудник растянул срок предложения до года, сказав, что это очень щедрое предложение, и заверил Фарадея, что он уладит этот вопрос с банком, но Фарадей продолжал упрямо молчать, и тогда взгляд мужчины изменился.

Он задумался на минуту, почесал подбородок, а затем заявил:

— Знаете что? Сейчас, когда я смотрю на всю эту мебель и все эти вещи, думаю, что всего этого недостаточно, чтобы покрыть ваш долг перед банком. Прямо сейчас вы можете возместить ваш долг, и вас не арестуют как недобросовестного заемщика. Банк заберет эти керамические изделия, чтобы посчитать разницу, а может, даже и заявит на них претензию.

Фарадей сделал шаг навстречу к нему и низким голосом прокричал:

— Если вы прикоснетесь к этим вещам, я убью вас!

Они оба замолчали. Глаза Беттины расширились. Фарадей сам не ожидал от себя такого безумства.

Банковского сотрудника его слова явно задели, он обратился к своим людям:

— Вы слышали? Он угрожал мне!

Но его люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, и смотрели в другую сторону. Видели ли они, какие сумасшедшие глаза были у Фарадея, слышали ли они, каким тоном он сделал страшное заявление? Может, им просто не нравилась их работа — выселять семьи из своих домов? Они не пришли на помощь своему работодателю, и агент остался с носом.

Фарадей наблюдал за тем, как они закрыли «Каса-Эсмеральду», а потом уехали, забрав все, чем они теперь владели. Но он не хотел падать духом. Как только он встретится с отцом Мак-Глори, это недоразумение тут же прояснится. И потом, не все потеряно — у него все еще есть половинка карты конквистадора.

54

— Вы, доктор Хайтауэр, на языке профессиональных мошенников называетесь «простак», — сказал полицейский детектив из Сан-Бернадино.

Фарадей удрученно посмотрел на фотографию, на которой был изображен не кто иной, как отец Мак-Глори. На груди он держал табличку с цифрами, это была фотография арестанта пятигодичной давности, когда Мак-Глори провел несколько месяцев в тюрьме.

— Профессиональный мошенник? — спросил Фарадей слабым голосом, не в состоянии понять, что ему говорит детектив.

— Максвелл Мак-Глори, мастер перевоплощения. Последнее, что мы слышали, — это то, что он обрабатывал вдовушек, заявляя им, что собирает деньги на благотворительность. Однажды он разыгрывал из себя агента по недвижимости. Пытался продать землю фермерам, привязав апельсины на деревья джошуа и выдавая их за апельсиновые деревья.

— Значит, он не католический священник?

— И близко не стоит. Он начал изображать из себя священника несколько лет назад, когда обнаружил, что люди верят ему на слово. Это приманка.

— Но как… — начал Фарадей, — я хочу сказать, ведь пустыня — это большая территория. Я сделал привал, а он случайно проезжал мимо. И еще он, казалось, знал, чего я хочу.

— Известно, что он работает с этим человеком, — детектив показал фотографию, от которой у Фарадея застрял в горле ком. Это была фотография того здорового мужчины с черной бородой, с которым он обменялся несколькими словами в фактории старателей.

— Его имя Аррингтон. Он останавливается в местах, куда оптимистически настроенные старатели приезжают за снаряжением, и предлагает им карты сокровищ или заманивает в рудники, которых не существует. Вы, очевидно, остановились где-нибудь, чтобы сделать запасы, а Аррингтон заприметил вас, «простака», ведь вы выглядели и вели себя как джентльмен. Вы рассказали ему, что что-то ищете?

— Золотой рудник.

Детектив кивнул:

— Он передал информацию своему напарнику, зная заранее, где вы остановитесь на ночлег, он же сам направил вас туда. Я прав?

Аррингтон действительно предложил ему обследовать территорию, где Мак-Глори его и нашел.

— Но Мак-Глори знал именно то, что мне было нужно. — Фарадей все еще не верил, что попался в сети двух мошенников. — Я ничего об этом не рассказывал Аррингтону. У Мак-Глори была книга… — его голос потух, когда он вдруг осознал, насколько смешно сейчас звучит его история, — об Иисусе в Мексике.

Но полицейского, казалось, это ничуть не удивило.

— Мак-Глори охотится за мормонами.

— Он спросил меня, не мормон ли я! Но что мормонам нужно от католического священника?

— Он рассказывает им, что у него есть карта, на которой указано, где зарыта вторая партия золотых тарелок, подобных тем, что нашел Джозеф Смит. Он говорит, что Иисус привез их в Мексику две тысячи лет назад. К сожалению, Мак-Глори с помощью этой истории обманул достаточное количество мормонов. С ним была какая-нибудь карта?

Фарадей был крайне смущен из-за своей легковерности.

— Карта конквистадора.

— Это одна из самых распространенных приманок, — спокойно уточнил полицейский. — У них есть половина карты, вы выкладываете деньги, чтобы купить вторую половину, и сокровище ваше. Существуют сотни липовых карт, а что говорить о пустыне — излюбленном месте, где можно зарыть золото! Грабежи в поездах на манер Джесси Джеймса — очень популярны здесь. Помимо мест, где останавливаются старатели, чтобы купить продукты, как случилось в вашем случае, сэр, эти парни также читают в ежедневных газетах некрологи, заметки о невостребованных наследствах и частные объявления.

Детектив Боггс проводил Фарадея до двери полицейского участка, пообещав тут же ему сообщить, если будет какая-нибудь информация о Мак-Глори.

— Только не очень-то надейтесь на удачу, сэр. Эти двое настоящие профессионалы. Узнают о ваших самых насущных потребностях, делают домашнюю работу и используют массу невероятного реквизита. В Сент-Луисе они представились хирургами, которые могут исцелить от рака. Они даже повсюду путешествовали с опухолями в банках.

На крыльце полицейского участка Фарадей задержался и сказал:

— Если я когда-нибудь снова встречусь с Мак-Глори…

— Ну-ну, мистер Хайтауэр. Не надо совершать самосуд. Так называемый «комитет бдительности» никогда ничего не решал. Со временем мы найдем этого человека.

— К настоящему моменту он где-то очень далеко, — печально проговорил Фарадей.

— Вовсе не обязательно. Знаете, сэр, мало кто из пострадавших заявляет в полицию о преступлении. Они слишком смущены или не хотят, чтобы их родственники узнали, что они все потеряли. Десять человек, из пришедших в участок, продолжают молчать. А Южная Калифорния — первичное поле деятельности для таких людей, как Мак-Глори. Эта местность привлекает людей, которые хотят начать новую жизнь и быстро разбогатеть. Именно они и становятся «простаками». Мак-Глори не нашел бы такой богатой добычи в другом месте. Когда-нибудь мы разыщем его.

Фарадей вернулся в тополиную рощу, где лагерем, как самые обыкновенные цыгане, расположились Беттина и Моргана. Ничего утешительного он не мог им сказать. После элегантного дома в Блэк-Бэйе, который Фарадей продал, перед тем как они отправились на запад, и роскошного поместья «Каса-Эсмеральда», их домом теперь стала брезентовая палатка под звездным небом. Беттина готовила бобы на костре, пока Моргана, согнувшись на песчаном холме, изучала передвижение пустынного жука. Они превратились в самых настоящих «кочевников», которых так презирала его свояченица.

Фарадей чувствовал себя крайним неудачником. Сейчас они были без гроша и без дома. По всему земному шару люди танцевали на улицах, празднуя окончание войны. Весь мир праздновал победу, но эта новость едва касалась его сознания.

Его утешало только то, что Элизабет ничего не знает о его катастрофической глупости.

Пока Беттина заворачивала картофель в газеты, пестрящие заголовками о прекращении военных действий, и укладывала их меж углями костра, она озиралась по сторонам, но ничего, кроме песка и чахлой растительности, покрывавших плоскую равнину до дальних гор, не видела. Дорога в ближайший город Баннинг, который располагался в шестидесяти милях от них, нельзя было назвать дорогой — так, две борозды от телег, везущих продовольствие в рудники. И не было поблизости ни деревни, ни почты, ни магазина или школы. Лишь сельские поместья, изолированно встречающиеся то тут, то там, да оставленные лачуги горняков — последние следы разбитых надежд и желаний. Здесь нужно было рыть колодцы, чтобы иметь воду, и строить плотины, чтобы накапливать дождевую воду. Суровая жизнь! Что заставляло людей приходить в это необитаемое место и жить в скромных глинобитных жилищах, построенных на большом расстоянии друг от друга? Так размышляла Беттина. Возможно, они искали здесь мир, покой и уединение. Или прятали здесь что-то, убегая из прошлого в другой город. Она вспомнила Бостон и тех людей, которые знали ее и ее отвратительный секрет. Люди с мнениями и представлениями о Беттине Лидделл! Она любила этот город, но ненавидела его людей. Здесь она ненавидела пустыню, но люди не знали и не трогали ее. Уже не в первый раз Беттине приходилось создавать себя заново.

Она напомнила Фарадею о его обязанности заботиться о них с Морганой. В конце концов, он по-прежнему был врачом и уже однажды сделал неплохое состояние на этом. Она указала ему, что сейчас многие ветераны войны, пострадавшие от горчичного газа, будут приезжать в эту сухую местность поправить здоровье, и его медицинская практика будет пользоваться большим спросом. По всему миру также бушует эпидемия гриппа, и многие устремляются в жаркие страны с сухим воздухом пустынь за исцелением.

— Где же нам жить? Пациенты не придут к врачу, который живет в палатке?

— Здесь повсюду столько свободной земли, Фарадей. Но пока мы не построим дом и не будем жить на этой земле, она не будет нашей.

Он посмотрел на нее с изумлением. Беттина хотела стать одной из тех, на кого она два года смотрела свысока — переселенцем.

— Но нам нужны деньги, — заметил он, — по крайней мере на еду и материалы для строительства временного жилья. Закон требует, чтобы мы построили дом.

— Я проглочу свою гордость и попрошу помощи у мистера Викерса. Он обеспеченный человек. Знаю, он поможет нам.

Итак, благодаря деньгам мистера Викерса, которые он отправил им по почте из Бостона, они заявили свои права на небольшой участок земли в местечке Твентинайн-Палмс. Беттина поехала в Лос-Анджелес, в земельное управление, чтобы заполнить бумаги и заплатить десять долларов денежного взноса. Единственное, что от них требовалось, — это построить дом и, в меру своей возможности, вести хозяйство, а по истечении пяти лет найти двух друзей, которые могли бы поручиться, что они выполнили свои обязательства, построили дом, вели хозяйство. Друзья свое письменное показание должны подписать под присягой.

На оставшиеся деньги мистера Викерса Беттина наняла рабочих, чтобы расчистить место, построить дом и выкопать колодец. Когда стены их хижины уже стояли, но еще не было крыши, она сообщила Фарадею, что мистер Викерс попросил перевода в управление западного побережья, но в его компании посчитали, что он еще пока нужен на Востоке, тем более что еще намечались поездки в Африку.

Наконец постройку покрыли крышей, и Беттина занялась обустройством дома для Фарадея и его дочери. Когда стыд и потрясение оттого, что у него обманным путем забрали все состояние, начали проходить, он возобновил поиски рудника «Удар молнии».

Он отсутствовал пять недель. Его продвижение затруднялось тем, что высоко в пустынях выпал снег, пейзаж был окутан белой тайной. Он вернулся в свое поместье, так и не узнав, где находятся его шаманы, но собрал много сведений о жизни индейского племени моронго, сделал зарисовки их поселений, женщин, плетущих корзины. Беттина встретила его словами:

— Когда ты отсутствовал, приезжал мистер Викерс. Он оставался здесь, сколько мог, надеясь встретиться с тобой. Он снова просил меня вернуться с ним в Бостон, но у меня есть христианский долг — заботиться о дочери моей сестры.

Фарадей грустно согласился с ней, ему не хотелось оставлять Моргану с незнакомыми экономками и нянями.

— Он дал мне еще денег, — сообщила она. — Я не хотела их брать, но он сказал, что, если бы мы поженились, они бы все равно стали моими. И он не желает, чтобы я жила в нищете.

За время отсутствия Фарадея дом преобразился: стены были обклеены обоями, земляной пол покрыли досками, а еще построили каменный камин. В огороде, позади дома, пышно росли зимние овощи: капуста белокочанная, брокколи, цветная капуста, а также стояла клетка, надежно защищенная от лисы, набитая откормленными курами-несушками, будущими воскресными обедами.

Восьмилетняя Моргана читала и писала, училась декламировать и красиво вышивать, и хотя они не могли себе позволить пианино, Беттина была уверена, что Моргане следует продолжать давать уроки музыки. Наконец, их дом был стабильным и защищенным. Но когда Фарадей увидел, как Моргана в испачканном платье и туфлях на босу ногу гоняется за цыпленком по их пыльному двору, он пришел в ярость: его дочь не должна так жить.

И новая цель наполнила смыслом существование Фарадея. Он собирался отыскать Максвелла Мак-Глори.

55

Он год обследовал горнодобывающую местность вокруг Твентинайн-Палмс и деревом джошуа. Неожиданно Беттина объявила, что хочет их дом переделать в гостиницу. На Рождество к ним проездом заезжал мистер Викерс, который направлялся на Гавайи распространять там Библию. Он собирался остановиться в плохонькой гостинице «Сэйджбраш». Мистер Викерс заметил, что деревья на их участке создают приятную атмосферу, особенно для уставшего путника. Тогда у Беттины появилась отличная идея. «И теперь, Фарадей, когда все больше людей проводят отпуска здесь, учитывая, что Европа сильно разрушена войной, мне на ум пришла одна идея. С моей родовитостью и умением ладить с людьми я могла бы управлять респектабельной гостиницей, которая стала бы пользоваться большим спросом».

Фарадей признавал, что его свояченица может быть отличной хозяйкой для путешественников.

Она всегда сначала думала о его уюте. В жаркую погоду она мочила простыни и вывешивала их вокруг крыльца, чтобы, пока они спали ночью, простыни охлаждали ночной ветерок. Когда он возвращался домой, Беттина всегда готовила его любимые блюда: запеченную картошку, свиные котлеты и вишневый пирог. Он пил кофе, рассматривал карты, показывал Моргане, где он был, каких животных видел, гладил ее прекрасные волосы — и был счастлив. Беттина, довольная собой, уединялась в своей спальне.

Но он не дал согласие Беттине превратить их дом в пристанище для туристов. Достаточно было того, напомнил он ей, что она заботится о Моргане и о нем. Еще он не желал, чтобы его дочь вертелась среди незнакомых людей.

И, кроме того, в тайне он надеялся, что он найдет Мак-Глори и их жизнь снова изменится. Тогда Беттине уже не нужно будет превращать их дом в отель.

56

Вопли были нечеловеческие.

Когда Фарадей приблизился к громадным валунам, с трудом справляясь со своей испуганной лошадью, он услышал, как за воплями последовали какие-то крики.

Фарадей слез с кобылы, так как дальше она идти не хотела, и побежал в ту сторону, откуда раздавались нечеловеческие вопли. Взобравшись на груду камней и рукой прикрыв глаза от слепящего солнца, он увидел ошеломительную картину.

Шоколадного цвета ослица с длинными ушами и короткой жесткой гривой передним копытом застряла в расщелине камня. Окруженная стаей койотов, ослица издавала громкие вопли и брыкалась задними копытами, а пожилой мужчина пытался отпугнуть койотов, размахивая палкой.

Приблизившись к ним, Фарадей вынул пистолет. На удивление, койоты не сдвинулись с места. Обычно при виде человека они отступали. Сейчас же два человека кричали на них, размахивали руками, но дикие собаки уходить, видимо, не собирались и спокойно наблюдали, как ослица тщетно пытается освободиться из каменной ловушки.

Фарадею пришлось выстрелить, и стая разбежалась врассыпную.

— Осторожно! — предупредил Фарадей. — Она ударит вас!

— Если я не успокою ее и не вытащу копыто, она наверняка его сломает.

Прикинув на глаз размеры испуганной ослицы и предположив, что в ней примерно сто пятьдесят фунтов, а ростом она пять футов от земли, Фарадей побежал к своей лошади взять черную медицинскую сумку, потом вернуться сюда.

Пока старик продолжал говорить: «Ш-ш, Сара, койоты уже ушли», — Фарадей быстро открыл свою сумку, собрал подкожный шприц, наполнил его из бутылочки и сделал шаг вперед.

— Осторожнее, мистер! Сара кусается, когда она напугана.

Ослица брыкалась, становилась на дыбы и била задними копытами. Увидев, что к ней приближается Фарадей, она попыталась его укусить своими желтыми зубами. Фарадей выждал момент, затем резко бросился к ослице, воткнул иглу в ее плечо, а потом быстро отскочил назад. Здоровые зубы ослицы сомкнулись в дюйме от него. Снова наполнив шприц, он опять подбежал к животному. Прошла еще минута, и ослица перестала брыкаться, а стояла, раскачиваясь из стороны в сторону.

— А теперь быстро! — велел старик. — А то она упадет — и тогда уж точно сломает ногу.

Пока одурманенное животное раскачивалось над ними, Фарадей и старатель быстро разгребали булыжники. Им удалось освободить копыто в тот момент, когда колени ослицы подогнулись, она опустилась на землю, потеряв сознание, и завалилась на бок.

Фарадей тут же начал искать на шее ослицы пульс, а когда нашел его, обследовал ее глаза. Он с облегчением вздохнул; он не убил ее.

— Рана небольшая, — сказал Фарадей и вынул антисептик и марлю, а потом осмотрел надкопытный сустав ослицы.

— Вы ветеринар? — спросил старик, сидя на корточках и наблюдая за работой Фарадея.

— Врач. Привык иметь дело с меньшими пациентами, — добавил Фарадей с улыбкой. Старик, поглаживающий голову ослицы, выглядел обеспокоенным.

У Сары была нежная на ощупь ворсистая голова, сонные глаза с длинными ресницами и белая морда. Она была коричневой масти с белым брюшком, у нее был хвостик с кисточкой, тонкие ножки и маленькие копытца. Как заверил Фарадея старик, это было доброе по природе создание.

Пока Фарадей обрабатывал рану, солнце село и длинные тени легли на землю. Он и старик встали.

— Спасибо вам большое за помощь, док. Я бы освободил ее, если бы не койоты. Они напугали ее. Мне бы пришлось поднапрячься. Мы с Сарой перед вами в долгу. — Он протер ладонями глаза и шмыгнул носом. — Я пропал бы без нее. Я никогда не был женат. Сара — все, что у меня есть. Мы с ней уже двадцать восемь лет. — Он вынул вафельный носовой платок и высморкался. — Черт меня побери, если я не самый сентиментальный ублюдок на земле! — Он протянул Фарадею свободную руку — Бернам мое имя.

— Фарадей Хайтауэр! — Они пожали друг другу руки.

У Бернама были выцветшие глаза и грубая кожа. Такого старого человека Фарадей еще никогда не встречал. Но у старика голос был сильным и бодрым; поглаживая свою испачканную табаком бороду, он хвастался, что знает о пустынях Мохаве и Колорадо больше, чем кто-либо из ныне живущих и уже умерших.

Бернам расположился лагерем возле местечка под названием Арч-Рок. Он пригласил Фарадея к своему костру разделить с ним скромную еду из бобов и хлеба.

— Много известных людей останавливается здесь, — сообщил Бернам. Звезды уже стали появляться на небе. — Видите надпись, вырезанную на камне, вон там.

Фарадей с трудом мог различить ее в сумерках: «У. Э. 1887».

— Ее сделал не кто иной, как сам Уайт Эрп. Вы наверняка слышали о знаменитой перестрелке в ОК Коралл. Самое крупное вооруженное столкновение, о нем писали все газеты. После этого Эрп приобрел репутацию искусного стрелка, но на самом деле он был золотоискателем. Проезжал здесь дюжину раз в поисках места, которое можно было бы застолбить. Думаю, сейчас он где-нибудь в Неваде держит салон азартных игр. Уважаемый парень. — Бернам затряс головой. — Дикий Запад — это было нечто, — прошептал он с тоской в голосе и так пристально посмотрел на огонь своими молочными глазами, точно заново переживая несколько своих собственных перестрелок. — Больше такого мы уже никогда не увидим.

Съежившись под тяжелыми шкурами, так как стоял январь и воздух в пустыне был морозным, они оба молча ели, зачерпывая бобы кусками хлеба, пока кофе кипел на огне. Бернам два раза поднимался, чтобы проверить, как себя чувствует Сара.

— Бедняжка. Я все время обещаю ей, что мы скоро выйдем на пенсию. Она заслужила это. Думаю, небольшую собственную хижину с зеленым участком я скоро смогу себе позволить.

Бернам налил кофе и извинился — сахара у него нет.

— Мой запас закончился несколько дней назад. Ненавижу пить горький.

Фарадей порылся в своем мешке с продуктами и принес два кусочка сахара.

— Кажется, это мой последний. Кусок вам, кусок мне.

Бернам посмотрел на сахарный кубик на своей грубой ладони.

— Весьма любезно с вашей стороны делиться последним куском.

Он поднялся, опустился на колени рядом с ослицей, погладил ее по шее и ласково положил кусочек сахара ей в рот, она благодарно его засосала.

— Она хорошо мне служила, — сказал он, когда вернулся, и сел рядом пить кофе. — Никогда не жаловалась.

— Чем вы здесь занимаетесь, мистер Бернам?

— Никаких мистеров. Просто Бернам. Если у меня и была когда-нибудь фамилия, то я забыл ее. Как и любой, кто ищет золото, — загоготал он. — Я самый неудачливый золотоискатель в этой стороне Рио-Гранде. Но мне пришлось расстаться с мечтой, потому что эта работа очень тяжелая для Сары. Заниматься этим более тридцати лет и так и не найти ничего стоящего. Много лет назад я работал на торговом судне. Можете себе это представить? Покинуть морской мир, чтобы прийти в мир песчаный. А вы уже что-нибудь нашли?

— Я не ищу золото. По крайней мере не в прямом смысле этого слова.

Бернам сморщил нос:

— Как это — искать золото не в прямом смысле?

Фарадей рассказал ему о шаманах, Бернам не выказал никакого удивления или скептицизма, как делали многие, а лишь искоса посмотрел на него из-под широких полей своей потрепанной старой шляпы и сказал:

— Хайтауэр. Кажется, что-то знакомое. Я слышал о вас. Люди вокруг говорят о вас — вы это знаете? Они называют вас «Хэйуаер».

Фарадей был потрясен.

— А что они обо мне говорят?

— Что вы сумасшедший, хуже клопа. Но они и обо мне такое говорили, так что не придавайте этому большого значения. Любой, кто проводит все свое время в пустыне, — безумный. Не берите в голову.

Но Фарадею неприятно было думать, что люди сплетничают о нем за его спиной и называют его сумасшедшим. Его это огорчало, ведь и Моргана могла услышать такие разговоры.

Вычистив до блеска свою тарелку, будто это была последняя еда в его жизни, Бернам заговорил:

— Шаманы, а? Существует старая легенда, что давным-давно индейцы пришли сюда с востока. Не местные — агуа калиенте или пайуте. И не хопи или навахи. Какие-то таинственные индейцы-предсказатели. Они отличаются от последних выживших своих сородичей.

Наученный горьким опытом, Фарадей предусмотрительно спросил:

— И сколько вы хотите за эту информацию?

— Никаких денег, приятель. Я должен вам за то, что вы помогли Саре.

Тогда Фарадей показал Бернаму рисунки цыганки-гадалки, и тот утвердительно кивнул.

— Что-то знакомое — этот зигзаг. Думаю, я знаю, что это. Но вы ищете не в том месте. Вам нужно идти вон по той дороге. — Он махнул рукой в западном направлении. Фарадей спросил, известно ли ему, что означает слово «ошитива», и не удивился, когда Бернам отрицательно покачал головой: — Ничего не напоминает.

Они уже закончили свою скромную трапезу. На небе взошла луна, ночью начали выть койоты, звезды следовали своим древним курсом. Бернам часто подходил к Саре и что-то тихо шептал ей в темноте. У Фарадея на душе скребли кошки, ему было одиноко и тоскливо.

Как всегда, когда ночью он оставался один, он начал думать о Элизабет: где она? все ли у нее идет хорошо? Он уже давно не злился на нее, от той обиды осталась лишь горько-сладкая печаль. Он часто вспоминал те похожие на сон недели, когда она лежала в его объятиях на Смит-Пике, и улыбался, когда в его памяти всплывало выражение ее лица, с каким она входила в «египетскую» палатку.

Он подумал о Моргане и той суровой жизни, что они вместе с Беттиной вели на поселенческом участке. Обычно, когда бы он ни приезжал, в доме шла большая стирка — на печи варилось белье, а в воздухе пахло щелочным мылом. Если же они не стирали и не гладили, то готовили еду, и ему тогда казалось, что большая железная печь работает не переставая. Беттина и Моргана теперь всегда ходили краснощекими и вспотевшими.

Когда он видел, как они ковыряются в земле, ухаживая за томатами, редиской и зеленым луком, а руки его сладкой девочки испачканы грязью, он сокрушался, какой же он эгоист! В такие минуты он клялся, что останется с ними, займется частной практикой, снова будет лечить людей, должным образом заботиться о своей дочери, а потом, в будущем, станет искать шаманов. Но через день или два его одержимость опять гнала его из дома, он убеждал себя в том, что время безвозвратно уходит, нельзя терять ни минуты. Он спрашивал себя тысячу раз: а что, если последние из шаманов-анасази лежат сейчас на смертном одре и Фарадей не успеет изгнать из души своей демонов и узнать, что же на самом деле произошло в каньоне Чако сотни лет назад? И он собирал свое снаряжение, нагружал лошадь и мула и отправлялся в пустыню вновь искать ответы.

Наконец, его мысли переключились на Мак-Глори, ведь именно из-за него Моргана живет так.

Все пятнадцать месяцев, с тех пор как все его состояние перешло в руки этого мошенника, Фарадей пытался придумать, как ему вернуть свои деньги, но безрезультатно… до сегодняшнего дня. Наблюдая за стариком Бернамом, бывшим моряком торгового судна, который ласковыми уговорами пытался поднять свою ослицу на ноги, Фарадей вдруг понял, что ему нужно делать.

Когда старатель снова вернулся к огню, объявив, что его старушка скоро поправится, Фарадей сказал:

— Мистер Бернам, вы сказали, что хотели бы мне заплатить услугой за услугу.

— Все, что угодно. Говорите.

— Я бы хотел сделать вам одно предложение, которое будет прибыльным для нас обоих.

План, который только что появился в голове Фарадея, окончательно созрел и оформился, когда он начал рассказывать его старому старателю, а тот, выслушав его с открытым ртом, ухмыльнулся беззубой улыбкой:

— Это порадует Сару.

57

Известие пришло не сразу. Фарадей понимал: чтобы его план дал результаты, должно пройти какое-то время. В марте месяце, после того как он терпеливо неделями ездил в Баннинг на почту проверять корреспонденцию, пришло письмо от Бернама. С почтового телефона он позвонил в отель «Редлендс», где его звонка ждал Бернам. Их разговор был коротким. Фарадей лишь приказал:

— Назначь ему встречу. Встреться. Об остальном я позабочусь.


Отец Мак-Глори, который теперь выдавал себя за бизнесмена Джона Финча, дошел до конца коридора и, остановившись перед дверью гостиничного номера, похлопал себя по брюшку. Еще один «простак», еще одна тысяча долларов. Мак-Глори решил, что когда добрый Бог раздавал мозги, он, вероятно, встал в очередь дважды. С ухмылкой на лице он постучал в дверь, потом назвал себя человеку за дверью, а когда дверь распахнули перед ним, вошел в номер. Он успел лишь сказать: «Добрый вечер, капитан…» — и тут почувствовал, как что-то острое, как жало пчелы, вонзилось в его предплечье. В следующую секунду дверь за ним захлопнулась, Мак-Глори резко повернулся и увидел, что там стоит не капитан Хардинг, а кто-то другой.

Мужчина в одной руке держал пистолет, а в другой — шприц.

— Удивлены? — спросил Фарадей.

Мак-Глори сузил глаза и пристально посмотрел на человека, чье лицо показалось ему знакомым: длинный и узкий овал, глубоко посаженные глаза, аккуратно подстриженная бородка. Он вспомнил его имя. Хайтауэр. Идиот, который ищет индейских шаманов.

— Что вы мне впрыснули? — прорычал Мак-Глори, потирая руку.

— Каково это, Мак-Глори, или как вас там сейчас зовут, когда вас бьют вашим же оружием, — произнес Фарадей. Он нервничал, но старался скрыть свое волнение. Гнев и жажда мести помогали ему оставаться хладнокровным.

— О чем вы говорите? — осторожно спросил Мак-Глори, внимательно следя за ружьем.

— Вы пришли сюда в надежде надуть человека по имени капитан Хардинг. Это мой друг. Его настоящее имя Бернам. Я знал, что вы не сможете устоять против этого, — продолжал Фарадей и указал на газету, развернутую на столе, в которой красными чернилами было обведено одно частное объявление:

«Морской историк собирает сведения относительно испанского галеона с золотом на борту, который исчез у берегов Калифорнии в 1652 году. Предлагается вознаграждение. Пожалуйста, обращайтесь по адресу: Лос-Анджелес, Клэрион, ящик 788».

— Конечно, — говорил Фарадей, — на случай, если бы вы не увидели сообщения или решили не клевать на наживку, я подготовил бы еще кое-что — богатая вдова, разыскивающая давно потерянных племянников, неистребованное наследство, мормоны в поисках Кетсалькоатля — что-нибудь, против чего, как я уверен, вы бы не могли устоять.

Бернам получил только один отклик на свое объявление, но так как Фарадей описал Бернаму Мак-Глори, то когда респондент появился в ресторане, где они договорились встретиться по телефону. Бернам уже знал, что это тот самый мошенник. Бернам представился как капитан Хардинг, морской офицер в отставке, а теперь историк. Мак-Глори сказал, что у него есть карта, на которой указано, что галеон потерпел крушение возле островов калифорнийского залива, недалеко от Санта-Барбары. Он бы, естественно, отдал карту так, бесплатно, но так как его матери нужна операция…

— Мой друг, мистер Бернам, рассказал мне, как неохотно вы согласились взять его деньги. Как вы настаивали, чтобы он возвращался к себе в Сиэтл и продолжал жить на свои сбережения. Но потом вы сказали, что ходят слухи, что галеон затонул в стороне от Санта-Барбары с золотом ацтеков и инков на борту. — Бернам попросил Мак-Глори прийти к нему в отель с картой, где он даст ему деньги.

— Что вы вкололи мне? — снова огрызнулся Мак-Глори, потирая руку.

— Яд, — сказал Фарадей и поднял кверху пустой шприц.

Мак-Глори сморщил свой курносый нос:

— Я вам не верю.

— Это не имеет значения, — произнес Фарадей ледяным тоном. — У вас осталось всего около тридцати минут. Когда это время закончится, конец не будет приятным.

Мак-Глори отвратительно рассмеялся:

— Вот как? Вы пришли сюда убить меня?

Незаметно убрав использованный шприц в карман, Фарадей вынул второй шприц. Он поднес его к свету, чтобы Мак-Глори смог увидеть бледно-голубую жидкость.

— Это противоядие.

Мак-Глори лишь пожал плечами, но испарина выступила на его лбу.

— Итак, вы меня поймали. Я полагаю, вы хотите вернуть свои деньга? Вы не первый, кто пытается это сделать. Но ни один наркотик не сможет заставить меня сдаться. — Он нахмурил брови и слегка качнулся.

— Наркотик? — удивленно спросил Фарадей. — Уверяю вас, я вколол вам яд. У вас есть, — Фарадей посмотрел на свои часы, — двадцать шесть минут. Если вы не вернете мне мои деньга, вы умрете прямо здесь, в этой комнате, и полиция никогда не узнает, что здесь произошло.

Мак-Глори следил за шприцем.

— Вы бы не сделали это. Вы — врач.

— И отец, — поправил его Фарадей. — Сначала я отец, а потом врач, а вы недооцениваете гнев отца, у дочери которого украли жизнь. — Фарадей сделал шаг ближе, по-прежнему держа пистолет наготове. — Из-за вас, Мак-Глори, — проговорил Фарадей тоном, какого мошенник не слышал прежде (уже не тем голосом «простака», который, когда они виделись в последний раз, был доверчивым и наивным), — в мой дом вторглись, мою маленькую девочку выставили на улицу, ее испугали чужие люди, которые забрали все наши вещи. И теперь у нее нет будущего, потому что вы оставили меня без гроша. — Фарадей подошел к нему так близко, что Мак-Глори услышал стесненное дыхание Фарадея, оно означало, что сейчас он не контролирует себя. — За то, что вы сделали с моей девочкой, вы заслужили сотню неприятных смертей.

Мак-Глори постарался безразлично пожать плечами, но его лицо было серым, а пот уже капал с его лба.

— Вы ведь не думали, что снова увидите меня, да? Вы рассчитывали, что ваши жертвы, смущенные и стыдливые из-за того, что их обвели вокруг пальца, не станут вас искать и даже не заявят в полицию. На этот раз вы напали не на того человека. Да, я врач-терапевт, владеющий искусством спасать человеческие жизни, но также и отбирать эти жизни. Если вы не вернете мне мои деньги, вы умрете, как отравленная крыса, и никому не будет до этого никакого дела.

Мак-Глори облизал свои пухлые губы и метнул взгляд в сторону спасительного пути, но Фарадей закрыл дверь. Мак-Глори начало тошнить, и он уже весь обливался потом.

— Я никогда никого не убил! Все, что я делаю, — это забираю деньги, с которыми люди страстно желают расстаться. Вот и все!

— Вы грабите слабых и отчаявшихся людей.

— Я граблю жадных! Я предлагаю им карту, которая приведет к золоту, и люди платят мне любые деньги за нее. Вы сами ищете шаманов Монтесумы. Вы сами ищете их спрятанные богатства.

— Я ищу богатства совсем иного рода.

— Жадность есть жадность, Хайтауэр. Вы, как любой другой, ищете способы быстро разбогатеть. Никто не хочет работать.

— А вы работаете?

— Вы удивитесь, узнав, как усердно я работаю. Господи, мне нехорошо. Вы же не собираетесь в самом деле убить меня!

— Мои деньги, Мак-Глори. Верните мне мои деньги, и я применю противоядие.

— Ну, хорошо!

Фарадей велел Мак-Глори лечь в его повозку и под прикрытием ночи связал ему лодыжки и запястья, затем накрыл брезентом и отправился в направлении, которое указал Мак-Глори — в хижину в предгорье Сан-Бернардино.

Они прибыли в темное и тихое место, окруженное соснами. Фарадей развязал ноги Мак-Глори и вытащил его из телеги. К тому времени у толстого мошенника нестерпимо ныло в животе, его одежда промокла насквозь. Спотыкаясь, он вошел в хижину и указал Фарадею, где он может найти деньги.

Фарадей отыскал расшатанные бревна в полу и, подняв их, увидел под ними жестяную коробку. Он поднес ее к свету фонаря. Коробка была забита деньгами. Фарадей предположил, что в ней находится несколько тысяч долларов.

— Это все, честно! — сказал Мак-Глори и резко упал в мягкое кресло, в воздух поднялось облако пыли. — Бог свидетель, это все, что у меня есть! Пожалуйста… противоядие…

— Вы украли у меня в десять раз больше.

Мак-Глори тяжело задышал.

— Мой партнер забрал большую часть. И он инвестировал кое-что… Господи, как мне плохо!

— Господь не может вам помочь. — Фарадей вынул все деньги из коробки, рассовал их по карманам.

— Дайте мне это противоядие. Я умираю.

Они вернулись к повозке. Мак-Глори уже едва волочил ноги, но Фарадей снова велел ему лечь на дно повозки. Ноги он ему решил теперь не завязывать. Мак-Глори был уже в полуобморочном состоянии.

— Еще одна остановка. — Фарадей резко отпустил поводья, и лошадь пошла рысью.

Детектив Боггз находился в полицейском участке, так как Фарадей предупредил его. Одетые в форму офицеры вышли, чтобы поднять Мак-Глори, который теперь был без сознания.

— Я дал ему успокоительное средство, — объяснил Фарадей. — Через несколько минут он придет в себя. Он думает, что я его отравил. Он удивится тому, что по-прежнему жив.

— И в тюремной камере, — добавил Боггз с усмешкой. Он оценивающим взглядом посмотрел на худощавого, бородатого врача. — Мне приходится признать ваше превосходство, доктор Хайтауэр. Я под впечатлением. Никогда не думал, что снова вас увижу. И конечно, никогда не думал, что вы поймаете эту крысу. Вы смогли вернуть свои деньги?

В свете газовой лампы Фарадей оценивающе посмотрел на детектива и, понимая, что деньги — это вещественная улика и их нужно будет передать полиции, ответил:

— К сожалению, все деньги пропали.

Боггз посмотрел в глаза Фарадея и увидел в них силу и храбрость, а также решимость, кивнул и проговорил:

— Всего не выиграть, сэр. Доброй вам ночи и удачи!

58

Фарадей заплатил Бернаму десять процентов из денег Мак-Глори — приличную сумму. Старик пытался взять только половину.

— Я просто рад, — сказал он, — что вы поймали этого отвратительного трусливого обманщика. Нет ничего хуже, чем воровать у вдов и сирот.

Но Фарадей настоял, чтобы старик взял всю сумму.

— На пенсию Саре, — улыбнулся он.

Фарадей вернулся домой, чтобы освежиться и подарить Моргане куклу, которую он купил в «Редлендсе». Он сообщил Беттине, что снова уедет на неделю, и, нагрузив мула, отправился в пустыню.

На этот раз он последовал совету старого старателя искать на западе Арч-Рока, на территории, расположенной недалеко от горного массива Скалл-Рок, «Скала-Череп», и векового дерева джошуа, которое местные жители называли «Ла-Виеха», что означало «старое». Когда он показал Бернаму рисунки цыганки, старый старатель сразу определил, что собой представлял квадрат с кривой линией.

— Это не золотой рудник, док. Это горная система. Линия называется «ограда». Она сделана из разных скал, одна скала находится внутри. Скалы напоминают ряды зубов. Я не могу сказать вам точное их месторасположение, но вы будете близко, если станете искать возле Скалл-Рок, в южной части Королевской долины. Вот место, где следует поискать.

Фарадей сделал привал в местечке Джамбо-Рокс, «Огромные Скалы». Здесь он вспомнил слова Мак-Глори: «Все желают быстро разбогатеть». Когда огонь уже пылал, а кофейник стоял на решетке, Фарадей вынул свой дневник и записал:

«В этом, должен признать, Мак-Глори был прав. Я спешил и искал короткой дороги к шаманам. Куда бы я ни ходил, везде ждал помощи от других. Я просил ее у Уилера и братьев Пинто, просил ее у Элизабет, а затем понадеялся, что Мак-Глори отведет меня туда, куда я хотел добраться. Сам я ничего не делал, только покупал карты, нанимал людей и надеялся, что это приведет меня к шаманам. Теперь я вижу, что был не прав. Мое стремление — это стремление отшельника. Дорога, по которой я иду, предназначена мне одному. Шаманы не обнаружат себя, если я прибуду с армией.

Но я не зря потратил время. Я заполнил портфель набросками Богом благословенной земли, со стеснительными индейскими девушками и с видами домашней жизни, которая стремительно исчезает. Я записал истории, мифы и накопленные знания. Я богатый человек. Как бы я хотел, чтобы Элизабет была здесь!»

На рассвете, оставив лошадь и мула в лагере, он приступил к поискам. Он карабкался через валуны, втискивался в расселины, пробирался сквозь густые низкорослые заросли, но нашел лишь клочок плоской песчаной земли. Он карабкался по скалам все утро, как только солнце встало, и лазил, как ящерица, по окаменелой лаве и черному базальту, царапал руки о камни и кактусы, смахивал тарантулов со своего пути и стирал с глаз пот. Он изрыгал проклятия, когда соскальзывал вниз, спотыкался и падал. Когда во фляге закончилась вода, он вернулся в лагерь, где мог утолить жажду и голод, почесать зудящую кожу под влажным воротником и понаблюдать за солнцем, которое уже садилось за горизонт, что означало, что впереди его ждала еще одна ночь одиночества, еще один рассвет.

На четвертый день обследования Джамбо-Рокс Фарадей наступил на норку какого-то грызуна, потерял равновесие и с грохотом упал на гладкий камень. Он скатился с него вниз и сел на маленький клочок земли, которого он раньше не заметил. Когда он встал, стряхивая с себя пыль и проверяя лодыжки, он замер, с недоумением вперив взгляд в массивный округлый череп с громадными зияющими глазницами и гигантским отверстием вместо носа.

Он нашел Скалу-Череп!

Он ускорил шаг, так как Лайтнинг-Рок, «Скала-Молния», должна находиться где-то рядом. Он чувствовал это. Скоро он вышел в узкий каньон, расположенный между двумя громадными валунами, над которыми возвышалось дерево джошуа, древнее, массивное и величественное.

Он обошел всю территорию вокруг, обследовал каждый песчаный дюйм и каждый чахлый кустик, но не нашел ничего необычного, лишь следы скорпионов и змей. На закате солнца что-то внутри него оборвалось. Он снова повел себя как дурак, что случалось так часто! Фарадей кричал, проклинал Бога, потом во все горло проорал, что его поискам пришел конец — он больше не потратит ни дня, ни часа на этих шаманов!

Он схватил рисунок, на котором было изображено лицо Элизабет, заглянул в ее прекрасные глаза, сияющие в лунном свете, и тут же почувствовал, как его уносит в тот полдень, когда они в первый раз поцеловались. Это был день, когда их поцелуй благословило солнце, и пчелы жужжали в полевых цветах, и ястребы кружили в небе — день, который Фарадей отчаянно хотел бы пережить заново.

— Я здесь, Фарадей…

Он резко поднял голову и посмотрел вокруг. Поблизости никого не было, лишь пустота и заброшенность под звездным небом.

— Здесь…

Фарадей вскочил на ноги:

— Элизабет? — Без сомнения, это был ее голос. — Я слышу тебя! Где ты?

— Следуй за моим голосом…

Он спотыкался о камни и дюны, проталкивался сквозь заросли полыни и кактусов, пока не выбился из сил и уже не мог идти дальше. Его разум сыграл с ним злую шутку — демоны, овладевшие его душой в каньоне Чако, снова мучили его. Он горько зарыдал, а когда открыл глаза, то увидел что-то сверкающее в лунном свете. Эта была странной формы скала — почти что равносторонний квадрат — возможно, двадцать футов в ширину и двадцать футов в высоту. Некая природная аномалия!

А линия, что пересекала ее из верхнего угла в нижний, определенно была зигзагообразной.

Он смотрел на камень и не верил своим глазам. А потом он закричал во весь голос.

Линия была именно такой, какой нарисовала ее цыганка! Он решил, что над этим чудом он поразмыслит потом. Позже он и помолится, и возблагодарит Бога, и подумает над таинством — над голосом Элизабет, который, он был уверен, слышал. Но сейчас он должен найти шаманов, которые живут где-то поблизости!

Он поспешил домой, чтобы пополнить продовольствие и приготовиться к долгому пребыванию в пустыне. Он снова чувствовал прилив энергии. Беттина спросила его, что он замышляет, он ответил ей, что у него просто хорошее настроение. Но она стояла, упершись руками в бока, и требовала объяснить ей, что это он задумал, почему у него такое хорошее настроение.

Фарадей прекратил заниматься своими делами и вдруг, в первый раз в жизни, разглядел свояченицу.

То, как она спрашивала его, чем он решил заниматься, звучало не как вопрос, а как требование. И тогда он осознал, какая она властная, деспотичная. С того самого дня, как он вернулся домой в Блэк-Бэйе, без Абигейл, с Морганой на руках, Беттина Лидделл помыкала им, как школьником. В горе и отчаянии, в приступах меланхолии и депрессии, в маниакальных периодах, когда он находился во власти оллы и «соцветия тыквы», в его восторженной любви к Элизабет, он лишь наполовину слышал и видел эту женщину, которая властвовала над ним. Но вдруг, словно находка Скалы-Молнии, отрезвила его ум и открыла ему глаза. Он неожиданно начал вспоминать случаи из прошлого, которые теперь представали перед ним совершенно в новом свете.

Эпизод первый. Когда Фарадей сидел в саду и делал новые отметки на географической карте, в «Каса-Эсмеральду» пришла местная жительница и сказала, что она и другие женщины собираются вместе, чтобы свертывать бинты и вязать одеяла для бедных солдат, которые сражаются в окопах Европы. Фарадей слышал, как Беттина заявила, что ее это не беспокоит, и велела женщине идти своей дорогой.

Второй эпизод произошел несколькими днями позже. Он сидел на кухне и наливал себе лимонад. Женщина-переселенка пришла к ним наниматься на работу. Она сказала, что она честная и возьмется за любую работу, что ей нужно кормить детей, ее муж сражался во Франции. Беттина отказала ей, выразив свое возмущение: «Фарадей, эти переселенцы многое хотят за ничего. Земля, на которой они живут, — бесплатная. Есть что-нибудь еще, что можно было им дать? Я хочу, чтобы ты знал, что она не первая приходит с протянутой рукой. Фарадей, есть многое, с чем мне приходится мириться, а ты ничего об этом не знаешь».

Тогда его симпатии были на стороне Беттины. Она была настоящей христианкой, часто говорила, что выполняет свой долг; хотя иногда это причиняет ей боль. Его восхищали ее терпение и намерение обустроить жизнь Морганы в этой дикой местности.

Третий инцидент произошел, когда он находился на конюшне, разгружая свою лошадь и мула после очередной поездки в пустыню. К ним издалека приехала жена фермера. Она доставляла им молоко. Стараясь сохранить молоко холодным, она завернула бутылки во влажную джутовую мешковину.

Был жаркий день в долине Коачелла. Даже горячий ветер не дул. Беттина взглянула на бутылки с молоком и, заявив женщине, что молоко скисло, велела ей убираться восвояси.

— Но миссис Хайтауэр, вы обещали в этот раз заплатить за доставку. Я проехала столь долгий путь, мне нужны деньги на лекарства моему мужу.

— Я не плачу за скисшее молоко.

— Я не могу изменить погоду, мэ-эм. Впрочем, я не уверена, что молоко скисло. Вы его не пробовали.

— Вы сомневаетесь?

Женщина смиренно склонила голову:

— Из этого молока можно получить хорошую пахту и много хорошего масла.

Но Беттина закрыла дверь перед женщиной, а когда повернулась, увидела Фарадея. В ее глазах застыл испуг.

— Она назвала тебя миссис Хайтауэр.

— Глупая женщина, — категорично заявила она. — Я постоянно ее поправляю, но это не помогает. Фарадей, нам нужен легковой автомобиль. Я не могу рассчитывать на то, что эти ленивые и неумелые переселенцы привезут свежие продукты.

Чтобы закрыть этот вопрос, он велел ей купить машину, а про себя отметил, что нужно заехать к жене фермера и заплатить ей за молоко. Но сначала ему нужно было принять холодную ванну, затем внести заметки в свой дневник — отметить месячные находки или их отсутствие. Без строгого учета своих передвижений он может отправиться по пройденному пути и исследовать уже изученные территории.

Он забыл о жене фермера.

Однажды он пришел домой, а Моргана, как обычно, не выбежала ему навстречу поприветствовать его.

— Она наказана и закрыта в своей комнате, — сообщила Беттина, напряженно сжав челюсти — такое выражение лица он хорошо изучил.

— И что же она такое натворила? — вздохнув, спросил он.

— Она чихнула, а когда я ей сказала: «Благослови тебя Бог!» — она спросила: «А что ты скажешь Богу, если Он чихнет?» Я отправила ее в постель без ужина и велела выучить урок о богохульстве.

Фарадей зашел к Моргане и увидел, что у нее глаза опухли от слез.

— Мама из-за Него сошла с ума.

— Нет, все не так, — ответил он, думая, что Моргана имеет в виду Абигейл, он учил свою дочь молиться по ночам своей матери, которая была ангелом на небесах.

— Она сказала, что я богохульствую.

И тогда он понял, что она говорит о Беттине.

— Беттина — твоя тетя. Ты не должна называть ее мамой, — мягко попросил он ее, встревоженный тем, что она может вырасти, не зная правды, и решил больше времени уделять дочери, показывать ей фотографии ее матери, рассказывать ей истории из их короткой совместной жизни.

Раньше все эти эпизоды не казались ему важными, он не заострял на них внимание, но теперь, спустя какое-то время, складывался совершенно новый образ свояченицы. Он подумал о том, а не закрывал ли он глаза на все это умышленно, на каком-то подсознательном уровне. Если бы он осознавал, что на самом деле происходит — Беттина называет себя его женой и обращается отвратительно с другими людьми, — его жизнь могла бы сложиться иначе, они могли бы даже вернуться в Бостон, но тогда он не встретил бы Элизабет, не нашел бы Скалу-Молнию.

Впрочем, он уже давно ей не доверял. А иначе как объяснить тот факт, что он не рассказал ей о деньгах, которые он забрал у Мак-Глори? Не стал ничего ей говорить о Скале-Молнии, а придумал, что будто обнаружил новое указание на шаманов-отшельников.

Он вернулся в пустыню и обследовал территории вокруг Скалы-Молнии, но ничего там не обнаружил. Он снова стал волноваться, переживать. Однажды в полдень схватил свой альбом и начал зарисовывать каждую деталь Скалы-Молнии, с каждого угла, при разном освещении — от рассвета до заката и даже при свете звезд. Он как бешеный рисовал и надеялся, что поймет значение скалы, пока холодные ветра не остудили его душу и он не убедился в бесплодности своего поиска. Тогда, обратив свой взор к небесам, он закричал:

— Все напрасно? Я пришел слишком поздно?

Тень покрыла его голову, он почувствовал какой-то незнакомый, но довольно приятный запах. Поднял глаза и увидел перед собой, в солнечном свете, поразительное создание.

Она была коричневого цвета, вся в морщинах, с длинными белоснежными волосами, сплетенными в две косы, которые спускались по ее плечам, и с белой челкой, закрывающей брови. Из-под белоснежной челки, как подводные камушки, сверкали проницательные карие глаза, наполненные живым интересом и умом. Такого морщинистого лица он никогда в жизни не видел! Ее одежда ослепляла великолепием: на ней была алая блуза, заправленная в длинную с бахромой замшевую юбку. Ее серебряный пояс был отделан большими самородками бирюзы, а ее грудь украшало такое же серебряное с бирюзой ожерелье.

Он встал и посмотрел по сторонам. Откуда она пришла? И разумно ли разгуливать пожилой женщине с такими драгоценностями? Ведь определенно ее пояс и ожерелье — он разглядел еще и кольца с бирюзой, а также серебряные сережки, поблескивающие в мочках ушей, — стоили небольшого состояния.

— Кто вы? — спросил он.

Она улыбнулась, и он увидел, что у нее до сих пор сохранились почти все зубы. Вероятно, подумал он, в молодости она была красавицей.

Он повторил свой вопрос.

Она не ответила, просто стояла в солнечном свете, а ее белоснежные волосы развевались от теплого песчаного ветерка. Тогда он спросил ее:

— Вы говорите по-английски? Вы понимаете меня?

— Я понимаю, Паана.

— Но… откуда вы пришли? — спросил он, поглядев вокруг. — Где вы живете?

Она подняла руку и указала за его спину. Он повернулся, но не увидел ничего, кроме низкорослого кустарника. Но когда он посмотрел в бинокль, который висел у него на шее, он смог разглядеть вдали группу строений из сена и прутьев, такие он видел в индейских резервациях.

Он спросил, к какому племени она принадлежит.

— Я потомок Людей Солнца.

Он никогда не слышал о таком племени. Его пульс учащенно бился.

— Вы — анасази? — Он волновался.

— Я не знаю этого слова, — произнесла она.

Тогда он объяснил, что слово «анасази» означает «древние враги». Конечно, она и ее народ не называли себя так.

На ее плече висела сумка из оленьей шкуры, украшенная бахромой с бусинками. Она присела на валун, открыла сумку и тщательно обследовала ее содержимое.

Фарадей обратил внимание, что она не одета, как местные индейцы. Он был знаком с племенами этого региона. Они уже все одевались, как белые люди. На ней же были более традиционные одежды. Он вспомнил, что Элизабет рассказывала об изолированных группах индейцев, которые имели незначительный или совсем не имели никакого контакта с белым человеком. Наткнулся ли он на такую группу?

— Откуда пришел ваш народ?

— Из Страны Восходящего Солнца.

С востока! На востоке лежала земля исчезнувших анасази…

Жила ли эта женщина и ее народ так, как жили ее предки восемь веков назад? Фарадей уже представил в своем воображении научные статьи, которые он опубликует, книги и цикл лекций. Он повествует всему миру о своем новом открытии.

— Что случилось в каньоне Чако?

Она нахмурилась:

— А где это?

— Вы знаете, что означает слово «ошитива»?

— Очень древнее, священное название, — кивнула она.

— Название чего? Места? Человека?

— Матери моего народа. Она жила много веков назад.

Он вспомнил девушку в Запрещенном каньоне! Она назвала ему имя своего предка. Наконец-то он шел по верному следу!

— Я так много всего желаю узнать! — Голова его шла кругом. Ему столько вопросов хотелось бы задать!

Из сумки старуха достала глиняную трубку, и пока он с недоверием наблюдал за ней, она наполнила ее табаком. Она ведь не собирается зажигать эту штуку! Именно это она и сделала: ударила кремнием по камню, поднесла огонь к трубке, запыхтела; воздух наполнился едким дымом.

— Расскажите мне все, — попросил Фарадей, с трудом удерживаясь на своем месте. — Как живут ваши люди? Ваши традиции. Какие у вас законы, какие запреты?

Она выпустила клубы дыма:

— Паана, мы здесь не для того, чтобы обсуждать мирские вопросы.

Он спросил ее, не возражает ли она, если он нарисует ее. В ответ она лишь пожала плечами, он достал альбом и карандаши. Пока она пыхтела своей трубкой, а его карандаши быстро перемещались по бумаге, он расспрашивал о тайне жизни, о Боге, о душе и о жизни после смерти. Сидя на краю большого камня, она наклонилась к нему и спросила:

— Скажи мне, Паана, ты ведь считаешь нас дикарями и все же ищешь нашей мудрости. Разве у твоего народа нет своей мудрости и священных учений?

— Они все перепутаны, — ответил он. — Наши священные учения противоречат друг другу. И они не являются доказательством.

— Доказательством чего?

— Того, что Бог существует, что после смерти есть другая жизнь.

— А, жизнь после смерти! Когда ты умрешь, Паана, ты бы хотел отправиться в красивое место. Улицы сделаны из золота. Ворота из жемчуга. Все счастливы.

— Небеса. Я надеюсь попасть туда.

— Я тоже туда попаду?

— Если повезет.

— А что, если я не захочу?

Фарадей заморгал.

— Паана, тебе не приходило в голову: что для одного небеса, то для другого ад? Расширь свое сознание! Почему ты боишься смерти? Смерть есть не что иное, как смена пейзажа.

Она вытряхнула трубку, наполнила ее снова, зажгла, пыхнула и сказала:

— Паана, я хотела бы передать тебе дар.

— Дар? — удивился он; его цветные карандаши уже раскрашивали ее яркую цветную блузу и замшевую юбку, серебро и бирюзу, сверкающие на солнце, ее живые карие глаза, которые внимательно следили за ним.

— Слушай, Паана. Слушай все, что вокруг тебя.

Он прислушался, но ничего, кроме тишины, не мог различить.

— А что я должен услышать?

— Тишина наполнена собственными голосами.

— Пожалуйста, объясните, — попросил он.

Она покачала головой:

— Ты не готов. Прежде чем ты постигнешь нашу мудрость, Паана, ты должен постигнуть самого себя. — Она взмахнула рукой с вытянутым коричневым указательным пальцем: — Вот откуда мы происходим…

Он посмотрел в направлении, куда она указывала. Но там ничего необычного не было — песчаная местность с отдельными клочками сухой травы, с разбросанными булыжниками и следами маленьких животных. Она велела ему расчистить место от песка, он пошел туда и ударил ногой по земле. Его ботинок наткнулся на что-то твердое. Встав на колени, он начал копать, очищая место от песка, а потом, к своему удивлению, нашел деревянную плиту, наподобие плота, закопанного посреди пустыни.

Когда он приподнял ее с одного края, то обнаружил углубление под ней. Света вполне было достаточно, чтобы разглядеть внутреннее убранство пещеры, хотя это была не пещера, а подземная комната, сделанная рукой человека. Фарадей догадался, что это, наверное, кива — такие же он видел в жилищах хопи и суни. Он заглянул внутрь, вековая пыль заполнила его ноздри.

Старуха сказала, что это следующий шаг, который он должен был предпринять.

Он посмотрел на ее силуэт, который вырисовывался на фоне послеобеденного солнца, на ее серебристые волосы, заплетенные в косы.

— Четыре года я искал вас здесь, — признался он. — Почему вы явились мне только сейчас?

— Ты сам узнал ответ на этот вопрос благодаря незнакомому человеку, обманувшему тебя. Он забрал у тебя деньги, а когда ты вернул их себе, в тот момент ты понял, что нет короткой дороги к истине, что ты не можешь попросить других людей привести тебя к своей судьбе, а должен следовать по своему собственному пути. Паана, когда мои люди отправляются на поиски истины, они не нанимают проводников, не покупают карт. Мы идем в одиночестве. Одиночество приводит к истине.

Он снова заглянул в киву и увидел там каменную скамью, что шла по кругу внутренней кирпичной стенки, и яму для огня в центре, и вспомнил, что Джон Уилер рассказывал ему о кивах, которые были святым местом, куда жрецы спускались, чтобы попасть в мир духов.

— Можно мне спуститься вниз?

— Для чего же еще я показала тебе ее?

Он подпрыгнул. Его переполнял энтузиазм. Если бы только Элизабет была здесь, чтобы разделить с ним этот волшебный миг!

Туча закрыла солнце, и он почувствовал холод. Элизабет… Он был уверен, что именно ее голос позвал его тогда. Но как? Значит ли это, что она мертва?

— Паана! — сказала старуха строгим голосом, и это вернуло его в реальность.

— Да, да, — проговорил он. — Мне понадобится лестница.

Он вернул крышку на прежнее место. Хотя древесина была старой и подвергшейся атмосферным осадкам, в сухом климате пустыни она неплохо сохранилась и по-прежнему была крепкой. Фарадей поспешил домой за дополнительным снаряжением, а старуха осталась его ждать, сидя на валуне и попыхивая трубкой.

На следующий день она снова спросила его, чем это он занимается, он снова отмахнулся от нее, ответил ей что-то неопределенное. Фарадей вернулся к киве и спустил вниз лестницу. Но он не успел спуститься, старуха остановила его:

— Ты не можешь просто так взять и спуститься. Ты должен подготовиться, Паана. Ты должен поститься и медитировать, ты должен смыть со своего тела яд зла.

И она рассказала ему, что он должен сделать.

59

Кива изменила все.

Фарадей собирался отправиться в духовное путешествие, которое полностью изменит всю его жизнь. Но нужно подумать о Беттине и Моргане. В ту ночь он позвал их к себе в кабинет, где хранились его карты, заметки и наброски, и сказал им, что скоро у них начнется новая жизнь. Беттине он сказал:

— Моя дорогая женщина, пожалуйста, не думай, что я не ценю все те жертвы, что ты принесла во имя нашего спасения. Я виноват перед тобой. Я отказывал тебе в радости и возможности реализовать себя в браке и материнстве. Я молю тебя простить меня. Беттина, ты еще можешь родить детей. — Он знал, что совсем недавно ей исполнилось тридцать шесть лет. — Тебе надо выйти замуж. Подробно мы поговорим об этом завтра, а теперь просто поверь, я очень хочу, чтобы ты была счастлива.

Ее глаза увлажнились, и в первый раз он увидел Беттину нежной и сентиментальной.

А потом он посадил себе на колени десятилетнюю Моргану и сказал, что ее ждет великое и удивительное приключение. Больше он не стал ей ничего рассказывать, потому что еще нужно было уточнить кое-какие детали, и, кроме того, он хотел, чтобы она получила удовольствие от ожидания необыкновенного сюрприза.

Впервые за десять лет он отправился спать счастливым человеком. Уже давно, с тех пор как он встретил Элизабет, ему не снилась Абигейл. Той ночью она пришла к нему во сне влюбленная, он чувствовал запах мимозы, любимый запах Абигейл, и прикосновение ее губ на своих губах. В страстном желании он заключил ее в свои объятия. Вдруг он проснулся. Это был не сон. Беттина легла к нему в постель, надушившись одеколоном своей сестры и надев пеньюар, который Абигейл носила во время медового месяца. Губы Беттины сомкнулись на губах Фарадея, а ее тело крепко прижалось к его.

Он пулей выскочил из кровати и закричал:

— Боже мой, что ты делаешь?!

Беттина упала на пол, и на ее лице отразилось изумление.

— Беттина, что ты делала в моей постели?

Смертельно-бледная она сжала пеньюар у горла и с трудом встала на ноги.

— Но я думала… Фарадей, ты говорил о браке, детях…

— Не со мной! — закричал он. — С мистером Викерсом, конечно!

Она пристально посмотрела на него. Когда он увидел ее растрепанные волосы, бледное лицо и дрожащий подбородок, он сказал ей более мягко:

— Я говорил, Беттина, что отпускаю тебя. Ты можешь возвращаться домой и выходить замуж за мистера Викерса. Я решил устроить Моргану в школу-интернат. Я слышал об отличной частной школе для юных леди, которая находится в городе Пасадена.

— А как же ты? — с трудом дыша, прошептала она. Она вся дрожала от стыда.

Он быстро накинул на себя халат и подвязал его поясом.

— Я уезжаю надолго и собираюсь закрыть дом. — Он не мог смотреть ей в глаза. Он до сих пор чувствовал вкус ее губ. Какое ужасное недоразумение!

— Я не знаю, что сказать, Фарадей…

Она так сильно дрожала, что он взял с кровати одеяло и накинул ей на плечи. Беттина неожиданно ударила его, как маленькая и хрупкая девочка, и это испугало его. Ее коротко подстриженные волосы кое-где встали дыбом, а сильный запах мимозы был просто отвратительным.

— Я плохо с этим справился, — сказал он, все еще потрясенный тем, что нашел ее в своей постели. Он даже не думал, что Беттина так к нему относится. Чем быстрее он посадит ее на поезд и она вернется в Бостон к своему жениху, тем лучше.

Она отступила назад и посмотрела прямо ему в глаза.

— Я думаю, что плохо справилась с этим тоже. Фарадей, нет никакого мистера Викерса.

Хоть убейте, но он совершенно не понимал, о чем она говорила. Он посмотрел на нее в замешательстве, часы на камине продолжали тикать, и Беттина ждала его ответа. Пауза слишком затянулась, и Беттина прервала ее:

— Я его придумала, Фарадей. Все эти годы ты путешествовал по миру в поисках веры, а я оставалась воспитывать твоего ребенка. Понимаешь, в каком я была положении? Жить в доме свояка на правах простой прислуги! Я старая дева, у меня никаких перспектив. Вот я и придумала себе поклонника.

Он добрался до стула и устало опустился на него. Беттина продолжала стоять с прямой спиной, высокая и величественная, а ее голос становился все сильнее и увереннее. Первое потрясение уже прошло, и теперь она снова была похожа на саму себя.

— Некий мистер Захария Викерс в самом деле существовал, — сказала она, снова взяв себя в руки. — Я прочитала его имя в газете. Он был местным мясником, которого переехал трамвай. Я создала своего мистера Викерса, который путешествовал по свету, продавая Библию и выполняя миссионерскую работу в Африке.

— Но… у тебя была его фотография.

— Я увидела ее в витрине фотостудии и спросила, могу ли я купить ее. Я представилась художницей-портретистом, и объяснила, что хотела бы использовать эту фотографию в качестве модели. Я понятия не имею, кто этот мужчина.

Фарадей потерял дар речи. Она вставила лицо незнакомца в красивую рамочку, и, где бы они ни находились, везде с ними рядом был мистер Викерс — в лагере в каньоне Чако, в комнатах в Альбукерке, «Каса-Эсмеральде»… Даже сейчас его портрет красовался над камином в гостиной.

— А как же открытки из Африки…

Ее подбородок даже не дрогнул.

— Я купила их в Бостоне, в «Дэбнис Импортс».

— Тогда где же ты взяла деньги, чтобы купить этот дом?

— У меня были драгоценности, о которых ты ничего не знал. А в так называемых поездках в «Вестерн-Юнион» я посещала ювелира в Баннинге с целью продать мои бриллианты. Фарадей, — разочарованно добавила она, — ты даже не обратил внимания на то, что исчезло мое обручальное кольцо.

Кольцо! От всего услышанного кровь бросилась ему в лицо.

— Но если не было мистера Викерса, где же тогда ты взяла кольцо?

— Купила в Альбукерке, ты тогда поправлялся от лихорадки. Я всегда любила тебя, Фарадей. С первого дня, как увидела тебя, когда ты пришел пригласить на свидание мою сестру. А когда она умерла, я просто решила, что ты должен стать моим.

— О господи! Беттина, я всегда относился к тебе как к сестре. Я не могу думать о тебе как-то по-другому…

— Я надеялась… иметь детей от тебя, — нежно сказала она. — Я хочу подарить тебе сына. Именно сына, не дочь, — горько добавила она, — чтобы продолжить фамилию Хайтауэр. Фарадей, ты не можешь не испытывать притяжения ко мне, а иначе зачем же ты держал меня рядом все это время? Ведь не только потому, что Моргане нужна няня. Я всегда чувствовала, что между нами есть что-то более глубокое, личное.

— Беттина, я никогда не считал тебя няней Морганы. Ты наша семья. Я пообещал Абигейл в день нашей свадьбы… — Он неожиданно замолчал, прикусив язык.

— Пообещал ей что?

— Не важно. Уже поздно, — устало сказал он. — Отправляйся спать, Беттина.

Ее голос стал ледяным.

— Скажи мне, Фарадей. Какое обещание Абигейл вытянула из тебя?

Он чувствовал себя уставшим, завтра ему предстояло еще заняться устройством Морганы в школу-интернат, а также его ждали кива и старая индейская женщина. И Фарадей открыл Беттине то, что не должен был рассказывать. Но в тот момент Фарадей не понимал, что он совершает, может быть, самую страшную ошибку в своей жизни.

— Когда я ухаживал за Абигейл, она рассказала мне кое-что о тебе. Она настаивала на том, что если мы собираемся пожениться, то я должен это знать, так как это может изменить мое решение. Я заверил ее, что ничто не изменит моей любви к ней и что я никому не выдам твою тайну.

— Мою тайну? — прошептала Беттина.

Он говорил самым нежным, самым понимающим тоном, на какой только способен.

— Однажды вы подслушали, что отец Абигейл не был твоим отцом. Ваша мать призналась в любовной связи с семейным кучером. Сначала она держала это в тайне и ваш отец думал, что ребенок его, но чем старше ты становилась, тем очевиднее становилась сходство с кучером. Абигейл сказала мне, что ваш отец вычеркнул тебя из своего завещания, оставил без наследства и без гроша. Абигейл заботилась о тебе, и она надеялась, что после нашей свадьбы я приму все решения на себя. Я поклялся своей честью, что всегда буду заботиться о тебе. И я сдержал свое обещание.

После этого Фарадею стало намного легче, словно с плеч упала какая-то тяжелая ноша. Он ждал, что Беттина скажет ему, что она рада, что он знает ее тайну, и восхищается тем, что он сдержал свое слово.

Но в комнате воцарилась мертвая тишина. Беттина смотрела на него диким взглядом. Сжав пеньюар на груди, она прошептала:

— Абигейл сказала тебе это?

И вот в этот момент он понял, какую грубейшую ошибку допустил.

Она повернулась и выбежала из его комнаты, он услышал, как в ее спальне с грохотом захлопнулась дверь. Подавленный, он стоял и не знал, что ему делать дальше. Он слышал, как она рыдает, и от этого звука кровь леденела в его венах. В ее голосе он слышал горькое разочарование, и это тревожило его.

Он подошел к ее двери и постучался.

— Беттина, пожалуйста, позволь мне войти. Мы не можем оставить все вот так.

— Убирайся!

— Папочка?

Он повернулся и увидел сонную Моргану в ночной сорочке.

— Иди к себе в кровать, дорогая. Тетя Беттина неважно себя чувствует.

Он постучал еще раз, и когда ответа не последовало, попробовал дернуть за ручку. Слава богу, дверь оказалась незапертой.

Он никогда не заходил в ее комнату. Она была чистой, с розовыми обоями, со свежими цветами в вазах, с книгами и всякими разными женскими безделушками. Там хранились экземпляры журнала «Вечерняя субботняя почта», которые она любила перечитывать. В углу стоял ее любимый патефон «Виктрола». Как часто за закрытыми дверьми ее комнаты он слышал такие сентиментальные мелодии, как «Блестят серебром золотые кудри» и «После бала».

Она сидела на кровати и неистово рвала на части свой альбом, бросая под ноги открытки мистера Викерса. Фарадей начал подбирать их: панорамные виды африканских равнин, колючие деревья и львы, туземцы с копьями и щитами. Разворачивая их, он видел разные фамилии и адреса, но ни на одной из них не было имени «Беттина Лидделл». И ни одна открытка не была подписана мистером Викерсом. Она сказала ему правду!

— Я надеялась и молилась… — всхлипнула она.

Он сел радом с ней, взял ее за плечи и нежно, как только мог, сказал:

— Дорогая моя женщина, мне очень жаль, что произошло это недоразумение. Поверь мне, дело не в тебе, ты прекрасная женщина. Но мое сердце принадлежало Абигейл, и я не мог думать о ее сестре как-то иначе.

После этого разговора все могло бы хорошо закончиться, если бы Фарадей не увидел за плечами Беттины, на камине, фотографию в рамочке. Он моргнул в замешательстве, потому что он узнал эту фотографию, и все же она была ему незнакома.

Фарадей был совершенно обескуражен. Беттина заметила выражение его лица. Она повернулась, поняла, что так приковало его внимание, и ее лицо зарделось.

На камине, в золотой рамочке, он увидел свою свадебную фотографию: Фарадей стоял со шляпой в руке, а перед ним сидела Абигейл в шикарном свадебном платье и с букетом белых роз на коленях.

Но вместо лица Абигейл — лицо Беттины. Она аккуратно вырезала свое лицо из какой-то другой фотографии и приклеила его вместо лица своей сестры, превратив фото в свой свадебный снимок.

Фарадей убрал руки с ее плеч.

Их взгляды встретились.

— Индейцы, — прошептала она.

— Что?

— Индейцы украли тебя у меня.

— Беттина, что ты…

Она вскочила на ноги, ее безумные глаза метали молнии.

— Ты десять лет потратил на своих индейцев, а должен был тратить их на меня!

Она выбежала из комнаты, а он, изумленный, остался сидеть там и не двигался, пока не услышал грохот на кухне и крик.

Моргана!

Он стремительно бросился в прихожую, оттуда на кухню, где застал Беттину, сжимающую запястье его дочери. На полу у их ног лежали осколки разбитого стакана с молоком. Угли все еще тлели в печи, поскольку ночи уже были холодные. Крепко держа его дочь за руку, Беттина неожиданно вынула из печи раскаленную кочергу и прижгла ею отвратительную татуировку на лбу Морганы.

Девочка вскрикнула и упала без чувств. В воздухе запахло горелой человеческой плотью. Фарадей бросился к дочери, поднял ее на руки и выбежал с ней из кухни, а Беттина осталась одна, продолжая ругать индейцев, язычников и дикарей.

Вместе с Морганой он закрылся в своей спальне и, позаботившись о ее ране, решил оставить ее у себя до конца ночи.

На следующее утро Беттина спокойно приготовила завтрак, не упоминая о том, что произошло накануне ночью. Не говоря ни слова, Фарадей запряг повозку, уложил в нее всю свою коллекцию керамики из Пуэбло-Бонито, надел на Моргану пальто и отправился прочь из своего поместья.

Фарадей вернулся с деньгами, которые получил с продажи керамических изделий (хотя золотую оллу он оставил себе). Он вручил Беттине конверт с деньгами и сказал:

— Я договорился с Кэндлуэллами, что живут внизу у дороги. Моргана пока поживет у них. Когда я вернусь, я хочу, чтобы тебя здесь не было.

Когда он привез Моргану к Кэндлуэллам, он объяснил миссис Кэндлуэлл, что с Морганой произошел неприятный случай: она споткнулась и ударилась головой о печку. Он дал женщине мази и чистые бинты и объяснил ей, как ухаживать за ожогом, а она обещала бережно заботиться о его дочери. Потом он повесил на шею Морганы золотого единорога Абигейл и сказал, что он будет защищать ее.

Опустившись на колени перед своей десятилетней девочкой с большими серьезными глазами, он нежно взял ее за плечи и сказал:

— Мне нужно уехать на некоторое время. Но я вернусь, я обещаю. Пока меня не будет, помни, Моргана: я люблю тебя больше всего на свете, ты всегда рядом со мной, в моем сердце.

Он вынул из кармана запечатанный конверт и вложил его между ее маленькими ладошками.

— Спрячь его, ангелочек. Если я не вернусь к твоему дню рождения, то отдай его миссис Кэндлуэлл. В нем находится карта того места, где я буду находиться. Пока же никому его не показывай.

Фарадей собирался вступить на неизведанную территорию. Там могли быть скорпионы и гремучие змеи. План своего спасения нужно было готовить заранее.

Он поцеловал дочь и крепко прижал к своему сердцу. Потом он уехал, а Моргана осталась во дворе семейства Кэндлуэлл, провожая взглядом отца.

Фарадей вернулся в поместье. Беттина уже собрала все свои вещи и уехала. Она оставила записку с извинением и обещанием держаться от них подальше.

Теперь его ничего не связывало: он мог свободно отправиться в киву и начать новый этап своего духовного путешествия.

60

Следуя инструкциям старой индейской женщины, Фарадей построил из ивняка маленькую баню и накрыл ее одеялами. Затем он разделся и вошел внутрь. Сначала он облил водой раскаленные камни, а потом приступил к посту, молитвам и медитации. Он освободил свое сознание, и не было в нем ни Беттины, ни даже Элизабет и Морганы. Он думал только о мире духов, который ждал его в киве. Фарадей вышел из парилки в приподнятом состоянии, как чистый лист бумаги, ожидающий, когда же на нем напишут. Когда он вышел наружу, обнаженный и дрожащий в холодном утреннем воздухе, он почувствовал себя новорожденным младенцем.

Среди вещей, которые он взял с собой, был новый путевой дневник, чтобы записывать все, что будет происходить с ним в новой жизни, — красивая, отделанная марокканской кожей книга с золотым обрезом и красной репсовой закладкой. Он сел на большой камень, подставив солнцу свою влажную кожу, и записал:

«Много лет назад я отправился в особое путешествие. За это время я отклонился от курса и пошел по другой дороге. А теперь я отправляюсь в новое путешествие за открытиями. Я пребываю сейчас в предвкушении».

Он пошел к киве, где его уже ждала старая индейская женщина, которая велела ему спускаться. Он взял с собой еду и воду, фонарь и спички, а также путевой дневник, портфель с бумагой, блокнот для зарисовок, карандаши и маленький томик Библии для утешения.

Но когда он начал спускаться, одна из лестничных перекладин сломалась и он упал, так резко приземлившись на правую ногу, что хрустнула его берцовая кость. Он сразу потерял сознание. Придя в себя, Фарадей увидел, что у него нет возможности выбраться наверх, потому что лестница упала набок, У входа в киву старухи видно не было. Она ушла.

Но он знал, что его спасут. После указанного срока Моргана передаст конверт Джо Кэндлуэллу, который с помощью карты найдет Фарадея. Тем временем Фарадей собирался равномерно распределить воду, печенье и вяленое мясо и ждать прихода откровений.

Пока он лежал и мучился от боли, размышляя над тем, насколько серьезен перелом, он удивлялся проделкам судьбы и мироздания. Если бы он не встретил Элизабет, то никогда не заехал бы в факторию старателей и не познакомился бы с Мак-Глори, и, следовательно, никогда не отправился на север этой пустыни и не встретил бы индейскую старуху. Он бы потратил всю свою жизнь на исследование тысячи квадратных миль этой земли и в итоге умер бы ни с чем.

«Что произойдет потом?» — размышлял он, а боль в ноге усиливалась. Он надеялся, что не забыл взять с собой в киву медикаменты. А куда же ушла старуха? Он думал, она спустится вместе с ним.

Когда солнце пересекло небосклон и в киве стало темно, Фарадей чиркнул спичкой и зажег фонарь. Это тоже ему придется экономить, пока не придет помощь. Он размышлял, сможет ли он сам наложить шину на ногу, когда у него начнется головокружение.

На душе было как-то тревожно. А затем его зрение стало неясным. Вдохнул ли он какие-то токсины, которые веками хранились в этой яме?

Если он позовет старуху, она услышит его?

Головокружение усиливалось. Теперь он уже слышал голоса — какую-то какофонию неясного шепота. Господи, у него начались галлюцинации! Незнакомые образы стали проноситься перед его глазами!

Голоса потускнели… жужжание ослабло. Теперь он слышал только один голос. Он слушал его, а каждая клеточка его тела кричала от страха, потому что то, что он переживал, было какой-то сверхъестественной природы. Ужас, такой же, какой он испытал в Запрещенном каньоне, охватил его. Но он не мог, как раньше, убежать.

— Слушай, Паана. Слушай и наблюдай.

Это с ним разговаривала та старая индейская женщина. Но ее здесь не было.

— Мой народ не исчисляет время так, как делаете это вы, Паана. Чтобы понять, когда произошла эта история, тебе понятнее считать, что это было в 1150 году, за четыре столетия до того, как люди, которые называли себя испанцами, пришли на этот континент.

Люди Солнца жили на этом клочке земли, который белые люди называют «Край Четырех Углов». Это история о девушке Ошитива, чья жизнь навсегда изменилась в тот день, когда грозный Темный Господин и его кровожадные воины-ягуары прибыли сюда…

Образы и ощущения заполняли сознание Фарадея. Хотя от страха он весь вспотел, он вдруг почувствовал на своей коже прикосновение солнечных лучей, а на лице — дуновение мягкого ветерка. Он увидел вновь засеянные поля кукурузы и смуглые тела, склонившиеся за своей работой.

Он услышал тревожный крик. Мужчина бежал к ним. Он куда-то указывал рукой. Фарадей посмотрел туда и увидел дорогу, широкую и плоскую, стрелой уходящую в пустыню, а по этой дороге приближалась армия.

Армия Темного Господина…

61

Когда Фарадей пришел в себя, он обсох и достаточно окреп, чтобы поднять голову. В киве по-прежнему было темно. Как долго он пролежал без сознания? Какой потрясающий сон! Он казался таким реальным — широкие дороги, армия воинов-ягуаров, Темный Господин на своем переносном троне, мужчина по имени Безносый, казненный на дереве, прекрасные дождевые кувшины, кишащая людьми рыночная площадь, экзотические птички в клетках, чоколатль и люди — Ошитива, Аоте, Мокиикс, Хакал. Фарадей чувствовал себя так, словно он жил в свое время в Центральном Месте, пробовал нектли, чувствовал раскаленное солнце на своем теле, познал надежду и отчаяние в ожидании дождя во время засухи.

Он все это придумал?

Это нужно записать. Подкрепившись водой с печеньем и приняв удобное положение — боль в ноге теперь отдавалась тупой пульсацией, — он взял ручку и начал быстро писать, пока детали не стерлись в его памяти.

«Я разгадал тайну каньона Чако! Мне одному был дан ответ на этот вопрос! Дороги, назначение которых сегодня не может объяснить ни один человек. Ямы, которые называются «кивы». Каннибализм. Необъяснимого происхождения красный камень посреди площади».

Он писал яростно и без остановки, несмотря на боль, жажду и усталость, а когда закончил повествование об Ошитиве, отложил в сторону ручку, чтобы отдохнула рука, и тут вдруг почувствовал, что в киве рядом с ним находится пожилая индейская женщина.

Она сидела на каменной скамье и попыхивала своей трубкой.

— Теперь, когда ты знаешь историю Ошитивы, Паана, и моего народа, я поведаю тебе мудрость, за которой ты пришел.

Он слушал. В помещении, построенном в форме улья из древнего кирпича и известки, в вековой пыли и в сумраке прошлого говорила индейская старуха. Ее голос звучал как монотонная песнь. Она вверяла ему мудрость. Она наделяла Фарадея видениями. Когда он задавал вопросы, она отвечала. Так он разговаривал с ней, превозмогая боль, всю ночь до рассвета, пока солнце не поднялось высоко и Фарадей не начал изнемогать от жары, а когда она закончила то, что должна была ему поведать, он упал и зарыдал от избытка чувств.

— Прощай, Паана, — сказала она и растворилась на его глазах.

Он поднял ручку и начал лихорадочно записывать все, что услышал, пока воспоминания еще были свежи. Вдруг он услышал, как где-то поблизости передвигается повозка.

«Подожди, я слышу скрип колес повозки, — написал он. — Топот копыт! Кто-то приближается! Я спасен!»

Отложив в сторону ручку, Фарадей закричал:

— Я здесь! Здесь, внизу!

В лихорадочном ожидании он наблюдал, как опускается лестница, а потом и его спаситель: сначала показались женские сапожки, затем юбка-брюки цвета хаки с широким кожаным поясом, потом белая блузка с длинными рукавами.

— Беттина!

Она подошла к нему и дала ему воды, которую он тут же жадно начал пить. Он спросил ее, как долго он находился здесь, и она ответила:

—