Book: Бедная Настя. Книга 6. Час Звезды



Бедная Настя. Книга 6. Час Звезды

Елена Езерская

Бедная Настя

Книга 6

Час Звезды

ЧАСТЬ 1

ХОЖДЕНИЕ ЗА ОКЕАН

Глава 1

«Сезон дождей»

«Дорогие мои Катенька и Ванечка! Сердце мое разрывается, измученное терзаниями о том, что принуждены вы нынче считаться в глазах окружающих сиротами при живых и бесконечно преданных вам родителях. Простите, что нет меня рядом с вами. Любите папеньку своего, хотя и оторван он от вас судьбой, по какому — в толк не приму — умыслу наславшей нам испытание на верность друг другу. Знайте и помните, что всегда вы в душе и в сердце несчастной от разлуки матери вашей, остающейся в эти дни на чужбине — по своей воле и вместе с тем под давлением обстоятельств, ведущих меня по следу вашего без вести пропавшего родителя. Нежно, хотя и мысленно целуя и обнимая вас, хочу, чтобы вы, как и я, не сомневались, — Владимир Иванович жив, и мы непременно вернемся домой вместе с ним. Ибо нет ничего для нас дороже, чем вы — наши кровиночки, милые деточки мои…»

Перо, до того момента исправно выводившее крупные каллиграфические буквы, вдруг чиркнуло по бумаге, слегка надрезав ее. Красивые ногти ухоженных рук неприятно и для слуха болезненно скребнули по нагретому от тепла пальцев опаловому стержню ручки. И непрошеная солоноватая слеза беспрепятственно капнула прямо на только что написанные строки, размыв несколько слов в конце предложения.

Анна на мгновение задержала дыхание, останавливая предательски подбиравшийся к горлу комок рыдания, сдерживаемого лишь невероятным усилием воли. Потом аккуратно положила ручку в специальную канавку на письменном приборе, сделанном из литой бронзы в виде постамента для крылатого льва, в чрево которого была вмонтирована чернильница, и торопливо вытянула из-под манжета тонкий белый батистовый платочек с монограммой — утереть слезы. Затем она глубоко вздохнула и плавным, неспешным жестом, хотя и с явным сожалением, отодвинула в сторону едва начатое письмо. Его следовало переписать: Анна не хотела, чтобы дети увидели знак ее слабости — естественной, но опасной. Она понимала, что не имеет права не только быть — даже казаться таковой: беспомощной и одинокой.

Сейчас от Анны, как никогда, требовалось все ее обычное мужество и собранность — дети должны верить в правильность ее решения остаться в Марселе и продолжить поиски Владимира. Никто не должен сомневаться в сделанном ею выборе. И, прежде всего она сама.

Вот уже два месяца Анна жила в небольшой, но светлой комнате с видом на море в третьем этаже дома вблизи гавани. Там, откуда набережная по дуге уходила от старого форта Сен-Жан к новому форту Сен-Никола, и откуда, казалось, еще совсем недавно Анна вглядывалась в невидимую для глаз точку на горизонте и представляла себе, что это корабль, который увозил от нее Владимира в неизвестность — туманную и пугающую своей безысходностью.

Отчаяние, овладевшее ею тогда, было столь велико, что на какое-то время словно парализовало ее. Онемевшая, опустошенная Анна медленно и бесцельно брела вдоль набережной, инстинктивно избегая шумных компаний. Время стояло горячее — в порту разгружались вернувшиеся рыбацкие суденышки-тартаны, привлекавшие к себе внимание горожан, — их улов составлял главную часть рациона местной кухни. И до полудня набережная порта превращалась в рыбный базар, полный разноязычного гомона и запахов, весьма отдаленно напоминавших божественную амброзию.

— Мадам Жерар! — негромко окликнули ее по имени, и Анна не сразу поняла, что зовут именно ее.

Мадам Жерар? Ах, да, кажется, это ко мне, подумала она и подняла голову. Из остановившейся рядом с нею кареты ей подали знак, приглашающий подняться внутрь, — Анна узнала капитана гавани. Она удивленно, но благодарно улыбнулась ему и села в карету, опираясь на руку кучера, вежливо ожидавшего ее у дверцы.

В тот миг она, конечно, не могла оценить все благородство этого жеста. И лишь позднее, когда у нее снова появилась возможность читать свежие газеты и следить за тем, что происходит в мире и вокруг нее, Анна поняла, чем обязана месье Корнелю.

Погруженная в свои заботы, переполненная волнением за судьбу мужа, она не знала, что новая власть, с успехом подавившая летние волнения и закрепившая свою победу уже и на законодательном уровне, с усердием наводила порядок в рядах недовольных. Неугодные военные были понижены в звании или разжалованы и отправлены в Сахару, где Франция активно отвоевывала территорию за территорией: в Африку высылались целые полки неблагонадежных солдат во главе со своими офицерами. Марокко определялось местом ссылки и для важных политических противников, людей же рангом пониже вывозили в заокеанские колонии. Чиновники, заподозренные в сочувствии республиканским идеям, лишались своего места, то же испытали на себе и школьные учителя, замеченные в свободомыслии. Поминовения по героям революции приравнивались к митингам — не разрешалось произносить речи и возлагать цветы даже на прежде установленные им памятники. Дошло до того, что указом префекта полиции Карлье в Париже были вырублены все «деревья свободы», высаженные в период воодушевления народа на площадях и перекрестках главных улиц французской столицы, — под предлогом того, что они затрудняют уличное движение.

В этой обстановке участие месье Корнеля в судьбе Анны вполне могло быть приравнено к гражданскому подвигу. Конечно, при условии ее абсолютной безвестности и безродного происхождения. Но, хотя Анна никогда до того момента не была знакома с месье Корнелем, она явилась к нему с письмом от графа де Морни, а значит — не с улицы.

С одной стороны, месье Корнель был рад, когда мадам Жерар — так она представилась при своем появлении — стремительно покинула его кабинет, забыв у него на столе письмо от Морни. Письмо месье Корнель тут же предусмотрительно забрал с собой, чтобы запереть в потайном сейфе в библиотеке. Жена приговоренного к каторге — весьма опасная знакомая, а ее эмоциональность могла привлечь излишнее внимание не только к ней, но и к самому месье Корнелю, что было бы крайне нежелательно и чревато последствиями. С другой стороны, внимательно вчитавшись позднее в текст письма де Морни, месье Корнель понял, что составлено оно с изрядной осторожностью и в принципе предполагало лишь заинтересованность графа в этой женщине. Чем она могла быть вызвана?

Если не принимать во внимание слишком заметную усталость на ее лице, утомленность в движениях и явные признаки нервности, то мадам Жерар вполне можно было назвать хорошенькой, а это главная причина, привлекавшая внимание графа де Морни к той или иной особе женского пола. Но, впрочем, интерес графа к мадам Жерар мог быть и чисто меркантильного свойства — де Морни славился тем, что умел делать деньги из воздуха. Вполне вероятно, что его забота о муже мадам Жерар была оценена в весьма круглую сумму, что также давало повод для размышления. Если интерес графа к посетившей месье Корнеля даме столь прозаичен, то он и сам не чужд симпатии к подобной прозе.

Месье Корнель был рад оказать протеже графа услугу — де Морни, стоявший за спиной всех политических успехов своего брата Луи-Наполеона, набирал силу и власть буквально на глазах. И в городе, гордившимся своим родством с Бонапартами (именно здесь нашла свой приют семья будущего императора Франции, бежав с охваченной междоусобной войной Корсики), считалось за честь содействовать наполеонидам. Тем более, для тех, кто находился с ними в прямом или черезколенном родстве — месье Корнель был дальним родственником брата жены Этьена Клари, единственного сына в семье известного марсельского негоцианта, одна из дочерей которого, Жюли, стала женой старшего брата Наполеона — Жозефа, а вторая — несостоявшейся невестой самого Буонапарте.

Вот почему месье Корнель, разглядев в идущей по тротуару женщине незнакомку, приходившую к нему с письмом от графа де Морни, решил остановиться и оказать ей помощь.

Коротко осведомившись о ближайших планах мадам Жерар и уловив растерянность в ее взгляде, месье Корнель предложил подвезти Анну до гостиницы, в которой она остановилась. Анна вздохнула — какая гостиница, когда она даже не знает, где остались ее вещи из перевернувшегося экипажа. И, с трудом преодолев косноязычие, вызванное сильнейшими волнением и усталостью, Анна рассказала месье Корнелю обо всем, что случилось с нею этим утром. Но, несмотря на сбивчивость ее повествования, он сумел догадаться, где находится тот злополучный перекресток, и велел кучеру ехать в квартал Панье.

По дороге, занявшей совсем немного времени, месье Корнель неназойливо поинтересовался у Анны, намерена ли она продолжать поиски мужа, и, получив подтверждение, доверительно сообщил, что ее надежды на воссоединение с ним не столь уж беспочвенны.

— Что вы хотите этим сказать? — Анна испытующе взглянула в лицо своего спутника.

— Видите ли… — месье Корнель заговорщически понизил голос: как будто кто-то мог их услышать в этот момент! — Вам, полагало, известно, что большинство бунтовщиков наказаны высылкой в наши заморские колонии в качестве каторжан. Согласно закону о ссылке все осужденные по этому делу должны быть закованы в цепи и отправлены на острова Нукагива и Баитуаль из Маркизских островов в южном Океане… Нет-нет, не пугайтесь заранее! — Месье Корнель ободряюще улыбнулся. — Вы же знаете — законы создаются для того, чтобы их нарушать. И в каждом правиле есть исключение. Так вот, в порядке именно такого исключения по договоренности с моим будущим родственником на Мартинике (его дочь обручена с моим младшим сыном), часть заключенных переводится в его распоряжение. И, уж не знаю, почему — благодаря стечению обстоятельств или участию в этой истории известной нам особы — но ваш супруг оказался именно в той партии осужденных, которые отправились через Атлантику на плантации Мартиники.

Анна воспрянула духом: райская Мартиника — это совершенно иное дело, нежели негостеприимные, жаркие острова, кишащие аборигенами-людоедами. Она обратила к месье Корнелю свой взор, в котором сквозь слезы уже светились радость и надежда. И тот едва удержался от невольной усмешки — теперь понятно, почему де Морни пошел на такой риск, оказывая содействие этой женщине: да она просто была хороша собой и наделена особым магнетизмом, позволяющим всегда привлекать к себе мужчин любого возраста и положения.

Правда, в таком случае, вряд ли стоило рассчитывать на серьезное вознаграждение с ее стороны. Теперь месье Корнель сомневался, что у мадам Жерар есть средства, способные компенсировать заботу сильных мира сего о ее супруге. Но и в этом случае месье Корнель все равно оказывался в выигрыше — помогая мадам Жерар, он оказывал услугу де Морни, а это имя что-то да значило в сегодняшней Франции. К тому же по городу упорно ходили слухи о том, что вернувшийся в политику на волне реакции Луи-Наполеон (подразумевай — де Морни!) скоро станет первым лицом в государстве. И, быть может, вернутся счастливые дни Империи, прославившей Францию…

По рекомендации месье Корнеля Анна поселилась в доме его старого друга месье Венсана — негоцианта, державшего в первом этаже магазин тканей. Собственного говоря, это была не только лавка. У месье Венсана можно было почитать свежие газеты, выпить кофе и приобрести антиквариат и дорогие восточные безделушки — не те примитивные кустарные украшения, которыми наводняют город осевшие в нем арабы, но изящные коллекционные штучки, которыми жены судовладельцев и купцов любят украшать свои гостиные и будуары.

Дом месье Венсана стоял в самом центре гавани, на полпути от того района, который был недавно прославлен пером господина Дюма-отца, несколько лет назад напечатавшего в газете «Лё Журналь де неба» свой роман о графе Монте-Кристо. Знамение времени — на смену галантным кавалерам прошлых лет, в которых читалось преклонение перед троном и властью династии Бурбонов, пришли авантюристы и современные нувориши, разбогатевшие при странных и не всегда законных обстоятельствах.

Марсельцы гордились своей причастностью к большой литературе, и месье Венсан с удовольствием, стоя на балконе, рассказывал принятой по поручению месье Корнеля квартирантке, откуда и куда шел Эдмон Дантес, вернувшийся из своего путешествия на остров Эльба. Конечно, замком Иф можно пугать только детишек и впечатлительных иностранцев. Бывший военный гарнизон лишь недолгое время служил для настоящих преступников тюрьмой, окончательно упраздненной во время недавней революции.

Поначалу Анну смущала широта, с которой месье и мадам Венсан принимали совершенно незнакомую им женщину, хотя и рекомендованную важным городским лицом. Месье Корнель объяснил месье Венсану свою просьбу приютить мадам Жерар в таких туманных выражениях, что тот немедленно посчитал парижанку весьма важной особой, которая, тем не менее, желала бы оставаться инкогнито. Месье Корнель сказал, что их неожиданная гостья пробудет в Марселе до весны, когда в Атлантике завершится сезон штормов, и первым же подходящим рейсом проследует к своим родственникам, проживающим постоянно на Мартинике.

На прямой вопрос месье Венсана — почему мадам Жерар не может быть принята в доме самого месье Корнеля — тот с такой же прямотой объяснил: его младший сын скоро женится, и месье Корнель, как человек старых традиций, считает невозможным проживание в их семье еще молодой и незамужней женщины. Месье Корнель велел Анне всюду объявляться вдовой, но она из суеверия отказалась и просила просто считать ее одинокой.

Жене Венсана Анна рассказала, что долгие годы жила при своем опекуне, который считал ее замужество невозможным, а теперь, после его смерти, узнала, что у нее есть родственники за океаном, и намеревается соединиться с ними. Мадам Венсан посочувствовала бедняжке и устроила ее жизнь в их доме с максимальным удобством, предоставив Анне одну из трех светлых комнат, выходивших окнами на улицу и располагавшихся над залой. Две других занимала мадам Вив — недавно овдовевшая двоюродная сестра мадам Венсан, которой врачи рекомендовали морской воздух и теплый Прованс, легко излечивавшие не только физические, но часто и душевные недуги. Что вскоре подтвердило и время, проведенное Анной в Марселе.

Благодаря содействию месье Корнеля были найдены и доставлены в дом Венсанов ее вещи. Проверив их, Анна с облегчением вздохнула, убедившись не только в сохранности содержимого чемоданов, но и неприкосновенности потайного отделения, второго дна, где она спрятала особо важные личные документы и несколько ценных бумаг, которые должны были помочь ей пережить грядущую зиму. Разумеется, у нее еще оставались некоторые украшения, но Анна предполагала использовать их для спасения Владимира.

Конечно, едва услышав объяснения месье Корнеля — почему Владимир оказался не в Нанте или холодном, северном Бресте — Анна хотела немедленно броситься в путь, через Испанию и Гибралтар. Но Корнель отговорил ее. И действительно — им был ведом только пункт назначения, но где и в каком из поселений острова (а, быть может, и на любом другом из Малых Антильских островов!) мог оказаться Владимир, они не догадывались. И месье Корнель предложил Анне дождаться возвращения корабля. Капитан наверняка привезет список осужденных, и тотчас станет понятно, где именно находится муж мадам Жерар. Обратным рейсом судно должно было привезти с островов кофе и сахар, а, разгрузившись и взяв на борт новую партию живого товара — в том, что она будет, месье Корнель не сомневался — корабль снова отправился бы на Мартинику.

Поразмыслив, Анна сочла это предложение разумным и согласилась дождаться возвращения корабля. Конечно, она не предполагала, что остановка в Марселе окажется столь долгой, но ожидание имело свой резон — в таком случае Анна отправилась бы не просто куда глаза глядят, по наитию, а серьезно подготовилась к этой поездке, тем более, что предстоящее путешествие потребовало бы от нее не только сил, которые были уже на исходе, но и денег, которые она намеревалась расходовать экономно и по точному адресу. Идея месье Корнеля давала ей одновременно и передышку, и шанс все хорошо рассчитать.

И первое время все так и шло. Анна жила у месье и мадам Венсан на правах доброй знакомой. Она пользовалась всеми привилегиями домашнего — своего, близкого человека: подружилась с мадам Вив и снискала расположение детей хозяев, иногда заходивших к родителям после воскресного посещения церкви. Сын месье Венсана, младший среди детей, — Огюстен — учился в Политехнической школе и навещал родителей редко. Зато дочери, благополучно выданные замуж, жили здесь же, в Марселе.

Младшая готовилась вскоре стать матерью и поэтому не часто баловала мать и отца своими посещениями. Старшая же дочь месье Венсана — Армина — имела уже десятилетний опыт семейной жизни и приходилась Анне ровесницей. Она наведывалась к родителям чаще других и всегда — в обществе двух своих очаровательных дочурок-погодков, глядя на которых, у Анны тревожно сжималось сердце. Визиты шумной, но прелестной компании Армины с дочерьми внесли смуту в ее душу — Анна вдруг заволновалась и, быть может, впервые взглянула на себя со стороны.



Все это время она вела себя, как одержимая: куда-то бежала, ехала, плыла, догоняя и опаздывая, обретая и снова теряя — любовь, надежду, близких ей людей. Неожиданная пауза и волшебный климат Марселя успокоили Анну. Она с наслаждением гуляла по узким улочкам старого города, террасами поднимающимся вдоль холмов, отделяющих город от долины Роны и создающих удивительный по своей целебности микроклимат. Конечно, Марсель был неуловимо похож на все портовые города — с глубокой гаванью, переполненной судами и суденышками, причалами, загроможденными тюками, мешками и бочками, с полуголыми громогласными грузчиками, с непривычным и грубым шумом таверн, с въедливым запахом рыбы и до головокружения пряным — удушливо благоухающих цветов. Но никогда еще Анна не жила так долго повседневной жизнью южного порта и, привыкнув к прозрачности и линейности Петербурга, лишь сейчас впервые ощутила на себе власть иной природы — вечно зеленой и страстной.

Она открыла для себя неповторимые марсельские закаты в легких перьях невесомых, окрашенных в розовое облаков, теплую синь погружающихся в сон холмов и само море. Море, которое Анна прежде воспринимала только как препятствие на пути, как расстояние, измеряющее протяженность ее разлуки в пространстве. Здесь же море было частью жизни каждого человека, и Анна вскоре начала ощущать его благотворное влияние — к ней возвратилось чувство и желание прекрасного: Анна вернулась к книгам и музыке — роялю, который стоял в гостиной приютившего ее дома.

Сами Венсаны занимали весь второй этаж, но среди других комнат главной, несомненно, являлась гостиная из двух сообщающихся залов, один из которых был устроен на манер концертного — там находился рояль, а расположение кресел и диванов создавало подобие амфитеатра. Высокие потолки и кипарис декоративных панелей способствовали акустике, и в таких благоприятных условиях музицирование и пение Анны произвело на ее хозяев неизгладимое впечатление, зародив в их умах сюжет — далекий от действительности, но так свойственный людям южного темперамента.

В деталях этого сюжета Анна не была уверена, но по отдельным репликам мадам Венсан догадалась, что ей приписана и большая слава, и большая любовь — конечно же, неразделенная. Или — разделенная, но не очень, то есть — с красивым, но печальным финалом. И, если бы не регулярные посещения родительского дома Арминой с девочками, Анна еще долго бы находилась во власти чар этого сказочно прекрасного города и непредвиденных обстоятельств.

Но однажды маленькая Люсьена, привыкнув со временем к новому лицу и присутствию в доме бабушки и дедушки незнакомой тети, разыгралась и, бегая по саду, расположенному во внутреннем дворике за домом, испугалась чего-то или кого-то, как ей показалось, промелькнувшего в траве. Желая успокоить Люсьену, Анна, с согласия Армины приглядывавшая за игравшими в саду девочками, протянула к ней руки, и та послушно взобралась к ней на колени. Армина, увлеченно обсуждавшая с матерью в гостиной последние городские новости, немедленно выглянула на крик дочери в открытое настежь окно. И, убедившись, что все в порядке, вдруг с интересом посмотрела на мадам Жерар.

— А где сейчас ваши дети? — вполне дружелюбно и даже с состраданием спросила она Анну, когда та вернулась в дом.

— Я не замужем, — после неловкой паузы прошептала Анна, с заметным сожалением выпуская из объятий непоседливую Люсьену. Успокоившись, та почти мгновенно забыла о недавних страхах и снова устремилась на лужайку — играть в серсо с сестрой, терпеливо поджидавшей ее на скамейке под каштаном.

— Как вам будет угодно, — пожала плечами Армина. Она не решилась настаивать, но про себя отметила: мадам Жерар солгала — вот только зачем? Какая тайна скрыта в ее прошлом?

По секрету от Анны Армина поделилась своим наблюдением с матерью, и та, засомневавшаяся в ее словах, приглядевшись к тому, как ведет себя и чувствует Анна в присутствии ее внучек, согласилась: мадам Жерар тоскует по детям. Правда, она так и не смогла решить, какая это тоска — несостоявшегося материнства или разлуки с реально существующими малышами. Но с той поры Анна в глазах мадам Венсан приобрела еще и ореол мученицы, что подтверждало и резкое с того дня изменение в поведении ее гостьи.

Анна заскучала — у нее испортился аппетит, пропал прежде живой интерес к музыке, и общение с домочадцами семьи Венсанов приобрел оттенок напряженной вежливости, а порой даже принуждения. И, хотя большинство марсельцев связывают эту перемену в настроении женщин с периодом зимних дождем, Анну мучили не отсутствие чистого неба и яркого солнца, а угрызения совести, которые не давали теперь ей покоя ни днем, ни ночью.

Как она могла так поступить?! Анна то и цело задавала себе этот вопрос. Спрашивала и не находила ответа, а, если ответ и возникал, то теперь он представлялся ей всего лишь хитрой уловкой, к которой она прибегала, не отдавая отчета в истинных причинах случившеюся. А ведь такой поступок прежде казался ей невозможным и безнравственным — уехать, оставить детей на стороннего попечителя, предпочесть заботу о семейном очаге доле «искательницы приключений», пусть даже и вынужденной.

И разве не должна была она, несмотря ни на что, оставаться с детьми? И разве не было решение Владимира сказаться безвестным, хотя и невинно осужденным, продиктовано именно этой заботой о семье, о благополучии любимой супруги и детей? И разве не пошла Анна против его воли, предпочитая поиски пропавшего мужа самому главному в своей жизни — здоровью и счастью их детей?

Анна разрывалась между долгом матери и супруги. Любовь к детям, оставленным ею по воле рока, наполняла ее сердце невыносимой тоской, а душу — тяжестью вины, требующей немедленного искупления. Любовь к мужу гнала ее на край света — куда угодно, лишь бы вновь увидеть Владимира, соединиться с ним, восстановить то равновесие, тот покой и уверенность, что были связаны для нее с присутствием мужа, мужчины в ее жизни.

До сих пор Анна жила и действовала, как во сне. Остановка в Марселе заставила ее оглянуться и заново осмыслить все, что пришлось пережить ей за эти полгода. Общество мадам Венсан и ее семьи не было для Анны тягостным и навязчивым, и большей частью предоставленная самой себе, она получила возможность неспешно перелистать страницы этого воистину авантюрного романа, вписанного под диктовку судьбы в книгу ее жизни. И, чем больше Анна думала обо всем этом, чем внимательнее вглядывалась в недавние события, случившиеся с ней, тем сильнее становилось сомнение в правильности решения продолжать поиски Владимира, которое она приняла, вернувшись из Италии во Францию.

Удивительное дело! Все мужчины, явно или тайно расположенные к ней и участвовавшие в этом деле, уговаривали Анну остановиться, подумать о детях. Она отчетливо помнила свой последний разговор с Киселевым, когда он убеждал Анну принять самоотверженную жертву Владимира и покориться своей участи.

— Ваш порыв благороден и вполне объясним, — уговаривал Анну Киселев. — История знает немало примеров подобной беззаветной преданности своим близким. И то упорство, с которым вы все это время добивались истины, позволяет мне предположить, что и впредь вы останетесь победителем и осуществите задуманное. Но ведь вы не одиноки, вы — мать, и ваша первейшая обязанность — забота о детях. Поверьте, барон — кому не занимать ни мужества, ни военной смекалки — найдет выход из создавшегося положения. Уверен — он вернется, ибо чувство, которое он испытывает к вам и к своим детям, — больше чем родственная привязанность. Долгое общение с вашей семьей убедило меня в том, что вас и барона связывает глубокое, искреннее и взаимное чувство. И я не думаю, что он способен когда-либо забыть это или предать и вас, и детей…

— Вы поражаете меня, мадам, — вторил Киселеву, совершенно не сговариваясь с ним, де Морни, подавая Анне только что написанное под ее давлением письмо в Марсель к месье Корнелю. — Я наслышан о славянских женщинах и, честно говоря, лучшей породы для брака не представляю, а вы — еще одно, быть может, лучшее подтверждение этой моей ideefix. Однако, в данном случае, мне кажется, вы заходите лишком далеко в своем усердии и подчинении мужу. Если только в вашей одержимости не кроется какая-то неведомая мне тайна…

Тогда Анна оборвала де Морни, не дав ему договорить, но только сейчас впервые призналась себе — почему. Она испугалась, что невольно граф узнает правду, догадается об истинных мотивах ее «одержимости». Нет-нет, в этой «тайне» не было ничего запретного или ужасного — просто Анна не хотела, чтобы стала очевидна ее зависимость от любви, любви к Владимиру.

Их чувство, развивавшееся так долго, так мучительно, едва не разбившее когда-то их сердца, не сломавшее их жизни и втянувшее в круговорот их отношений многих других людей, с того момента, когда они, наконец, соединились, стало не просто залогом — необходимостью существования их брака, их семьи. И отныне Анна уже и представить себе не могла, как сможет жить, дышать, ходить по земле без Владимира, в то время как он — где-то в глубине уши Анна подозревала, а теперь уже с уверенностью чувствовала это — Владимир мог бы прожить без нее и без детей.

В этом было их различие: мужчине довольно любить и помнить, женщина же должна ежедневно ощущать присутствие любви и человека, к которому ее чувство обращено. Любовь — это то, что придает силы и поддерживает, что уравновешивает и питает. То, без чего женщина увядает и чахнет на глазах. Жить в согласии, но без любви возможно, однако, тогда это — мука, каторга, расчет. Натура страстная, такая, как Анна, — скрывающая от посторонних глаз истинный накал подвластных ей чувств — оказавшись без опоры любви, теряет связь с реальным миром и ищет утешения в мире выдуманном. Каковым и являлся для Анны театр.

На сцене она могла рассказать о своих чувствах, не будучи разоблаченной. Роль была ее спасительной маской, пьеса — исповедью, истинное предназначение которой заметно и понятно стало немногим посвященным. Но театр это временное пристанище, и, выбрав семью, Анна, наконец, нашла для своей любви достойное святилище. И вот — этот очаг на грани разрушения, и у Анны не хватало уверенности в том, что у нее хватит сил и впредь поддерживать в нем огонь с прежней энергией и постоянством.

Владимир был необходим ей, и Анна решилась на его поиски почти без колебания. В поддержке мужа она видела свой первостепенный долг и обязанность, но, наблюдая за внучками мадам Венсан, Анна как будто очнулась. Она никогда не забывала детей, но, прикоснувшись однажды к золотистым, как у Катеньки, волосам малышки Люсьены, Анна поняла, насколько она соскучилась по своим детям. Осознала, как давно не слышала родных голосов, не целовала дочку и сына, не держала их за руки.

Анна словно опять оказалась на сцене. Согласившись на нехитрую ложь, подсказанную ей месье Корнелем, она исправно играла роль одинокой парижанки. И, если иногда ей удавалось снова окунуться в стихию родной речи — в порту, на улицах, где в кафе попадались русские эмигранты — то ее собственные чувства и, прежде всего — материнские, оказывались погребенными под тяжестью глыбы — роли, которую ей приходилось играть перед месье и мадам Венсан и в их кругу. И, чем большим становилось ее чувство вины перед детьми, тем тяжелее казался этот груз. И сомнения все сильнее овладевали ею.

Была ли она права в своем решении довести поиски Владимира до конца? Был ли выбор, стоявший перед ней — следовать через океан за мужем или вернуться в Петербург к детям — искушением? И действительно ли это был выбор? Все эти мысли не давали ей покоя, лишая сна, отдыха, аппетита и, в итоге, смысла всех действий, предпринятых Анной во имя достижения поставленной прежде цели. Цели, которая казалась ей единственно верной и просто — единственной.

Одолеваемая сомнениями и подгоняемая чувством вины, Анна стала писать домой. Однако отправлять эти письма она могла только изредка, полагаясь на удачу, — появление корабля, шедшего в Одессу или в Таганрог за русской пшеницей. Воспользоваться почтой Анна не смела — в этом случае ее инкогнито было бы непременно раскрыто: во Франции вновь вошла в моду перлюстрация почтовых отправлений и шпиономания. И поэтому все свои письма Анна до поры до времени прятала, пока была в доме, и всегда уносила с собой, если уходила гулять по городу — отвлечься от грустных мыслей, или шла в порт — узнать новости о прибытии груза из России.

А вот новостей о клипере, увезшем ее Владимира за океан, не было. Анна не слишком часто тревожила вопросами месье Корнеля, полагая это излишним. Но по тому, как он тщательно избегает даже намеков на эту тему в своих редких появлениях в доме Венсанов, Анна стала подозревать худшее. Хотя месье Корнель при каждой их встрече уверенным тоном успокаивал ее и ободряюще пожимал ей пальцы на прощанье. Однако тревога после его ухода не только не исчезала — усиливалась.

Неопределенность — вот, что пугало Анну. Неведение подтачивало ее решимость продолжать поиски, тоска по детям превращала ее ожидание в бессмысленную трату времени и сил, одиночество истощало ее энергию. И чем дольше затягивался отъезд на острова, тем очевиднее становилась для Анны возможность иного решения и вероятность поступка, прямо противоположного всему, что было задумано ею раньше…

* * *

Анна вздохнула и снова принялась за письмо: «Дорогие мои Катенька и Ванечка!» Старательно переписав испорченный слезами фрагмент, она продолжала: «Слушаетесь ли вы дедушку вашего Петра Михайловича и тетушку Елизавету Петровну? Не балуетесь ли с Константином и Александром в угоду урочного времени? И по-прежнему ли рассказывает вам на ночь Варвара? Как бы я хотела сейчас поправить ваши подушки и кружева и, помолясь, пожелать вам спокойного сна! Но, если сама я не в состоянии пересечь в настоящем огромное расстояние, отделяющее нас друг от друга, то душа моя может. Только закройте глазки и в слух обратитесь — вы почувствуете: я здесь, я рядом, я желаю вам покоя и благополучия. Я повсюду с вами, деточки мои, и эта любовь проведет вас через все невзгоды и испытания, что свыше даны нам. Не забывайте в церковь ходить и молиться о нашем скорейшем соединении — Господь милостив, он услышит вас, и просьбы ваши исполнит. Ибо вы — чисты перед Ним, и голос ваш — голос невинный, и не корысти ради обращаетесь вы к Нему. Потому как не корысть — счастье в семье просите вы. И Варваре скажите, чтобы не забывала — просила вместе с вами… Весело ли провели ли вы время на Масленицу? Там, где я сейчас, мороза нет, снега здесь тоже не бывает. Но есть много других интересных явлений, и, возможно, однажды мы вместе приедем сюда, и тогда вы тоже поймете и полюбите море так, как узнала и приняла его я».

В завершение письма Анна сделала приписку для Лизы, спрашивая об учителе — верен ли он своим ученикам, не усердствует ли в литературных пробах, не отвлекает ли Ванечку поэзия от наук. Особо просила передать Варваре просьбу поставить свечку за здоровье и спасение Владимира Ивановича, а князю Петру — мольбу, чтобы простил ей порыв и желание содействовать вызволению мужа.

Закончив, Анна сложила письмо, заклеила его специальным перстнем-печаткой с вензелем по кругу «Semper Idem» (с латинского «Неизменная», символ постоянства) — подарок мадам Венсан на Новый год, и, поцеловав узкий, ароматный конверт, спрятала его, присоединив к еще трем, тоже неотправленным.

Созерцание этих писем придало ей уверенности — Анна решила навестить месье Корнеля и, в случае, если у него опять не будет для нее новостей, начать действовать: ехать в Нант, Брест и далее — в Англию, откуда через Атлантику отправлялись новые, винтовые пароходы — недавнее изобретение британцев. Или — совсем наоборот, садиться на корабль до Ниццы и просить в русском генеральном консульстве помощи в возвращении домой. Опять это «или»! Оно, как заколдованное, возвращалось к ней и изводило своей жестокостью.

— Вы уходите? — услышала Анна, направляясь к лестнице, ведущей вниз, в прихожую.

Она оглянулась — мадам Венсан стояла в дверях гостиной, и в ее взгляде Анне почудилось сострадание. Сердце немедленно отозвалось на дурное предчувствие — заметалось, как будто непременно должно было вырваться наружу.

— Вы хотели меня видеть? — стараясь казаться спокойной, спросила Анна.

— Не я, — покачала головой мадам Венсан, — месье Корнель. Он ждет вас в библиотеке.

— Это весьма кстати, — сквозь почему-то подступившие к ресницам слезы, промолвила Анна. — Я как раз собиралась навестить его по одному очень важному делу.

Видимо, сверхважному, подумала мадам Венсан, жестом приглашая Анну пройти в библиотеку, если сам месье Корнель, не дожидаясь ее прихода, поторопился явиться к ним с вестью. Какой? Судя по тому, насколько серьезным и сосредоточенным выглядел месье Корнель и как взволновал его неожиданный приход милую Анни, мадам Венсан предположила, что ее гостью ожидает печальное известие. И оказалась права.



Конечно, Анна так и не открылась ей — она вышла из библиотеки после разговора с месье Корнелем окаменевшая и строгая, но последствия полученного ею сообщения и так были слишком очевидны — вечером того же дня Анна объявила месье и мадам Венсан, что не станет продолжать свой путь через океан. Обстоятельства вынуждают ее вернуться… Куда? В Париж? Да-да, в Париж, скорее всего, в Париж.

Анна едва не проговорилась — она была потрясена и раздавлена сообщением. И сказать — земля ушла у нее из-под ног, — значит не сказать ничего. Жизнь на мгновение потеряла для нее всяческий смысл, сердце на миг остановилось и замерло, не давая вздохнуть. Самое худшее, из того, что Анна могла предположить, чего в своем ожидании втайне опасалась, и мысли о чем все время гнала от себя, — случилось.

— Я чувствовал бы себя намного легче, исполняя мою печальную миссию, мадам, если бы вы выслушали меня сидя, — с отеческой теплотой в голосе сказал месье Корнель, указывая Анне на кресло у камина.

— Н-нет, — не помня себя, прошептала она, но ноги сами вдруг утратили опору, и Анна принуждена была опуститься в кресло против того, близ которого стоял месье Корнель, пытавшийся скрыть владевшие им подавленность и смятение.

— Полагаю, вы уже догадались, о чем пойдет речь, — месье Корнель заложил руки за спину и глубоко, с сожалением вздохнул. — Думаю, вам было бы правильно, наконец, вспомнить о себе и вернуться к нормальной, обычной жизни. Ибо не стоит более посвящать себя ожиданию.

— Это неправда! — вскрикнула Анна, но встать с кресла не смогла — ноги все еще не слушались ее.

— Увы! — развел руками месье Корнель. — Известие, полученное мною о судьбе «Массалии», не оставляет надежды — корабль, который мы с вами ожидали, не вернется в Марсель. Судя по всему, он попал в шторм — Атлантика славится своими орканами.

— Но разве вы уверены в этом? — Анна подняла на месье Корнеля глаза, полные слез.

— Увы, — с грустью кивнул ей тот. — Корабль не прибыл в порт назначения даже с максимально допустимым для его рейса опозданием, и я уже давно стал подозревать худшее. Но подтверждение пришло только недавно. Должно быть, вы знаете, что время от времени теплое атлантическое океанское течение выбрасывает на побережье Британии предметы, попавшие в воды Гольфстрима на всем его пути вдоль берегов Америки. И днями на берегу были найдены части снаряжения с «Массалии», о чем обнаружившие их искатели вознаграждения сообщили владельцам корабля. Простите, но…

— Вы сделали все, что могли, — сухо сказала Анна, решительно вставая с кресла. — И даже более того, на что были уполномочены. Я благодарна вам за сочувствие, но сейчас я бы хотела остаться одна.

— Я понимаю, — вздохнул месье Корнель, — вам необходимо осмыслить все сказанное и привыкнуть к реальности, с которой вам теперь придется считаться.

— Привыкнуть к тому, что единственный дорогой мне человек мертв, лежит на днеморя, став кормом для рыб?! — воскликнула Анна и тут же осеклась. Почему единственный? А как же дети, отец, Лиза?.. — Простите, я не владею собой, я должна оставить вас.

— Разумеется, — месье Корнель был сама предупредительность и понимание. — Переживите эту боль и приходите ко мне — я помогу вам уехать. Куда скажете…

И лишь снова оказавшись в своей комнате, Анна дала волю чувствам — она разрыдалась, бросившись лицом на подушку. Все было кончено — последняя надежда на спасение мужа пошла на дно вместе с «Массалией». Ничто — ни имя-оберег, древнее имя Марселя, ни ее молитвы не помогли избежать катастрофы. Владимир погиб, и все ее жертвы оказались напрасными.

Что же, проведя день в слезах, сказала себе Анна, судьба снова сама ответила за меня на вопрос — куда плыть.

— Я возвращаюсь, — объявила она мадам Венсан, но более — самой себе.

Разумеется, сборы тоже потребовали от нее времени, но Анна торопилась — на следующее утро уходил ближайший почтовый дилижанс через долину Роны: поразмыслив, Анна решила возвращаться наземным путем. Море, которое еще совсем недавно так влекло ее к себе и потрясало ее воображение своей красотой и величием, в одночасье стало ненавистным и пугающим. Анна была рада, что ее отъезд приходится на будний день — ей было бы тяжело видеть Армину с детьми: в них Анне всегда чудился упрек ее собственной душевной глухоте и гордыне.

Но теперь-то она поступает правильно — о чем свидетельствовал даже тот факт, что Анне невероятно повезло с билетом на дилижанс. Негоциант, заказавший его, по какой-то причине отменил поездку, и Анна могла теперь занять его место в салоне. Мадам Венсан, утирая искренние слезы, — она успела прикипеть душою к этой очаровательной, скромной гостье — проводила ее до двери, а мажордом помог сесть в коляску, которую любезно предоставил месье Венсан, велев кучеру отвезти Анну к вокзалу.

Уже садясь в дилижанс, Анна опомнилась, что не попрощалась с месье Корнелем, но потом поняла, что в действительности сделала это неосознанно, но все же вполне объяснимо: месье Корнель в ее памяти был связан с надеждой, которой не суждено было оправдаться. И Анна инстинктивно боялась, что еще одна встреча с месье Корнелем снова расстроит ее, лишив так необходимого ей сейчас мужества. Я напишу ему, решила Анна и отвернулась от дверного проема, в который еще продолжали подниматься другие пассажиры.

Случайно взгляд ее упал на газету, которую сосредоточенно читал сидевший рядом с нею пожилой господин. И из множества мелких информаций, первыми попавшимися ей на глаза, Анна выделила вдруг колонку, в которой сообщалось, что британское судоходное агентство «Ллойд» опубликовало список пропавших кораблей за прошедший год. Статья была перепечатана из известного английского еженедельника, и Анна, повинуясь какому-то необъяснимому еще для нее чувству, попросила соседа позволить ей взглянуть на этот список. Мужчина удивленно пожал плечами, но газету отдал.

К величайшему удивлению Анны, «Массалия» не значилась в списке ни среди погибших кораблей, ни без вести пропавших. О ней говорилось отдельно в сноске: из комментария французского журналиста следовало, что — предположительно — «Массалия» стала добычей работорговцев, которые активно охотились в Атлантике за живым товаром. Однако, как было сказано в газете, по другим источникам, исчезновение корабля связывалось также с бунтом заключенных, который, якобы, произошел на «Массалии» вблизи берегов Америки… Анна выронила газету из рук и, подобрав подол платья и оттолкнув кучера, намеревавшегося закрыть двери, выпрыгнула из дилижанса.

Забыв о вещах и только что обретенном здравомыслии, она бросилась к стоявшим неподалеку извозчикам и взяла коляску — ехать в порт. Назад к месье Корнелю — увидеть его, взглянуть в глаза и узнать, что все это значит! И почему он ей солгал!

И, хотя Анна прошествовала через приемную весьма решительно, секретарь вежливым, но убедительным жестом остановил ее порыв и предложил подождать, когда месье Корнель освободится. Конечно, секретарь видел здесь мадам, но это значит только то, что она обязательно будет принята. В свое время. Однако, на счастье Анны, через несколько минут в приемную вошел посыльный и на время отвлек секретаря, начавшего принимать доставленную почту. И тогда, воспользовавшись тем, что секретарь на мгновение склонился над тетрадью для записи, Анна приблизилась к двери в кабинет месье Корнеля и распахнула ее.

— Вы сами виноваты во всем, отец, — донеслись до нее чьи-то слова. — Шторм — это одно дело, бунт — совершенно другое. Теперь мне будет значительно сложнее переводить в ваше распоряжение осужденных. Кто даст гарантии, что вместо того, чтобы приносить Франции и нам с вами пользу, заключенные не превратятся в реальную угрозу для нашей безопасности?

— Но разве я устроил все это?! — воскликнул месье Корнель, отвечая своему невидимому для Анны собеседнику.

— Нет, конечно, — согласился тот, — но эти осужденные должны были оказаться в нескольких тысячах лье от того места, куда они направлялись. И если бы вы не уговорилименя помочь господину де Танжери обзавестись парой сотен бесплатных рабов, вина за ихисчезновение лежала бы на ком-то другом, а теперь, если мне и не грозит опала, то лишьпотому, что мой начальник, месье Флери, и сам не чужд подобных авантюр. А между тем, как видите, даже он рекомендовал мне на время оставить Францию, пока скандал утихнет и произошедшее забудется.

— Вот и славно! — облегченно вздохнул месье Корнель. — Месье де Танжери не получил своих рабов, зато получит долгожданного зятя. Решено, ты плывешь на Мартинику. «Жозефина» отправляется днями…

Месье Корнель не успел договорить — Анна стремительно прошла в центр комнаты.

— Полагаю, вы не станете возражать против того, чтобы уговорить капитана взять на борт еще одного пассажира? — громко сказала Анна, неожиданно появляясь перед месье Корнелем и его собеседником.

Глава 2

Под парусом надежды

Океан казался бесконечным и где-то у самого горизонта сливался с небом — таким же бездонным и непроницаемым. Удивительное и ни с чем не сравнимое ощущение — как будто находишься на искрящейся под солнцем спине огромного сказочного существа, которое, слегка вибрируя широко расставленными, гигантскими плавниками, важно и властно несет тебя в неизвестную и заманчивую даль…

Никогда прежде Анна не чувствовала себя такой непоправимо оторванной от земли, от дома. И в то же время новые впечатления наполняли ее совершенно незнакомыми ей прежде, необыкновенными ощущениями. Просторы, открывавшиеся сейчас ее взору, казались непреодолимыми, но вместе с тем — влекли к себе, как зачарованную. Так ветер порой подхватывает птицу в полете и подчиняет своей воле, превращая свободное существо в одинокий, унесенный стихией с дерева лист.

Анна стояла близ носовой части корабля по левому борту. Через несколько дней после выхода в океан она сделала открытие: при любой силе ветра судно всегда шло с наклоном вправо — волны словно отбрасывали его, сопротивляясь вторжению в суверенные владения Посейдона, бога морей древних греков. Но отважные мореплаватели не сдавались и твердыми руками вели свой корабль по проложенному курсу к намеченной цели своего путешествия. И он как будто скользил над волнами, балансировал, избегая возможных преград и повинуясь только своему рулевому да еще влажному попутному ветру.

«Жаннетта» была парусником, которые не только не вышли из моды, но продолжали удерживать первенство в Атлантике. Не отягощенные громоздкими колесами боковых винтов, подобно большим пассажирским пароходам, не так давно завоевавшим Европу, ловкие клипера вот уже несколько десятилетий поддерживали оживленную торговлю между Новым и Старым светом. Они по-прежнему были свободны от запасов топлива и нуждались лишь в одном — удаче, приходившей вместе с Розой ветров и оканчивавшейся с сезоном штормов.

Анна уже путешествовала на пароходе, возвращаясь из Италии во Францию, но приземленность его конструкции не шла ни в какое сравнение с изящностью силуэта и гибкостью клипера, чьи бесчисленные белоснежные паруса трепетали под ветром, как живые существа, а корпус казался произведением искусства.

— Сегодня вы чувствуете себя лучше?

— Намного, — улыбнулась Анна, кивнув подошедшему к ней Альберу Корнелю.

Их знакомство, столь неожиданно состоявшееся в кабинете его отца, с началом путешествия через Атлантику постепенно приобрело ту форму привязанности, которая существует между братьями и сестрами. Анна, покровительствуя на правах старшей, проявляла поистине материнскую теплоту и внимание к одолевавшим Альбера мыслям, а Альбер вносил в их отношения предупредительную мужскую заботливость и галантность.

Внезапное появление Анны в кабинете месье Корнеля застало последнего врасплох, и под ее давлением он признался, что намеренно ввел ее в заблуждение, не открыв истинных причин исчезновения «Массалии». Свой поступок месье Корнель, правда, объяснил желанием уберечь мадам Жерар от напрасной надежды — неизвестно, какой части заключенных удалось бежать, и стал ли «месье Жерар», если он действительно был невиновен, отягощать груз несправедливого осуждения побегом. К тому же месье Корнель посчитал, что для мадам, так или иначе связанной с графом де Морни, не стоило подвергать свою репутацию опасности признания родства не просто с заключенным, а с беглым преступником, теперь к тому же, возможно, замешанным в гибели членов экипажа и самого судна.

Проникнувшись сочувствием к побледневшей от этого известия мадам Жерар, Альбер довольно бесцеремонно прервал отца:

— Мне кажется, что вы все излишне усложняете. И, хотя названные вами причины и представляются мне весомыми, но все же не настолько, чтобы лишать эту женщину права на правду. (Здесь Альбер усмехнулся — вышел неплохой каламбур!) Думаю, мадам будет небезынтересно узнать, что большая часть экипажа была спасена волею некоего поляка, пана Янека, и высажена в шлюпки близ острова Сент-Люси, в то время как судно, переименованное в «Святую Анну», направилось к принадлежавшему англичанам Барбадосу. Но полагаю, там беглецы задерживаться не стали — обычно путь людей, ставших «вольными мореплавателями», ведет в Мексиканский залив или Гватемалу. Там, на побережье, сейчас много корсаров, промышляющих извозом опиума из Кохинхины или запрещенного живого товара — рабов из Африки. И, если они сами не стали таковым, то, несомненно, присоединились к пиратскому братству.

«Мадам Жерар» боялась поверить своему счастью. Это не может быть простым совпадением: поляк-осужденный, пан Янек, и Анна, ее имя!

— А этот корабль, «Святая Анна», о нем что-либо известно? Он тоже пропал?

— Обычно корабль либо становится объектом дохода для захвативших его людей. Тогда судно, вполне возможно, продадут и разделят прибыль от этой операции, и мы уже никогда не узнаем, где он и кто его новый владелец, — уловив ее заинтересованность, кивнул Альбер. — Но, если его новый экипаж решил выкинуть на мачте черный флаг, то рано или поздно корабль объявится. А вы, похоже, намерены отыскать «Массалию»?

— Все, о чем вы только что рассказали, дает мне основание продолжать поиски пропавшего супруга, который находился среди заключенных на этом корабле, — с делавшей ей честь прямотой сказала Анна.

Внимательно вглядевшись в лицо модно одетого молодого человека, она не увидела в нем ни тени необратимого порока или прожженного лицемерия. Конечно, на первый взгляд он казался типичным столичным франтом, но его самоуверенность питалась лишь одним — молодостью и здоровьем.

— Но это глупо! — в сердцах воскликнул месье Корнель, явно недовольный тем, что сын принял сторону мадам Жерар, и, скорее всего, из мальчишеского неповиновения. Младший сын всегда отличался строптивостью и стремлением самому принимать важные для себя решения. — Откуда у вас убеждение, что супруг ваш жив?! Разыскивать человека на островах — затея еще более бессмысленная, чем тратить время на поиски иголки в стоге сена. И потом, если бы ваш муж пожелал вернуться, то уже сделал бы это!

— Если вы бы прежде были знакомы с моим мужем, — твердо сказала Анна, — то знали бы: то, что он не вернулся, означает одно — его задерживают какие-то, пока еще непреодолимые обстоятельства…

— Или он попросту мертв, — раздраженно прервал ее месье Корнель.

Альбер недовольно покачал головой. Он увидел, как глаза незнакомки тут же наполнились слезами.

— Отец, это не очень вежливо с вашей стороны. Никогда не стоит лишать человека надежды! Мы все можем уйти из жизни, но надежда не умирает никогда… Кстати, ты так и не представил нас. Мадам?..

— Жерар, — буркнул смущенный его словами месье Корнель, — а это мой младший сын, Альбер. И на Мартинике его ждет невеста.

— Я не собираюсь делать мадам Жерар предложение руки и сердца, — усмехнулся Альбер, и его улыбка успокоила Анну. — Но составить компанию — непременно. И, уж если мне выпало отправиться в изгнание, то, по крайней мере, не придется на этот раз скучать среди ваших прямолинейных морских волков. Интересно, а мадам Жерар любит музыку?

— Насколько мне известно, она — превосходная музыкантша и певица, — месье Корнель с недовольным видом покосился на Анну, и та кивнула.

— Вот и славно! Я велю установить в кают-компании небольшой клавесин, — Альбер встал с кресла, быстро подошел к ней и склонился к ее руке для поцелуя. — Уверен, мы подружимся.

Однако сначала Анне пришлось пережить привыкание к большому морю. И первые дни плавания ее романтическое настроение постоянно подвергалось испытаниям морской болезнью. Едва она ступила на борт «Жаннетты», а казавшийся воздушным клипер прошел образованный давним вулканическим сотрясением пролив между островами Каларасень и Жарос, мощно взрезая волны, и проследовал мимо острова Иф и мыса Моржирон, Анна поняла, что несколько преувеличила свои силы.

Ее больше не радовали красоты простиравшейся за бортом водной глади, и в каюте ей было душно, как тесно было быстроходному клиперу в «медитерранском корыте» — так презрительно отзывались о Средиземном море моряки, привыкшие к размаху и величию Атлантического и Южного океанов. И, пока «Жаннетта» не выбралась из капкана Сциллы и Харибды в Гибралтаре, Анна чувствовала слабость и зависимость от мелкой качки, раздражавшей невыносимой для желудка вибрацией.

Альбер, не без иронии наблюдавший за тем, как таяла ее решительность, потом, однако, проникся искренним состраданием и вызвался ухаживать за Анной, но она умолила судового врача не пускать его. Они были еще слишком мало знакомы, чтобы позволить молодому человеку видеть ее слабость. К тому же в ее затворничестве была и другая причина. Анна чувствовала, что, несмотря на расширение цивилизации по обе стороны океана, моряки «Жаннетты» по-прежнему придерживались старых взглядов на присутствие женщины на борту их корабля. Многие из них считали, что женского имени и безмолвной женской фигуры на носу судна и так вполне достаточно, чтобы прослыть по-современному просвещенными.

С ее присутствием примирились позднее, когда увидели ее кроткий нрав и услышали ее пение — Альбер выполнил свое, поначалу, казалось, данное в запале обещание погрузить на борт «Жаннетты» клавесин. И вскоре не только старшие офицеры, но и матросы с нижних палуб признали право Анны занимать место на их корабле. Ее независимость и ровное ко всем отношение придало обедам в кают-компании светскость, ее обаяние и артистизм осветили суровую атмосферу рядового плавания. Жизнь на корабле, где все подчинено одной цели — добраться до порта назначения как можно быстрее — требовала огромного напряжения сил и практически не оставляла места для душевности. Еще по разговорам моряков в гавани Марселя Анна знала о суровых нравах, царящих на отправлявшихся в Америку кораблях. Слышала рассказы о наивных подростках, попадавшихся на удочку рассказов о далеких странах и оказывавшихся потом всеми унижаемыми юнгами в кабале на «чайных» или «опиумных» клиперах.

Поправившись, Анна со временем восстановила и свои отношения с Альбером, который оказался настоящим джентльменом и был неплохо образован.

Альберу не было еще и двадцати пяти, но он уже повидал и испытал немало. Склонный к приключениям, как и каждый, кто провел детство в портовом городе, пропитанном легендами о сказочных заморских странах, таящих в своих землях немалые сокровища, он жаждал подвигов и славы. Однако морская жизнь не привлекала его, зато мундир африканских легионеров по-прежнему пользовался популярностью у его сверстников. И, если большинство из них шли в спаги из-за денег, то Альберу хотелось чего-то необычного и волнующего.

Увы! Алжирская поездка едва не разочаровала его, и этим «едва» он был обязан лишь своему знакомству с полковником Флери, одним из ближайших — как это потом ему стало известно — к Луи-Наполеону Бонапарту людей. Служба в пустыне с ее суровыми полковыми буднями, назойливыми насекомыми, песчаными бурями и коварными бедуинами была непохожа на картину, нарисованную в воображении Альбером, с восторгом натянувшим на себя элегантный красный мундир легионера, в котором традиционный французский армейский крой причудливо соединялся с украшениями, свойственными восточной военной форме.

В отличие от большинства своих сверстников Альбер с содроганием думал о том, что, оставшись в Марселе, как того хотел отец, он со временем превратится в одного из типичных буржуа, которыми по мере процветания становились знакомые его отца и соседи. Альбер с детства пренебрегал привычными для большинства марсельцев развлечениями, игнорируя даже петанк (игру в шары) — излюбленное послеобеденное времяпровождение горожан, которое они считали занятием не менее интеллектуальным и аристократичным, чем английский гольф. Альберу не хотелось быть ни купцом, ни чиновником, ему также претила мысль о плаваниях, а национальная гвардия казалась жалким подобием настоящей службы.

Но муштра и казарменный дух в сочетании с нездоровьем Сахары заронили в нем сомнение и в той единственной надежде на романтическое, каковую он до сих пор связывал со своей службой в спаги. И лишь появление господина Флери внесло в банальность колониальных буден ту остроту, которой Альберу всегда так не хватало. Разумеется, делясь воспоминаниями о своем прошлом с очаровательной мадам Жерар, Альбер воздержался от подробностей, утаив от нее предысторию столь неожиданной развившейся дружбы с полковником Флери. В глазах Анны Корнель-младший хотел быть легко идущим по жизни и успешным — каковым он и был на самом деле.

И вообще, кому какое дело, почему энергичный молодой марселец оказался в самом центре политических событий Франции? И, хотя его история весьма типична для тех лет, Альбер желал остаться в памяти потомков существом менее меркантильным и циничным. Но такова была жизнь того времени, в которой цинизм являлся главным принципом, формирующим умонастроения молодежи. В послереволюционном Париже считали, что жить надо лучше, и только для себя, поступать удобнее, и обязательно с выгодой для себя. Этот девиз стал для Альбера правилом и образом жизни. И поэтому, когда явившийся к ним в полк эмиссар Луи-Бонапарата месье Флери, выделив Альбера среди других офицеров, предложил ему — небескорыстно — поучаствовать в одной из его тайных операций, Корнель-младший немедленно согласился.

Официально полковник Флери прибыл в Алжир для того, чтобы сформировать среди легионеров группу поддержки партии Луи-Бонапарта, с огромным отрывом от других претендентов победившего на недавних довыборах в Законодательное собрание, где после июньского выступления рабочих освободилось одновременно тридцать пять депутатских мест. Флери должен был поддерживать связь между теми штабными офицерами, которые занимали ключевые посты в африканском легионе и сочувствовали наследнику идей Наполеона, и Парижем, где находился и сам принц-президент, и штаб-квартира его партии.

Но вербовка новых сторонников бонапартизма была не единственной целью приезда полковника Флери в Африку. Подобно другим «новым политикам» — своему компаньону и непревзойденному интригану де Морни или личному казначею Луи-Бонапарта де Персиньи — полковник, прежде всего, был деловым человеком, расчетливым коммерсантом и ловким торговцем, с успехом проворачивавшим миллионные сделки и всегда, кстати, использовавшим политические интересы своего хозяина в собственных и откровенно меркантильных планах.

Вышедший из вполне обеспеченной парижской купеческой семьи, Флери, будущий полковник, за несколько лет с легкостью промотал все свое состояние в столичных притонах и курортных казино. После чего подался в армию, где и познакомился с де Морни. Тот вынес из спаги не только военный — стратегический и тактический — опыт, но и налаженные коммерческие связи: от примитивной торговли восточными сластями до афер с бюджетом и продовольственными запасами колониальных городов. Однако все эти новые французские политики были не просто проходимцами, а серьезными удачливыми дельцами, аферистами самого высокого полета и грандиозного размаха.

Попав в круг таких людей, Альбер быстро проявил недюжинную смекалку и оказал полковнику Флери ряд весьма ценных услуг, которые не остались незамеченными. Поначалу Флери предложил молодому Корнелю состоять при нем порученцем, но в Париже, где к подающему надежды поручику присмотрелся уже и де Морни, ловкий молодой человек пришелся, что называется, ко двору. Благодаря протекции де Морни Корнель-младший не только получил чин лейтенанта, но и был переведен в столицу, где оказался в департаменте тюрем — месте, весьма по тем временем хлебном.

Заключенные — это самые лучшие рабы. Непреложность сей истины никогда и никем не оспаривалась, и лишь дураки — наподобие якобинцев — предпочитали массово уничтожать своих противников на гильотинах. Умные англичане еще в XVII веке в заокеанских колониях использовали бывших политических оппонентов наравне с неграми, тысячами вывозимыми в Америку и на острова в Карибском море из Западной и Центральной Африки. Также поступала с участниками июньского восстания и новая французская власть, а потому, здраво рассудил месье Корнель-младший, будет вполне резонно использовать представившуюся возможность в своих целях. И не все ли равно осужденным, где влачить свое жалкое существование — в Новой Гвинее или на Мартинике?

Эти соображения Альбер как-то высказал отцу в один из приездов домой. А месяц спустя к нему в Париже наведался давний партнер месье Корнеля по торговым делам — барон Альфонс Сен-Жан дю Плесси де Танжери. Его дочь Селестина, которую отец и мать вывезли на смотрины на материк, произвела на Альбера столь сильное впечатление, что он на краткий миг забыл об истинной цели визита делового компаньона своего отца. И в результате этого посещения осуществились сразу две сделки — первая партия осужденных по Закону о ссылке отправилась не в Южный океан, а через Атлантику. И у прелестной дочери месье де Танжери появилась своя партия — Альбер преподнес девушке роскошный перстень с алмазом в знак серьезности своих матримониальных намерений.

И все шло прекрасно вплоть до инцидента с «Массалией». Лучше бы ей было просто затонуть, затеряться на безбрежных просторах океана! В воздухе запахло скандалом, и Флери, которому нравился этот услужливый и оборотистый молодой человек, рекомендовал Альберу на время отдалиться от дел под любым благовидным предлогом. А что может быть лучше, чем решение семейных дел? И Альбер отправился навестить отца, чтобы получить его благословение и денег на дорогу. Он немного поиздержался за свою недолгую парижскую жизнь…

— Я рад, что вы опять в моей компании, — Альбер галантно поцеловал Анне руку и приятельски кивнул стоявшему вблизи старшему вахтенному офицеру.

— Вам, похоже, тесно на корабле, — заметила Анна, в который раз отметив про себя удивительное чувство комфорта, которое она испытывала в обществе этого молодого человека.

Альбер Корнель явно обладал весьма редким для мужчины качеством — чувством меры. Он, кажется, изначально знал — что, отчего и почему, и никогда не пытался изменить открывшихся ему соотношений добра и зла.

Наверное, если бы Анна хотя бы на долю секунды позволила себе большее, чем просто благодарность за понимание, Альбер не преминул бы этим воспользоваться. Но без насилия, а для удовольствия времяпровождения, что никогда не могло стать серьезной помехой в его жизненных планах. Судя по отдельным репликам Альбера, Анна поняла, что его чувство к невесте — вполне искреннее и глубокое. Альбер не чуждался случайных связей, но они занимали в его душе ровно столько места, сколько было положено — и ни на пункт больше.

— Это все проклятый штиль, — пояснил Альбер. — Самое страшное для меня наказание — отсутствие движения. Я был готов уговорить капитана собрать команду гребцов и выставить тягловую шлюпку, чтобы мы могли двигаться. Пусть медленно, но — вперед!

— А я была так рада этой передышке, — призналась Анна. Пока обездвиженная штилем «Жаннетта» сутки пребывала в покое, она расслабилась и теперь заново привыкала к качке и странному ощущению движущейся не по твоей воле «земли»-палубы, которая казалась такой ненадежной опорой. И к тому же после начала движения к Анне ненадолго вернулась «морская болезнь».

— Редкой женщине, если она действительно ощущает себя таковой, нравится столь стремительная перемена, неважно чего — времени, места, участи, — сказал Альбер. — Настоящая женщина — это воплощение постоянства и верности. Это крепость, которая должна стоять в тылу у воина или путешественника, нерушимая и неприступная. Мужчина — вольный стрелок, его пути неисповедимы, его действия непредсказуемы. Но женщина, если она жена, не имеет права на слабости или сомнения.

— Вы полагаете, что брак — это особая форма рабства? — иронично осведомилась Анна.

— Я уверен, что брак — это удачная сделка, в которой за каждой из сторон договором закреплены определенные права и обязанности, — Альбер даже порозовел от негодования: Анна истолковала его слова столь прямолинейно, что он почувствовал себя уязвленным.

— Мне, однако, казалось, что семья — это, прежде всего, любовь, — обезоруживающе улыбнулась Анна. — А гарантию взятым на себя в браке обязательствам сторон дает взаимное уважение супругов и — дети.

— По-вашему, — нахмурился Альбер, — никакой разницы в положении женщины и муж чины в семье не существует?

— Существует, но совершенно в другом смысле, — покачала головой Анна. — Вы говорите о праве мужчины делать вне семьи все, что ему заблагорассудится. Я же знала немало примеров тому, как рушились все эти, как вы их называете, «крепости», если терпению женской стороны наступал предел. И последствия подобных катастроф были ужасны — от них в равной мере страдали и безвинные, и виновные.

Анна вздохнула, и по ее челу промелькнуло облачко грустных воспоминаний. Чуткий Альбер тут же уловил негромкую перемену в ее настроении и разволновался — он не предполагал, что его бравада вызовет переживания в душе мадам Жерар. Эта женщина нравилась ему — ее ровность, ее решительность и целеустремленность восхищали Альбера, и он не хотел доставлять ей неприятности.

— Пожалуй, вы правы, — смущенно при знал Альбер. — Я даже не представляю себе, что мог бы сделать, если бы узнал, что Селестина, пусть даже случайно и без каких-то обязательств, делит свое общество с кем-то другим. А мы ведь еще только помолвлены.

— Я думаю, что, если из семьи уходят любовь и привязанность супругов друг к другу, то брак теряет тот высокий смысл и предназначение, которые определены ему свыше, — промолвила Анна. — И, поверьте, меня ведет на поиски мужа не сомнение в нем, а уверенность в том, что его чувства столь же сильны и неизменны, как и прежде. И я ищу не формального воссоединения, я знаю — разделенные в пространстве временем и обстоятельствами, мы все равно стремимся друг к другу, как две половинки магнита. И, хотя я готова идти за ним даже на край света, я уверена, что мне достаточно будет сделать лишь несколько шагов навстречу. Остальной путь он уже проделал сам.

— Вы так убеждены в том, что эта поездка вернет вам мужа?! — воскликнул Альбер, искренне пораженный ее словами. Все-таки мадам Жерар — удивительная женщина!

— А вы полагали, что я решилась отправиться через океан исключительно из любви к приключениям? — к Анне вернулась ее обычная насмешливость.

— Мне казалось, я почувствовал в вас родственную душу, — признался Альбер. — Вы ворвались в кабинет отца такая взволнованная, страстная, говорили так убедительно и, в конце концов, добились своего… Я как будто видел самого себя со стороны! И прежде я не встречал столь целеустремленных дам, если они, конечно, были благородного происхождения и порядочного поведения.

— Мне жаль разочаровывать вас, месье Корнель, — улыбнулась Анна. — Но я в действительности отношусь к тому типу «крепостей», иметь у себя в тылу которые вы так искренне желаете.

— Так значит, вы не против семейного рабства? — лукаво поддел ее Альбер.

— Вряд ли вы знаете, что значит быть рабом, крепостным, — тихо сказала Анна, посмотрев прямо в лицо Альберу, и от ее взгляда ему стало не по себе.

— Простите, если случайно обидел вас… — растерянно промолвил Альбер.

Нет, право, эта женщина полна загадок, и это делает ее еще более привлекательной! Если бы она была менее неприступной, то… Кто знает, как сложились бы их отношения… Но Альбер не любил брать хорошо вооруженные редуты: вкусив реальностей войны — хотя бы и колониальной — он окончательно понял, что не создан для настоящих сражений. И, кроме того, армия научила его довольствоваться тем, что есть, и сразу.

Непредсказуемость и краткость солдатского счастья превращала многих его сослуживцев в торопливых любителей утешения. Цинизм его нынешних друзей убеждал в непрочности и иллюзорности настоящих чувств: многие из его новых знакомых не торопились обзаводиться семьей — зачем? Жизнь коротка, а наслаждение — всегда доступно, был бы полон кошелек, из которого достаются монеты на его оплату.

Утешительным призом в эту всеобщую эпоху разочарования должна была стать Селестина — юное рыжеволосое существо со смуглой кожей и огромными миндалевидными глазами, синими, как небо над Атлантикой. Альбер сразу осознал ее власть над собой и с удовольствием окунулся в это прекрасное, романтическое чувство, так непохожее на все, что проповедовали его друзья по легиону и новые покровители. Селестина была умна, начитана, у нее были хорошие манеры, и она должна была составить столь преуспевающему молодому человеку, как он, Альбер Корнель, хорошую партию. Селестина просто обязана была построить вместе с ним ту крепость, за стенами которой он будет отдыхать от неизбежных при его характере рискованных авантюр и связанных с ними волнений и тревог.

Альбер любил рисковать, но ровно настолько, чтобы возбудить в крови токи, своей энергией вливающие в его организм здоровую бодрость и легкий азарт. Ему претили безумные от чада игры глаза картежников и было ненавистно вожделение. Альбер никогда не хотел испытать глубоких чувств и разрывающих душу эмоций, и, скорее всего, именно эта его поверхностность всегда служила Альберу защитой от попадания в опасные для жизни авантюры. И, похоже, именно это качество останавливало его влечение к таинственной мадам Жерар. Альберу просто нравилось ее общество — ненавязчивое и скрашивающее дальнее путешествие…

Анна хотела сказать что-то оправдательное, но ей помешал гонг — корабельные склянки подали сигнал к обеду. Альбер с любезнейшей улыбкой подал мадам Жерар руку, и они спустились в кают-компанию. Что было весьма кстати — клипер, полностью развернувший паруса и набиравший ход после недавнего затишья, стал подхватывать высокую атлантическую волну: за эту особенность этот тип кораблей называли мокрыми.

После обеда, в присутствии Анны протекавшего как всегда довольно церемонно и чопорно, она вернулась в свою каюту, расположенную в кормовой части корабля. Клипер, конечно, не был предусмотрен для перевозки пассажиров, и Анне пришлось мириться со многими неудобствами. В помощь ей был выделен молоденький юнга Жак. Этот исполнительный, но вздрагивающий от каждого хлопка на палубе подросток был больше похож на запуганного, бесправного ребенка, глаза которого походили на глазки-бусинки на мордочке затравленного охотниками зверька. Анна, конечно, жалела мальчика, но понимала, что ее доброты вряд ли хватит, чтобы заменить для него хотя бы на краткий миг утраченную по наивности материнскую теплоту и сердечность. Жак однажды рассказал мадам Жерар, что был завербован капитаном судна, попавшись на удочку рассказов о приключениях на море и обещаний богатства и славы, и теперь пожинал плоды собственной неосмотрительности.

Путешествие натолкнуло Анну и на другие размышления. Во время штиля она впервые спустилась на нижнюю палубу и только тогда представила себе, как должны были чувствовать себя люди, согнанные в трюм и отделенные от океанской пучины лишь обшивкой корабля. Анна поняла, что они должны были ощущать, постоянно лишенные света и свежего воздуха, не говоря уж о нормальной пище и элементарных удобствах. В таких условиях бунт был неизбежен! Но просто удивительно, как осужденным с «Массалии» удалось захватить свою плавучую тюрьму. Впрочем, отчаяние, как известно, очень часто придает человеку такие неведомые прежде силы, что он становится способным на многое.

Набранная скорость хода и усиливавшаяся качка — капитан велел поднять все паруса: надо было наверстывать время, упущенное из-за штиля, — заставили Анну прилечь. И тревожные мысли вновь овладели ею. Разговор с Альбером взволновал ее сильнее, чем она могла ожидать. Невольно легкомысленный и самоуверенный француз затронул опасную для нее тему: Анна в который раз взялась продумывать собственные действия.

Условия путешествия не позволяли ей, как это уже вошло у нее в правило за последние несколько месяцев, писать домой. И поэтому все время пересечения Атлантики Анна говорила с родными и близкими, представляя себе их образы и мысленно обращаясь к ним. Она почему-то была уверена, что все произнесенное ею в ее собственном воображении не пропадает — дети непременно должны услышать сердцами ее голос, полный любви и отчасти раскаяния.

Быть может, ей следовало положиться на волю Небес? Но тогда чем считать случайно попавшуюся ей на глаза заметку о пропавших кораблях? Разве это не знак судьбы и не указание свыше? Если только это не было очередным дьявольским искушением, то и дело смущавшим ее… Анна измучилась. Оторванная от родных, без всякой возможности открыться и излить все, что накопилось в душе за эти дни, она ощущала одиночество, которое становилось порою невыносимым, и вместе с тем не могла сопротивляться той силе, что толкала ее на продолжение поисков. Они были необходимы — кому? Ей? Анна уверила себя, что делает это, прежде всего, ради детей, и уже потом — ради ее любви к Владимиру. Но нужен ли этот подвиг ему самому?

Ревность всегда была неизбежной спутницей их отношений до свадьбы. Анна так и не смогла забыть, какие сильные порой испытывала терзания. Впрочем, и вся ее жизнь, до того момента, как Анне открыли тайну ее происхождения, зависела от ревности связанных с нею людей. Ревность княгини Марии Алексеевны разлучила ее с настоящими родителями и погубила ее опекуна и брата Андрея. Ревность Марфы, ее родной матери, едва не отняла у нее и сестер отца. Ревность толкнула глупую Полину на обман и подлог, на покушение, едва не стоившее Анне жизни. Ревность стояла между ней и Михаилом, постоянно вмешивалась в ее отношения с Владимиром, ломая их, и создавала новые повороты в их судьбах.

И выходило так, словно ревность, а не любовь определяла их будущее. Ревность подвергала любовь сомнению и превращала ее в средство борьбы с собой, заставляя любовь забыть о своем главном предназначении — дарить свет и небесную благодать.

Так, может, это не любовь вела ее вперед, а ревность? И жестокая фраза месье Корнеля «Если бы ваш муж захотел вернуться, он уже давно сделал бы это», снова всплыла в ее памяти после спора с Альбером и не на шутку встревожила Анну. Ведь все это время она даже и мысли не допускала о том, что у Владимира могут быть совершенно иные, неприятные для нее причины для их расставания. Анна помнила — в прошлом уже такое бывало не раз: Владимир говорил ей о своей любви, но это не мешало ему пользоваться услугами Полины или утешать Лизу или ту же Калиновскую. А вдруг, снова обретя память, он вспомнил не только то, что был женат и у них были дети, а свое, пусть мимолетное, увлечение Ольгой? А, может быть, он его никогда и не забывал?

Что я делаю? Я схожу с ума! — мысленно убеждала себя Анна, но червь сомнения не унимался. Уставшая от пережитых волнений, от тяжелой дороги в неизвестное, Анна чувствовала, как слабеет ее собственная «крепость», ее «семейный миф», которым она прикрывалась, как щитом, от обрушившихся на ее голову испытаний.

— Не заставляй меня так часто говорить тебе, что я люблю тебя, — вспомнила Анна слова Владимира, сказанные им однажды после долгого служебного отсутствия. — Я не люблю слов и боюсь их. И я уже не раз говорил тебе — я не поэт, как Михаил, и во мне нет той склонности к литературе, которой был наделен Андрей. Я люблю тебя и боюсь этого чувства, но еще больше я боюсь потерять его, особенно с «помощью» слов. Слово — ничто, если это только не Слово Божье, а оно, как известно, не произносится всуе.

— Но я не могу жить, не слыша того, что хочу слышать, ради чего живу! — воскликнула в ответ Анна.

— Если я не произношу каких-то слов, это не означает, что ты вообще лишена возможности их слышать, — сердился Владимир. — Слушай свое сердце, слушай мое сердце, прислушивайся к голосу своего разума, но не требуй от меня большего, чем я могу тебе дать. И не отнимай у меня то, что принадлежит мне.

— Я не понимаю тебя! — взмолилась тогда Анна.

— Ты не удивила меня, — холодно кивнул Владимир. — Мы всегда были разными, мы останемся разными, но нас объединила судьба и теперь — наши дети. Я слишком многое потерял в борьбе за счастье быть с тобою, я приобрел покой и гармонию в душе, но не готов полностью раствориться в ком бы то ни было. Так что позволь мне оставаться тем, кто я есть…

А, может быть, все это время Владимир только думал, что любил? Потому что ее любовь была во много крат сильнее, и ее с лихвой хватало на всех? И, возродившись к жизни после той тяжелой раны, Владимир вдруг «прозрел» — он понял, что эта любовь не его? И, оставляя Анну в Париже, всего лишь хотел уйти — красиво и благородно? И ей следовало покорно вернуться в Петербург и ждать его «возвращения», год за годом творя легенду об их любви в глазах и мнении близких и, прежде всего, детей? И что было наваждением — ее любовь к нему или ее уверенность во взаимности их любви?..

В какой-то момент Анне показалось, что она заснула — просто забылась, утомленная тревожными размышлениями. Но в голове продолжали роиться полные сомнения мысли и разные предположения, одно ужаснее другого. А потом стали приходить видения.

Какое-то время Анна долго беседовала с Варварой, которая ласково гладила ее по голове и убеждала не обращать внимания на стороннюю болтовню. Да кто еще будет так любить тебя, кроме Владимира Ивановича, шептала добрая старуха и все махала рукой, как будто отгоняла кого… Я же говорил тебе, Аня, вдруг упрекал ее невесть откуда взявшийся Репнин, что вся его любовь — это игра, это погоня за тем, чем хочешь обладать, а я-то любил тебя по-настоящему… Мне он тоже говорил, что любит, а потом разлюбил, — печалилась Лиза, почему-то сидевшая на берегу лесного озера, и тебя любил, любил и — разлюбил… Не ходи за мной, раздавался откуда-то голос Владимира, но сама Анна его не видела — только чувствовала его взгляд: ледяной и пристальный… Никого они любят и не любили никогда, им, Корфам, это неведомо, — шипела княгиня Долгорукая и все разводила руками, точно крыльями, словно хотела столкнуть Анну с обрыва над их озером близ Двугорского. И от провала тянуло сыростью и тиной, из зелени которой выплывала к Анне навстречу рыжеволосая русалка — смуглая, с синими глазами, но смотрела она не на нее, а на Владимира, молчаливо стоявшего рядом, и все шептала что-то страстно по-французски и тянула к нему обнаженные, красивые руки…

— Вы правы, это жар, — кивнул судовой врач Леблан, вызванный к Анне Альбером после того, как она не вышла к завтраку. — Честно говоря, я вообще удивляюсь, как долго она смогла продержаться. Это поистине героическая женщина, но сейчас ей нужен уход и немного хины.

— Ее болезнь не смертельна? — облегченно выдохнул Альбер.

— Ни в коем случае, — успокоил его Леблан. — Это все атлантическая сырость и осложнение на почве морской болезни. Думаю, она поправится.

Доктор оказался прав. На третий день «Жаннетта» сбросила ход — они приближались к цели своего назначения. И после обеда Анна, заботливо поддерживаемая под руку Альбером, смогла впервые за время болезни выйти на палубу, которая уже не трепетала, сжимаемая стальными объятиями волн. Кое-где на корме палуба даже просохла под прямыми лучами океанского солнца.

— Это Мартиника, — сказал Альбер, подавая Анне подзорную трубу.

Трудно, конечно, было предположить в горном силуэте прямо по курсу на горизонте зеленый рай, о котором Анна уже оказалась наслышана — от Альбера, от офицеров «Жаннетты».

— Мы не сразу войдем в Форт-Рояль, — продолжал свои объяснения Альбер, принимая из рук Анны подзорную трубу. Все-таки мадам Жерар была еще очень слаба и с трудом удерживала это довольно тяжелое оптическое устройство. — Сначала «Жаннетта» навестит гавань Сен-Пьера. Когда-то он был единственным портом на острове, но во время восстания монополия столичных купцов на грузовые перевозки была разрушена.

— Восстания? — удивилась Анна. Ее голос все еще звучал тихо, будто безжизненно.

— Мартиника не всегда была раем, — усмехнулся Альбер. — Но я не стану излишне утомлять вас рассказами о сражениях недавней старины.

— Это как-то связано с семьей вашей невесты? — догадалась Анна.

— К вам возвращается ваша обычная проницательность, — усмехнулся Альбер. — Хинин просто творит чудеса, а доктор Леблан теперь и вовсе представляется мне великим магом.

— Я обидела вас? — растерялась Анна. — Простите, это вышло случайно…

— Дело не во мне, — отмахнулся Альбер. — Но, полагаю, вам придется столкнуться с отголосками давней вражды между плантаторами и негоциантами.

— Но разве ваша невеста не из семьи крупного землевладельца? — удивилась Анна.

— Так и есть, — кивнул Альбер. — Но месье де Танжери привлекают в этом браке лишь мои деньги и капитал моего отца, от которого он зависит, как большинство здешних аристократов, нуждающихся в оказываемых арматорами услугах — пополнении продовольствия, де нежных ссудах. Так что, если исключить чувства, то мой брак с Селестиной вполне можно назвать неравным.

Анна с интересом взглянула на Альбера — сказав это, он открылся для нее с новой, неизвестной ей прежде стороны. До того момента Анна не предполагала в нем такой чувствительности. Видимо, в отношениях между Альбером и его невестой тоже было то самое неравенство, которое, как ей казалось, существовало и между нею самой и Владимиром. А, может быть, такова природа любви, изначально предполагающей предпочтение интересов одной из сторон интересам другой? И не стоит беспокоиться: в любви всегда кто-то уступает — ради самой любви.

Вход «Жаннетты» в гавань со стороны, наверное, смотрелся величественно: узкий в корме, осанистый красавец клипер, увенчанный высокими мачтами и множеством дугою выгнутых под ветром белоснежных парусов, с легкостью птицы рассекал воды залива, приближаясь к порту, точно плывя над волнами, скользя поверх поднимаемых им бурунов как неведомое, сказочное существо. И невольно Анна оставила позади все свои страхи и сомнения, поддавшись очарованию момента, такому возвышенному и поэтичному.

Разгрузка заняла заметно меньше времени, чем предполагала Анна. И едва она успела осознать радость от ощущения под ногами твердой земли, как на клипере снова забегали, зазвучал рожок, играющий сбор, и Альбер, беседовавший с кем-то на молу, быстрым шагом вернулся к трапу и, подав Анне руку, помог ей снова взойти на корабль. Человек, с которым он говорил до этого, махнул куда-то в сторону рукой, и на его призыв с набережной бегом спустился рослый африканец, не без усилий тащивший кожаный саквояж.

Незнакомец, поднявшийся на борт, вежливо подождал, пока Альбер проводит Анну и вернется к нему, и потом вместе они направились к капитану, а носильщик проследовал за юнгой, указывавшим ему дорогу в каюту, где тот мог поставить саквояж. Когда негр, скорее всего, сжимавший в руке монеты — плату за свою работу, быстро сбежал по деревянным ступенькам на мол, трап был поднят и швартовы заброшены с берега на палубу, где матросы тут же принялись их закреплять.

Анна не решилась вмешиваться, но любопытство точило ее. И она стала прогуливаться вдоль рубки, пытаясь расслышать отдельные части фраз, доносившиеся в открытый иллюминатор. Но как напряженно она ни вслушивалась, ей не удавалось собрать из случайного набора слов нечто вразумительное. Правда, на ее счастье дверь в рубку открылась. Незнакомец, не обратив на нее внимания — настолько он был сосредоточен на чем-то своем — прошел к лестнице, ведущей в нижнюю часть корабля. Следом за ним на палубу вышел Альбер, который не стал избегать ее общества.

— Вы чем-то смущены? — участливо поинтересовалась Анна, заметив его рассеянность.

— Я не хотел бы напрасно обнадеживать вас, — начал Альбер и замолчал. В наступившем молчании Анне почудилась тревога.

— Вы хотели обрадовать меня, — не очень уверенно улыбнулась Анна, — но почему-то пугаете. Что случилось, Альбер?

— Я встретил офицера, который служил на «Массалии», — вздохнул он.

— Тот человек… — Анна посмотрела в сторону, куда ушел поднявшийся в порту на борт «Жаннетты» незнакомец.

— Да, Жюль, Жюль Вердье, я был знаком с ним, — кивнул Альбер. — И, честно говоря, я полагал, что он погиб при бунте на «Массалии». Но, как оказалось, Жюль был только ранен, хотя и довольно серьезно, — поэтому его не оказалось среди тех, кто первыми вернулся на Мартинику и сообщил о бунте накорабле.

— И теперь, когда он поправился и добрался до Мартиники, вы берете его с собой в об ратный путь? — понимающе кивнула Анна. — Но что же так взволновало вас? Ваш знакомый жив, и вы имеете прекрасную возможность оказать ему отличную услугу: на «Жаннетте» он вернется прямо в Марсель. Правда, по-видимому, не сразу?

— Разумеется, «Жаннетту» ожидает еще одна разгрузка, а потом ее трюмы снова заполнят, только теперь уже сахаром, но не это главное, — остановил ее Альбер. — Жюль сказал мне, что днями видел «Массалию». То есть «Святую Анну».

— Ах! — воскликнула Анна.

— Корабль вошел в порт под охраной сторожевых кораблей с явными следами сражения. Как потом стало известно Жюлю, часть беглецов пытались на нем добраться до американского материка, но они были атакованы охраняющими акваторию военными кораблями и в этом сражении проиграли…

— А люди?.. — прошептала Анна. — На борту были люди?

— Да, но многие из них погибли, защищаясь, а те, кто выжил, в том числе и раненые, перевезены в Форт-Рояль, где их, вероятно, ожидает повторный суд, а, возможно, скорое и весьма суровое наказание…

— Что это значит, месье Корнель? — почти теряя сознание от дурного предчувствия, вы молвила Анна.

— Полагаю, их расстреляют, — мрачно отозвался Альбер. — Сомневаюсь, что кто-то возьмет на себя обязательства организовывать для них отправку на Нукагиву. И еще меньше вероятности, что их оставят в живых. Беглец — плохой пример для заключенных, если он не повешен в качестве превентивной меры в назидание другим. Так что, с одной стороны, эта новость — для вас удачная, ибо теперь у вас появилась возможность узнать все от очевидца событий. А с другой, — вам следует поторопиться и сразу по прибытии в Форт-Рояль постараться найти этих несчастных.

— Но я же никого не знаю на Мартинике, — растерялась Анна.

— Разве я сказал — «вам»? — лукаво улыбнулся Альбер. — Нам, конечно, нам. Как вы могли подумать, что я брошу вас на произвол судьбы?!

— Вы ужасный человек, месье Корнель! — воскликнула Анна сквозь слезы, но в ее голосе затеплилась надежда, и Альбер от души насладился результатами своей нехитрой уловки. Ему было приятно показать строптивой умнице мадам Жерар, насколько женщина зависит от мужчины, и еще приятней — видеть радость в ее глазах.

Глава 3

Зигзаги любви

— Признайтесь мне, вы любите его? Я хочу знать правду, какой бы горькой она ни была!

— Да вы с ума сошли! — гневно сказала Анна девушке, непрошеной гостьей ворвавшейся к ней в апартаменты, которые она занимала в гостинице.

Появление этой юной и весьма раздраженной особы удивило Анну. Она приехала в Форт-Рояль только вчера и еще не успела обзавестись знакомствами, которые привели бы к подобному взрыву эмоций.

Едва ступив на берег, она решительно заявила Альберу, что намерена сразу же направиться в городскую тюрьму. Молодой человек пытался уговорить Анну ехать сначала в гостиницу, но потом, видя ее непреклонность, сдался и велел нанятому на набережной возчику доставить его багаж в усадьбу барона де Танжери, а сам нашел экипаж, который отвез их в другую часть города, к старому форту, где в подземельях была расположена городская тюрьма. И всю дорогу он умолял Анну быть выдержанной — никто не должен догадаться об истинной цели ее визита на Мартинику. Жители островов — преимущественно представители знатных родов и богатых кланов — ненавидели все, что связано с революцией и в большинстве своем мечтали о возрождении монархии, которая единственно соответствовала в их глазах представлению о правильном миропорядке.

— Но мой муж — не революционер, — взмолилась Анна. — Поймите, он попал под суд по ошибке!

— Я верю вам, верю, — кивнул Альбер, хотя по его тону можно было догадаться, что эти слова — всего лишь уступка очаровательной женщине. — Но, если в Париже не стали разбираться, кто прав, кто виноват, то вряд ли здесь у кого-либо возникнет желание удостовериться в лояльности бывшего осужденного. А потому — сохраняйте благоразумие и позвольте мне вести все переговоры с начальником тюрьмы.

Однако начальника тюрьмы на месте не оказалось. Он, как и большинство чиновников на острове, выполнял свои служебные функции по совместительству в свободное от управления имениями и плантациями время, и, разумеется, не в ущерб личным планам: Альбер знал, что, например, его будущий тесть, барон де Танжери, возглавлял отряд национальной гвардии — местных сил самообороны, которые в случае необходимости могли быть довольно грозной силой.

— Чем могу вам помочь? — немолодой дежурный офицер с интересом посмотрел на вошедших, жестом предлагая даме присесть, но Анна не смогла сдержаться и почти бросилась к нему навстречу.

— Позвольте мне увидеться с заключенными, которые были недавно доставлены в Форт-Рояль с корабля «Святая Анна»!

— А это еще для чего? — с подозрением спросил офицер.

— Простите моей родственнице ее волнение, месье… — начал Альбер. Он быстро подошел к Анне, взял за плечи и силой усадил на стул близ массивного канцелярского стола, за которым сидел дежурный офицер.

— Лейтенант Денар, — представился тот, и в голосе его слышалось напряжение.

— Рад познакомиться, — Альбер галантно кивнул офицеру, — лейтенант Корнель, а это моя дальняя родственница — мадам Жерар.

— Лейтенант? — удивился офицер. — Но вы не в форме.

— В настоящий момент я нахожусь в отпуске, и прибыл сюда, дабы сочетаться браком со своей невестой, мадемуазель Селестиной де Танжери…

— О, да! — расплылся в улыбке месье Денар, и атмосфера в комнате сразу разрядилась. — Конечно, конечно, все мы ждем этого события. Барон де Танжери — один из самых уважаемых жителей города.

— Надеюсь увидеть вас в числе приглашенных, — Альбер, выказывая лейтенанту всяческое уважением, поклонился и, заслонив собой Анну от месье Денара, вышел вперед, чтобы продолжить свой рассказ. — Но счастье стать супругом мадемуазель де Танжери — не единственная забота, которой объясняется мой приезд на Мартинику. Я сопровождал в этой поездке дальнюю родственницу моей рано почившей матушки, чей муж, тоже офицер, служил в экипаже «Массалии» и пропал во время того злосчастного бунта, если вы понимаете, о чем идет речь.

— Разумеется, — закивал месье Денар, и его взгляд, до того момента пристально прощупывавший Анну, смягчился и потеплел. — Теперь я понимаю, в чем дело.

— Полагаю, вы не станете возражать против нашего посещения тех беглецов, что были недавно пойманы и доставлены к вам? — Альбер очень выразительно посмотрел на месье Денара, и тот опять немедленно и согласно закивал. — Эта встреча — единственная и последняя надежда мадам Жерар хоть что-то узнать о своем муже. Увы, среди оставшихся в живых его не оказалось! Но, быть может, перед лицом неизбежной гибели эти негодяи признаются в том, что сотворили, чтобы ее бедное сердце могло утешиться. Она должна знать, что считать могилой горячо любимого супруга — бездонные, пучины океана или пустынный остров.

Анна хотела еще что-то добавить, но Альбер помешал ей. Он взял ее ладони в свои и пожал, давая понять — молчите, еще не время. И от отчаяния и беспомощности слезы невольно выступили на глазах Анны, что сделало повествование Альбера для месье Денара еще более убедительным.

— Мадам желала бы знать, не сохранились ли какие-либо вещи от ее мужа, — между тем продолжал Альбер. — Уверен, эти бунтовщики обобрали экипаж до нитки.

— Вы правы, — обрадовался лейтенант Денар. — Мы многое нашли в карманах у этих негодяев. И я с удовольствием покажу вам эти вещи. Быть может, мадам посчастливится узнать какую-либо из них.

С этими словами он встал из-за стола и прошел в соседнюю комнату, откуда почти тотчас вернулся, высыпав перед Анной на стол содержимое небольшого саквояжа. И она, едва сдерживая себя от напряжения, бросилась разбирать лежавшие на столе украшения и безделушки — цепочки, браслеты, портсигары, мундштуки трубок, бонбоньерки, булавки для галстуков, простенькие камеи, несколько брегетов и даже миниатюрный компас.

— Не повезло? — прочувствованным тоном сказал Денар, видя, как Анна уже по второму разу разочарованно перебирает показанные ей вещи.

Анна молча и с безысходностью взглянула на него, потом на Альбера — и тогда он снова подошел к ней и, утешая, обнял за плечи.

— Скажите, лейтенант, — искренне вздохнул Альбер, — вы все же не станете возражать против того, чтобы мадам Жерар могла увидеться с этими заключенными? Быть может, ей удастся узнать что-то о муже из личного разговора.

— Да они не слишком-то разговорчивы, — пожал плечами месье Денар. — И потом, это запрещено.

— Но я был бы вам весьма признателен, — многозначительным тоном промолвил Альбер и выразительно сунул руку в верхний внутренний карман сюртука.

— Что вы, что вы! — замотал головой лейтенант, испуганно оглядываясь. — Конечно, я пойду навстречу зятю барона де Танжери и надеюсь, вы в дальнейшем окажете мне некоторое покровительство…

— Всегда к вашим услугам, месье Денар, — Альбер понимающе подмигнул лейтенанту, и тот жестом пригласил месье Корнеля и его спутницу следовать за собой.

Из кабинета начальника тюрьмы они вместе прошли в дальний конец коридора и по винтовой лестнице спустились в квадратный внутренний двор, у противоположной стены которого виднелась кирпичная кладка какого-то колодца. Колодец оказался входом в подземелье, куда вела неширокая каменная лестница — с местами расшатанными, кое-где потрескавшимися ступеньками. Из подземелья тянуло сыростью и затхлым, нечистым воздухом. Анна сразу закашлялась и приложила платок к носу. Альбер, поддерживавший ее под руку, посмотрел на нее с искренним сочувствием, а месье Денар — с грустным неодобрением, бормоча: «Это место не для хорошеньких дам. Не стоило мадам спускаться сюда».

— Вы должны понять мою родственницу, — тихо промолвил Альбер, когда Анна, с разрешения лейтенанта, подошла к решетке, отделявшей тюремный коридор от большой камеры, где потревоженные их приходом столпились заключенные со «Святой Анны». — Она тяжело переживает потерю мужа. Мы, конечно, пытались отговорить ее от этой поездки, но разве возможно убедить любящее сердце отказаться от последней надежды?

— Это очень мужественный поступок, — развел руками месье Денар. — Но все же мне кажется, такие переживания не под силу женщине. Боюсь, как бы после этого посещения ей не стало хуже. Что могут сказать мадам эти оборванцы? Разве только утяжелить ее горе кровавыми подробностями, не предназначенными для женских ушей?

— Лучше страшная правда, чем совершенное неведение, — убеждающе сказал Альбер и потянул лейтенанта за собой, давая возможность Анне говорить с заключенными без риска быть услышанной и самим Денаром, и охранниками в подземелье, вежливо пропустившими ее вперед.

Но как ни умоляла, как ни уговаривала арестантов Анна, ни один из них так и раскрыл рта. Все они молча и жадно вглядывались в ее лицо, пытаясь угадать в ее появлении в темнице свою собственную судьбу, но не откликались на все ее расспросы. Анна чувствовала — от нее как будто чего-то ждали, но чего именно? Ей почему-то показалось, что она обманула их ожидание. Но ее приход сюда был неожиданным даже для нее самой, откуда же у заключенных возникла уверенность в важности ее появления?

Это было, конечно, странно, но дальше думать об этом Анна не могла. Молчание заключенных, больше похожее на сговор, угнетало ее и умножало безнадежность предпринимаемых ею усилий. Анна вновь почувствовала себя слабой и несчастной. Она оглянулась на Альбера в поисках поддержки, и тот немедленно откликнулся на ее молчаливый призыв о помощи.

— Вы пробовали предложить им денег за информацию о вашем муже? — едва слышным шепотом спросил он, оставив месье Денара и подойдя к Анне.

— Да, — кивнула она, — но ответом мне было столько презрительных взглядов, что я устыдилась своего предложения.

— Впрочем, их можно понять, — догадался Альбер. — Что значат деньги за час досмерти?!

— Час? — Анна испуганно взглянула на него.

— Быть может, чуть больше. Лейтенант сказал мне, что, скорее всего, их в ближайшие день-два расстреляют. Город готовится к празднику, весеннему карнавалу — это традиция южных островов, и власти не хотели бы омрачать его. Так что, полагаю, церемониться с заключенными и тянуть время никто здесь не станет.

— Но что же делать? — Анна умоляюще сложила руки. — Я чувствую — они что-то знают, но молчат. Как будто нас отделяет не решетка, а Великая китайская стена!

— Возможно, они видят в вас провокатора, — предположил Альбер. — Ведь мы пришли сюда не сами по себе, а в обществе лейтенанта. И если вы явитесь к ним одна, то, вероятно, они перестанут вас опасаться.

— Что же нам делать? — едва не плакала Анна.

— Предлагаю прийти сюда завтра. Я постараюсь отвлечь внимание месье Денара, а вы, уже зная дорогу, проникнете в подземелье одна. Быть может, тогда эти господа станут сговорчивее. А сейчас идемте, еще немного — и наша беседа покажется лейтенанту подозрительной, — Альбер подал Анне руку, и они направились к выходу.

Рассыпавшись в любезностях при прощании с месье Денаром, Альбер отвез Анну в одну из лучших гостиниц города — «Королевскую лилию», где снял для нее апартаменты, после чего распрощался до завтра и отправился, наконец, в усадьбу де Танжери. Ни он, ни Анна не заметили внимательно наблюдавшего за ними мужчину, который, едва коляска с Альбером отъехала от входа в гостиницу, подошел к портье и принялся расспрашивать его о приезжих.

Человек этот был давним другом месье де Танжери, и, услышав имя Альбера, был невероятно удивлен его поведением. Жених дочери его друга не бросился сразу же по прибытии в Форт-Рояль во владения отца своей невесты, а занялся устройством какой-то дамы, явно парижанки, и заботливость, которую он проявлял к ней, заставляла думать об отношениях, весьма далеких от дружеских. Да и какая может быть дружба между молодым человеком, готовящимся вступить в брак с порядочной девушкой, и светской дамой, прибывшей с ним из Франции на одном корабле? Родственница? Шевалье де Граммон покачал головой. Он и сам бы не отказался от такой родственницы…

Утром Альбер приехал в гостиницу ни свет ни заря, но Анну в номере уже не застал — она встала раньше и отправилась на городской рынок. Так, по крайней мере, сказал Альберу портье, предложив дождаться мадам в холле. Но Альбер уговорил портье провести его наверх. В руках у него был огромный букет экзотических цветов, и он хотел поставить их в номере прежде, чем Анна вернется. Пока служитель выносил из номера вчерашний букет — поскромнее, из обязательных для каждого нового постояльца, и устанавливал новый, Альбер пробежался по залу, словно гончая, принюхиваясь к аромату духов мадам Жерар. Но заглянуть в спальную не решился — вышел на балкон, откуда вскоре разглядел знакомую, двигавшуюся по направлению к гостинице фигурку.

— Вы уже здесь, Альбер? — искренне удивилась Анна, входя в номер с тяжелой корзиной, в которой лежали свежие фрукты. — Я полагала, вы не рискнете покидать свою невесту в столь ранний час.

— Селестина — девушка самостоятельная и взрослая, — легкомысленно махнул рукою Альбер. — Она и сама уже уехала куда-то с рассветом. Барон говорит, что в последнее время она уделяет много внимания благотворительности. А вы, я смотрю, проголодались?

— Это не для меня, — покачала головой Анна. — Я хотела бы взять эти фрукты с собою. Возможно, если заключенные увидят, что я искренне сочувствую им и готова заботиться о них, они перестанут молчать и скрывать то, что знают.

— Вы так уверены в том, что арестанты что-то недоговаривают? То есть, не говорят, — улыбнулся Альбер, выбирая из корзины самое крупное и спелое яблоко и намереваясь надкусить его, но Анна посмотрела с таким осуждением, что все легкомыслие юноши испарилось. — Вы, верно, думаете, что для меня все это — игра?

— Не стану скрывать, что такая мысль при ходила мне в голову, — подтвердила Анна.

— Что же, — вздохнул Альбер. — Отчасти вы правы. Ваша история придала тонус моему существованию. Отлученный от Парижа, от дел, которые сейчас там завариваются, я в ужасе думал о той скуке, что ожидает меня в этом путешествии, и о церемониальных тяготах, которые придется выносить, пока мы с Селестиной не обвенчаемся и не вернемся во Францию. Но, поверьте, ваше горе тронуло меня, и, каким бы бессердечным я вам ни казался, душа Альбера Корнеля все же не лишена сентиментальности. И вы сумели достучаться до потаенных дверей моей натуры, в равной мере склонной как к авантюризму, так и к состраданию.

— Какой вы еще все-таки юный, Альбер! — с почти материнской нежностью воскликнула Анна.

— Вы как будто собирались оскорбить меня? — притворно обиделся Альбер и тотчас рассмеялся. — Но я прощаю вас, ибо мне нравится ваша искренность. Право же, мадам Жерар, если выяснится, что ваш муж все-таки пропал, погиб, возвращайтесь в Париж. Я буду рад, если у моей Селестины появится такой друг, как вы.

— А у вас? — в тон ему лукаво улыбнулась Анна.

— А вы и так уже мой друг, — кивнул Альбер и бросился целовать ей руки, сладко пахнувшие нежным ароматом южных фруктов.

Анна ласково погладила Альбера по волосам — он был очень странный и в то же время милый, этот молодой человек, и невероятно напоминал ей Михаила, князя Репнина. Та же романтическая горячность, очаровательная легкомысленность и обаяние, которые в сочетании с прекрасными манерами делали его самым желанным из кавалеров. Анна помнила, как стремительно Михаил вскружил ей голову, и с каким вдохновением она предавалась этому чувству, но мрачный, как байроновский Лара, Владимир оказался более удачливым соперником. И прежде всего потому, что любил, и именно благодаря ему Анна поняла разницу между этим, почти мистическим, чувством и юношеской увлеченностью Михаилом.

К приходу Альбера она уже отдохнула — впервые за долгую дорогу до Мартиники. Приняв подготовленную служанкой ванную, Анна с наслаждением опустилась на белоснежную постель под балдахином с прозрачной сеткой от москитов и не заметила, как уснула. И на этот раз ее сновидения были светлы и спокойны. Как будто она достигла не просто берега, означающего конец путешествия, а счастливого финала увлекательного авантюрного романа, в котором сбылись-таки все чаяния героев и надежды обрели реальность свершившегося.

Анна со стыдом призналась себе, что безумно рада комфорту и вниманию, окружавшим ее в гостинице. Внутренняя схима, в которую она вынужденно облачилась, отправляясь в это рискованное предприятие, была сброшена, и теперь Анна наслаждалась благами цивилизации, невольно возвращаясь мыслью к одному и тому же вопросу — права ли она была, обрекая себя на лишения, а детей — на одиночество?

Муки совести, отступавшие в моменты напряжения, опять нахлынули на нее, и Анна расплакалась, ощутив себя безнадежно маленькой, просто песчинкой в руках судьбы. Ей даже вздумалось себя пожалеть, но потом она вспомнила о тех несчастных, кого собиралась навестить завтра, и покраснела, радуясь, что никто не видит ее позора. Нет-нет, она не имеет права на легкомысленность, к которой ее подталкивал Альбер! Это все соблазны, искушение, а жизнь отвечает взаимностью только тем, кто, не сгибаясь, уверенно идет к своей цели — обязательно благородной и святой…

На их счастье ранним утром в тюрьме были только гвардейцы охраны, но они узнали месье и мадам, и, пока Альбер отвлекал их разговорами, Анна спустилась в казематы, где содержали арестантов. И на этот раз все случилось по-другому.

Возможно, немалую роль в отношении к ней заключенных сыграл ее приход без провожатых, и то, что она принесла им фруктов. Но Анна не склонна была считать, что эта нехитрая мзда могла быть оценена, как подлинный знак доверия. Скорее всего, изменилась она сама. Вчера она подбежала к решетке камеры с волнением, которое можно было истолковать двояко: кто знает, кого искала эта хорошо одетая дама — друзей или врагов? И что означали ее вопросы — подталкивание к предательству или граничащую с ним наивность: только безумец может полагать, что беглецы расскажут о ком-то из спасшихся товарищей в присутствии дежурного офицера и надзирателей. Но сегодня эта женщина была другой — она была полна кротости и сострадания.

— Помогите мне, — умоляла она арестантов, подавая им фрукты через просветы вертикальных прутьев, идущих от потолка до пола. — Мой муж был среди вас. Я хочу только знать — жив ли он? И если — да, то знаете ли вы, куда он направился? Я пересекла океан ради того, чтобы узнать о его судьбе. Чтобы увидеть и помочь вернуться домой — к родным, к детям, которые любят и ждут его. Вспомните, он был на корабле, пан Янек. Он говорил, что он поляк. Он должен был так сказать, иначе погиб бы, прежде чем оказался на «Массалии». Не отводите глаза! Скажите мне правду! Моя жизнь — ничто без него, мои дети — сироты без него! Пожалуйста, ответьте, или мое сердце не выдержит неизвестности!..

— Вы не там ищете, мадам, — вдруг тихо сказал один из заключенных, принимая из рук Анны сочный плод манго, и тут же приложил указательный палец к губам, призывая ее к молчанию.

— Где же тогда, где? — зашептала Анна, чувствуя, что сердце сейчас готово вырваться из груди.

— Точно не знаю, но, вполне вероятно, что тот, о ком вы говорите, сейчас здесь, в Форт-Рояле, — почти бесшумно шевеля губами, продолжал говорить арестант. — Но, прежде чем все объяснить вам, я хотел бы удостовериться, что вы — действительно ему жена. Жан говорил всем, что не женат, но, впрочем, он действительно таким образом хотел уберечь свою семью от несправедливой кары за то, чего не совершал. Можете ли вы встать ближе к свету? Его здесь немного, но я был бы рад раз глядеть ваше лицо.

— Для чего? — удивилась Анна, но просьбу арестанта выполнила — приблизилась к лучу света, падавшему в узенькое окошко под самым потолком камеры.

— Да, это вы, — кивнул ей заключенный. — Это вас я видел на портрете в его медальоне, с которым он никогда не расстается.

— В виде сердечка с маленьким изумрудом? — Анна едва удержалась от громкого воз гласа радости.

— Именно так, — арестант жестом попросил Анну еще приблизиться к нему. — Я случайно узнал, что находится внутри медальона. Когда мы затеяли бунт, Жан потерял медальон в схватке и потом все никак не мог найти его. Он страшно горевал из-за пропажи, а я как-то нашел медальон — он закатился в щель в ящике с песком на корме.

— И он не объяснил, кто изображен на портрете? — растерялась Анна.

— Жан вообще был неразговорчивым, зато очень решительным в деле, — улыбнулся арестант.

— Был? — побледнела Анна.

— Не пугайтесь, это только слова, — заключенный огляделся по сторонам. — Мы всем говорим, что — он был. Но мы ждем его. Жан обещал нам помочь добраться до Америки, но мы не послушались его и оказались здесь. А завтра нас, очевидно, повесят. Но надежда еще жива — мы получили весточку от него, Жан готовит наше освобождение.

— А я могу участвовать в этом? — живо откликнулась на эту новость Анна.

— Полагаю, что, если Жан сказался одиноким, чтобы уберечь свою семью от беды, то вряд ли он захочет подвергать вашу жизнь опасности, — покачал головой арестант. — Но, если судьба будет к нам благо склонна, я сообщу ему, что вы здесь, и он сам найдет вас.

— Я остановилась в гостинице «Королевская лилия», — горячо зашептала Анна и при слушалась. В открытую дверь в подземелье донеслись голоса: надо было торопиться. — Я буду молиться за вас! Скажите мне ваше имя.

— Молитесь лучше за него, — усмехнулся арестант. — Он — наша единственная надежда на спасение.

— И моя, — едва слышно промолвила Анна, глазами прощаясь с незнакомцем, так и не открывшимся ей. — На жизнь, на счастье, на любовь…

Наверху ее уже ожидал Альбер. Он быстро подхватил Анну под руку и повел к выходу — нее должно было выглядеть так, словно они ждали месье Денара и, не дождавшись, ушли. У гостиницы Альбер высадил Анну, но подниматься не стал — сказал, что обещал встретиться в городе с одним человеком по очень важному делу.

Но в номере Анну ждала неизвестная ей девушка, которая сразу набросилась на нее с требованием признаться к кому-то в любви…

— О чем вы говорите? — возмутилась Анна. — И по какому праву врываетесь ко мне?

— А разве есть еще в вашей жизни кто-то, кроме месье Альбера Корнеля? — воскликнула девушка, и Анна поняла, что перед ней — Селестина де Танжери. Такая, как восторженно описывал ее Альбер — порывистая, рыжеволосая, с огромными синими глазами. Странно похожая на ночной кошмар, посетивший Анну по время недавней болезни на корабле.

— Вот оно что, — обезоруживающе улыбнулась Анна. — Увы, но я должна разочаровать вас, мадемуазель де Танжери, — ваш жених целиком и полностью принадлежит вам. И не только по праву помолвки, но и по тому искреннему чувству, которое он действительно испытывает к вам.

— Значит, вы утверждаете, что между вами и Альбером ничего нет? — заметно побледнела Селестина. — И вы не связаны с ним узами любви?

— Альбер считает меня своим другом, — просто сказала Анна, — но более всего он надеется, что и вы окажете мне ту же честь.

— А почему вы прибыли вместе? — не отступала Селестина.

— Случай, совпадение и внимание к несчастью, обрушившемуся на мою семью, в котором месье Корнель-старший принял самое искреннее участие, передав эту заботу на время моей поездки за океан свому сыну, — объяснила Анна.

— Несчастье? — не поняла девушка.

— Мой муж, плывший на одном из кораблей, принадлежавших достойному арматору, пропал в Атлантике, и семья Корнель любезно согласилась из сострадания моему горю содействовать в его розысках.

— Так вы — вдова? — прошептала Селестина.

— Я — замужем, — с гордостью сказала Анна и с некоторой долей вызова посмотрела на девушку, проявлявшую в этот момент явные признаки отчаяния.

— Хуже не бывает, — махнула рукою Селестина и без сил опустилась на диван, стоявший в каре других предметов по сторонам огромного шерстяного персидского ковра.

— Как вас следует понимать, мадемуазель? — нахмурилась Анна.

Последние слова неожиданной гостьи ее мало сказать удивили — задели, и она хотела уже выразить свое возмущение, как Селестина вдруг подняла на Анну свои необыкновенно красивые глаза и со слезами в голосе прошептала:

— Вы лишили меня последней надежды, мадам.

— Я вас не понимаю, — повторила Анна, видя, однако, что чувства Селестины искренние. Но их происхождение было Анне неизвестно и удивительно. Тем не менее, она подошла к девушке и присела рядом с ней на диван.

— Скажите, вы любили когда-нибудь? — разрыдалась Селестина.

— Конечно, — Анна была растрогана ее наивным и прямым вопросом.

— И тот, кого вы любили, ваш муж? — слезы, однако, не мешали пытливости Селестины.

— Если вы говорите о серьезном и глубоком чувстве, то — да, — кивнула Анна.

— А могли бы вы пренебречь любовью ради замужества? — Селестина схватила Анну за руку и сильно сжала ее.

— Если бы замужество было дано мне, как насилие над моим желанием, то, скорее всего, я бы предпочла одиночество, — осторожно сказала Анна. — Но, насколько мне известно, ваше чувство с Альбером взаимно, а это совершенно другое дело.

— Увы, — покачала головой Селестина. — Так оно и было. До недавнего времени…

— Что же изменилось? — в голосе Анны послышалось сочувствие, но адресовано оно было больше к Альберу. — Вы узнали муки ревности? Решили, что он предпочел вамдругую, и отчаялись найти в браке с ним счастье? Но теперь вы знаете, как ошибались!

— Альбер здесь ни при чем, — устало промолвила Селестина. — Я люблю, но — другого.

— И как велико ваше чувство? — тихо спросила Анна. — Оно взаимно?

— О! Это не идет ни в какое сравнение с тем, что я испытывала прежде к Альберу, — призналась Селестина, и ее щеки загорелись румянцем.

— Но вы не ответили: это чувство взаимно? — настаивала Анна.

— Н-не знаю, — вдруг смутилась Селестина, но потом спохватилась. — Да, конечно, да! Мой любимый — он удивительный! Его мрачность так завораживает, его немногословность так выразительна… Он словно пронизан электричеством, он манит меня к себе, как магнит, и я подобна стрелке компаса, которую неизбежно влечет к нему…

— Вы по-прежнему говорите мне о своих чувствах, — остановила девушку Анна, — но ничего так и не сказали о чувствах этого человека к вам.

— Он спас мне жизнь, — улыбнулась Селестина.

— Возможно, ваш герой — просто благородный человек, а вы из благодарности приняли его поступок за любовь, — предположила Анна.

— Вам этого не понять, — обиделась Селестина. — Тот, кого я люблю, не стал бы тратить время попусту на первую попавшуюся девушку. Он — корсар, а этим людям не свойственны сантименты.

— Пират? — улыбнулась Анна. — Я полагала, что они остались лишь в книгах господ Саббатини и обоих Дюма.

— Сразу видно, что вы приехали из Парижа, — высокомерно заметила Селестина. — Мы, на островах, живем по другим законам. И преступники, промышляющие в здешних морях, сильно отличаются от тех, о ком вы привыкли читать в ваших газетах. У нас почти нет воров или убийц, нападающих на мирных горожан, но в море, кроме военных, властвуют пираты. И охотятся они не только за грузовыми кораблями.

— Вы хотите сказать, что подверглись нападению со стороны того корсара, а потом между вами возникло чувство? — Анна испытующе взглянула на Селестину.

— Если бы это было так, — вздохнула она, — то могло бы напомнить мне сюжет какого-нибудь романа. Нет, все случилось иначе…

Селестина поднялась с дивана и прошла на середину комнаты — по-видимому, переполнявшие девушку эмоции подталкивали ее, мешали сосредоточиться. И она, немного нервно ломая пальцы, принялась ходить по ковру взад и вперед, рассказывая Анне свою историю.

— Это произошло месяца два назад. Отец собирался навестить одного из своих друзей на Гаити и намеревался взять нас с матушкой, но она заболела, и отец уехал раньше, а я — вскоре следом, так как матушка все не выздоравливала и уговорила меня плыть одной. Она желала, чтобы я сменила обстановку и отправилась повеселиться, вместо того, чтобы просиживать дни в обществе, как она кокетливо любит говорить о себе — «расхандрившейся старухи». Я знала, что ее болезнь не представляет из себя ничего серьезного, и от поездки отказываться не стала. Моей компаньонкой в дороге стала служанка Рита, бедная девочка!..

Где-то на полпути на Гаити налетела неожиданная, большая волна — потом нам сказали, что в Мексике было землетрясение, и пароход потерял равновесие. Он как-то очень быстро завалился на левый бок и ушел под воду вверх колесами. Меня успели вытащить из воды, а Риту я уже больше никогда не видела. Оставшиеся в живых плыли в шлюпке, пытаясь определить направление на Гаити, но нам опять не повезло — на этот раз шлюпка оказалась на пути корсарского клипера, из тех, что возят рабов из Африки.

Сначала все мы обрадовались спасению, но потом поняли, что наши беды только начались. Выяснив у каждого пассажира, кто они и куда плыли, пираты решили распорядиться нашими судьбами по-своему. Кого-то увезли в неизвестном направлении, а меня и еще двух господ доставили на берег — в укромную бухту на побережье Мексиканского залива, и сообщили, что будут требовать у наших близких выкуп. Они заставили написать нашим родным, и посланец от пиратов отправился по адресам.

Разумеется, я ни минуты не сомневалась в том, что отец заплатит за меня любую сумму или, в крайнем случае, немедленно организует спасательную экспедицию — ведь он возглавляет полк национальной гвардии Форт-Рояля. Но вскоре я поняла, что моя уверенность в действиях отца еще не гарантирует моей собственной безопасности в лагере пиратов. Их главарь, единственный среди этого сброда француз, капитан Можирон, явно вознамерился использовать ожидание с удовольствием для себя. И с каждым днем мне все труднее становилось сдерживать его натиски на мою честь.

Возможно, я не кажусь вам достаточно сильной, но, поверьте, я могу постоять за себя, и тогда Можирон надумал примерно наказать меня, выставив на кон в карточной игре, которую он вел с несколькими приезжими — по-видимому, тоже пиратами. Но случилось неожиданное — он проиграл! Проиграл своему гостю, сидевшему ко мне спиной, и его лица я не видела.

Разозлившись, Можирон предложил счастливчику дать ему возможность отыграться, но у него опять ничего не получилось, и тогда он решил заменить меня деньгами, но незнакомец, которого он звал капитаном Сидом, отказался. Он выиграл меня и желал забрать свой приз с собой. Тогда Можирон настоял на продолжении игры и все повышал ставки, дойдя до собственного корабля, а, когда проиграл и его, под презрительные смешки своей команды, то бросился на капитана Сида. Между ними завязалась драка, но, когда отлетевший к стене Можирон выхватил револьвер, тот, другой, предупредил его выстрел. Он оказался не только лучшим игроком, но и самым быстрым стрелком.

— А как же команда отнеслась к гибели капитана? Неужели позволила тому человеку уйти?

— Не просто позволила — проводила с почетом, — недобро усмехнулась Селестина. — Капитан Сид отдал им весь выигрыш. Кроме заложников. И тотчас заплатил за всех нас и увез на своей шлюпке в другую бухту, где располагалось небольшое рыбацкое селение. Там он договорился, чтобы нас отвезли в ближайший город, и дал денег на дорогу.

— И ничего не взял взамен вашей свободы? — не поверила Анна.

— Ничего, кроме обещания когда-нибудь оказать ему помощь, если таковая понадобится. А недавно он приехал в Форт-Рояль и пришел к нам. Отец, конечно, был рад видеть мо его избавителя. Вместе со всеми освобожденными мы поклялись никогда и никому не открывать истинного имени и профессии нашего спасителя. И, поверьте, мы сделали это не из страха перед ним — капитан Сид избавил нас от неминуемой гибели.

— Но, если бы выкуп был уплачен, вас и так освободили бы, — Анна позволила себе усомниться в бескорыстности действий капитана Сида.

— К сожалению, случаи, подобные нашему, здесь не редкость, и далеко не всегда люди, за которых внесли выкуп, возвращались домой, — печально сказала Селестина.

— Однако из всего сказанного вами совершенно не следует, что капитан Сид, как вы его назвали, испытывает к вам ответное чувство, а ваше собственное больше похоже на благодарность! — воскликнула Анна.

— Если бы вы знали, в каком взаимопонимании протекает наше общение в доме отца! Сколько объединяющих нас тем мы нашли! — нетерпеливо повернулась к ней все еще взволнованно ходившая по комнате Селестина. — Капитан — удивительный человек! В нем столько отваги и благородства, он прекрасно воспитан — у него речь и манеры аристократа. Отец и матушка просто в восторге от него! И папа как-то сказал мне, что не желал бы для себя лучшего зятя…

— Простите, мадемуазель, — перебила рассказ Селестины Анна, — но ведь месье де Танжери ничего не знает о своем госте. А тот, полагаю, ввел его в заблуждение, сочинив какую-нибудь более или менее правдоподобную историю.

— Разумеется, — ничуть не смущаясь, при зналась Селестина. — Капитан Сид сказал отцу, что он — младший сын одного известного рода и, оставшись по законам Франции без наследства, уехал в Америку, чтобы начать там новую жизнь. И я думаю, что в этой части рассказ о его прошлом, — правда. Об этом свидетельствует многое — его образованность, его поведение… Мне кажется, Сид знает все о нынешней политике, он явно из высшего света, а это для отца — самая главная рекомендация. И никакие деньги семьи Корнель не имеют над ним такой силы, как благородство происхождения!

— Счастье, что Альбер вас не слышит, — печально и с укором сказала Анна. — Мне казалось, что этот молодой человек заслуживает большего уважения, по крайней мере, со стороны тех, с кем собирается породниться.

— А вы уверены, что ему нравится в этой затее с браком не только возможность стать моим мужем, но и приобрести за женой родовое имя?! — вскричала Селестина.

— А он говорил о вас так возвышенно, — с сожалением промолвила Анна. — Боюсь, мне больше не о чем с вами разговаривать, мадемуазель.

— Вы думаете, Альбер действительно любит меня? — растерялась Селестина и снова без сил опустилась на диван. — Я так надеялась, что его любовь ко мне — обман… Или в лучшем случае — самообман.

— Как вы можете так говорить! Вы, к кому он стремился через океан! — теперь настал черед Анны подняться с дивана — она была возмущена и обижена за Альбера. — Мы не так давно знакомы, но все это время я только и слышала от него: «Селестина, Селестина!» Альбер не просто желает этой свадьбы, он мечтает обрести в вашем обществе душевный покой, тихую гавань, в которой можно укрыться от жизненных бурь. Вероятно, он не выглядит человеком, готовым к серьезным отношениям, но поверьте моему опыту, я научилась отличать истинные чувства от наносных или придуманных. И смею утверждать — его отношение к вам основывается на подлинной любви, в то время как ваша увлеченность капитаном Сидом вызвана скукой и романтическим складом ума.

— Да как вы смеете! — рассердилась Селестина, порываясь подняться, но Анна суровым взглядом остановила ее.

— Смею! Я знаю силу настоящего чувства не понаслышке. Вся моя жизнь прошла под знаком любви — большой и единственной. Конечно, мне приходилось не раз испытывать увлечения, но я всегда умела, в конце концов, отличить наваждение от искреннего и, прежде всего, взаимного чувства, — Анна глубоко вздохнула. — Вы спрашивали меня, люблю ли я своего мужа… Люблю! И с течением времени — все больше и сильнее. И лишь брак дал мне возможность убедиться в том, что наши отношения — не случайность, не флирт. Вы же придумали себе воображаемого героя и пытаетесь связать свою жизнь с фантазией, разрушив то прекрасное, что действительно есть у вас — любовь Альбера.

— Боюсь, что при таком раскладе, у меня скоро не будет, ни того, ни другого, — едва слышно проронила Селестина.

— Простите? — не поняла Анна.

— Знаете, я так обрадовалась, когда к отцу приехал его друг, де Граммон, и под большим секретом поведал, что Альбер прибыл в Форт-Рояль в обществе очаровательной дамы и прежде всех дел и объявления семье своей невесты занялся ее устройством в гостиницу, а потом куда-то ездил с нею в коляске, — глухо сказала Селестина. — А когда Альбер приехал в усадьбу, он выглядел таким счастливым, что я невольно размечталась. Все так удачно складывалось: вы и Альбер, я и капитан Сид!

— И вы серьезно полагали, что ваш отец выдаст вас замуж за самозванца? — иронично произнесла Анна.

— Мы бы уехали с Сидом в Америку, — с вызовом отозвалась Селестина. — Там возможно все. К тому же, из общения с Сидом я поняла, что он устал от своего образа жизни и хотел бы вернуться к нормальной жизни, стать таким, как все.

— А его вы поставили в известность о своих планах?

— Уверена, он бы согласился со мной! — глаза Селестины наполнились слезами. — Но теперь все кончено. Вы не любите Альбера, и ничто не может помешать ему исполнить свое обещание.

— Но, если все так серьезно, — вдруг примирительно произнесла Анна, — вы вправе расторгнуть помолвку и вернуть Альберу обещание стать его женой. Конечно, это разобьет ему сердце…

— Вы не поняли! — прервала ее Селестина. — Речь идет не о брачном обете, а о вызове.

— Вызове? — теперь пришел черед Анны удивиться.

— Да! — почти закричала Селестина. — Вчера он вызвал Сида, который пока живет в нашем доме, на дуэль. Из-за меня… А сегодня утром он отправился к какому-то своему давнему знакомому, который случайно оказался в Форт-Рояле…

— Офицер с «Массалии»! — догадалась Анна.

— Альбер поехал просить его стать ему секундантом, — Селестина больше уже не могла сдерживаться и заплакала. — Я так надеялась на то, что существующие между вами отношения помогут Альберу, и он откажется от задуманного. Но теперь я понимаю, что надеялась напрасно. Дуэль состоится, и Сид убьет Альбера.

— Вы такого плохого мнения о военных навыках вашего жениха?

— Увы, я видела, как стреляет капитан Сид, — и Селестина залилась столь горючими слезами, что Анна была растрогана и бросилась к ней — успокаивать несчастную.

Селестина выглядела очень искренней, и Анна подумала, что в этой милой головке, запутавшейся самой и запутавшей других людей в своих фантазиях, есть еще, наверное, что-то хорошее, иначе она не переживала бы сейчас так сильно из-за того, что отправила жениха, даже нелюбимого, на верную гибель. И хотя Анна знала, что Альбер в военном деле не мальчик — он прошел Алжир и был легионером — но авантюрист, завладевший сердцем Селестины, судя по всему, тоже был весьма искусен в бою. Здесь было над чем поразмыслить, но на это у Анны не оставалось времени.

Альбер, отнесшийся к ней с братской нежностью и теплотой, милый мальчик, претерпевший испытания войной, деньгами и цинизмом своих вождей и командиров, все же не растерял того, что принято называть человечностью. И Анна считала своим долгом за помощь, которую он оказывал ей все это время, ответить ему такой же преданностью и самоотдачей.

— Мы можем попытаться остановить дуэль? — спросила она Селестину.

— Именно за этим я сюда и пришла, — сквозь слезы кивнула та. — Правда, я надеялась, что Альбера остановит ваша любовь…

— Далеко не все, что делается ради дружбы, делается и ради любви, — с некоторой суровостью во взгляде промолвила Анна. — Дружба тоже умеет творить чудеса. Так вы хотите, что бы я поехала с вами?

— Нет, я надеюсь, что Альбер сам приедет сюда, — неожиданно лукаво улыбнулась Селестина. — Я постаралась распространить слух, что еду к вам, той, кого считаю разлучницей. Перед уходом Альбера я сказала ему, что увлеклась Сидом, увидев во сне сон, что он изменяет мне с женщиной, похожей на вас.

— Странно, — покачала головой Анна. — Мы виделись с ним сегодня утром, но он ни чего не сказал мне.

— Как это похоже на него! — воскликнула Селестина. — И лишний раз говорит о серьезности его намерений сражаться с Сидом. Впрочем, теперь я уповаю на то, что он явится к вам проститься. А так как вы уже знаете, в чем дело, вы сможете поговорить с ним и удержать от этого необдуманного шага. Убедите Альбера, а я найду аргументы для капитана Сида.

— Было бы лучше, если бы вы не совершали необдуманных шагов раньше, — нахмурилась Анна. — Тогда, очевидно, всего этого не случилось бы, и нам не пришлось бы сейчас интриговать против того, кто предан вам и любит вас.

— Надеюсь, вы говорите не обо мне? — на пороге апартаментов Анны стоял Альбер.

— Простите, но я должна идти, — горя от смущения, засобиралась Селестина. — Была бесконечно рада познакомиться с вами, мадам, и приношу вам свои искренние извинения за подозрения, которые к вам питала.

— Куда ты, любимая? — Альбер схватил ее за руку, но Селестина посмотрела на него так гневно и вместе с тем — умоляюще, что он не медленно, хотя и не без сожаления разжал пальцы.

— До свидания, мадам Жерар, — Селестина кивнула Анне и стремительно выбежала из гостиной, не подняв более на Альбера глаз.

— Что все это значит? — с деланной бравадой спросил тот.

— Сядьте, друг мой, — не отвечая на его вопрос, властным тоном велела Анна, указав на место рядом с собою на диване. Альбер помедлил, но сел. — Не стоит убеждать меня в том, что все прекрасно. Мы очень долго и подробно говорили с мадемуазель де Танжери до вашего появления. Я знаю все и прошу вас — остановитесь.

— Но как вы можете меня просить об этом, если знаете все? — Альбер, по-мальчишески задираясь, вскинул голову.

— Мой опыт позволяет мне делать это, — как можно ласковее улыбнулась Анна. — Поверьте, мне довелось видеть дуэли. И даже остановить одну из них — быть может, самую важную в моей жизни, когда друг против друга вышли два самых близких мне человека.

— И как вам это удалось? — Альбер с интересом посмотрел на нее.

— Любовь помогла мне, — тихо сказала Анна. — И обещание лишить их обоих своей любви… Поверьте, друг мой, Селестина еще не знает, что такое любовь. Она находится во власти увлечения, питаемого ее фантазией. Не позволяйте ей провести жизнь в безвестности настоящего чувства. Тот, кого вы вызвали на дуэль, — всего лишь миф, химера. Вы — единственный, реальный в ее жизни человек, который способен дать ей любовь. Откажитесь от дуэли с призраком — он не стоит вашей жизни. И ведите себя, как мужчина, а не как юнец, которого обидели, — завоюйте Селестину. Снова, столько раз, сколько будет необходимо. Поверьте, скоро ее иллюзии развеются, и она останется одна. И, кто знает, сможет ли пережить свое поражение. Но если вы будете рядом, вы сумеете поддержать ее и обратить в свою веру. Вернуть ей веру в ее любовь к вам, ведь она была, не правда ли?

— Вы знаете что-то, чего не знаю я? — Аль-бер пристально посмотрел Анне в глаза, и она не отвела взгляда.

— Я не могу открыть вам всего, — тихо сказала Анна, — но если мое чутье меня не обманывает, то очень скоро Селестина вернется к вам, обманутая в своих романтических ожиданиях и готовая увидеть в вас то, чего не найдет в другом — преданности и любви.

— Но как вы представляете себе мое дальнейшее поведение? — нахмурился Альбер. — Я должен бежать с позором с поля боя?

— Вы должны избежать самоубийства, — вздохнула Анна. — Разве для этого вы ехали сюда, оставив Париж? Вы мечтали о передышке, а не о вечном покое.

— Но как же моя честь? — недоумевал Альбер. — Что скажут родственники Селестины? Как посмотрят на меня их знакомые?

— Так вы затеяли все это ради того, чтобы покрасоваться перед посторонними для вас людьми? — вдруг поняла Анна.

— Ну, не то чтобы… — смутился Альбер.

— Безумец! Поверьте, вам незачем становиться развлечением для богатых бездельников. И честь ваша, уж поверьте мне, не запятнана…

— Вы хотите сказать, что Селестина все еще верна мне? — растерялся Альбер.

— Я полагаю, что ее прелести по-прежнему значительно меньше волнуют того человека, которым Селестина так увлечена, нежели его интерес в Форт-Рояле, — кивнула Анна. — Сама она еще не понимает этого, но когда правда откроется, вы должны оказаться рядом с нею, чтобы доказать искренность вашей любви, и вы должны быть живы.

— Я почему-то вам верю, — прошептал Альбер.

— Тогда садитесь сейчас же за стол, прямо здесь, напишите предложение отказаться от дуэли, и пусть ваш секундант — я знаю, это к тому офицеру с «Массалии» вы ездили сегодня утром — отвезет его в дом де Танжери, — тоном, не позволяющим возражений, велела Анна.

— А потом? — вздохнул Альбер.

— Потом мы станем ждать, и я обещаю, что вскоре получим ответное письмо, в котором тот человек согласится с вашим решением…

Так и случилось. К вечеру, который в южных широтах наступает неожиданно и быстро, они получили конверт, вскрыв который, Альбер вздохнул с облегчением. Все это время Анна не отпускала молодого человека от себя — они обедали, пили чай на балконе, говорили, говорили… И Анна все больше убеждалась, что Альбер и сам не понял, насколько серьезным могла оказаться для него эта дуэль. Легкомысленность едва не сыграла с ним недобрую шутку, азарт едва не свел в могилу.

— Вы были правы, — сказал Альбер, складывая письмо месье Сида и убирая его вовнутренний карман сюртука, и одновременно вынимая оттуда другой конверт и с некоторым удивлением рассматривая его. — Он рад, что ему не пришлось выбирать между убийством и самоубийством. И, похоже, в отношении Селестины вы тоже не обманулись — этот человек категорически отрицает свою с нею связь и обещает завтра же объясниться с Селестиной. Если он этого по какой-либо причине не сделает, то не станет сопротивляться, ежели я все-таки решусь стрелять в него.

— Завтра? А почему завтра? — удивилась Анна.

— Завтра у де Танжери прием, бал-маскарад, — объяснил Альбер, подавая ей конверт, который все еще вертел в руках. — Кстати, я совсем забыл, — вы тоже туда приглашены…

Глава 4

Обманутые надежды

Скрип, скрип — подзвучивали весну качели. Шелк платья развевался дымком у Анны за спиной, и голос Владимира, раскачивавшего ее за веревки крепления, был умиротворенным и рассудительным.

— Мне кажется, люди придумали любовь, чтобы всегда иметь возможность оправдания с логической точки зрения необъяснимых и невозможных поступков. Куда сложнее стало бы жить, если бы у нас не было этой кокетливой маски, на которой можно нарисовать любую гримасу — и гнев, и отчаяние, и безграничное счастье.

— Любовь не зависит от нас, — в тон ему пропевала Анна, негромко и нежно восклицая «Ах!» при каждом новом взлете над землею. — Любовь — это то, что мы есть на самом деле, а не то, что мы думаем о себе, или то, что о нас думают другие…

Теплый ветер ласково прочесывал кудри и парусил буфы на рукавах — Анна чувствовала себя невесомой и легкой, как перышко. И, чем выше разгонялись качели, тем свободнее парила она, пока не увидела вдруг, что руки ее — не руки, а крылья. И принялась она тогда весело щебетать и летать вокруг Владимира, который стоял у качелей и смотрел на нее, точно была она беззаботной весеннею птахой.

— О чем ты поешь, белокрылая? — спрашивал грустно Владимир. — Трели твои — как лекарство от боли, но они кратковременны. Что мне делать потом, когда ты насытишь любовью свое маленькое сердечко и займешься устройством гнезда и птенцами? Зачем манишь несбыточной надеждой? Для чего увлекаешь волшебной песней любви, которой не суждено стать судьбою?..

— «Люби сейчас, люби, не расставаясь…», — пальцы-перья порхали над клавиатурой, и голос Анны был подобен страстному пению сирен. — С кем ты говоришь, муж мой? От кого бежишь? Кого боишься?

А Владимир все медлил с ответом, и тогда Анна увидела вдруг, что они уже не у качелей в саду, а в гостиной, и их разделяет рояль, черное поле которого постепенно и незаметно таинственным образом становилось все больше и больше, расширяясь до горизонта и отдаляя их друг от друга до неразличимого на расстояния.

— Куда же ты, друг мой, возлюбленный мой? — печально спрашивала Анна, не в силах отнять руки-крылья от клавиш, и все смотрела жалобно вдаль, где исчезал так горячо любимый и желанный образ. А музыка все лилась и лилась — слышимая им обоим, но разделяющая их…

Какой красивый, но жестокий сон, подумала Анна и проснулась. Раннее южное солнце стояло уже высоко, но время еще было слишком раннее даже для рыбаков. Желая развеяться от зарожденной сном тревоги, Анна поднялась и вышла на балкон. Город дышал тишиной и покоем, набережная была пустынна, но из гавани выходил остроносый красавец-клипер, силуэтом напомнивший Анне корабль, в поисках следов которого она отправилась так далеко — за моря и океаны.

Мысленно Анна перенеслась на его палубу — под соленые уколы брызг и беззастенчивость ветра, но она представляла себя не одной: Владимир стоял с нею рядом, и впереди простирался не океан — безграничное море любви и надежды. Анна вздохнула — если бы сны и мечты могли сбываться! Если бы желаемое не выдавалось за действительное, а являлось таковым!..

Увы, даже сон невозможен без заблуждений! Стоило только Анне отогнать флер недавнего сна, как покой исчез. И хотя она старательно пыталась еще немного отдохнуть, набраться сил, ей так и не удалось по-настоящему забыться. Порою, Анна все же проваливалась в какую-то пустоту, но ее тут же начинали заполнять стремительно менявшиеся картины из недавнего или почти позабытого прошлого. Из темноты за плотно закрытыми веками всплывали лицемерные лица злодеев и злодеек, они вплотную придвигались к ней криво распахнутыми ртами и чревовещали, нагоняя на Анну первобытный ужас и смятение.

Наконец, не выдержав более этих вторжений, Анна решила встать. Она приняла ванну и после села в плетеное кресло на балконе выпить чая со свежим клубничным круассаном, принесенными горничной. Однако природная наблюдательность заставила Анну насторожиться — она готова была поклясться, что в городе что-то происходит. Внешне все выглядело, как обычно, — так, как успела понять Анна, всегда выглядела набережная и люди на улице. Но сегодня в этой растопленной солнцем атмосфере Форт-Рояля витало еще что-то. Анна чувствовала напряженность в походках, в жестах, и она мало походила на всегдашнее возбуждение, свойственное южному образу жизни. Анна хотела расспросить горничную, но та только в ужасе округлила глаза и прошептала:

— Пираты!..

Анна улыбнулась — современному человеку невозможно всерьез воспринимать эти страхи. Книги, построенные на легендах южных морей, пишут для юных девушек и романтичных подростков, и в век телеграфа и парохода нелепо думать о «рыцарях черепа и костей», как о реальной опасности. Это все возраст, нагретый солнцем темперамент.

К вечеру в номер Анны постучал Альбер. Он принес ей платье для маскарада.

— Цыганка? — удивилась Анна его выбору.

— Вы — провидица, — кивнул Альбер. — Вам дано видеть и чувствовать многое.

— Мне кажется, вы преувеличиваете мои скромные способности к гаданию, — улыбнулась Анна.

— А вы не гадаете. Вы просто знаете.

— Это весьма опасное ремесло, — покачала головой Анна. — И я не смею утверждать, что владею им. Даже более того — не стремлюсь к этому.

— Если вы не хотите надевать этот костюм, я найду вам другой, — несколько обиженно поджал губы Альбер. — Мы можем взять банальное домино или платье амазонки. А лучше — доброй волшебницы или Синдереллы, оно очень пойдет к вашим золотистым локонам.

— Не стоит так переживать, — сказала Анна извиняющимся тоном. — Уверена, вы выбрали мне отличный наряд.

Платье и в самом деле было эффектным — с лифом цвета фуксии, украшенным, как и кокетка на талии, разноцветными блестками, с множеством юбок, оборками белейших кружев, выглядывавших одна из-под другой. К платью прилагался расшитый золотом веер из черного гипюра, монисто с браслетом из старинных монет и сиреневый же шелковый головной платок с маской в форме летучей мыши.

— Так вы наденете его? — все еще дуясь, спросил упрямый Альбер.

— И немедленно, — кивнула Анна и прошла за ширму.

— Кстати, — вдруг без перехода поинтересовался Альбер, — тот арестант в тюрьме, с которым вы говорили, пообещал вам рассказать еще что-нибудь?

— Нет, он лишь намекал, — ответила Анна. Пальцы отчего-то перестали слушаться ее. — Но почему вы спросили об этом?

— Негодяй, верно, хотел выпросить у вас денег, — ответил тот, принимаясь по обыкновению ходить по гостиной. — Они бы ему сей час пригодились.

— Что вы хотите этим сказать? — Анна, придерживая лиф платья, выглянула из-за ширмы.

— Сегодня ночью, на рассвете они бежали, — с каким-то необъяснимым энтузиазмом воскликнул Альбер, невольно останавливаясь и на миг задерживая взгляд на открывшемся ему декольте. — Все заключенные со «Святой Анны», то есть с «Массалии».

— Боже! — только и могла произнести Анна. Слабеющей рукой она нащупала позади себя спинку стула, стоявшего за ширмой, и опустилась на сиденье.

— Не знаю, Бог ли им помогал или дьявол, — весело сказал Альбер, — но с утра в городе царит такой переполох!

— И как это случилось? — Анна глубоко вздохнула и взяла себя в руки.

— Рассказывают, ночью какая-то женщина вызвала начальника тюрьмы и сообщила ему, что готовится побег, — Альбер перестал бегать по гостиной и в прекрасном настроении расположился, наконец, на диване. — Тот, разумеется, первым бросился в форт, но его схватили и сделали заложником. Начальник тюрьмы сам привел своих похитителей в подземелье и под страхом смерти приказал отпустить всех арестантов. Потом они вместе отправились в гавань и заняли «Святую Анну», после чего немедленно вышли в море. И канониры в форте кусали кулаки от бессилия и ярости — никто не хотел брать на себя ответственность принять решение стрелять по кораблю и подвергнуть жизнь начальника опасности.

— И что же теперь? — спросила Анна, вновь появляясь перед Альбером.

— О!.. — выдохнул он. — Как вы прекрасны!..

— Довольно забавный результат изложенной вами авантюры! — невольно улыбнулась Анна.

— Простите, — смутился Альбер, продолжая все же искоса с восхищением смотреть на Анну. — Говорят, никем не преследуемые беглецы спокойно вышли в открытое море и, удалившись от острова на достаточное расстояние, пересадили начальника тюрьмы в шлюпку, перед этим накрепко связав его. Так что томупришлось изрядно потрудиться, прежде чем удалось ослабить веревки и добраться до весел. А когда он появился на рейде в пределах видимости, за ним послали небольшое каботажное судно, которое немедленно доставило несчастного в порт.

— Он сильно пострадал? — участливо спросила Анна.

— Ни в коей мере! — усмехнулся Альбер. — Ни одной царапины, ни тени синяка или ушиба — чист, как младенец. Если не считать окровавленных с непривычки ладоней. Конечно, мой милый тесть и его друзья тут же бросились прочесывать город и окрестности, но куда там! Беглецов и след простыл, равно как и тех, кто наверняка помогал им в этом предприятии.

— А как ваши отношения с Селестиной? — перевела разговор Анна на другую тему. Что-то в этой истории с побегом тревожило ее, что-то смутное и не предвещавшее ничего хорошего…

— Увы! Без перемен и приключений, — махнул рукою Альебр, и легкое облачко досады промелькнуло на его лице: говорить о невесте было не столь увлекательно. — Но это все же лучше, чем ее вчерашняя попытка расторгнуть помолвку.

— А этот человек, Сид, он сдержал свое обещание? — поинтересовалась Анна. — Он говорил с Селестиной?

— Не знаю, — пожал плечами Альбер. — Но я решил не торопить события. Месье Сид дал мне время до полуночи, как раз до окончания карнавала. Так что я намерен хотя бы на этот вечер забыть о неприятностях и весело провести время в вашем милом обществе. Ведь вы станете моей партнершей на балу и маскараде?

— Но я не вижу на вас костюма, — улыбнулась Анна.

— Уверен, что я единственный буду сегодня во фраке, а вас ожидает компания из богов и богинь, пьеро и арлекинов, монахинь и пиратов, — Альбер подавал Анне руку.

— Надеюсь, не настоящих, — кивнула Анна, и они вышли из номера.

Спустившись по широкой центральной лестнице, ведущей на первый этаж, и пройдя через холл, Анна и Альбер сели в ожидавшую их перед входом в гостиницу коляску и отправились в усадьбу де Танжери.

Анна впервые ехала по вечернему Форт-Роялю, оставив в номере все тревоги прошедших дней. Ее искренне тронуло жизнелюбие Альбера, который спокойно предоставил судьбе самой распоряжаться ей одной подвластными обстоятельствами. Наверное, он прав, и Анне тоже следовало забыть хотя бы на время головоломки, которые ей подбрасывала жизнь, и вздохнуть свободно.

Но едва они стали подъезжать по идущей в гору мощеной камнями дороге к имению де Танжери, Анна невольно начала присматриваться к уже подъехавшим или торопившимся за ними следом гостям.

Тот заключенный сказал ей, что Жан, пан Янек, ее Владимир, если это действительно был он, должен помочь им бежать из города. И если этот побег удался, значит, тот, кого Анна считала своим пропавшим мужем, уже получил известие о ее приезде в Форт-Рояль. И сейчас вряд ли можно найти лучший повод для встречи: маскарад давал гостям де Танжери не только раскрепощение от самих себя, но и шанс скрыть свое истинное лицо и явиться перед всеми неузнанным.

Странно, вдруг подумала Анна, этот таинственный Сид тоже назначил исполнение своих обещаний на время маскарада. И что имела в виду Селестина, когда рассказывала, что Сид явился в город, дабы она могла выполнить взятое ею обязательство оказать ему некую услугу? И не являются ли корсар, побег и участвовавшая в нем женщина звеньями одной цепи, кончиком ниточки волшебного клубка, которая должна привести ее к Владимиру? Если только… Нет-нет, Анна оттолкнула от себя мысль, не дав ей даже сформироваться. Это не может быть он! Нет, не он!

— Вы побледнели? Вам плохо? — внимательный Альбер заметил, как изменилось выражение лица Анны.

— Я просто задумалась…

— Да у вас озноб! — воскликнул Альбер, взяв ее за руку. Ладонь Анны была холодна, как лед. — Это все обманчивые южные широты: днем они раскаляют все вокруг добела, а ночью запросто можно застынуть и даже обледенеть. Но я знаю от этой напасти отменное средство.

— Какое же? — с некоторым подозрением спросила Анна.

— Танцы, мадам! — рассмеялся Альбер. — Танцы до утра, шампанское до головокружения, и никаких забот и серьезных раздумий.

И они отправились танцевать.

В имении де Танжери все было устроено так, чтобы чувствовать себя уж если не в Версале, то, по крайней мере, на балу в парижском особняке Австрийского посольства. Просторный, прекрасно иллюминированный зал с колоннами и нишами для сидений, высокие окна, выходившие на балкон, террасой окаймлявший весь второй этаж. Оттуда, как сообщало приглашение, в самый разгар бала гости будут любоваться праздничными фейерверками. Паркет был натерт до блеска и шелком скользил под ногами. Грумы, разодетые в красные ливреи с золотой оторочкой, бесшумно рулили между танцующими и прогуливающимися парами и подносили еще шипящее холодное шампанское.

Атмосфера в зале, заполненном костюмированными гостями, была такой приподнятой, что Анна, никогда не любившая шумных собраний, вдруг почувствовала свою готовность отдаться этой стихии жизнелюбия и забвения. Забвения от проблем и жизненных тягот, от неизвестного и туманного будущего, от всего, что могло омрачить радость дышать и чувствовать. Анна хотела поделиться этим со своим спутником, но тот не позволил ей слишком долго размышлять и, едва они вошли в зал, увлек в круг танцующих.

Мир закружился у нее под ногами. Повинуясь сильной, уверенной руке Альбера, Анна плыла мимо улыбчивых разноцветных масок и фигур, время от времени вихрем подталкиваемых друг к другу и каждый раз ловко избегающих опасных пересечений. Иногда Альбер делал остановку и, не опуская одной руки с талии Анны, другой брал с проплывавшего рядом подноса бокал с шампанским для нее, потом — для себя, и пил с Анной на брудершафт. Шампанское немедленно начинало взрываться в голове пузырьками радости, и мир становился еще светлее и приятнее. И все кружилось, кружилось — не от количества выпитого, а от душевного тепла и небывалой внутренней свободы.

На одном из туров общего танца, когда партнеры стали меняться парами, Альберу выпало танцевать с Селестиной, а Анну подхватил кавалер девушки, одетый мушкетером. Анна не видела их раньше: Селестина и сопровождавший ее мужчина танцевали где-то на другом конце зала. Но вот мушкетер приблизился к ней, и Анна едва не упала ему на руки: в глазах потемнело, дыхание почти оборвалось…

— Ты?! — прошептала она. — Это ты?!

— Молчи и слушай меня, — торопливо сказал Владимир, наклоняясь к самому уху Анны. — Не выдавай себя, сейчас мы сделаем круг и вернемся к своим партнерам. После танца скажись уставшей и избавься хотя бы на время от своего спутника. Выйди в сад за домом, где фонтан. Я буду ждать тебя в беседке в виде пагоды. Все — потом. Боже, как пахнут твои волосы!..

Анна не знала, как довела этот танец до финального тура, и, едва отзвучала музыка, взмолилась, обращаясь к Альберу:

— Мне душно! Я хотела бы выйти на воз дух. Прошу вас, отведите меня в сад.

Альбер, несколько озадаченный ее взволнованностью и странным блеском глаз, кивнул и повел Анну под руку к выходу. Идти она старалась медленно, чтобы не выдать своей радости, но ноги, казалось, сами бежали, подгоняя ее.

— Хотите, я принесу вам мороженое? — предложил Альбер.

— Боюсь, что вам понадобится целая гора этого лакомства, чтобы по-настоящему охладить меня, — через силу улыбнулась Анна. — Лучше я останусь здесь ненадолго. Посижу в беседке у фонтана, подышу воздухом… И головокружение пройдет.

— А не может это быть рецидивом болезни? — разволновался Альбер. — И не стоит ли послать за доктором?

— Вы, кажется, говорили, что считаете меня способной предсказывать, — остановила его порыв Анна. — Так вот, уверяю вас — всего несколько минут на свежем воздухе, и мне станет легче.

— Вы всегда шутите надо мной, — неопасно обиделся Альбер. — Но я вижу решительность в ваших глазах, а это верный признак того, что вы все равно добьетесь своего и останетесь одна. Так что, если я не хочу потерять вашего расположения, я должен вас покинуть. Но знайте — это ненадолго! И я все равно буду ждать возвращения моей прекрасной цыганки.

— Раз уж вы так последовательны в своем поклонении моему дару предсказательницы, — мягко улыбнулась Анна, — послушайтесь моего совета, найдите Селестину и попытайтесь очаровать ее. Сегодня — волшебный вечер исполнения желаний, воспользуйтесь им в полной мере.

Когда Альбер, оглядываясь и посылая Анне воздушные поцелуи, вернулся в дом, она, что было сил, бросилась в беседку у фонтана и сразу попала в объятия Владимира.

— Как ты оказалась здесь? — шепотом спросил он, едва насладившись первыми объятиями и долгим поцелуем. Но только Анна собралась ответить ему, как услышала: — Зачем ты приехала сюда?

— Я? — растерялась она, с удивлением, к которому примешивалась доля ужаса, вглядываясь в его лицо. — Я искала тебя…

— Вот как! — усмехнулся Владимир, и в его глазах промелькнула такая знакомая холодность и отстраненность. — Для чего? Что ты потеряла в этом Богом забытом краю? Когда мне рассказали, что какая-то женщина, похожая на тебя, приходила в тюрьму и расспрашивала обо мне, я не поверил. Я предположил, что это провокация. И вот я вижу тебя — настоящую, и пытаюсь понять, что ты делаешь здесь…

— Я потеряла своего горячо любимого мужа, — тихо сказала Анна и высвободилась из объятий Владимира, — но, похоже, я искала не того человека. А тот, кого нашла, вообще чужой мне…

— Послушай! — прервал ее Владимир. — Мне казалось, мы все решили, и ты приняла мою жертву. И тогда, и сейчас, я убежден — это был единственный выход из той ситуации, в которую я попал в Париже. Или ты полагаешь, что я принимал решение уйти из вашей жизни, руководствуясь какими-то иными соображениями, чем желание защитить свою семью от несправедливых подозрений и коварных наветов? Да вы — первые, о ком я подумал тогда, ты, дети… И где они теперь? Ты и их подвергла смертельной опасности, рискнув взять с собою через океан, или бросила на произвол судьбы в чужой стране? Посмотри мне в глаза, отвечай, Аня, не молчи! Где дети?!

— Они дома, — Анна готова была разрыдаться: она так часто представляла себе этот миг, миг их встречи с Владимиром после долгой разлуки, и вот все случилось, но как!.. Словно ожили химеры болезненных снов и сейчас запугивали ее, выглядывая отовсюду: из-за плеча Корфа и из темного угла беседки.

— Они там, а ты здесь? — Владимир осуждающе покачал головой. — Ты всегда была своенравной и поступала по-своему, но в последние годы мне стало казаться, что этот юношеский максимализм выветрился из твоей прелестной головки, что ты, наконец, стала взрослой женщиной, матерью двоих чудесных детишек. Боже, как я ошибался! Ты даже не представляешь себе, что наделала, чего лишила меня!

— Чего же? — в голосе Анны вдруг послышались жесткие нотки. — Права не принадлежать никому и никому не быть обязанным?

— Ты сошла с ума, Аня! — Владимир даже отшатнулся от нее. — Ты даже не понимаешь, о чем говоришь! Ты лишила меня покоя и надежды. Еще вчера я мечтал как можно быстрее сесть на корабль и отправиться обратно, в Европу, чтобы вернуться к вам. Мысль о том, что вы — одни, и ждете меня, грела и вела вперед. И вот ты здесь, и мне некуда больше спешить, не для кого проявлять чудеса героизма и самоотверженности — ты все уже сделала сама! И, кроме всего прочего, поставила наши жизни под угрозу — теперь я стал вдвое уязвим, и если прежде я боялся только одного — уже никогда не увидеть вас, то сейчас я боюсь, что дети действительно могут остаться сиротами, лишившись одновременно и отца, и матери!

— Вот, значит, какова твоя благодарность! — воскликнула Анна. — Я проделала такой опасный и тяжелый путь, чтобы помочь тебе! Я привезла деньги, чтобы подкупить тех, от кого зависит твоя свобода! Я страдала — от дорожных тягот и сердечной муки, переживая об оставленных мною в Петербурге детях! И я, достигла счастливого завершения своей экспедиции — я нашла тебя, того, кого люблю, отца моих детей! И что я слышу вместо слов радости при встрече? Обвинения в эгоизме и равнодушии!

— Ты так ничего и не поняла, — Владимир сокрушенно пожал плечами, но Анна не дала ему договорить.

— Я все поняла! И все прекрасно понимаю! Мне известна причина твоей жестокости. Это все из-за нее! Из-за той девочки, которая влюбилась в тебя!

— Аня! — Владимир хотел снова обнять ее. — Аня, умоляю, остановись!

— Нет-нет! — Анна уже не могла успокоиться. — Ты больше не обманешь меня! А я-то сочувствовала ей! Но мне даже и в голову не могло прийти, что человек, о котором она говорит, — это ты. Я искренне пыталась убедить ее не жертвовать женихом ради какого-то пирата, даже не догадываясь, кто этот разбойник и убийца!

— Довольно! — повысил голос Владимир. — Я никогда не был разбойником и убийцей, и, если и проливал кровь, то лишь на полях сражений и в честном бою. И кому, как не тебе, знать это! Мне невыносимо слышать от тебя подобные упреки. Мои руки чисты, как и прежде, моя честь не запятнана, мои обязательства перед тобой и детьми не нарушены.

— Неужели?! — недобро усмехнулась Анна, снедаемая ревностью, но Владимир так взглянул на нее, что она тотчас устыдилась своей вспышки недоверия.

— Послушай же! Я никогда не был ангелом, разве что в твоем воображении, но яникого не предавал, и ты не можешь меня в этом обвинять. Все это время я хотел толькоодного — вернуться домой. И когда плыл в ужасных условиях на том корабле, и когдасдерживал этих людей от расправы над своими бывшими тюремщиками, и когда обещал им помочь добраться до Европы. Среди беглецов с «Массалии» я один был по-настоящему сведущ в науках, в том числе, и военной. Я спас их жизни, и они отвечали мне взаимностью. Я торговался и играл с корсарами, людьми без чести и совести, но своих не терял. И мы собрали уже довольно много денег для того, чтобы закупить провизии и кое-что для снаряжения корабля, но, пока меня не было, мои спутники решили выйти в тренировочное плавание и были застигнуты врасплох сторожевым кораблем. Их схватили, заточили в подземелье, а корабль отбуксировали в Форт-Рояль. Что я должен был, по-твоему, делать? Бросить их на произвол судьбы или спасти их?

— Вопрос, насколько я понимаю, риторический, — промолвила Анна.

— Да, — с вызовом ответил Владимир. — Я сделал то, что должен был сделать. И все шло хорошо, пока не появилась ты! Своим приходом в тюрьму и настойчивыми расспросами ты едва не сорвала наш план.

— И, кажется, это не единственное, чему я помешала, — вновь вспыхнула Анна.

— О чем ты? — не понял Владимир.

— О твоем отъезде в Америку с мадемуазель Селестиной де Танжери! Она все рассказала мне.

— Аня, Аня… — вздохнул Владимир. — Я знаю, что ревность всегда стояла между нами и в прошлом, но мне казалось, что мы навсегда избавились от этого страха и научились доверять друг другу. Я уже объяснил тебе, почему позволил заковать себя в цепи и отправить на острова, но я не утратил надежду на встречу с вами — с тобой и детьми. Я рассказал тебе, почему не смог сразу после своего неожиданного освобождения броситься обратно к вам, домой. И я уже в который раз повторяю тебе — ты моя жена, и я возвращался к тебе. Так почему же ты снова и снова терзаешь меня нелепыми подозрениями и мучаешь нас обоих?

— Но Селестина… — начала Анна.

— Фантазии этой девочки принадлежат только ей, — покачал головою Владимир. — Но ты же взрослая, умная женщина, и я надеюсь, сможешь, наконец, взять себя в руки и перестать ревновать меня. Аня, что ты, что ты?..

— Это все моя любовь к тебе, — разрыдалась Анна, позволив Владимиру обнять и утешить себя. — Мне стало так пусто, так тяжело без тебя… Как будто я потеряла опору и смысл жизни… Я как одержимая бежала за тобой, желая лишь одного — сократить расстояние, отделяющее нас друг от друга. Мне так не хватало тебя, и я только и думала о том, чтобы все вернуть — тебя, покой в семью и нашу любовь.

— Все так и будет, — прошептал Владимир, нежно целуя завитки ее волос у виска. — Но сейчас ты должна все сделать так, как я скажу. И не отступать ни на шаг от моего плана.

— Я сделаю все, как ты скажешь, — с готовностью кивнула Анна.

— Во-первых, — улыбнулся Владимир, — утри слезы и постарайся выглядеть так, как это было при твоем приезде в имение. Веди себя, как ни в чем не бывало, и помни — мы по-прежнему не знакомы. Ты выйдешь из беседки первой и вернешься на бал. Оставайся там до конца праздника и лучше всего с тем же кавалером, который привез тебя сюда.

— Думаю, это будет нетрудно, — Анна даже попыталась улыбнуться.

— Аня, — Владимир осуждающе взглянул на нее, — постарайся быть серьезной. Все, что здесь происходит, не театр, и любая ошибка может все испортить.

— Прости, — Анна невольно почувствовала себя виноватой.

— Во-вторых, — продолжал Владимир, — вернувшись в гостиницу, ты должна собрать все самое ценное, но помни — никаких саквояжей и заметных вещей. Нужно просто выйти из номера — как будто ты решила прогуляться или спустилась проводить своего спутника в знак благодарности за его заботу о тебе. Потом ты пойдешь по набережной к старому форту до самого конца мола, туда, где стоят рыбацкие суденышки. Самое дальнее из них — «Жозефина», ее хозяин получил довольно большую сумму, чтобы не обращать внимания на то, что случится с его барком этой ночью. Я буду ждать тебя там, и потом мы на веслах тихо выйдем вдоль берега, чтобы не привлечь к себе внимания охраны гавани, и дальше — в сторону Барбадоса, где нас ждут мои спутники — те, кто бежал сегодня на рассвете из подвалов тюрьмы Форт-Рояля.

— А что будешь делать ты во время моих сборов? — взволнованно поинтересовалась Анна.

— У меня остался еще один долг…

— Селестина?! — догадалась Анна.

— Да, — без тени волнения и смущения подтвердил Владимир. — Я не могу просто так уйти, не поблагодарив ее за помощь…

— Так это она была той женщиной, что участвовала в побеге! — поняла Анна.

— Это был ее долг по отношению мне. Когда-то я спас ей жизнь… — начала объяснять Владимир.

— Я знаю, — мягко прервала его Анна. — Не стоит возвращаться к этой теме.

— Я рад, что ты все поняла правильно, — Владимир с облегчением вздохнул. — Я попрощаюсь с мадемуазель де Танжери и потом, когда бал закончится и все лягут спать, незаметно покину этот дом. И мы встретимся на набережной у «Жозефины».

— Неужели весь этот кошмар скоро закончится? — прошептала Анна, поднимая на мужа глаза, полные грусти и страданий от пережитых волнений.

— Мы должны стремиться к этому, — Владимир снова обнял ее и поцеловал. — Но только вместе.

— Хорошо, — кивнула Анна и направилась к выходу из беседки, густо увитой виноградными лозами. И, хотя Владимир просил ее уходить, не оглядываясь, она не смогла удержаться и обернулась у лестницы, поднимавшейся от фон тана к дому. На мгновенье ей показалось, что от беседки отделилась какая-то тень, но Анна тотчас отогнала от себя дурные мысли: скорее всего, это отблески света от разрывавшейся в небе над головой иллюминации — праздничного фейерверка, который уже начался.

— Мадам Жерар! — Альбер, стоявший среди других гостей, смотревших на салют с террасы, бросился к Анне и увлек за собой. — Куда вы пропали? Я вас потерял.

— Гуляла по саду, — Анна улыбнулась так искренне и счастливо, что Альбер сразу простил свою неверную спутницу.

— Вы видели, какая красота? — Альбер указал рукою на огоньки, вычерчивающие в воздухе удивительные и прихотливые сочетания лучей и кругов.

— Из парка — даже лучше, — сказала Анна и тихо попросила его: — Я, однако, продрогла, не могли бы мы вернуться в зал?

— Разумеется, — согласно кивнул Альбер, беря ее под руку. — О, да вы и впрямь вся дрожите! Было неосмотрительно выходить на улицу без накидки. Южные ночи весьма коварны и обманчивы.

— О да! — усмехнулась Анна, и они вернулись в дом. Но не успели сделать по главному вестибюлю и нескольких шагов, как к ним подошел весьма важный господин, одетый в костюм испанского конкистадора.

— Барон! — с достоинством поклонился ему Альбер. — Позвольте представить вам дальнюю родственницу моей матушки — мадам Жерар. Она приехала со мной из Парижа…

— Знаю, — не очень вежливо ответил ему хозяин дома. — И хотел бы лично познакомиться с нею поближе. Не соблаговолите ли вы пройти в мой кабинет, мадам?

— Только в моем присутствии, — твердо сказал Альбер, почувствовав неладное. — Я отвечаю, за мадам Жерар в этой поездке. Она находится здесь под моей защитой и опекой.

— Так и быть, — после минутного раздумья разрешил де Танжери и указал жестом направление. — Прошу вас следовать за мной.

— И что это должно означать? — воскликнул Альбер, гневно глядя на своего будущего тестя, когда они с Анной вошли в его кабинет. Кроме де Танжери там находились еще несколько человек. Альбер уже знал их — это были важные городские персоны, включая начальника тюрьмы, с которым Альбер познакомился сегодня.

— Ничего, кроме того, что мы желали бы задать мадам несколько вопросов в приватной обстановке, — сказал месье де Сен-Дени, выполнявший обязанности комиссара по надзору за соблюдением законности.

— Это допрос? — насторожилась Анна.

— Ни в коей мере, — не очень убедительно успокоил ее де Танжери. Барон был высокий, тучный человек с маленькими глазками и хищным носом. Своим орлиным профилем барон гордился, считая его такой же фамильной ценностью, как и свой титул. — Мы просто хотели попросить мадам дать нам некоторые разъяснения по поводу ее приезда в Форт-Рояль и некоторых ее действий сразу после прибытия в город.

Анна взглянула на Альбера, и тот решительно пришел ей на помощь:

— Хотите услышать ответы, задавайте вопросы мне, — с вызовом сказал он, становясь перед Анной лицом к собравшимся в кабинете де Танжери людьми. — Я несу ответственность за эту женщину, и я уполномочен вести все ее дела.

— Как вам будет угодно, месье Корнель, — согласился Сен-Дени, переглянувшись с другими участниками этой встречи и получив их молчаливое согласие. — Итак, мы хотели бы знать, какие причины привели мадам Жерар в Форт-Рояль.

— Я уже говорил об этом лейтенанту Денару, — высокомерно отвечал Альбер. — И уверен, что его вы уже успели расспросить о сути нашего дела с мадам Жерар.

— Конечно, мы так и сделали, — криво усмехнулся де Танжери, вступая в разговор. — Но дело как раз в том, что никакого месье Жерара не было среди членов экипажа захваченной бунтовщиками «Массалии».

— Жерар — это мой сценический псевдоним, — быстро сказала Анна, опасаясь, как бы Альбер из желания выгородить ее, не придумал бы что-то такое, чего она в дальнейшем не смогла бы объяснить.

— Мадам — актриса? — понимающе протянул Сен-Дени. — Ну, тогда понятно, почему ваш супруг носил другое имя. Но вы, надеюсь, назовете его нам?

— Антуан Левассер, — нашелся Альбер, вспомнив имя одного из членов экипажа, о трагической гибели которого ему рассказал его знакомый, Жюль Вердье. Его «Жаннетта» взяла на борт в порту Сен-Пьер. — Вы можете узнать о нем подробнее у месье Вердье, одного из старших офицеров на «Массалии», который сейчас находится здесь, в Форт-Рояле. Он живет…

— Мы знаем, где искать месье Вердье, — кивнул Сен-Дени.

— Тогда не сочтите за труд вызвать его сюда, — предложил Альбер, полагая, что собравшиеся в кабинете де Танжери господа не решатся ночью поднимать Жюля с постели, и у него будет время предупредить его.

— Мы уже сделали это, — кивнул де Танжери, — и только что говорили с месье Вердье. — И он не смог вразумительно рассказать нам о супруге помощника капитана.

— Это вполне объяснимо, — как можно спокойнее сказал Альбер, пожимая плечами, — ведь месье Левассер не желал, чтобы его сослуживцы знали о профессии его супруги. Насколько мне известно, он не одобрял увлечения своей жены театром.

— Что похоже на правду, — вынужден был признать Сен-Дени и обернулся к начальнику тюрьмы. — Что скажете, господин капитан?

— Не думаю, что это она, — покачал головою тот.

— А вы хорошенько разглядели ту женщину, что вызвала вас из дома? — настаивал Сен-Дени. — Посмотрите повнимательнее, ведь мадам Жерар — актриса, она запросто могла сыграть перед вами роль.

— Нет-нет, — настаивал на своем начальник тюрьмы. — Они разного роста, и потом та женщина была явно моложе. И вообще в ее облике мне почудилось нечто знакомое, а мадам Жерар я вижу в первый раз.

— Что же… — начал Сен-Дени, но будущий тесть Альбера прервал его:

— А есть ли у мадам алиби на вчерашнюю ночь?

— Вы пытаетесь оскорбить меня, месье де Танжери? — нахмурилась Анна, но Альбер взял ее за руку и тихо сказал:

— Молчите, и что бы ни последовало за тем, — молчите. Доверьтесь мне и не говорите больше ни слова.

— Итак? — не успокаивался де Танжери.

— У мадам есть алиби, — самодовольно и несколько развязно заявил вдруг Альбер. — И это алиби — я!

Анна в ужасе взглянула на него, но Альбер опять заслонил ее собою, дабы выражение лица не выдало ее.

— Вы хотите сказать, что провели эту ночь в обществе мадам? — поразился Сен-Дени.

— Да, — подтвердил Альбер. — И я надеюсь на вашу порядочность, господа, Уверен, этот разговор останется между нами и только в стенах этой комнаты.

— И после этого вы считаете себя вправе претендовать на роль мужа моей дочери?! — побагровел де Танжери.

— Ах, оставьте эти политесы, господин барон! — легкомысленно воскликнул Альбер, по-прежнему закрывая Анну от глаз допрашивавших ее людей. — Как будто вам неведом один домик на Пляс Пигаль, куда вы просили меня как-то отвезти вас втайне от супруги и дочери! И потом все мы — взрослые люди, так что не стоит прикидываться ханжами, а то вдруг вы еще убедите меня в том, будто счастье вашей дочери волнует вас больше, чем капитал моего отца и мое положение в столице.

— Вы наглец! — вскричал де Танжери. — И ваша связь с актрисой…

— Я открыл вам правду лишь для того, чтобы спасти жизнь мадам Жерар, а не позволять вам покушаться на ее доброе имя и ее честь! — Альбер взял Анну под руку и бросил полный высокомерия взгляд на собравшихся. — Мы уходим, Анни. Нам здесь больше нечего делать. Полагаю, эти господа уже осознали свою ошибку и перестанут преследовать вас. А вы, господин барон, надеюсь, как можно скорее за будете все те оскорбления, которые изобретали сейчас, в противном случае, мне будет неловко видеть вас за завтраком…

Церемонно раскланявшись, Альбер вывел почти бесчувственную от переживаний Анну в холл и громко велел подать ему закрепленную за ним в доме де Танжери коляску.

— Простите, что пришлось подвергнуть вас такому унижению, — прошептал он, склоняясь к самому лицу Анны, которая была белее полотна. — Но я избрал единственный способ избавить вас от этой экзекуции и от опасностибыть разоблаченной.

— Альбер! — Анна подняла на молодого человека широко открытые глаза. — Вы тоже полагаете, что я могу быть в этом замешана?

— Я думаю, что вы более благоразумны, чем иногда хотите показать. Но, как бы то ни было, сейчас нет времени выяснять правду. Не знаю, что еще может прийти в голову этим людям, а потому настоятельно советую вам днями уехать отсюда. Я знаю, что в порт скоро войдет пассажирский пароход, который отправится на Гаити, откуда ходят большие британские суда через Атлантику. У вас больше нет причин оставаться в Форт-Рояле. Те, кто мог что-то прояснить вам в судьбе вашего супруга, бежали, а все эти, хотя и нелепые подозрения, создают опасную возможность — не найдя истинных виновников случившегося, господа блюстители порядка и нравственности захотят найти козла отпущения. И я не желаю, чтобы им стали вы. Вы должны покинуть остров.

— О, Альбер! — промолвила Анна. — Вы даже не знаете, как близки к истинному положению вещей!..

— О чем вы? — не сразу понял тот, но расспросить не успел — подали коляску. — Уверен, вы не станете возражать против того, что бы я проводил вас до гостиницы!

— Благодарю вас, мой друг, — кивнула Анна и, поддерживаемая Альбером, села в коляску.

Но когда он легко и весело вскочил на подножку следом за ней, Анне опять показалось, что за одной из колонн дома мелькнула чья-то тень. «Наверное, это Владимир, — подумала Анна. — Беспокоится обо мне…»

Кучеру Альбер велел ехать, не торопясь — он не хотел, чтобы со стороны их отъезд выглядел, как бегство, но, доехав до гостиницы, сразу не ушел — поднялся вместе с Анной в номер, объясняя свое поведение беспокойством за нее. Однако в его заботливости Анне почудилось еще что-то, кроме прежней внимательности и братской заботы.

— Альбер, — Анна с укоризной взглянула на молодого человека, — это, верно, шампанское так взволновало вас?

— Простите, — смутился тот. — Мое желание так заметно?

— Увы, — кивнула Анна. — И не обижайтесь, я не хотела бы потерять в вас друга.

— Но разве нельзя соединить и то, и другое? — с надеждой в голосе прошептал Альбер.

— Возможно все, но не в моем случае, — покачала головой Анна. — Это было бы нечестно по отношению к моему мужу.

— Но ведь он… — поразился Альбер.

— Он жив, — улыбнулась Анна. — Да-да, я видела его и говорила с ним. И ваши слова о моем отъезде для меня не просто рекомендация. Мой муж ждет меня сейчас на берегу, чтобы мы могли уехать и оставить позади эти дни лишения и разлуки.

— Вот как… — растерялся Альбер. — Но как это могло случиться? Как он нашел вас?

— Он был на балу, под маской, — пояснила Анна. — Он узнал меня, и теперь уже ничто не сможет помешать нам уехать домой. Вы разочарованы? Вы надеялись, что мои разговоры о муже — это всего лишь оправдания женщины, любящей путешествия и опасности? Поверьте, Альбер, я не стремилась к трудностям, и преодоление их не доставляет мне никакой радости. Но теперь я счастлива и спокойна. И желаю вам того же. Кстати, как завершилась ваша размолвка с Селестиной?

— Она опять принимает мои ухаживания… И, хотя мне кажется, что все не так просто, между нами вновь установились добрые отношения, которые позволяют мне надеяться, что я уеду с Мартиники не один. Не знаю, что сказал ей тот человек, но она не заговаривает и не вспоминает о нем.

— Это прекрасное начало, — одобрила его Анна. — А сейчас разрешите мне собраться. Ночь на исходе, и пора торопиться.

— Я провожу вас, — решительно сказал Альбер и, видя, как испугалась Анна, продолжил: — Вам нечего опасаться, кроме неожиданностей, от которых я намерен вас уберечь. Я давно понял истинную цену вашего чувства к мужу и могу только завидовать такой любви. Не гоните меня! Позвольте до конца исполнить те обязанности, что я взял на себя после нашей первой встречи, — оберегать мадам Жерар и содействовать ей.

— При одном условии, — смягчилась Анна, — муж не должен видеть вас, а вы его.

— Я лишь провожу вас как можно ближе к месту вашей встречи и подожду, пока вы отплывете…

Анна еще раз пристально взглянула на него, но не ощутила даже и тени тревоги — Альбер был искренен, как всегда, и Анна успокоилась. Она переоделась в одно из своих самых простых и скромных платьев, которое было удобно в дороге, и, помня указания Владимира, собрала в темный платок все важные документы и вещи, которые всегда возила с собой. Потом она вернулась в гостиную, где в напряжении расставания сидел Альбер, и улыбнулась: «Пора!»

Альбер протянул руку, чтобы взять у нее узелок с вещами, и вид у него при этом был такой жалкий, что Анна разрешила ему помочь ей. Альбер подхватил ее вещи, а саму Анну под руку, и они тихо, стараясь никого не разбудить, вышли из номера и направились по коридору к выходу из гостиницы.

Потом коляска, ожидавшая Альбера на улице, отвезла их в старую часть порта, по мере приближения к которой лицо Анны порозовело и посвежело. И Альбер не в первый раз невольно залюбовался ею — если бы, если бы… Эта мысль все не отпускала его, и он, прощаясь, настолько сильно сжал Анне руку, что она испугалась и заторопилась уйти — быстро и не оглядываясь. И лишь когда ее изящная фигурка, скрылась за поворотом мола, Альбер вспомнил, что узелок Анны остался у него.

«Боже! — мысленно воскликнул Альбер. — Она решит, что я сделал это нарочно!»

Он велел кучеру оставаться на месте и, подхватив узелок, бросился вслед за Анной по набережной, но, завернув за стоявший на его пути каменный надолб, остолбенел от неожиданности. В ярком свете факелов он увидел, как Анна и тот, кого он знал как Сида, идут в окружении солдат национальной гвардии острова.

— Это не я… — хотел прошептать Альбер, но слова не смогли вырваться из его горла.

Глава 5

Над пропастью

— Что вы хотели? — устало спросила Анна, отрешенно смотревшая в маленький полукруг окна под потолком камеры, откуда на ее лицо падал единственный, но слабый лучик света.

— Все, что я хотела, я уже получила, — наконец, нарушила томительную тишину невольного противостояния Селестина.

— Тогда зачем вы пришли? — Анна отвела взгляд от окна и с вызовом повернулась к девушке лицом.

— Увидеть вас и ваше унижение! — с плохо скрываемой злостью ответила та.

— Вам нравится видеть страдания других людей? — удивилась Анна. — Вероятно, вам следует обратиться к врачу. Или поехать в Европу на воды — там, насколько мне известно, хорошо лечат душевные болезни.

— Больна не я, а вы, — голос Селестины предательски задрожал. — Вы — патологическая лгунья! Вы распространили вокруг себя столько лжи, что разобраться в ней уже невозможно. И лишь ваша смерть способна навести порядок в этом нагромождении лицемерия и обмана!

— Я вас не понимаю, — покачала головой Анна. — И прошу вас — оставьте меня в покое. Дни, а, быть может, и часы моей жизни сочтены, и у меня нет ни малейшего желания тратить их на препирательства с той, кому я обязана всем этим. Ведь это вы, я догадалась — это вы выдали «капитана Сида» и привели национальную гвардию вчера на набережную?

— Да! — Селестина призналась с гордостью и даже некоторой страстью. — И не скрываю этого.

— Но зачем? Почему? — Анна взглянула ей прямо в глаза, и та не выдержала — отвернулась. — Еще два дня назад вы приходили ко мне в гостиницу, просили о помощи. Вы открыли мне свою душу и рассказали о своих чувствах…

— А вы жестоко надругались над ними! — резко оборвала ее Селестина. — Я-то, наивная, искренне полагала, что нашла в вашем лице заступницу своей любви, друга, который сумеет подсказать и поддержать. А все это время со мною говорила хитрая змея, ловкая интриганка, давно затеявшая отнять у меня самое дорогое, что принадлежало мне — мою любовь! Вы не должны жить, вы не имеете права жить и наслаждаться своим триумфом над невинными душами!

— Да вы и в самом деле больны, — прошептала Анна, и в ее голосе было столько сочувствия, что Селестина опять взорвалась монологом негодования.

— Не смейте, слышите, не смейте обращаться со мною, как с маленькой и глупой девочкой! Довольно вы поглумились над моими чувствами! Но больше я не дам обмануть себя этим ангельским выражением лица, этими скорбными интонациями и благородным со страданием во взоре!

— Что же повергло вас в такой жар? — растерялась Анна.

Она действительно не понимала, что происходит. Ночные события на молу Форт-Рояля потрясли ее: еще минуту назад все казалось таким реальным, а мечта сбывшейся, что она бежала на встречу с Владимиром, не чувствуя под ногами земли. И оставалось совсем немного — взойти вместе с ним на утлое суденышко и плыть, плыть, подальше от берега, подальше от прошлого — домой, домой! Но в тот момент, когда Владимир показался из темноты и протянул ей руку, чтобы помочь сойти на палубу рыбацкого бота, их окружили неведомо откуда — тогда неведомо! — взявшиеся солдаты национальной гвардии и арестовали их.

Анну обвинили в пособничестве беглым арестантам, а Владимира назвали именем, которое знала, пожалуй, только одна Селестина, но тогда у Анны не было ни времени, ни сил осмыслить это. Все поплыло у нее перед глазами, а душа оцепенела. Дальнейшее просто казалось ей болезненным бредом: их, пока еще вместе, отвели под конвоем в городскую тюрьму, где разделили — Владимира, как особо опасного преступника, заковали в кандалы и, подталкивая прикладами в спину, бросили в ту самую камеру, где еще вчера сидели его друзья по побегу с «Массалии». Анну же доставили в дальнюю камеру-одиночку, куда почти не проникал воздух, и было невыносимо сыро.

Под утро, когда она, совершенно продрогнув и сжавшись комочком, мерзла на каменной скамье, выдолбленной в стене и выполнявшей роль лежанки, Анна вдруг очнулась — почувствовала на себе чей-то взгляд. Это был один из охранников. Он сжалился над несчастной и принес ей набитый соломой тюфяк и истертое до дыр войлочное, армейское одеяло. Анна хотела поблагодарить его, но тот приложил указательный палец к губам, давая ей понять — молчите, не надо, чтобы нас слышали.

В какой-то момент Анне почудилось, что это добрый знак. Быть может, этот человек принес ей весточку от Владимира, который уже что-то придумал для их освобождения. Но, увы! — охранник, скорее всего, просто хотел ей помочь и остаться безымянным героем. Он всего лишь посочувствовал своей пленнице — без стремления к благодарности и без желания быть застигнутым начальством на проявлении сострадания к ней.

И, хотя усталость от напряжения была велика, Анна еще долго не могла погрузиться в спасительный сон, который, очевидно, позволил бы ей разобраться в случившемся. Но голова никак не хотела принимать это единственное доступное ей лекарство, и Анна долго ворочалась на пролежанном тюфяке и все думала, думала — как это могло произойти?

Конечно, она вспомнила свои подозрения — все время мелькавшую близ нее тень. Тогда Анна решила, что тень принадлежит Владимиру, беспокоившемуся за нее и таким образом охранявшему ее. Потом Анна отнесла их арест на счет Альбера — с той минуты, как они рассталась на набережной, она его больше не видела. И у него — Анна только сейчас вспомнила — остался ее узелок с документами и деньгами, предназначавшимися для выкупа Владимира и возвращения в Россию. Но, если бы все эти вещи оказались в руках тех, кто их задержал, Анну уже наверняка стали бы мучить допросами, а она по-прежнему находилась в полном одиночестве, как будто к ней потеряли всякий интерес, едва она переступила порог своей камеры.

Анна снова и снова возвращалась мысленно к Альберу — вспоминала их встречу, их поездку на Мартинику, их разговоры в последние дни. И, чем дольше она думала о нем, как о возможном кандидате в предатели, тем сильнее убеждалась в том, что в этой истории замешан еще кто-то. Еще какой-то человек…

Быть может, за нею следили с того, первого посещения тюрьмы, и, вероятно, доносчик находился среди заключенных… Или подозрения вызвал тот разговор, что состоялся между нею, Альбером и господами в кабинете барона де Танжери… А тень, которую она видела в парке и у дома, — филер, посланный будущим тестем Альбера, чтобы выведать правду… Неизвестный, которому случайно повезло: желая удостовериться в характере отношений мадам Жерар и жениха дочери уважаемого плантатора, этот человек обнаружил то, что не должен был знать никто. Никто, кроме Селестины. И вот теперь пелена неведения спала с глаз Анны.

— Если вы мечтали наказать невиновных, — промолвила Анна, с нескрываемым ужасом глядя на девушку, стоявшую перед нею с торжественным видом судьи, только что вынесшего суровый, но справедливый приговор, — если жаждали унизить того, кого любили, если хотели отплатить подлостью за добро, то вы вполне достигли своей цели. И вам больше не стоит терять здесь времени: каземат — плохое место для юной особы.

— Невиновных? — в который раз распалилась Селестина. — Да у вас нет ни чести, ни совести! Что, впрочем, объяснимо. Мне сказали, что вы — актриса. И всегда привыкли играть какую-то роль.

— Я не знаю, кто и что наговорил вам, — вздохнула Анна, — но, если вы не намерены объяснить мне происхождение всех тех ужасных обвинений, которые выдвинули против меня, то прошу вас немедленно уйти. Я не хочу тратить столь дорогое для меня время на такую бессердечную и коварную девицу, как вы.

— Ловко вы все перевернули! — воскликнула Селестина. — Так значит, это я лгала, что ищу мужа, погибшего от рук бандитов или без вести пропавшего при бунте на «Массалии»? Я строила из себя невинность, смеясь над рассказами о корсарах и втайне готовясь к побегу вместе с одним из них?

— Мой муж — не разбойник и не пират! — не выдержала Анна.

— Муж? — растерялась Селестина и широко открытыми глазами уставилась на Анну.

— Да, муж! — вскинула голову Анна. Прятаться и хранить молчание больше не имело смысла. — И, если вам угодно считать меня притворщицей, то думайте, что хотите. Я ни мгновения не погрешила против правды, говоря о том, что меня подвигла на это путешествие идея найти пропавшего мужа. Единственное, о чем я умолчала, — то, что он был не среди экипажа, а одним из заключенных. И мне ничего не было известно о его судьбе уже почти год. Я оставила дома наших детей, и, хотя сердце мое разрывалось от тоски и вол нения за них, я считала своим долгом помочь вернуться домой их горячо любящему отцу…

— У вас есть дети?.. — почти неслышно обронила Селестина, все еще не спускавшая с Анны изумленных глаз.

— Да, двое — мальчик и девочка! И, если бы вы действительно были близки с тем, кого называли капитаном Сидом, то знали бы, что у него на шее висит медальон, с которым он никогда не расстается. Медальон в виде сердечка, который я когда-то подарила ему. Этот медальон хранит секрет — сердечко открывается, и внутри на одной из его сторон есть углубление, где лежат срезанные при крещении локоны его детей. А на другой стороне находится портрет, в котором вы с легкостью узнали бы ту, кого обвиняете в краже вашего возлюбленного, каковым мои муж никогда не являлся!

— Откуда вы знаете?! — невольно покраснела Селестина.

— Он сам сказал мне в тот вечер на балу!

— И вы так легко поверили мужчине? — с неестественной иронией поинтересовалась Селестина.

— Вера — это то, с чем я прожила десять лет нашего брака, — твердо сказала Анна. — Вера — это то, что вело меня через океан в поисках мужа. И я не позволю ни вам, ни кому бы то ни было усомниться в искренности чувства, которое связывает меня и моего супруга.

— Но я… — прошептала Селестина. — Почему он ничего не сказал мне?.. Почему не от крыл правду?..

— А разве вы бы стали слушать его? — пожала плечами Анна. — Вспомните, с чем вы пришли ко мне в гостиницу. Вы были ослеплены своей собственной любовью. Вы хотели только не отягощать себя виной за гибель Альбера, чьим чувством пренебрегли с такой легкостью. Я внимательно слушала вас и поняла, что между вами и так называемым Сидом нет никакой реальной любви, кроме его стремления получить от вас ответ на его благородный поступок. Сид спас вам жизнь и просил вас помочь спасти жизнь своих друзей. И как вы отплатили ему?! Да, его друзья живы, но он арестован и, скорее всего, будет казнен без суда и следствия, так и не увидев больше детей, которые все еще ждут его и надеются на эту встречу!

— Замолчите! — вскричала Селестина. — Вы мучаете меня!

— Да, — призналась Анна, — ибо хочу, чтобы вы, наконец, в полной мере испытали тот ужас и отчаяние, в которые ввергли меня и моего супруга. Я хочу, чтобы вы осознали содеянное и заглянули в ту пропасть, что разверзлась перед всеми нами по вашей воле. Нет, вашей прихоти!. Прихоти себялюбия и гордыни, что завладела вами, когда вы приняли благородный поступок спасшего вашу честь мужчины за любовь. Поверьте, вы еще не знаете, что такое настоящая любовь! И самоотречение в ней — не главное. Любовь должна быть взаимной и открытой… Я знаю, вас могли ввести в заблуждение молчаливость и мужественность того, кто невольно — слышите, невольно! — завладел вашим воображением. Воображением, но не сердцем и не душою, потому что иначе вы не смогли бы так быстро и так самозабвенно предать его и сейчас наслаждаться низвержением недавнего героя с пьедестала.

— Вы полагаете, что мне было легко сделать это?! — вскинулась Селестина. — Я ушла с бала, я ревела целый час, не в силах забыть то, чему стала свидетелем… Да-да, я видела, как вы прощались, как целовались при расставании! Я искала его… Сид так внезапно бросил меня после танца, я хотела найти его и потребовать объяснений. Но ваша близость говорила сама за себя — и слова здесь были не нужны. Что, по-вашему, я могла подумать о тех, кем еще недавно восхищалась? Кого считала своим другом и своим возлюбленным?

— Еще древние говорили — незнание не искупает ответственности, — покачала головой Анна. — И вряд ли высший суд, там — на небесах, прислушался бы к вашим доводам, равно, как и суд земной, где эта истина считается непреложной. Да, вы не знали, что подсмотренный вами поцелуй — знак встречи супругов после долгой разлуки, но разве это причина для того, чтобы немедленно предать того, в любви кому вы мне так страстно открывались?

— Но я почувствовала себя обманутой! — защищалась Селестина.

— Ревность! — с горечью произнесла Анна. — Это чувство называется ревностью, и еще никому оно не помогало решить свои проблемы. А только умножало страдания и число жертв.

— Вы невыносимы! — Селестина сжала руками голову.

— Правда редко бывает приятной, особенно если ее говорят тому, чья совесть не чиста, — снова вздохнула Анна. — Вы — не первая, кто поддается ее соблазнам. Вся моя жизнь от рождения подвергалась ее нападениям, и от нее мне, по-видимому, придется принять свою смерть…

— Замолчите! — простонала Селестина. — Вы убиваете меня!..

— Разве не я только что потеряла последнюю надежду вернуться вместе с мужем домой к детям? — строго спросила Анна. — Разве это я не стою сейчас перед пропастью, откуда нет возврата?

— Нет-нет! — Селестина подняла на нее совершенно обезумевший взгляд. — Вы больше не обманете меня! Я знаю — вы играете мной! Все это был хитроумный заговор, который вы затеяли с Сидом! Он увлек меня, чтобы я предала своего отца, свою семью, чтобы я помогла его людям бежать! Он использовал меня, он обманул меня ради вас. Я все поняла — он ждал вашего приезда! А потом вы встретились на балу и уговорились о дальнейшем плане. Вы даже Альбера втянули во все это! Бедный, он даже не понял, что и его соблазнили!

— Соблазнили? — теперь пришел черед Анны удивиться. — О чем вы говорите, мадемуазель?

— Вы обманом коварно заманили его в свою постель, чтобы он мог подтвердить ваше алиби на то время, когда я помогала Сиду выручать его друзей из тюрьмы! — вскричала Селестина.

— Это нелепо! — возмутилась Анна. — Между мною и вашим женихом нет ничего того, чего можно стыдиться или считать бесчестным. Мы — просто друзья!

— Опять ложь! — зашлась в безумном смехе Селестина. — Я своими ушами слышала, как он признался в кабинете отца в том, что провел прошлую ночь в ваших объятиях!

— Боже! — Анна готова была разрыдаться. — Как вы запутались и запутали всех нас!

— И вы еще смеете обвинять меня?! — возмутилась Селестина.

— Разумеется! — гневно возвысила голос Анна. — Все это произошло и происходит только из-за вас! Вы придумали себе любовь к Сиду и во имя этой любви согласились участвовать в авантюре с побегом заключенных. Это из-за вас меня допрашивал ваш отец и его друзья, предположив, что я и есть та женщина, которая содействовала арестантам. И по этой причине Альбер — еще одна жертва благородства! — взял на себя грех лжесвидетельства, полагая, что барон и иже с ним обвиняют меня в том, что в действительности совершили вы. Он солгал им, а не вам! Он любит вас и желает видеть своей женой!

— Тогда почему он так рвался встретиться с вами, когда вы оказались в тюрьме? — все еще с недоверием спросила Селестина.

— Очевидно, он хотел вернуть мне оставленные ему на сохранение вещи, — просто сказала Анна. — Он не успел отдать мне их из-за ареста ночью.

— Ваши вещи хранились у него? — надменно произнесла Селестина.

— Да, важные семейные документы и деньги, которые я привезла, чтобы выручить мужа из беды. Но, увы, доброта наказуема! Еще один мужчина в вашей жизни проявил себя благородно, и к чему это привело?

— Он проявлял свое благородство не по отношению ко мне! — нахмурилась Селестина, но в ее тоне послышались виноватые нотки.

— Вы опять ревнуете! — у Анны уже не было сил убеждать девушку. — Ревность застила вам глаза и помутила ваш рассудок. Те, о ком вы говорите, ни разу не нарушили данных вам клятв. Альбер все еще мечтает уехать вместе с вами в Париж и надеется, что вы не станете возвращать ему свое слово стать его женой. Мой муж ждал от вас только выполнения обещания вернуть долг — когда-то он помог вам, вы собирались отплатить ему тем же. Я — только случай, повод, который дал проявиться истинным чертам вашего характера и подлинную сущность вашего отношения к Альберу и «капитану Сиду».

— И каковы же эти черты? — не хотела сдаваться Селестина.

— Вы — средоточие эгоизма! — жестко бросила ей в лицо Анна. — Избалованный и капризный ребенок, который думает лишь о своих прихотях и признает право на существование только за своими фантазиями, часто нелепыми и смешными. Вы, наверное, начитались книг и думаете, что в жизни все так и происходит? Но даже в книгах за верность обычно платят верностью, а, если случается иначе, то такие персонажи не являются ничьими героями, ибо предательство — не достоинство, а смертный грех. Но вы почему-то обрекли на смерть людей безгрешных. И неужели вы надеетесь, что, узнав правду, а это неизбежно случится, Альбер простит вас?

Девушка со странным чувством, в котором перемешались восхищение и ненависть, взглянула на Анну и выбежала из ее камеры. А узница без сил опустилась на грязный, пахнущий затхлостью тюфяк и разрыдалась.

Слезы облегчили ей душу. Вряд ли Анна могла сейчас рассчитывать на чудо, а то, что предстояло ей пережить, еще потребует и сил, и мужества. Анна не сомневалась в том, что ждет ее и Владимира, и единственное, о чем она мечтала — получить возможность еще раз увидеть его перед тем, как свершится их судьба. Анна была уверена — то, что ее не беспокоили все это время, означало только то, что все уже решено. И какая участь ждет того, кого считали разбойником и убийцей, и ее саму, «уличенную» в преступном сговоре с «капитаном Сидом», ей было понятно и вполне предсказуемо.

И поэтому, когда дверь ее камеры снова раскрылась, и на пороге появился месье Сен-Дени в сопровождении начальника тюрьмы, Анна лишь на мгновение закрыла глаза — смерть была близка и неизбежна, и это читалось на лицах вошедших к ней мужчин.

— Полагаю, вы обо всем догадались, сударыня? — холодно осведомился у Анны месье Сен-Дени.

— В выражении ваших лиц трудно обмануться, — тихо сказала она.

— Есть ли у вас желание, которое бы вы попросили бы исполнить? — более участливым тоном спросил начальник тюрьмы. По его глазам было видно, что он все еще не решил для себя — та ли женщина вызвала его ночью из дома, сделав заложником у беглых арестантов, но, вместе с тем, он вряд ли имел в компании де Танжери голос, сила которого могла переломить предубеждение барона и Сен-Дени.

— Когда это должно случиться? — прошептала Анна.

— Завтра на рассвете, — сухо кивнул Сен-Дени.

— Тогда… — Анна на мгновение задумалась, стоит ли открывать сокровенное перед своими мучителями, но потом все же решилась. — Тогда я бы просила вас позволить мне провести оставшийся день с тем, кто дорог мне.

— Вы говорите о месье Корнеле? — удивился начальник тюрьмы.

— Думаю, речь идет о пане Янеке, выдающем себя за некоего капитана Сида, — недобро усмехнулся Сен-Дени. — Просто удивительно, до чего схожи ваши желания! Он тоже мечтает провести оставшиеся у него часы жизни не в покаянии, а в прелюбодеянии.

— Так вы отказываете мне? — поняла Анна.

— Вам! — зло воскликнул Сен-Дени. — Вам обоим!

Он резко повернулся к узнице спиной, смерив ее на прощанье полным презрения взглядом, и вышел из камеры. Начальник тюрьмы, наоборот, посмотрел на Анну с жалостью и удалился, осторожно закрыв за собой дверь, как будто хотел еще сказать что-то, но не решался сделать это в присутствии пышущего ненавистью и праведным негодованием Сен-Дени.

Сердце Анны на мгновение замерло, а потом застучало, словно хотело пробить за этот краткий миг все, что положено ему было отстучать в ее груди. Нет, не так представляла Анна свои последние дни! Но, наверное, Владимир был прав. Если бы она, не поддавшись одолевавшей ее страстью, не бросилась в эту погоню за призрачной мечтой, быть может, сейчас Владимир уже вернулся бы к ней и детям. Да-да, это она сама виновата во всем, что с ними случилось! И она ничем не лучше этой девочки, которая выдала их, снедаемая ревностью.

Господи Боже! Анна соскользнула на холодный, влажный от подвальной сырости пол и встала на колени, молитвенно сложив руки перед грудью. Боже всемогущий, прости меня! Гордыня возобладала надо мною! Тщеславие страсти лишило рассудка и ввергло в пучину страданий. Я оставила детей своих во имя призрачной мечты, лишив их разом и надежды, и счастья жить с родителями в любящей семье. Я думала только о себе, я оправдывала свой эгоизм, убеждая себя и окружающих в том, что все, что я делаю, я делаю ради любви к детям. В то время как место матери у их изголовий оставалось пустым и холодным. Боже, прости мне бессмысленное и раннее сиротство моих детей! Прости мне, что всю силу божественной любви я обратила в прах, изменив своему главному предназначению — быть любящей и верной матерью своим чадам. И что не смогла принять благодать ожидания, не поверив в великую силу Твою, всегда дарующую нам воздаяние за муки и горести наши…

— Мадам, — вдруг услышала она над собою чей-то голос и подняла глаза: у двери ее камеры стоял начальник тюрьмы. — Мое сердце разрывается от ожидающей вас несправедливости. Никто так и не убедил меня в том, что вы — виновница моих злоключений. И я вижу — ваше чувство к этому человеку подлинное и глубокое. Возможно, вы действительно не все рассказали нам, но, полагаю, у вас на то были серьезные причины. Кроме того, в отличие от других, я не столь бессердечен. Я говорил им, что в прежние времена заключенным, приговоренным к смерти, давали возможность провести ночь с женщиной, чтобы род их не угас. Вас же обоих ожидает небытие, и потому я хочу, чтобы вы ушли с миром. Насладитесь друг другом, и пусть последние воспоминания вашей жизни будут так же прекрасны, как и отношения, которые, по-видимому, связывают вас.

Анна, еще не веря своим ушам, шатаясь и держась за край скамьи, с усилием поднялась с пола и вскрикнула — в камеру следом за начальником тюрьмы вошел Владимир. Вид у него был усталый и измученный, запястья рук покраснели, он плохо передвигался, но был свободен — на нем не было кандалов!

— Вы… вы… — Анна со светящимися от счастья глазами повернулась к начальнику тюрьмы и поняла, что не знает его имени.

— Месье Аррас, к вашим услугам, — кивнул тот и тихо вышел из камеры, повернувшись, правда, перед дверью и предупредив их обоих: — У вас совсем немного времени, месье Сид должен вернуться в камеру до следующего обхода и смены часовых. Не теряйте ни минуты, боюсь, что скоро вынужден буду потревожить вас…

— Вот уж никогда не думал, что стану умолять кого-либо устроить нам свидание наедине да еще при таких обстоятельствах, — не без иронии сказал Владимир, но Анна немедленно поняла, что за бравадой он прячет и боль, и горечь, и любовь.

— Любимый мой, муж мой, — Анна подошла к нему, взяла за руки и усадила рядом с собою на скамью, — мы не в том положении, чтобы позволять высокомерию отнимать у нас последнюю возможность говорить и видеться друг с другом. Я знаю, что неловкость этой ситуации способна встать между нами непреодолимой преградой, но прошу тебя — давай оставим позади все, на что толкает нас наша гордыня. Я не хочу тратить время на пустые славословия, я хочу попросить у тебя прощения за то, что не поверила тебе и не стала дожидаться своего возвращения…

— А ты, — ласково перебил ее Владимир, — прости меня за то, что не отправил тебе вовремя весточки, не дал знать о себе. Я тоже не безгрешен, ибо представлял себе, как явлюсь домой нежданным, возможно, уже оплаканным и, став на пороге, повергну всех своих домочадцев в небывалую радость и смятение. Прости, я думал таиться от вас, чтобы прийти к вам, когда вы уже перестанете ждать, и тогда я пойму — так ли велика и искренна ваша любовь ко мне. Анечка, милая, во всем, что случилось, и что ждет нас, есть и моя вина. И, быть может, дай я вам прежде знать о себе, ты не стала бы искать меня и не оказалась бы здесь вместе со мной, в этом подвале.

— Думаю, степень вины каждого дано определить только Ему, — Анна указала рукою в сторону окна, где догорали последние солнечные блики. — Предоставим Господу решать это и поблагодарим Его за возможность еще раз увидеться перед тем, как явиться на Его, истинный и высший суд…

Владимир не дал ей договорить — он наклонился к ее губам, поцеловал ее, обнимая нежно и властно. И они впервые за долгое время разлуки принадлежали друг другу…

А потом прекрасную тишину нарушили намеренно громкие шаги, все равно едва различимые за массивной деревянной, обитой железом дверью камеры. И, едва Анна и Владимир успели обняться на прощание, дверь открылась, и в камеру после предупредительного и вежливого стука вошел начальник тюрьмы. Пора, говорило им выражение его лица.

— Все кончено, — почти теряя сознание, прошептала Анна и опустилась на скамью.

— Все будет кончено завтра, — сказал месье Аррас. — У вас еще есть ночь, чтобы воздать молитвы Богу и покаяться, если вы чувствуете за собой потребность попросить прощения за свои грехи.

— Надеюсь, у них хватит благоразумия и человечности не разделять нас хотя бы в смерти? — недобро блеснул на него глазами Владимир.

— Не уверен, — вздохнул начальник тюрьмы. — Но прошу вас поторопиться и следовать за мной.

Анна хотела сказать еще что-то, но слова замерли у нее на губах, и, видя ее состояние, Владимир не стал усугублять тяжесть момента — он вышел вслед за месье Аррасом: быстро и не оглядываясь. Дверь камеры захлопнулась, лязгнул замок запираемой двери, и несчастная узница без чувств упала на соломенный тюфяк.

Сколько она так пролежала, Анна не знала, но по сумраку за решеткой окна было понятно — рассвет еще не наступил, но он близок. Анна на мгновение закрыла глаза, потом встала и принялась приводить платье и прическу в порядок — она не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее отчаяние и слабость. Но вдруг замок камеры снова заскрипел, и у Анны противно засосало под ложечкой — уже?! Неужели это все? Так рано? Она ведь еще не готова!

— Вы? — воскликнула Анна, увидев на пороге камере свою утреннюю гостью. — Что еще вам надо от меня?!

— Прочтите это для меня, — решительно сказала Селестина, протягивая Анне знакомый конверт. Это было одно из тех писем, что она писала детям, предполагая отправить их при оказии из Франции.

— Откуда это у вас? — побледнела Анна.

— Я говорила сегодня с Альбером, — объяснила Селестина. — Он подтвердил ваши слова и показал мне оставшиеся от вас вещи.

— Вы смели рыться в моих вещах?! — Анна даже задохнулась от возмущения: воистину для этой девицы не было ничего святого!

— Я всего лишь хотела проверить ваши слова, — ничуть не смутилась Селестина. — Но я ничего не смогла разобрать. На каком языке это написано?

— По-русски, — прошептала Анна.

— Так вы — русская? — поначалу растерялась Селестина, но потом быстро взяла себя в руки. — Еще одна ложь! И вы думали, что я вам поверю? Впрочем, полагаю, хотя бы пред лицом смерти вы перестанете лицедействовать! Вы прочтете для меня это письмо?

— Для чего? — устало спросила Анна. — Чтобы доставить мне еще одну боль?

— Так вы станете читать или нет?! — нетерпеливо вскричала Селестина, и Анна протянула руку за письмом. На самом деле она была рада еще раз прикоснуться взглядом и рукой к этому листку бумаги, к этим строкам — словно так могла попрощаться с детьми.

«Дорогие мои Катенька и Ванечка, — медленно начала читать она, переводя содержание письма на французский. — Впервые за несколько дней пути я получила возможность рассказать вам о себе. Наш корабль остановился посреди океана, как будто неизвестная сила сковала его, и, хотя моряки клянут такую погоду, я рада тому, что могу сесть за стол и написать вам. Разумеется, путешественница из меня никудышная — меня пугают огромные волны, сбивающие с ног даже крепких и сильных матросов, видавших виды морских волков. И я никогда не привыкну к морской болезни, от которой кружится голова, как от чрезмерного катания на карусели. Но я принимаю все эти тяготы с радостью и благодарностью за то, что жизнь дает мне шанс идти навстречу вашему отцу, и каждая миля преодоленного расстояния, уверена, приближает меня к нему, а нас всех — друг к другу. Мне, конечно, тяжело, но меня утешает мысль о том, что скоро мы все будем вместе, и я смогу снова читать вам на ночь и играть с вами в саду, когда расцветут яблони, а вишни облепит ароматным и воздушным, точно облако, цветом. А потом мы пойдем с вами по лесу к озеру, где опять соберутся лебеди, и вы сможете кормить их с ладони… Но сейчас в этой безграничной глади моря нет даже намека на птиц — матросы на корабле говорят, что они появятся только тогда, когда станет приближаться земля. И кружение этих птиц, которых называют альбатросами, возвестит о конце моего трудного и тревожного путешествия. А значит — о приближении его единственной и главной цели: найти вашего папеньку.

Дорогие мои Катенька и Ванечка! Сердце мое разрывается, измученное терзаниями о том, что принуждены вы нынче считаться в глазах окружающих сиротами при живых и бесконечно преданных вам родителях. Простите, что нет меня рядом с вами. Любите папеньку своего, хотя и оторван он от вас судьбой, по какому — в толк не приму — умыслу наславшей на нас испытание на верность друг другу. Знайте и помните, что вы всегда в душе и в сердце несчастной от разлуки матери вашей, остающейся в эти дни на чужбине — по своей воле и вместе с тем под давлением обстоятельств, ведущих меня по следу вашего без вести пропавшего родителя. Нежно, хотя и мысленно целуя и обнимая вас, хочу, чтобы вы, как и я, не сомневались, — Владимир Иванович жив, и мы непременно вернемся домой вместе с ним. Ибо нет ничего для нас дороже, чем вы — наши кровиночки, милые деточки мои…»

Анна замолчала. Она подняла глаза на безмолвную Селестину и увидела, что та плачет.

— Чего еще вы желали бы, мадемуазель? — сдержанно произнесла Анна.

— Только одного, — после непродолжительной паузы ответила Селестина, — я прошу у вас разрешения искупить свою вину перед вами и вашим мужем.

— Вы ждете от меня прощения? — усмехнулась Анна. — Я прощаю вас, но это вряд ли поможет вам избежать суда собственной совести и суда Высшего, Божественного.

— Нет, я прошу вас позволить мне помочь вам и спасти вас, мадам Жерар, — Селестина умоляюще взглянула на Анну.

— Как мне следует вас понимать? — растерялась Анна.

— Послушайте, — вздохнула Селестина. — Я многое поняла за эти часы, я знаю, что совершила ужасный поступок, и вряд ли ему можно найти оправдание. Я не могу ничего изменить в целом, но хочу попытаться сделать хоть что-нибудь для вас. У меня есть план, и я прошу вас принять его, как обязательность дальнейших действий.

— План? Какой план? — Анна смотрела на Селестину во все глаза, пытаясь угадать, что стоит за этим предложением — еще одно зло действо или настоящее раскаяние.

— Сейчас мы переоденемся, — принялась объяснять Селестина. — Я возьму ваше платье, вы — мое. А потом вы уйдете отсюда, скрывая лицо и волосы под накидкой, в которой я при шла. Старайтесь ничего не говорить и идите спокойно, как ни в чем не бывало. И, оказавшись за воротами, немедленно отправляйтесь в гавань, где стоит под парами почтовый корабль. Вот, возьмите ваш узелок, здесь все — деньги, бумаги.

— Но как же… — пыталась вставить хотя бы слово Анна.

— Я купила билет на имя мадам Арман, так звали мою гувернершу, — продолжала Селестина. — Вряд ли кто-то из немногих пассажиров видел вас прежде, и вообще — вас не скоро хватятся.

— Но мой муж…

Селестина опять не дала Анне договорить.

— Прежде, чем прийти к вам, я встречалась с… с ним, — в глазах Селестины блеснули слезы. — Я попросила прощения и у него и изложила свой план. Поверьте, если бы я могла спасти вас обоих, я бы сделала это. И он… ваш муж… понял меня. Он просил передать вам, чтобы вы шли вперед, не оглядываясь. Чтобы вы вернулись к детям и рассказали им, как их отец любил их.

— Боже! — прошептала Анна. — Как это похоже на него!

— Значит, вы согласны? — обрадовалась Селестина. — Тогда давайте спешить: недостаток времени — это единственное, что может еще помешать нам.

— Но как же вы? — вдруг сообразила Анна, когда, переодевшись в платье Селестины, которое было ей слегка длинновато, направилась к выходу. — Что будет с вами, когда сюда войдут и поймут, в чем дело?

— Неужели вы всерьез полагаете, что отец решится наказать меня? — печально улыбнулась Селестина. — Все, что меня может ожидать — пара недель под домашним арестом и скорейшее замужество. В худшем случае — меня запрут в какую-нибудь лечебницу, пока не найдут более достойное применение.

— Все, что вы говорите, ужасно! — воскликнула Анна.

— Но все это лучше, чем смерть, — пожала плечами Селестина и подтолкнула Анну к двери. — Вам надо спешить! Прощайте и, если можете, — простите меня!..

Все вышло, как и сказала Селестина, — никем не узнанная Анна поднялась по ступеням каземата, отчаянным усилием воли подавив в себе желание свернуть в тот коридор, что вел к камере, где ожидал исполнения приговора Владимир. Нет, она не имела права больше подвергать себя опасности — Владимир не простил бы ей того, что она вторично отвергла его жертву и не вернулась к детям. И, низко опустив голову, чтобы никто не увидел случайно ее слез, Анна вышла во двор тюрьмы и быстрым, но уверенным шагом пересекла его.

Солдаты на выходе вежливо кивнули ей, и Анна также ответила им — легким кивком, означающим все, что угодно — благодарность или приветствие. Потом она пошла по знакомой уже, уложенной камнями дороге к набережной, где стоял в гавани двухколесный почтовый пароход. Поднявшись на его борт, она сразу проследовала в отведенную для нее каюту и сидела там вплоть до того момента, когда корабль, медленно размалывая воду, стал выходить на рейд ввиду сторожевого форта. И лишь после этого Анна решилась выйти на палубу, чтобы в последний раз взглянуть на Форт-Рояль и мысленно попрощаться с Владимиром, который на этот раз уходил из ее жизни навсегда и бесповоротно.

— Селестина? — раздался вдруг рядом знакомый голос. — Что ты делаешь здесь?!

— Альбер? Это вы? — Анна оглянулась на оклик и замерла в изумлении и тревоге.

— Мадам Жерар? Анни? Вы?! Вы живы?.. — Альбер, казалось, не верил своим глазам. — Но откуда на вас это платье?

— Мне дала его Селестина, — просто сказала Анна, еще не зная, может ли она в полной мере доверять Альберу после всего случившегося.

— Вот как… — протянул Альбер, и лицо его на мгновенье затуманилось. — Не хотите ли вы сказать, что она помогла вам?

— Именно так, — подтвердила Анна.

Вот уж не ожидал от нее подобного поступка, — недоверчиво усмехнулся Альбер. — Впрочем, я не желаю говорить о ней. С Селестиной покончено и с мечтами на счастливый брак — тоже.

— Так вы возвращаетесь домой? — догадалась Анна.

— Да, — сказал Альбер. — Когда вы убежали там, на набережной, к своему мужу, я вдруг вспомнил, что вы забыли в коляске свой узелок, и вернулся за ним. Но догнать вас не успел — я видел только, как вас уводили под охраной национальных гвардейцев. Тогда я поспешил в дом де Танжери и попытался выяснить, что случилось. Больше всего на свете я боялся, что вы обвините меня в предательстве. Но разговора с теперь уже бывшим тестем не получилось — меня практически сразу посадили под домашний арест, а сегодня де Танжери предложил мне уехать. Он хотел избежать скандала, сказал — довольно и того, что уже произошло. Конечно, думаю, прежде всего, он заботился о нерушимости деловых отношений с моим отцом и о том, как посмотрят на все это в Париже, где у меня весьма высокие покровители. Он даже разрешил мне забрать Селестину с собой и обвенчаться на континенте. И я уже собирался в обратный путь, когда в мою комнату вошла Селестина и стала требовать объяснений.

— И, кажется, я догадываюсь, о чем, — кивнула Анна.

— Простите, но я вынужден был показать ей ваши вещи, и тогда она забрала их и стала рассматривать, — вздохнул Альбер. — После этого мы поссорились, и Селестина призналась, что это она виновата во всем. Это она выдала вас и вашего мужа.

— Я знаю, — прошептала Анна.

— Услышать это мне было тяжело, — признался Альбер. — Я ведь наивно полагал, что женюсь на девушке с хорошими манерами и христианскими представлениями о добре и зле. То, что она совершила, возможно, и объяснимо, но неприемлемо. И, когда она ушла, прихватив с собою ваши вещи, я тотчас собрался и отправился в гавань, чтобы сразу жесесть на пароход.

— Думаю, вы поторопились, — с заботой в голосе промолвила Анна. — Мне показалось, что за последние часы в ее сознании произошли довольно важные перемены к лучшему. И в скором времени вы можете пожалеть о том, что не дали ей шанса искупить свою вину.

— Предательство невозможно искупить, — покачал головою Альбер. — И потом — разве не говорится в Писании: предавший единожды предаст и еще раз? Нет-нет, единственное, о чем я жалею, что мне не удалось увидеть вас, прорваться к вам, чтобы попытаться поддержать в трудную минуту. И это — проявление моей слабости, мой долг перед вами.

— Что вы, Альбер… — начала Анна, но он остановил ее.

— И я рад, что вы здесь, на этом корабле. Значит, у меня есть возможность выполнить свой долг перед вами до конца.

В этот момент откуда-то издалека, от постепенно уходящего вдаль порта, донесся отдаленный раскат грома. Анна вздрогнула и посмотрела в ту сторону.

— Это не гроза, — легкомысленно махнул рукою Альбер. — Это пушка. Так обычно стреляют с форта, когда в крепости состоялась экзекуция… Боже, что я наделал! Анни! Анни!

Альбер едва успел подхватить Анну под руки и прижал к себе. Безумец, он даже не подумал, что может означать для нее этот выстрел! Альбер был в отчаянии — он подхватил бесчувственную Анну на руки и пошел по направлению к лестнице, ведущей с палубы в жилую часть судна. Стюард, встретивший его у трапа, указал ему каюту, которая была записана за мадам. Он предложил и свою помощь, но Альбер дал ему несколько монет и попросил не беспокоить его и мадам. Это всего лишь качка, пояснил он стюарду, выпроваживая того за дверь. Потом Альбер уложил Анну на койку и открыл иллюминатор, чтобы свежий воздух вдохнул в нее силы и помог прийти в себя.

И вскоре Анна действительно очнулась — залетавшие от вращающихся лопастей колес соленые, холодные брызги привели ее в чувство. Она открыла глаза и непонимающе взглянула на Альбера, но потом вдруг все вспомнила и разрыдалась…

Альбер просидел с нею до самого вечера, попросив стюарда принести для мадам ужин в каюту и с трудом, но все же уговорил Анну поесть.

— Путешествие нам предстоит неблизкое, — убеждал ее Альбер. — Этот рейс делает заход на Гаити и далее идет вдоль побережья Северной Америки в Бостон, и лишь потом пароход отправится в Брест. Вам будут необходимы силы, чтобы преодолеть этот путь.

Он был очень предупредителен и внимателен к Анне. Оставляя ее ночью одну в каюте, искренне волновался — как мадам Жерар будет чувствовать себя завтра утром. И чуть свет бежал под ее двери, чтобы убедиться, что с нею все в порядке. Альбер отвлекал ее от грустных мыслей, рассказывая о своих приключениях в Африке, и Анна чувствовала — многое в этих удивительных историях вымысел, похожий на сказки из «Тысячи и одной ночи», но была благодарна Альберу за сочувствие и заботу.

Ее собственных сил и решимости уже не хватало, чтобы стоически пережить тот выстрел, который все еще отдаленно звучал в ее ушах. Выстрел, который навсегда разрушил ее жизнь. Конечно, дома ждут дети, отец и сестры, но Владимира уже не будет с нею. И любовь, которая составляла все ее существо, отныне оставалась лишь воспоминанием — приятным и печальным одновременно.

По отплытию с Гаити пароход неожиданно попал в сильнейший туман. Помощник капитана объяснил пассажирам, что для этих широт и необычно жаркой погоды это явление типичное — слишком сильные испарения, близость теплого атлантического течения и отсутствие сильного ветра создавали почти парниковый эффект. Корабль, казалось, плыл в молоке, осторожно перебирая колесами, как ластами. Капитан приказал сбросить ход и периодически подавать гудок, сообщая другим возможным кораблям о своем местонахождении.

Находиться такую погоду в каюте долго было невозможно, и Анна вышла на палубу. Вечер стоял тихий, влажный, и пароход, расцвеченный огнями, походил на праздничный торт.

— Не забывайте держаться за поручни, — раздался рядом голос Альбера.

— Еще немного, и я подумаю, что вы неслучайно оказались на этом пароходе вместе со мной, — улыбнулась Анна. — Признайтесь, вас послали следить за беглянкой?

— Я с удовольствием дал бы вас снова арестовать, если бы мне пообещали, что сидеть мы будем в одной камере, — в тон ей ответил Альбер.

— Вы — невозможный человек, месье Корнель, — покачала головою Анна.

— Нет, это вы — невозможная, — едва слышно прошептал Альбер и как-то слишком решительно взял Анну за талию. — Вы — не возможное счастье мое…

Анна хотела пожурить Альбера за излишнюю страстность, но в этом момент что-то случилось с кораблем.

От сильнейшего толчка Анна и Альбер упали за борт, успев, однако, ухватиться за поручни, и повисли с внешней стороны обшивки. Потом, они почувствовали, как судно стало заваливаться на корму, отчаянно крутя колесами, точно барахтающийся в воде птенец, которого мама-утка учит плавать. Но «урок» не пошел впрок — пароход стремительно опрокинулся, сев «хвостом» в воду, и вертикально пошел вниз, не позволив никому что-либо предпринять.

То, что Анна и Альбер удержались за поручни близ рубки, спасло их. В какой-то миг Альбер, почувствовав, что их сейчас закружит, закричал Анне:

— Оттолкнитесь! Слышите?! Оттолкнитесь и плывите в сторону! Скорее!

И, когда он увидел, что она последовала его совету, сделал то же самое.

Какое-то время они гребли руками, уплывая от воронки, а потом едва не попали под «артобстрел» — дверь рубки, по-видимому, сорванная давлением воды, рухнула рядом, почти придавив их своей тяжестью. Когда испуг прошел, Альбер счел это удачей — он помог Анне взобраться на дверь, которая теперь выполняла роль маленького плота, и собирался последовать за нею, но вдруг прислушался.

Анне тоже показалось, что оттуда, где так стремительно камнем ушел под воду их корабль, слышны голоса. И Альбер взглянул на нее — я должен найти этих несчастных! Он прямо в воде сбросил с себя одежду, которая тяжестью тянула его вниз, и поплыл в ту сторону, откуда доносились слабые крики о помощи.

— Куда вы, Альбер?! Вернитесь, слышите, вернитесь, не бросайте меня! — взмолилась Анна. Она не хотела, не могла оставаться одна. Но Альбер уже скрылся в молоке густого тумана в надежде спасти еще кого-нибудь. Больше Анна его не видела. И не знала, сколько прошло времени с его исчезновения.

Она осталась одна посреди океана на шатком и ненадежном плоту — без надежды быть услышанной и замеченной каким-нибудь другим кораблем.

— Господи! — Анна воздела руки, обращаясь к Небесам. — Если ты есть, Господи! Не оставь меня, дай знак, что все это вершится во благо, а не в наказание мне! Если грешна я — грехи мои будут искуплены, позволь лишь вернуться домой, к детям моим, Господи!..

Анна испуганно отшатнулась — из мрака туманной хляби на нее надвинулась какая-то величественная тень, и в глаза ударил яркий свет. Анна прикрыла лицо рукой и услышала странный шум, как будто дышал огромный морской зверь, готовясь раскрыть свою гигантскую пасть. А потом послышался необъяснимый металлический лязг, словно раздвигались какие-то ставни. Ужас обуял Анну, и она потеряла сознание.

ЧАСТЬ 2

ЧАС ЗВЕЗДЫ

Глава 6

«Армагеддон»

Анна еще не вполне ясно осознавала, что происходит, но сквозь пелену забытья к ней пробились два голоса, говорившие по-французски.

— Я вполне отдаю себе отчет в том, что вы считаете милосердие излишней роскошью, мессир, но все же смею настаивать — этой несчастной нужен уход, теплая каюта и свежий воздух, — с заметным упрямством твердил один мужской голос — басовитый и взволнованный.

— Не я создал эту проблему, — резко отвечал ему владелец второго голоса — хорошо поставленного и властного. — Если бы этот малодушный не повернул обратно, превратив нашу экспедицию в спасательную, мне не пришлось бы сейчас решать, что делать с вашей русалкой.

— Вы несправедливы, мессир, — немедленно возразил своему оппоненту первый голос, — брат Себастьян проявил истинно христианское благородство души. Он всего лишь пытался искупить наш общий грех — ведь это винты «Армагеддона» протаранили тот корабль.

— Никто из нас не виноват в том, что глупцы, пересекшие наш фарватер, болтались в тумане, самоуверенно полагая, что сделали все возможное, дабы избежать случайного столкновения, — не сдавался владелец второго голоса. — За эту гордыню они и были примерно наказаны. В следующий раз судовладельцы наймут на работу более опытного капитана и штурмана. А что касается брата Себастьяна, то за свою слабость он уже ответил — я наложил на него пост: в течение месяца он обязан молчать и удвоить количество молитвенных бдений.

— Истинность веры — в любви, а не в жестокости! — воскликнул первый мужчина.

— Истинность веры — в последовательности исполнения ее, — прервал его тот, кого называли мессир. — Из-за этой истории мы выбились из графика движения, и теперь еще должны подвергнуть само наше существование опасности. Вы прекрасно знаете, что «Армагеддон» — одна из самых сокровенных тайн ордена, которая сейчас может быть раскрыта из-за слюнтяйского поступка мальчишки, до конца так и не осознавшего величие и цель нашего предназначения. А в вас, мой дорогой Буассьер, говорит жалость и светские условности, плюс парижская рафинированность, которые вы так и не смогли в себе изжить.

— Побойтесь Бога, мессир, — первый из спорщиков, судя по всему, тоже не собирался отступать. — Во мне говорит врач, главным для которого всегда было и остается здоровье больного. Эта женщина нуждается в лечении, и я не могу равнодушно стоять рядом и смотреть, как вы собираетесь извести ее! И по том — это же женщина! Посмотрите, как она слаба! Чего и кого вы боитесь? Я знаю, что вы религиозны, и даже слишком, но все же — человек просвещенный, принадлежите к знатному и старинному роду. Как можете вы видеть препятствие вашим планам в этом несчастном хрупком существе, чудом избежавшем страшной гибели в морской пучине?

— Это не чудо, это ошибка в действиях брата Себастьяна, — зло сказал его высокомерный собеседник. — И я не намерен оставлять на своем корабле это средоточие соблазнов и похоти!

— И что вы сделаете? — насмешливо спросил доктор. — Опять выбросите ее за борт и оставите на съедение акулам? Или уморите в трюме голодом, всунув кляп ей в рот, чтобы не слышать стонов и криков о помощи нечаянной жертвы вашей ортодоксальности?

— Первое кажется мне предпочтительнее, — ледяным тоном промолвил все тот же, неумолимый в своей безжалостности, голос. — Снова оказавшись в воде, она решит, что мы и наш корабль ей привиделись. И кто знает, быть может, вашей протеже снова повезет, и какое-нибудь из проходящих мимо судов подберет ее. Или же она умрет — от голода и жажды.

— Право же, — тихо, но с вызовом сказал тот, к кому обращались Буассьер. — В отношении вас слово «иезуит» означает отнюдь не принадлежность к ордену, а служит характеристикой вашего ужасного нрава и дурных наклонностей.

— Не вы возложили на меня миссию, которую я исполняю, — после продолжительной паузы сухо ответил его собеседник, — не вам и судить меня. Однако ваша настойчивость вдруг натолкнула сейчас меня на мысль, что любое неприятное обстоятельство можно использовать во благо.

— Вы что-то задумали? — в голосе доктора послышались нотки подозрения.

— Закон дороги гласит — что потерял ехавший впереди, принадлежит тому, кто шел следом, — называемый мессиром самодовольно рассмеялся. — Я раздумывал над тем, что подарить моему старому другу Аль Джафару, и вот сама судьба вложила мне в руки этот бриллиант. Конечно, он еще нуждается в огранке, но, полагаю, что ваша врачебная забота и внимание придадут выловленной нами из воды дамочке тот товарный вид, который искренне порадует Аль Джафара. А он — большой ценитель прекрасного!

— Вы просто невыносимы! — вскричал доктор.

— Вам не угодишь, — усмехнулся его собеседник. — Вы только что обвиняли меня в жестокосердии, а теперь, когда я согласился сохранить этой несчастной жизнь, опять недовольны!.. Кстати, мне показалось, что ее ресницы дрожат. Она случайно не пришла в себя? И как давно? Слышала ли она наш разговор?

— Сомневаюсь, — быстро сказал доктор, поднося к лицу Анны что-то ароматное и пьянящее. Голова сразу закружилась, и она опять погрузилась в темноту.

Сны, которые посетили ее после этого, отличались приятностью и легкостью. Анна видела поляны с небывалыми по размеру соцветьями диковинных и совершенно незнакомых ей видов растений. Она нигде не заметила солнца или каких-то иных источников света и тепла, но кожей ощущала согревающие лучи, под которыми хотелось нежиться и томиться, не опасаясь внезапной и опасной перемены постоянства и силы этого невидимого огня. Потом Анна шла по вымощенной солнечным камнем тропе, которая то и дело сворачивалась шаром у нее под ногами, но Анна не падала — она словно парила над дорогой, не чувствуя ни веса своего тела, ни силы преодоления земного притяжения. Воздух, в котором она находилась, как будто расширялся, безгранично и незаметно для глаза. И при этом Анна не превращалась в маленькую точку посреди окружавшего ее бесконечного пространства, а сама, точнее, ее сознание, расширялось вслед за ним, охватывая все изменения вглубь и вверх, точно голова ее была гигантским воздушным шаром, который все набирал и набирал в объеме…

— Пульс, конечно, еще немного частит, — улыбнулся мужчина, указательным и большим пальцами правой руки державший Анну за руку у основания левого запястья. Анна узнала первый голос, он принадлежал одному из вчерашних — или позавчерашних? — невидимых собеседников. Боже, так сколько же в действительности прошло времени? Его называли «доктор Буассьер». — Но это все опий…

— Опий? — прошептала Анна, едва разлепив ссохшиеся губы.

— Не бойтесь, волноваться не стоит, — доктор вернул ее руку в исходное положение поверх одеяла, — зависимость вам не грозит. В небольших и разовых дозах все — лекарство, даже бруцин, змеиный яд.

— Вы — врач? — спросила Анна, решив не выдавать незнакомцу, что слышала разговор между ним и «мессиром», если, конечно, он тоже не был бредом, порожденным насильно употребленным ею опием.

— Поль Буассьер, к вашим услугам, — кивнул доктор, подавая Анне металлическую кружку. — А ваше имя, мадам? Или мадемуазель?.. Возьмите, это вода. Но не торопитесь пить все сразу — голова может закружиться.

— Я — вдова, — сказала Анна, сделав глоток. Горло тотчас размягчилось, но доктор оказался прав — Анна почувствовала, что ее ведет, и разом ослабевшие пальцы разжались. Врач, однако, был наготове и успел подхватить кружку, поставив ее потом на металлический столик у изголовья кровати. Анна с благодарностью взглянула на него. — Меня зовут Анни Жерар, и я возвращалась домой на почтовом пароходе с Мартиники. Это вы меня спасли?

— Не я лично, — улыбнулся доктор. По-видимому, он не собирался открывать Анне истинную причину аварии корабля. — Но мы действительно оказались рядом, и теперь ваша жизнь вне опасности.

— Так вы доставите меня домой? — Анна с надеждой, наивно светившейся в ее взоре, взглянула в лицо доктору, но тот был непроницаем. — Недавно я потеряла мужа, и мои дети сейчас, наверное, думают, что остались сиротами, полагая, что их мать оказалась жертвой кораблекрушения.

— Надеюсь, когда-нибудь вы сможете развеять эти заблуждения, — спокойно промолвил доктор, снова принимаясь проверять ее пульс.

— Когда же это случится? — прямо спросила Анна.

— Всему свое время, — уклончиво ответил доктор и поднялся: он сидел на кровати рядом с Анной. — А пока вам надо как следует отдохнуть и набраться сил.

— Но где я? — не выдержала Анна. — Что это за корабль? Куда вы плывете?

— Однажды, мадам, вы получите ответы на все свои вопросы. Но сейчас послушайтесь моего доброго профессионального совета: примите ту данность, в которой находитесь, и думайте, прежде всего, о том, чтобы как можно скорее подняться на ноги. Отдыхайте. Если вам что-либо понадобится, нажмите вот эту кнопку над столом, — я немедленно навещу вас.

— Но… — сделала еще одну попытку добиться от него правды Анна.

— Никаких «но», — покачал головой доктор. — Только покой и хороший аппетит. А еду вам будут приносить в обычные для всех часы трапезы. Набирайтесь сил и главное — терпения.

Когда доктор ушел, и металлическая овальная дверь плотно закрылась за ним, Анна осмелилась подняться, но удалось ей это не сразу. Она не знала, что больше сказывалось на ее самочувствии — принятое «лекарство» или пережитые недавно волнения. А, быть может, головокружение было результатом морской болезни, к которой Анна так и не привыкла.

Она чувствовала — корабль, если это действительно был корабль, находился в движении, однако его ход сильно отличался от плавного покачивания парусника или приседания на волнах колесного парохода. Судно, на котором находилась Анна, шло ровно и быстро, разрезая воду, словно нож — масляный брус. Корабль не бросало и не подталкивало — его влекла вперед неизвестная Анне сила, присутствие которой ощущалось лишь при прикосновении к холодной и тоже металлической стенке, мелко вибрировавшей под пальцами у задраенного наглухо круглого иллюминатора и низко гудевшей у пола рядом с дверью.

Пройдя, держась за стену, вдоль всей каюты, Анна поняла, как она мала, но убедилась, что это — не каземат. В комнате, куда ее поместили, витал дух аскезы, кельи, но, тем не менее, в ней все было приспособлено для длительного и вполне комфортного проживания. В стене напротив прикрепленной к полу двухъярусной кровати была устроена ниша, в которой размещался умывальник, а над ним — отполированная до зеркальности и покрытая каким-то сплавом металлическая пластина, почти идеально отражавшая и саму Анну, и предметы за ее спиной. Открыв кран, Анна вздрогнула от неожиданности — ей на руки полилась вода: морская, но прохладная и поэтому напоминавшая воду из однажды испробованного минерального источника — нельзя пить, но умываться — одно удовольствие.

Вскоре после ухода доктора дверь в ее каюту снова открылась, и вошедший молодой человек принес для Анны кувшин с обычной водой, полотенце и чистое одеяние, до странности напоминавшее монашескую схиму. Молодой человек действовал молча и вежливо — он был одет в незнакомую Анне прежде униформу темно-фиолетового цвета, сочетавшую в себе элементы католической сутаны и сюртука семинариста. Строгость, равно присущая и военному, и обрядовому крою, придавала облику юноши почти мистический характер и невольно тревожила. Но еще больше поразила Анну схожесть черт лица этого молодого человека с лицом ее давнего парижского знакомого.

— Винсент? Винченцо? — осторожно и тихо спросила она, но молодой человек не проявил к ее словам ни малейшего интереса и, потупив взор, вышел из каюты.

«Не может быть! — мысленно воскликнула Анна. — Я, наверное, брежу…» Юноша был похож на двоюродного племянника Жозефины Стреппони. Этот милый, робкий молодой человек подавал большие вокальные надежды. Он имел тот редкий, внешне непредсказуемый (Винченцо не отличался эффектной статью), природный мужской голос, которому дано было счастливо избегнуть обычной для мальчика-подростка ломки. Красивый голос, которому подвластны и глубокие низкие ноты, и средний диапазон, который женщины называют бархатным.

Женщины обожали Винченцо, но Анна знала, что сам он по уши был влюблен в свою красавицу-тетку. И Анна подозревала, что Винсент брал уроки пения, скорее, из желания быть рядом с Жозефиной, нежели из стремления к славе и сценическому успеху. Винченцо никогда не любил театр: его смущало непостоянство публики, которая могла столь же неистово, как превозносила, развенчать недавнего кумира. Он не понимал законов игры и был слишком доверчив, принимая роль за истинную сущность актера или актрисы. Ему казалось, что все хорошее, что он разглядел в них, — подлинное, а плохое принадлежит сценическому образу. И поэтому закулисные разочарования поджидали его буквально на каждом шагу.

И самым большим из них стала сама Жозефина. Первое время Винченцо даже жил на ее парижской квартире, а позже его переезд в Латинский квартал подруга Анны восприняла, как нормальное стремление взрослеющего молодого человека выйти из-под родственной опеки. Жозефина продолжала с ним занятия вокалом и не переставала звать на свои артистические вечеринки, на которых Винсент всегда сидел в стороне и мрачно взирал на собравшихся у тетки гостей, будто они были темной и враждебной ему силой. Иногда Жозефине удавалось уговорить племянника спеть, но, когда восторженные почитательницы его голоса бросались к Винсенту с поцелуями и шампанским, он быстро уходил, порою даже не попрощавшись ни с самой Жозефиной, ни с синьорой Анной, как он всегда звал ее, и которую единственно из всех уважал — искренне и одновременно демонстративно.

Но окончательно Винченцо исчез с их горизонта, когда в жизнь Жозефины вошел Верди. Стреппони потом рассказала Анне, что племянник приходил к ней объясняться, но она говорила с Винченцо, как старшая родственница. Жозефина имела на это право и по их принадлежности к одной семье, и потому, что действительно любила Верди. А кто был для нее Винсент? Еще один потерявший голову поклонник ее таланта, милый мальчик, итальянский племянник, к которому она относилась с материнской теплотой, еще не познавший настоящей любви и не желающий узнать и принять так горячо любимые ею театр и музыку…

Анне было неизвестно, что именно сказала Винченцо его непреклонная тетя, но в последний раз она видела его сбегавшим по лестнице дома Жозефины — со слезами на глазах и устремленными куда-то вглубь себя почти мистически мрачным взглядом. Потом о нем долго ничего не было слышно, а вскоре до них докатился слух о том, что Винсент принял монашество, и больше Анна его не встречала. Она жалела Винсента: первая любовь нередко приносит разочарования, но не обязательно бывает единственной, и не знающие этого юные души очень часто оказываются во власти одной и той же иллюзии: им кажется, что жизнь кончена, и больше уже в ней ничего не будет. Хорошо, если он действительно выбрал веру, предпочтя служение Богу личной встрече с ним: самоубийства на почве неразделенной любви во все времена были не редкостью.

Анна вздохнула — Винсент ли приходил сейчас к ней? Возможно, у Анны просто разыгралось воображение, возбужденное всем случившимся за последние дни…

У нее еще не было времени подумать об этом. События, произошедшие столь стремительно, вновь неожиданно и резко изменили ее судьбу. Потеряв Владимира, Анна, казалось, обрела новую цель — вернуться домой и восстановить утраченное: покой в кругу детей, которые нуждались в ее теплоте и заботе. Быть может, когда-нибудь ей удастся утешиться и забыть горечь ухода Владимира, и дети помогут ей в этом. Они станут ее опорой и ее будущим, ради которого только и стоит жить.

Она вспомнила, как Варвара — наперсница их с Владимиром любви, все говорила ей: «Ты еще очень молода, девочка моя. И оттого любовь к мужчине волнует тебя больше всего на свете. Ты пока не понимаешь, что самое главное, — дети. Они — единственное настоящее проявление любви. И когда-нибудь ты поймешь это и перестанешь бежать за призраком того, что сейчас почитаешь за женское счастье. А оно — не в мужчине, а в том, что принадлежит лишь тебе, — в твоих детях». Тогда (и еще очень долго потом) Анна отнеслась к словам старухи с улыбкой, но, пройдя испытание потерей мужа и лишившись последней надежды на его возвращение домой, Анна вдруг поняла, насколько Варвара была права.

Конечно, Анну потрясла смерть Альбера, но все же этот молодой человек не был ей близок настолько, чтобы сравнивать его уход с расставанием с любимым мужем. Анна жалела лишь о том, что не уговорила Альбера сойти на Гаити и вернуться к невесте. Она надеялась, что их ждет достаточно долгий путь вдоль Атлантического побережья Северной Америки, и у нее еще будет время убедить Альбера простить Селестину и попытаться начать все сначала. Но судьба не дала ни ей, ни ему этого шанса. Увы, все случилось так, как случилось. И сейчас она не имела права тосковать и отчаиваться — дома ее ждали дети, к ним она должна была стремиться и думать только о них. Гнездо, ее родное гнездо едва не оказалось разоренным, и у нее не было права окончательно разрушать его…

Переодевшись и приведя себя в порядок, Анна повесила еще мокрое от нечаянного купания в соленой морской воде платье на верхнюю, свободную койку и села ждать. Она не знала, который час и где находится корабль, куда забросила ее судьба. Но не могло же бесконечно тянуться ее неведение! Кто-то должен был ей все объяснить! Разумеется, о чем-то она догадывалась, памятуя тот странный разговор, невольным свидетелем которого стала, но все же его содержание ей представлялось какой-то нелепой мистификацией — слишком все это было похоже историю из романа: тайны иезуитов и моряки, больше похожие на крестоносцев.

Впрочем, был еще и доктор. Его фамилия была известна Анне, хотя она не могла поверить, что это именно тот Поль Буассьер, которого долгое время считали одним из лучших частных врачей Парижа. Лично Анна его никогда не знала, но видела его портрет в рисунках на страницах газет, печатавших отчет о скандальной истории, в которой была замешана жена доктора и один известный и весьма модный французский журналист.

Буассьер, кроме превосходных профессиональных качеств, был знаменит своим уникальным даром молчания. Ему были известны многие тайны его пациентов, среди которых находилось немало влиятельных и высоких персон. Личная жизнь профессора тоже оставалась тайной за семью печатями, хотя, многие знали, что, целиком посвятив себя работе, он женился очень поздно на девушке из бедного, но дворянского рода, невольно приобретя за нею титул, к которому относился с иронией и никогда не бравировал им. И подобие его тихой семейной гавани вскоре пополнилось еще одним членом — очаровательным малышом, которого назвали Виктором.

О том, что случилось потом, долго писали все парижские газеты. После смерти малыша — ох, уж эта внезапная смерть в младенческом возрасте! — жена Буассьера отказалась впредь иметь детей и принялась вести соответствующий ее статусу светский образ жизни. Она стала завсегдатаем различных салонов, обожала танцевать и пользовалась успехом у мужчин. Говорят, доктор иногда сопровождал ее на выходах в свет, но всегда чувствовал себя неловко в окружении щеголей и красавиц. И не только потому, что презирал салонную суету, а, прежде всего, потому, что знал слишком многое практически о каждом из этих людей и прекрасно видел все те ухищрения, на которые они пускались, чтобы выглядеть в глазах окружающих благополучными и успешными.

Скандал разразился, когда в один прекрасный день доктора арестовали. В полиции ему инкриминировали разглашение врачебной тайны с целью обогащения и участие в антифранцузском заговоре. В одночасье вся репутация Буассьера и его опыт врача были уничтожены нелепым, как ему представлялось, предположением, инспирированным полицейскими. Для чего, доктор не знал, но представленные ему факты потрясли его — в полиции сумели доказать, что известная только ему информация оказалась в руках английских шпионов и использовалась в качестве шантажа.

Единственным человеком, кто, кроме доктора, имел доступ к его записям, могла быть лишь его Софи, но Буассьер категорически отрицал причастность своей жены к этому делу. Он отчаянно защищал ее, оплатив лучшего адвоката, хотя основания для сомнений в невиновности Софи у него имелись, и весьма весомые: у доктора не было помощника — поначалу после смерти ребенка Софи, чтобы занять себя и отвлечься от тяжелых мыслей, вызвалась какое-то время помогать мужу в его работе. Но вскоре ее увлеченность медициной прошла, и у Софи появилась новая страсть — балы и кавалеры. Одним из которых — и как утверждали, самым, близким ей — стал Антуан Маршаль, хроникер одной из популярных парижских газет, аристократ по рождению и проходимец по душевному складу и сомнительному образу жизни.

Именно Маршаль организовал в своей газете травлю Буассьера, выгораживая Софи, которая в преддверии вынесения приговора ее мужу все чаще стала появляться на людях в обществе Маршаля, откровенно выказывавшего ей недвусмысленное внимание. Буассьер тем временем сидел в Консьержери, и его ждала если не виселица, то каменоломни на пожизненной каторге. От доктора отвернулись почти все его бывшие знакомые, многие из которых прежде называли себя его друзьями. Рассказывали, что Буассьер хотел покончить с собой в тюремной камере, но в это верилось с трудом — вряд ли врач, прекрасно знающий все слабости человеческого тела, не довел до конца принятое им решение уйти. Скорее всего, это распространялись слухи, которые должны были усилить представление о Буассьере, как о виновном, и распускались все тем же Маршалем.

А потом случилось непредвиденное. Выступая в суде по какому-то мелкому делу своих светских знакомых, речь, кажется, шла о наследстве, Софи Буассьер призналась в том, что это она выкрала записи мужа и отдала их Антуану Маршалю, своему любовнику. Тот уже много лет являлся двойным агентом, находясь как на службе разведки ее Величества, так и в тайной полиции императора Австрии. На вопрос, почему она сделала это сенсационное разоблачение именно сейчас, мадам Буассьер сказала, что только узнала, что ее любовник, нарушив все данные ей ранее обещания, вознамерился жениться на дочери известного банкира, и их свадьба должна состояться через месяц. Сообщив все это под присягой, Софи на глазах у собравшихся в зале суда зевак и репортеров извлекла из сумочки какую-то ампулу и раскусила ее.

Казалось, справедливость восторжествовала. Предатель был разоблачен, доброе имя Буассьера восстановлено, Софи предали земле как самоубийцу без покаяния и похоронили не в фамильном склепе — в саду ее родового имения в Пуатье. Доктор стал почти национальным героем, и после смерти жены к нему опять потянулись женщины, но он так и не смог пережить всего случившегося. Когда он вернулся из тюрьмы в опустевший дом, то нашел в ящике своего письменного стола и прочитал оставленное для него прощальное письмо Софи, после чего запил горькую.

В своем предсмертном послании Софи сообщала, что сделала все это лишь потому, что не смогла простить мужа гибели их малыша. Великий врач позволил умереть ее ребенку — вынести это было выше ее сил. Гнев матери взял верх над здравомыслием и моралью — Софи обиделась на Бога, на мужа и на весь белый свет. Она ступила на стезю порока и ушла, не приняв у Небес прощения и не попросив прощения у того, кого оклеветала.

И, хотя коллеги Буассьера убеждали его, что поступок Софи — проявление патологии, которой часто подвержены молодые матери, потерявшие своих детей, доктор винил во всем произошедшем одного себя. Он был слишком увлечен своей работой и врачебными принципами и просмотрел главное — тонкую и ранимую душу, которая все это время жила рядом с ним. Буассьер пил все сильнее и вскоре превратился в изгоя. А потом и окончательно пропал из поля зрения своих пациентов и со страниц светской хроники.

И вот — удивительное дело! Два загадочным образом исчезнувшие с горизонта парижской жизни человека оказались на борту этого странного корабля, к капитану которого было принято обращаться «мессир», а правила поведения экипажа которого представлял собою странное смешение военного и религиозного уставов. Желая хоть как-то приблизиться к разгадке тайны, Анна с нетерпением ожидала следующего визита Винченцо, но на этот раз пищу ей принес совершенно другой человек — немного старше и еще более погруженный в себя.

Он поставил металлический прямоугольный поднос на стол и вышел, но вернулся, едва Анна закончила есть, из чего она сделала вывод, что приходивший к ней человек мог наблюдать за ее действиями. Но откуда? Анна еще раз обследовала свое жилище, но так и не сумела определить, где находится место наблюдения, если оно действительно было. И теперь ее уже не покидало чувство смущения — неужели эти люди видели, как она умывалась, принимала туалет и переодевалась?! Господи! Да кем она была для них? Подопытным кроликом? Игрушкой?.. От волнения ей стало жарко, и Анна открыла иллюминатор, чтобы глотнуть свежего воздуха, но за стеклянной створкой оказалась еще одна, не позволявшая видеть то, что находилось за пределами каюты.

Позднее Анна узнала, что иллюминатор окна открывался с внешней стороны — какое-то устройство, по-видимому, приводимое в действие с палубы, поднимало внешний ставень окна, и тогда можно было, повернув ручку на нем, распахнуть иллюминатор и наслаждаться свежим морским воздухом и даже видеть звезды и огоньки маяков вдали. Еще Анну поразил воздуховод, решетка которого находилась над дверью, и свет, горевший всегда — природу этого явления она так и не смогла прояснить и почитала за чудо, равно как и силу, двигавшую весь корабль.

Скоростью и маневренностью он напоминал уже знакомый Анне клипер, а по устойчивости в несколько раз превосходил колесные пароходы, хотя Анна, позже лучше разглядевшая и многое изучившая на корабле, нигде не увидела признаков трубы или хотя бы дыма. За кормой этого удивительного судна все время тянулся вихревой след, как будто море взбивал огромный хвост гигантской рыбы, помогавший кораблю отталкиваться, и буквально — лететь вперед.

Первое время Анна в основном пребывала в одиночестве в своем заточении, но потом обнаружила, что дверь в каюту не закрыта. Однако в какой бы из коридоров она ни сворачивала, по какой бы лестнице не пыталась подняться — повсюду наталкивалась на странных матросов, молчаливых и строгих, и понимала, что путь наверх ей закрыт. Иногда к ней наведывался доктор, давал выпить какие-то порошки. Их запах был знаком Анне, и это уже был не опиум, а обычные лекарства. Убедившись в том, что состояние ее здоровья улучшается, врач исчезал. Однажды, правда, Анне удалось его задержать — она расплакалась, и Буассьер, в смятении замешкавшись на минуту у двери, вернулся к ней.

— Мадам, умоляю вас, это совершенно ни к чему, — доктор присел рядом с Анной на кровать и, точно маленькую, погладил по голове. — Вы ни в коем случае не должны терять самообладания. От ровности вашего самочувствия зависит эффективность лечения. Если вы станете надрывать себя бессмысленными переживаниями, вам опять станет хуже, а это ни к чему хорошему не приведет.

— Мне страшно, — призналась Анна. — Я не понимаю, что происходит. Если вы спасли меня, то почему не позволяете вернуться домой и держите в неведении относительно вашего курса? Если я не пленница, то почему не могу выйти на палубу и вдохнуть свежего воздуха и погреться на солнце? Эти стены давят на меня, а безвестность угнетает. Я почти перестала спать, мне кажется, что за мной следят. И мне повсюду мерещатся мрачные молчаливые, фигуры — эти ваши странные матросы.

— Почему же вы раньше не сказали, что плохо спите? — нахмурился доктор. — А как аппетит? Вам нравится пища, которую вам дают? Довольно ли порции?

— Довольна ли я?! — воскликнула Анна. — Как может быть доволен человек, если его лишают права знать правду о своем положении и своей дальнейшей судьбе?

— А разве кто-нибудь из нас может знать свое будущее? — грустно улыбнулся доктор. — Любое знание отягощает существование человека. Пользуйтесь той передышкой, что даровал вам случай. Вы живы, у вас есть крыша над головой, вы не голодны и не испытываете никаких соблазнов. У вас есть время подуматьо себе, о своей душе…

— Я долгое время только и делала, что думала о себе, — не очень любезно прервала его Анна. — Я остановилась и теперь желаю одного — как можно скорее вернуться к своим детям.

— Материнская одержимость? — недобрые огоньки мелькнули в глазах доктора, и Анна вдруг испугалась: внешне добродушный высокий, лысоватый толстяк с широкой улыбкой у нее на глазах превратился в затаившегося большого и опасного зверя. — Иногда она может стать манией, но ничего, не переживайте, мы вас полечим…

— Я не хочу, чтобы меня лечили от любви к детям! — вскричала Анна, но Буассьер уже ушел, еще раз взглянув на Анну перед уходом, и как-то странно и немигающе посмотрел в ее сторону.

Лишь на вторую ночь Анна догадалась, что с того дня ей стали подмешивать снотворное в пищу, принесенную на ужин. Поначалу, впервые за те несколько дней, что она уже провела на корабле, заснув быстро и спокойно — как будто разом провалилась в тихий и счастливый сон, Анна даже обрадовалась. Утром она чувствовала себя легко и свободно, но, когда назавтра история повторилась, Анна заволновалась, и тревога овладела ею.

Все, что она читала о докторе, позволяло ей видеть в нем человека, пострадавшего безвинно, а значит — жертву. И все те слова, сказанные им в тот день, когда Анна была спасена, — они же не приснились ей? Так чем же вызван его поступок — искренним желанием помочь уставшей от бессонницы пациентке или стремлением подавить ее сознание, отказаться от мыслей о возвращении? Неужели тот благородный доктор, о котором Анна была наслышана прежде, превратился в жестокого и бездушного исполнителя воли его коварного хозяина, «мессира»? И каков будет их следующий шаг? Анна не могла поверить, что эти люди решатся выполнить то, о чем говорили. Отдать ее какому-то Джафару — ради того, чтобы сохранить тайну своего существования? Эти люди не были похожи на разбойников, но кто же они на самом деле? Почему их корабль движется в основном при неверном свете луны? От кого и почему они скрываются под покровом ночи? Анна знала лишь приблизительно, сколько дней провела на корабле, — лишенная дневного света и свободы перемещения, она научилась определять время суток по разнице в блюдах, которые, подавались ей. А теперь — и по принятому вместе с пищей лекарству. Проснувшись после насильственно данного ей сна, Анна понимала, что прошел еще один день ее неожиданного заключения. И от сознания того, что она бессильна что-либо изменить в своем нынешнем положении, Анна была близка к отчаянию.

Но, как это уже часто бывало с нею, тупиковые, казалось бы, ситуации лишь ненадолго смущали Анну своей видимой безысходностью. И уже вскоре она начала задумываться о бегстве. И первое, что Анна сделала — незаметно для своих таинственных «благодетелей» отказалась от вечернего приема пищи. Она почему-то вдруг решила однажды, что, если за нею и наблюдают, то только из-за полированной поверхности металлической пластины, выполнявшей роль зеркала.

Анна даже поразилась, насколько верным и точным был расчет ее хозяев: зеркало не могло никого смутить, и к тому же его присутствие в каюте словно расширяло ее — глядя на свое отражение в овале на противоположной части стены, Анна чувствовала себя не так одиноко. Между тем, зеркало давало полный обзор всего пространства ее нынешнего жилища, а, так как свет в ее каюте никогда не гас, ее жизнь и она сама были видны тем, кто наблюдал за ней, как на ладони.

Однажды Анна решила проверить свои подозрения и, сохранив обеденный хлеб, демонстративно спрятала его под матрас. Назавтра она проделала это еще раз — честно говоря, Анна и сама не знала, для чего ей могут понадобиться два сухаря, но, возможно, наблюдавшие сочли это подготовкой к побегу. И ночью, когда Анна усердно притворялась, что спит, в ее каюту вошел один из членов экипажа и осторожно достал из-под матраса заготовленную ею приманку. Ловушка захлопнулась — Анна положила сухари в то место, которое было заметно лишь под определенным углом и только оттуда — из-за зеркала. И теперь она точно знала, что за ней следят.

Раскрыв тайну, Анна стала решать, как незаметно для своих тюремщиков избежать пропитанной снотворным пищи. Устроить скандал и бросить принесенный ей поднос на пол или просто отказаться от еды можно было разве что однажды. Потом эти господа все равно придумали бы, как заставить ее принять снотворное: оно могло оказаться уже и в питьевой воде, подаваемой на завтрак и к обеду. И тогда Анна придумала есть на ходу: она брала в руки тарелку с пищей и принималась расхаживать по каюте, периодически оказываясь в углах слева и справа от зеркала, откуда невозможно было рассмотреть все ее действия и, пока она оставалась вне зоны «зеркальной» видимости, Анна ложкой собирала традиционную вечернюю чечевицу в дамский платочек и прятала его в карман платья, чтобы потом «постирать» прямо перед носом своих соглядатаев.

Но самой трудной оказалась для Анны не эта нехитрая женская уловка. Не принуждаемая более ко сну снотворным, она испытывала невероятные мучения, стараясь не выдать себя, когда наступало время сна. Ей приходилось огромным усилием воли удерживаться от желания повернуться с бока на бок, полежать с открытыми глазами, обдумывая дальнейшие планы. Анне потребовалось все ее мужество, чтобы успешно притворяться крепко спящей. И однажды она была вознаграждена за свое терпение — как-то ночью в ее каюте опять раздались знакомые голоса.

— В чем вы хотите убедить меня, Буассьер? — с усталостью, вызванной, по-видимому, неугомонностью надоедливого доктора, спросил его непреклонный хозяин.

— Знаю, убедить вас невозможно, — тихо отвечал доктор. — И поэтому я взываю к вашему благоразумию и милосердию.

— Да чего же вам еще надо? — с искренним возмущением произнес «мессир». — Вашу подопечную не беспокоят, она не испытывает не достатка в еде. Если ей скучно, можете принести ей книги из библиотеки.

— Посмотрите на ее бледность, — не унимался доктор, говоривший внятным шепотом. — Этой женщине не хватает солнца и тепла. Вы должны позволить выйти ей на палубу!

— Никогда! — повысил голос его собеседник, но спохватился и тоже перешел на шепот. — Я не могу рисковать! А вдруг она поймет, куда мы направляемся? И потом, эта бледность ей даже к лицу, она точно понравится Джафару.

— Скажите, мессир, — в голосе доктора вдруг послышался не свойственный ему металл, — чего больше вы боитесь: того, что эта несчастная узнает о том, о чем не должна знать, или того, что, если она получит право свободно передвигаться по кораблю, то это может внести смятение в души и помыслы членов вашего экипажа, а, быть может, и в ваши собственные?

— Вы стали слишком много позволять себе, Буассьер, — словно вскользь бросил «мессир», и тон его не предвещал ничего хорошего. — Мне показалось, что вы опять зачастили к буфету. Я заметил, что брату Иоанну приходится чаще, чем прежде, обновлять содержимое моего любимого графинчика с абсентом.

— Это не имеет никакого отношения к теме нашего разговора, — отрезал доктор. — Мы говорим не обо мне, тем более, что я, соглашаясь принять участие в вашей экспедиции, не давал обета воздержания от алкоголя. Я просто хочу, чтобы вы поняли, — я не могу помешать вам исполнить задуманное. Сопротивляться вам так же бессмысленно, как убедить меня изменить веру. Но я хочу быть до конца честным перед самим собой, как врачом. А мой долг служителя Эскулапа велит, чтобы я позаботился об этой женщине, ей и так пришлось вытерпеть немало. И сколько ей еще предстоит!..

— Жалость — это проявление слабости! — от слов «мессира» повеяло ледяным холодом. — Я не допущу ее вмешательства в устав моего корабля! На «Армагеддоне» нет места человеческим недостаткам, ибо только совершенный способен познать Господа в его истинном облике!

— Я не уговариваю вас сделать исключение для членов экипажа, — не сдавался доктор. — Я прошу о снисхождении к невинной душе, невольно нарушившей наше уединение. Вглядитесь в это лицо — разве это не лицо ангела?

— Не богохульствуйте, доктор! — твердо сказал его хозяин. — Но, так как вы не унимаетесь, я готов пойти вам навстречу. Но с одним условием — вы забудете дорогу к абсенту.

— Клянусь! — пообещал доктор.

— Попробую вам поверить, — усмехнулся «мессир». — Утром мы входим в гавань Рока. Весь экипаж сойдет на берег. Судя по всему, нас ожидает какое-то важное задание, а значит, братьям будет полезно вспомнить боевое искусство. Если хотите выгулять свою подопечную, оставайтесь на корабле — пусть подышит воздухом. Так и быть, я позволю даме подняться на палубу. Но вы станете на это время ее тенью — она не должна увидеть того, что ей не позволено. Однако же, если такое случится, вы ответите за это. И миндальничать я не буду — вы знаете, чего стоит мое слово.

— Благодарю вас, мессир, — тихо сказал доктор, и спорщики удалились.

Анна едва сдержалась, чтобы не проявить радость. Завтра она выйдет из своего заточения! И все благодаря доктору, а она-то едва не заподозрила его в жестокости! Конечно, он давал ей снотворное, но, наверняка, из лучших побуждений. Анна подозревала Буассьера во всех смертных грехах, а он все это время защищал ее от карательных мер своего господина. Доктор понял Анну, как никто, — такая самоотверженная женщина непременно должна была, в конце концов, решиться на что-нибудь кардинальное, а это привело бы к необратимым для нее последствиям. И теперь Анна понимала это. Благодаря доктору у нее появилась возможность не просто увидеть свет — завтрашнее утро может оказаться для нее светом в конце тоннеля. Анна мысленно принялась молиться, призывая рассвет прийти побыстрее, и сама не заметила, как уснула. Крепко и спокойно — без лекарств.

— Пора, — разбудил ее доктор. — У меня есть для вас хорошие новости, мадам.

— Уже? — спросила Анна, не в силах скрыть своих чувств — корабль слегка покачивался, но был не на ходу.

— Вы думаете, что вернулись домой? — сочувственно произнес доктор, не догадываясь о том, что Анне все известно. — Увы, мы всего лишь сделали остановку на своем пути. Но, тем не менее, вам позволено выйти из своей каюты, и уверен, вы будете рады прогулке по палубе. Команда сошла на берег, и весь корабль — в нашем распоряжении.

— Только по палубе? — в голосе Анны послышалось разочарование.

— Хорошего понемногу, — улыбнулся доктор. — Но не хочу вам мешать — одевайтесь и выходите. Я встречу вас в коридоре, и для начала мы позавтракаем в кают-компании…

Если бы Анна не была одержима мыслью о побеге и возвращении домой, то она была бы, наверное, искренне рада тому вниманию и теплоте, с которой доктор заботился о ней. Буассьер, похоже, устал от аскетического образа жизни экипажа и его капитана. Он был не прочь поболтать и в перерывах между блюдами, сегодня отличавшимися не только разнообразием, но и некоторой изысканностью, с удовольствием расспрашивал Анну о Мартинике, а, представляя одно из незнакомых ей прежде кушаний, поведал, что узнал его рецепт в Центральной Америке.

— Так готовят маис местные индейцы, — сказал он, и Анна поняла, что сфера интересов таинственного капитана «Армагеддона» весьма обширна.

— Вы изучали там секреты народных врачеваний? — словно между прочим поинтересовалась она у доктора.

— И это тоже, — туманно ответил тот, наливая себе из стоявшего перед ним графинчика изумрудную жидкость и залпом выпивая всю рюмку — уже третью за время их трапезы.

— Действительно ли эти варварские народы владели многими искусствами и науками? — старалась Анна поддержать разговор. Она видела — доктор от порции к порции становился все мрачнее, и глаза его заметно затуманились.

— Варварство — понятие не географическое и даже не этнографическое, мадам, — вздохнул он. — И просвещенные люди иной раз проявляют такую необъяснимую склонность к жестокости, что остается только удивляться, откуда берутся в них эти, казалось бы, изжитые со времен язычества качества.

— Вы хотите сказать, что просвещенность и величие духа не обязательно связаны между собой? — удивилась Анна. — Но разве знание не приближает наше понимание Бога и всего сущего?

— Божественность — в незнании, — недобро усмехнулся Буассьер, принимаясь за очередную рюмку абсента. — Поверьте, чем меньше ваш кругозор, тем спокойнее и благостнее ваша жизнь. Да-да, и ваша тоже! Я же вижу, чувствую, что в вас роятся вопросы, на которые вы непременно желаете получить ответы. Но для вашего же блага — умоляю! — убедите свой пытливый ум остановиться. Чем сильнее вы хотите разгадок окружающих вас тайн, тем скорее вы приблизитесь к финалу, который может обернуться для вас трагедией.

— Вы призываете меня смиренно принять участь пленницы и оставить надежду на спасение, на встречу с детьми? — тихо спросила Анна, утратив всякий интерес к еде.

— Я не хочу, чтобы вольно или невольно я стал виновником еще чьей-то гибели, — пробормотал доктор, осушая еще одну порцию напитка, который славился своей сокрушительной силой. — Сейчас ваша жизнь висит на волоске. Проявите благоразумие — смиритесь с тем, что случилось. Уверен, мне удастся постепенно смягчить в дальнейшем ваше заключение, но для этого у меня должен быть повод…

Анна вздрогнула — доктор рухнул головою в тарелку. Тотчас бросившись к нему, Анна приподняла Буассьера, что оказалось не так-то просто. Грузное тело доктора было похоже на бесформенную глыбу, которая никак не поддавалась на попытки придать ему равновесие. Доктор был безнадежно пьян. С одной стороны, это было кстати — теперь никто не мог помешать Анне бежать с корабля. С другой, Анне было жаль этого доброго, но совершенно запутавшегося человека.

Оглядевшись, Анна нашла в кают-компании кувшин с чистой водой и, увлажнив ею льняную салфетку, протерла лицо доктора. Потом, опасаясь, что под тяжестью собственного тела он все равно рискует упасть и разбить лицо, Анна привязала его руки парой других салфеток к спинке стула, добившись таким образом устойчивости положения. И лишь тогда она поднялась на палубу — надо было спешить. Анна не знала, когда вернется экипаж и его пугающий своей истовостью капитан, и сколько в ее распоряжении времени. Конечно, убегая, она обрекала доктора на обещанную ему «мессиром» страшную кару, но ее собственная жизнь находилась в не меньшей опасности. И вряд ли еще представится другая такая удачная возможность для побега.

Оказавшись на палубе, Анна огляделась — от левого борта на пристань (неширокий естественный выступ в скале) спускался раздвижной металлический трап. Наверное, это его скрип она слышала в ту ночь, когда «Армагеддон» натолкнулся в заливе на почтовый пароход, догадалась Анна, обнаружив ручку, вращая которую ей удалось удлинить трап, чтобы его первая ступенька оказалась у самой кромки скального выступа. Потом, замерев от страха и с ужасом глядя в воду, которая, судя по цвету, была здесь довольно глубока, она спустилась по трапу на узкий козырек причала, который вел вглубь скалы. Внутри нее был выдолблен проход в человеческий рост.

Пройдя по тоннелю, Анна оказалась на площадке, от которой одна тропинка вела вниз, на берег, где лагерем стояли матросы с корабля. Анна увидела разведенные костры и много сильных, хорошо вооруженных мужчин, которые упражнялись в стрельбе и фехтовании. Как будто они готовились к скорому бою, подумала Анна.

Вторая тропинка спиралью поднималась от площадки вверх, и Анна, не мешкая, бросилась по ней, вскоре оказавшись на самой оконечности скалы, откуда был хорошо виден весь остров. Остров! Это был остров — маленький, скалистый, и до самого горизонта — ни малейших признаков земли! Анна почувствовала, как силы оставляют ее, — все напрасно! Все совершенно напрасно! Отсюда нет выхода, и вот что означали слова Буассьера: ей некуда бежать, ей надо принять свое положение как данность и оставить нелепые надежды на спасение. Анна покачнулась — голова от волнения закружилась. Анна потеряла равновесие и соскользнула вниз.

Глава 7

Старый друг

Анна очнулась от прохладного ветерка — он пробивался к ее лицу сквозь ветви одинокого можжевельника, невероятным образом примостившегося на краю скального выступа, близ которого лежала Анна. Усталость и напряжение, вызванные очевидной безвыходностью попытки побега, не принесшего ничего, кроме нового разочарования, буквально подкосили Анну. Потеряв сознание, она упала, соскользнув по тропе, по которой стремилась наверх, но на ровном участке падение остановилось. Анна перевернулась на спину, и ее глаза, утонувшие в бесконечном, безоблачном небе над головою, закрылись…

Сколько она пролежала, Анна не знала, но, по-видимому, прошло немного времени: солнце стояло высоко и светило так ровно и ярко, как это обычно бывает в хорошую погоду пополудни. Анна не сразу вспомнила, где она и что с ней произошло, но потом оперлась рукою о землю и попыталась встать — ушибленное падением тело плохо слушалось ее. Тогда она подползла к выступавшему рядом краю скалы и, держась за эту естественную стену, повторила попытку подняться, до крови обдирая ладони, то тут, то там упиравшиеся в мелкие острые края каменной породы. Наконец ей удалось встать, и Анна, с облегчением вздохнув, прислонилась к холодной поверхности скалы и только тогда огляделась.

Она стояла на маленькой площадке природного грота, когда-то давно заросшего невесть как проросшим здесь можжевельником. Утром, торопясь подняться на скалу, Анна его не заметила — пробежала мимо, думая лишь о том, чтобы как можно скорее достигнуть вершины и увидеть ответы на свои вопросы. И вот теперь она все знала: незнакомец-капитан привел свой таинственный корабль в тихую бухту на маленьком острове-скале, откуда было два выхода — в море вниз головой или в каюту уже известного ей судна.

Прятаться в одной из скальных расщелин и оставаться на острове в надежде, что какой-нибудь другой корабль случайно откроет для себя эту спокойную гавань и решит подойти к берегу, не имело смысла — похоже, остров был необитаем даже для животных. И потом, Анна не знала, где он находится, и пролегают ли близ острова торговые пути. Впрочем, и она, несведущая в морском деле, прекрасно понимала: вряд ли капитан, так явно желающий остаться незамеченным, выбрал для своей стоянки оживленную судоходную часть океана. Или моря? Господи, так где же она?..

В этот момент Анна вспомнила, что все еще тревожило ее, — этот странный ветер, сквозняком тянувший из можжевеловых кустов со стороны выступа. Анна решительно шагнула под своды грота и, не замечая колющего прикосновения тонких веток, раздвинула их.

Грот оказался входом в тоннель, уходящий куда-то вглубь острова или к другой оконечности его. Тоннель, судя по всему, был созданием рукотворным и древним, но не заброшенным. Вдоль его стен на равных расстояниях друг от друга, чередуясь — то слева, то справа по ходу, были вбиты кольца креплений для факелов, своим мерцающим, неровным пламенем освещавших идущему путь. Дорога под ногами тоже являлась творением рук неизвестных архитекторов — она была вымощена небольшими булыжниками, не утратившими с течением времени шершавости своей поверхности, не позволяющей случайно поскользнуться и упасть. Что к тому же говорило и том, что путь этот был известен немногим, и пользовались им нечасто.

Анна не чувствовала страха — любопытство и стремление к свободе вели ее вперед. Но вскоре она вынуждена была остановиться: дорога разделилась, и ей предстояло решить, куда двигаться дальше. И, минуту подумав, Анна повернула в левый рукав тоннеля, откуда, как ей показалось, струился свет, не похожий на отблеск факелов, которые, по мере ее приближения, как она полагала, к выходу стали исчезать со стен тоннеля. Анна сочла это добрым знаком — значит, она не ошиблась, и впереди ее ждал долгожданный выход. И, быть может, ее надежда на спасение — не такая уж утопия?!

Тоннель оказался коротким, но своды его между тем все сужались, и к концу пути Анне уже пришлось согнуться в три погибели, чтобы пробраться через пробоину в стене, откуда и шел свет. Но, выбравшись наружу, Анна вышла не на открытое пространство, а попала в пещеру, стены которой конусом поднимались вверх, образуя узкое круглое отверстие. Сквозь него все так же ровно и ярко светило солнце. Анна едва не заплакала — пещера была невысокой, но «окошко» над головой — слишком маленьким. И даже если она смогла дотянуться до него, то все равно не пролезла бы. Анна вздохнула: ей предстояло возвращаться, и она с сожалением посмотрела на видимый в просвет в своде пещеры кусочек неба. Потом она шагнула в сторону из символического светлого круга на полу, который образовывал падавший сверху луч солнца.

В то же мгновение Анна услышала далекий шум, не на шутку испугавший ее. Шум стремительно приближался к пещере по проходу, из которого она только что выбралась. Анна инстинктивно бросилась к нему, но в лицо ей неожиданно пахнуло соленым морским воздухом, а потом Анну сбил с ног поток воды. Он стал заполнять собой все пространство пещеры. Анна похолодела от ужаса: вода все прибывала и прибывала, готовясь поглотить ее.

Стоя пока еще по колени в воде, Анна ощупывала руками стены, но не могла найти ни одного выступа, ни одного скола, за которые можно было бы ухватиться и подтянуться выше, туда, где все-таки был свет и откуда шел воздух. И в какой-то момент Анна поняла, что отчаяние овладевает ею быстрее, чем поднимается вода в пещере, и закричала. Но, как ни странно, эхо ее голоса, отчасти поглощенное водой, вернуло Анне утраченную рассудительность. Она сильно выдохнула собранный в легких воздух и поплыла наверх, позволив потоку поднять ее почти к самому отверстию в пике конуса пещеры.

Анна не знала, сколько она сможет так продержаться, время от времени подтягиваясь на руках за кромку скального отверстия и делая глоток воздуха вытянутыми над водой губами. Потяжелевшее от воды платье камнем висело на ней, отнимая силы, но одна мысль все-таки не давала Анне покоя: когда она оказалась в пещере, воды там не было. Что-то вызвало ее появление, но что? Кто-то наблюдал за нею в тоннеле и намеренно открыл невидимый ей кран, чтобы заполнить пещеру водой и утопить непрошеную гостью? Или это был какой-то секретный механизм, который сработал сам по себе? И куда потом уходит вода? Вода, которая не переливалась через край отверстия в потолке пещеры, — как будто ее набралось ровно столько, сколько было необходимо, чтобы заполнить пространство пещеры полностью.

Задумавшись, Анна отвлеклась и едва не захлебнулась — онемевшие от холода и напряжения пальцы разжались, и она стала тонуть. «Нет, нет! — мысленно взмолилась Анна, — я еще не готова, я не хочу умирать!» И она принялась барахтаться в воде, разбивая ее руками и пытаясь вернуться к поверхности. А когда ей это удалось, она невольно прижалась всем лицом к отверстию в потолке пещеры, полностью перекрыв его. И в тот же миг вновь услышала уже знакомый ей странный металлический звук, словно открылась потайная дверь — вода стала стремительно убывать, увлекая Анну за собой.

Поток вынес ее наружу, но Анне удалось ухватиться за корни какого-то дерева. Его ствол причудливо изогнулся над обрывом, с которого находившаяся в пещере вода упала с грохотом в аквариум маленькой бухты. Деревце, несмотря на свою ущербную форму, оказалось довольно прочным, и, повиснув на нем, Анна успела перевести дух и потом из последних сил подтянулась на руках и выбралась на узкий выступ, опоясывающий конус пещеры с внешней стороны.

Ее выбросило в скрытый от посторонних глаз каньон. В его отвесных стенах находились какие-то здания, напоминавшие храмы древних греков, — маленькие и большие, с колоннами при входах, поддерживающими треугольные крыши, на которых были начертаны какие-то фигуры, знаки и слова. Не сразу, но Анна вспомнила, что когда-то читала об этом. Иван Иванович, большой любитель и знаток истории, рассказывал ей о городах мертвых, которые, по подобию египтян, строили и древние правители Средиземноморья.

Они выбирали одинокий скалистый остров в удаленном от оживленных районов месте и привозили туда рабов и архитекторов, которых первыми спускали на веревках с верхней части скалы, чтобы они могли разметить пропорции будущего храма-усыпальницы. Потом также на веревках вниз спускали рабов-каменотесов, и они выдалбливали в скале площадку у основания храма, откуда и шло потом строительство. Новый дом для посмертной жизни правителя выбивали прямо в скале, взобраться на которую со стороны лагуны было практически невозможно.

Говорят, строившие эти храмы архитекторы давали обет молчания, нарушение которого могло стоить им жизни. А о жизнях рабов, сотворивших это чудо, и подавно никто не беспокоился — отправившись на строительство храма, они уже больше никогда не возвращались…

Храмов в каньоне было семь. Два из них выглядели недостроенными и были заброшены. Из оставшихся пяти три казались почти миниатюрными — возможно, в них были захоронены младшие по значению правители или их жены. А самый большой, судя по всему, находился на огромном отвесном выступе, который опасно зависал над морем с внешней стороны каньона. Было непонятно, какая неведомая сила поддерживает этот дворец на издалека казавшейся хрупкой скальной площадке. И Анна вдруг подумала, глядя на эти величественные творения человеческой мысли и рук: а ведь построившие эту пещеру-ловушку должны были придумать и выход из нее. Даже в доме Ивана Ивановича имелась потайная комната, для входа и выхода из которой был свой секрет. Анна была убеждена, что, вернувшись к тому месту, откуда истекала вода из пещеры, она сможет найти и вход в нее. Ибо другого пути возвращения в тоннель не находилось.

Анна сняла с себя мокрое платье и, сильно отжав его, позволила ветру и солнцу довольно быстро просушить свою одежду. Потом она снова оделась и принялась за поиски, которые вскоре дали свои результаты… Так и есть! Один из камней у основания внешнего конуса пещеры в том месте, где виднелись следы еще не просохшей воды, поддался, и большой камень, со странным металлическим скрипом медленно отойдя в сторону, открыл проход.

Анна бросилась в пещеру и потом к пролому в стене, через который еще недавно проникла в нее, стараясь держаться подальше от падавшего в отверстие в потолке пещеры луча света. Анна поняла, что именно этот луч — ключ механизма, который открывает «кран с водой», едва не погубившей ее. Согнувшись, она с трудом протиснулась в отверстие входа, но преодолевать обратный путь оказалось сложнее — стены и пол этой части тоннеля были влажными и скользкими.

Дальше от развилки Анна пошла по правому рукаву тоннеля, который, в конце концов, привел ее к выдолбленной в скале лестнице. Поднявшись по каменным ступеням, Анна увидела перед собой дверь, и она была приоткрыта! Не веря своему счастью, Анна вошла в нее.

Подвал, куда привел ее второй тоннель, оказался винным погребом. Из него Анна поднялась в закрытую наглухо овальную комнату, свет в которую проникал через стену. Подойдя ближе, Анна вдруг поняла, что это не стена, а та самая отполированная металлическая поверхность, уже знакомая ей по каюте, в которой ее держали на корабле. Только на этот раз Анна находилась по другую сторону волшебного зеркала: сейчас она имела возможность видеть все, что происходило снаружи. И, пока открывшаяся ее виду комната была пуста, Анна огляделась в своем убежище.

Это оказалась не просто комната: в ее стенах были устроены ниши, заставленные всевозможными сокровищами. Здесь находились старинные египетские фолианты в золотых переплетах с рядами иероглифов, отпечатанных тоже на золотых пластинах, свитки с текстами, написанными на языке, напоминавшем древне-арамейский, украшения египетских фараонов и жрецов, скифских и греческих царей, римских цезарей и правителей восточных династий. Анна готова была поклясться, что узнала даже анкас, — скипетр индийского магараджи, богато украшенный рубинами и сапфирами, с выточенной в форме сжатых в кулак пальцев ручкой из бирюзы. Иван Иванович, рассказывая ей о своем путешествии в Индию, показал как-то гравюру, на которой был запечатлен точно такой же.

Среди заполнявших ниши предметов Анна увидела лежавшие рядом кресты мальтийского ордена и обильно украшенные самоцветами шкатулки с символикой Венеции. Анна хотела открыть одну из них — так велико было ее любопытство, но вдруг услышала шаги. В комнату, видимую ей из-за зеркала, кто-то вошел.

Вошедший оказался молодым человеком, одетым в сиреневый шелковый халат, темные, плотно прилегавшие к телу, брюки и тонкую шелковую белую рубашку с кружевными манжетами. Он был невысок ростом и при ходьбе слегка приволакивал левую ногу, но заметным это становилось лишь при длительном наблюдении за ним, а при первом взгляде возникало ощущение, что молодой человек не шел, а плыл по каменному полу залы.

У него были правильные, но довольно крупные черты лица, и слишком бледная для мужчины кожа. Черные, как смоль, волосы на прямой пробор, волнами спускались до плеч, и молодой человек время от времени отбрасывал со лба и отодвигал с горевших лихорадочным блеском карих глаз завитки прядей. Верный признак авантюрного и вспыльчивого характера: так обычно себя ведут люди, отличающиеся завышенным самомнением и тягой к опасностям — им нравится создавать препятствия и преодолевать их, находя ни с чем не сравнимое удовольствие в борьбе с трудностями.

Молодой человек, все так же, как будто танцуя, подошел к нише к стене напротив зеркала и, с грацией кошки присев перед углублением в стене, принялся разводить огонь. Это камин! — догадалась Анна. Вскоре от заигравшего в нем огня в зале стало светлее, и Анна поняла, что находится внутри дворца-склепа. Она разглядела, что предмет в центре залы, который Анна поначалу приняла за стол, на самом деле — древний саркофаг. Его стороны были заполнены барельефами, изображающими прежнего хозяина «дворца» на пиру среди подчиненных и на охоте (или в бою?) среди соратников и воинов. Судя по всему, этот каменный дворец не был постоянным жилищем его нового хозяина, а лишь временным прибежищем и хранилищем собираемых им ценностей.

Разведя огонь, молодой человек сел близ камина в одно из кресел, стоявших на персидском ковре с густым ворсом, скорее всего — специально привезенных сюда, и принялся рассматривать вещь, которая до того стояла на крышке усыпальницы. И Анна невольно отметила, что ощущает исходящую от незнакомца энергию даже сквозь зеркало. Погруженный в изучение заинтересовавшего его предмета, молодой человек не только не потерялся в огромном пространстве «дворца» — он, казалось, еще сильнее приковал к себе внимание, подогреваемое волновавшимися за его спиной языками пламени и почти мистической мрачностью, навеваемой его сосредоточенной, на исследовании фигурой. Незнакомец был похож на древнего алхимика, колдующего над философским камнем или на юного доктора Фауста, за которым вот-вот должен явиться посланник ада.

Кем он мог быть — этот таинственный обитатель древнего некрополя, который столь по-хозяйски вел себя и непринужденно чувствовал в месте, которое у любого нормального человека вызывало бы естественный трепет и желание как можно быстрее покинуть эти мрачные своды, веющих вековым могильным холодом? Анна не могла отвести глаз от молодого человека — от его лица с широкими скулами, на которые бросали тени длинные черные ресницы. У него были красивые тонкие пальцы, по-видимому, знакомые с роялем, но эти руки, далекие от плебейства, тем не менее, не казались изнеженными.

Анна вздрогнула — молодой человек неожиданно поднял голову и немигающим взглядом уставился в ее сторону. Наверное, я слишком пристально смотрела на его, решила Анна и заметалась по комнате в поисках укрытия — молодой человек встал с кресла и направился к зеркалу. Боже, я пропала, подумала Анна и вдруг заметила стоявший слева от зеркала огромный щит, подобный тому, что изображают в книгах по истории, как щит Храма Давида. Но этого просто не может быть, успела подумать Анна и спряталась за щитом. Пыль и паутина тотчас залепили ей лицо, и Анна с трудом удержалась, чтобы не закашляться, — молодой человек провел рукою по стене слева от себя, и «зеркало» открылось.

Незнакомец прошел в комнату и, сделав несколько шагов по направлению к нишам, остановился, словно принюхиваясь, и в этот момент в его лице появилось что-то волчье: Анна видела это в отверстия в щите. На мгновение ее сердце замерло, и Анна закрыла глаза, но все обошлось — молодой человек подошел к одной из ниш слева от входа и, передвинув в ней какие-то предметы, установил рядом с ними принесенную с собою фигурку — ту, что рассматривал, сидя у камина. Потом он цепко осмотрел еще раз все вокруг и вышел из комнаты, проведя перед уходом рукою по стене справа от себя — зеркально по отношению к тому месту, где, по-видимому, с внешней стороны стены находился рычаг, открывающий вход в хранилище.

Когда дверь в «зеркальную комнату» плавно вернулась на место, Анна немедленно выбралась из-за щита, очищая со лба и волос паутину. Потом она взглянула в сторону камина: молодой человек взял со стоявшего с другой стороны кресла (поэтому Анна не видела его) низенького столика бутылку с каким-то напитком и налил в рюмку зеленоватую жидкость. Абсент, почему-то решила Анна, и от недоброго предчувствия у нее закружилась голова. Молодой человек пригубил изумрудный напиток и откинулся головой на спинку кресла, располагаясь для отдыха. В этот момент в залу вошел еще один человек в форме, уже знакомой Анне, и, поклонившись, сказал:

— Мессир, мы все проверили и никого не нашли.

Мессир?! Так вот кто этот молодой человек! Анна была потрясена и немного разочарована. Слушая памятный ей глубокий, от природы поставленный голос с властными интонациями, она несколько иначе представляла себе его владельца. И созданный ею образ статного красавца-аристократа никак не вязался с обликом этого хрупкого юноши с демоническим взором и байронической походкой. Мессир? В это трудно было поверить, но вскоре молодой человек заговорил, и у Анны уже не оставалось никаких поводов для сомнений: это был он, ее таинственный и жестокий тюремщик!

— Вы искали повсюду? — раздраженно и с подозрением спросил «мессир».

— Да, — вновь поклонился вошедший. — Мы осмотрели весь склон, но, скорее всего, случилось то же, что и год назад. Наверное, это птицы, сев на край кратера, случайно закрыли световод, и механизм пришел в действие.

— Надеюсь, что так, — все еще недовольным тоном ответил его хозяин. — А как наши гости?

— Они уже спустили шлюпку на воду. Думаю, им понадобится минут двадцать, чтобы преодолеть волну — она достаточно высока у берега.

— А подъемник? — «мессир» внимательно посмотрел на своего подчиненного. — Его-то механизм хотя бы в порядке? Он не даст сбоя?

— Брат Герман еще по прибытии проверил его — все части смазаны, и мы уже несколько раз опускались и поднимались в его корзине, — вошедший в который раз поклонился хозяину, и тот, наконец, махнул рукой, отпуская его.

— Иди, и будьте наготове. Вряд ли наш гость решит оставаться здесь надолго, но если разговор затянется, согрейте ужин. Да, и принесите сейчас же фрукты! Постой, — вдруг спохватился тот, кого именовали «мессир». — Как наша игрушка? Готова?

— Форма уже почти остыла, и брат Варфоломей придает ей ветхость. Сейчас я принесу работу вам.

— Хорошо, — кивнул «мессир». — Поторопись, я бы не хотел, чтобы она выглядела, как новая. У графа нюх на подделки…

Минут через десять тот же мужчина принес завернутый в кусок полотнища предмет, как две капли воды похожий на фигурку странного пузатого человечка с солнечным кругом на голове и коротенькими пальчиками рук, сложенных поверх складок живота. Его широкоскулое лицо было пугающе оскалено, а мочки ушей выглядели неправдоподобно длинными.

— Неплохо, неплохо, — одобрил «мессир», рассмотрев принесенную ему фигурку со всех сторон. — Можешь идти встречать гостей.

И, когда тот ушел, «мессир» пару раз уронил фигурку на пол, а потом сделал краем рюмки несколько надрезов на ней. После чего еще раз осмотрел и с удовлетворением водрузил на верхнюю плиту саркофага.

— Вы опоздали! — вдруг громко и неласково сказал он, едва заслышав чьи-то шаги.

— Добираться к вам — все равно, что путешествовать в преисподнюю, — в тон ему произнес вошедший, и Анна обомлела: в залу вошел граф де Морни собственной персоной!

— Это не извиняет вашего опоздания, — холодно произнес новый хозяин усыпальницы. — Вы оторвали меня от вполне успешной экспедиции, вызвав сюда. Я бросил раскопки, пересек океан и Средиземное море, по дороге потопив один почтовый пароход и несколько рыбацких тартан, а что взамен? Я жду вас полдня, вы же появляетесь — и ни слова извинений!

— Я тоже рад видеть тебя, Роже! — как ни в чем не бывало воскликнул де Морни, кинув быстрый взгляд на маленькую скульптуру, стоявшую на саркофаге. — Это она? Ты нашел Золотой Город?

— Мы наткнулись на его врата, — словно нехотя сказал «мессир», искоса поглядывая на де Морни, бросившегося рассматривать золотую фигурку. — Это, конечно, не бог-Солнце, но бог-стражник, ведающий всеми ключами от Золотого Города. Мы еще никогда не были так близки к разгадке тайны пропавших сокровищ древних инков, но тут вместе с провизией привезли почту со свежей газетой, а в ней — ваше дурацкое шифрованное сообщение о продаже фамильного имения. И я вынужден был все закопать обратно вместе с теми проводниками, что помогали нам добраться до места.

— Однако, судя по всему, вы закопали не все, — усмехнулся де Морни, прижимая к груди фигурку индейского божка. — Полагаю, я могу взять ее? В счет оплаты расходов по вашей экспедиции.

— Полагаю, если я скажу «нет», вы все равно меня не послушаетесь? — лукаво произнес «мессир», глядя, как де Морни вертит скульптуру, не в силах выпустить ее из своих рук.

Анна, ставшая невольным свидетелем этой сцены, тоже улыбнулась — неужели нашелся человек, способный обмануть де Морни? Смысл увиденного не скрылся от нее: тот, кто приходил к «мессиру» до приезда графа, принес своему хозяину подделку, которой хитрый иезуит рассчитался с кредитором, спрятав предварительно настоящую фигурку божка в своем тайном хранилище ценностей.

— Вы как всегда проницательны, Роже, — широко улыбнулся де Морни, протягивая руку за рюмкой, поданной ему его собеседником. — Абсент? Амброзия богов! А вы не боитесь, мой друг, что злоупотребление ею приведет вас под светлые очи Господа вашего — и нашего, и нашего, да не смотрите же вы на меня так свирепо! — прежде, чем это положено вам по возрасту?

— Любое деяние, что приближает нас к Нему, — богоугодное, — мрачно ответил «мессир». — Итак, изложите мне суть предстоящей задачи, иначе я решу, что меня вызвали только затем, чтобы вы могли в очередной раз проявить свой светский цинизм перед лицом истинно верующего… Коньяк для вас!

Все тот же человек, уже знакомый Анне, подал, войдя, де Морни на подносе небольшой хрустальный графин и рюмку. Граф налил себе сам, с видимым удовольствием рассмотрев на просвет пламени рубиновый напиток, а потом, несколько раз плавно покачав рюмкой перед носом, кивнул:

— С миндалем? Благодарю.

— Надеюсь, теперь с формальностями покончено? — все еще недовольным тоном осведомился его собеседник и дал знак своему человеку уйти.

— Полагаю, вы в курсе успехов, что делает мой брат? — вопросом на вопрос ответил де Морни, выждав, когда слуга покинет залу.

— Успехи вашего брата — ваши успехи, а в последних я неплохо осведомлен, — усмехнулся «мессир», чуть пригубив абсент.

После провала генерала Кавеньяка на выборах в президенты французской республики акции политической кампании Луи-Наполеона резко пошли вверх. Кавеньяк, прозванный в народе за подавление июньского восстания «мясником», утратил для французов очарование боевого генерала, прославившегося своими подвигами в Сахаре. Теперь в нем видели только убийцу рабочих и приписывали стремление к установлению военной диктатуры. И на этом фоне благообразный и лукавый Луи-Наполеон представлялся согражданам едва ли не спасителем нации: Бонапарт получил невероятное преимущество в голосах избирателей и статус принца-президента.

— Тогда, думаю, нет смысла много говорить о том, какое значение для Шарля (де Морни по привычке называл брата его первым именем), да и для всех нас, имеет благословение Святейшего Папы, — улыбнулся де Морни.

— Мне кажется, в своем повествовании вы пропустили пару абзацев, — остановил графа его собеседник. — Господин Бонапарт уже и так сделал довольно много для укрепления власти и влияния католической церкви. Это доказал и поход в Италию, остановивший разрастание революционной заразы. И ряд декретов, направленных на усиление основ католичества в стране. Уверен, Церковь вам благодарна, но вы сказали — «благословение», а это может подразумевать лишь одно: речь идет о восстановлении монархии. Но, насколько мне известно, Луи-Филипп еще жив, и у него много сторонников, желающих возвращения династии Бурбонов.

— Вы все правильно поняли, Роже, — кивнул де Морни. — Что же касается Луи-Филиппа, то мы работаем сейчас в этом направлении…

Иезуит причудливо изогнул брови, но ничего не сказал. Однако улыбка на его лице не оставляла сомнений — дни свергнутого недавней революцией французского короля сочтены.

— Наша цель — не просто заручиться симпатией Папы, но получить от него гарантии освятить восшествие Шарля на престол и официально признать его право на продолжение династии великого Бонапарта, — между тем продолжал де Морни. — Конечно, мы и сами делаем немало для осуществления этих планов. Шарль много разъезжает по стране с выступлениями перед ветеранами армии и народом. Нам всем приходится много трудиться, но ставки в этой игре, как вы понимаете, весьма велики — скоро нам сможет принадлежать вся Франция.

— Я знаю ваших соратников? — поинтересовался «мессир».

— Разумеется, — усмехнулся де Морни. — Все — ваши бывшие сослуживцы и знакомые. Полковник Флери, де Персиньи, генералы Леруа и Маньян — главнокомандующий парижского гарнизона, префект парижской полиции Мопа. Не говоря уже о многих других представителях армии. К тому же вам известно, что правительство полностью сформировано лично Шарлем, и пост министра финансов в нем занимает сам месье Фуль.

— Неплохой расклад, — признал «мессир». Он был наслышан о марионеточном кабинете Луи-Наполеона, в котором портфель военного министра получил ярый бонапартист генерал Д'Отпуль, а к управлению финансами страны был допущен главный кредитор Бонапарта — банкир, скупивший на лондонской бирже все его векселя. — Однако какую роль во всей этой истории вы отводите мне?

— Вы должны принести в корзину для голосования самый главный голос — Папы Пия IX, — торжественно произнес де Морни.

— Вы говорите так, как будто речь идет не о голосе, а о голове, — язвительно сказал его собеседник.

— Возможно, когда-нибудь нам и понадобится ваша слава головореза, но сейчас мы ждем от вас подвига крестоносца, — нисколько не смутился своего пафоса де Морни. — Мы поручаем вам похитить Серебряную звезду из храма Рождества Христова в Иерусалиме.

По тому, как блеснули глаза «мессира», Анна поняла, что он польщен. Лицо иезуита даже порозовело в азарте от предвкушения предстоящей ему и его людям авантюры.

— Итак, — де Морни тоже заметил произведенный его словами эффект, — для вас не секрет, что со времени последних Крестовых походов влияние католической веры в городе Христа было низведено до случайного, и православная церковь по-прежнему доминирует не только в регионе, но и в самих святынях. Хотя, справедливости ради, стоит заметить, что сама идея создания святых мест и принадлежит именно ей…

— Россия — это кладбище гениальных идей, — махнул рукой иезуит, прерывая его.

— Полностью с вами согласен, мой друг, — поспешно сказал де Морни, опасаясь быть заподозренным в симпатии к русским. — Однако для нас стремление Ватикана расширить сферу своих интересов на Востоке — прекрасный шанс заручиться поддержкой Его Святейшества в деле восстановления во Франции нашей фамильной монархии. Окажите Папе эту услугу, и он возведет Шарля на престол.

— А что получу от этого подвига я? — невинным тоном осведомился иезуит.

— Неужели вы станете делать это единственно не ради веры? — в тон ему промолвил де Морни, но, заметив недобрый взгляд своего собеседника, отступил. — Неограниченный кредит, Роже, неограниченный кредит для всех ваших предприятий. Для любой экспедиции в любой конец света.

— Плюс — сама Звезда, — тихо сказал иезуит. — Она станет украшением моей коллекции.

— Но… — попытался возразить де Морни.

— Или — да, или я в этом не участвую, что может быть чревато для вас ненужной оглаской, — в голосе «мессира» послышалась явная угроза.

— Вам всегда удавался шантаж, мой друг, — нахмурился де Морни. — Но, видите ли, суть нашего замысла состоит в том, чтобы не просто похитить Звезду. Мы должны доказать, что ее похитили извечные оппоненты Папы — православные христиане. Дабы не допустить приближения католиков к главным святыням Палестины.

— Греки или армяне? — деловито осведомился иезуит.

— Греки, лучше греки, — кивнул де Морни. — За ними стоит Россия, а ее слишкоммного на Востоке. Если Шарль хочет создать империю по образу и подобию нашего великого предка, то Франция должна восторжествовать на Востоке. Брату необходимо укрепить присутствие Ватикана в Святых местах! Конечно, Рим уже сделал определенные шаги в этом направлении. Папа учредил в Иерусалиме Латинский патриархат и назначил его главою вашего наставника епископа Иосифа Валергу.

— Я знаю, наши эмиссары создают там сейчас больницы и приходы, — подтвердил его собеседник. — Однако католики по-прежнему лишены главного — проводить богослужение внутри пещеры Гробницы Богородицы и не имеют собственных ключей от дверей Вифлеемского собора.

— Наша цель — убедить султана изменить status quo и признать права католической церкви на присутствие в Иерусалиме. Мы должны показать, что православные пастыри не способны обеспечить должной сохранности палестинских святынь. И вообще вся их деятельность связана с посягательством на суверенитет Порты и лично султана. Конечно, — вздохнул де Морни, — это направление — не единственное. Еще нам предстоит доказать, что недавние волнения в Валахии и Черногории, подчиненных Порте, — дело тех же рук, но главный удар должен быть нанесен в Иерусалиме. Открывая Папе дорогу в Святую землю, мы прокладываем себе путь к престолу.

— Вы, кажется, намерены стать регентом? — иезуит поймал де Морни на слове «мы».

— Вы прекрасно знаете, Роже, что, говоря «мы», я подразумеваю нашего брата Шарля, в самом скором будущем, надеюсь, нового коронованного императора Франции Луи-Наполеона Бонапарта III, — быстро нашелся де Морни, раздраженный излишней проницательностью своего молодого собеседника. — Стоит ли оговаривать детали проведения операции?

— Разумеется, — «мессир» поднялся со своего места, как будто готовился по армейской привычке получить, приказ от вышестоящего командира. — Полагаю, я должен устроить провокацию?

— Небольшой потасовки с греками во время богослужения будет достаточно, чтобы отвлечь их внимание от Звезды, в то время как вы сделаете свое дело. Конечно, мы могли бы привлечь к этой операции находящихся в Иерусалиме католических священников, но их там пока еще не слишком много, и они все на виду. Вы приедете в Палестину под предлогом поклонения святым местам и в одежде, приличествующей для греческих паломников, проникните на богослужение. Предварительную информацию, необходимую вам для составления подробного плана этой акции — расписание служб, детали протокола и прочее, вы получите в папской миссии. В остальном же — все на ваше усмотрение. Действуйте по обстоятельствам: хороши все средства, лишь бы они привели к тому результату, что мы ожидаем от вас. Вот документы, удостоверяющие ваши полномочия, которые вы лично предъявите Латинскому патриарху по прибытию в Иерусалим.

— Полагаю, вы обеспечили конфиденциальность этого задания? — спросил иезуит, принимая из рук де Морни пакет с сургучными печатями. — Я не желаю подвергать «Армагеддон» и свой экипаж лишней опасности.

— О нашем плане знают только те, кому положено знать. Никто не намерен объявлять всему миру о существовании вашего корабля. Надеюсь, он еще изрядно послужит к славе католической веры и нашего консорциума, — успокоил его де Морни. — Уверен, вы найдете для него тихую гавань в прибрежной зоне, а арабские друзья помогут вашему отряду незамеченным добраться до Иерусалима по суше. А когда ваша миссия будет благополучно завершена, мы снова встретимся здесь, и вы передадите мне Звезду. Мы вернем ее султану в знак нашей искренней заинтересованности ввозвращении святыни в родные пределы. Мы расскажем, как нам удалось раскрыть заговор похитителей-греков, и вернем Звезду на ее законное место…

— А вот отсюда, пожалуйста, поподробнее, — резко прервал его иезуит. — Мне казалось, мы договорились, что Звезда останется у меня!

— Останется, разумеется, останется, — недовольным тоном бросил де Морни. — Очевидно, вы уже отработали технологию раздвоения раритетов. Кстати, вы не хотите передать мне настоящую фигурку этого индейского божка из коллекции, собранной во время раскопок в Мексике?

— А чем вам не нравится та, что вы получили? — ничуть не смущаясь, спросил иезуит.

— Она слишком хороша для тысячелетней находки, — бесцеремонно заявил де Морни, устремив на своего собеседника долгий и немигающий взгляд.

Тот, кого граф все это время называл «мой друг», вздохнул и направился к зеркалу. Анна вздрогнула: финал разговора означал скорое возвращение капитана «Армагеддона» к своему экипажу, а значит, у нее оставалось слишком мало времени, чтобы успеть вернуться на корабль. Анна решила не прятаться, чтобы дослушать окончание разговора — коварный замысел интриганов был и так слишком понятен. И теперь ей, оказавшейся невольной свидетельницей заговора, предстояло разоблачить козни Бонапарта.

Не дожидаясь посрамления иезуита, вынужденного все же передать своему кредитору настоящую фигурку индейского божка, Анна вернулась в уже известный ей тоннель. Она не шла — бежала, умоляя небо только об одном: чтобы доктор не проснулся прежде ее возвращения и не поднял тревогу…

Ей повезло — Буассьер все еще пребывал в сладком забытьи, и Анна принялась приводить доктора в чувство. Развязав его, она протерла лицо доктора влажной льняной салфеткой и взялась тормошить его изо всех сил, и вскоре вздрагивающий храп доктора сменился на позевывание, а потом Буассьер, наконец, открыл глаза.

— Что со мной было? — прошептал он, все еще туманным взглядом рассматривая Анну. — Вы кто?

— Господи, доктор, да придите же в себя! — воскликнула Анна. — Меня зовут Анни Жерар. Вы оказали мне любезность, устроив этот обед и прогулку на свежем воздухе. Помните?

— Я пригласил вас пообедать на яхте?

Анна не понимала, шутит он или все еще находится под властью чар зеленого напитка. Она была готова разрыдаться — если капитан и экипаж поднимутся на палубу «Армагеддона» прежде, чем ей удастся вернуть доктора к здравомыслию, иезуит при его проницательности немедленно заподозрит неладное и ускорит исполнение своего обещания подарить ее в гарем какого-то Джафара. Анне надо было во что бы то ни стало усыпить хотя бы на время бдительность своего тюремщика, чтобы затеять новый побег. И теперь ее решимость подогревало не только стремление вырваться из этого невольного рабства, но и предупредить коварные замыслы де Морни.

— Кажется, я выпил слишком много абсента, — не то спросил, не то признал Бауссьер. — Как надолго я отключился, мадам?

— Может быть, час, — стараясь казаться спокойной, ответила Анна.

— Надеюсь, вы не воспользовались моей слабостью и никуда не отлучались с корабля, пока я… э-э… спал? — доктор пристально посмотрел Анне в глаза, но она не отвела взгляда, и доктор с удовлетворением кивнул ей. — Думаю, для нас обоих было бы неразумно подвергать свою жизнь опасности.

— Поэтому я и разбудила вас, — объяснила Анна. — Мне показалось, что я слышала звуки какого-то рожка, доносившиеся с берега.

— Сигнал сбора? — забеспокоился доктор. — Вы правильно поступили, что помогли мне прийти в себя. Давайте наведем здесь порядок, а потом я провожу вас в вашу каюту. Не хотелось бы лишать вас возможности еще раз в будущем воспользоваться удобным случаем, чтобы нарушить ваше затворничество, а мне — иметь право и впредь помогать вам.

— Вы даже не представляете себе, доктор, насколько уже помогли мне, — пылко сказала Анна и спохватилась, поймав удивленный взгляд Буассьера. — Я едва не отвыкла от общения и невыносимо устала от нескончаемой качки под ногами!

— Хорошо понимаю вас, мадам, — кивнул успокоенный ее словами доктор…

Снова оказавшись в своей каюте, Анна тотчас бросилась на постель, делая вид, что устала и собирается заснуть, хотя лихорадочные мысли все время побуждали к немедленным действиям. И Анне потребовались немалые усилия, чтобы успокоиться и начать рассуждать здраво и логически.

Итак, Анна знала, где она и кто ее тюремщики. Кроме того, теперь ей стали известны их ближайшие планы и направление пути, который предстояло проделать кораблю, ставшему ее своеобразной тюрьмой. Анна осознавала и свое место в этой истории, но пока еще не нашла выхода из довольно непростой ситуации, в которой находилась. Да, ей предстояло бежать, но как и когда? Чем скорее — тем лучше, это Анна понимала прекрасно. Как — могло означать лишь одно: ей был нужен союзник, человек, который поможет Анне осуществить задуманное.

Способен доктор Буассьер стать им? Вряд ли он решится сделать это осмысленно. Доктор и прежде не раз давал Анне понять, что считает непротивление насилию единственно правильной моделью поведения для нее. Да и для себя тоже. Его конфликт с «мессиром» не выходил за рамки спора единомышленников. Еще во время сегодняшнего обеда Буассьер обмолвился, что обязан капитану «Армагеддона» своим вторым рождением и открытием Бога в себе, как будто иезуит имел над ним почти мистическую власть. Возможно, пьяница-доктор, чья фантазия подвергалась регулярному воздействию абсента, действительно считал капитана мессией и потому следовал ему во всем и подчинялся беспрекословно, но, как бы то ни было, побудить доктора к измене могли только исключительные обстоятельства. Что это за обстоятельства, и могла ли Анна стать причиной их появления? Вряд ли, пришла она к неутешительному для себя выводу. И чем больше Анна думала о возможности побега, тем сильнее безысходность овладевала ею.

Судя по усилившейся вибрации, идущей где-то внутри стен корабля, «Армагеддон» набрал скорость, превышавшую его прежний ход — капитан иезуитов торопился исполнить поручение де Морни. На судне, чей распорядок и прежде был подчинен военной дисциплине, установилась такая тишина, которая могла быть свойственна только предельной сосредоточенности и полной — боевой — готовности ее экипажа к решительным действиям.

Анна хотела проверить свои подозрения и выйти в коридор, но дверь в ее каюту оказалась заперта снаружи. И внешний люк иллюминатора в эту ночь тоже не открывался. Анна подошла к «зеркалу» и с вызовом взглянула в его пустоту — вы думаете, что имеете право распоряжаться мной? Эти слова должен был прочитать на ее лице тот, кто, вероятно, следил сейчас за нею. Анне даже показалось, что на какое-то мгновение поверхность зеркала словно осветилась изнутри, а, может быть, ей просто хотелось увидеть, что ее немой вопрос не остался незамеченным. Увы, ей оставалось лишь ждать и надеяться на случай, который вскоре не замедлил представиться.

Утром Анне завтрак принес тот самый молодой человек, чей облик напомнил ей лицо Винченцо Стреппони. На этот раз он не стал проходить, как обычно, к кровати, чтобы поставить на прикрепленный рядом стол поднос с едой — ломтиком традиционной брынзы, кусочком сухаря и стаканом свежей воды, а опустил поднос прямо на пол у двери, в правом углу, который был недосягаем для обзора из-за зеркала. Анна не сразу поняла, что происходит, и с удивлением посмотрела на молодого человека, но, увидев его просительный тревожный взгляд, направилась к двери, чтобы самой взять принесенный ей завтрак. Довольный, что она поняла, молодой человек вышел из ее каюты, опять закрыв дверь снаружи на засов.

Что это значит? — удивилась Анна. Она наклонилась за завтраком и едва удержалась от возгласа — вместо обычной полотняной салфетки на подносе лежал сложенный вдвое тонкий лист бумаги, пергамент, какой обычно используют ботаники в альбомах для своих коллекций. Анна моментально развернула записку, разложив ее на подносе, как салфетку, и, отнеся поднос на столик, поставила его таким образом, чтобы могла во время еды ходить по обыкновению по каюте и одновременно незаметно для посторонних глаз читать принесенное ей письмо.

«Дорогая Анни! Я узнал вас — вы ничуть не изменились. Все так же прекрасны и женственны. Жаль, что лишен возможности чаще видеть вас и говорить с вами. Я мог бы попытаться сделать это, но мессир наложил на меня пост молчания за то, что я вернул „Армагеддон“ к месту кораблекрушения и спас вас… — Так вот кто он — брат Себастьян, поняла Анна, и ее сердце наполнилось благодарностью и теплотой к этому милому мальчику. — Вчера святой отец сообщил нам, что экипажу предстоит важное секретное задание, для чего мы прибудем в гавань близ берегов Леванты, где знакомые капитану контрабандисты помогут на время нашей миссии спрятать корабль. Мы же продолжим свое путешествие на их корабле, а дальше — по суше. Поэтому вас ожидает ужасная участь. Мессир решил отправить вас в качестве подарка одному из своих друзей-мусульман, и контрабандисты должны будут доставить вас к Аль Джафару…»

Анна вздрогнула — ей показалось, что она слишком надолго задержалась у стола, и, опасаясь выдать себя, несколько раз прошла по каюте в одну и в другую сторону, даже не глядя на поднос, на котором лежало письмо Винченцо. И лишь потом, решив, что ей удалось усыпить бдительность своих стражей, подошла к столу, чтобы взять стакан с водой и закончить чтение письма.

«И, хотя вера и преданность святому отцу, когда-то отвратившему меня от желания смерти, не позволяют мне идти открыто против его воли, я не могу позволить ему превратить вас в одну из тех несчастных, что пропадают без следа в арабских гаремах среди сотен других наложниц. Будьте готовы — сегодня ночью мы пройдем близ острова, который известен своим православным монастырем: мессир считает его монахов шпионами и врагами ордена. Уверен, капитан сильно сбросит ход, чтобы бесшумно проследовать мимо острова. Я оставлю вашу дверь открытой — бегите, вы не встретите ни в коридорах, ни на палубе никого из экипажа. Нам приказано сидеть в своих каютах, чтобы не привлечь к себе внимания со стороны монастыря на острове. Надеюсь, вам хватит сил, чтобы доплыть до него — здесь близко. Я буду молиться за вас… И передайте Жозефине, что любовь к Богу помогла мне примириться с безответностью моей любви к ней. Будьте счастливы, признательный вам за прежнюю дружбу брат Себастьян, ваш Винченцо».

Глава 8

Страсти по Звезде

— Новости для нас пока неутешительные, — после традиционных приветствий взволнованно сказал Генеральный консул России в Сирии и Палестине Базили, входя в кабинет архимандрита Порфирия, главы недавно созданной в Иерусалиме Русской духовной миссии.

— Прошу вас, Константин Михайлович, садитесь, в ногах правды нет, — любезно произнес Порфирий, предлагая гостю занять место в кресле у шахматного стола, где обычно он вел приватные переговоры, не требующие застольной официальности.

— Но ее нет и во дворце султана! Точнее сказать, никто из его чиновников и не желает правды — ни знать, ни вести поиски ее, — в голосе Базили послышались гневные нотки. — Проводимое полицией расследование зашло в тупик: греческие паломники, спровоцировавшие драку с латинскими священниками в пещере Воплощения, таинственным образом исчезли из Иерусалима. И теперь латиняне обвиняют греков в том, что православные сами устроили провокацию в храме. А епископ Валерга уже внес по этому поводу протест в канцелярию визиря Мехмет али-Паши, и тот поторопился пообещать, что виновные будут примерно и справедливо наказаны!

— Лучшая защита — нападение, — мягко улыбнулся Порфирий, пытаясь доброжелательностью тона разрядить напряжение, принесенное с собой Базили.

Константин Михайлович был человеком эмоциональным. Наделенный тонким художественным вкусом, прекрасно образованный, он отличался фамильной горячностью, хотя отчасти и укрощенной долгими годами дипломатической службы. Внук крупного грека-землевладельца, известного участием в восстании албанцев против турецкого гнета, и сын приговоренного в Османской империи к смерти греческого повстанца, чья семья была спасена усилиями русского посланника в Константинополе, Базили навсегда сохранил в душе страстность и острое чувство справедливости, присущие человеку, не понаслышке знавшему, что такое быть угнетенным.

Россия дала семье Базили, тайно переправленной графом Строгановым в Одессу, возможность начать новую жизнь. Сам Константин Михайлович получил образование в Гимназии высших наук в Нежине, а позднее закончил Ришельевский лицей в Одессе. Друг и однокашник Николая Васильевича Гоголя, в тридцатых годах он был весьма популярен в русских литературных кругах в Петербурге, куда был переведен в 1833 году по ведомству Министерства иностранных дел, прежде отлично зарекомендовав себя на военной службе в качестве драгомана при адмирале Рикорде, командовавшем русской эскадрой в Средиземном море. Настоящий эрудит, Базили сотрудничал с целым рядом периодических изданий в столице, много писал для энциклопедического словаря Плюшара и Военной энциклопедии. А его популярные книги «Очерки Константинополя» и «Босфор и новые очерки Константинополя» стали превосходным образчиком беллетристических эссе, в которых отличное знание жизни и быта Турции сочеталось с иллюзиями прогрессивно настроенного интеллектуала.

Базили, назначенный Генеральным консулом в Бейрут еще в 1839 году, был одним из тех российских дипломатов, кто самым активным образом поддерживал идею не только духовного, но и фактического участия России и Русской Церкви в судьбе и жизни христианских святынь в Палестине. Между тем глава внешнеполитического ведомства России канцлер Нессельроде, скорее всего, выражая мнение своего государя, опасавшегося, что Россия может быть обвинена мировым сообществом в имперских притязаниях, действовал более осторожно. Канцлер внушал своим сотрудникам — Базили и Титову (русскому посланнику в Константинополе) — мысль о терпении и постепенности действий, которые, прежде всего, должны быть продиктованы соображениями осмотрительности.

Но именно Базили принадлежала по тому времени революционная идея перевода российского консульства из Яффы (являвшейся всего лишь портом, куда из Одессы прибывали корабли с паломниками), где оно прежде располагалось, в Бейрут (столицу региона, который вот уже много веков оставался по преимуществу православным). В донесении, поданном на имя Нессельроде, Базили сумел убедительно доказать преимущество этого переноса, говоря о необходимости, кроме всего прочего, обеспечивать безопасность направляющихся в Иерусалим российских паломников, которых с каждым годом становилось все больше.

Выдающийся византинист и востоковед, историк и археолог, книголюб и бессребреник, архимандрит Порфирий Успенский искренне восхищался энергией и последовательностью Базили, с которым познакомился и в консульском доме которого не раз останавливался в свой первый визит в Палестину. Визит стал возможен благодаря, в том числе, настойчивости русского дипломата, осаждавшего как ведомство Нессельроде, так и в русскую миссию в Константинополе докладами, в которых звучала искренняя тревога за судьбы Святой земли.

В тот, первый, приезд архимандрит, служивший в Русской миссии в Вене, провел в Иерусалиме восемь месяцев, и, хотя поездка его считалась неофициальной, а его статус — инкогнито, Порфирию удалось сделать немало, войдя в доверие к Святогробскому братству, в ведении которого находились не только Храм Гроба Господня, но и все епархии и монастыри Палестины. Подробный отчет о своем путешествии Порфирий, находившийся в двойном подчинении — МИДу и Синоду, представил русскому послу в Константинополе, и выводы этого доклада совпадали с постоянными рекомендациями, исходившими от Базили: ситуация требовала скорейшего открытия в Иерусалиме постоянного представительства Русской Церкви.

Что и было сделано. Правда, с типичной для дипломатии проволочкой в два года. Базили был этому рад безмерно и всячески содействовал работе недавно открытой миссии, но между тем не переставал твердить — мир изменяется буквально на глазах, и России стоит поторопиться. Уже несколько лет назад прусский король предложил разработанный его дипломатами проект «протектората пяти держав» — Англии, Франции, Пруссии, Австрии и России, результатом которого могло стать разделение единой территории Святой земли на зоны влияния, и, таким образом, у православия отнимали его исторически доминирующую роль в регионе.

Тогда Россия остановила этот процесс, но то, что не удалось политикам, сейчас делали представители церкви — англиканской и, прежде всего, католической. А появление в Иерусалиме Латинского патриарха, известного своими крестоносческими настроениями, усугубляло и так не простую ситуацию. Опытный интриган, епископ Валерга не только осуществлял на деньги Ватикана строительство католических церквей, школ и больниц, но еще и умело стравливал между собою представителей разных конфессий — прежде всего, православных конклавов (греческого и армянского), подчеркивая превосходство собственной, единственно, по его убеждению, способной быть истинным защитником христианской веры.

И вот сейчас худшие опасения Базили сбывались. И, несмотря на умиротворяющую сердечность, которую, казалось, излучал архимандрит Порфирий, консул все не мог успокоиться. Он то присаживался в кресло, то опять принимался ходить по кабинету, но потом вдруг спохватился и подал Порфирию папку, которую все это время вертел в руках.

— Вот, прошу вас, ваше высокопреподобие, ознакомьтесь, мне подобрали выдержки из свежих газет. Скандалу со Звездой уделили внимание практически все — от самых влиятельных изданий до бульварных газетенок. Вся Европа кричит с придыханием о неспособности православных придержателей палестинских святынь исполнять свои обязанности! Только и говорят, что о краже «греками» Вифлеемской звезды при попустительстве османских властей, а Луи Наполеон провозглашен Папой истинным католиком и защитником католической веры!

— На войне громкий крик при наступлении служит созданию паники и вызывает замешательство в рядах противника, — тихо сказал Порфирий, просматривая поданные ему бумаги. — Не стоит поддаваться на эту откровенную провокацию.

— Но она уже состоялась! — воскликнул Базили. — Случилось то, что я предсказывал! Человеческие страсти духовенства сделали святыню Иерусалимскую источником фанатизма и раздоров между христианами разных исповеданий. Довольно было того, что османские чиновники оскверняли святые места курением трубок и распитием шербета! Так сегодня дело дошло до драки между единоверцами! Да ради того, чтобы избежать подобного позора, стоило навсегда передать ключи от Вифлеемского храма мусульманам и позволить им там творить, что заблагорассудится!

— Осторожнее, Константин Михайлович, — с мягким осуждением произнес архимандрит и поднял на дипломата взгляд, полный сочувствия, — ваша склонность к некоторому преувеличению, конечно, носит литературный характер, но не стоит все же забывать и о том, что слово произнесенное имеет свойство к материализации.

— Простите, ваше высокопреподобие, — сразу осипшим голосом промолвил Базили и вернулся на свое место в кресле напротив Порфирия. — Мне тягостно видеть, как, воспользовавшись размолвками между армянами и греками, — из-за обладания ключами от Вифлеемского храма — латиняне торжествуют победу. И грустные мысли переполняют меня…

— Не стоит отчаиваться, — ободряюще улыбнулся священник, — мне кажется, не все потеряно, и у нас есть шанс повернуть эту ситуацию против тех, кто ее создал.

— Вы знаете то, что мне еще неведомо? — Базили испытующе взглянул на Порфирия.

— К сожалению, мне слишком поздно стало известно о готовящейся провокации, — пояснил архимандрит, — но подробности, которые выяснились сразу после этого, и то, что рассказали мне вы, а также те сведения, что я почерпнул из предоставленной вами выборки, лишь подтверждают слова женщины, которая и сообщила о коварном замысле Бонапарта и его елисейской братии.

— Женщина? — удивился Базили. — Вы говорили о том, что получили эту информацию через нашу миссию в Константинополе по своим каналам из монастыря на мысе Ориент.

— Именно так, — подтвердил Порфирий, — но принесена она была женщиной, которую подобрали греческие монахи близ одного из монастырей на полуострове. Эта женщина — баронесса Корф, я был коротко знаком с ее супругом, если не ошибаюсь, служившем по вашему ведомству в Париже в подчинении у графа Киселева. Так вот она утверждает, что стала свидетелем разговора небезызвестного графа де Морни с неким молодым человеком, чья внешность совпадает с описанием одного из самых непреклонных последователей епископа Валерги — маркиза Роже де Кюсси-Валера, больше известного под именем…

— Крестоносец! — вскричал Базили и тотчас устыдился своей невыдержанности. — Простите, но я полагал, что он и его отряд — это, скорее, миф. Желаемое, которое иезуиты рыдают за действительное, опять же в упомянутых вами прежде целях устрашения своих оппонентов.

— Напротив, баронесса Корф рассказала, что не только видела корабль Валера, который носит имя «Армагеддон», но и долгое время находилась на нем.

— «Армагеддон»? — все еще недоверчиво улыбнулся Базили. — Как это похоже на Валера! Я познакомился с ним на представлении Латинского патриарха губернатору, иначе, паше Иерусалима. И он показался мне весьма самоуверенным юношей, в голове которого много смуты от переизбытка фантазии и не укрощенных страстей.

— Судя по тому, что поведала о нем баронесса, ко всем этим недостаткам прибавились еще невыносимое высокомерие и патологическая жестокость. Торопясь на встречу с де Морни, корабль Валера потопил почтовый пароход, на котором плыла баронесса. Ей, слава Богу, удалось спастись, но она была единственной из выживших в той катастрофе, — печально сказал Порфирий. — Мне, в бытность мою служения в Вене, приходилось встречаться с маркизом Валером-старшим. Он, к сожалению, скончался от апоплексического удара, но это был человек, хотя и мрачный, но благородный. Его семья лишилась всего — дохода и замка в родовом имении во время революции 1789 года. Сам маркиз, Этьен-Жозеф, — уважаемый в научных кругах востоковед, консультировал по многим вопросам чиновников французского МИДа при Бурбонах, а после революции оказался в Вене. Маркиз прославился своими работами по египтологии — я читал их: они отличаются подлинным изяществом изложения мысли и глубиной постижения истории.

— А вот его сын предпочитает творить историю сам! — не удержался от комментария Базили.

— Но делает он это весьма своеобразно, — вздохнул архимандрит. — Говорят, когда маркиз узнал, что его сын под предлогом новых крестовых походов занялся разграблением древностей, он не выдержал такого позора. Маркиз и так был невероятно одинок — он поздно женился, но его молодая жена умерла при вторых родах, и, насколько я смог понять, он вложил в своего сына все, что хотел видеть в продолжателе старинного и благородного рода. И такой грустный финал!

— Да, — в тон ему промолвил Базили, — неисповедимы пути твои, Господи…

— Скорее, это пути извечного врага его, — тихо сказал Порфирий, быстро осеняя себя четким крестом. — Но не будем говорить об ушедших, сосредоточимся на живых.

— Вы считаете, мы еще можем изменить ситуацию? — удивился Базили.

— Я надеюсь на это, — кивнул архимандрит. — Мой ближайший помощник иеромонах Иоанн выехал сегодня в Константинополь, а оттуда отправится на мыс Ориент. Ему поручено встретиться с баронессой Корф и узнать у нее, где находится тайное убежище Крестоносца.

— Полагаю, это не военная операция? — не много растерялся Базили.

— Хотел бы верить, что Иоанну удастся удержаться при исполнении своей миссии в рамках его сана, — уклончиво ответил Порфирий.

— Вы поручили своему помощнику устранить Валера? — вздрогнул Базили.

— Побойтесь Бога, Константин Михайлович! — от души рассмеялся архимандрит, но потом вдруг сделался до мрачности серьезным. — Наоборот, я искренне опасаюсь, чтопреподобному Иоанну придется не раз рисковать своей жизнью, ведь Крестоносец — опасный и хитрый враг. И то, что рассказала о нем баронесса Корф, не оставляет сомнений — Валер не боится гнева Божьего. И если у него поднялась рука осквернить кражей Господни Ясли, то кто помешает ему покуситься на жизнь верного слуги Господа нашего?

— Но вы предложили своему посланнику какой-то план? — недоумевал Базили. — Ведь вы, насколько я помню, говорили, что люди Крестоносца хорошо вооружены и обучены сражаться. К тому же мы не знаем всех возможностей его корабля! А вам не кажется, что вы поспешили, предоставив вашему человеку действовать по обстоятельствам, которые ему совершенно неизвестны и чреваты опасностью? Не разумнее было бы связаться с нашей эскадрой и разработать детально будущую миссию?

— Я посоветовал Иоанну положиться на волю Господню и во всем слушаться сердца своего, — после непродолжительной паузы промолвил Порфирий. — Поверьте, у нас нет времени на подготовку масштабной акции. Я уверен — и один в поле воин, если он несет в своей душе слово Господа. И потом, любые серьезные приготовления немедленно станут заметны. К сожалению, мы не обладаем тем оружием — я говорю о таинственном шедевре корабельного искусства, «Армагеддоне», если он действительно существует, какое, по-видимому, есть в распоряжении Крестоносца. Но у нас никто не отнимал права на неожиданность. Валер уже доказал всем, что ее преимущества очевидны, — нам стоит не только помнить об этом, но и самим применить ее на практике. И непременно — успешно!

— Вы полагаете, что Звезда все еще у Крестоносца? — понял Базили.

— По крайней мере, так утверждает баронесса Корф. Эта удивительная женщина проделала нелегкий путь и выстрадала немало, прежде чем ей удалось бежать с корабля Валера.

— А не может ли это быть внушением, которому подверглась измученная от пережитых страданий женщина и в распространении которого заинтересован сам Валер? — позволил себе усомниться Базили.

— Вы подозреваете в полученной нами информации ловушку? — нахмурился архимандрит.

— Почему нет? — пожал плечами дипломат. — Такие случаи в нашей практике — не редкость. Возможно, Крестоносец намеренно позволил баронессе бежать, чтобы потом она, все рассказав, привела в капкан вашего человека. Представляете себе заголовки газет, в которых будет написано о том, как благородному иезуиту удалось захватить с поличнымправославного священника, у которого им «найдена» украденная из Вифлеема Серебряная звезда?!

— Ваши опасения, конечно, не беспочвенны, — вздохнул Порфирий. — Однако я склонен все же думать, что появление баронессы на корабле Крестоносца и ее побег — результат стечения обстоятельств, над которыми не властен даже искушенный в провокациях Валер. Судя по тому, что рассказала баронесса, у де Морни совершенно иные планы на Звезду…

— Но вы же знаете — Валер непредсказуем! — нетерпеливо воскликнул Базили, невольно прерывая священника.

— Во всем, кроме одного, — усмехнулся тот. — Валер жаден и склонен к обману. Не удивлюсь, что он попытается оставить Звезду у себя, чтобы владеть ею самому. Что, кстати сказать, следует и из записи рассказа баронессы, который сделали в монастыре на мысе Ориент. Я внимательнейшим образом изучил переданный мне документ, и, похоже, господа с Елисейских полей продумали в этой истории все. Кроме одного — случая. Случая, который потянул за собой целую цепь неожиданных для них событий. Никто не ожидал, что одна пассажирка с потопленного «Армагеддоном» почтового парохода выживет. И что ей удастся незаметно подслушать разговор Крестоносца с де Морни. Что среди экипажа Валера у нее окажется союзник, и он поможет ей бежать. И, наконец, что она сумеет добраться до берега вплавь и сообщит обо всем услышанном и увиденном нам. Я сомневаюсь в том, что, планируя похищение Звезды, де Морни и Валер заходили так далеко, заранее предполагая то, что нам станет известно об их заговоре. Думаю, они не только по-прежнему считают, что разоблачение им не грозит, но и пребывают в уверенности своей безнаказанности.

— Буду рад, если их иллюзия рассеется! — улыбнулся Базили.

— Согласен, — кивнул архимандрит. — А я буду молиться за Иоанна и надеяться, что Господь не оставит его.

— Не хотел бы показаться безбожником, — покачал головой дипломат, — но боюсь, что вашему посланцу понадобится нечто большее. Вы поставили перед иеромонахом задачу почти невыполнимую.

— Преподобный Иоанн пришел к служению Богу не из семинарии, — тихо сказал Порфирий. — Его душа проделала долгий путь, прежде чем он осознал свое истинное предназначение на Земле. Иеромонах Иоанн узнал и тяготы военной жизни, и искушение светской пустотой, и тщетность надежд на простое человеческое счастье. Он был блестящим и весьма успешным офицером из знатного рода, и, полагаю, у вас еще будет возможность познакомиться с ним лично и убедиться в наличии в нем тех качеств, которыми ценна душа истинно православного христианина. Его жизненный путь пролегал через взлеты и падения, и мы много говорили с ним до того, как ему открылась вся глубина божественного. Поверьте, беседовать с ним — равно проходить через очищение, и я предсказываю Иоанну будущее одного из великих богословов нашей церкви.

— Правильно ли я понял вас, — изумился Базили, — что вы благословили своего помощника на деяния, в которых ему придется вспомнить то, что он хотел забыть, посвятив свою жизнь служению Господу?

— Разве говорим мы — забудь? — торжественно произнес архимандрит. — Отринь, но не отвергни. Очисть душу свою, но помни, через что пришлось ей пройти, дабы познать величие Господа и увидеть свет Божий в душе своей. Я верю Иоанну и могу ручаться за него — что бы ему ни предстояло пережить, он не переступит норм, ставших для него сводом жизненных правил. И святость помыслов всегда сохранится в нем, и руки его останутся такими же чистыми.

— Я рад, что вы здесь, — вдруг тихо сказал Базили. — В тех распрях, в которые местные патриархи позволили втянуть себя, мне все время не хватало голоса, несущего здравое суждение и просветленное истинно Божией благодатью. Быть может, если бы вы пришли раньше, то Святую землю не удручало бы зрелище публичных раздоров, волнующих Храм Святогробский. Ибо все, что творится здесь по наущению латин, и побуждаемое личной гордыней, так мелочно, так недостойно внимания! И такими ничтожными представляются мне все мои попытки восстановить былое равновесие!

— Не стоит поддаваться унынию и самоуничижению, — неодобрительно покачал головой архимандрит Порфирий. — Однажды вам уже удалось примирить враждующие стороны. Подсказанный вами Его Величеству ход — направить в качестве подарков две бриллиантовые панагии Иерусалимскому армянскому патриарху и наместнику патриарха Иерусалимского и всея Палестины архиепископу Лиддскому, погасил пламя откровенного противостояния.

— На время, только на время, — грустно покачал головою Базили. — Хотя, конечно, я должен признать: подарок Его Императорского величества поубавил взаимные претензии среди православных, но, как я и предсказывал, в спор тут же включились католики…

— Знание — это бремя, — промолвил архимандрит. — Мужайтесь, вам придется нести его до конца дней своих.

— Возможно, это не самое страшное, из того, что нас ждет, — почти прошептал дипломат. — Мне всюду чудится грядущая война…

* * *

— Анастасия Петровна? Баронесса Корф? — в комнату, где жила Анна, вошел мужчина лет сорока, с благообразной внешностью и в монашеском одеянии.

Анна улыбнулась: удивительное дело — еще неделю назад, когда впервые за долгое время своих скитаний она услышала русскую речь, Анна расплакалась. И лишь умиротворяющий и размеренный тон, которым с нею говорил встречавший ее монах, внес постепенно в ее душу утерянное равновесие.

Она уже не верила, что конец ее злоключениям близок. Винченцо не солгал — проходя мимо полуострова, который называли мысом монастырей, «Армагеддон» сильно сбросил ход. Корабль буквально полз по узкому фарватеру, иногда почти опасно сближаясь с выступами скал, то острыми пиками торчавшими из воды, то едва заметно приподнимавшимися у самой поверхности моря и различимыми разве что по пене слабого прибоя ударявшихся в них волн. И, когда луна в очередной раз выглянула в просвет облаков, Анна разглядела один из таких уступов почти у самого поручня корабля и — прыгнула за борт.

Потом она еще какое-то время лежала на скале, обняв ее руками, словно опасаясь, что каменный пик исчезнет, растает так же бесшумно и таинственно, как корпус «Армагеддона» в короткой ночной мгле. Но корабль иезуитов ушел дальше, а Анна по-прежнему все еще ощущала всем телом нерушимую крепость земной тверди. И потом она стала взбираться вверх, пока не поняла, что преодолеть этот подъем не сможет: скала, в которую, казалось, были влиты монастырские стены, оказалась гладкой и поднималась над морем почти вертикально.

С рассветом на Анну натолкнулись монахи-рыболовы и с ужасом воззрились на нее, будто она была привидением или посланницей из преисподней. Уже потом Анне объяснили, что своим появлением она нарушила многовековой запрет на присутствие женщины в этих краях. Но исключительность ситуации, в которую она попала, заставила обитателей полуострова сделать для нее исключение и, как выяснилось позже, — не единственное. Даже соблюдая свой строгий устав, монахи давали приют людям, целыми семьями бежавшим от турецкого владычества.

А пока греки, нашедшие ее, взволнованно переглядывались и решали, что делать, Анна решила заговорить с ними. Судя по всему, русская речь была им знакома — монахи поняли, что у Анны есть важное сообщение, и, посовещавшись, поспешно удалились, чтобы вскоре вернуться. По-видимому, они получили одобрение своего игумена и на лодке отвезли Анну на другой конец полуострова, где находился, как поняла Анна, русский монастырь.

Монах-грек провел ее козьей тропой — Анна видела такие в Италии — в обход скалы, на которой стоял монастырь, в маленький глинобитный домик, располагавшийся за стенами монастыря. Уже после Анне рассказали, что там проводят время новоприбывшие, пока не будут введены в монастырь и не пройдут процедуру посвящения в братство. В домике оказалось сухо и чисто, в каждой из трех комнат было небольшое окно и стояло по одной простой деревянной кровати. В кухонном закутке Анна нашла посуду с питьевой водой, по вкусу — родниковой. Позже Анна отыскала этот родник, следуя пути, который каждый день проделывали монахи-огородники. К роднику приходилось идти в гору, но красота здешних пейзажей, чистый хвойный воздух и какая-то особая умиротворенность, исходившая от всего окружающего, превращали в глазах впечатлительной Анны ее поход за водой в паломничество.

Анне казалось, что она была довольно убедительна, пытаясь заставить монахов поверить в ценность ее информации. Но прошел день, прежде чем к ней пришли. «Наверное, греки не все поняли из моего сбивчивого и неполного рассказа», — решила Анна. Поэтому она немного растерялась, когда на пороге комнаты, которую она выбрала — меньшую, но на солнечной стороне (Анна так истосковалась по теплу!) — появились два монаха из стоявшего рядом русского православного монастыря и молча воззрились на нее. Незнакомая с суровыми правилами, издавна установленными среди расположенных на полуострове монастырей, она ждала большей открытости и, с великим трудом преодолевая охватившее ее снова отчаяние, поведала братьям свою историю. Однако на сей раз — устало и подробно, назвавшись своим полным именем и впервые изложив даже для себя самой свою историю от начала и до конца. Анна поняла — ее слушают внимательно, но ответа или хотя бы какого-то намека на него Анна не дождалась. Выслушав ее, монахи так же молча, как и пришли, удалились.

Но к обеду ее посетил молодой послушник. Он принес Анне пищу — отварные овощи и кувшинчик с вином. Так же молча, как и его предшественники, поставил еду на подоконник в комнате, которую занимала Анна, и ушел. Анна выбежала за ним следом и пыталась окликнуть и остановить, но тщетно — послушник быстрым шагом направился к монастырю и вскоре скрылся за его стенами. То же повторилось назавтра, и на следующий день. Анна была предоставлена сама себе, не зная, вняли ли приходившие к ней монахи ее предупреждениям, поверили ли ей. Все, что она могла делать сейчас — ждать.

Красное вино — не виноградное, с незнакомым Анне вкусом, отдаленно напоминающим земляничный аромат, успокоило ее. И постепенно напряжение отпустило Анну, она отдалась на волю обстоятельств, медленно приходя в себя. Впервые за этот год она получила возможность остановиться и одуматься. Передышка, которой ей казалось время, проведенное в Марселе, была скорее продолжением испытания. Там Анна не могла оставаться сама собою — ей приходилось помнить, что она играет роль мадам Жерар, и, даже обращаясь к детям, она вынуждена была таиться, скрывая свои письма и владевшую ею тоску.

И вот все кончилось. Как будто дали занавес, и гример подал влажную салфетку, чтобы она могла очистить лицо от чужой и тягостной для нее маски. До дома было еще далеко, но Анна уже чувствовала себя вернувшейся. Ее сны стали спокойными и продолжительными. В доме не было зеркал, но Анна и сама ощущала, что здоровье медленно, но верно возвращается к ней. Она питалась, как и монахи, один раз в день, в обед, но не испытывала голода — успокоение, пришедшее к ней, казалось, заполняло даже эти пустоты. День будто длился целую вечность, но без томительной тревожности, владевшей Анной весь прошлый год.

Почти неделю ее никто не тревожил, но и не препятствовал выходам из домика близ монастыря. И Анна видела, как размеренно и спокойно течет жизнь, так непохожая на ее собственную. С рассветом братья возделывали виноградники и ухаживали за посадками на огородах; хлеб в монастыре был свой — Анна однажды попробовала его. Конечно, она наблюдала за всем издали, — Анна чувствовала некое препятствие, которое не имела права преодолевать, но вместе с тем у нее не рождалось и давящего чувства одиночества, которое мучило ее все это время. Она вставала и засыпала под монастырский звон, и смиренно ждала решения своей участи.

Со стороны моря монастырь напоминал крепость — наследие времен, когда монахам, населявшим полуостров, приходилось обороняться от едва не разоривших монастыри османов. Анна была уверена, что угадала в надстройках на крепостных стенах башни для пушек и размещения дозорных боевых постов.

К вечеру седьмого дня Анну посетил монах, назвавшийся братом Адрианом. Он объяснил Анне причину ее символического затворничества — с V века на полуострове действовал закон, запрещающий женщинам доступ во владения монастырей. Однако ввиду невероятной важности ее сообщения, для баронессы было сделано исключение. Монах обращался к Анне «Анастасия Петровна» и сообщил, что завтра утром из Константинополя прибудет представитель русской православной миссии — преподобный Иоанн, который уполномочен говорить с нею по сути изложенного ею сообщения. Но когда Анна попыталась все же расспросить его подробнее, брат Адриан уклонился от ответов и предложил не торопиться прежде назначенного.

И вот посланник из Константинополя появился. Вглядевшись в его лицо, Анна заволновалась — черты прибывшего показались ей знакомыми, но все же — слишком отдаленно и смутно. И, отогнав от себя наваждение, Анна улыбнулась вошедшему в комнату священнику.

— Преподобный Иоанн? Прошу вас, проходите.

Тот степенно поклонился и приблизился к Анне, немедленно поднявшейся с кровати, на которой сидела, — стульев в комнатах не было.

— Надеюсь, вы не испытывали здесь не удобств или слишком строгих ограничений? — вежливо спросил Иоанн.

— Если я и чувствовала некоторое неудобство, — покачала головой Анна, — то вряд ли это можно считать лишениями и сравнивать с испытаниями, которые мне еще совсем недавно довелось пережить.

— Я наслышан о ваших перипетиях, — кивнул Иоанн. — И искренне сочувствую вам.

— Благодарю, преподобный, — вздохнула Анна. — Но, честно говоря, судьба интриги, которую мне довелось подслушать, волнует меня несопоставимо больше, чем моя собственная. Удалось ли предотвратить задуманное тем человеком?

— К сожалению, он действовал быстрее, чем полученная от вас информация добралась до Иерусалима, — печально признал Иоанн. — Серебряная звезда похищена и бесследно пропала вместе со своими похитителями.

— Надеюсь, вы проделали столь долгий путь для встречи со мной не только для того, чтобы сообщить мне, что опоздали? — с вызовом спросила Анна. Ей вдруг стало обидно за свое недельное бездействие — быть может, внемли монахи ее рассказу раньше, провокации удалось бы избежать.

— Однако вы ничуть не изменились со временем, Аня, — промолвил Иоанн. — Все та же порывистость и прямота. Что, впрочем, говорит о постоянстве, а это, скорее, — достоинство, нежели недостаток.

— Я вас не понимаю… — растерялась Анна. — Откуда вы…

— Откуда мне ведомо, что прежде вас называли Анной, и вы считались не дочерью, а воспитанницей барона Корфа?.. — улыбнулся Иоанн.

— Но я и сейчас не дочь ему, — не очень вежливо прервала преподобного Анна. — Мой отец — князь Петр Михайлович Долгорукий.

— Его сосед? Так, значит, — смутился тот, — вы…

— Да, я жена сына барона Корфа, Владимира!

— Слышу гордость в этом признании. Что ж, полагаю, я тогда не ошибся, — вы всегда любили Володю, даже когда не отдавали в этом отчета ни себе, ни близким вам людям.

— Вы пугаете меня, преподобный! — воскликнула Анна.

— А еще у вас всегда была хорошая память на лица… — начал Иоанн, и Анна покачнулась — она вспомнила!

— Князь Дмитрий? Поручик Новиков?..

Анна смотрела на монаха, склонившего голову, как будто впервые представляясь ей, и не верила своим глазам…

…Это было в один из приездов Владимира в Двугорское. Их полк отличился на осенних маневрах, и многие офицеры получили двухнедельный отпуск.

Владимир приехал, как всегда неожиданно, предварительно не известив отца, и не один. Владимир почему-то панически боялся оставаться с глазу на глаз с отцом и раздражался присутствием Анны. И поэтому в каждое свое появление дома привозил с собою полкового товарища или просто кого-то из столичных знакомых. Обычно сослуживцы, все, как правило, старше Владимира, становились его верными собутыльниками и с удовольствием сопровождали в увеселительных поездках в уездный город. Конечно, в присутствии старого барона они смирнели, а в обществе Анны их гусарские манеры быстро обретали галантность и сдержанность, достойные благородного человека, но Анне все же частенько удавалось услышать громкие голоса подвыпившей компании, под вечер возвращавшейся из города в имение Корфов.

Иван Иванович сносил поведение Владимира молча, хотя Анна видела, насколько его угнетает демонстративное пренебрежение сыном отца в угоду обществу добродушных, но простоватых гуляк-офицеров. Однажды Анна даже пыталась говорить с ним, но Владимир только язвительно рассмеялся в ответ на ее упреки, сказав, что настоящий мужчина, прежде всего, предпочитает общество себе подобных, а уж потом — престарелых родителей и докучливых девиц, если они, конечно, не смазливенькие и не готовы броситься ему на шею по первому зову.

Его тон тогда был настолько развязным, а намеки оскорбительными, что Анна разрыдалась и выбежала из библиотеки, где Владимир курил отцовскую трубку. В коридоре Анна столкнулась с Иваном Ивановичем. Старый опекун сумел ласковым словом выведать у воспитанницы причину ее слез и позднее имел довольно продолжительный разговор с сыном, после чего тот всю ночь пропадал с приятелем в уезде, а утром велел закладывать лошадей и ехать в Петербург. И потом еще очень долго не приезжал, лишь изредка сообщая о себе письмами, в которых было мало сердечности, но много просьб выслать денег для расплаты по карточным долгам.

И вот после долгого перерыва Владимир снова наведался в Двугорское, и как всегда — в обществе сослуживца. Но на этот раз все обернулось иначе.

Князь Новиков заметно отличался от прежних компаньонов Владимира по наездам в родовое гнездо. Уже потом, несколько лет спустя, Анна поняла, что так же поразил ее и князь Репнин — своею полной противоположностью бравирующему грубоватостью и лихачеством младшему Корфу. Наверное, Владимира, чья душа разрывалась между несправедливыми подозрениями в отношении отца и самой Анны, между глубоко таившейся любви к ней и страхом перед этим чувством, время от времени тянуло то к разбитным гулякам, с которыми он выплескивал свои худшие эмоции, то к благородным умницам, в компании которых он становился взрослее.

Поручик Дмитрий как-то незаметно и быстро сделался любимцем старого барона, и Владимир, почувствовав пробуждение ревности, перестал тянуть за собою юного князя, расписывая ему удовольствия, которые ожидали бы их в уезде. Теперь он больше сиживал дома в библиотеке, слушая разговоры отца и нового приятеля, у которых обнаружилось много общего во взглядах на литературу, на историю. И Анна, допущенная к этим беседам, поражалась: умудренный опытом опекун и молодой офицер говорили на равных, оставляя при этом Владимиру роль созерцателя.

А потом как-то с князем Дмитрием Анна сыграла в четыре руки, и он попросил ее спеть, ссылаясь на восторженные комплименты ее голосу, на которые Иван Иванович никогда не скупился. И Анна пела и чувствовала спиной, как Владимир, сидевший поодаль, наполняется опасным раздражением и желчью, которая неизбежно должна была привести к взрыву. Но, странное дело, скандал тогда так и не разразился, чему Анна, зная неуравновешенный характер младшего Корфа, была немало удивлена, и лишь потом, много лет спустя, Владимир признался ей, что князь говорил с ним. И Владимир произнес это «говорил», как будто беседовал не с сослуживцем, к которому приревновал Анну, а с духовником. Что поразило ее не меньше, чем открытие самого факта их разговора.

Дело в том, что прежде поручик признался ей в любви, и Анна не смогла ответить ему взаимностью. Она сравнивала красивого, всегда подтянутого русоволосого князя, державшегося в любой ситуации с достоинством, с Владимиром — часто небритым, вызывающе пьющим и пренебрежительным к ней и время от времени — к своему отцу. Сравнивала и не понимала, почему, чувствуя наносимые им обиду, боль и унижение, не перестает стремиться к нему, жалеть его и жаждать его исправления. Она видела, насколько глубоко и искренне князь Дмитрий тронут ею, как обходителен и внимателен к ней, насколько велика разница между ним и Владимиром, вечно укоряющим по пустякам и терзающим ее, но не могла объяснить, почему тот, кто должен отталкивать, влечет ее к себе, как магнит, а тот, кто смотрит на нее влюбленно и преданно, вызывает скуку.

Анна помнила их последнюю встречу перед отъездом князя в Петербург — он уехал днем раньше Владимира. Они гуляли по саду, и поручик все просил Анну присесть на скамейку под старою вишней, но Анна отказывалась, как будто боялась чего-то. И, если князь Дмитрий был оскорблен ее упорством, то виду не подал — он лишь попросил ее остановиться, и, когда Анна замедлила шаг, предложил ей стать его женой. А она так долго и растерянно молчала в ответ, что князь даже побледнел. Что она могла ему сказать? Разве желала бы она когда-либо лучшего друга? Анна растерянно подбирала слова, чтобы ее отказ не выглядел слишком суровым. Князь был таким милым и добрым, он, наверное, самый желанный жених… для другой. Вот, к примеру, Елизавета Петровна Долгорукая, их соседка, она приходила к ним на днях, и все вместе они так чудно музицировали!

— А если бы на моем месте оказался Владимир Корф? — мрачно спросил ее тогдакнязь Дмитрий. — Что бы вы ответили ему?

— Владимир? — предательски покраснела Анна. — При чем здесь Владимир?

Она очень смутилась в тот раз и стала прощаться, умоляя князя перенести этот странный и несколько неожиданный для нее разговор на завтра. Все это так внезапно, так волнительно, ей надо подумать.

— О чем? Или о ком? — прямо спросил князь, глядя ей в глаза, и Анна не нашлась, что ответить. Князь отпустил ее руку, которую сжимал до этого с нежностью и ожиданием, молча поклонился ей и сухо сказал: — Прощайте, Аня.

— Так — до завтра? — прошептала она, не понимая о чем он.

— До завтра? — удивился князь, а потом кивнул. — Конечно, до завтра.

С рассветом он уехал, и больше Анне не доводилось его встречать. Лиза, однако, была о нем наслышана — она как-то застала маменьку, сплетничавшую со старшей графиней Ельчаниновой о приезжавшем когда-то к Корфам офицере, князь Новиков, кажется? Дамочки долго и довольно бесцеремонно обсуждали его, но из множества нелепых слухов и наветов Лизе все-таки удалось составить вполне внятное описание его жизни от того момента, когда князь Дмитрий покинул имение Корфов.

Отвергнутый Анной, он вскоре обручился с девушкой не слишком знатной и бедной, вопреки воле родителей и приятельствовавшей с его матушкой государыни. Князь говорил всем, что женится по любви, а не по расчету, что с его стороны, наверное, было сказано искренне, насколько искренним вообще может быть заблуждение. Между тем его невеста очень быстро вошла во вкус светской жизни и стремительно превратилась в одну из хорошеньких хищниц, которые так и роятся на балах дебютанток, заранее и с помощью добрых маменек выискивающих будущих жертв своего тщеславия.

Говорили даже, что князь застал как-то свою невесту с одним из знакомых своих родителей — влиятельным вдовцом, присматривавшим для себя что-нибудь свеженькое. Лиза сообщила Анне, что дело, как будто бы, дошло до дуэли, но по какой-то причине оскорбленный князем вдовец на поединок не явился, а Новиковы заторопились со днем свадьбы. Лиза сказала, что матушка с подругой как-то очень мелко хихикали, объясняясь полунамеками и перемежая болтовню то французскими то латинскими фразами, смысл которых тогда еще наивной и строгих правил девушке показался до невозможного неприличным.

А потом случились вещи и того удивительнее! Уже было сшито венчальное платье для невесты, заказан грандиозный обед, и жениха ждала карета у петербургского дома их семьи, когда князь Дмитрий пропал. Он не явился ни в церковь, ни к невесте, весь день рыдавшей в будуаре его бабушки, безумно любившей внука и надеявшейся увидеть правнуков. Исчезновением даже на какое-то время заинтересовалась полиция — Новиковы были не последними персонами в Петербурге, но вскоре все объяснилось. И объяснение вызвало еще большее удивление, нежели желание князя Дмитрия жениться на провинциальной сироте.

Младший Новиков не просто пропал — ушел. Принял постриг в одном из монастырей, не оставив ни слова после себя и никому ничего не объясняя. Анну, как и большинство знавших князя людей, этот поступок удивил, но все же она так мало общалась с ним, что сочла излишним долго размышлять над причинами, побудившими князя Дмитрия сделать этот шаг. И, наверное, если бы кто-нибудь вздумал сказать ей, что он связан с тем их разговором в саду, Анна не приняла бы этих упреков всерьез. Но что-то смутное встревожило ее лишь тогда, когда Владимир открылся ей, что прежде, чем он сам решился признаться себе, что давно и безнадежно любит воспитанницу своего отца, его уличил в том сослуживец — князь Новиков. И Анну невероятно удивило это откровение: князь предложил ей стать его женой, а после убеждал Корфа, чтобы тот не пытался уйти от своей любви — к ней, к Анне! Все это было как-то непонятно и сложно, и Анна не стала более углубляться в размышления на эту тему.

…И вот князь Дмитрий стоит сейчас перед ней — неузнаваемо прекрасный и величественный — и говорит так, как будто не было этих лет и того неудачного объяснения.

— Но… как это может быть? — прошептала Анна, чувствуя смущение, скорее, перед своим прошлым, нежели перед неожиданным гостем.

— То, что я узнал вас, а вы меня — нет? — улыбнулся князь Дмитрий.

— Да… то есть — нет, — Анна даже покраснела, не зная, что сказать в свое оправдание.

— Не переживайте, Анастасия Петровна, — голос князя звучал ободряюще, и тон его, равно как и весь облик, излучал доброжелательность и понимание. — Я всегда знал, что в мире есть только один человек, кому удалось внести смятение в ваше сердце и заставить его биться неровно и пылко. Было время, когда я мечтал оказаться на его месте, завидовал ему и хотел доказать, что тоже могу быть счастливым, но потом я прислушался к голосу Божьему и понял — нельзя желать того, что тебе не дано. И, если ты не можешь обладать тем, к чему тебя так влечет, то это совсем не означает, что ты неудачник, что ты несчастен. Я задал Господу много вопросов и получил на них ответы.

— Я только сейчас поняла, — побледнела Анна. — Вы действительно любили меня!

— Нет смысла отрекаться от своего прошлого, — кивнул князь Дмитрий. — Но жизнь состоит из настоящего и будущего, и оно — перед вами. Не тревожьте себя упреками за то, чего уже нельзя изменить. Давайте лучше поговорим о том, ради чего я приехал сюда.

— Конечно, — согласилась Анна, незаметно кусая губы, дабы не расплакаться. Встреча с князем невольно вернула ее в те времена, когда все только начиналось: впереди была сцена, обретение настоящих родителей и — любовь Владимира…

— Из прочитанного мною переложения вашего рассказа мне удалось понять, что вы знаете, где находится тайное убежище Крестоносца, — спокойно, как ни в чем не бывало, сказал князь Дмитрий.

— Что? — не сразу поняла Анна, но взяла себя в руки и растерянно произнесла: — «Знаю» — это все же преувеличение. Я мало что понимаю в морях и островах и не знакома с судоходной географией. Единственное, что мне известно, — остров, на котором прячется — как вы сказали, Крестоносец? — находится на юге в полудне плавания отсюда, и попасть на него со стороны моря можно только через бухту, где стоит, если он там, «Армагеддон». Но…

— Даже зная фарватер входа, нам не стоит проявлять излишнюю любезность, подводя свой корабль, если мы решимся предпринять это плавание, под его орудия, — завершил за Анну фразу ее собеседник.

— У меня не было много времени для более близкого знакомства с устройством и возможностями «Армагеддона», но, поверьте, он производит впечатление опасного и хорошо вооруженного судна, — покачала головой Анна. — А другого удобного подхода к острову нет, ведь это одна большая скала. Здания усыпальниц, в одном из которых ваш Крестоносец устроил свое хранилище сокровищ, находятся внутри каньона. И попасть в него можно лишь со стороны бухты, где стоит «Армагеддон», или с помощью подъемника из дворца, который обжит его капитаном.

— А с неба? — загадочно улыбнулся князь Дмитрий.

Глава 9

Возвращение

Когда вчера преподобный Иоанн самоуверенно, как показалось Анне, заявил, что сможет попасть на остров Валера с воздуха, Анна посмотрела на него так обиженно, как будто уличила в обмане.

— Что вы хотите этим сказать? — она вопрошающе подняла на преподобного взгляд. В нем читалось не просто сомнение, а негодование человека, над которым смеются.

— Вы летали когда-нибудь? — произнес преподобный, довольный произведенным на Анну впечатлением. — Нет? Значит, у меня есть шанс подарить вам крылья!

Но даже тогда, когда за ними прибыл ставший на рейде против монастыря парусник «Петергоф», куда монахи на лодке доставили преподобного и Анну, она продолжала считать обещание князя если не шуткой, то, по крайней мере, аллегорией. Однако вскоре слова иеромонаха стали приобретать черты правдоподобия, и Анна заволновалась. Летать? Она будет летать? Это уж слишком!

— Прошу любить и жаловать, Иван Сергеевич Козырев, — представил ей Иоанн молодого энергичного офицера, первым встретившего их на борту парусника. — Он возглавляет экспедицию Русского географического общества. Иван Сергеевич — превосходный картограф, и сейчас занят составлением детального описания берега и островов Эгейского моря. И я уверен, ваша таинственная безымянная скала весьма заинтересует его.

— Да-да, — подтвердил Козырев, лихо подхватывая поднимавшуюся по трапу Анну и целуя ей руку. — Это любопытно, очень даже любопытно! Анастасия Петровна, прошу…

Жизнерадостный Козырев тут же подвел ее к закрытому брезентом сооружению, установленному на кормовой палубе судна, и велел снять маскирующее покрытие.

— Вы изобрели ковер-самолет в форме корзины для фруктов? — не удержалась от ироничного замечания Анна.

— Не я — французы! Хотя нельзя сказать, что их находка уникальна, — улыбнулся Козырев. — Идея эта давно носится в воздухе, а теперь она приобрела вполне реальные очертания. Эта, как вы изволили выразиться, корзина для фруктов — гондола, поднимаемая вверх силой нагретого воздуха. Воздух подкачивается в шар, соединенный специальной сеткой с гондолой. Так что достаточно только отпустить трос, соединяющий вас с теми, кто остается на земле, и вот — вы уже летите.

— Но где гарантия, что ветер позволит вам отправиться в нужном направлении? — засомневалась Анна.

— Воздушный шар — тот же парус, — не без снисходительности улыбнулся Козырев. — Его движением можно управлять, но без привычных в морском деле канатов, а с помощью грузов, этих своеобразных рулей высоты, манипуляции с которыми позволяют создавать перевес, корректирующий курс и скорость движения шара.

— И вы хотите убедить меня в том, что весь ваш отряд погрузится в такие шары и атакует остров, который мы ищем? — поразилась Анна.

— У вас богатое воображение, баронесса, — преподобный не без иронии переглянулся с офицером-географом. — В распоряжении экспедиции лишь один шар. И не исключено, что, отправляясь на нем, мы рискуем потерять его и лишить Ивана Сергеевича одного из главных инструментов для этой очень важной работы. Насколько я понимаю, вид сверху дает исключительные возможности для картографии — с птичьего полета видно многое и более отчетливо, чем даже если вы находитесь рядом, в непосредственной близости от объекта своего изучения. Но он любезно согласился нам помочь — дело, которым мы должны заняться, исключительной важности. И поэтому сегодня мы отправляемся в указанном вами направлении. А завтра утром — летим.

— Мы? — побледнела Анна.

— Вы, я и Иван Сергеевич, — подтвердил князь Дмитрий, с любопытством смотря на нее. — Что с вами, баронесса? Вы все это время так решительно шли вперед и вдруг испугались?

— А вам не страшно подниматься туда, где властвует Он? — тихо и не без трепета спросила Анна.

— Приближаться к Господу и покушаться на его обитель — это разные вещи, — величественным тоном ответил ей Иоанн, и Анна смутилась, будто сказала что-то крамольное.

Потом любезный и неунывающий Козырев проводил Анну в отведенную для нее каюту, восторженно рассказывая по дороге о непередаваемых ощущениях, каковые дает полет на воздушном шаре, и, бросив взгляд на брегет, изящным движением выхваченный им из левого кармана пиджака (Анна уже поняла, что Козырев — большой сибарит и любитель всего необыкновенного), уведомил, что спустится за нею к ужину, чтобы сопроводить в кают-компанию.

Оставшись одна, Анна вдруг разрыдалась. Конечно, ее взволновало предстоящее испытание — Анна уже уверовала в то, что дошла до конца своих страданий и волнений. И она совершенно иначе представляла себе последствия приезда преподобного Иоанна: Анна была готова проследовать с посланцем Русской духовной миссии в Константинополь, чтобы отправиться, наконец, домой. Но князь даже не рассматривал, по-видимому, такую альтернативу: он не просил, он распоряжался ею, полагая, что Анна должна быть также устремлена на поиски пропавшей Звезды, как и он. А она — всего лишь слабая женщина! И она устала! И от собственного благородства в том числе.

Говоря сама с собой, Анна ужасно негодовала. Но вместе с тем ощущала потребность подчинения приказам преподобного Иоанна. И не могла не признать, что новый облик князя Новикова произвел на нее неизгладимое впечатление.

Анна очень быстро справилась с угрызениями совести, возникшими при первой встрече с преподобным Иоанном, но не потому, что считала себя непричастной к тому резкому повороту, что сделала судьба с жизнью когда-то знакомого ей поручика. Нет, Анна поняла, что перерождение князя вызвано не отчаянием отвергнутого влюбленного, а открытием чего-то сокровенного, что прежде таилось в его душе, и было, наконец, освобождено от долгого сна неведения.

Она смотрела на князя и не узнавала его. Куда исчез тот обходительный и доверчивый молодой человек, умевший умно рассуждать о разных серьезных вещах и так неумело пытавшийся заявить ей о своих чувствах? А, быть может, князь никогда и не был таким, а только казался ей тогда? И она, увлеченная борьбой за душу Владимира, не увидела, не разглядела в милом Мите главного? Той цельности и упорства, которые он проявлял, сопротивляясь попыткам Владимира втянуть сослуживца в свои обычные сельские увеселения. Той мудрости, которая поразила ее опекуна, посчитавшего молодого человека достойным долгих бесед на равных. Той проницательности, с которой он угадал незримую, как полагала Анна, нить, что связывала ее и Корфа-младшего еще неясным, неоформившимся чувством. И, наконец, того благородства, что князь проявил в разговоре с Владимиром, убеждая его очнуться от застилавшей ему глаза обиды и ревности и понять, что все его страдания — от любви, в которой он боится признаться даже себе самому.

Когда, после ужина и обсуждения предстоящего Анне возвращения на остров, преподобный Иоанн ушел, благословив ее и попрощавшись до утра, она так и не смогла заснуть. Анну тревожило и ожидавшее ее новое приключение, несомненно, сопряженное с большей, чем прежде опасностью, ибо заранее было ясно, что Крестоносец, получив Вифлеемскую звезду, так просто с нею не расстанется. Но более всего ее смущало присутствие князя, приезд которого был для нее равносилен явлению.

Нынешний, он представлял собою средоточие всех лучших качеств, которые она так любила и в старом бароне Корфе, представлявшемся ей образцом настоящего мужчины. Наверное, все это было в князе Дмитрии и раньше, и это она не замечала его совершенства, предполагая стоявшие за ним скуку и преждевременный душевный покой. Возможно, по молодости ей был значительно интереснее и привлекательнее мятежный дух Владимира Корфа, и ее склонный к романтическому характер заставлял тянуться к тому, кто был полон бурь и всегда оставался непредсказуем в своих поступках.

В князе Дмитрии, наоборот, была предопределенность, пугавшая Анну своей известностью. Она искренне считала, что хорошо представляет свое будущее, если ответит князю — да. И поэтому не могла предпочесть размеренность и внятность ожидавшей ее с ним жизни той туманной и опасной перспективе, что стояла за ее привязанностью к Владимиру. И, кроме того, Анна понимала, что, искушенный в искусстве князь, тем не менее, станет яростным противником ее сценической карьеры, которая в то время так влекла и манила ее. Нет-нет, брак с князем Дмитрием тогда казался Анне скоропалительным и бесповоротным финалом ее мечты о театре и возвышенной романтической любви. И она не хотела видеть себя птицей, чей полет еще в самом начале был прерван неожиданным выстрелом случайного стрелка.

Но вот ее судьба состоялась, иллюзии рассеялись, и Анна словно спохватилась. А князь Дмитрий, возмужавший и еще более мудрый, чем прежде, явившийся ей в ореоле знания чего-то высшего, что познать было ей до сих пор не дано, буквально перевернул представления Анны о самой себе и своей жизни. Она как будто остановилась на бегу и увидела себя со стороны, и сомнение овладело ею.

Быть может, все эти годы она просто бежала от неизбежного? И сейчас всем, что с нею случилось, расплачивается за отказ своевременно принять эту данность? Этот дар, которому она предпочла борьбу за все то, чем уже давно могла наслаждаться — любовью и взаимопониманием, благополучием в семье? Или это просто ошибка молодости, которой свойственно пренебрегать очевидным и стремиться к невозможному? А потом, спустя время и расстояния, осознать, что бежать-то было некуда, незачем и не от кого…

Предоставленная в каюте географического парусника сама себе и на сей раз уверенная в том, что она свободна от чужого и недоброжелательного соглядатайства, Анна долго не могла успокоиться.

Почему, когда человеку дается все, он отчаянно сопротивляется получению этого дара? Почему вместо того, чтобы благодарно принять его и насладиться им, убегает, чтобы потом в неизбежных и тяжелых муках и страданиях по крупицам собирать в единое целое то, что он уже держал в своих руках? Но самоуверенно счел расположение Господа милостыней и, отвергнув его, превратился в золотоискателя, денно и нощно, год за годом взрыхляющего землю вокруг себя ради мизерной части того, что мог иметь, не отринь он прежде божественного приношения…

— Гордыня, — вдруг услышала Анна голос преподобного Иоанна, — это гордыня снедает человечество. Тщеславие маленького существа, которое стесняется своей слабости и прячет ее под одеждами несвойственных ему деяний.

— Но я бы хотела сама… — попыталась возразить Анна, оглядываясь в поисках места, откуда раздается этот глубокий и волнующий душу голос.

— «Я сам», — говорит ребенок, желая самоутвердиться, но бежит к матери, едва завидев опасность, ибо, еще не зная ничего, ощущает свыше данное ей превосходство предчувствовать и оберегать.

— Но мать не может всегда защищать свое дитя!

— Все — мы дети Божии. Ты сомневаешься в Нем?

— Я… я не сомневаюсь, я просто пытаюсь понять, почему…

— Почему ты испытываешь разочарование от жизни, которую прожила?

— Вы читаете мои мысли? Или следите за мной?

— Нет, просто я очень хорошо знаю тебя, Аня. Знаю даже лучше, чем ты разбираешься в самой себе. Однажды, я хотел спасти тебя, потому что предвидел бури и грозы, что вскоре разразятся над твоею головой, но ты отвергла руку помощи и бросилась в омут злоключений, которым все еще несть числа. И которые еще ожидают тебя.

— Мне никогда не искупить этот грех?

— Исправить ошибку, сделанную в тетради, легко. Жизнь трудно переписать набело.

— Но вы же смогли начать все сначала!

— Это тоже одно из твоих заблуждений. Это в вашем представлении мой отказ от светской суеты кажется переменой жизни. На самом деле я всего лишь вернулся туда, откуда вышли мы все. Я позволил Небесной благодати занять в моем сердце и в душе то место, которое от рождения ей было отведено, только я прежде не понимал этого. Но сейчас я обрел равновесие и гармонию, поколебать которые не дано никому и ничему…

Анна хотела сказать что-то в ответ, но вдруг каким-то сторонним взглядом увидела себя и каюту и поняла, что вода в стакане, стоящем в специальном углублении на поверхности столика рядом с кроватью, не колеблется так быстро, как раньше. Мы остановились? — подумала Анна и проснулась.

Первые мгновения она еще всматривалась в подсвеченный падавшим в иллюминатор солнцем полумрак каюты в надежде увидеть своего велеречивого оппонента, но потом стряхнула с себя забытье сна и успокоилась. Это все ей приснилось! Просто она так устала, так изволновалась в ожидании новых, уже утомивших ее приключений, что приняла сон за явь, а собственные фантазии за голос, который вчера сильно растревожил, разбередил ее душу… Анна, наконец, ощутила, что пелена, до того удерживавшая ее глаза во власти сна, слезой сползла по щеке, и сразу стало легче смотреть. И теперь она снова отчетливо видела мир вокруг себя. Она вернулась.

От завтрака, хотя и легкого, она, по примеру преподобного Иоанна, отказалась. Хотя не знала, что больше сыграло роль в этом решении, — выработавшаяся за неделю, проведенную в соответствии с монастырскими устоями, привычка или шутливое замечание улыбчивого Козырева о том, что с лишними граммами надо быть осторожнее — груз, который угрожает шару перевесом, утяжеляющим его подъем и движение, обычно бросают за борт.

А потом она увидела шар. Он высился над палубой и как будто все время норовил улететь, удерживаемый от побега толстыми канатами, намотанными на специальные крепления в борту и палубе судна.

— Прошу, — вежливо сказал Козырев, первым поднимаясь по приставленной к корзине шара деревянной лестнице в форме крылечка и подавая Анне руку. И она, все еще испуганно оглядываясь на Иоанна, ожидавшего своей очереди подняться в гондолу, вдруг выдохнула воздух всей грудью и сделала по ступенькам лестницы первый шаг.

Спокойствие пришло к ней потом, когда шар, отпущенный на свободу, набрал высоту и медленно поплыл по воздуху. Наверху было довольно свежо, и Анна сразу оценила заботу Козырева, выдавшего ей перед полетом меховой жакет, в котором она почти утонула. Сам Козырев был в теплой не по лету куртке, напоминавшей северную парку, и лишь преподобный был одет так же, как и при их первой встрече, словно совсем не чувствовал холода.

Когда Анна впервые рискнула сдвинуться со своего места в гондоле и взглянуть вниз, у нее закружилась голова. Это оказалось похуже морской болезни — под ногами не было ни земли, ни моря. Точнее, они были, но не связанные с нею, не ощущаемые ей. Море изумрудной гладью величественно лежало где-то там, внизу — прозрачное до такой степени, что были видны подплывавшие к мелководью дельфины и скальные рифы, подводными стенами тянувшиеся от берега.

— По-моему, это здесь, — казалось, одними губами сказал Козырев, указывая рукой куда-то слева от себя. Но потом, вглядевшись в удивленное лицо Анны, еще раз прокричал ту же фразу, и тогда она не увидела то, что он говорит, а действительно услышала его. — Здесь, это должно быть здесь! Не пугайтесь, это давление, воздух давит на барабанные перепонки, и, кажется, будто вы оглохли… Посмотрите вниз! Вот та гряда, что поднимается в оконечности конусом.

— Наверное, когда-то это был вулкан! — громко сказал князь, жестом призывая Анну взглянуть на скалу, которая словно вырастала из горбатого позвоночника гигантского морского чудища, дракона, расположившегося на отдых на глубине, вдали от берегов и торговых путей.

— Я не могу! — закричала Анна. — У меня кружится голова! Я ничего не вижу! Я ослепла!

— Это не слепота, это страх, — властно произнес Иоанн, делая движение к ней навстречу.

Гондола, чутко отзывавшаяся на колебания равновесия, немедленно покачнулась, и Анна невольно ухватилась за ее край, перегнувшись через борт.

— Это он! Он! — радостно воскликнула она, разглядев там, внизу, знакомую площадку и видимый лишь с высоты каньон с дворцами-усыпальницами.

Ее спутники понимающе переглянулись и будто забыли про нее.

— Имейте в виду, Дмитрий Алексеевич, что долго я не смогу удерживать шар. Над вершиной скалы, скорее всего, нас ожидает сильный боковой, ветер, и гондолу почти наверняка начнет быстро относить в сторону, — говорил Козырев, отвязывая один из мешочков с песком, прикрепленных вблизи Анны, и перенося его на другой край корзины, которая сразу медленно пошла по дуге, заходя над островом.

— Я вас понял, Иван Сергеевич, — кивнул ему князь Дмитрий. — Я высажусь первым, а потом вы кинете мне канат. Я постараюсь удержать шар ровно столько, сколько понадобится Анастасии Петровне, чтобы спуститься по лестнице.

— Это все лишь осложнит! — покачал головой Козырев, повторяя процедуру с переносом груза с одного борта гондолы на другой, в то время как Анна с ужасом смотрела за тем, как корзина накреняется. — Сомневаюсь, что без должной сноровки и опыта Анастасии Петровне удастся легко сделать это при том течении воздушного потока, что может быть на вершине. Думаю, лучше всего для баронессы — прыгнуть. Вы будете страховать ее внизу.

— Но тогда мне придется отпустить канат! — возразил князь, перебираясь вдоль борта поближе к нему.

— Да, но одновременно с ее выходом из гондолы, — как ни в чем не бывало продолжал предлагать Козырев. — Я дам отсчет, и по моей команде баронесса должна будет прыгнуть, а вы — бросить канат. Только прежде постарайтесь притянуть нас к себе и к земле как можно ближе…

— Я не стану этого делать! — воскликнула Анна, в необъяснимой оторопи слушая весь этот разговор, и мужчины разом впервые за время обсуждения оглянулись на нее. — Я никуда не буду прыгать! Я не могу!

Эти двое рассуждали так, как будто ее самой не было с ними на воздушном шаре. Или она присутствовала, но чисто номинально, и ее мнение мало что значило. Анна изо всех сил вцепилась одной рукою в прутья, из которых была свита корзина, другой крепко ухватилась за ближнюю к себе веревку, что соединяли шар и пассажирскую гондолу. Дрожь убегала в колени, которые отказывались поддерживать ноги, онемевшие и грузом тянувшие Анну вниз.

— Аня! Немедленно возьмите себя в руки! — преподобный укоряющее посмотрел на нее.

— Анастасия Петровна! — умоляюще крикнул Козырев. — У нас очень мало времени, я должен сейчас приземлить гондолу, иначе нас подхватит встречный поток и унесет далеко. У нас есть только одна попытка! Приготовьтесь!

Анна хотела что-то возразить, но не успела — Козырев наклонился и открыл засов какой-то крышки в днище гондолы. Шар вздрогнул и начал резко снижаться…

— Это все? — едва слышно прошептала Анна, глядя, как воздушный шар удаляется по небу от острова.

— А вы боялись, — улыбнулся Иоанн, отпуская ее.

Анна бессильно опустилась на сверкающий под солнцем базальт и спросила:

— Вы не заметили; в бухте на той стороне не было корабля?

— Кажется, нам повезло, — кивнул ее спутник. — Мы видели корабль, шедший курсом на остров, когда летели сюда. Но он не похож на тот, что вы описывали. Это парусник того же класса, что и наш. Возможно, «Армагеддон» где-то прячется.

— Думаете, это де Морни спешит на встречу с Крестоносцем? — вздохнула Анна, поднимая глаза. Вот так, снизу вверх, Иоанн казался ей еще величественнее — словно эпический герой из преданий старины глубокой.

— Не знаю, — пожал плечами преподобный, подавая ей руку. — Но, как бы то ни было, у нас есть небольшая фора по времени. Так что, Анастасия Петровна, нам стоит поторопиться. Ведите меня, теперь вы — главная.

Его спокойный тон и уверенность в голосе приободрили Анну, она подала своему спутнику руку и поднялась. Оглядевшись, она узнала и место, и тропинку, по которой уже проходила, и, кивнув, указала на кустарник впереди — там вход.

Судя по всему, Крестоносца еще не было на острове. Факелы в тоннеле не горели — сначала Иоанн пытался с помощью имевшихся у него спичек разжечь огонь в металлической форме, но горючее в ней, по-видимому, полностью прогорело. Тогда им пришлось вернуться к можжевеловому кусту — преподобный наломал колючек и, обмотав сломанные ветви тканью, которую Анна оторвала от нижней юбки, поджег их. Огонь вспыхнул, но не надолго, и путешественники побежали по проходу, чтобы успеть преодолеть тоннель до того, как этот импровизированный факел погаснет.

— Кстати, вы так и не объяснили мне, как мы будем выбираться отсюда, — словно между прочим поинтересовалась Анна, когда они уже поднялись по лестнице, ведущей в винный погреб.

— Хотел сделать вам сюрприз, — пошутил Иоанн, но, заметив в неверном пламени факелов, как напряглась спина его спутницы, смягчился, достал из кармана и показал Анне вогнутую металлическую линзу, хорошо отполированная поверхность которой чем-то напомнила ту, что она видела в зеркалах на «Армагеддоне» и в замке Крестоносца. — Честно говоря, я предполагал воспользоваться вот этим предметом. Мы договорились с Иваном Сергеевичем, что его корабль станет курсировать вблизи острова, а когда наша миссия будет закончена, надеюсь — благополучно, мы поднимемся на ту же площадку на вершине скалы, и я с помощью этой линзы отправлю ему световой сигнал.

— Обратно мы тоже отправимся на воздушном шаре? — вздрогнула Анна.

— Этот вид транспорта показался вам небезопасным? — ответил Иоанн вопросом на ее вопрос, и Анна смутилась. Ведь она только и делала, что создавала проблемы: кричала от страха, подвергала сомнению решения Иоанна, а должна была мужественно идти вместе с ним, чтобы помочь в нелегком, но благородном деле.

— Простите, преподобный, в последнее время мне часто приходилось полагаться в решении своих проблем лишь на себя и свои силы, и поэтому мне непросто свыкнуться с мыслью о том, что есть тот, кто идет впереди меня, — призналась, словно выдохнула, Анна.

— Парадокс человеческого: к плохому привыкаешь быстрее, а в хорошее верится долго и с трудом, — улыбнулся Иоанн, и Анна снова ощутила исходящее от него тепло и сострадание. Странное дело, своим величием он не унижал стоящего рядом — наоборот, как будто передавал и тебе часть той силы, что позволяла ему вознестись над суетой и тщетой ее…

— Справа, посветите справа, — подсказала Анна. — Где-то там должен быть механизм, который открывает дверь в сокровищницу.

Преподобный кивнул и почти сразу нашел затвор, приподняв который, привел в действие механизм, освобождавший пружину в двери. Каменная глыба поддалась и плавно поехала в сторону, открывая проход внутрь помещения, служившего Крестоносцу хранилищем ценностей, вывезенных им со всего света. И Анна в который раз была потрясена изобилием раритетов, способных составить честь любому музею. Судя по всему, Иоанн тоже был взволнован, ибо молча ходил вдоль ниш, со смущением перед величием истории рассматривая предметы из сокровищницы Валера — с пиететом и заметным трепетом касаясь арамейских свитков и чаш, подобных сделанной руками палестинского плотника и дошедшей до нас лишь в изображении — скорее желаемом, чем настоящем…

— Вот она! — вдруг воскликнул Иоанн, указав на лежавшую близ чаши Звезду.

— Слава Богу, нашлась! — Анна едва не расплакалась, она хотела броситься к преподобному и обнять его, но в этот момент они услышали быстрые шаги — кто-то поднимался по лестнице из винного погреба.

Анна едва успела добежать до зеркала и нажать на выступ на стене, который открывал вход из сокровищницы в зал, как на пороге появился Крестоносец. От неожиданности все участники этой сцены замерли, и только скрип отверзшегося «зеркала» пробудил их. Анна потянула князя за рукав — Иоанн словно очнулся и устремился за ней, но Валер молча и истово набросился на вторгшегося в его владения незнакомца, пытаясь вырвать Звезду из его рук.

Анна оглянулась в поисках чего-либо тяжелого. На глаза ей попался какой-то шлем, лежавший в ближайшей к выходу нише: она схватила его и со всей силы опустила на голову Валера, кошкой вцепившемуся в горло ее спутника. От неожиданности Валер медленно разжал руки и обиженно, точно маленький мальчик, посмотрел на Анну, а потом мешком рухнул на пол.

— Бежим отсюда! — крикнула Анна.

— Только вместе с ним, — покачал головой Иоанн: он все еще тяжело дышал и не мог твердо стоять на ногах — Крестоносец оказался довольно проворным и сжимал его крепко.

— С ней! — поторопилась поправить его Анна: она не сразу поняла, что преподобный имеет в виду. — Но Звезда у вас, вы так и не выпустили ее.

— Нет-нет, я говорю о Валере. Это настоящее имя Крестоносца. Его появление, хотя и неожиданное, все же оказалось для нас весьма кстати. Захватив его, мы не просто вернем Звезду, но и представим доказательства участия в этом латин. Помогите мне, Валера надо связать. Боюсь, мне опять придется просить вас об одолжении.

Анна кивнула и бросилась нарывать полосы из оставшейся части нижней юбки. Потом они вместе связали бесчувственного Валера, после чего Анна с удовольствием от полученного реванша завязала Крестоносцу рот. Затем каждый из них взял свою ношу: Анна — Звезду, завернутую в сюртук Валера, а преподобный — самого Крестоносца, которого был вынужден взвалить на плечи.

Выйдя из зала, они нашли на площадке перед дворцом подъемник, и, пока Анна, следуя указаниям своего спутника, посылала световой сигнал паруснику, который должен был забрать их, Иоанн вернулся в зал.

— Наверняка, Валера скоро хватятся, — сказал он Анне. — Надо хоть как-то помешать его людям…

Закрыв «зеркальную» дверь в сокровищницу, Иоанн взятым там анкасом разбил запирающий механизм. Но когда весельная лодка с «Петергофа» уже стояла внизу, ожидая, пока они спустятся, Анна услышала громкий стук, не оставлявший никакого сомнения — люди Валера пытались прорваться в зал. Наверняка это тот приближенный Крестоносца, — подумала Анна. — Он пришел следом за своим хозяином и догадался, что случилась беда. И по тому, как торжествующе заблестели глаза Валера, какое-то время назад пришедшего в себя, она поняла, что не ошиблась. Тревога поселилась в ее сердце, и как оказалось, не напрасно.

Не успел парусник Козырева набрать ход, как их стал настигать «Армагеддон», неожиданно появившийся из-за острова. И когда смотрящий прокричал: «Погоня!», Анна следом за преподобным бросилась на палубу, где уже стоял Козырев. Он, словно онемев, наблюдал, как «Армагеддон», стремительно шедший за ними параллельным курсом, с каждой минутой сокращал имевшееся у парусника преимущество в расстоянии. Пока не приблизился настолько, что смог дать предупредительный залп, и весьма ощутимый.

— Что будем делать, Дмитрий Алексеевич? — взволнованно спросил Козырев Иоанна. — Кое-какое вооружение у нас, конечно, имеется…

— Я не имею права рисковать вашим кораблем и жизнями членов вашего экипажа, — нахмурился тот.

— Что вы задумали? — кинулась к нему Анна.

— Топить нас они не станут, — уверенно сказал Иоанн. — У нас на борту — Валер, вряд ли они хотят гибели своего капитана. Скорее всего, его помощники попытаются выторговать возвращение Крестоносца. Однако есть угроза, что, добиваясь спасения Валера, они нанесут урон вашему кораблю, Иван Сергеевич. Нам надо выиграть время. А потому я предлагаю сделать следующее…

После очередного залпа, легшего совсем близко от правого борта «Петергофа», парусник сбросил ход. Потом с «Армагеддона» увидели, как на воду была спущена шлюпка, в которой находился один человек, — он был связан и всячески сопротивлялся, когда матросы с русского парусника пытались усадить его в шлюпку, но после некоторой заминки им это все-таки удалось. Шлюпка, предоставленная сама себе, стала мирно покачиваться на волнах, а парусник, не теряя времени, снова набрал ход. И, когда «Армагеддон» приблизился к оставленной шлюпке, и экипаж поднял на борт своего капитана, «Петергоф» был уже довольно далеко. Но Анна, прекрасно знавшая об удивительных технических возможностях «Армагеддона», так и не ушла с палубы, ожидая неизбежного продолжения. Она была уверена — вернувшись на свой корабль, Валер немедленно бросится за ними в погоню.

А между тем на «Петергофе» опять спешно готовили воздушный шар к полету. Козыреву удалось вернуть гондолу на корабль, и теперь она вновь должна была лететь.

— Я не отпущу вас одного! — воскликнула Анна, когда преподобный сообщил, чтонамерен вместе со Звездой покинуть корабль и лететь к земле. Шар мог добраться до запретной для «Армагеддона» территории полуострова монастырей прежде, чем их настигнет Валер.

— Это глупо! — вторил ей Козырев. — Неужели вы думаете, что, увидев улетающий воздушный шар, этот чудовищный корабль бросит гоняться за нами?!

— Именно так, Иван Сергеевич! Именно так! — убеждал его Иоанн. — Этим господам нужно то, что они похитили в Вифлеемском храме, и, заметив шар, они решат, что Звезда — там! Они оставят вас в покое, и вы сможете найти укрытие в одном из монастырей, когда доберетесь до берега.

— Но для этого вам нет совершенно никакой необходимости покидать нас, — перебила его Анна. — Улетающий шар может быть уловкой! Погнавшись за ним, корабль переключит на него свое внимание. И мы благополучно избежим столкновения. Но будем все вместе! Никто не покинет корабль, никто не станет жертвовать собою!

— А ведь баронесса права, — кивнул Козырев. — Мы обманем противника и сохраним то, что у нас есть.

— Хорошо, — после минутного, но весьма напряженного раздумья сказал Иоанн.

Расчет оказался верным, но очень скоро с «Петергофа» заметили, что шар стал снижаться. И скорость падения возрастала по мере приближения к воде. Между тем «Армагеддон» настигал его.

— Что-то случилось? — взволнованно повернулась к Козыреву Анна.

— Возможно, мы слишком торопились, и воздух в шаре не успел достаточно прогреться. Есть еще вероятность, что шар попал в холодное течение вблизи полуострова, и температура воздуха в оболочке понизилась.

— Не исключено, что в шар стреляли, — добавил Иоанн. — Я заметил дымки над палубой… Когда они подплывут к упавшему шару, то поймут, что гондола пуста, и это всего лишь маневр. Нам стоит поторопиться. Каковы наши шансы, Иван Сергеевич?

— Мы делаем, что можем, — развел руками Козырев. — Но имейте в виду, что «Петергоф» не предназначен для активных боевых действий и уклонения от погони. Мы и так подняли все паруса, и ветер, как будто, благоволит к нам. Но этот корабль (Козырев кивнул в сторону моря) не имеет себе равных. Я прежде не встречал ничего подобного.

— И что вы предлагаете? — вмешалась в их разговор Анна. — Сидеть и ждать, пока они догонят нас и бросятся на абордаж?

— В этом есть свой резон, — сказал рассудительный Козырев. — Мы можем принять огонь на себя, в то время как вы с преподобным и несколькими матросами сядете в шлюпку и поспешите к земле. Здесь легко можно укрыться за изрезанным, скалистым берегом. Пока мы станем отвлекать внимание на себя, вы успеете достигнуть какой-либо из скал.

— Боюсь, что это уже не понадобится, — тихо произнес Иоанн: прямо на них встречным курсом шел неутомимый «Армагеддон».

— Но как?.. — растерялся Козырев. — Как они успели? Этого не может быть!

— Это уже случилось, — твердым тоном промолвил преподобный и решительно велел Козыреву: — Иван Сергеевич, уведите всех людей на левый борт и прикажите укрыться за надпалубными постройками. Сбросьте ход и ни во что не вмешивайтесь. Анастасия Петровна, принесите мне Звезду.

— Вы намерены сдаться?! — вскричала Анна. — Вот так легко? Позволите им взять то, что они подло украли?

— Дмитрий Алексеевич, — поддержал ее Козырев, — хоть мы и не военный корабль, но честь русского моряка — сильнее любою оружия!

— Успокойтесь, друзья мои, — остановил их преподобный. — Те господа не получат ничего. Я всего лишь хочу избежать ненужных жертв. Прошу вас, сделайте, как я сказал. И просто доверьтесь мне…

Когда черный корпус «Армагеддона» вплотную встречно приблизился к правому борту «Петергофа», Анна, несмотря на все усилия Козырева удержать ее, выглядывавшая из-за рубки, узнала стоявшего на палубе настигнувшего их корабля своего старого знакомого — Валера. Его волосы волнами развевались на ветру, и он чаще, чем обычно, откидывал голову, сбрасывая пряди со лба. Было заметно, что Валер взбешен, — его левое плечо и нога подергивались в мелкой конвульсии, а в правой руке Крестоносец сжимал пистолет.

— Эй, вы, там! — Валер с ненавистью посмотрел на стоявшего на палубе парусника русского священника и крикнул по-французски: — Мне бы не хотелось устраивать бойню, верните мне то, что вы украли. И я уйду. Обещаю, что никого не трону.

— Не мы украли, а вы, — тоже переходя на французский, ответил ему Иоанн. — И это не может принадлежать никому, кроме Господа!

— Мы тратим время на споры, — разозлился Валер. — Отдайте мне Звезду, и уплывайте. Я не стану вас преследовать.

— Вам нужна Звезда? — усмехнулся преподобный. — Так достаньте ее!

Анна слабо вскрикнула — неуловимо стремительным движением Иоанн поднял Звезду над головой и, сильно размахнувшись, бросил ее в море.

— Нет! — зарычал Крестоносец, бросаясь к борту своего корабля, но было поздно — Звезда исчезла в толще морской воды, успев блеснуть на солнце, как будто прощалась с людьми.

— Вы никогда не получите ее, — торжественно сказал преподобный Иоанн, обращаясь к Валеру. — Только Всевышний, чье рождение она знаменует, имеет право владеть ею. И только в Его руках она может находиться — неважно, в Храме ли Рождества или на дне морском. Умерьте свою гордыню и утешьтесь покаянием перед Ним, ибо, посягая на Звезду, вы покушались на Него…

— Хотите сказать, что у меня руки коротки? — взвился Валер. — Сейчас я покажу вам, на что способен… Заряжайте пушки! — крикнул он, обращаясь к стоявшему чуть поодаль от него помощнику. Анна узнала этого человека, он прислуживал Крестоносцу, когда приезжал де Морни.

— Приготовьтесь прыгать за борт, — сказал Козырев своим людям и Анне, удерживая ее от попытки выбежать на палубу — туда, где стоял преподобный Иоанн.

— Что это? Слышите? — вдруг сказал кто-то из матросов.

— Колокола? — прислушался Козырев. — Это звон колоколов?

Судя по всему, этот звон услышали и на «Армагеддоне». Валер со злостью топнул ногой: баталия, разыгравшаяся близ полуострова, привлекла внимание расположенных на нем многочисленных монастырей, и на их звонницах зазвучали колокола. Всегда избегавший дневного света и излишнего внимания к себе «Армагеддон» оказался под наблюдением слишком большого количества посторонних глаз, и его капитан вынужден отступить. Валер скомандовал:

— Отбой, уходим!

И его удивительный и грозный черный корабль, обогнув парусник с Андреевским флагом на мачте, стал стремительно удаляться к горизонту.

— Как вы думаете, он вернется? — настороженно спросила Анна Козырева, вышедшего с нею из-за своего укрытия.

— Искать Звезду? Возможно, когда человечество сделает следующий скачок в развитии научной и технической мысли, не исключено, что он сам или его потомки попытаются достать Звезду со дна моря. Только я думаю, что произойдет это нескоро, и к тому времени или подводное течение сделают свое дело, надежно укрыв Звезду от посягательств на нее.

— Полагаю, мы еще долго не будем слышать об этом корабле и его капитане, — добавил преподобный Иоанн. — Ему сейчас не до поисков. Теперь нам известно местонахождение его острова и его сокровищницы. Скорее всего, месье Крестоносец займется в ближайшее время поисками нового тайного убежища и перевозом туда своей коллекции…

— Вы можете гордиться, — Козырев склонил голову перед ним, — все, что вы делали, не было напрасным. Злодей разоблачен и сейчас ищет нору поглубже и подальше от людских глаз. Звезда не досталась похитителям, мечтавшим использовать ее в своих подлых целях…

— Моя миссия заключалась в том, чтобы вернуть Звезду, — остановил его преподобный. — Или хотя бы добыть доказательства того, что она была похищена по наущению латин. Увы, я не могу считать себя победителем!

— Возможно, вы торопитесь, Дмитрий Алексеевич, — сказала Анна, подавая ему какой-то пакет. — Я нашла это во внутреннем кармане сюртука Крестоносца, в него вы завернули Звезду. И, когда вы велели мне отдать ее вам, я обнаружила этот конверт — его край выглядывал из кармана.

— Что в нем? — растерялся преподобный, вынимая из конверта свернутые вчетверо листки.

— Полагаю, что это бумаги, которые передал Крестоносцу де Морни. Я видела, как он передавал ему точно такой же конверт в день их встречи.

— Вы правы! — воскликнул Иоанн, вчитавшись в текст. — Анастасия Петровна! Аня! Аннушка, вы даже не представляете, что сейчас сделали!..

— Баронесса, хочу выразить вам искреннюю признательность за помощь, оказанную вашей родной стране в этом деле, — русский посланник в Турции, министр Титов с любезнейшей улыбкой поцеловал Анне руку. — Благодаря доставленным вами и иеромонахом Иоанном документам мы можем обратиться в Иерусалимский шариатский суд, и, уверен, османские власти признают вину в этом похищении за латинянами. Вы же можете более не волноваться, ваше участие в раскрытии заговора, направленного против интересов православия и России в Святой земле, будет оценено по достоинству. И первым делом мы самым скорейшим образом выдадим утраченные вами документы, удостоверяющие вашу личность, и будем содействовать вашему немедленному возвращению на родину. Где вы сейчас остановились?

— В Русской духовной миссии, здесь, в Константинополе, — промолвила Анна. — Благодарю вас, Владимир Петрович, за помощь. Я действительно мечтаю как можно скорее вернуться домой, к своей семье.

— Полагаю, это случится в самое ближайшее время, — кивнул Титов, провожая ее к выходу.

Анна не стала задерживать дипломата — она торопилась вернуться в миссию, где уже несколько дней жила после того, как «Петергоф» доставил Анну и преподобного Иоанна в Константинополь. Анна должна была явиться в русское консульство — ей предстояла дорога домой, и вместе с тем она боялась разлучаться с преподобным. Анне казалось, что отпусти она его из виду хотя бы на минуту, он снова исчезнет из ее жизни и на этот раз — навсегда. И она спешила назад, в миссию, где ей была предоставлена комната. Анна волновалась, ей хотелось успеть застать князя Дмитрия, который уже подготовил отчет о своем путешествии и собирался вернуться в Иерусалим. Анна так и не смогла привыкнуть к его новому облику и его сану. Она обращалась к нему то преподобный, то князь, то Дмитрий Алексеевич, а про себя все чаще — Митя.

Конечно, она понимала всю беспочвенность своих надежд, но готова была поклясться, что ее чувство к князю Дмитрию — не безответное. Анна ощущала его смятение, которое только увеличивало волнение, что она замечала за собой в его присутствии. И особенно оно усилилось в последние дни — с того момента, как «Петергоф» взял курс на Константинополь. Анна почти не оставляла князя Дмитрия, с трудом превозмогая потребность сопротивляться его стремлению к одиночеству. Она видела, что ее порыв не остался незамеченным Козыревым, который принялся всячески опекать ее, собирая в кают-компании своих офицеров, развлекавших Анну рассказами из походной жизни и разными забавными историями. Анна и слушала их, и не слышала — все ее существо, казалось, устремилось вдаль, где в сиянии недоступности возвышалась над всем земным фигура преподобного Иоанна.

Мир, в котором она жила до сих пор, вдруг открылся Анне с другой стороны. Все, что прежде занимало ее, стало казаться мелким и мизерным, и Анна поняла, что ей всегда не хватало возвышенности, торжественности и приподнятости отношений и поступков, сравнимых разве что с пафосом древнегреческой трагедии, в которой все — и люди, и чувства были поставлены на котурны. Анна знала, как это тяжело для актера — придать античному слогу доверительность и избежать фальши, убеждая зрителя поверить эпическим героям и разглядеть в них близкое и понятное каждому. И вот она увидела, что все то, чего ей удавалось добиваться долгими и упорными репетициями, живет и естественным образом проявляется в обычном человеке.

Разумеется, преподобный Иоанн не был простым смертным, но — все же, все же, все же…

— Нет, только не это, — мгновенно осипшим голосом прошептала Анна, увидев у себя в комнате на столе конверт. В глубине души она уже поняла, что написано в оставленном для нее послании, и была уверена, что оно — от князя Дмитрия.

Анна долго не могла решиться приблизиться к столу и прочитать письмо — ей было страшно оставаться одной. Она вспомнила, как преподобный однажды сказал ей: «Человек не может быть одинок, потому что Господь всегда рядом с ним». Но Господь не может быть моим мужем! — хотела тогда воскликнуть в ответ Анна и осеклась, придя в ужас от своего святотатства.

«Анастасия Петровна, не имея времени проститься с вами лично, оставляю это письмо. Однако начертано оно не мною, а юным сослуживцем вашего покойного супруга. Когда-то письмо осталось неотправленным, но любые долги должно возвращать, и потому вы, наконец, получите его. Живите в мире и согласии со своими близкими, берегите душу свою и — да хранит вас Господь…»

Анна развернула сложенный вчетверо листок, лежавший в конверте, и, сквозь застилавшие ей глаза слезы, начала читать. И прошлое, безвозвратно утраченное, овладело ею. Анне открылось то, что она уже и сама поняла, — погоня за тем, что закончилось, бессмысленна. Она разрушает сердце, иссушает душу и, главное — лжет, обманывает притворным, призрачным обещанием продолжения, иллюзией возможности начать все сначала. Но с начала не бывает ничего, с чистого листа можно только родиться заново, но для этого надо пройти очищение, которое неизбежно потребует от тебя расставания с тем, что привязывает к прошлому, преувеличивая и превознося его. Анна была не готова распрощаться с воспоминаниями — наоборот, именно они подталкивали ее к князю Дмитрию. К тому, кого в реальной жизни уже не существовало, и оказалось, что она опять бежала куда-то, догоняя исчезающий в рассветном зареве призрак любви…

Вздохнув и утерев слезы, Анна решила, что больше уже никогда не станет тревожить ушедших. Она свернула письмо по сгибам и попыталась вложить его в конверт, но что-то помешало ей. Анна перевернула конверт и слегка встряхнула его — на ладонь упал маленький крестик. И она вспомнила, что как-то рассказала преподобному Иоанну, что потеряла свой во время кораблекрушения почтового корабля, раздавленного «Армагеддоном». Когда Анна упала за борт, цепочка повисла на вбитом в поручень креплении для канатов и душила ее. Анна едва не погибла, но державшийся рядом за перила Альбер одной рукой дотянулся до нее и разорвал цепочку. И та вместе с крестиком ушла на дно.

Так значит, все-таки можно начать все сначала… Анна не успела додумать пришедшую к ней мысль.

— Анастасия Петровна! Настенька, сестра моя! — услышала она и, подняв глаза, не поверила сама себе. От двери через комнату к ней бежала рыдающая Соня, а следом, смущенно и взволнованно утирая непрошеные слезы, шел учитель ее Ванечки — Павел Васильевич Санников.

Дальнейшее было похоже на сон — только счастливый. Дополняя и объясняя сбивчивые реплики Сони, то бросавшейся обнимать Анну, то принимающейся рыдать, уткнувшись ей в плечо, Санников поведал, что случилось за то время, пока Анастасии Петровны не было с ними.

Оказывается, Соня направлялась в Палестину рисовать Святые места. И вообще у нее возникла идея посетить все самые примечательные места, связанные с мировыми религиями. И уже сейчас, но, конечно, после возвращения из Иерусалима, она мечтала об участии в экспедиции в Гималаи. Соня и не помышляла о замужестве, и, глядя, с какой нежностью Павел Васильевич подавал ей очередной, свежий взамен обильно политого слезами радости платочек, Анна поняла, что Сонечка ничуть не изменилась. В ней были неистребимы все признаки настоящего художника — извечная творческая эмоциональность, непостоянство и влюбчивость.

Как сообщил Анне Санников, в Петербурге все давно считают ее погибшей — по настоятельной просьбе князя Михаила Репнина ведомство канцлера Нессельроде занималось ее поисками. И однажды в какой-то из французских газет было найдено сообщение о затонувшем в Атлантике почтовом корабле, шедшем с французских островов, и в списке находившихся на его борту пассажиров стояла и фамилия Анны, точнее — ее французский сценический псевдоним. А так как Владимир уже давно считался погибшим, то после появления этой информации ее дети были официально признаны сиротами, и Великая княгиня Мария, супруга наследника Александра, объявила о своем покровительстве над ними. Ванечка должен быть направлен в Пажеский корпус, а Катеньку Мария Александровна взяла под свою особую опеку — Ее Высочество была озабочена идеей создания специальной школы для дворянок.

Узнав о гибели дочери, Петр Михайлович слег и все еще хворал, находясь в Двугорском под постоянным наблюдением врачей. Княгиня Мария Алексеевна жила там же, но на положении домашнего ареста, и Никита, недавно обвенчавшийся с Татьяной, взял на себя заботу о присмотре и за Петром Михайловичем, и за его супругой. Сын Татьяны, нареченный в честь отца Андреем и признанный княжеским внуком, жив-здоров и учится в Царскосельском лицее. Михаил по-прежнему состоит адъютантом при наследнике, а Елизавета Петровна с двойняшками живет на два дома — зимой в Петербурге, летом — в родовом имении. И, если Анастасия Петровна поторопится, то успеет еще застать всех в Двугорском…

На какой-то миг, когда Соня сообщила, что сегодня их корабль, который сделал остановку в Константинополе пополнить запасы воды и продовольствия, отправится дальше — в Яффу, чтобы оттуда паломники, в группе которых ехали и Соня с Санниковым, могли добраться оттуда в Иерусалим, сердце Анны дрогнуло. Она хотела просить их взять ее с собой. Но ладонь, сжатую от волнения слишком сильно, что-то кольнуло, и Анна, разжав пальцы, увидела крестик, оставленный ей преподобным Иоанном. Увидела и — промолчала.

Конечно, она вернется в Петербург, разыщет детей, соединится с семьей. Пора ей уже перестать скитаться и ждать невозможного. И, обнимая трогательно прильнувшую к ней Соню, Анна в последний раз мысленно сказала «прости» надеждам, которым не дано осуществиться. Жизнь снова распорядилась ею — нет, не жизнь, иная сила, которая и вела, и хранила ее. И которой Анна должна была поверить и не пытаться более соперничать.

«Любовь моя несбывшаяся, Аннушка, — всплыли в ее памяти строки из только что прочитанного письма поручика Новикова, — простите вольность мою в столь откровенном обращении к вам и поверьте: продиктована она не дерзостью, а истинно глубоким чувством, что пробудил во мне ваш голос и облик ваш ангельский. Не без печали догадываюсь, что никогда не дано мне вызвать в вас ответного отношения, но спешу просить вас помнить обо мне и знать, что нет у вас другого, столь искренне и беззаветно преданного вам человека. И, даже если, оглянувшись, вы не увидите меня близ себя, не сомневайтесь — я все равно рядом, я думаю о вас, я всегда готов охранить вас от любой беды, удержать от пропасти. Я благословляю вас на то счастье, что вы сами изберете для себя. И нет для меня самого сильнее радости, чем знать, что вы счастливы. Хотя бы и без меня…»

Продолжение следует…


home | my bookshelf | | Бедная Настя. Книга 6. Час Звезды |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу