Book: Четыре Ступени



Четыре Ступени

Квашнина Елена Дмитриевна:

Четыре ступени


ЧЕТЫРЕ СТУПЕНИ .


КНИГА ПЕРВАЯ. Мышь белая, лабораторная.


Жить и чувствовать, что ты кроме родителей никому не нужна и не интересна - удовольствие весьма сомнительное. Ещё хуже, если осознавать это начинаешь постепенно, по нарастающей. И к тридцати годам, с накоплением какого-то опыта, у тебя формируется стойкий комплекс неполноценности. Ты, конечно, маскируешь его всеми доступными тебе способами. Посторонние ни о чём не догадываются. Но ты-то, ты… Сам от себя никуда не спрячешься, сам себя не обманешь. Кто-то в такой ситуации начинает заниматься самоанализом: почему, да как такое могло получиться, да в чём моя вина? Кто-то злится на целый свет, обвиняя его во всевозможных грехах. Кто-то записывается на аутотренинг. Светлана предпочитала жить в придуманной ею самой реальности, где мысленно создавала события, разговоры, перекладывая и адаптируя различные известные сюжеты. Если говорить ещё точнее, настоящей жизни она предпочитала книги. В настоящей жизни было холодно и неуютно. Чувство ненужности никому росло и ширилось. Читая книги, можно было на время избавиться от этого гадостного чувства, жить жизнью героев, их эмоциями, примеряя на себя то платье с кринолином, то платье с турнюром, то ещё что-нибудь. Можно было мечтать о настоящей любви, которая в реальности всё никак не могла найти Светлану. И даже удивительно, почему? Обычно к тридцати годам многие женщины умудряются не только встретить свою великую любовь, но за какое-то относительно короткое время прожить с ней целую жизнь, богатую страстями, похоронить её, оплакать глубоко в сердце и опять пуститься на поиски новой великой любви. Светлане же катастрофически не везло. Видимо, сказалось по-настоящему оранжерейное воспитание. Или приверженность книжным страстям сделала своё чёрное дело. Только Светлана мечтала о вовсе недостижимом. Если дружба, то честная, верная, бескорыстная, до скончания дней. Если любимый мужчина, то непременно истинный рыцарь. В серебряных латах, на белом коне, как ему и положено. Без недостатков, без пятен на совести. Непременно красивый, непременно умный, непременно хорошо образованный. О материальном положении рыцаря, в отличие от большинства ровесниц, Светлана не задумывалась. Ей вообще претило, если к любви каким-либо образом примешивались меркантильные вопросы. Нет, дурочкой Светлана не была. И с развитием не задержалась. Просто ей посчастливилось оказаться поздним и долгожданным единственным ребёнком. Посчастливилось ли?


СТУПЕНЬ 1. Алмаз неогранённый.


Родители любили дочь до безумия. Они серьёзно готовились к появлению на свет своего ребёнка. Читали специальную литературу, консультировались со специалистами. Сделали в квартире ремонт, выделив маленькую комнату под детскую. Мало, очень мало в мире детей, которые бы получали столько тепла, ласки, любви, внимания, сколько получала Светлана. Её не баловали, нет. Просто любили, не жалели времени на возню с малышом. Вместе читали, рисовали, играли. Никогда не ругали за оплошности. Объясняли, почему нельзя делать так, как Светлана сделала. Показывали, как надо сделать. Всё это спокойно, доброжелательно, с улыбкой и неизбывной любовью в глазах. Если и случались недоразумения, то они долго не длились. Вечером, перед сном, родители приходили в детскую пожелать дочери спокойной ночи, целовали её тёплые мягкие щёчки, тем самым показывая, что недоразумение исчерпано, никто больше не сердится и не обижается. Светлана, счастливо вздохнув, засыпала в полной уверенности: завтра всё будет хорошо, просто замечательно. И завтрашний день действительно бывал хорош, наполненный любовью родителей и новыми открытиями, новыми радостями.

Так комфортно Светлане жилось до школы. В детский садик её не водили, опасаясь различных болезней и негативного влияния других детей. С утра приезжала бабушка и сидела с девочкой до вечера, так же как и родители, читая, рисуя, играя с малышкой. Между этими важными делами бабушка как-то незаметно умудрялась заниматься и сущими мелочами: прибраться, постирать, покормить внучку, помыть посуду, приготовить ужин. Вечером с работы возвращались родители. Бабушка уезжала к себе со спокойной совестью. А мать и отец, поужинав, начинали возиться с ненаглядным чадом. В своём желании сделать присутствие дочери в мире безоблачным они напрочь забывали о реальной жизни. Им и в голову не приходило, что их доченька, их Светик ненаглядный с первых же самостоятельных шагов натолкнётся на жестокую действительность, на примитивную злобу. Да и как такое могло прийти в голову свихнувшимся от родительских чувств людям? Вот соседи, например, всегда любовались их дочкой, говорили: “Какой милый, какой воспитанный ребёнок”. Во двор Светлану гулять не отпускали. Или всей семьёй ходили на прогулки в ближайший парк, или везли дочку к тем знакомым, у которых были дети примерно того же возраста, и о которых было известно, что это особы приличные, воспитанные, уделяющие своему потомству достаточно много внимания.

Думали они, как их Светику придётся в детском коллективе, в школе? Наверное, думали. Но наивно полагали, что спокойную, доверчивую, доброжелательную, вежливую и честную Светланку невозможно будет не полюбить. В какой же растерянности оказались бедные родители, когда к концу первой четверти их первоклашка однажды утром отказалась идти в школу. Уже в куртке и ботиночках, с рюкзачком за спиной, теребя в руках шерстяную розовую шапочку, она пришлёпала на кухню. Спокойно села за стол. И спокойно же, без слёз и нервной дрожи в голосе, сказала:

- Я сегодня в школу не пойду. Я вообще в школу больше не пойду.

Этот момент своей жизни Светлана помнила очень хорошо. Именно с первого класса она вела отсчёт личным неприятностям. Оказалось - одноклассники не приветствуют честность. Вернее, не всегда приветствуют. Сейчас бы Светлана назвала это политикой двойных стандартов. Но тогда она этого не знала, не понимала. Где-то нужно было соврать, притвориться, а где-то проявить принципиальность. Но где? Сначала Светлана даже не знала, что такое “врать” и для чего оно нужно. Потом разобралась и пыталась подстроиться под других детей, но каждый раз невпопад. У неё, в отличие от большинства одноклассников, не срабатывала интуиция. А может, природа и крупицы стадного чувства в неё не заложила? Дальше выяснилось, что надо объединяться с мальчиками и девочками командирских замашек против других мальчиков и девочек, дразнить, не принимать их в игру, не разговаривать с ними. И опять Светлана не понимала: зачем, за что? Нет, со временем поняла, конечно. Со временем научилась разбираться в подоплёке действий ровесников. Но поступать так же, как они, не научилась. Дома всегда рассказывала о событиях своего “самостоятельного” существования. И всегда получала поддержку от родителей, одобрение в действиях и взглядах.

- Оставайся сама собой, доча, ни под кого не подстраивайся, - наставлял отец. Он боялся, что милый и добрый ребёнок превратится в невесть что.

Отцу легко было говорить “оставайся собой”. Но как же нелегко оставаться собой даже взрослому человеку, а тем более ребёнку. Над Светланой смеялись, её травили и презирали. Первое время она плакала, потом поняла - этого делать ни в коем случае нельзя. Слёзы принимались за слабость, а слабость преследовалась более жёстко и изощрённо. Во время перемен Светлана начала прятаться на других этажах школы, в библиотеке, в туалете, под лестницей первого этажа, что называется, от звонка до звонка. Ну и получилось не лучше. В школе ей стало одиноко. Через пару лет уже никто не подходил поболтать, никто не интересовался её мнением, не появилось ни одной подружки. Никому неинтересная девочка. Иногда Светлане не хотелось жить. Иногда она делала очередную попытку подстроиться под одноклассников. Но быстро выясняла, что ей и самой с ними по-прежнему не интересно, зачастую, вовсе противно. Во дворе тоже не нашлось подруг и друзей. Её теперь выпускали гулять во двор. Во-первых, умерла бабушка. У родителей оставалось значительно меньше времени для дочери, чем раньше. Во-вторых, Светлана подросла. Такая большая девочка могла пару часов погулять во дворе без присмотра. Могла-то она могла, да очень скоро расхотела там гулять. Ей непонятны и неприятны оказались те развлечения, которыми разгоняли скуку соседские мальчишки и девчонки. Их грубые слова резали слух, их манеры заставляли содрогаться. Якобы случайно попавшие в лицо снежок, в спину между лопатками камень, грязные домогательства в полутёмном подъезде вызывали малоуправляемый страх. Как надо поступить? Приспособиться? Научиться выживать, воюя со всем миром? От природы не дано, от воспитания тоже. Так что же оставалось бедной девочке? Правильно. Хорошая учёба и мировая художественная литература. Ещё осознание полного одиночества в большом мире.

У Светланы было два мира. Маленький - это дом, родители. В этом мире она являлась нужной, интересной, любимой. Он озарялся светом, наполнялся теплом. А большой мир - всё, что находилось за границами дома. И там, по представлениям девочки, хозяйничали зло, насилие, грубость, неправда. В большом мире Светлана чувствовала себя совсем чужой. И она пряталась от него в мире маленьком. До поры, до времени. В какой-то момент ей стало тесновато в этом убежище. Большой мир начал манить, притягивать. Ей захотелось стать нужной и там, интересной кроме родителей ещё кому-то, занять своё собственное место. Ведь должно же быть в большом мире у неё своё собственное место?

Первая серьёзная попытка высунуть нос в большой мир окончилась неудачно. Без особой трагедии, правда. Вот след, как осозналось впоследствии, оставила глубокий. Попытку эту Светлана помнила так же хорошо, как отказ ходить в школу. Ещё бы не помнить. Ведь она тогда влюбилась. И, как представлялось, смертельно, навсегда, иначе, чем влюблялись другие девочки.

Шёл по школьному коридору мальчик. Обычный такой. Она его знала давно. Он учился в параллельном классе и жил в одном с ней доме. Вот шёл он себе по коридору и шёл. А день был осенний. Из тех ясных, золотых осенних дней, которые вызывают у людей и лёгкую грусть о лете, и ощущение спокойствия, умиротворённости в душе. В большие окна рекреации били солнечные лучи, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Светлана выволакивала из туалета ведро с водой. Она в тот день после уроков дежурила по кабинету. И как всегда, одна. С ней никто не хотел дежурить. Да и бог бы с ними, с одноклассниками. Зато торопиться некуда, никто не подгоняет, она никого не задерживает своей медлительностью. Вот она и не торопилась. Выволакивала ведро с водой и вдруг… Увидела этого мальчика. Он как раз вступил в косую полосу солнечных лучей, падавших из окна. И словно не солнечными лучами осветился в её глазах, а другим, сказочным светом. Волосы у него запереливались всеми оттенками охры. В глазах, Светлане явственно почудилось, замерцали искорки. За минуту до того знакомый до тошноты мальчишка внезапно превратился в сказочного юношу. Юноша миновал полосу солнечных лучей. Волосы опять стали светло-каштановыми, глаза - скучного чайного цвета. Однако Светлана уже не могла вернуться к старому, знакомому образу. Она успела увидеть мальчика по-новому и не хотела это новое терять. Короче говоря, она влюбилась.

Мальчика звали Андреем. Его имя теперь казалось Светлане самым замечательным на свете. Он любил поднимать ворот пиджака, в котором ходил. Довольно глупая, претенциозная и вульгарная манера. Но она в глазах Светланы выглядела очаровательной небрежностью, не более. Он совал руки в карманы. Получалось вполне по-бандитски. Светлана не замечала, считала, что это лучше подчёркивает его осанку. Ну и прочие подобные глупости.

Их, глупостей, совершалось с избытком. Писать по ночам плохо зарифмованные вирши, где основная тема “нет, ты меня не любишь, не замечаешь”. Или, например, как бы случайно попадаться Андрею на глаза сверх всякой меры. Или на школьных соревнованиях болеть не за свой класс, а за тот, в котором учится ОН. Получить в результате дополнительные неприятности от одноклассников и гордиться сим фактом. Ведь за любовь пострадала. Пусть даже ОН никогда не узнает об этом. Или выкрасть из учительской журнал ЕГО класса, выписать заветный адрес и по вечерам бродить под окнами предмета своих нежных чувств. Разве это не глупости? Ещё Светлана начала часами торчать перед зеркалом, внимательнейшим образом изучая себя. То, что отражалось в зеркале, выглядело вполне сносно. Мягкие русые волосы, чистая кожа, красивого рисунка губы и блестящие, “со слезой”, зелёные глаза. Ресницы, брови достаточно тёмные, можно обойтись без подкрашивания. Фигурка приличная. И приличной длины стройные ножки. Первой красавицей королевства не назовёшь, но очень даже миловидна. Светлана иногда в транспорте ловила на себе заинтересованные взгляды парней, до определённой степени осознавала свою внешнюю привлекательность. И потому не могла понять, отчего Андрей не обращает на неё никакого внимания. Ведь не хуже других. Можно сказать, получше некоторых.

Слава богу, влюблённость эта пришла в положенное ей время, протекала в положенной ей форме и покинула девочку, как полагалось, тихо и незаметно. Андрей не стал доучиваться последние два года в школе, ушёл в техникум. Светлана осталась. Постепенно она совсем позабыла своего “солнечного мальчика”. Через несколько лет, случайно сталкиваясь с ним на улице, она даже не всегда его узнавала.

Родители спокойно наблюдали за первой влюблённостью дочери, готовые вмешаться при первых тревожных симптомах. Они продолжали почитывать педагогическую литературу, из которой узнали, что первая любовь их ненаглядного чада протекала в классическом варианте. Они радовались отсутствию истерик, слёз, длительных одиноких прогулок бог весть где, неумеренного потребления косметики, приобщения к алкоголю и табаку, каких-либо серьёзных перемен в девочке вообще. Её влюблённость была почти безоблачной, безболезненной. Вот именно, что почти. Царапина таки осталась. Глубокая царапина. Самооценка Светланы незаметно для окружающих и для неё самой понизилась на целую ступеньку. Уверенность, которой и без того не хватало, потихоньку оставляла девочку. Последние два года Светлана неосознанно реализовывалась в учёбе. Одновременно она стала вырабатывать у себя такие манеры, которые позволяли бы ей с одной стороны держать окружающих на определённом расстоянии, а с другой - вызывать к себе уважение этих самых окружающих, не дающее беспричинно нападать.

Однако, уважение - не любовь. А с некоторых пор любви хотелось очень сильно. Родительской было явно недостаточно. Дружеская? Да, нужна. Та самая, которая к мужчине, о которой книги пишут? Необходима. Но здесь Светлане не везло. Вернее, она сама считала, что не везёт. Слишком высоко задирала планку требований к людям и не понимала этого. Нет, нет, с себя она требовала не меньше. Пожалуй, больше. Да только кого это интересовало?

Получилось, что школьные годы пронеслись для Светланы не слишком приятным сном. Вокруг толпились одни сплошные “не”. Очнулась от своего сна она уже в институте.


*


Поступила в институт Светлана без напряжения. По ласковой родительской подсказке. У неё не наблюдалось особых пристрастий, ни к чему определённому не тянулась душа. Зато легко давались иностранные языки. Учить их было даже приятно. Вот и приняли на семейном совете решение, что поступать надо на факультет, где дают английский язык. Но куда? В МГИМО? В “Мориса Тореза”? В университет? Без блата не пробиться. Лучше в педагогический. Это не значит, что потом придётся идти работать в школу учителем. С хорошим знанием языка не пропадёшь. Можно устроиться гидом-переводчиком, можно просто переводчиком, можно репетиторствовать. Никому и в голову не пришло, что средней руки специалистов хоть пруд пруди. Светлана согласилась со всеми доводами. Она и сама не знала, чего хочет. Согласилась. И поступила. И почувствовала подъём в душе. Ну, вот, начинается наконец жизнь. А то словно из-за пыльного стекла эту жизнь видела. Всё теперь будет по-другому, и она станет совершенно другой.


*


Первые же дни в институте показали, что жизнь-то вроде и началась, да Светлана другой не стала. Испытывая прежние, полудетские чувства, не смогла быстро перезнакомиться с одногруппниками. О “потоке” вообще говорить не стоило. Когда наконец решилась, то в сложившихся микрогруппках и микроколлективчиках ей места не нашлось. Кто не успел, тот опоздал. Насилуя свою натуру и намертво укоренившиеся привычки, она присоединялась к одной компании, потом к другой. Нигде при этом долго не задерживалась. В одной компании любимым развлечением было злословие, во второй - мода, в третьей приоритет отдавался разгульной жизни и пофигизму. Подобное претило её натуре. К тому же Светлана хорошо, добросовестно училась, тем самым отталкивая от себя ребят во время семестров и притягивая к сессии. Обидно становилось. Уж и списать дашь, и подскажешь на экзамене, и никакой тебе благодарности. Пока сессия идёт, слышишь:



- Светик, ты у нас умница. Ты классная девчонка.

Начинается новый семестр и те, кто совсем недавно заискивающе улыбался, теперь и здороваться переставали. Проходили мимо, не замечая. Будто Светлана пустое место. Она и чувствовала себя пустым местом. Только старалась этого никому не показывать. Всегда подтянутая, аккуратная, ровная, вежливая и приветливая со всеми. С немалым трудом выработанная манера поведения, от которой, видимо, многих студентов просто тошнило. Ибо почему иначе они обходили Светлану стороной? Так, во всяком случае, Светлана объясняла себе сложившееся положение дел. И вдруг ситуация изменилась. Не кардинально. Но некоторый крен в её устоявшемся положении наметился.

Однажды Светлане сказочно повезло. Дело было ещё на первом курсе, перед самым женским днём. В начале марта, то есть. Она стояла рядом с первой леди их группы Алиной Митрошиной энд её компани. Совершенно случайно там оказалась. И не собиралась долго задерживаться. Но к Алине подошли парни с предложением вместе отпраздновать международный женский день у кого-нибудь из “своих”. Поскольку Светлана стояла совсем близко, то парни посчитали верхом неприличия откровенно её проигнорировать. А может, пошутили. Или рассчитывали, что Светлана сама откажется? Она не отказалась. И получила первое приглашение на одну из вечеринок своей группы. Потом её стали часто приглашать. Из-за вдруг обнаружившихся у неё исключительных качеств: она почти не пила, мало ела, а деньги на выпивку и закуску сдавала по первой просьбе в требуемом количестве. Ещё она никогда не приезжала с пустыми руками. Фрукты, пирожные, домашние пирожки тащила в объёмной сумке. Просто мать-кормилица. И стол накрывала, и посуду мыла, и после убирала помещение. И помогала пьяным “в дугу” сокурсникам ловить “тачку”, чтобы добраться до дома. Короче, совершенно необходимое на любом междусобойчике лицо. Её стали в некотором роде ценить, но не любили по-прежнему, считали слегка придурковатой. А она просто хотела стать нужной, необходимой. Она и была необходимой. На студенческих попойках, на экзаменах. И всё. Больше нигде. Но тогда, на своей первой вечеринке Светлана не додумалась стать сестрой-хозяйкой или матерью-кормилицей. Тогда она сама напилась. Впервые в жизни. Она и спиртное-то пробовала впервые в жизни. Впоследствии пришло озарение, что подпоили её специально. Зачем? Бог его знает, зачем. Вместе посмеяться над ней. Или, чтобы она быстрей отключилась, не портила дурацко-примерным поведением клёвую компанию. Или хотелось посмотреть, что будет, если эту пай-девочку напоить? Впрочем, неважно. Главное, она напилась.

К ней подвалил Сашка Королёв. Не подошёл, а именно подвалил. Предложил стопку коньяку с шоколадкой. Отказываться было неудобно. С другой стороны, она тогда ещё не знала, что из себя представляет Сашка Королёв. Никто тогда этого не знал. Сашку воспринимали, как полубога. Его одежда, манеры, сленг казались по-настоящему стильными. Его необъятная информированность производила сногсшибательное впечатление. Все думали - Сашка случайно, за неведомые провинности попал из супер-элитной среды к простым смертным. Это к четвёртому курсу выяснилась королёвская несостоятельность. Блефовал, оказывается, человек. И Сашку перестали принимать всерьёз. Но на первом курсе он царил среди студентов во всём своём мишурном блеске.

Он подвалил и предложил выпить с ним и с его лучшим другом. Светлана, завороженная невероятным происшествием - полубог снизошёл до последней из неприкасаемых, - согласилась. Хотя друг Королёва ей категорически не нравился. Она не могла понять, почему столь разные люди сдружились. Не могла понять, почему бьющий через край снобизм Королёва выдерживает непереносимый аромат представителя низов. Впрочем, у представителя низов тоже наблюдался некоторый снобизм. Или он пытался тянуться за Сашкой? Имя и фамилия у представителя низов были до того прозаические, что не устраивали своего носителя. Обычные “Женя”, “Жека” с первых дней учёбы заменились на претенциозное “Джон”. Претенциозное и мало соответствующее настоящему имени. Если только по звучанию. Фамилию упоминать вовсе не рекомендовалось. Женя-Джон начинал беситься, говорить гадости, иногда даже размахивал кулаками. Кулаки были что надо. При гренадёрском росте и широких плечах такое размахивание могло привести к тяжёлым последствиям. Странное дёрганье происходило из-за обычной и распространённой фамилии Катин. Чем она не устраивала Джона, оставалось лишь догадываться. Светлана не морочила себе голову именно-фамильной проблемой Джона. Она вообще до той минуты Женю Катина избегала. Словарный запас, манера поведения, бесконечный пустой трёп с глупой похвальбой ей претили. Она даже не замечала романтической внешности. На их курсе Катин был одним из самых интересных парней.

Она и сейчас не заметила его внешних данных. Ей только неприятно было, что Королёв вместе с Катиным к ней подвалил, не с кем-то другим. И всё ждала по этому поводу какой-нибудь каверзы. Каверзы между тем не было. Парни добросовестно подливали ей и нахально присоединившейся к ним Наталье Мальковой коньяк в рюмки, скармливали очередную шоколадку и рассказывали вполне приличные истории. Через некоторое время Светлана заметила, что не может сидеть прямо, постоянно заваливается на правый бок, Малькова же вообще с трудом открывает то и дело закрывающиеся глаза.

- Ну, девочки? - участливо спросил Катин. - Штормит?

- Что значит “штормит”? - заплетающимся языком спросила Малькова.

- Это когда у тебя в голове шторм баллов в десять, - пояснил ухмыляющийся Королёв.

- По двенадцатибальной шкале, - конкретизировал Катин.

- А если голова кружится - это тоже шторм? - уточнила Светлана.

- Тоже, - кивнул Джон. Обернулся к Королёву:

- Пора, дон Алехандро, развозить наших леди по домам.

- Дам по домам? - схохмил Королёв.

Сперва Светлану покоробили их реплики. Фраза Катина прозвучала неуклюже. Фраза Королёва отдавала двусмысленностью, требующей завершения. Сплошной выпендрёж не высшего качества. Потом ей померещился неприличный смысл в простых, в общем-то, словах. И она начала подозревать у Катина с Королёвым дурной умысел. Пыталась найти подтверждение своим подозрениям в выражении лиц, глаз, в мимике обоих молодых людей. Но тут набежали пьяные одногруппники с дикими воплями: “Спеть, спеть, Джон, ты обещал петь в этот раз”. Джон подчинился и пошёл за гитарой, которую в начале вечеринки оставил в прихожей.

Светлана раньше краем уха ловила отголоски разговоров, что Катин ничего себе поёт. Но проверять информацию не стремилась. Она решила воспользоваться моментом и, пока Катин будет услаждать собравшихся, потихоньку, как говорится, по-английски сбежать домой. Благо, Королёв тоже отвлёкся, загоревшись идеей послушать вокализы друга. Однако Светлана не успела удрать. Пока она прикидывала варианты побега, медленно перемещаясь в прихожую, Катин расчехлил гитару, неприлично быстро подстроил её и запел. И… Светлана осталась, чтоб дослушать песню до конца. Потом ещё одну и ещё. Женька пел потрясающе. Мало того, что пел хорошо поставленным, красивого оттенка баритоном, наполненным и с широким диапазоном. Он умудрялся по-иному преподносить давно известные и непривлекательные раньше для Светланы песни. Она никуда не уехала. Невозможно было не слушать Джона. Она слушала. И думала при этом, что человек, обладающий истинным талантом, не может быть плохим. И вовсе не наивность в Светлане говорила. Пение Джона производило такое впечатление. Причём, всегда и на всех.

Они уехали с вечеринки вместе. Вся четвёрка. Королёв с Катиным поймали такси, запихнули в него девчонок и продиктовали шофёру незнакомый Светлане адрес. Светлана начала протестовать, дёргать Малькову за рукав и апеллировать к затуманенному алкоголем разуму Натальи. Малькова сначала не реагировала, а потом вдруг начала реагировать слишком бурно. Всё пыталась на ходу выскочить из машины. Особенно, когда они проезжали мимо американского посольства. Почему именно американское посольство произвело на Малькову провоцирующее действие, осталось неизвестно. У Натальи начались рвотные позывы. Водитель озверел и обещал выкинуть обнаглевших юнцов из машины. Прямо на проезжую часть Светлана, воспользовавшись моментом и растерянностью парней, быстренько продиктовала шофёру свой адрес. В качестве весомого аргумента продемонстрировала неслабого достоинства купюру. Кстати, единственную в кошельке, выданную родителями на месяц вперёд с учётом будущей стипендии. Водителя купюра устроила. Он выгрузил студентов у дома Светланы, порекомендовал девушкам больше не напиваться до свинского состояния и укатил. И тут плохо сделалось уже Светлане. Так же плохо, как и Мальковой.

Королёв с Катиным дотащили девчонок до нужной квартиры. Больше Светлана не помнила ничего. Нет, кое-что помнила. Например, именно Катин расшаркивался перед её родителями и плёл какие-то невероятные байки о двух рюмках сухого вина, после которых с девчонками приключилось нехорошее состояние, наверное, вино попалось некачественное. Родители, крайне неопытные в алкогольных делах, наивные, верили. Ещё Светлана помнила, что Катин говорил и вёл себя очень благопристойно, представился Евгением, кажется, ножкой пару раз шаркнул и даже сумел блеснуть не числившимися за ним ранее хорошими манерами. Всё. Дальше начиналась чернота, закончившаяся воплем Мальковой:

- Опоздали!!!

На первую лекцию они действительно опоздали. На вторую и третью пару просто не пошли, вовсе не имея сил и желания. То есть они сидели у Светланы дома. Сперва на кухне, потом в Светланиной комнате. Родители тоже не пошли на работу, отпросились. Отпаивали дочь и её подругу хорошим кофе, тёплым молоком с мёдом, пичкали аспирином, левомецетином. Таблетки девчонки потихоньку выбрасывали, остальное с трудом потребляли. Заодно выслушивали почти восторженные отзывы о Джоне.

- Такой приятный, такой воспитанный молодой человек. И красивый… - с тихим удовольствием вспоминала мать Светланы.

- Да что вы, Ангелина Петровна, - всплёскивала руками Малькова, с трудом изображавшая из себя приличную барышню.

- Да, да, - подтверждал Светланин отец. - На удивление воспитанный. Я уж думал, таких больше не осталось.

- Остались, как видите, - продолжала подыгрывать Малькова.

- А вот второй мне не понравился, - снова делилась впечатлениями Ангелина Петровна. - Не то, что не представился, даже на площадку не поднялся. Так и простоял на лестнице. Это, чтобы его лицо разглядеть не смогли?

Она смотрела на Светлану, ожидая ответа прежде всего от дочери. Но Светлана молча пожимала плечами. Ну, она-то откуда знает? И тогда мать вновь поворачивалась к Наталье. Малькова пыталась путано объясняться, не скатываясь к привычному для неё сленгу. Светлана не слушала. Она вспоминала. И воспоминания были окрашены в приятные, тёплые тона. Непременно нужно сказать спасибо Джону. Он, оказывается, человек. А Королёв струсил. На пустом, что называется, месте. Вот и пойми, кто из этой парочки чего на самом деле стоит. Нет, Джон - человек. И поёт как! Как же Женечка поёт! Светлана и не заметила, что Джон у неё переименовался в Женечку. Зато это чуть позже заметила Малькова.

- О! Уже Женечка?! Да ты, подруга, не влюбилась часом? - и добавила уточняюще, - В Джона-пижона?

Светлана краснела, отнекивалась. Тогда она ещё не была влюблена в Джона. Но уже находилась на полпути к этому. Она действительно сказала ему спасибо. Причём от души. Подкараулила, когда рядом не маячил Королёв, и сказала. Успела заметить к тому времени, что при Королёве Джон ломается, строит из себя нечто непонятное, насмешничает. Без лучшего друга становится почти нормальным человеком. К её удивлению, Джон не ждал благодарности. Смутился не меньше Светланы и пробормотал:

- Да ладно, чего там…


С тех пор, если рядом не ошивался дон Алехандро, Джон подходил поболтать по-свойски, слегка пококетничать. Учился он из рук вон плохо, постоянно прогуливал занятия. Светлана почла своим долгом взять над Женечкой шефство, как она потом объясняла Мальковой.

- Знаешь, чем это твоё шефство закончится? - скептически хмыкала Наталья. Она выбрала Светлану в подруги и приклеилась намертво. Светлана не возражала. Да и как могла? Первая подруга за всю жизнь! Многое в подруге возмущало, но Светлана терпела, предпочитая смотреть на недостатки Мальковой сквозь пальцы. В тот период Наталья начала постигать суть физических отношений между мужчиной и женщиной. Все её разговоры сводились к вопросу отношения полов.

- Глупая ты, - обижалась Светлана. - Ты меня по себе не ровняй. Мы с Женечкой просто дружим.

И срочно переводила разговор на другую тему. Отлично теперь знала привычку Натальи дотошно “жевать” мысль, что между мужчиной и женщиной дружбы быть не может по определению. По какому именно определению она, правда, не уточняла никогда, а Светлана стеснялась спросить.

Как ни странно, в отношении Джона Наталья оказалась права. Зарождающаяся у Светланы дружба с ним оборвалась внезапно. И никакой дружбой на деле не являлась.

Надо сказать, что их более тесный контакт в институте заметили, и к Светлане многие однокурсники переменились: стали обращаться по имени, чем-то интересоваться у неё, звать в столовую или покурить, хотя Светлана не курила. Мама постоянно спрашивала о Джоне, передавала ему приветы и выражала надежду, что дочка остановит свой выбор именно на этом приятном молодом человеке, так непохожем на современную мужскую поросль. Светлана молча пожимала плечами. Джон не тянул на рыцаря. Задатки, конечно, проглядывали, но только задатки. Может, самой из него сделать достойного? Первый же заход принёс сокрушительное поражение.

В конце второго семестра ректорат решил в очередной раз осчастливить родненьких студентов - устроил дискотеку по случаю надвигающейся весеннее-летней сессии и близкого окончания учебного года. Светлана не очень умела танцевать. Ей не давались быстрые танцы, на медленные её приглашали редко. Приходилось простаивать у стены. И потому она дискотеки не жаловала. Но на институтскую дискотеку пошла, поддавшись уговорам Мальковой. Малькова же устроила так, что провожать Светлану до дома отправился Джон. И без Королёва. Всё складывалось очень удачно. Особенно, если учесть одно обстоятельство. Родители Светланы с вечера пятницы отбыли к шести огородным соткам. Домой можно было не торопиться. И Светлана с Джоном никуда не торопились, всю дорогу весьма оживлённо болтая. А потом как-то так получилось, что Джон оказался у неё дома. Напросился на чашку кофе. А потом… Потом он пытался получить всё и у него не получилось ничего. Светлана, разумеется, сопротивлялась. Но не бешено. Бешено сопротивляться, как выяснилось, девушка не могла, не умела. Не тот темперамент. Джон был очень настойчив. Да только у него не заладилось. Они распрощались, крайне смущённые оба.

Светлана сильно переживала. Вдруг Джон принял её за легкодоступную девицу? Словам парней, будто общаться предпочтительней с опытной персоной, она не верила. Нет, верила, но воспринимала по-своему. В настоящих отношениях должна быть чистота. Почему Джон не смотрел ей в глаза при прощании? Может, не надо было сопротивляться? Может, он из-за того сбежал, что она не уступила? Но ей не хотелось с Джоном ничего. Даже поцелуев тех несчастных, которыми они с Женечкой начали, ей не больно хотелось. Сначала хотелось, а потом уже нет. Тем не менее, произошедшее между ней и Катиным девушка посчитала очень серьёзным. Для неё первый опыт стал началом новых, гораздо более близких отношений. При первой же встрече с Катиным в институте она радостно поздоровалась с ним. И оказалась неприятно поражена его холодностью. Недоумевала, наверное, накануне она чем-то обидела Женечку. Нельзя же после случившегося между ними превратиться в посторонних друг другу людей? Наивная. Впрочем, недоумение продолжало нарастать. Джон всячески избегал её. От ехидины Королёва не отходил ни на шаг, прикрывался Сашкой, как щитом. В сторону Светланы не смотрел. Если она стояла рядом, демонстративно поворачивался спиной. Светлана чувствовала себя наказанным ни за что ребёнком. Но долго сносить обиду молча не смогла. Надо же узнать, отчего Джон так изменился? Выбрала момент, когда Королёва отвлекли, подошла к Джону и, прямо глядя ему в глаза, прямо же потребовала:

- Жень, объясни мне, что случилось?

- А что случилось? - наигранно удивился Джон.

- У нас с тобой так всё хорошо было…

- А у нас с тобой что-то было? - перебил её Катин.

Она смотрела ему в лицо, видела наглую издёвку в его глазах, чувствовала, как её собственные глаза наполняются слезами. Совсем чуть-чуть и первая, самая крупная слеза сползёт на щеку, за ней вторая, третья - градом посыплются. Вот только этого ещё не хватало! Плакать у всех на виду. И Катину не зачем видеть, до какой глубины она ощущает своё унижение. Светлана некрасиво шмыгнула носом. Это позволило ей удержать скопившуюся влагу. Похлопала ресницами, чуть задрав голову, - разгоняла слёзы. Удалось. Катин наблюдал за манипуляциями девушки с лёгкой усмешкой. Именно его усмешка помогла Светлане окончательно взять себя в руки. Промолвила сухо, враждебно:



- Не было? Ну и не будет. Значит, ставлю точку.

Видимо, некие настораживающие нюансы было в её голосе. Катин испугался. Он по инерции пытался ёрничать, но в интонациях проскользнули жалкие нотки:

- Точку-то зачем? Давай, поставим многоточие, а?

От Светланы жалкие нотки не ускользнули. Вдруг она ясно и определённо увидела, как ничтожен, слаб, суетен Джон. Её словно из ведра холодной водой окатили. Протрезвела. И трезво ответила ему:

- Ты можешь ставить любой знак - многоточие, тире, точку с запятой. Лично я ставлю большую и жирную точку.

Ушла. Не обернулась. А буквально через полчаса, спускаясь по безлюдной лестнице, услышала обрывок разговора между Королёвым и Катиным. Очевидно, они тоже спускались на первый этаж, но двумя маршами ниже. Видно их не было. А вот слышно - хорошо. Наверное, акустика институтского здания сыграла злую шутку. Или парни считали - их никто не слышит, - потому слишком громко разговаривали.

- Что от тебя эта выдра хотела? - без особого интереса спрашивал Королёв.

- Во-первых, она не выдра, - засмеялся Джон. - Даже довольно хорошенькая.

- Ага, - согласился Сашка. - Мышь белая, лабораторная.

- Что бы понимал в колбасных обрезках!

Светлана горько улыбнулась. Спасибо тебе, Женечка, и на этом, как его, на добром слове.

- А во-вторых, догадайся сам с трёх раз, чего она от меня хотела. Вот чего хочет одинокая девушка от молодого, здорового и красивого мужчины?

Услыхав его слова, Светлана начала цепенеть. Она пока двигала ногами. Спускалась со ступеньки на ступеньку. Но делала это автоматически, словно робот.

- Травишь, Жека, - хмыкнул тем временем Королёв. - Она же - “не тронь меня, завяну я”.

- Ну, как видишь, не завяла, - откликнулся бессердечный Жека.

- Да ладно…

- А что, скажешь, завяла?

Светлана решила, было, вмешаться, призвать Джона к ответу, потребовать справедливости. Не успела. Или постыдилась? Разговор между тем продолжался.

- Чего, правда? Ты её поимел?

- Неоднократно. Сама позвала.

У Светланы запылали уши, щёки, лоб, даже шея.

- И как на пробу?

- Никак. В прострацию впадает. Бревно бревном. Не интересно. Я, Саня, страстных женщин люблю.

- А сейчас она чего хотела?

- Какая нескромность, Саня. Не заставляй меня компрометировать женщину, друг мой, - в голосе Катина неожиданно прорезались барские интонации.

- Ты не заметил, что уже сделал это, приятель? - фыркнул Королёв, абсолютно точно попадая в тон Катину. - Нет, а если серьёзно?

- Продолжения хотела, а я отказал.

Они не прекращали говорить. Но Светлана уже не слышала их слов. Горела от стыда, от невозможности что-либо исправить. Ведь не побежишь к Королёву доказывать свою непорочность, лживость Катина. Куче знакомых постепенно растрезвонит. Опозорил Женечка на весь институт. Её трясло то в жару, то в ознобе. Ноги не слушались. Она привалилась к стене и стояла, не шевелясь, не двигаясь. Слёзы сами текли по лицу. Она глотала их. Потом стала непослушными руками размазывать по щекам. И никак не могла остановить солёный водопад.

Там, на лестнице, её и нашла Малькова.

- Что случилось? - переполошилась Наталья, ни разу не видавшая подругу в столь плачевном состоянии. - Ты с Джоном поссорилась?

Светлана молча помотала головой. Ей не хотелось никому ничего рассказывать. Ха! Отвязаться от Мальковой не было никакой возможности. Она вытрясла из Светланы информацию до последней крошки: про ночь после дискотеки, про точки с многоточиями, про последний, ненароком подслушанный разговор.

- Вот гады! - резюмировала Наталья. - А Джон этот - первая гадина!

Светлану её слова покоробили лишь по инерции. На деле ощущала она примерно то же самое.

- Нет, ты подумай, - вдруг восхитилась Малькова. - У самого ничего не вышло, и он за это решил на тебе отыграться! Козёл вонючий!

С этой стороны посмотреть на проблему Светлана не догадалась. А если и впрямь так? Гадость. Какая гадость. Забиться бы куда-нибудь в тёмный угол и не выходить оттуда, пока не состаришься.

Забиться в угол не дала Наталья. Благодаря ей Светлана не сгорела со стыда, не провалилась под землю и не отправилась топиться. Наоборот, согласилась со всеми доводами и эпитетами. Действительно, козёл! И действительно, вонючий, фу! По совету Мальковой она просушила слёзы, привела в полный порядок волосы, лицо, одежду и прошествовала по первому этажу мимо Королёва, мимо Катина с видом неприступной крепости. Дон Алехандро и Джон, наедине обращавшиеся друг к другу по рабоче-крестьянски - Жека, Саня, - сначала наблюдали за ней весьма насмешливо. Но когда она словно невзначай смерила их холодным, оценивающим и презрительным взглядом, заволновались. Лица их стали вытягиваться. Нет, права Натка, это парни комплексуют, изо всех сил стараясь не показать никому свои комплексы. Права и в том, что ситуация соответствует поговорке “молодец на овец, а на молодца и сам овца”. Главное, притвориться поубедительней. И, кажется, получилось. Малькова исподтишка показала ей большой палец.

Столь мелкая месть Светлану, разумеется, не удовлетворила. Дала лишь временное облегчение. На стражу её интересов встала Малькова. До конца сессии она не отходила от подруги. На любую попытку однокурсников съехидничать отбрёхивалась:

- Тебе кто это сказал? Катин? Я думала, ты знаешь, какое он брехло. Сам не смог, импотент драный, а на Светку валит!

Не сказать, чтобы студенческий народ уверовал в слова Натальи полностью, однако, словам Джона уже полного доверия не было. Впереди маячили летние каникулы. Значит, и время прийти в себя, успокоиться. Не забыть, нет. Но, по крайней мере, заново научиться уважать себя.


*


Лето Светлана провела на даче, обихаживая родительские грядки. В самом деле, успокоилась. Для себя, словно на шахматной доске, расставила по заслуженным ими местам Катина, Королёва, тех, кто будет смеяться над ней, перешёптываться за её спиной. Она вышла из этой глупой истории посильнее. Более неуязвимой, что ли? Не совсем так. Она научилась прятать свои чувства. И ещё стала бояться ближе подходить к людям. Стала бояться боли, которую люди могли причинить ей специально или невзначай. Внешне всё такая же приветливая, отзывчивая, она закрыла душу толстой скорлупой. Относительно будущего избранника её взгляды определились окончательно и, казалось, бесповоротно. Только настоящий рыцарь. Без страха и, самое главное, без упрёка.


*


Со второго курса дела у Светланы пошли лучше. История с Джоном не то чтобы забылась всеми, она теперь обрела новую окраску. Джон вдруг начал ухаживать за ней у всех на глазах. Ничьих языков не боялся. Ну, не вдруг, конечно, начал ухаживать. Светлана знала причину.

Первого сентября она собиралась в институт особенно тщательно, памятуя двухмесячной давности наставления Мальковой. Даже тени на веки нанесла. Даже ресницы подкрасила. Никогда не любила косметику, а тут вдруг взяла и намакияжилась. Хотела быть во всеоружии, хотела чувствовать себя уверенней. Розовой с перламутром помадой губы себе мазнула. И осталась довольна собственным отражением в зеркале. Новые джинсы хорошо облегали бёдра, подчёркивали длину и красивую форму ног. Небольшое количество косметики слегка изменило лицо. Глаза казались глубже, загадочней. Чисто промытые волосы отливали в золотинку. Светлана и раньше иной раз подкрашивалась. На вечеринки или в честь праздников. Но так удачно у неё получалось редко. Удача придала уверенности, подняла настроение. Она и подумать не могла, что блестящие от радости глаза делали её хорошенькой без всякой косметики.

Радость радостью, а и волнение, само собой, присутствовало. Как-то её встретит не особо к ней ласковая группа? О чём подумают Катин, Королёв и другие неприятные особи?

Она столкнулась с Катиным в дверях института. Входила торопливо, боясь опоздать, не успеть перед лекцией пересечься с Мальковой. А Джон выходил. В руках держал пачку сигарет. Видимо, он пришёл раньше, поболтался по этажам и, стремясь с толком использовать оставшиеся четверть часа, отправился на улицу курить.

- Здравствуй, Жень, - небрежно бросила Светлана. Поздоровалась сама от неожиданности. Никак не предполагала первым в институте встретить именно его. Поздоровалась и сделала попытку проскочить мимо. О, как ей в тот момент была необходима Наталья! Она и рванулась в стремлении найти Малькову немедленно. Всё же успела краем глаза заметить - Джон в буквальном смысле споткнулся, увидев её. Замер сначала, не ответив на приветствие. Потом спохватился, поймал за руку и несильным рывком вернул девушку на прежнее место.

- Здравствуй, Светка!

Замолчал, глядя восхищёнными, впитывающими её новый облик глазами. Необъяснимое случилось в Светлане в один миг. Тихий хлопок в душе, словно лопнул мыльный пузырь. Исчез интерес к Катину вообще. Скучно ей вдруг стало не только смотреть на него, но и рядом стоять. Исчезла пугающая раньше зависимость от Джона и его поведения. И Катин это почувствовал, уловил невидимым душевным локатором. Нечто жалкое начал лепетать. Спрашивал, сам рассказывал. Светлана больше не торопилась сбежать. Вежливо выслушивала, переминаясь с ноги на ногу. Смертельно скучала. Не уходила. Надо ли выказывать человеку свои истинные чвства? Бедненький Джон. Но ей не было его по-настоящему жаль. Она сравнивала своё отношение к нему с обзором достопримечательности в бинокль. Раньше смотрела на Джона в маленькие окуляры и видела его увеличенным. Теперь бинокль перевернулся другой стороной. Джон выглядел таким маленьким-маленьким, ничего не значащим.

Светлана собиралась поделиться открытием с Мальковой. Никому другому рассказывать не думала, хоть её и спрашивали. Зачем? Однако, пока она искала подходящие время и случай, единственный человек, с кем действительно можно поделиться без опаски, Наталья Малькова, начала от неё отдаляться.

По правде, назвать начавшийся у Натальи роман любовью было трудно. Это к пятому курсу речь уже шла о любви. А на втором курсе никакой любви Светлана разглядеть не могла, как ни силилась. Не она одна, кстати. Все смотрели на Малькову с осуждением.

Началось с того, что Наталья попала в компанию парней из другой группы. Не одних парней, разумеется. Пара девчонок в той компании имелась. Наталья их быстро потеснила. Заняла господствующую высоту, так сказать. Самым простым способом. Она спала со всеми в этой компании, кроме девчонок. Ориентация у Мальковой была традиционная, чем она, вопреки возникшей в обществе моде, невероятно гордилась. Широта Натальиных взглядов и свобода поведения потрясали не только воспитанную в стерильной пробирке Светлану. Многие вполне раскованные и, казалось бы, бескомплексные студенты столбенели при виде мальковских выкрутасов. Её собственная компания долго не могла определить своё точное отношение к Наталье. Пока лидер компании не стал величать её “моя королева”. На королеву Малькова сначала походила мало. Широкоскулая и конопатая, с прямыми соломенными волосами, с несколько тяжеловатыми бёдрами. Но Наталья сделала-таки себя. “Химия” и мелирование превратили прямую солому её волос в роскошную копну. Крем-пудра скрывала веснушки, румяна скрывали ширину скул, подчёркивая их красивую линию. Сразу стало заметно, какие пухленькие, чувственные губы у Мальковой. Широкие цветные блузы-балахоны скрывали тяжеловатые бёдра. Ну и высокий каблук, разумеется. Иногда казалось, что Малькова не умеет носить обувь на высоком каблуке. Ерунда. Наталью шатало от выпитого.

Светлана первое время пыталась как-то воздействовать на подругу, удержать её от крайностей, но получала в ответ маловразумительное бухтение.

- Ин вино веритас, - икала Наталья. И Светлана с грустью вспоминала строку Блока “…и пьяницы с глазами кроликов in vino veritas кричат”.

- В жизни надо всё попробовать, - в другой раз вполне трезво отбивалась Малькова. - Вот у тебя жизнь пройдёт, правильная ты моя, а тебе на старости лет и вспомнить будет нечего.

- Ни хрена ты не понимаешь, - делала она очередную попытку объяснить Светлане непонятное. - Постель - это лучшее, что есть в отношениях мужчины и женщины. Сама попробуй. Тебя потом за уши не оттянешь.

- Промискуитет был рождён природой, - яростно кричала при очередном “разборе полётов” Наталья. - Моногамию человек придумал. Монгайта почитай. Что? Мужикам промискуитет полезен, а женщинам противопоказан? А ху-ху не хо-хо?

Светлана делала одну попытку за другой, натыкалась лишь на очередное откровение.

- Афинские ночи! О! Ими бредили поэты Серебряного века, - мечтательно улыбалась Наталья после одной из бурных вечеринок, проспав и опоздав сразу на две пары. - Мужики все такие разные. И мне с ними хорошо по-разному. Вот Дрон, например. Мне каждый раз страшно, что раздавит. А потом так хорошо от его тяжести становится. Трахается, как бог.

Малькова сладко потягивалась. Выгибалась всем телом, ровно кошка. Светлана не знала, куда отвести глаза, пока Натка делилась с ней интимным. Вернее, интимными подобные вещи считались у всех, кроме Мальковой, стыда вовсе не ведающей, утверждающей: “Что естественно, то не стыдно”. После Наткиных откровений Светлана смотреть не могла на того самого Дрона, в миру прозывавшегося Юркой Дроновым.

Самый старший на курсе, по слухам Дронов успел побывать десантником, повоевать в никому неведомых “горячих точках”, всё на свете знал, умел и ничего не боялся. Он ходил по коридорам института, как человек-гора. Двухметровый атлет с копной вьющихся чёрных волос, с серыми насмешливыми глазами и кулаками под размер хорошей табуретки. Он, пожалуй, даже был красивым. Но заметить его внешнюю привлекательность мешали наметившееся пивное брюшко, общая одутловатость лица и постоянные мешки под глазами. Надежды, что эти отёки когда-нибудь спадут, не оставалось. Дрон пил. Пил ежедневно, без всякой меры. И вместе с ним пила Наталья, количеством выпитого поражая многоопытных мужиков.

Светлана страдала от разговоров и сплетен, окружавших подругу. Страдала от её поведения. Ведь хороший же человек. Умный, добрый, отзывчивый. Получше многих других. Ну почему, почему Малькова пьёт? Почему на деле исповедует этот свой промискуитет? Ведь скатится в конце концов до состояния неисправимых “синяков”, бомжей. Страдала Светлана и от вновь навалившегося одиночества, которое теперь переносилось тяжелее во сто крат. Она чувствовала себя брошенной, покинутой единственным другом. Настойчивые ухаживания Катина лишь обостряли это чувство. Сам собой вспоминался маленький принц Экзюпери и его гениальные слова “… ты всегда в ответе за всех, кого приручил”. Или это говорил лис? Неважно. Вот Малькова приручила Светлану и бросила. Бросила. Потом, через много лет совсем по-другому оценивала Светлана эти Наткины виражи. Но тогда… Ох, как ей было горько, больно и обидно. Она замкнулась, ушла в себя. Опять никому не нужна, не интересна. Ну и не надо. Без вас обойдусь.


*


В почти абсолютном вакууме удалось Светлане просуществовать до середины четвёртого курса. Почти, поскольку Катин не оставил своих попыток. Жалких, надо сказать, попыток. Светлана отлично понимала, чего он добивается. Заело его. Однажды после занятий к ней на улице подошёл Королёв и с непередаваемыми интонациями поинтересовался:

- Слушай, жестокая женщина, сколько можно измываться над парнем?! Не пора ли пожалеть?

- Во-первых, не женщина, а девушка, - огрызнулась Светлана. - А во-вторых, чтобы жалеть, надо эту жалость испытывать. Я не испытываю. Ясно?!

- Экскюз ми, мисс! - оскорблено ответствовал Королёв. Он хотел ещё что-то сказать, но не успел. Светлана развернулась и ушла. Через пару месяцев ей передали, что Катин женился. И она испытала такое облегчение, будто огромный валун с души свалился. Теперь её одиночество представлялось ей более комфортным. Никому ничего не должна, никому ничем не обязана. Жаль, продолжалось сие состояние недолго.

К зимней сессии жизнь снова ворвалась на тщательно охраняемую, пустынную территорию Светланиной души. Вернулась из своих “диких странствий” Малькова. Побитая и потрёпанная неисчислимыми похождениями, перегруженная не лучшим опытом, вся больная какая-то, но, по крайней мере, не утратившая природного оптимизма. Вернулась, как будто никуда от Светланы не уходила. Светлана не смогла её оттолкнуть. Даже сердиться на неё не смогла. Приняла, выслушивала, сострадала. Никогда раньше не принимала чужие горести и радости почти как свои. Это был новый опыт. Тяжёлый и радостный одновременно. Опыт любви к другому человеку. Оказывается, она любила Наталью, не подозревая об этом. Вот со всеми Наткиными выбрыками любила. До сих пор Светлана считала, что так безусловно, безоговорочно можно относиться лишь к родителям. Но сыновние или дочерние чувства - особая статья. Родители похожи на воздух. Воздухом дышишь автоматически, естественно, не прикладывая усилий, не замечая. Замечать начинаешь тогда, когда воздух ухудшается или заканчивается. Только тогда начинаешь ценить, понимать, что к чему. Отношения с другими людьми не столь естественны и требуют определённых усилий, иногда значительных. Вот отношения с Натальей требовали усилий, требовали внутренней работы. В общем, Светлана запуталась в попытках объяснить самой себе изменившееся отношение к Мальковой.

Наталья, надо заметить, быстро отогрелась, ожила и вновь стала пускаться в авантюры. К счастью, теперь она была сдержанней, осторожней. Для страховки всюду старалась таскать с собой Светлану. Та делала попытки сопротивляться. Объясняла:

- Натка, мне учиться надо. Как я родителям в глаза смотреть буду? Они последние жилы из себя тянут. И потом… Не могу! Ни пить с вами не могу, ни прочими вещами заниматься. Ну, что я там буду делать? И вдруг опять милиция? В прошлый раз я еле убедила родителей, что ни в чём не замешана. Ещё что-нибудь подобное и их инфаркт хватит.

- Чудик мой! - Малькова обнимала подругу, кладя ей подбородок на плечо, ровно котёнок. - Вот ты-то мне и нужна, чтоб меня не заносило.

- Нет, - вырывалась из её рук Светлана. - Я не могу. Пойми, не могу. И душа всё это не принимает. Воротит меня от ваших развлечений, понимаешь? Из института тоже исключить могут. За особо удачные похождения. Вот что мы в прошлый раз у ребят из РНЕ забыли?

- Так мы же туда на экскурсию ходили. Посмотреть, что это за РНЕ такое, - напоминала Наталья.

- Ага, - язвила Светлана. - А пить зачем вместе с ними надо было? Проверить, так ли они пьют, как все остальные? Такая же у них водка, или особая какая? А на драку зачем вместе с ними потащились?

- Ты, между прочим, тоже потащилась, - обижалась Наталья.

- А кто меня уговаривал? Кто в руку вцепился и не отпускал? Кто Дрона науськивал меня силком волочь?

- Но мы же не дрались. Мы только посмотреть хотели.

- Посмотрели, - фыркала Светлана, теперь обижалась она. - Все эти ваши красавцы сбежать успели, а нас вместо них в милицию загребли.

Девушки замолкали, обиженные друг на друга. Но до ссоры никогда не доходило. Малькова первая прекращала дуться. Вдруг резко поворачивалась, крепко стискивала плечи Светланы и жарко шептала в ухо:

- Ну, Светик, веточка моя корявая! Ну, пойдём! Я очень прошу. Кто меня тормозить будет, если не ты?! А то ведь действительно допрыгаюсь.

Светлана морщилась. Не любила слышать про себя, что корявая. Наталья додумалась сократить “Светка” до “ветка”. Это ещё куда ни шло. Но корявая? Морщилась, да в очередной раз уступала, за что потом корила себя долго. Ей было неуютно среди Наткиных дружков-приятелей. Не пила, как сапожник. Не материлась. Не хамила окружающим. И вообще никоим образом не эпатировала мир. Изо всех сил старалась удержаться на том уровне, какой обеспечило ей воспитание. Хотя мама стала периодически в ужасе всплёскивать руками, неожиданно слыша от неё одно из сленговых выражений. А папа недовольно хмурился. Родители молчали, не высказывались. Тем не менее, молчали неодобрительно. Сама перед собой тогда Светлана пыталась оправдаться, что в стеклянной банке весь век не проживёшь, надо хоть немного к реальной жизни приспособиться. И всё же за манерами, за чистотой своей речи начинала следить. Титанические усилия прикладывала.

После зимней сессии четвёртого курса положение Светланы в студенческом обществе сильно переменилось. Мальковская компания, внутри себя постоянно её вышучивая и презрительно над ней похмыкивая, другим этого не позволяла. По сему случаю мнения однокурсников в отношении девушки резко разошлись. Одни удивлялись, что тихоня и отличница оказалась вдруг в обществе разгильдяев. И презирали её от души. Другие заискивали. Пытались подходить с разговорами, угощать сигаретами, развлекать пошлыми анекдотами, звали на сомнительные вечеринки. От подхалимов Светлана сама старалась держаться подальше. К тому же её терзали противоречия. Она переставала себя уважать. Билась мухой в паутине, обещая себе снова и снова, что в последний раз пошла на поводу у Натальи. Обещала, клялась, снова и снова уступая. Пока не случилась история с монастырём.


*


Заканчивался май. Вокруг цвела сирень. Но то ли от нехарактерной для мая жары, то ли от гадостных городских условий кисточки на кустах сирени были хилыми, цветочки - мелкими и бледными, сморщенными, листья выглядели чахлыми и пыльными. Наталья вся исстоналась: “Хочу нормальной сирени”. Светлана не хотела не слушать - шла зачётная сессия. Ей надо было нормально сдать зачёты, экзамены и поскорее отбыть на дачу, где разлагающее влияние Мальковой её не достанет. Зато Малькову внимательно слушал Дрон. У них что-то нехорошее с Наткой происходило. Дурацкие, какие-то детские ссоры, взаимные глупые обиды. Только раньше Дрон плевал на подобные мелочи. Жил своею жизнью. Ходил, посвистывал, ожидая, когда Малькова сменит гнев на милость и сама прискачет. Теперь он стал нервничать иной раз, суетиться. И постоянно просил Светлану помирить их. Дрон-то и предложил:

- Девчонки, я знаю, где сирень классная. В Новодевичьем. Там Лёха Скворцов калымит у реставраторов. Я к нему туда ходил и видел. Айда в монастырь!

- В монастырь? Это в каком смысле? - недобро усмехнулась Наталья. Она с утра была особо настроена против Дрона. Светлана испугалась, что вот сейчас на её глазах разыграется очередная ссора, и поспешила “перевести стрелки”:

- Юр, какой монастырь?! Какая сирень?! Кто нам вообще позволит в монастыре сирень ломать? Тем более, в Новодевичьем.

Дрон, видевший по лицу Мальковой, что тучи над его головой сгущаются, обрадовался поддержке и стал объяснять:

- Мы со Скворцовым уже всё продумали. Идём вечером. За час до закрытия монастыря. На входе даём охранникам две бутылки водки. Лёха с ними предварительно договорился. Потом до ночи сидим у Скворцова в келье. У него там своя келья есть рабочая, знаете? С телефоном, с обогревателем. Потом в темноте идём на кладбище. Ломаем сирени, кому сколько надо, и охрана нас выпускает.

Светлана ошарашено выслушала дикий, а по мнению Дрона - гениальный, план. Бред какой-то. Ненаучная фантастика. Но глаза Мальковой опасно заблестели. Очень плохой признак. И… как обычно, Наталья сумела уломать подругу на очередную авантюру. На этот раз с большим трудом. Так ведь уломала. И не её одну. Компания собралась из шести человек. Дрон со Скворцовым, Малькова со Светланой и ещё две девчонки из дроновского кагала. Лена и Лариса Корнеевы, сёстры-близняшки, хохотушки, бездельницы и любительницы халявы.

Жара стояла несусветная. Утеплиться никто не подумал. Отправились на ночную вылазку в белых брючках, в маечках с тонкими бретельками и в босоножках на голую ногу. По молодости и бесшабашности не успели пока обзавестись наблюдением, что стопроцентно срываются в первую очередь самые надёжные планы. Всегда человеческий фактор вмешивается.

В монастырь-то они свободно прошли, изображая из себя будущих или начинающих реставраторов. Сразу прошмыгнули в келью Скворцова, где Светлана начала тут же с любопытством разглядывать антураж. Шутка ли? Седая старина, шестнадцатый век. Низкий сводчатый потолок. Толстые кирпичные стены. Всё это в несколько слоёв побелено извёсткой. Прислоняться нельзя, изгваздаешься. Почему не краска? Скворцов объяснил, что реставраторы стремились максимально приблизиться к исходным материалам. И ведь приблизились! Светлана легко представила себе согбенного над столиком с огарком свечи монаха, в тёмной рясе с капюшоном. “Ещё одно последнее сказанье - и летопись окончена моя…”. Как-то так у Пушкина написано. Иллюзию разрушил тот же Лёха Скворцов, заявив, что уже темнеет, и щёлкнул выключателем. Над головой зажглось сразу несколько электрических лампочек. Лампочки были голыми, без абажуров или плафонов, засиженные мухами. Их свет разогнал вплывающие в келью через узкое, зарешёченное, стрельчатое окно-бойницу мягкие майские сумерки. Сразу нелепыми показались письменный стол с телефоном, маленький обогреватель в углу, самодельные полочки с какими-то папками вдоль одной из стен.

Светлана присела на нечто, напоминающее топчан, заваленный изношенными пледами и старыми телогрейками. Тоскливо слушала гомон сгрудившейся у письменного стола компании. Всё-таки шесть человек для рассчитанной на одного кельи многовато. Тоскливо смотрела, как Дрон вынимает из бездонных, безразмерных карманов штанов и расставляет на столе две бутылки водки “для мужиков” и три бутылки шампанского “для девочек”. Девочкам ещё полагалась большая шоколадка. Никакой другой закуски не обнаружилось. Совсем. Ну, как, как Светлана не догадалась сразу - не сирень погнала сюда ребят? Пьяная оргия в монастыре - вот что показалось им крутым, вот что прельстило. Да и есть ли вообще сирень в Новодевичьем монастыре?

Светлана решила напрочь отказаться от спиртного. Да скоро переменила своё решение. Скворцов не разрешал выходить на улицу, пока не стемнеет окончательно. В келье все очень быстро замёрзли. Пришлось включить обогреватель. Н-да. Прогреть стены чуть не метровой толщины вряд ли бы удалось и настоящей печкой. А ведь на улице стояла одуряющая жара. Господи! - думала Светлана, глотая шампанское прямо из бутылки в безнадёжной попытке согреться хотя бы вином. - Как же монахи здесь жили? Кошмар какой-то. А зимой?

Опытная Малькова вместе с парнями грелась водочкой и хитро поглядывала на Светлану. Только позже Светлана сообразила, что у Натальи были на неё свои виды, некий план.

Наконец стемнело, и Скворцов предложил провести маленькую экскурсию по территории, на которой хозяйничали реставраторы, Светлана согласилась первая. Ей так хотелось уже покинуть холодную и одновременно душную келью, полной грудью вдохнуть свежий вечерний воздух. Впрочем, пошли все, кроме Дрона с Мальковой. Когда Светлана через пять минут после начала экскурсии заикнулась, мол, надо бы подождать эту сладкую парочку, Лена с Ларисой захихикали, а Скворцов удивлённо глянул на неё и слегка заплетающимся языком просил:

- Кравцова! Ты дура или притворяешься?

Светлана всё сразу поняла, ответила с вызовом:

- Разумеется, дура.

Лёха хмыкнул, покрутил указательным пальцем у виска, эдаким забытым детским жестом, и продолжил историческую лекцию. А минут через тридцать сладкая парочка догнала их и посоветовала Светлане немедленно погреться. Светлана уже порядком устала от хихикающих близняшек, нудного Скворцова, монастыря и своих душевных терзаний. С радостью в гордом одиночестве отправилась в келью. И там затеялась звонить родителям, предупредить о более позднем, чем рассчитывала, возвращении. Не успела до конца номер набрать, как в помещение ввалился Лёха. Один. Демонстративно повернул ключ в дверном замке.

Скворцов не был так настойчив, как в своё время Джон. Может, выпил лишнего? Светлане и отбиваться по-настоящему не пришлось. Через десять минут она с видом оскорблённого достоинства хозяйкой отомкнула дверь и покинула Лёху. Даже не глядя на его перекошенное разочарованием и злостью лицо. Даже не вслушиваясь в те оскорбления, которые он шипел ей в спину. Догнала ребят возле старого кладбища.

- Ну, как? - заговорщически шепнула Наталья. - Трахнулась наконец?

- Нет, - спокойно ответила Светлана.

- Почему? - искренне расстроилась Малькова. Натуральное огорчение за подругу явственно звучало в её голосе.

- Потому, что трахаться не умею. И не хочу! - Светлана сверкнула глазами в сторону откровенно прислушивающегося к их разговору Дрона.

- Ну, я же тебе говорил! - возмутился Дрон, обращаясь к Наталье. - Говорил же! Я вообще представить себе не могу, чего это чучело хочет!

- Могу просветить, Юра, - недоброжелательно отозвалась Светлана, стараясь не слушать, как хихикают и что именно комментируют близняшки. - Хочу сирени. И хочу домой. Побыстрее. Можно только домой. Даже без сирени.

- Домой! Ага! Ща-а-а-аз! - злорадно усмехнулся Дрон. - Сирень мы нашли. Рви, сколько душе влезет. А вот домой не получится.

- Как? - растерялась Светлана.

- Так, - печально вздохнула Малькова. - Сами только узнали. Представляешь? Эти козлы, ну, охранники, ушли. Ворота на амбарный замок заперли и вообще ушли. Прикинь, да?

- Но ведь они же обязаны всю ночь здесь охранять?

- Наверное, ту водку, что у нас взяли, пить пошли. Лёха говорил, вроде один их охранников здесь рядышком живёт, - пожала плечами Наталья.

- И что теперь? - холодея от ужаса, спросила Светлана. Мысленно уже представляла себе, как кто-то из них пытается перелезть монастырскую стену с целью розыска охранников.

- До утра здесь сидеть придётся, - прервав поток её воображения, объяснил Дрон. - Ты сама прикинь, монастырь действующий. С утра верующие припрутся заутреню стоять. Охранники раньше должны прийти.

Светлана прикинула и помчалась назад, в келью, звонить родителям, объяснять, оправдываться. За ней поочереди звонили все остальные. Скворцов открыл последнюю бутылку и по “булькам” наливал алкоголь в две местные щербатые чашки, тщательно отмеряя каждому его порцию. До утра нужно было умудриться не замёрзнуть окончательно. Пледы и телогрейки снова ухватили близняшки, ни с кем не собираясь ими делиться.

Светлана отказалась от своей порции спиртного. Не стала претендовать на плед или ватник. Предпочла побродить на свежем воздухе. Со скуки забрела на старое кладбище, где её белые брючки моментально до колен вымокли от высокой, обильно росной травы. Ногам стало холодно и мокро. Резиновые сапоги на такие прогулки надо надевать, а не босоножки. Она кружила и кружила вокруг могил с известными фамилиями на памятниках. Запуталась и никак не могла выбраться с кладбища, словно кто специально водил. Зубы уже стучали от холода. Тело сотрясала мелкая дрожь. Хотя ночь стояла на удивление тёплая. В конце-то концов, нужно было согреваться любым способом. Девушка ничего лучше физических упражнений придумать не смогла. Клацая зубами, сначала приседала, потом прыгала и скакала вокруг одной из оград, потом бегала вокруг неё, а потом просто ходила быстрым шагом, потихонечку согреваясь. Постепенно заметила, что это могила Дениса Давыдова. Чугунный бюст героя отечественной войны с той ночи навсегда врезался ей в память. Высокий лоб, глаза немного навыкате, круглые щёки с бакенбардами, короткий, вздёрнутый нос и длиннющие закрученные усы. Наматывая обороты вокруг его могилы, Светлана незаметно согревалась и так же незаметно проникалась симпатией к Денису Васильевичу. В какой-то момент ей даже померещилось, что Давыдов озорно подмигнул. Она широко улыбнулась в ответ. Хотела заговорить с ним, но не успела. Её разыскала Наталья. И задала вопрос, показавшийся Светлане совершенно дурацким.

- Господи! Что ты тут делаешь?

- Греюсь, - вяло ответила Светлана. - Заодно приобщаюсь к истории страны.

- Нашла же место!

- Ну, заблудилась я, Натка, заблудилась, - проблеяла Светлана, без активного движения вновь начавшая замерзать. - Думаешь, легко ночью на кладбище ориентироваться? Да ещё на таком. А ты чего оттуда ушла?

- А-а-а-а… - Наталья устало махнула рукой. - Чего там делать? Свальный грех наблюдать? Я лучше с тобой побуду.

- Что, и Дрон тоже? - вытаращилась на подругу Светлана.

- А он что, не мужик? - хмыкнула Малькова.

- Но… но… - растерялась Светлана. - Вы же уже… И потом, у вас вроде любовь… Как он может при тебе с другими?

- Любовь? - с неожиданной горечью переспросила Наталья. - Ага! Любовь! Как же!

И моментально спохватилась, что выдала себя. Совсем немного, но выдала. Поторопилась исправить промашку. Заявила с весёлым нахальством:

- У нас полная свобода в отношениях. Дрон - свободный мужчина, я - свободная женщина. Никаких обязательств. Никто никому ничего не должен.

Голос её почему-то дрожал. Светлана не могла хорошо разглядеть в темноте, однако была абсолютно уверена - в глазах у Натки стояли слёзы. Утешить бы чем Наталью, да чем утешишь? Она и сама утешения не захочет.

Малькова словно прочла мысли Светланы. Вдруг засмеялась. Взяла подругу за руку и повела прочь с кладбища, объясняя, как просто найти оттуда выход. Действительно просто, поняла Светлана, когда они наконец выбрались на асфальтовую дорожку. В конце дорожки маячил электрический столб с фонарём. Подруги переглянулись, в один миг оценили друг у друга мокрые брючки, развившиеся локоны, начинающие синеть губы - ни дать, ни взять две покойницы. Две кандидатки в приведения. И захохотали, как можно хохотать только в молодости, забывая в момент о всех неприятностях. И потом до рассвета бродили вокруг фонаря, вокруг огромного штабеля красных кирпичей, вокруг обмотанного паутиной строительных лесов храма, делясь самым задушевным, самым наболевшим. Говорили не только о своём, о девичьем. О жизни вообще рассуждали. Хотя, что они тогда могли знать о жизни-то? Когда над их головами раздался первый глухой удар колокола, от которого, казалось, загудел и сам воздух, они перепугались до крайности. Вспомнили, где и зачем находятся. Понеслись назад, в келью. На их счастье никого по дороге не встретили.

Дальнейшее походило на фильм о партизанах в тылу врага. Небо над монастырём стремительно светлело. Из-за зубчатых стен поплыли жёлтые и малиновые полосы, предвестницы восходящего солнца. Начали просыпаться птицы, пробовали голоса. Звонил и звонил колокол, наполняя округу густым дрожанием звука. Орали вороны, беспорядочно кружа вокруг шпиля звонницы. От монастырских ворот к действующему храму по одному или небольшими группками шли верующие. В основном разного возраста женщины и дети. В длинных платьях, в чёрных платках, опустив головы и непрестанно крестясь. Некоторые останавливались вдруг, и после очередного крестного знамения клали поясной поклон, потом опять крестились и неспешно шли к входу в храм.

Всё это Светлана видела, сидя в кустах сирени недалеко от монастырских ворот. Их компания ещё в рассветных сумерках, после первых ударов колокола, когда небо только начало бледнеть и начали бледнеть, гаснуть россыпи звёзд над головой, когда зарозовел восток, наломала себе на кладбище по роскошной охапке сирени. Но выйти из монастыря незамеченными оказалось непросто. Тем более, что Скворцов бился в тихой истерике, беспрестанно шёпотом причитал о разных страшных карах на свою голову, если они попадутся. Вот и пришлось им поочереди переползать где на четвереньках, а где по-пластунски в мокрой от росы траве из одной купы кустов в другую, волоча за собой свои букеты. Новые кусты встречали их обильным росяным душем. Вся компания мгновенно вымокла с головы до пят, перепачкала землёй и травой одежду. С трудом дождались начала службы. Промчались по опустевшим дорожкам, будто кто им пятки салом смазал. Гады-охранники, подложившие им свинью в виде ночёвки в монастыре, ржали в след словно застоявшиеся жеребцы, выкрикивали вдогонку обидные пожелания. Точно не у божьего места охрану несут, а у борделя. Возле станции метро “Спортивная” пришлось приплясывать с четверть часа, дожидаясь открытия метро. Приплясывали молча. Разговаривать никому не хотелось. Каждый мечтал о тёплом пустом вагоне и мягком вагонном диване. А в вагоне все в два счёта закемарили и проспали пересадку.

Светлана долго потом не могла оправдаться перед родителями. Долго чувствовала себя виноватой, вспоминая белое, как мел, лицо отца, открывшего ей дверь, и покрасневшие, воспалённые глаза матери, тут же выскочившей в прихожую. В доме в то утро нестерпимо пахло валокордином. А сирень, поставленная за неимением большой вазы в ведро, через день осыпала лепестки. Вся. И мама, грустно усмехаясь, пояснила, мол, и должна была осыпаться, потому что принесена с кладбища. С кладбища вообще ничего в дом приносить не надо.

С Натальей Светлана объяснилась тогда же. Сразу после окончания экзаменационной сессии. Малькова позвала её вместе отметить перевод на последний курс. Светлана отказалась.

- Натка! Если тебе нужна моя помощь - всегда пожалуйста, но от гулянок, от авантюр разных уволь. Здесь я тебе не компания.

- Что так? - прищурила глаза Малькова.

- Мне монастыря за глаза хватило, - честно созналась Светлана. - До сих пор родителям в глаза смотреть стыдно.

- Веточка моя корявая, - съязвила Малькова. - Ты до старости будешь за мамкину юбку, за папкины штаны держаться?

Светлана не обманулась ехидными интонациями. Она давно научилась различать настроения Мальковой. Ясно поняла, что Наталья обиделась. Попыталась растолковать подруге то, чего та не понимала, никак не хотела понять.

- Натуль, я не за мамкину юбку держусь. Я своих родителей люблю, и огорчать их не хочу. Они не заслужили.

- А я своих не люблю, да? - опасным голосом поинтересовалась Малькова.

Светлана неопределённо пожала плечами. Кто знает? Может, Натка и любит своих родителей, только очень глубоко в душе. Во всяком случае, она с ними почти ни в чём не считается и, похоже, не собирается считаться в дальнейшем.

- Ну, давай, - фыркнула Наталья. - Ходи по струночке. Уродуй свою жизнь, чтобы предкам спалось спокойней.

- Почему “уродуй”? - удивилась Светлана.

- По кочану, - огрызнулась Наталья. - Жизнь совсем не такая, какой её твои предки видят. Сами от жизни наглухо закрылись и тебя от неё в стороне держат. И не понимают, что они твой век заедают. Ах, Светочка выпила, какой кошмар! Ах, Светочка грубое слово сказала, ужас просто! Ах, Светочка ночевать домой не пришла…

Наталья кривлялась, театрально всплёскивая руками и закатывая глаза. Несмотря на то, что в уголке рта у неё торчала дымящаяся сигарета, Малькова на удивление напомнила Светлане мать. Очень точно она её пародировала. Пародия была злой, жестокой. Светлана обиделась на подругу. Хоть мама и недолюбливала Натку, давно разобравшись в мальковской натуре, тем не менее этого не показывала. Всегда по-доброму принимала. И ночевать оставит, и покормит, и взаймы даст из бедненького вобщем-то семейного бюджета. Не заслужила мама такой пародии. Потому Светлана сказала, поджав губы в ниточку:

- Ты не права, Наташ! И зачем ты обижаешь мою маму? Она ничего плохого тебе не сделала. Обижай лучше свою.

- А почему это твою мать трогать нельзя, а мою можно? - окрысилась Наталья уже по-настоящему. - Моя меня, по крайней мере, понимает. Считается с тем, что у дочери своя жизнь, не лезет учить!

- К тебе полезешь - три дня не проживёшь!

- То-то ты вся такая мёртвая-мёртвая! Труп ходячий. И учишь меня, и учишь. И лечишь. Залечила совсем, - выкрикнула Малькова.

Девчонки разошлись не на шутку. Давно исподволь, как фурункул, назревавшее теперь прорвалось, брызнуло обоюдной обидой.

- Ну, так не общалась бы со мной, если тебе противно!

- И не буду! Не буду больше! На фига ты мне сдалась, мышь белая!

Они стояли посреди улицы, красные, злые, не замечая, как студенты и другой прохожий люд обтекает их, точно вода два больших валуна. Не замечали неодобрительных косых взглядов. Не замечали чудесного летнего дня, солнечного, тёплого, но не жаркого. Ничего сейчас не было важнее разрушающейся на глазах дружбы.

- А правда, на фига?! - с вызовом спросила Светлана. Она уже давно размышляла на эту тему и всё никак не могла найти верный ответ.

- Да тебя, дуру отсталую, жалко! - презрительно бросила Наталья. - Кому в этой жизни ты нужна, кроме своих предков?

И попала-таки по самому больному месту подруги. Она собиралась ещё что-то добавить, но замолчала, увидев, как побледнело, помертвело разом у Светланы лицо.

- Что же ты замолчала? - тихим, безжизненным голосом спросила Светлана. - Я тебя внимательно слушаю.

И Наталья, не остыв ещё до конца, но уже более мирно промолвила:

- Знаешь, в чём твоя беда, Светка? Ты кроме родителей никого больше не любишь. Ты не отзывчивая, вот.

- Не правда, - чисто механически защитилась Светлана. - Я тебя люблю. И я отзывчивая. Всем, кому помощь нужна, помогаю.

- Хорошо, меня, наверное, ты и впрямь любишь, - согласилась Малькова. - Больше никого. Тебе никто не интересен, никто не нужен. И помощь твоя… Она ведь от вежливости, от воспитания, от ума, не от сердца, не от души. Ты всё переживала, что никому не интересна?! Так ведь и тебе никто не интересен. И тебе никто не нужен. Сначала ты - миру, а уж потом мир - тебе.

Две крупные слезы медленно покатились у Светланы по щекам. Она повернулась и неторопливо пошла прочь от подруги. Не к метро пошла. Сама не знала, куда. Наверное, на поиски уголка, где в одиночестве можно выплакать горе и обиду.

Далеко уйти не удалось. Наталья догнала, обняла за плечи, заглянула в лицо.

- Какая же ты дура, Ветка моя корявая! Ну? Чего нюни распустила, неженка?! Я же тебе добра хочу. И правду в глаза говорю, не за спиной. Кто тебе ещё, кроме меня, правду в глаза скажет? Тут не плакать нужно, а себя переделывать. Ты уж прости, но твоих предков пороть надо. Сами любить умеют, а тебя любить не научили.

Девчонки помирились, конечно. Только что-то стало не так в их отношениях, что-то треснуло. Неизвестно, понимала ли это Малькова. Светлана трещину чувствовала отчётливо. Маялась душой. А признавать в душе правду Натки не хотела. Находила себе то одно, то другое оправдание. Сопротивлялась. Наталья её не трогала больше. Дала время прийти в себя после ссоры. Легко и весело распрощалась на лето.

У Мальковой в планах было путешествие в Крым. Заграница, пусть и ближняя. Большая отвязная компания подбиралась. С платками, с десятью рюкзаками, набитыми винищем, с гитарами, почти без денег - практически в полную неизвестность. Перед Светланой же маячили грядки на шести родительских сотках. Так и раньше случалось. Но раньше Светлана завидовала Натке. Её, в отличие от Мальковой, родители никуда не отпускали. А ей смертельно хотелось дальних поездок и походов, студенческих смен в домах отдыха, в худшем случае пикников с шашлыками. Куда там! Вместо этого родители предлагали автобусные экскурсии и своё собственное общество. Теперь Светлана не завидовала. Может, выросла? Она вспоминала рассказ Мальковой, как в прошлом году их компании пришлось возвращаться с Урала чуть не контрабандой. Они ехали в плацкартном вагоне на третьих полках, задыхались, мёрзли, прятались от контролёров. Малькова смешно рассказывала. Светлане тогда и в голову не приходило, что смешно это при рассказе, а вот на деле… Теперь приходило в голову. Кроме всего прочего, Светлане сейчас требовалось одиночество. В одиночестве легче обдумывать высказанные ей подругой претензии.

И Светлана обдумывала Наткины слова всё лето, делая перерывы лишь на выходные, когда из города наезжали родители. Впрочем, даже присутствие рядом матери с отцом её начинало тяготить. В ней шла нелёгкая внутренняя работа. Мозги пухли от мыслей. От горьких мыслей. Ну, чем она не такая, как другие? Чем хуже? Спасения от горьких мыслей не было и на грядках. Руки, конечно, заняты, но голова-то свободна. Разные непрошенные мысли и мыслишки приходят, когда им захочется, жужжат в голове осиным роем, кусают, не дают покоя. Вот Натка говорила о любви к людям. Это как? Как можно любить незнакомых или почти незнакомых тебе людей? За что? А если эти люди тебе не нравятся? Если тебя коробит от их речей, поступков, манеры одеваться, манеры себя вести? Ведь на чём-то же основано наше “нравится - не нравится”. Не с потолка возникают симпатия и антипатия. И что значит “любить”? Или Наталья всё-таки не о любви говорила? Кажется, что-то об интересе к другим людям. А интересоваться другими - это как? Особенно, если с самого начала человек тебе не интересен. Если человек умней тебя, многогранней, более знающий и развитой, тогда понятно. В таком случае интерес сам возникает. Тебя тянет к этому человеку. Ты у него учишься, узнаёшь новое, сам развиваешься. А если он с твоей точки зрения дурак? С дураком скучно, тошно. Смотришь на него, вежливо улыбаешься, делаешь вид, что слушаешь, а сам изобретаешь способы сбежать под благовидным предлогом. Есть ещё хамы, скоты, морально убогие, примитивные и прочие категории. Значительными кажутся единицы. Остальные - шелуха. К примеру, Наталья значительна? Да, нет, конечно. Но ведь и не шелуха. Непонятно, что Малькова имела в виду. Светлана представляла себе, как подходит к полузнакомым или вовсе незнакомым людям и пытается интересоваться ими, их жизнью. Картинки, возникающие в голове, были настолько комичны - она не выдерживала, начинала слабо улыбаться своим фантазиям. Может, Наталья о другом говорила?

Лето заканчивалось, а Светлана так ни до чего путного и не додумалась. Заблудилась в размышлениях. И смута в душе не улеглась. Наоборот, расходилась больше и больше после одной, незначительной на первый взгляд встречи.

Родители беспокоились. Девочка их совсем замкнулась в себе. Ни с кем не общается, молчит, о чём-то своём размышляет. Они приехали на дачу в начале августа. Им всегда каким-то чудом удалось идти в отпуск одновременно. Приехали и увидели совершено одичавшую Светлану. Разумеется, не сразу, однако всполошились. Лезли с вопросами, пытались разговорить, рассмешить. Иногда даже самые понимающие и тактичные люди становятся совершенно бестактными по отношению к своим близким. Светлана выдержала неделю. Потом изобрела предлог и уехала в Москву.

По дороге к дому у неё и произошла странная встреча, помнившаяся впоследствии необъяснимо долго.

Ей пришлось больше двух часов стоять на железнодорожной станции. Электрички, оказывается, часто отменяли. Будний день, рабочее время. Длинная, почти пустая платформа. Пара старушек, явные дачницы, сидели на одной из недоломанных местной молодёжью скамеек. Несколько мужчин разного возраста стояли тут и там. Кто-то курил, кто-то читал газету. И рыжая облезлая кошка возле мусорной урны. Взгляду зацепиться не за что. Погода стояла прохладная, ветреная. По серому низкому небу неслись рваные ленты облаков. Запылённая листва пристанционных кустов вздрагивала и печально шелестела. Дальний лес мрачно темнел, топорщил зубцы верхушек, словно ратный строй, ощетиненный копьями. Неласково, неуютно было вокруг. Кажется, к вечеру дождь обещали. Светлана несколько раз прошла вдоль платформы. Из начала в конец и обратно. От нечего делать разглядывала всё, что попадалось на глаза. Погнутые металлические прутья выкрашенного синей и красной краской ограждения. Светлана вспомнила, что это цеэсковское сочетание. Кажется, Дрон болел за ЦСКА и носил вязанные шарф и шапочку. Именно сине-красные. Потом взгляд упал на станционный домик со службами и с кассой. Домик неприятного розового цвета, местами изрядно облупленный. Надписи почему-то коричневого колера украшали стену вокруг окошечка кассы. Светлане вспомнилось, что с недавних пор подобную настенную роспись стали называть красивым словом граффити. Смысл коричневых граффити был прост, груб и совершенно традиционен. Старушки, мирно сидящие на лавочке, напомнили девушке двух нахохлившихся воробушков. Они поднимали воротники своих курточек, беспрестанно поправляли внушительные букеты астр, лежащие на клетчатых сумках-тележках. Кошка шныряла по платформе, то внезапно исчезая из обозримого пространства, то снова появляясь в самых неожиданных местах. Верно, пищу промышляла. Уж больно голодной она выглядела. И тишина. Относительная, конечно. Слышался лай собак в ближайшей к станции деревне, гул машин на расположенном неподалёку шоссе, тихое бормотание старушек-дачниц да гудение, позвякивание проводов над рельсами. И вдруг - громкая, визгливая матерщина.

- Все с… и б…, п… Россию, гады. Ворьё на ворье.

Старушки вздрогнули, всколыхнулись. Кошка шмыгнула за угол станционного домика. Мужчины с интересом повернули головы туда, откуда раздавались непотребные вопли. Светлана тоже невольно обернулась.

По ступенькам на платформу поднималась живописнейшая пара. Мужчина и женщина, если их ещё можно было так назвать. Возраст обоих навскидку не определялся. Казалось, абсолютные бомжи со всеми необходимыми признаками: разномастные обноски, немытость, нечёсанность, сногсшибательный запах. Правда, нечто неуловимое подсказывало Светлане - это не бомжи и дом у них есть, может, относительно приличный дом, не на свалке и не в подвале. Скорее, они скатившиеся до нижнего предела алкоголики и лодыри, не переступившие пока последнюю черту. Но не классические бомжи. С сумками и баулами, набитыми позвякивающей стеклотарой. Оба низкорослые, с мутными глазами на морщинистых лицах. Только женщина казалась толстенькой, а мужчина выглядел сморчком. В этом тандеме явно лидировала женщина. Именно она и ругалась столь грязно и оглушительно. Не замолкала ни на минуту. И показалась девушке немного тронутой, ибо ругала весь окружающий мир без пауз, без комментариев: президента с депутатами, какую-то Таньку, отказавшуюся принимать бутылки, водителей автобусов, коммунистов с демократами, руководство железной дороги, мента Андрюху, вероятно, местную достопримечательность, российское правительство, старушек, сидевших на лавочке. Ругань лилась селевым потоком, виртуозная и разнообразная. Мужчины одобрительно слушали, усмехались. А как же? Такой спектакль. Старушки на лавочке брезгливо морщились, прикрывали глаза. Да и Светлана, когда колоритная парочка проходила мимо, не смогла удержаться. Отшатнулась немного. Непроизвольно дёрнула носиком.

- Что смотришь, б…, м… - вдруг рявкнул на неё сморчок неожиданно густым, прокуренным басом. - Не нравимся, с… с…?

Светлана готова была провалиться сквозь платформу, чтобы самой ничего не видеть, не слышать и чтоб на неё никто сейчас не глазел с болезненным любопытством.

- Не нравимся, - довольно сообщил сморчок своей спутнице. Та замолчала наконец, хитро посмотрела на Светлану и негромко заметила, остановившись совсем рядом:

- Не нравимся, ну, и … с ней. Пошли, Кешка.

Сморчок ухом не шевельнул. Ткнул в сторону девушки грязным пальцем.

- А ты, п…, посмотри… до чего народ дошёл… в Рассее-матушке. Нос-от не вороти.

Так и сказал - в Расее, через “е”.

- Слышь, профессор, - вмешалась его спутница. - Чо ты к девке привязался? Дальше пошли.

- А какого… она тут от людёв нос воротит? - оскалил прогнившие зубы “профессор”.

Светлана, кося взглядом в сторону и стараясь не вдыхать через нос, чтобы не чувствовать омерзительного амбре давно немытых тел и не стираных вещей, делала попытку медленно и незаметно ретироваться. Отчего-то прямое и откровенное бегство казалось постыдным. Ещё будут ей в спину кричать на всю округу разные гадости. Но мысленно сказала спасибо этой… Женщине, что ли?

- Да, ладно тебе, Кешка. Дальше пошли, грю, - бомжиха словно поймала глазами мысленную благодарность, потащила свою бутылочную ношу в конец платформы. Но молча идти, видимо, не могла или не хотела. Опять завела матерную “карусель”. Во всю Ивановскую. Мужики радостно захохотали, словно любимую музыку услышали.

Сморчок же, “профессор”, и шага в сторону не сделал. Вдруг сказал совершенно другим голосом, без хриплых, прокуренных нот:

- Вы, девушка, особо-то не возноситесь. Не брезгуйте падшими. Ибо гордыня есмь один из смертных грехов. Так, по крайней мере, Библия утверждает. Неизвестно, что, например, будет завтра с вами самой. Куда жизнь заведёт? В какую трещину?

Сказал и с видимым удовольствием наблюдал растущее в глазах Светланы изумление. А как было не расти изумлению? Смысл сказанного, употреблённая лексика разительно отличались от той ругани, какою он угостил Светлану пару минут назад.

- Вы думаете, Людмила Васильевна в шутку меня профессором обозвала? - назидательным тоном продолжил сморчок. - Я на самом деле профессор. Вернее, был им лет десять - двенадцать назад. Судьба, однако, распорядилась так, что остался без работы, без квартиры, без денег. В результате и без друзей. Помирал от голода и холода на Курском вокзале, всеми презираемый и никому не нужный.

Профессор на минуту замолк, сглотнул ком в горле, тряхнул головой, словно отгонял видения прошлого. И Светлана молчала, не зная, что нужно говорить в подобной ситуации.

- Если бы не вот эта дама, - профессор кинул выразительный взгляд в сторону удаляющейся спутницы, - среди знакомых именуемая Люська-Пряник, наверное, и помер бы. Она больного меня подобрала, выходила, приютила, кормила. А чистенькие да благополучненькие лишь носы, вот как вы, воротили. И кто, спрашивается, в данной ситуации имеет звание “человек”? Вы, милая барышня? Или вечно полупьяная, полубезумная Люська-Пряник?

- Вы хотите сказать… - испуганно и потрясённо начала бормотать Светлана. Профессор невежливо перебил. Видно было, заторопился поскорее окончить беседу. Или монолог?

- Я хочу сказать, что человек не всегда выглядит, как ему должно. Сказку “Аленький цветочек” в детстве читали? Иногда чудовище с виду - и есть самый настоящий человек по внутренней сути. Внешнее уродство лишь ширма. И не всё то золото, что блестит. Позвольте откланяться.

Он снял с головы то, что с большой натяжкой опознавалась, как бывшая фетровая шляпа, бесформенная, с обрезанными полями. Шутовски поклонился, шаркнул ножкой и поспешил, гремя сумками, за своей благодетельницей. По дороге гаркнул:

- Люська, мать твою так! Заткни хлебало, чёртова баба!

Светлана потрясённо смотрела ему вслед. “Человек не всегда выглядит, как ему должно”. То есть не всегда внешние проявления являются отражением глубинной сути? Если делать выводы по только что встреченной парочке, то действительно. Но не в каждом же случае. И как распознать, кто человек, а кто лишь притворяется? И что теперь? С бомжами общаться, пытаясь разглядеть в них людей? Применимо ли высказывание профессора вообще ко всем? Светлана опять запуталась в размышлениях. Аж голова болеть начала. Решила - по примеру Скарлетт О, Хаара не будет думать об этом сегодня, подумает на досуге завтра. Но нет-нет, а всплывал потом в памяти профессор с его фразой о человеке. Не ощущала тогда Светлана судьбоносность неожиданной встречи, тем не менее, тревожилась безотчётно. Сперва Наталья с требованием любить людей, потом профессор с назиданием, что не всё то золото, что блестит. Как будто кто-то тыкал Светлану носом: не проходи мимо, всматривайся, сопереживай и помогай, чем можешь. Не хотелось об этом думать, не хотелось тратить свои внутренние силы на других, не хотелось прикасаться к чужим трагедиям и житейской грязи. Хорошо, скоро начался учебный год. Внимание Светланы отвлеклось на совсем другие проблемы.


*


Пятый курс пролетел вихрем, принеся и унеся с собой людей, события, мысли. Светлана не думала всерьёз о предстоящей самостоятельной жизни. Она спокойно себе училась, воображая, что с красным дипломом её везде возьмут, везде примут с распростёртыми объятиями. Где именно “везде”? Она для себя не уточняла. Но было бы неплохо устроиться переводчиком в какую-нибудь приличную совместную компанию, благо, они стали возникать. Вообще, на дворе занималась заря капитализма. Жизнь обещала стать интересной, сулила разные заманчивые возможности. Не подстрочниками же в издательствах зарабатывать? Можно техническими переводами заняться. Вот ещё гидом-переводчиком тоже неплохо. После 91-го года, когда рассыпался в пыль проржавевший железный занавес, иностранцы попёрли в новую Россию, как мухи на варенье. События 91-го Светлана помнила плохо. Разве вспоминался собственный ужас при известии о распаде Советского Союза. На каком она тогда курсе училась? На третий, кажется, перешла. Она сидела на даче и точно ничего не знала. Впрочем, за глаза хватило чужих рассказов. Она смутно помнила и предшествующие кризису власти длиннющие очереди, талоны, рост цен. Кажется, у них тогда стало неважно с питанием и деньгами. Но очередями, талонами, книжками москвичей и карточками, добыванием денег и продуктов занимались родители под лозунгом “Лишь бы дочка училась, и гражданской войны не было”. Светлана училась, копалась в своих внутренних проблемах, замечая бурлящую вокруг жизнь лишь краем глаза, слыша громовые её звуки лишь краем уха. На пятом-то курсе пора было уже и проснуться спящей красавице, оглянуться вокруг внимательно. Куда там! Все её интересы окончательно сосредоточились в институте. Не на учёбе, однако, сосредоточились. Потому затрещала по швам перспектива получения красного диплома. Светлана, к собственному удивлению, не расстроилась. Ей было не до того. Она влюбилась. Вернее будет сказать, ей опять показалось, что она влюбилась.

Неожиданно на курсе появилась группа новых парней. Перевелись к ним из другого института, явно более престижного. Из какого? Светлана не интересовалась. Да ей и неудобно было обращаться к однокурсникам с нескромными вопросами. Она ведь так и не нашла общего языка с другими студентами. Кто-то не нравился ей, кому-то - она. Не вписывалась она, при всём своём старании, и в развесёлую студенческую жизнь. С её-то воспитанием! Брезговала. Авантюрный опыт четвёртого курса ясно показал, до какой всё же степени она не любит попойки, перекуры с сальными анекдотами и вульгарным трёпом между лекциями, прогулы занятий ради сомнительных приключений и прочие молодёжные радости.

Малькова твердила ей, что так жить, как живёт Светлана, нельзя. Но без прежнего азарта твердила, без желания что-то переделать в подруге. Из ласкового обращения “ветка моя корявая” исчезло словечко “моя”. Значит, и Наталья чувствовала трещину. Чувствовала, но всё ещё цеплялась за… За что? За видимость прежней дружбы? Может быть. Иначе бы она не затевала серьёзные разговоры раз в неделю. Неожиданно на последней паре возникала рядом и, подцепив Светлану под локоть, тащила в расположенную недалеко от института забегаловку пить кофе, заедая его выпечкой. На большее денег у них никогда не хватало. По дороге в кафешку, которую Светлана очень скоро принялась числить их с Натальей местом, Малькова в очередной раз заводила разговор, что проа бы уже начать приспосабливаться к жизни, к людям, к принятым в обществе отношениям. Умение мимикрировать заложено в человеке генетически. Зачем же глушить в себе заложенные природой качества? И Светлана тщетно пыталась растолковать Наталье, что от природы у неё тяга к иному.

- Ага, - ухмылялась Наталья. - К высокому и чистому.

- Ну, да, - краснела Светлана. Краснела и ненавидела себя за это.

- Да пойми ты, чудо в перьях, - искренно, но гораздо спокойнее, чем раньше, возмущалась Наталья, - нельзя сейчас так. Во всяком случае, в Москве. На периферии, наверное, пока можно. А в Москве нельзя. Здесь джунгли. Не ешь ты - едят тебя. Не вписываешься в определённые понятия - остаёшься за бортом большой жизни.

Слово “понятия” с некоторого времени вызывало у Светланы отторжение, поскольку прочно ассоциировалось с людьми в малиновых клубных пиджаках, живущих по каким-то там понятиям и без базара.

- Не хочу я никого есть, никуда вписываться, - вспыхивала она, ошибочно полагая, будто у Мальковой на подругу имеются очередные безумные планы. Она подозревала, что сама Наталья уже протаптывала свои тропинки в “джунглях большой жизни”. Малькова теперь часто пропускала занятия. Причём, исчезала одна, без Дрона, без какой-либо компании вообще. И больше не рассказывала подруге, где пропадала и чем занималась. Светлану беспокоило, не связалась ли Малькова с бандюками при деньгах.

- А как ты жить собираешься? После института? - всплёскивала руками Наталья. - Компьютер почти не освоила. Нужных знакомств не завела. Лечь под необходимого человека не можешь. Ты у нас вообще ещё девственница. Артефакт. Восьмое чудо света. Соврать! - и то не способна. Кому ты нужна такая? Тебе прямая дорога на рынок - шмотками торговать. Хотя, нет, проторгуешься. Подумай своей головой, кому ты нужна?

Действительно, кому? Светлана хорошо понимала, о чём ей толкует Малькова, и огорчалась. За Наталью, что та, замечательный, в принципе, человек, но вот погрязла в житейской слякоти. За себя огорчалась, что не может быть иной, как ни старается. За жизнь, которую люди, в погоне за деньгами, благами и положением, превращают в джунгли для себя и других. Это только в дикой природе сильнейший и значит лучший. А среди людей совсем не так. На то они и люди. Иначе зачем человечество трепетно сберегает творчество Петрарки и Шекспира, Моцарта и Бетховена, Рафаэля и Врубеля? Что же теперь, всем в зверей превращаться? Ничего не понимала Светлана. Опять путалась в размышлениях. А тут ещё этот… Которого выделила из группы новеньких сразу. Узколицый, худощавый, высокий. С пронзительно-насмешливыми глазами. Он не понравился ей больше всех. Оттого и выделила сразу. Не понравился за свободу поведения, свободу мысли, за небрежность, с какой относился к окружающему миру.

Светлана не баловалась сигаретами и потому в перерывах между парами не неслась на улицу вместе с другими покурить. Потому и не знала, как проходил процесс притирки новеньких. Заметила только - очень быстро они в коллектив вписались. Уже начали свои правила устанавливать, давно сложившиеся нормы корректировать. И народ вокруг них вился комариным роем, заглядывая в рот. Вот она за четыре с лишним года, как ни старалась, так и не стала своей. А эти за три недели управились. И теперь вообще лидировали. Светлана внимательно к ним присматривалась: что они делают, как, о чём говорят с окружающими. Ей хотелось понять секрет обаяния четвёрки новеньких. Особенно секрет узколицего, тянущего за собой остальную тройку.

- На перекуры ходи, - словно бы ненароком посоветовала однажды Малькова, проследив за направленностью взгляда подруги. Она давно заметила у Светланы растущий интерес к новеньким. Но поняла его по-другому. Может, из-за своеобразной трактовки и молчала раньше. Она, хоть и прогуливала часть занятий, осведомлена была о всех делах в институте лучше Светланы.

- Зачем на перекуры, если я не курю? - удивилась Светлана.

- Чтобы быть ближе к объекту твоего повышенного внимания, - хмыкнула Малькова, крутя головой. Она совершенно определённо выискивала глазами Дрона.

Светлана на несколько секунд отвлеклась от своих переживаний, в тот момент остро сочувствуя Наталье. По всему было видно, Малькова из последних сил борется с собой. Они с Дроном в начале учебного года расстались. По инициативе Натальи. Она вдруг предложила Юрке пожениться. Шутливо вроде бы предложила. Он весело отбрехался. Видно, за шутливой формой у Мальковой скрывалось серьёзное содержание, она оскорбилась уже не на шутку. Дело происходило в институтском дворе. При стечении множества разнообразного люда. Наталья не постеснялась скопления народа. Обложила Дрона виртуознейшим сорокаэтажным матом. Даже дворник, ковырявшийся неподалёку со сломанным мусорным совком на длинной ручке, бросил муторное занятие, оглядел Наталью и восхищённо присвистнул. Теперь оскорбился Дрон. Он месяц шипел и плевался при виде Натальи. Потом остыл-таки. Сделал несколько заходов, желая, наверное, помириться с Мальковой, восстановить отношения. Пару раз обращался за помощью к Светлане. Что ж, Светлана честно и неуклюже пыталась их помирить. Но натыкалась на непробиваемое мальковское “нет”. Пусть, дескать, без неё свою жизнь прожигает. Более никаких объяснений не давала. Однако Светлана замечала, Наталья всегда ищет Дрона глазами, а когда, наконец, находит, видит только его. Это любовь, - думала Светлана, наблюдая, как Натка меняется в лице при случайных столкновениях с Юркой и долго потом молчит с отсутствующим видом, прикусив мелкими зубками пухлую губу.

- Чудо в перьях! - Малькова вновь сосредоточилась на подруге. - А как иначе ты с ним познакомишься? Он же в другой группе.

- С кем? - не поняла Светлана. Не поняла, удивилась совершенно искренне. Но Малькова ей не поверила, фыркнула жалостливо:

- С Лешкой Овсянниковым.

Наталья втянула щёки, пальцами оттянула уголки глаз к вискам, сжала рот в ниточку. Очень похоже получилось. Только и без наглядной демонстрации Светлана догадалась, о ком речь. Как имя услышала, так сразу и догадалась. Алексей. Ну, конечно же. Удивительно подходящее имя. Не Лёша, не Лёха. Алексей. Вдруг перепугалась, что Наталья снова её неправильно поймёт. Начала путано объяснять, почему она излишне внимательно присматривается к новичкам. Наталья в один миг заскучала. Подобные разговоры её тяготили. Внезапно прервала поток её косноязычия.

- Вот и ходи на перекуры. Посмотри вблизи, как эти стервецы народ охмуряют. Умеют же, сволочи, лапшу людям на уши вешать.

Сделала резкий жест рукой, точно подводила черту под разговором. Не попрощавшись, пошла по коридору к лестнице, туда, где минуту назад промелькнул Дрон. Светлана смотрела ей вслед. Она уже начала потихоньку привыкать к новой, колючей, неласковой Мальковой. По крайней мере, не обижалась. Её только удивляла вездесущность Натки. Малькова в институте присутствовала в лучшем случае наполовину, не чаще двух раз в неделю. А информирована была значительно больше Светланы. Как ей это удавалось? Непонятно.

Поразмышляв над словами Натки, Светлана стала ходить на эти несчастные перекуры. Чем вызвала грандиозное недоумение. С её присутствием не сразу освоились. То недвусмысленно и грубо намекали, чтобы катилась колбаской по Малой Спасской. То ехидно интересовались, что забыла родовитая дворянская барышня среди хамов и быдла? Светлана терпела. И, кроме того, благодаря длительному общению с Мальковой, она научилась держать удар, иной раз довольно метко и хлёстко отвечать на оскорбительные выпады. Тонко улыбнувшись, замечала своим гонителям, что порядочным кисейным барышням рекомендуется ходить в народ. Не она первая в столь благом деле. Однокурсники, в конце концов, привыкли к её присутствию, оставили в покое. И она имела возможность наблюдать новеньких в полной их красе. Смотрела во все глаза. Слушала, распахнув уши настежь. И не понимала, не понимала. Да, есть лёгкость, непринуждённость в общении. Но ведь этого мало! А если внимательно вслушиваться в их речи? Вслушивалась. Не могла уловить ничего выдающегося, даже просто умного. Разве только Овсянников мог блеснуть оригинальностью суждений. Его изречения зачастую казались весьма спорными. Но над ними можно было подумать. А это его умение подсмеяться над собой раньше, чем начнут смеяться другие. А железобетонная уверенность в своей правоте, когда и совершенно не прав. А способность лёгкой пренебрежительностью во взоре и голосе поставить на место конкурента за внимание общества. Светлана сама не заметила, как её затянуло. Полетели в тартарары мечты о рыцаре без страха и упрёка. Если бы не Королёв, могла и не сообразить, что влюбилась.

Дон Алехандро отловил её на улице после занятий. Малькова в тот день отсутствовала. Светлана шла к метро в гордом одиночестве, наслаждаясь выпавшим накануне снегом, разом прикрывшим жестяные банки, пластиковые бутылки, бумаги, окурки, пакеты, валявшиеся там и сям по обочинам тротуаров. Улица выглядела чистой, прибранной к неведомому празднику. Чистым казался воздух. Хотелось дышать полной грудью. Воробьи, нахохлившись, серыми плодами усыпали припорошенные снегом кусты. Не чирикали, не ссорились. Грелись, очевидно. Тёмные, отсыревшие ветви деревьев так красиво были очерчены белой каймой снега. Не только улица, весь мир представлялся Светлане чистым, умытым, ясным. Ясно стало на душе. Так нет же, принесла нелёгкая Королёва.

Он дёрнул Светлану за рукав куртки и без какого-либо предисловия выдал:

- Поговорить надо.

Светлана сбилась с шага, обернулась, хотя по голосу узнала досадную помеху. Остановилась, вежливо улыбаясь, всем видом демонстрируя исключительное внимание. Невозмутимый обычно Королёв откровенно смущался. Не знал, с чего ему лучше начать.

- Ну! - поторопила Светлана. Ей хотелось побыстрее отделаться от дона Алехандро, остаться наедине со своим хорошим настроением, с ясностью в душе, пока Сашка не уничтожил их какой-нибудь чепухой.

- Ты что это? Курить стала? - неловко спросил Королёв.

У Светланы от изумления сами вздёрнулись брови. Он понял. Тут же задал ещё один вопрос:

- А чего ты теперь с курильщиками всегда болтаешься?

- А мне что, нельзя? - холодно поинтересовалась Светлана, поправляя рукой вязаную шапочку, которая, как девушка в глубине души догадывалась, была ей на удивление к лицу. Но, к великому сожалению, не к старенькой курточке.

- Можно, - пожал плечами Королёв. - Только ты раньше никогда не приходила.

- Теперь прихожу, - заметила Светлана. Стоять было холодно. Лёгкий морозец пощипывал щёки, подбородок, нос. Ноги потихоньку подмерзали в демисезонных хлипких сапожках. Она не стала любоваться игрой королёвской мимики. Повернулась и пошла дальше, к метро. Уже не наслаждалась ясностью дня и души. Всё померкло вдруг. Испортил настроение этот Королёв.

- А зачем ходишь? - Сашка пристроился рядом, время от времени пытаясь заглянуть ей в лицо.

- Интересно стало.

Светлана вовсе не собиралась отчитываться перед Королёвым. С какой стати? И с какой стати он ей допрос устроил? Вообще, странная ситуация. Они практически не разговаривали чуть ли не с первого курса. Старались друг друга не замечать. Когда на четвёртом курсе Светлана таскалась с компанией Мальковой и Дрона, Королёв фыркал в её сторону с непередаваемым словами презрением. К Дрону и Мальковой тем не менее относился очень уважительно. Светлана не могла понять столь непоследовательного поведения. Да и не старалась понять, если честно. Уже тогда всем было ясно, что собой представляет Королёв. И его мнение трогало девушку меньше всего. Тем более удивил проявившийся вдруг у Королёва интерес к её делам. Пока она обдумывала, что бы это могло значить, Сашка заявил:

- Между прочим, Джон развёлся.

Светлана остановилась, как вкопанная. Внимательно посмотрела на Королёва. Вон оно что. А ей казалось - всё давно в прошлом. Ну почему именно у неё ситуации возникают не как у людей? Ответила почти жалобно:

- Господи! Ну, я-то здесь причём?

- А разве тебе Жека безразличен? - с намёком опросил дон Алехандро.

- Да я о твоём Жеке и думать забыла аж на первом курсе, - искренно возмутилась Светлана.

- Ну-ну, мы теперь на Овсянникова заглядываемся, - зло усмехнулся Королёв. - Нам свои мужики больше не нужны.

Светлана не стала реагировать на его злую усмешку. Вполне понятная реакция низвергнутого с пьедестала идола. Раньше все поклонялись Королёву, сейчас ползают вокруг Овсянникова. Только Лёша Овсянников здесь не причём. Не он ведь Сашку с пьедестала спихивал. Он уже пустующее место занял. А коллективу всегда лидер необходим. И тут Светлана ужаснулась собственным мыслям. Оказывается, она внутренне защищает Овсянникова от Королёва? Зачем? Почему? Объективности ради, ха-ха…

Королёв тем временем что-то говорил ей. А она не слышала его слов, занятая внезапной догадкой о своей увлечённости Овсянниковым. Королёв, видимо, состояние девушки понял, замолчал. Отстал от неё шагов на пять и вдруг крикнул вдогонку громко и отчётливо:

- Жека, по крайней мере, развёлся, прежде чем к тебе снова подъезжать. Он парень честный. А твой Овсянников женат. Спроси его, почему он кольцо не носит? Чтоб девчонкам мозги пудрить.

Вот так в одно мгновение Светлана узнала, что влюблена и не имеет никакого права на нежные чувства. В том смысле, что не имеет права идти на поводу у своей влюблённости. Не должна претендовать на взаимность. Да-а-а, не самым лучшим выдался тот день. Она всё не могла решить, как ей поступать дальше. Перестать ходить к курильщикам? Но это сразу заметят, начнут приставать, задавать дурацкие вопросы, вышучивать. Опять отбиваться? Опять вести боевые действия? Пока Светлана пыталась определиться со своим дальнейшим поведением, она ничего не предпринимала. Продолжала, как и раньше, выскакивать между парами на улицу - несколько минут постоять в большой, весёлой и шумной толпе. И влюблялась в Овсянникова всё больше. Вообще, данный процесс начал развиваться стремительно, как только Светлана осознала свою влюблённость.

На беду, Катин, похоже, действительно, развёлся. Два года держался в стороне, а сейчас начал попадаться на каждом шагу, обаятельно улыбаясь. Приглашал куда-нибудь, угощал импортными конфетами. На лекциях и семинарах подсаживался к ней. Он, глупец, теперь ходил в модном длинном плаще с поднятым воротником и пижонской широкополой шляпе. Совершенно демисезонный наряд. На дворе, между тем, установилась зима. И не слишком тёплая, кстати. Воспаление лёгких на счёт раз можно схватить. Однако, и плащ, и шляпа шли Джону необыкновенно. Ни у кого не хватило духу подшутить над модником. Ни у кого не повернулся язык посоветовать ему сменить демисезонную форму одежды на зимнюю. Все видели, понимали, перед кем красуется Катин. Но молчали. Сочувствовали. Как должное принимали объяснения Джона типа “настоящий мужик холода не боится”. Одна Светлана замечать и понимать не хотела, пока как-то раз Королёв на бегу не прошипел ей, что она стерва несусветная, сведёт мужика если не в могилу, то в больницу обязательно. Свалится Жека с пневмонией месяца на два как раз перед госэкзаменами.

Светлана страдала. Она не верила в якобы светлые чувства у Джона. Если любил, разве женился бы на другой? Вон как всё у него просто: легко женился, легко развёлся, легко за ней начал ухаживать. Она нутром чуяла, что это не любовь, а скорее, уязвлённое самолюбие. Несколько раз без свидетелей объяснялась с Джоном, щадя его человеческое достоинство. Честно объясняла, мол, Женечке рассчитывать не на что, ей нравится другой. Нет, Катин прилип, как банный лист. Послать бы его куда! Посылать Светлана не умела и не хотела. Человек не виноват, если ему любовь померещилась. Это беда, а не вина. Можно было посоветоваться по щекотливому вопросу с Мальковой. Можно-то можно, да нельзя. Наталья пропала окончательно. Не появлялась в институте, не звонила. В деканате грозились отчислить Малькову невзирая на пятый курс, если она не подчистит “хвосты” и не погасит накопившиеся задолженности. Светлана звонила Натке домой. Ни разу на неё не нарвалась. Мама Мальковой, Нина Николаевна, всегда тепло относившаяся к Светлане, жаловалась, дескать, Наталья и дома почти не бывает. Связалась с какими-то иностранцами. Вроде, немцы. Вроде, Наталья ещё один язык изучать хочет, во что верится мало. Но у Натальи разве поймёшь? “Но, правда, пить бросила, - добавляла Наткина мать тихим, усталым голосом. - И то, слава богу!” После этих разговоров Светлана неожиданно начинала задумываться, а каково-то родителям подрастающего поколения на самом деле приходится? Неужели все родители пренебрежения заслуживают? Но на долгие размышления о сути разных проявлений жизни её в последнее время не хватало. Слишком отвлекали внимание сами проявления. Надо было как-то избавляться от Катина, чего очень хотелось, и от болезненной влюблённости в Овсянникова, чего не хотелось вовсе. Учёба позабылась-позабросилась в связи с непривычной смутой в душе. Немного облегчил положение Дрон. На очередном перекуре подошёл и неожиданно сказал Катину, маячившему рядом со Светланой:

- Ты чего возле Светки трёшься, Жека? До сих пор не просёк?

- Чего не просёк? - нахмурился Катин.

- Что не обломится, - хохотнул Дрон и положил Светлане на плечи свою тяжеленную руку. - Давай, вали отсюда. И больше рядом с ней не отсвечивай.

Дрон был, если так можно выразиться, в авторитете на курсе. Хоть учился из рук вон плохо. Куда более уважаемый человек, нежели Катин. Кое-чего здесь Светлана понять не могла. Королёв, Катин, Скворцов, Дрон, кое-кто другой - всё это сначала была одна стая. Они раньше постоянно вместе пили, искали приключений на свои головы, учились отвратительно. Расползаться в стороны начали лишь на третьем курсе. Почему тогда Дрона уважали больше других? Действительно уважали. Вот и тут, Женечка вяло улыбнулся, ретировавшись столь тихо, что Светлана не заметила сразу. Дроновская ручища, обнимающая её за плечи, умным людям говорила о многом. Овсянников сразу посмотрел на Светлану с интересом.

- Спасибо, - благодарно пискнула девушка и чуть громче спросила. - Ты из-за Натки мне на выручку пришёл?

Глаза Дрона на неуловимое мгновение перестали озорно блестеть, чёрные кудри, казалось, присыпались пеплом, и стали заметны глубокие тени под глазами. Но он тут же встряхнулся, сказал бодро:

- Ну, конечно. Из-за Натки - обязательно. Да я бы и так тебе помог. Ты же мне давно своя, хоть и чудная. Чудна-а-ая…

Помолчал и добавил тихонько, чтобы слышала одна Светлана.

- А на фазана этого не заглядывайся. Не стоит. Он ничем не лучше Катина.

Посмотрел в сторону Овсянникова. Вроде, весело посмотрел, добродушно. Однако, Овсянников как-то подобрался весь. Прищурил и без того узковатые глаза. Взгляд стал острым, как лезвие опасной бритвы. Но губы улыбались. Растолкав свою свиту, переместился в непосредственную близость. Спросил с плохо скрываемым вызовом в голосе:

- Что, Юра, обо мне говорили?

- О тебе, - охотно согласился Дрон.

- Сплетничали, наверное?

Светлана сжалась подмышкой у Дрона. Не хватало выяснения отношений между парнями. За Юркой числилась омерзительная манера всегда говорить правду. Делал он это с весёлой, располагающей откровенностью. Многие терялись, принимая правду за глупую шутку. Она про себя умоляла Овсянникова не заводиться. И он словно бы понял.

- О чём конкретно сплетничали?

- О всяком-разном, - широко улыбнулся Дрон, добавил провокационно, - А ты что, Лёша, на сплетни реагируешь?

Овсянников только на мгновение замешкался. Вывернулся непринуждённо, красиво:

- Да боже ж мой! Сплетничай на здоровье, если тебя это радует. Я, Юрик, лишь предлог искал, чтобы подойти и с красивой девушкой познакомиться. Всех уже знаю, а её почему-то нет. Может, ты меня представишь наконец?

- Сам представишься, не маленький, - буркнул Дрон, снимая руку с плеча Светланы и недобро оглядывая Овсянникова. - Светка! Не верь ему. Он всем всегда врёт. Причём бессовестно.

- Так уж всем и всегда, - покрутил головой Овсянников. - Ты меня окончательно захвалил. Я сейчас покраснею. Света, вы не возражаете, если я в вашем присутствии сгорю от смущения и превращусь в горстку золы?

Знакомство состоялось. Светлана не знала, радоваться ли ему. Овсянников нравился ей безумно. И он был женат. Ладно, можно находиться рядом с ним, видеть его, слышать. Это уже счастье.

К зачётной сессии родители побаловали дочь. Купили модное зимнее пальтишко. Финское, синтетическое. Тёплое и лёгкое одновременно. Главным его достоинством, по мнению Светланы, являлся необычный цвет. Спелая брусника с синим и серебряным отливами. Цвет шёл ей удивительно. Подчёркивал бледную, неброскую красоту, высвечивая её и делая ярче. Любимая вязаная шапочка сочеталась с новым пальто как нельзя лучше. Наученная последними пятью годами не слишком обеспеченной жизни, Светлана пальто берегла. Одевала лишь в холода. При потеплении носила старую курточку. Овсянников обновку заметил и довольно метко окрестил:

- Какое на тебе сексуальное пальто, Светик! Носи всегда. Тебе к лицу.

Светлана зарделась. Заметил! Оценил! Осознание своей привлекательности в глазах Алексея грело душу. Правда, дальше осознания дело не пошло. А ещё девушка невольно отметила для себя следующее: если она приходила на занятия в пресловутом сексуальном пальто, Овсянников весь учебный день торчал рядом. Не стеснялся подходить, заводить разговор. Если на плечах у Светланы оказывалась старая курточка, Алексей девушку и не замечал вовсе. Вот тогда бы задуматься. Да разве придаёшь значение всяким мелочам, когда влюблён? Это уж потом мелочи в памяти всплывают и каждая зудит “я предупреждала”, “ты меня видела, но замечать не хотела”. А пока влюблён, на тревожные сигналы мелочей закрываешь глаза, не представляя, на сколько они в действительности показательны. Светлана, как и большинство до неё, смотрела сквозь пальцы на всякую вроде бы ерунду. Да и морального права не имела претендовать на внимание Алексея. Ловила отдельные удачные моменты, радовалась им. Иногда рядом, как бы невзначай, оказывался Дрон, отпугивал Овсянникова. Делал он это специально. Светлане грустно становилось. Вот ведь, взялся опекать, когда не просили. Но и приятно, что хоть кто-то о ней заботится. В ответ она начала проявлять заботу о Дроне. Помогла ему сдать зимнюю сессию. Сама при этом схлопотала одни четвёрки вместо привычных пятёрок. Жалко не было ни капельки. Её красный диплом благополучно накрылся медным тазом, как злорадно выразился Скворцов. Он ревновал Дрона. Не понимал, глупый, очевидной вещи. Дрон тосковал по Мальковой. И Светлане без неё было одиноко. Потому они и тянулись друг к другу.

Дрон изобрёл раз в неделю приглашать Светлану на кофе с выпечкой в ту же маленькую забегаловку, где раньше кофеи Светлана распивала вместе с Натальей. Если удавалось, они всегда садились за один и тот же столик. В углу, у окна. Порою туда за ними увязывался Скворцов, злившийся на Светлану всё больше. Он изо всех сил портил им удовольствие своим вечно недовольным брюзжанием.

- Кравцова, - с хмурым видом бурчал он, поедая очередную слойку и шумно прихлёбывая остывший кофе из большой чашки. - Ты сволочная баба!

Светлана давилась эклером, удивлённо переводила взгляд со Скворцова на Дрона. Дрон в ответ пожимал плечами и добродушно ухмылялся.

- Ну, ладно, Наташка, - усердно жуя, продолжал Скворцов. - Та хоть спала… с Дроном. Хоть какая-то польза. Но ты-то, ты… Вот скажи, зачем тебе Дрон? Дрон, зачем тебе Светка?!

- Хочешь ещё плюшку? - вместо ответа ласково предлагал Дрон. - Я сегодня при деньгах.

Он не собирался ничего объяснять приятелю. Считал - бесполезно, сколько ни талдычь, один чёрт, не поймёт. У Лехи Скворцова всё выглядело ограниченным, за что ни возьмись. Умственные способности, душевное развитие, кругозор, лексикон, даже порядочность имели узкие, жёстко определённые рамки. И Светлана никак не могла постичь, что объединяет таких разных людей, как Дрон и Скворцов. Может, широкая, бесшабашная натура Дрона требовала ограничения “скворцовщиной”? Во всяком случае, Юрка умел принимать людей такими, какими их создавала природа, не требовал от них больше, чем они могли. Потому и тянулись люди к Дрону, выпивохе, авантюристу, разгильдяю. Потому и уважали больше других. Или любили?

Как бы Дрон ни относился к Скворцову на деле, уважая чувства Светланы, он в день посещения кафе старался улизнуть от приятеля. Иногда совсем исчезал с последней пары и дожидался Светлану недалеко от метро. И на зимних каникулах они дважды встречались по пятницам.

Сидели в кафешке обычно по часу-полтора, негромко переговариваясь. Вспоминали старые похождения, обсуждали разнообразные новости, делились наблюдениями и планами. О Наталье не говорили. Если случайно проскакивало её имя, Дрон мрачнел, замыкался в себе, торопился скорее покончить с очередной чашкой кофе и уйти. Светлана же ценила их встречи. Благодаря им она перестала чувствовать одиночество, ненужность. Оказывается, она может быть кому-то интересна. Пусть даже в качестве напоминания о неудавшейся любви. И она деликатно щадила чувства Дрона.

Однажды в кафе случайно забрёл Овсянников. С изумлением, которого не подумал скрыть, обнаружил знакомые лица. Нацепив на лицо обворожительную улыбку, нахально присел за их столик. Сообщил:

- Ничего местечко. Не первой категории, конечно. Ладно, третий сорт - не брак.

Уходить он, судя по всему, никуда не собирался. Сделал пустячный заказ. Разговаривал в основном с Дроном. Юрку, единственного на их потоке, Овсянников не сумел пока охмурить. Теперь старался из последних сил, навёрстывал упущенное. Сперва о футболе тему поднял. Дрон, заядлый болельщик, реагировал вяло. Скучающе посматривал в окно, на Светлану. Тогда Алексей вспомнил про госэкзамены, про диплом. Начал делиться методиками улучшения оценок и прочей важной информацией. Дрон совсем завял. Сказал только:

- Лучше закончить институт с синим дипломом и красной рожей, чем с красным дипломом и синей рожей.

Поймал сердитый Светланин взгляд, извиняющимся тоном пробормотал:

- К тебе, Светка, это не относится. Ты у нас правильная.

Светлана решила не напоминать Дрону, что теперь и она может не думать о красном дипломе. В основном, благодаря ему. Ковыряла ложечкой пироженку-суфле, но есть не могла. В присутствии Алексея каждый кусочек колом застревал в горле. Алексей тем временем перешёл к сравнению достоинств нашего пива и импортного. Дрон наконец оживился слегка, порозовел. Сам заговорил. А Светлана вдруг почувствовала себя одинокой, чужой, никому ненужной.

С тех пор Овсянников постоянно увязывался за ними в кафе. За Алексеем туда потянулась его свита. Прелесть дружеского уединения с Дроном за чашечкой кофе померкла для Светланы. Среди шумных, бесцеремонных почитателей Овсянникова она ощущала себя лишней. Злилась на Дрона, что не сумел или не захотел отстоять их посиделки от посторонних. Злилась на Алексея, старательно приручавшего Дрона. Злилась на себя, что продолжала ходить на чашечку кофе. Она пыталась назначать Дрону другие дни. Но Алексей теперь вовсе не выбирался из её любимой забегаловки. Ежедневно сразу после занятий шёл туда. Светлане приходилось мириться с неприятной для неё ситуацией. Как и с тем, что кофе она пила уже одна. Остальные накачивались пивом. Однажды её терпение лопнуло. Она сорвалась.

Закончив очередной междусобойчик, они небольшой толпой покидали кафешку. Видимо, пиво играло в жилах у ребят и требовало выхода. Шли, сворачивая по дороге столики и стулья. Официантки в отчаянии ругались, грозя вызвать милицию или никогда не существовавших в сём милом заведении охранников-вышибал. Официантки были молодыми и хорошенькими. Овсянников внезапно решил произвести на них неизгладимое впечатление. Наверное, чтобы девушки больше не ругались. Ну, и на будущие времена. Он хотел продемонстрировать любимый трюк, которым часто блистал в аудиториях перед занятиями, - легко, непринуждённо, артистично перепрыгнуть через стул. Да что-то не заладилось, не получилось. Стул-то он перепрыгнул, но зацепил спинку каблуком, отчего сей предмет грохнулся, с треском развалился на части. И тут, в моментально наступившей тишине отчётливо прозвучала неодобрительная реплика не сумевшей себя сдержать Светланы:

- Гусарство, разумеется, вещь завлекательная. Особенно для дам. Но зачем же стулья ломать?

Официантки закричали ещё громче, соскальзывая в причитания. Одновременно случилось вовсе неожиданное. Овсянников смутился, покраснел, начал жалко бормотать оправдания. Светлана не стала слушать. Ей было стыдно перед официантками, перед другими посетителями. Она заторопилась первой выйти на улицу.

- Светка, ты чего вдруг? - спросил выскочивший следом Дрон.

- Мне что, восхищаться этим? Мне, например, стыдно. И подумай сам, ведь глупо же вышло, некрасиво, нехорошо.

- Глупо, - согласился Дрон, чеша в лохматом затылке.

Светлана воспользовалась тем, что они стояли одни. Овсянников и его свита пока не выходили. Скорее всего, разбирались с официантками. Кому-то надо же оплатить сломанный стул. Девушка застегнула на Дроне старенькую дублёнку и поправила ему шарф, чтоб не простудился. Одновременно занудливо бубнила:

- Вот-вот, именно. Глупо. Девчонки-официантки чем провинились? Спросят, между прочим, с них. Думаю, нас сюда пускать перестанут. Или обслуживать откажутся. А тебе это гусарство нравится почему-то больше, чем наши прежние посиделки.

- Ты ревнуешь? - вытаращился Дрон. Он и не думал отбиваться от её рук. Наоборот, ему, кажется, понравилась забота, с которой приятельница застёгивала пуговицы на дублёнке, расправляла шарф.

- По-дружески, Юр, по-дружески. Как Скворцов твой.

- Ну, знаешь, не тебе ревновать. Я даже пить в последнее время перестал. На кофе с пирожными перешёл, - Дрон с ленивой хитрецой щурил глазки, заискивающе улыбался. Светлана не купилась на мелкий подхалимаж. Она почувствовала себя в своей тарелке. Пусть воспитательный процесс сейчас был направлен не на Малькову, а на Дрона. Не велика разница.

- Ну, да. С водки на кофе. А с кофе - на пиво. Вот с пива и начинаешь опять пьянствовать. Знаешь, как от тебя сейчас пахнет?

- Как? - всё ещё отшучивался Дрон. - Разве пахнет?

- Разит, как из пивной бочки, - злорадно констатировала она.

- Губит людей не пиво, губит людей вода, - пропел над ухом голос Овсянникова.

Светлана резко обернулась, готовая дать твёрдый отпор любому хамству. Алексей мигом понял её настроение. Смешался. Выставил перед собой руки ладонями к ней.

- Мир, мир. Я что? Я ничего, - повернулся к Дрону. - Юр, ты не возражаешь, если сегодня твою девушку провожу я?

Дрон вспыхнул. С неприязнью взглянул на Овсянникова. Но перевёл взор на Светлану и смягчился. Наверное, вспомнил, в кого именно влюблена приятельница. Ответил не слишком любезно:

- Светка - мой друг, не девушка. И я ей не пастух. Провожай. Но помни! Обидишь - костей не соберёшь.

Ухмыльнулся, смягчая слова. А кулак к носу Овсянникова всё ж таки сунул. Во! Здоровенный такой кулачище. Овсянников нарываться не стал. По глазам было видно, что хотел и передумал. Слишком разными при одинаковом росте были у них с Дроном комплекции. Подхватил Светлану под руку и повлёк в сторону метро, нечто завлекательное жужжа в ухо. Светлана ни слова сперва не слышала. Обалдела от свалившегося на неё двойного счастья. Просто послушно семенила рядом с Алексеем, автоматически пытаясь подстроиться под его широкий шаг. Странно, вот когда она шла рядом с Дроном, то Юрка под её шаг подстраивался.

Сначала Светлана думала о своём первом, таком долгожданном счастии. Дрон назвал её другом. Впервые в жизни её кто-то так назвал. От невероятного события на душе быстро теплело. Стало действительно тепло и солнечно. И она кому-то нужна. Потом её мысли плавно сместились в сторону Овсянникова. То, что Алексей идёт рядом, туманило мозги, не давало сосредоточиться на его словах. Он её провожает! Нет, нет, только до метро. Чисто по-дружески. На большее она права не имеет. На большее она не претендует. А как хотелось, чтобы сам догадался и проводил до дома.

На улице стоял март. Неприветливый, холодный, со злыми позёмками. Светлана мёрзла даже в новом пальто. Однако, готова была мёрзнуть ещё несколько часов, лишь бы дорога до метро не кончалась. Тлела в душе надежда, что Алексей проводит её до дома, тлела. Не проводил. Продержал у входа в метро с четверть часа, грел в руках её замёрзшие ладошки, дышал на них, овевая своим теплом. Болтал разные ласковые глупости. Голова у Светланы поплыла и от такого мизера. Она забыла обо всём на свете. Очнулась от дурацких грёз лишь через несколько дней, увидев после занятий предмет своего обожания с хорошим синяком на скуле. Подлетела к Овсянникову. Не обращая внимания на присутствующих, выпалила требовательно:

- Алёша, кто?

Присутствующие, всё та же его неизменная свита, удивлённо переглянулись. Заухмылялись понимающе, гаденько.

- Дрон твой ненаглядный. Охранничек, мать твою… - Алексей осторожно дотронулся до распухшей щеки, скривился.

Светлана понеслась искать Дрона, но тот как сквозь землю провалился. И несколько дней не объявлялся в институте. Скворцов на расспросы отвечал неприязненно, маловразумительно. Бухтел, дескать, вечно Дрон за друзей страдает, поскольку у него душа добрая.

- А какой ты ему друг, Кравцова? Какой ты ему друг? - Скворцов с ненавистью буравил Светлану штопорным взглядом.

Светлана больше к Лёхе не подходила. Он и всегда-то её недолюбливал, теперь вовсе окрысился. Зачем же лишний раз на скворцовские выпады нарываться? Ах, как она жалела, что не додумалась раньше запастись номером домашнего телефона Дрона. Ни к чему было. Вообще, что она про Дрона знала, кроме того, что учится вместе с ним на одном курсе пятый год? Ещё радовалась, Юрка её другом назвал. Может, прав Скворцов? Никакой из Светланы друг?

В разгар у Светланы внутренней неурядицы появилась в институте Малькова. С ворохом бумаг и бумажек подмышкой стояла она у деканата и о чём-то сосредоточенно размышляла, уйдя в себя. Сама на себя непохожая. Строгая, серьёзная. В незнакомом, явно очень дорогом деловом костюме. Светлана оторопела на миг. А потом с восторженным верещанием бросилась Наталье на шею. Тормошила её, закидывала вопросами. Уже не холодная и колючая, как раньше, но какая-то чужеватая, Малькова натянуто улыбалась. Сказала, вот закончит дела и подождёт Светлану внизу, на улице.

- Натка, - запротестовала Светлана, немного смущённая сдержанностью подруги, - ты скажи, когда освободишься. Я с какой пары нужно, с такой и уйду.

- Зачем же прогуливать? - усмехнулась Малькова. - Конец года на носу. Госы, диплом. Ты не беспокойся. Я тебя дождусь. Всё равно хотела с тобой повидаться. Пойдём на наше место. Посидим, поболтаем.

Светлана вздохнула горестно. Наталья стала на себя непохожа. Вон как речь изменилась. И места их больше не было - вечно полупустого зальчика кафе. Вернее, кафе стояло на прежнем месте. Только уединиться там не было никакой возможности. Да и обслуживать некоторых лиц там теперь не очень стремились.

Наталья выслушала молча. Подумала, шевеля подкрашенными коричневым карандашом бровками. В глазах её мелькнули весёлые искры. Мелькнули и тотчас пропали. Однако, и краткого этого мига хватило, чтобы понять: здесь, здесь прежняя Малькова, никуда не делась, только спряталась поглубже в новом облике. Ну, пусть. Пусть, если ей так хочется. Главное, совсем не исчезла.

- Что-нибудь придумаем, - сказала Наталья. - Есть у меня на примете парочка баров. Далековато отсюда, конечно. Ничего, доскачем.

- Ага, - согласилась Светлана.

- Ты иди, на пару опоздаешь, - подтолкнула её Малькова и вздрогнула. Прямо над ухом громко, дребезжаще запел звонок.

Вся переполненная спокойной радостью, Светлана отправилась на занятия. Но заниматься в тот день уже не могла. От каждого преподавателя умудрилась схлопотать по несколько замечаний. Подумаешь! Чего стоят замечания, если скоро они с Мальковой будут сидеть за столиком. Вдвоём, как прежде. Всё-всё надо из Натки вытрясти. Сколько нужно ей рассказать! Светлана не замечала, что улыбается своим мыслям. Тепло улыбается, солнечно. Рассеяно озарила улыбкой Королёва и Катина. Те онемели. Поделилась улыбкой со Скворцовым. Лёха растерялся. Осветила всю группу. Народ смотрел на неё озадаченно, заинтересованно. Светлана и не подозревала, до чего красила, преображала её эта задержавшаяся на лице рассеянная улыбка, насколько в одночасье переменила она устоявшееся за годы отношение однокурсников. Не заметила и того, какими глазами смотрел на неё Овсянников. Взгляд его был тяжёл и жаден.

Она лихо увернулась от ни с того, ни с сего полезших к ней вдруг с разговорами ребят и девчонок. Никого при том не обидела. Сама удивилась своей ловкости. Раньше вот не получалось. Но мысли быстро переключились на встречу с Мальковой. Радостное оживление постепенно сменилось тревогой. Что, если Наталья уехала, не стала дожидаться? Бывали же случаи, когда Натка не дожидалась. Менялось её настроение, тут же менялись и планы. Чем дальше отходила Светлана от здания института, тем сильней её охватывали сомнения. К счастью не оправдавшиеся. Малькова ждала у метро. Подхватила под руку, пробормотала торопливо:

- Пойдём скорее, а то я замёрзла.

Повела незнакомыми улицами и переулками. Вот так вот. Проучился человек в институте почти пять лет, а окрестности его, оказывается, не знал на самом деле. Пару улиц Светлана знала, несколько дворов, любимую забегаловку, дорогу до метро и ничего кроме. Ненадолго накатил стыд. Потом девушка нашла себе веское оправдание. Москву только экскурсоводы могут знать хорошо. И то один центр. В пределах Садового кольца. Слишком уж город огромный. Два-три района ещё куда ни шло, можно освоить, а большее дано любителям-краеведам и таксистам в силу их работы. И нечего было тратить драгоценные минуты общения с Мальковой на глупые угрызения совести.

Бар оказался почти совсем пустым. Это радовало. Никто не помешает. Наталья угощала, расплачиваясь долларами и немецкими марками. Кроме кофе заказала бутерброды и по двойной порции мартини, но не с привычным апельсиновым соком, а с “Боржоми”.

- Апельсиновый сок вкус уничтожает. А “Боржоми” подчёркивает, делает пикантным, - безапелляционно заявила она.

Светлане неожиданно вспомнилось, что раньше Малькова предпочитала “Кровавую Мэри”. Делала её сама, отдельно заказывая водку и томатный сок. Специально для любимого коктейля всегда имела при себе белейший, свежайший батистовый носовой платок. “Мэри” у неё получалась чётко разделённой на несколько слоёв. Теперь, выходит, Наталья перешла к мартини. Мальчик-бармен вытянул шею, насторожил по-собачьи уши, прислушиваясь к словам Мальковой. Интересно, если бы Наталья не была упакована в добротное, откровенно заграничного происхождения кашемировое пальто, если бы в её шикарном, натуральной мягкой кожи портмоне только родные деревянные рублики наблюдались, встал бы бармен в охотничью стойку? Едва ли.

Они сидели долго, накачиваясь мартини и закусывая не слишком аппетитными, зато страшно дорогими бутербродами. Кофе давно остыл. К нему не притронулись. О делах Светланы не говорили, обсуждали мальковские. Наталья выходила замуж. За немца. Уезжала с ним в Германию, где у будущего мужа имелся свой собственный вполне доходный бизнес. В институте Малькова появилась зачистить “хвосты” и добиться досрочной сдачи “госов”. Дело казалось невероятно трудным, почти невыполнимым. Но с мальковской пробивной энергией, с мальковской напористостью можно и горы своротить.

- Куда ты торопишься, Натка? Учиться осталось совсем ничего. Окончила бы институт спокойно. А уж потом езжай себе куда вздумается. Что, твой Ганс или Фриц, или Иоганн, кто он там, подождать не может? Как его, кстати, зовут?

- Аксель. Аксель Мюллер. Только не смейся, - Наталья предупреждающе-строго взглянула на Светлану. Вовремя взглянула. Та действительно хотела вслух вспомнить какой-нибудь глупый анекдот про Штирлица или о прыжке в фигурном катании. Успела сдержаться.

- Значит, теперь ты будешь фрау Мюллер. И когда?

- На следующей неделе. Извини, в свидетельницы не зову. Не могу.

- На следующей неделе, - Светлана притворилась задумчивой, дабы не показать обиду. - Уж больно твой Мюллер торопится.

- Это не он торопится. Это я его тороплю. Хочу побыстрее уехать.

- Хочешь уехать? - Светлана растерялась. - Зачем? Почему?

Мысль о том, что Малькова уедет из страны навсегда, бросит её, Светлану, одну, без возможности пусть изредка прибегать к дружеской поддержке, была непереносимой.

- Ты посмотри, что в стране творится! - Наталья сделала изрядный глоток мартини. - Мне пацаны с истфака популярно объяснили. ППНК - период первоначального накопления капитала. Передел собственности, если проще и применительно к нашей стране. Какие-то крыши, наезды, братки с утюгами, стрелки, разборки. Там стреляют, там взрывают, там ларьки громят. Новые русские эти с беэмвухами, с цепями в кулак толщиной на шее. Мы для них и не люди вовсе. Это что, жизнь? А цены? А работа? Куда после института идти? На рынок, торговать? Или в челноки податься, чтоб себе нормальный уровень обеспечить? Или на панель? Так я там уже побывала. Спасибо, больше не хочется.

- Как? Как побывала? - потрясённо замерла Светлана. - Когда?

- Так и побывала, - Наталья вылила в себя остатки мартини и сделала бармену жест “повтори”. - Осенью. В конце сентября и октябре, когда с Дроном полаялась. Назло ему туда пошла. Показалось, что терять уже нечего, так хоть деньги заработаю. На счастье, через три недели меня Аксель снял. И началась у меня, Ветка корявая, совсем другая жизнь.

Подошёл бармен. Принёс ещё два бокала с мартини и бутылку минералки. Малькова замолчала. Ждала, пока бармен отойдёт. Потом продолжила:

- Опыт у меня куцый, с гулькин нос. Но и его за глаза хватило. Так куда же нам, девочкам, подаваться прикажешь? Ой, только не говори мне про совместные предприятия. Я уже и там поболталась. Обстановку представляю. Нет, пока этот грёбанный ППНК не закончится, в нашей стране делать нечего. Минувшей осенью, когда Белый дом штурмовали, я на Тверской ошивалась. Ты когда-нибудь видела остервеневших бабок с автоматами? Нет? Я до сих пор забыть не могу. В этот раз до гражданской войны не скатились. А в следующий? Через полгода, через год?

Светлана, пришибленная мальковскими новостями, помолчала задумчиво. Ответила, вдохновлённая неожиданно всплывшими в памяти обрывками из курса школьного обществознания:

- Натка, этот ППНК может длиться очень долго. Знаешь, сколько он в Англии длился? А в Америке?

- Да мне плевать, - непримиримо отозвалась Малькова. - Я жить хочу. Понимаешь? Хочу нормально жить. Без всего этого дерьма. Чтоб никаких братков, перестрелок. Чтоб чисто вокруг было, ухожено. Дорогие вещи хочу покупать. Собственный дом хочу иметь. И знать, что никто его у меня не отнимет: ни бандиты, ни государство. У нас ведь жить надо сегодняшним днём, неизвестно каким завтрашний окажется. Скинут завтра коммунисты Ельцина, поставят демократов к стенке и что? Опять переворот? Или того хуже, гражданская война? Нет, Ветка, не переубедишь.

Возразить Светлане было нечего. Она никогда не пыталась заглянуть в завтрашний день, никогда не интересовалась политикой, социалкой. Жила, словно в очерченном круге, за который не проникала жизнь других. И думала, что Малькова такая же. Умом сейчас Светлана понимала: частично Наталья права. Но до конца согласиться с ней не могла. Она же умудрялась как-то жить, не пересекаясь с братками в малиновых пиджаках, не попадая в разборки. Никто не наезжал на неё, на её родителей и знакомых. Телевизор смотрела, газеты читала, соседи иной раз кое-что при ней обсуждали. Только всё это шло в стороне от Светланы. Разве мама периодически, возвращаясь с недавно появившегося в их районе оптового продуктового рынка, сообщала трагическим голосом, на какую немыслимую сумму подорожала бутылка постного масла или килограмм риса. Разве вот материальное положение её семьи постепенно ухудшалось. Да ведь не хлебом единым… Денег на приличную жизнь не хватало - это правда. Но не будет же бедственная ситуация продолжаться вечно? Сейчас плохо жилось большинству, тем, кто не хотел рвать, хапать, давить окружающих. И потом, что называть приличной жизнью? У каждого своё представление.

- Получается, ты своего немца не любишь, - констатировала Светлана. - Ты по расчёту замуж идёшь. Тогда почему не за итальянца, француза, американца?

- Ой, я тебя умоляю! - простонала Малькова. - Я тебе что, та самая интердевочка из кино, которой хоть бы и за финна, лишь бы из родной страны? Французы, между прочим, жадные до ужаса. Они, Ветка, свою скупость обаянием прикрывают, поскольку больше нечем. Итальянцы чересчур темпераментные. Настрогает мне макаронник десять детей, и буду я в пелёнках ковыряться. Спасибочки. Америкашки на работе зациклены, на успехе, на судебных процессах. Чуть что не так - судиться бегут. Оно мне надо?

- Немцы, говорят, тоже очень расчетливы, - вздохнула Светлана.

- Расчетливы, но не скупы, - Малькова хмыкнула. - Откуда, думаешь, у меня дорогие шмотки, деньги в кошельке? Они просто не транжиры. Зато солидны, надёжны. У них везде чистота, порядок, уважение к труду. Всё основательно, качественно. Считаешь, не смогу приспособиться? Уже приспособилась.

- Ну, хорошо, а как же Дрон? - в последней, отчаянной надежде, затаив дыхание, спросила Светлана.

- А что Дрон? - боевой задор слетел с Натальи моментально. Голос стих. Глаза перестали яростно блестеть. - Девки сказали, он с тобой роман крутит. Вот и вся его любовь. Быстренько кончилась…

- Ты что?!! - Светлана аж задохнулась от возмущения. - Да он со мной только из-за тебя общается. Я для него - живое напоминание. Знаешь, что он мне один раз сказал? Знаешь?

Малькова отвела глаза в сторону. На подругу не смотрела. Молчала. Лицо закаменело.

- Что сейчас готов жениться на тебе в десять минут! - выпалила Светлана, совершенно не обманувшаяся показным безразличием Натки.

- Что-то новенькое, - глухо отозвалась Наталья, всё ещё смотря в сторону. Достала из пачки длинную и тонкую коричневую сигарету с ментолом. Закурила, красиво выпуская дым из ноздрей - изящными струйками. - Свежо предание, но верится с трудом. Мне он совсем другое пел. Зачем, мол, жениться, когда и так хорошо? Ещё говорил, что на таких, как я, не женятся. Такие в любовницы годятся, не в жёны. Ещё говорил…

- Это он сдуру, Натка! - перебила Светлана. - Он же не думал, что может тебя потерять. Ему, знаешь, как плохо без тебя?!

- Ему и со мной плохо было.

- Нет, - отрезала Светлана. - С тобой ему было хорошо, а без тебя плохо. И ведь ещё не поздно. Я вас помирю, хочешь?

Ответа пришлось ждать долго. Малькова курила, сосредоточившись на своих мыслях. Глаза её потихоньку наполнялись влагой. Казалось, совсем немного, совсем чуть-чуть и прольётся солёная влага на тронутые румянами щёки растаявшим градом. Светлана вздохнуть боялась. Вдруг спугнёт Натку, и та что-нибудь не то, что-нибудь неправильное надумает. Плачущую Малькову она никогда до сей поры не видела. И нынче видеть не хотела. Осторожно перевела взгляд на барную стойку, на полки за ней, где под яркой электрической подсветкой переливались бутылки с разноцветными жидкостями. Сплошь ликёры. Светлане ликёры не нравились, и мода на ликёры не нравилась. Оставалось надеяться на недолговечность ликёрного поветрия.

- Ветка корявая, какая же ты глупая! - голос Мальковой еле слышно дрогнул. Светлана опять посмотрела на подругу. Та быстро хлопала густо накрашенными ресницами, промаргивая слёзы.

- Нельзя нам вместе. Сопьёмся мы, - голос Натальи сейчас был глуховато-хрипловат, но больше не дрожал. - Дрон первым и сопьётся.

- Ну, да… - усмехнулась Светлана, несколько снисходительно усмехнулась. - Он, если хочешь знать, не пьёт давно. Бросил. У него и пивное его брюшко исчезло. Ты не в курсе просто.

- Это ты не в курсе. Так и раньше было. Когда мы с ним разбегались недельки на две, на месяц, он в завязку уходил. А когда сходились, по новой начиналось. Нет, вместе мы с ним оба сопьёмся. И он первый.

Спорить не приходилось. Надо же, они, оказывается, не один раз расставались. Светлана не знала. Со стороны незаметно было, а Наталья никогда ей не жаловалась, не рассказывала ничего толком. Получается, между Мальковой и Дроном постоянно трения происходили, а никому невдомёк.

- Ну, ты хоть встреться с ним, объяснись. Попрощайся. Как я ему скажу, что ты появлялась и не захотела его видеть? Уезжаешь навсегда? Так и скажи ему об этом сама, чтоб не ждал. Чтоб не надеялся на чудо.

- Может, ты и права, - задумчиво проговорила Малькова. - Всё равно я думала перед отъездом проставиться. Тебя позвать, нашу компанию старую. Распрощаться с прежней жизнью и с чистой совестью поехать в новую.

- Только без Мюллера твоего.

- Ему не понравится, если без него.

- Ничего, потерпит. При Мюллере ребята любую пакость учудить могут. И потом, что делать солидному немецкому бизнесмену на пьянке российских студентов? Экзотики поднабраться?

- Ладно, обмозгую, - Наталья стрельнула в Светлану колким взглядом, щёлкнула пальцами, подзывая бармена. - Рассчитайте нас, юноша.

“Юноша”! Светлана хихикнула. Малькова в привычном репертуаре. Не может, как сама же и говорит, не приколоться. Бармен по виду абсолютный их ровесник. Ко всему прочему, он не подойдёт за деньгами. Не принято. Надо им к барной стойке идти. Как бы не так! Попирая все принятые в последние годы нормы и правила, бармен возник подле Мальковой на счёт раз.

Расставались девушки совсем в ином настроении, чем встретились. Светлана - изрядно опустошённая, без начальной радости. Наталья - потеплевшая, подобревшая, погрустневшая, но с проскакивающими иногда прежними задорными искорками в глазах.

Дрон возник в институте на следующий же день. Сразу отвёл Светлану в сторонку. Спросил прямо, без предварительных заходов:

- Скворцов сказал, Натаха объявилась?

Светлане и в голову не пришло утаивать от него свою встречу с Мальковой. Да и Наталья не просила её молчать. Дрон слушал, не проронив ни слова, морщил лоб. По лицу было видно, что ему тяжело, что он старательно загоняет боль внутрь. На все рассуждения Светланы одно только и бросил с досадой:

- Да пошла она! Пусть катится в свою Германию. Не заплачем.

Убеждать его, уговаривать не имело смысла. Надо дать человеку время, чтоб остыл, перестал себя накручивать. Никогда раньше не понимавшая подобных вещей, сейчас Светлана чувствовала это ясно и определённо. Наталью она видела несколько раз. Та неожиданно появлялась, пролетала метеором и стремительно исчезала, оставляя за собой сноп искр. По курсу поползли слухи, что ей удалось выбить “досрочку”. Однажды недалеко от метро Светлана увидела Малькову с Дроном. Они стояли рядышком, так сказать, нос к носу, и, опустив головы, что-то по очереди говорили друг другу. “Что, Иванушка, не весел? Что ты голову повесил?” - вспомнилось девушке из давно забытой детской сказки. Похоже, ребята выясняли отношения. Светлана не решилась подойти. И никогда впоследствии у неё не повернулся язык спросить у обоих, до чего же они тогда договорились.

Светлана считала, что никогда больше не увидит Наталью, ведь Малькова уезжала навсегда, возвращаться не собиралась ни под каким предлогом. Нужно было приучаться жить без неё. Собственные дела тоже требовали внимания. Близилась весенняя сессия, за ней - госэкзамены.

В двадцатых числах апреля Светлана ездила в центральное институтское здание на Малой Пироговке, сдавала в библиотеку кое-какие книги. На обратном пути у станции метро “Фрунзенская” столкнулась с Овсянниковым. Он словно специально её ждал. Обрадовался. Схватил за руку. Повлёк в метро. У Светланы появилось ощущение, что они давно не виделись. Действительно, за переживаниями, связанными с отъездом Натальи, с рассыпающейся на глазах любовью друзей, она в последние недели не замечала никого и ничего. Ходила под впечатлением последнего совместного сабантуя, организованного Мальковой в честь отъезда в Германию. Сама Наталья последний междусобойчик обозвала “отходной”. Ни в какой кабак она друзей не повела. Накрыла “поляну” у себя дома. Ей казалось, что друзья-приятели налижутся до неприличия и по обыкновению примутся дебоширить, изобретать разные непристойные шутки. Зря надеялась. Нализался до поросячьего визга один Дрон. Остальные вели себя чинно, сдержанно, словно посторонние. Никто не додумался напомнить славные, канувшие в прошлое денёчки:

- А помнишь, Натаха, как мы…

Осталось неясным, поняла ли Наталья, что для ребят она успела стать чужой, полностью отрезанным ломтём. Светлана же почувствовала это чётко, изо всех сил стараясь сгладить некоторую царившую за щедро накрытым столом натянутость. Пыталась веселиться сама и веселить остальных. Получалось у неё плохо. Ждала поддержки от Дрона, уже привыкла её получать при необходимости. Не дождалась. Дрон пил одну рюмку за другой, налегая на жидкости повышенной крепости, в общем разговоре практически не участвовал. Если спрашивали, отвечал. И то через два раза на третий. А так мычал нечленораздельно, поводя могучими плечами. Наталья держалась крепко. Но и она через пару часов тихого, похоронного застолья была на грани истерики. Светлана, заметив это, постаралась быстрее увести ребят. Никогда раньше к её словам не прислушивались. Но тут потянулись за ней, как цыплята за наседкой. И распрощались дружно на улице, прямо у подъезда Мальковой. Разбежались в разные стороны со скоростью перепуганных тараканов. Вроде и неспешно, а не догонишь. Светлане вместе со Скворцовым пришлось заниматься благотворительностью - тащить на себе Дрона до самой двери его квартиры. В одиночку Скворцов точно бы не справился. Дрона не держали ноги. Он всем своим немалым весом рухнул на плечи ближайшему другу и Светлане. Глаза прикрыл, изредка невнятное что-то бормотал. Казалось, находился в полубессознательном состоянии. Но перемещать своё большое тело в пространстве не мешал. В метро даже помогал, из последних сил изображая относительно трезвого человека. К удивлению Лёхи и Светланы, в вагоне дремал чутко. Его не пришлось будить на нужной станции. Но на улице опять расслабился, опять навалился на плечи друзей всей своей тяжестью. У Светланы онемели рука и шея. Хорошо, идти от метро до нужного дома было недалеко. Неожиданно Дрон открыл глаза и сказал почти трезвым голосом:

- Дура… Какая Натаха дура… - вырвался из поддерживающих его рук, буркнул, - Пустите… сам дойду… здесь уже близко…

Сделал несколько неверных шажков, запнулся и точно бы рухнул, не успей Светлана с Лёхой его подхватить. От того вечера у Светланы в памяти осталось лишь удивление при виде родителей Дрона. Они показались ей маленькими, суховатыми. Особенно, когда принимали на руки пьяного в усмерть сына. Девушке пришло на ум не слишком тактичное, однако, вполне справедливое сравнение: мыши родили гору. Впрочем, родители Юрки ей понравились. Тихие, спокойные, доброжелательные. Не суетились, не причитали и не охали. Невозмутимо приняли малоподвижную тушу. Вероятно, такое случалось неоднократно. Вот они и привыкли. Отец, Петр Георгиевич, ловко подхватил чадо подмышки и поразив неожиданной силой при столь невзрачной конституции, поволок Дрона вглубь квартиры. Мать, Полина Ивановна, настойчиво приглашала Светлану и Скворцова зайти хоть на четверть часика. Отчаявшись уговорить, спросила с несмелой надеждой:

- Но это всё? Она точно уезжает? Они больше не увидятся?

Было совершенно очевидно, что под неопределённым “она” Полина Ивановна подразумевала Наталью.

- Точно, - буркнул по своему обыкновению Скворцов.

- Ну, слава богу, - вздохнула милая маленькая женщина. И Светлана заметила, как у неё дёрнулась рука - перекреститься. Дёрнулась и вернулась на место.

Наталья уехала. Светлана не знала день отъезда. Ну, и хорошо. Долгие проводы - лишние слёзы. Без того душа изболелась. Родители тревожились. Видели, что у дочки с осени дела идут кувырком. Пора, пора было заняться своими делами.

И вот они, эти дела, взяли её возле метро за руку, повлекли в уютный вестибюль станции. Светлана будто проснулась наконец. Обнаружила, что на улице, похоже, весна, рядом Овсянников и не так уж всё плохо, как представлялось.

Они с Алексеем стояли на двигающемся вниз эскалаторе. Алексей находился на ступеньку ниже и, тем не менее, глаза его по уровню были выше глаз Светланы. Она с удивлением поняла, что не знала раньше, каков цвет глаз у Овсянникова. Неопределённый, оказывается. Почему-то такой цвет было принято называть зелёным. Намёк на лёгкую зелень, конечно, имелся. Но только намёк. После общих, ничего не значащих фраз Алексей вдруг небрежно поинтересовался:

- Тебе Дрон говорил, что я женат?

- Нет, - опешила Светлана. - Но я знаю. Мне Королёв говорил. Давно уже, зимой.

- Ну, так я развёлся благополучно. О чём тебе и сообщаю.

- Поздравляю, - растерянно пролепетала Светлана. - Буквально поветрие какое-то на разводы. Сперва Катин, потом ты. Но я-то здесь причём?

- Выходи за меня замуж.

Вот так взял и ляпнул. Без предисловия. Прямо на эскалаторе. У Светланы под ногами ступенька качнулась. От неожиданности она шлёпнулась на эту самую ступеньку мягким местом. Смотрела Алексею в лицо снизу вверх, таращилась испугано. Хорошо, на “Фрунзенской” эскалаторы длинные. Хватило времени и в себя прийти, и на ноги подняться, и в глаза Алексею засмотреться - не шутит ли? Не шутил, однако.

Быть невестой у Светланы получалось с трудом. Она тихо обмирала от счастья, вся сосредоточившись на одном объекте - Алексее. Остальное - люди, события, - дружным косяком шли в стороне от её сознания. Родителям Алексей не нравился. Ангелина Петровна высказывалась в том роде, что не нашего он поля ягода. Аркадий Сергеевич считал будущего зятя чересчур скользким и тёмной лошадкой. Но активно не отговаривали. Старались не мешать. Пусть дочка будет счастлива.

Галопом промчался май. За маем - июнь. Немного пришла в себя Светлана тогда, когда ей в торжественной обстановке вручали диплом. Увы, не красный. Новенькая дерматиновая корочка диплома вкусно пахла клеем. На вкладыше по всем предметам чёрными чернилами были выведены “хорошо” и “отлично”. Почерк у заполнявшего вкладыш человека выглядел округлым и красивым. Пятёрок всё же обнаружилось значительно больше. Светлане хотелось поднести диплом совсем близко к лицу и нюхать его, нюхать. Может быть, даже - вот детское желание! - лизнуть уголок. Вдруг на обложке ещё сохранились остатки клея? Лизнуть и немного почистить ноготком, а то вроде еле заметные белёсые пятнышки просматриваются на синем дерматине. Алексей сидел рядом, за ходом торжества не следил, рассказывал ей о своих перспективах. Это он в первый раз делился серьёзными планами. У Светланы же, как выяснилось, никаких планов в помине не было. И только в этот момент она осознала важность происходящего. Институт окончен. Беззаботное время, когда можно не думать ни о чём, кроме учёбы, закончилось. Надо искать работу. Но где? Какую? Через месяц она выходит замуж. К свадьбе тоже надо готовиться. А как?

Декан остановил её внизу, на первом этаже, сразу после окончания торжественной части. Начал по-отечески ругать за четвёрки в дипломе, за не лучшим образом сданные госэкзамены.

- Что на вас нашло, Кравцова? - добродушно возмущался декан. - Что вы себе думали?

- Я? - пробормотала не ожидавшая отповеди Светлана, брякнула невпопад, - Я замуж выхожу…

Декан расстроено махнул рукой, пошёл прочь, не кивнув на прощание. Девочка подавала такие надежды! А-а-а… О чём можно говорить с юным созданием, собравшимся замуж и, кажется, по любви? Ни о чём серьёзном. Разве о женихе, о совместных жениха и невесты планах на будущее. Светлана и об этом говорить не могла. В голове образовалась звенящая пустота, не позволявшая нормально принимать, обрабатывать поступающую из внешнего мира информацию.

Алексей не разрешил ей отметить получение диплома с однокурсниками. Дрону, подошедшему с повторным приглашением, объяснил достаточно миролюбиво, но с нотками тайного злорадства в голосе:

- Мы хотим только вдвоём, Юрик. Чтобы никто не мешал.

- Так Светка ж деньги сдавала.

- Деньги? - Алексей на минутку задумался, собрал кожу на лбу тонкими морщинками. - А деньги вы назад отдайте.

- Спятил? Всё уже потратили, - изумился Дрон.

- Соберите и отдайте. С миру по нитке - голому рубаха, - пожал плечами Алексей.

- Да, ладно, какие там деньги! - вмешалась Светлана. - Ничего не нужно возвращать. Забудь об этом, Юр.

- Как это не нужно? - Алексей просверлил Светлану возмущённым взглядом. - Это теперь наши общие деньги. Забыла? Тебе они не нужны, а вот нам пригодятся.

“Нам” у Алексея прозвучало значительно. Светлане, в сущности, хотелось отпраздновать окончание института вместе со всеми. Уж Дрона с неотступным Скворцовым хотелось видеть точно. И не нужны ей были те деньги. Однако, прозвучало коротенькое словечко “нам”, и Светлана не стала спорить с женихом, промолчала. Решила, ему виднее. Вон, у него уже и планов на будущее целая гора. Не то, что у неё.

Дрон отошёл. Светлана кинула взгляд в его сторону. Осмелев, выпалила Алексею:

- Подожди, я сейчас…

Полетела догонять ушедшего с обидой в очах Дрона. Извинялась, заглядывая ему в лицо, объясняла. Номер домашнего телефона попросила. Так, на всякий случай. Дрон оттаял немного.

- Ладно, Светка. Я понимаю: тебе не до нас. Чего там. Но ты тоже, смотри, не расслабляйся. Звони, если что.

Светлана повернула назад, к недовольно хмурившемуся Алексею, когда Дрон окликнул её:

- Слышь, Свет?!

Она обернулась.

- Ты… это… - Дрон замялся, глянул смущённо. - Не ходила бы ты замуж за этого? Не нравится мне он…

Ну, да, конечно. Вместе с Алексеем пивом наливаться - нравится. А Светлане замуж за того же Алексея идти - нехорошо, не нравится. Где логика у парней? Светлана неопределённо мотнула головой вместо ответа. Улыбнулась на прощание. Дрона потом она не видела долго, очень долго.

В день получения диплома Алексей таскал её по городу до вечера, искал подходящее кафе. В одном ему не нравилась внутренняя обстановка. В другом они слишком долго ждали официанта, не дождались, ушли. В третьем цены были запредельные. В четвёртом кантовалось много братков. Лишь когда начали опускаться на город зеленоватые июньские сумерки, жара спала, и потянуло лёгкой прохладой, улицы украсились неоновыми разноцветными огнями, Алексей смог определиться с кафе. Светлану давно охватило безразличие. У неё опухли и гудели ноги. Каждый шаг отдавался в ступнях острой кинжальной болью. Никогда раньше не доводилось ей столько ходить пешком. Да ещё в туфлях на высоком каблуке, совершенно новых, не разношенных. Она молча терпела, не жаловалась. Но ведь должен же Алексей сам заметить её страдания? Не заметил, однако. Всю дорогу заново повествовал о своих планах, размахивая одной рукой. Другой рукой покровительственно обнимал невесту за плечи. Знакомые обещали пристроить его на телевидение. Широченные перспективы открывались. Нет, сначала надо было поработать осветителем в одной из программ, а уж потом… Для жены он со временем присмотрит тёплое местечко. Но это со временем. Светлана поддакивала, пытаясь мысленно представить их будущую совместную жизнь. Не представлялось как-то. По словам Алексея выходило, что днями и ночами он будет пропадать на работе. А она, Светлана? У окошка, видно, сидеть придётся, милого дожидаючись. Ей тоже, кстати, на работу бы надо устроиться. Пусть на временную.

- Какая работа перед свадьбой? - не понимал Алексей. - Потом. Всё потом.

А пока он водил её в театр, в кино, к друзьям. От театров девушка получала удовольствия меньше, чем ей хотелось бы. Театральные коллективы словно соревновались в авангарде и абсурдности. Актёры бестолково метались по сцене, иной раз совсем не к месту устраивая стриптиз, орали разом, и половина текста не была понятна уже первым рядам зрителей. Режиссёрские поиски нового в театральном искусстве, зачастую отдающие элементарной пошлостью, утомляли Светлану уже к концу первого действия. Алексей объяснял ей, дурочке непродвинутой, что это не московские коллективы, гастролёры, и надо им делать скидку на провинциальность - это раз; что просто период сейчас такой, переходный, все ищут новые формы, новое содержание, со временем успокоятся, вернутся к проверенным десятилетиями стандартам - это два; что в изобразительном искусстве дела обстоят много эпатажнее - это три. Были среди его аргументов номера четыре, пять, шесть и так далее. Непродвинутая дурочка Светлана имела собственное мнение. Зачем косить на провинциальность, когда вся страна за Москвой тянется, чуть из штанов не выпрыгивает. Она переставала слушать жениха. Думала о своей полной несхожести с ним. Не находилось у них точек пересечения или, на худой конец, соприкосновения. Может, потом появятся, в процессе совместной жизни? Ведь не зря же говорят, что противоположности сходятся. Значит, почва для этого существует.

С друзьями Алексея Светлана тоже быстро утомлялась. Она была девочкой консервативной. Новые течения, веяния, писки принимала с трудом и далеко не все. Среди бескомплексной, раскованной молодёжи ей становилось морально тяжело. Бескомплексность воспринималась обыкновенной невоспитанностью, нечуткостью к другим. Сама она становиться такой не желала. К её замешательству, Алексей в некоторой степени гордился ею. Уверял, что она выделяется из толпы, что очень индивидуальна. Он вообще любил всё особенное, редко встречающееся, такое, какого не могло быть у других.

- Когда ты познакомишь меня с родителями? - спросила она однажды. Росло в ней подозрение, что его родители не в курсе дел сына. Спросила без нажима. Робко так поинтересовалась. Незаметно рядом с ним перестала ощущать себя самостоятельной личностью, уступала на каждом шагу. Будущий муж уверенно лидировал в их нарождающемся союзе, диктовал условия с непередаваемым словами превосходством.

- А тебе это надо? - Алексей насмешливо щурился.

- Ну как? - она неуверенно пожала плечами. - Некрасиво ведь получится. Сын женится, а они даже не знают, на ком.

- Вот и пусть бы себе не знали, - Алексей хохотнул, отвернув лицо.

- Нет. Это нехорошо, неправильно, - заупрямилась вдруг Светлана. Она и сама не понимала, с чего решила настоять на знакомстве.

- Ладно. Будут тебе мои предки, раз очень хочется, - неожиданно легко согласился Алексей. В глазах его промелькнули нехорошие искорки.

Настал день, когда суженый-ряженый с таинственным видом повёз её к себе домой. Светлана всю дорогу волновалась. Соображала, как ей лучше себя вести, о чём говорить, вспоминала правила этикета. Переживала, что бедненько одета, незатейливо причёсана. А если она не понравится, придётся не ко двору? Нет, о неприятном думать не хотелось. Всё должно получиться хорошо.

Они пробирались через неуютные дворы одного из спальных районов. Многоэтажки, облицованные мелкой цветной и белой плиткой, нависали над головой. И кто только придумал отдающее чиновничьим снобизмом название “спальный район”? В подобном месте жить не захочется. Спать тоже. Дома небо закрывают. Между ними ветрина свищет, как в трубе. Интересно, бывает ли во дворах солнце? Наверное, бывает. Дворы большие. Кривые, тощенькие деревца, растущие из совершенно истощённой, похожей на спекшийся цемент земли, не могли дать настоящей тени, порадовать глаз пышными кронами. Трава чахлая, замусоренная, с большими вытоптанными проплешинами. Почти голые детские площадки, украшенные цветными металлическими конструкциями, призванными изображать качели, карусели, горки, прочие снаряды и развлечения, казались неуютными, страшненькими на вид. К чему, спрашивается, детям модный у взрослых минимализм? Разве только в мини-футбол на таких площадках гонять и не больше. Ещё подросткам для распития спиртных напитков некоторое удобство. Алтуфьево Светлана раньше представляла себе совсем по-другому. Очень точное название кто-то там наверху придумал. И впрямь, сюда можно только спать приезжать. Поужинать, принять душ, рухнуть в постель. Утром скоренько позавтракать и, не глядя по сторонам, чтобы не травить сердце, бежать к остановке, готовясь штурмом брать двери автобуса. Как жаль, ведь ей придётся сюда переехать. Вопрос о месте дислокации их будущей семьи Алексей решил сразу и однозначно. Обсуждению его решение не подлежало.

Светлане казалось, что Алексей должен бы жить в другом месте. Где-нибудь на престижном Кутузовском проспекте или в районе Садового кольца. У него наблюдались замашки мальчика из высокопоставленной семьи. Он просветил: родители отделили его в связи с женитьбой. Сумели надыбать отдельную квартирку за государственный счёт в обход всевозможных очередей. Правильно сделали. Очень своевременно. Молодые должны зависать отдельно от предков. Во избежание различных недоразумений и конфликтов. Чудно. Светлана вовсе не собиралась конфликтовать с его отцом или матерью. Может, его первая жена страдала большими претензиями? Даже если и так, всё равно она вернулась назад, к своим родителям.

Квартира оказалась небольшой, - в самый раз для двоих, - выглядела уютно. Алексей отомкнул дверь, щёлкнул выключателем и, пропуская Светлану вперёд, сказал:

- Проходи. Маман где-то через часик подскочит. Отец и того позже. Кое-какое время у нас есть. Давай, пока осваивайся. Кофе выпьем.

Выражение его лица Светлану насторожило. Она мало что позволяла ему, как мужчине. Удерживал непонятный страх. Не рассчитывает ли он, вот сейчас, пока не приехала его, как он сам выразился, маман… Додумать тревожащую её мысль Светлана не решилась. Скинула босоножки, повесила сумку на один из пустующих рожков вешалки в стиле “ретро”, прошла в комнату. Ух, ты… Уютно. Мебель какая… Шторы… Ни у кого таких не видела. Неужели здесь ей предстоит жить? Сидеть в низких креслах. Смотреть телевизор, пользуясь пультом управления. Дома имелся старенький “Рубин”. Без всякого пульта. А здесь “японец”. Вдруг она не научится пользоваться? Сломает что-нибудь?

Она ходила от предмета к предмету, оглядываясь на Алексея. Он стоял в дверном проёме, снисходительно улыбаясь. Подобно расчувствовавшемуся от собственного благодеяния и её опасливого восхищения спонсору. Ждал бурных восторгов. Светлана молчала. Бурно восторгаться мешал запах другой женщины. Не собственно запах, а еле уловимое ощущение недавнего её присутствия. Ничего, вроде, от первой жены Алексея в квартире не просматривалось, никаких забытых тапочек, косметики, побрякушек, никакого застарелого аромата духов. Но в подборе вещей, в цветовой гамме, в определённом уютном порядке прослеживалась женская рука. Не было смысла пытаться представить себе, какая она, эта женщина. Вон на стене в необычной рамочке её фотография. И вон ещё. А на этом снимке они вместе с Алексеем. Расцвели счастливыми улыбками. Светлана медленно переполнялась обидой. Что же это он, не мог фотографии убрать? Значит, всё ещё любит её, свою первую жену. Светлана, по всему, в качестве заменителя идёт. Диабетики так сахар ксилитом заменяют. Ого! А здесь она не столь красива. Располневшая, с более широким лицом, но с малышом на руках. У него, оказывается, есть ребёнок. А он промолчал, не сказал. Вообще ничего о себе не говорит, уводит в сторону. От неё требует отчёта и в незначительных мелочах, сам же…

- У тебя есть ребёнок?! - Светлана очень быстро повернулась к Алексею и прямо взглянула ему в лицо. Не дала времени сообразить, подготовиться.

- Сын, - улыбка начала сползать с его губ. Выражение глаз поменялось. Теперь на неё был устремлён тяжёлый взор человека, который знает, чего хочет, и не позволит собой управлять. По крайней мере, женщине.

- Сколько ему сейчас?

- В августе год будет.

- В августе? Когда у нас свадьба?

Светлана растерялась. Она всегда считала, что мужчина, предавший одну женщину, способен предать и другую. Был бы повод. Каждое новое предательство даётся всё легче. И для него уже не ищутся серьёзные оправдания, не подводится солидная теоретическая база. Нужен ли ей муж, который бросил жену с грудным младенцем? И ради кого? Ради неумной, несуразной, неуклюжей фитюльки. Уходить немедленно. Вот сейчас повернуться и уйти навсегда. От него уйти? От того, под чьим взглядом, неважно, весёлым, лёгким или хмурым, ноги подкашиваются, дыхание перехватывает? От того, чьи поцелуи в невменяемое состояние приводят? Посоветоваться бы. Только с кем? Родители обрадуются. Это ясно. Алексей им с самого начала не нравился. Натальи нет. Уехала. С Дроном? Распалась их дружба. Светлана сама виновата. При последней встрече сказала, чувствуя себя предательницей, смотря куда угодно, только не в глаза Дрону:

- Юр, ты извини, я на свадьбу вас с Лёшей позвать не могу. Очень бы хотела, но…

- Овсянников твой против? - зло усмехаясь, перебил Дрон.

- Ага, - отчаянно покраснев, прошептала Светлана.

- Да я бы и не пошёл. Даже, если бы ты меня год уговаривала, - сплюнул Юрка. - И тебе не советую на эту свадьбу идти.

Помолчал. Смягчился.

- Приспичит если чего - звони.

- А ты? Ты тоже звони, - попросила она тогда.

- Не-е… Я - пас. Без меня как-нибудь…

Да, распалась дружба. И дружба ли то была? Они тянулись друг к другу по одной архиважной причине. Дрон для Светланы, Светлана для него были единственным звеном, связующим с Натальей. Прощальный и невольный подарок Мальковой близким ей людям. Подобно терпящим кораблекрушение, они схватились за один плотик. Жаль, плотик не выдержал тяжести третьего лица. Так что с Дроном теперь не посоветуешься. Он же ещё и позлорадствует, скажет: “Я тебя предупреждал”.

Надо было Светлане всё-таки уйти. Подчиниться первому интуитивному порыву. Но пока у неё в голове мелькали разные соображения, Алексей многое понял по её лицу. Сделал невозможным отступление. Шагнул к ней. Процедил сердито:

- Она сама от меня ушла. Понятно? Сама. Я её не бросал.

И так же сердито, властно и жёстко притянул к себе. Крепко обхватил, не давая вырваться. Залепил ей рот своими губами, не давая слова сказать. Целовал долго, с ожесточением. Никогда раньше так не целовал. Наверное, раньше испугать боялся. А теперь - нет! Светлане нечем было дышать. День померк. Померкло сознание.


СТУПЕНЬ 2. ПЕРВЫЕ ШАГИ.


Жизнь не удалась. Это же надо? Просуществовать почти до двадцати четырёх лет и ничего не сделать, ничего не добиться! Ещё никем не стать, ничего не представлять из себя. До двадцати пяти лет осталось так немного. А дальше семимильными шагами начнёт приближаться старость. Светлана сидела на скамеечке детской площадки в одном из дворов неподалёку от дома. Рядом со скамейкой вылизывала лапу кошка. Не бездомная. В отличие от Светланы. Сквозь длинную шёрстку проглядывал ошейник. Наверняка, антиблошиный. Кошка вышла погулять, погреться на неярком осеннем солнышке, сделать вид, что охотится на голубей и воробьёв, пококетничать с окрестными котами. Потом она вернётся домой, вернётся к хорошенькому матрасику и блюдцу с молоком, нет, с вискасом, к любимому месту на подоконнике среди горшков с комнатными цветами. У Светланы по неизвестной причине сложилось твёрдое представление, что кошек кормят молоком, и они непременно подолгу сидят на подоконниках, глядя в окно. Она где-то слышала утверждение, будто кошки привязываются не к людям, а к месту. Наверное, это лучше и безопасней. Привязываться к людям чревато самыми разными неприятностями. В любой момент тебя подстерегают предательство и боль. Люди не любят себе подобных. Зато очень любят домашних животных. Хотя, бывает, и домашних любимцев предают. Например, отдают в хорошие руки, выкидывают на улицу или, упаси боже, отвозят в ветеринарку на усыпление. Вот в их подъезде одна жиличка, вдова малоизвестного художника, дама, так сказать, с претензиями, вдруг завела себе кошку какой-то модной египетской породы. Имя выбрала в соответствии с другой модой - Лукерья. И носилась со своей египтянкой, точно с писаной торбой. Но мода на экзотических кошек прошла. Лукерья превратилась в Лушку, была безжалостно выставлена за дверь и осталась, холёная и балованная, одни на один с суровой действительностью жизни. Светлана сама два месяца каждый вечер выносила в подъезд мелко нарезанные кусочки мяса, рыбы, курицы, колбасы на газетке, консервную банку с водой. Никакие призывы к совести, никакие упрёки на вдову не действовали. Так бы и сгинула Лушка. Да, к счастью, одна старушка из соседнего дома взяла её к себе, приговаривая: “Где двум кошкам место есть, и третьей уголок найдётся”. Могла бы и Светлана взять кошку к себе. Вот именно, что к себе, не к родителям. И всё же с животными поступают плохо много реже, чем предают ближнего своего. Отчего так?

Несмотря на то, что светило солнце и день был не по-осеннему тёплым, Светлана подмёрзла. Надо не сидеть на лавочке в плохо знакомом дворе, а идти домой, к родителям, с нетерпением ожидавшим её. Домой. Нет, это не её дом. Это дом родителей. А где её? Её собственный? Нигде, получается. Странно. Потерять одно и не найти другого. Когда она вышла замуж и переехала к мужу, то в считанные недели перестала ощущать родительский дом своим. Но и мужнин своим не воспринимала. Вот так. Иметь крышу над головой и чувствовать себя бомжем. Невольно вспоминалась давняя встреча с двумя бомжами на железнодорожной станции. Как звали того дядьку? Профессор, кажется. Профессору повезло, его подобрали. Он оказался кому-то нужен. Подобрать Светлану никому и в голову не придёт. Не кошка Лукерья. Да и оскорбительно такое в её положении. Молодая, здоровая, крыша над головой есть, любящие родители. Только настроения совершенно упаднические. До чего всё неправильно устроено в подлунном мире. Может, просто Светлана неправильно устроена? Около месяца прошло, как она вернулась к родителям. И они были рады. Даже счастливы, если честно. Но у Светланы не получалось вновь прижиться на родной почве. Будто, переехав после свадьбы к Алексею, она сама себя вырвала от родителей с корнем. А надо было приживаться. Надо было. Требовалось начинать с чистого листа. Зачеркнуть прошлое. Забыть его, как плохой, тяжёлый сон.

Светлана поёжилась, заёрзала на скамейке и спугнула кошку. Та выгнула спинку, встряхнулась, пошла к ближайшему подъезду. Неторопливо пошла, всем видом излучая спокойную уверенность. Вот бы Светлане так. Ведь именно уверенности ей катастрофически не хватало - ни в себе, ни в людях, ни в завтрашнем дне. Интересно, все остальные в себе абсолютно уверены? Или притворяются? Светлане тоже тогда надо притвориться. Чтоб никто ничего не понял, не смог догадаться. Ой, сколько всего теперь надо! Развестись до конца. Работу найти. Устраиваться поудобней в новых обстоятельствах. Самое сложное - это, конечно, найти работу. Надо бы побыстрей. Не век же сидеть у родителей на шее.

Светлана вздохнула. Побыстрей вряд ли получится. Знакомства нужны, которых нет, хоть убей. Никаких. К Алексею за помощью обращаться нежелательно. В одном из последних разговоров он брякнул нечто нелицеприятное по данному поводу. Дескать, посмотрим, как ты без меня и моих связей жить сможешь. “Проживу” - тихо, но упрямо воскликнула тогда Светлана. Она представить себе не могла, что, как только шефу станет известно о её полном разрыве с мужем, он сразу потребует от неё увольнения по собственному желанию. Откровенный намёк “не уволишься сама, уволю по статье” заставил Светлану поторопиться с заявлением. Не особенно она и жалела. Деньги, конечно, неплохие. Многие мужчины меньше зарабатывали. Но статус! Что это за работа такая для девушки с хорошим образованием - секретарша? Подай, принеси, убери, пойди вон. Дурацкое требование носить исключительно мини-юбки и пользоваться косметикой, как индеец, вступивший на тропу войны, пользуется боевой раскраской. Скотские заигрывания, шаловливые ручки всех, кого ни попадя. Она, разумеется, ставила нахалов на место. Всё равно противно. Шеф отыгрывался. Светлана медленно обучалась работе с компьютером, с другой офисной техникой. И он от души орал на неё за медлительность, бестолковость. Правда, в другом придраться было сложно. Все документы в порядке. Входящие там, исходящие, внутреннего пользования, деловая переписка и прочее. До последней крохотной бумажонки пронумеровано, зарегистрировано, продублировано, разложено по папкам с файлами. У каждой папки свой шифр, своё место. Переводы, само собой, на Светлану вешали. Кофе она варила отличный. По рецепту мамы. Гостей в офисе принимала всегда на высшем уровне. Тогда шеф гордился, что у него в секретаршах не тупая тёлка 90-60-90, а умная, образованная, хорошо воспитанная молодая женщина, умеющая придать оттенок респектабельности приёму. Наутро он забывал о её заслугах. Да и перспективы на подобной работе никакой. Нет, одна таки была - стать любовницей шефа. Путь не для Светланы.

Алексей вникать в проблемы жены не собирался, сама должна выкручиваться. На дворе - 95-й год, время инициативы и самостоятельности, наглости и напористости. Пора учиться мостить дорогу к лучшему. Светлана терялась. Она инстинктивно сторонилась любой грязи. От природы брезглива. Потому и к мужу её любовь очень быстро закончилась. Если была она, эта самая любовь. Теперь Светлана сильно сомневалась. Влюбилась по уши, ничего не замечая. Физически её Алексей притягивал. Как писал один известный деятель, в порядке весенних эмоций. А ведь её предупреждали. Родители, например. Дрон тот же. Никого не слушала. Не распознала физическое влечение, приняла его за любовь. Винить себя за ошибку глупо. Сколько людей торопится вступить в брак по аналогичным причинам. Потом мучаются годами, боясь сказать себе правду. Светлана не побоялась. Это было тем более просто, что и Алексей её не любил. Очень скоренько выяснилось. Он вообще никого, кроме себя, драгоценного, любить не мог. Чудовищный костёр тщеславия, честолюбия и, бог знает, чего ещё в том же роде, полыхал в его душе яростно и неугасимо, управлял его взглядами, мнениями, поступками. В костёр этот бросалось всё: дружба, любовь, порядочность, привязанность к родителям. От подобных людей надо держаться как можно дальше, иначе сам попадёшь в категорию топлива.

Светлана наконец встала со скамейки. Прижала к груди сумочку. В ней лежали трудовая книжка и конверт с деньгами. В литературе такие деньги назывались выходным пособием. Папа употреблял короткое, хлёсткое слово “расчёт”. Впрочем, как ни называй, сумма приличная. При экономном расходовании их семье месяца на три должно хватить. А то и на четыре. Недавно мама возвращалась с рынка. На трамвае. И нужно-то было всего одну остановку проехать. За этот короткий промежуток времени у неё спёрли кошелёк. Конечно, как уследишь? Переполненный трамвай, оттянутые тяжёлыми сумками руки. Было в том кошельке… Сколько? Тысяч шесть. На два батона хлеба. Но для мамы с папой и это приличные деньги. Мама рыдала. Сначала на остановке, потом дома. Светлана всегда плохо относилась к ворам. Теперь она их ненавидела. Не за украденные жалкие тысячи. За мамины слёзы. За то, что они вдвоём с отцом весь вечер отпаивали маму валерианкой. Рука дрогнула, крепче прижимая к груди сумочку. Вдруг вырвет какой-нибудь нахал? По утверждениям соседей, везде полный беспредел. Развелось всякой грязи, лезущей в князи. Причём, любым путём и любыми методами, вплоть до утюгов и паяльных ламп. Вон, в соседнем подъезде парень живёт, Кирилл Чарушин, Светланин ровесник и бывший одноклассник. По слухам, он сейчас состоит в бригаде, которая Шереметьево крышует. Крышует! Слово-то какое гадкое. Кирилл женился недавно. По тем же слухам, его приятели на свадьбе долларовые купюры сотенного достоинства к потолку на слюну клеили. Вот так залезут на стол, лизнут языком купюру, подпрыгнут и пришлёпнут её рукой к потолку. У кого качественней получится. Ещё букетиком их сворачивали, как салфетки, кулёчками. И поджигали. У кого дольше гореть будут. Две иномарки разбили. Гонки по пересечённой местности устраивали. Ну, битые машины неподалёку от ресторана Светлана и сама видела. А про купюры сосед с первого этажа, дядя Витя, рассказывал. Он в том ресторане год уже работает. Хвастался, что поутру вся ресторанная обслуга, от посудомоек до швейцара, на столы лезла, на стремянку и осторожненько вместе с побелкой доллары от потолка отскребала. Всем по две-три сотни досталось. Побольше бы таких свадебок. Завистливых соседских разглагольствований Светлана не понимала. Столько людей в стране нищенствуют! Мама вон из-за шести тысяч убивалась, простить себе не могла. А эти гады в малиновых пиджаках жируют. Подумала так, и вздрогнула. Слово “гады” покоробило. Раньше грубые словечки в мысли не проникали. Сейчас сами по себе выскакивают откуда-то. Опускаетесь, мадам. Как бы ниже плинтуса не скатиться. Сначала жаргон начинаешь себе позволять, потом сознание изменяется, потом делишки пакостные в рядок выстаиваются. Светлана даже головой затрясла, отгоняя неприятные мысли. Оглянулась, а она уже возле дома. Не заметила, как дошла. Думать много стала. Не к добру это.


*


Думай, не думай, но жить как-то надо. Просиживание над газетой “Работа для вас” не давало ничего. Обводя жёлтым маркером очередное подходящее объявление, Светлана невольно вспоминала американские фильмы, коими были замусорены все телевизионные каналы. Некоторые из киношных героев точно так же чиркали маркером по газетной странице. В фильмах герои всегда находили подходящую им работу. Так то в фильмах. У Светланы не получалось. На собеседованиях она честно сознавалась в слабом владении компьютером, в мизерном двухгодовом стаже на должности секретарши. Смущалась, мямлила, терялась в простейших ситуациях. Везде слышала одну и ту же фразу “мы вам позвоним”. Разумеется, никто ей не звонил. Просто вежливо отделывались от неуклюжей дурочки. Слова Алексея о неспособности Светланы прожить без его связей начинали казаться зловещим пророчеством, непроглядной тенью накрывшим будущее. Можно, конечно, пойти на рынок к челнокам, продавщицей в киоск возле остановки, уборщицей, кладовщицей, фасовщицей, курьером, “Фантой” торговать, рекламные объявления по почтовым ящикам распихивать или пресловутый гербалайф людям впаривать. Светлана была готова к этому. Лишь бы зарабатывать. Лишь бы не сидеть на шее у родителей. Им тяжело приходилось в последние годы. Заметила и осознала она это только теперь. На работе постоянно задерживали зарплату. В папином НИИ ставки были крохотные. Неделю кормиться, а потом кулак сосать. Да и те гроши иной раз по нескольку месяцев не выплачивали. Отец в его-то возрасте бегал в ближайший магазин подрабатывать грузчиком. Мама боялась, что его там к бутылке приучат. Ещё он в выходные дни отправлялся с приятелем по подъездам. Где дверь починить или замок, где глазок вставить. Копейки шабашкой зарабатывал. В мамином КБ дела обстояли получше. Там начальство часть помещений сдавало в аренду коммерческой фирме за наличные. Часть прибыли шла на доплаты сотрудникам КБ. Нелегально, в конвертиках. Только нелегальщина и позволяла их семье с трудом держаться на плаву. Папа переживал, что не он семью содержит. Однако виду не показывал, терпел. Себя во всём ограничил. Газеты и книги больше не покупал, курить бросил. Но стоило Светлане сделать попытку пойти в уборщицы или приобщиться к торчанию у метро с рекламными листками, как мать с отцом, обычно мирные и ласковые, становились на дыбы.

- Ты не за тем образование получала! - гремел разъярённый Аркадий Сергеевич. Светлана, непривычная к столь бурно выражаемым у отца чувствам, снова хваталась за кипу газет с предложениями вакансий, снова “садилась” на телефон. Так могло продолжаться до бесконечности. Но однажды мать пришла на кухню, где Светлана в который раз шуршала газетой, и промолвила:

- Мне сейчас Юля звонила.

Заметив недоумевающий взгляд мужа, поднявшего голову от чашки с чаем, пояснила:

- Юля Новикова. По поводу Светланки.

Юля Новикова была старинной приятельницей Ангелины Петровны и жила в соседнем доме. Из тех благовоспитанных дам, к которым Светлану в детстве водили в гости. Высокая и полноватая женщина, очень медленно и отчётливо выговаривавшая слова. Маленькая Светлана удивлялась её неестественной манере говорить. Мама тогда, помнится, объяснила, что Юлия Владимировна учит детишек в школе. Она должна говорить именно так, чтобы детишки понимали её слова и накрепко запоминали их. Действительно ли ученики запоминали её слова? Светлане верилось мало. У неё самой, к примеру, речи тёти Юли вылетали из памяти через несколько минут. Учась в начальной школе, девочка часто встречала Новикову на улице. Вежливо поздоровавшись и ответив на вопросы, она через пару часов забывала передать вернувшейся с работы матери просьбу тёти Юли непременно позвонить. А ведь та никогда не тревожила по пустякам. Всегда у неё случалось какое-нибудь важное дело. У Юлии Владимировны был сын. На четыре года старше Светланы. Матери старались подружить своих детей, но не получилось. Более взрослому мальчику казалось неинтересным играть с маленькой девочкой. Он невыносимо важничал и употреблял, ну, совершенно непонятные слова, а при любом мало-мальски удобном случае старался улизнуть от Светланы. В период учёбы в институте она практически не встречала тётю Юлю Новикову. Образ её расплылся в памяти, стал неопределённым. Да и мама давно не упоминала о своей приятельнице. Раньше, много лет назад, они нередко ходили в гости друг к другу, постоянно перезванивались. Чаще же всего случайно сталкивались в магазинах, парикмахерской, сберкассе и, как папа выражался, зацепившись языками, болтали по часу и более. То было раньше. Последние семь лет не только опустошили кошельки у обычных граждан, но и разорвали связи между многими людьми. Не до дружеской болтовни стало, не до посиделок и частых встреч. Все вокруг тратили силы и время на выживание. А и случись пересечься старым приятелям в свободное время, разговор тогда крутился около роста цен, работы, приработков, хорошо устроившихся по жизни знакомых. Как будто, кроме способов выживания, никаких других достойных обсуждения тем не существовало. И каждый при том сам за себя. Может, оттого и поднял удивлённо брови Аркадий Сергеевич. Он не Юлю Новикову забыл. Он поразился, что она про них вспомнила.

- А что Светланка? - спросил настороженно.

- Понимаешь, - Ангелина Петровна замялась, теребя пальцы, - у Юлечки на работе вакансия есть. В смысле, не у них в школе, а в соседней. Как раз для нашей Светланки.

- Это где? - сдвинул лохматые брови Аркадий Сергеевич. - В школе?

- Ну, да… У них “англичанка” в декрет ушла. И, вроде, собирается с малышом все три года дома сидеть. Теперь, понимаешь ли, после родов три года можно не работать. Не то, что в наше время.

- Да подожди ты о декрете, - с лёгкой досадой в голосе обронил Аркадий Сергеевич. - Она предлагает, чтобы наша Светланка в школу пошла работать? Из малолетних башибузуков людей делать и самой в результате в психушку попасть?

- Не преувеличивай, пожалуйста. И потом… Не на всю же жизнь. На первое время, перебиться. Годика на три. Потом “англичанка” из декрета выйдет. А за это время дочке можно будет приличную работу найти. Сам подумай, из учителей проще на хорошее место перейти, чем из тех же секретарш.

Светлана слушала препирательства родителей молча. И впрямь, почему ей самой не пришла мысль в школу податься? Зарплата, конечно, маленькая. Зато статус повыше, чем у продавца или уборщицы. И, мама тут права, на более приличное место легче перейти из школы, чем со склада. Языковая практика, опять же. Не бог весть, какая, но имеется. И диплом на руках педагогический. Что бы ни решили сейчас её родители, она, пожалуй, пойдёт на работу в школу. Ко всему, сколько можно за неё решать её судьбу? Сперва родители, затем муж, сейчас опять родители. По правде, она сама позволяла руководить собой. Проще, удобней. У неё никогда не было твёрдого мнения по тому или иному практическому вопросу, не было сильных желаний, конкретных целей. Нет, одно желание было таки. Выйти замуж за Алексея. И что? Что из этого получилось? Поменяла руководство родителей на мужнино. Но ведь её это тогда не волновало? Нет. Если бы она знала, что Алексей её любит, то и дальше бы подчинялась ему, шла бы по жизни, как по компасу, в ту сторону, куда муж укажет. А он… При их последней ссоре Алексей крикнул ей:

- Да, я тебя хотел. И женился, потому иначе получить не мог. Ты же была “не тронь меня - завяну я”. Защитничков вокруг себя развела, как собак бездомных. Один твой Дрон чего стоил.

- А я догадалась, - с горечью ответила ему Светлана. - Давно догадалась. И не меня ты хотел. Ты хотел Дрона унизить. Но у него с Наткой Мальковой любовь была, не со мной. Ошибся ты тогда, Алёша. И я ошиблась.

Да, Алексей ошибся в ситуации. Светлана не разобралась в нём, в его чувствах, сделала промашку в том, что позволяла ему собой руководить. Теперь будет позволять родителям? А если и они напутают? Хватит, пора уже повзрослеть, пора перестать бояться ответственности. Никто за Светлану её жизнь не проживёт. У неё… ну, как получится, так и получится. Когда-то всё равно придётся самой рулить.

До чего могла бы додуматься Светлана, осталось неизвестным. Родители в споре пришли к тем же мыслям, что и дочь. Отпала необходимость убеждать их, стоять на своём, может быть, даже ссориться. Вопрос решился мирным путём, к общему удовлетворению. Светлана углядела в том добрый знак. И с утра, придав себе строгий вид, отправилась в школу, где тётя Юля нашла ей вакансию. Благо, находилось сие учебное заведение недалеко, всего в трёх автобусных остановках от дома. Почему не попробовала устроиться в ту школу, которую сама заканчивала? Она была совсем рядом. Пять минут, если по-пластунски ползти. Но, во-первых, неизвестно, есть ли там вакантное место. Учебный год начался полтора месяца назад. Во-вторых, в родной школе её долго будут воспринимать, как бывшую ученицу. Ко всему, не след обижать ни маму, ни тётю Юлю. Тем более, что сейчас не она набивалась на работу, а её звали, просили помочь, выручить. Другое ведь дело, не так ли? Значит, и другое отношение к Светлане будет.


*


Для Светланы настали совершенно новые времена. Сама для себя она называла те дни жизнью взаймы. Верила, что это не надолго, что в один прекрасный день всё изменится. И будет у неё собственный дом, уютный, со вкусом обставленный, найдётся высокооплачиваемая работа по душе, начнутся встречи с интересными людьми, появятся настоящие друзья. Мерещилось впереди неясное, но значительное будущее. О любви она старалась не думать, забыть. Хватит с неё всяческих любовей. Огромное количество людей живут без любви. И ничего. Не умирают. Чем она хуже?

Да, без сильных эмоций прожить реально. Но вот без ощущения нужности, необходимости хоть кому-нибудь на белом свете, кроме родителей, Светлане было очень плохо. Она твердила себе, что стала полезным членом общества, учит детей. Хорошо, вроде, учит, нареканий не имеет. Однако, и “спасибо” ей никто не говорит. Уйди она завтра из школы, через полгода её там вспомнить не смогут.

А ведь приняли Светлану на новом месте доброжелательно. Директор, Лев Яковлевич Кмит, вежливо улыбался, тонко намекая на свою радость по поводу прихода в школу молодого специалиста.

- Молодёжь сейчас очень нужна, - посвёркивая маленькими, неопределённого цвета глазками и дёргая крупным носом, сказал он ей тоном заговорщика. Сам при этом внимательно изучал её диплом. Не столько диплом, сколько вкладыш с отметками. Светлана засмотрелась на Льва Яковлевича. Засмотрелась на главную достопримечательность его внешности - нос. Он был похож на большой кривой огурец сине-красного оттенка, с аккуратной то ли родинкой, то ли бородавкой на одной ноздре. Этот, по любым меркам выдающийся нос в определённых случаях выразительно подёргивался, демонстрируя отношение своего владельца к происходящему.

- Когда мы, старики, энтузиасты школьного дела, уйдём, кто тогда детей учить будет? Нам надо вовремя смену себе подготовить, - доверительно пояснял Лев Яковлевич.

Светлана кивала головой, почти не слушая. Она не собиралась весь свой век посвящать чужим детям. Рассуждения директора были ни к чему. И она смотрела на его выдающийся нос, прикидывая в уме, что, должно быть, у природы случился авангардистский настрой, когда она лепила и раскрашивала лицо директора.

Лев Яковлевич, человек умный, тонкий и наблюдательный, почти сразу понял, что распыляет красноречие зря. Пигалица, боже ты мой, совершеннейшая. Ничего ещё не понимает. Не может пока понять. Но продолжал прикидываться простаком, продолжал агитировать. Это после, много позже Светлана догадалась, насколько Лев Яковлевич - человек умный, тонкий и наблюдательный. А в процессе собеседования он показался ей весьма недалёким дядечкой предпенсионного возраста. Она не слушала его, скучала, прилагая массу усилий для сокрытия постыдного равнодушия. Дядечка предпенсионного возраста! Было ему тогда всего пятьдесят четыре года. На каких-нибудь тридцать лет старше Светланы, ровесник её отцу и матери. Однако воспринимался он ею очень пожилым человеком, старше её родителей. Таково удивительное свойство молодости - видеть в зрелых людях стариков, не понимать и не принимать многое, исходящее от этих, отставших от жизни ископаемых, не способных постичь самую суть интересов юной поросли. Ах, как Светлана тогда ошибалась! Как была юношески самонадеянна! Как не умела прощать то, чему прощения не требовалось, требовалась лишь сердечная мудрость. Но ведь мало чья душа бывает разумна от рождения. Некоторые и к смертному порогу умудряются сохранить душу капризного, избалованного ребёнка.

- Да-а-а… - вздохнул наконец Лев Яковлевич, очевидно, здраво рассудив, что сходу перетянуть на свою сторону новую сотрудницу у него не получится. - Ну, что ж, пойдёмте, я познакомлю вас с завучем старших классов. Она расскажет вам про ваши обязанности. И введёт в курс дела.

По дороге на второй этаж он пространно и со вкусом хвалился Светлане, как повезло школе с завучами вообще и с Галиной Ивановной Хмурой, завучем старших классов, в частности. При этом поминутно останавливался, хватал Светлану за руку, чтобы и она остановилась. И всё пояснял, пояснял. Конкретную информацию Светлана впитывала жадно. Ей предстояло непосредственно общаться с завучем. Только фамилия Галины Ивановны смущала. Надо же - Хмура! Кто такую изобрести сумел? Детские мысли непрошено лезли в голову. Вдруг завуч не только по фамилии Хмура, но и в жизни хмурый человек? Бывают случаи, когда имя или полностью соответствует человеку, или в значительной мере влияет на него. Что-то такое давно, в прошлой, ушедшей навсегда жизни, рассказывала ей Малькова. Натка выдумщица была несусветная, любила всякие завиральные теории.

Галина Ивановна оказалась личностью не хмурой, скорее, строгой и сдержанной. Абсолютное воплощение обожаемого Светланой английского стиля. Высокая, сухощавая, с чуть задранным подбородком, с прищуренными, как бы смотрящими на окружающих сверху вниз, глазами. Натурально светлые, гораздо светлей, чем у Светланы, еле заметного пепельного оттенка волосы были гладко зачёсаны назад, собраны на затылке в оригинальной укладки пучок. На висках топорщились короткие пушистые прядки, выбившиеся из причёски. Они, наверное, раздражали Галину Ивановну, так как завуч постоянно автоматически поднимала руку и делала попытки вернуть прядки на положенное им место. Ещё Галина Ивановна постоянно поправляла очки. Нос у Хмуры был совершенно прямой. Просто классически прямой. Очки в тонкой золотистой оправе всё время норовили, как по ледяной горке, скатиться к самому кончику носа. Мелкое очковое хулиганство вносило элемент некоторого оживления в облик Галины Ивановны. В общем, Светлане завуч понравилась, поскольку соответствовала уже сложившимся представлениям о толковой и профессионально успешной женщине. Она понравилась Светлане значительно больше после того, как Лев Яковлевич, извинившись, покинул их, и Галина Ивановна стала вводить Светлану в курс дела. Всё, что она говорила, было коротко, точно, по существу. Никаких тебе лирических отступлений. Ужаснуло лишь количество обязанностей, перечисляемых и толкуемых завучем. Светлана торопливо записывала их к себе в блокнот. В какой-то момент не выдержала, подняла голову и против воли жалким голосом спросила:

- Я смогу всё это успеть? Я справлюсь?

Галина Ивановна улыбнулась снисходительно:

- Ну, мы-то на что? Поможем, покажем. Поддержим на первых порах. Хотите, я лично возьму над вами шефство?

Светлана хотела. Очень хотела. Наставник - вот оно. Вот то, чего ей, наверное, не хватало в жизни - умного и толкового наставника, способного посоветовать, объяснить непонятное, указать путь. Стоп! Ей и так всю жизнь указывали путь. Родители, Наталья, Алексей. Ни к чему хорошему чужое руководство не привело. Да, но это в жизни. А на работе наставник, безусловно, необходим. И Светлана кивала головой Галине Ивановне, как китайский болванчик. Были раньше такие безделушки. Давно, в Светланином детстве. У одной из маминых подруг на серванте стоял болванчик. Или сидел? Фарфоровая статуэтка сидящего китайца со свободно закреплённой головой. Тронь тихонько пальчиком голову китайцу, и она начинала качаться по принципу маятника, с постепенно затухающим движением. Тронь пальчиком и сделай два шага назад. Увидишь, что сидящий китаец кивает тебе головой раз, два, три… десять… пятнадцать… А потом замирает. И возникает впечатление, что болванчик заснул.

- Я сейчас познакомлю вас с председателем методобъединения. Замечательный специалист. Редкий. По всем профессиональным вопросам вы будете обращаться к ней. Но я прошу вас не брать с неё пример в остальном. К ней - только за методическими консультациями.

То, как завуч предварила знакомство с коллегой, немного встревожило Светлану. На что намекала Галина Ивановна? О чём хотела предупредить? Толком, тем не менее, не посвятила в суть претензий к редкому специалисту. И пока они шли на другой этаж, Хмура молчала.

Прозвенел звонок с урока. Началась большая перемена. Отовсюду на лестницу высыпали школьники. Галина Ивановна здоровалась с попадающимися им по дороге учениками, почти каждому делала какое-либо замечание. По мнению Светланы, каждый раз вполне справедливое. Школьники старались проскочить мимо побыстрее. Конечно, никому не хочется выслушивать чистую правду, если она неприятна. Светлана искоса поглядывала на спутницу. Галина Ивановна нравилась ей всё больше. Захотелось научиться быть такой же спокойной, собранной, сдержанной, отпускать такие же, весомые в глазах других людей, справедливые реплики. И Светлана невольно выпрямила и без того несутулую спину. Подбородок её медленно поехал вверх. Она вовремя спохватилась. Ещё подумают, что новая “англичанка” глупо подражает. Светлана не желала выглядеть глупой и смешной. Такой, какой она увидела председателя методобъединения.

Что знакомство с редким специалистом явилось судьбоносным, Светлана поняла лишь много лет спустя, когда, оглядываясь в прошлое, пыталась найти точку отсчёта, начало верной дороги. Ну да, дороги, сделавшей её действительно человеком, научившей страдать, любить, понимать и прощать. Сначала же и мысль не могла мелькнуть об исключительной важности для судьбы нового человека.

У распахнутой настежь двери одного из кабинетов как монумент, как скала, неподвижно стояла высокая дородная женщина. Вокруг неё мелким шумным прибоем плескалась разновозрастная ребятня, радуясь перемене. Шум, гам, отдельные громкие выкрики, беготня. Светлана моментально оглохла. Женщина-скала, в первую же минуту привлекшая её внимание, вдруг раскрыла рот и гаркнула, легко перекрывая шум:

- Переверзев! Ты промахнулся! Подними свою бумажку и попробуй ещё раз, мазила.

Галина Ивановна поморщилась. А Светлана глазами поискала в толпе незнакомого пока Переверзева. И к собственному удивлению, обнаружила. Щуплый, похожий на обезьянку мальчишка лет двенадцати корчил обиженные гримасы женщине-скале. Можно было подумать, что вот сейчас она обидится. Подойдёт и возьмёт проказника за ухо. Или вмешается завуч. Ничего подобного. Галина Ивановна наблюдала, замерев в сторонке, не вмешивалась. Наблюдали вместе с ней и многие другие в коридоре.

Женщина-скала сложила пухлые руки на приличных размеров груди и столь презрительно усмехнулась, что Переверзев не выдержал. Шмыгнул носом, подбежал к пластиковому ведёрку для мусора и поднял валявшийся неподалёку бумажный комок.

- Давай, давай! - зычно подбодрила женщина-скала. - С прежней позиции, пожалуйста. Нечего задачу облегчать. Не позорься.

- Галина Ивановна, - робко поинтересовалась ничего не понимающая Светлана. - Что это такое? Что происходит?

Завуч, холодно созерцавшая происходящее, ответила, даже не повернув к Светлане голову:

- Точно не знаю. Могу лишь предположить. Вероятно, Переверзев на бегу попытался выбросить бумажку в мусорное ведро и не попал. Людмила Семёновна, как дежурный учитель, должна была заставить его поднять бумажку, выбросить в ведро. Да ещё и наказать при этом. Что она, вероятно, сейчас и делает. Своими собственными оригинальными методами. Вы потом её объяснения послушайте. Куда больше удивитесь.

Переверзев тем временем отошёл назад, придирчиво измеряя взглядом расстояние. Остановился на незримой черте. Потоптался, размахнулся и кинул бумажный комок в ведёрко. Не попал. Обернулся к Людмиле Семёновне. Та тряхнула копной тёмно-каштановых, крупно завитых кудрей. Громогласно пообещала:

- Третья попытка, Переверзев. Ещё раз промахнёшься, до окончания школы будешь ходить с кличкой “мазила”.

Шум начал стихать. Видно, угроза показалась нешуточной. Галина Ивановна откровенно хмурилась теперь. Переверзев, напуганный “радужной” перспективой, собрался, сосредоточился и сделал таки удачный бросок.

- Попал! - завопил он радостно. - Я попал, Людмила Семёновна! А вы говорили: мазила!

- Я и сейчас скажу, - вновь легко, без натуги перекрывая поднявшийся гул, невозмутимо ответствовала Людмила Семёновна. - Все, кто с первого раза не попадают в мусорный бачок, все - мазилы.

На лицах мелькавшей вокруг детворы появилось забавное выражение. Чуть ли не каждый первый прикидывал в уме, можно ли его назвать мазилой.

-Ну, хватит, - решила Галина Ивановна. - Пора положить конец этому безобразию. Пойдёмте, Светлана Аркадьевна, я вас познакомлю.

Безобразию надо было положить конец изначально. Светлана, идя вслед за Хмурой, недоумевала. Почему завуч сразу решительно не пресекла развлечение учителя за счёт ученика? Потом, спустя какое-то время она узнала, как свято Галина Ивановна блюдёт педагогическую этику. Но только в присутствии учеников.

Они подошли к женщине-скале, и Галина Ивановна церемонно провозгласила:

- Познакомьтесь, Светлана Аркадьевна, это и есть тот самый замечательный специалист, о котором я вам говорила. Людмила Семёновна Панкратова. А это, Людмила Семёновна, наша новая учительница английского. Вам в пару, так сказать. Кравцова Светлана Аркадьевна. Давайте пройдём в кабинет.

Людмила Семёновна выглядела лет на десять-пятнадцать старше Светланы. Имела соответствующие внешность и комплекцию. Но солидной не выглядела. В её глазах прыгали непонятные смешинки. Она величественно кивнула, явно кого-то пародируя, и пропустила их в кабинет. Вошла последней, закрыла дверь, повернула ключ в замке и встала в воинственной позе, уперев руки в бока.

- Ну! Давай! Прорабатывай!

Светлана деликатно отвернулась. Сделала вид, будто с любопытством разглядывает кабинет, стенды и таблицы, развешанные на стенах. Она готовилась к суховатой нотации и чуть не подпрыгнула от неожиданности, услышав вполне человеческую, возмущённую тираду:

- Люська, тебе сколько лет?! Это что, игрушки?! Ты ведёшь себя хуже учеников! Устроила цирк, понимаете ли! Кто тебя после этого уважать будет, кто будет слушаться?! Ты педагог или где?

Светлану немного покоробило употребление распространённого оборота “или где”. Но она моментально забыла о царапнувшем её недоумении, услыхав ответ женщины-скалы.

- Вот именно, что педагог! - весело отозвалась Панкратова. - И понимаю, как их учить надо. Ну, заставишь ты его пройтись по струночке. Ну, накажешь. Так он у тебя за спиной всё равно будет мимо ведра мусор швырять. А надо, чтобы он всегда туда попадал. И не только он.

- Да, надо, - согласилась Галина Ивановна. - Но не такими же методами!

Голос её звучал раздражённо. От сдержанной корректности не осталось и следа.

- А какими? Какими? - взвилась Панкратова. - Ты считаешь, в данном случае уместно?

- Вполне уместно.

- А ты не помнишь, кто сказал, что наказание воспитывает раба?

Наступила пауза сродни мхатовской. Светлана оторвала взгляд от шкафов с разнообразными книгами, папками, тетрадями, перевела его на спорщиц. Галина Ивановна выглядела сердитой, надутой. У Светланы неприятно сделалось на душе. Не может быть, чтобы завуч не знала, кто так сказал. Даже Светлана знала, хоть им историю педагогики преподавали в институте с пятого на десятое. Но разве можно в наши дни апеллировать к высказываниям Крупской, сделанным в сумасшедшее, дикое время? Ко всему, не была Крупская педагогом. Просто её товарищи разносили по кирпичику старый мир, ей же досталось громить педагогику. Нет, тут что-то не то было. Явно какой-то давний спор, сути которого Светлана не знала и понять не могла. Всем своим существом, тем не менее, была на стороне Галины Ивановны, а не этой… Люськи, пытавшейся воззвать к тени неопрятной старухи, воевавшей с гениальным Макаренко и отправлявшей лучшие детские книги на костёр. Светлана не любила сей исторический персонаж, жену вождя мирового пролетариата. Очочки эти её, мятые шляпки, вечно растрёпанные волосы, как будто заколок тогда не существовало. Уж для фотографирования могла бы и причесаться, подтянуть, поправить одежду. Мы не рабы, рабы немы. Или не мы? Галина Ивановна тем временем немного остыла, взяла себя в руки. Недовольно буркнула:

- Ты предлагаешь вообще не наказывать? Не у Макаренко ли твоего любимого был лозунг “раз плюнешь, три дня моешь”?

- Я? - изумилась Панкратова. Она подошла ближе к завучу. - Да я сейчас наказала этого Переверзева, как тебе и не снилось. Если бы он у тебя три дня коридор подметал, как минимум половина школы ему бы сочувствовала. У Макаренко, между прочим, другие условия были. Надо же понимать. А у меня теперь те же полшколы будут бояться мимо бачка у всех на глазах попасть. Да и в полном одиночестве тоже. Никому не хочется мазилой быть.

Нечто разумное в доводах Панкратовой, безусловно, присутствовало. Светлане не хотелось этого признавать. Не по сердцу пришлась Людмила Семёновна. Вся какая-то… развинченная, разболтанная. То ли дело Галина Ивановна? Ей неудержимо тянуло подражать.

Домой Светлана шла с головой, гудящей от впечатлений, точно пчелиный рой. Учебники, методические пособия, поурочные планирования тащила в руках. Не додумалась взять с собой на собеседование хозяйственную сумку. Шла ведь на работу устраиваться, трудовую книжку отнести, диплом представить, заявление написать. Возвращалась же, как из книжного магазина в удачный день, нагруженная книгами. Хорошо, что родители на работе были. Охнули бы, в ужас пришли. Они так же, как и Светлана, слабо представляли себе обязанности учителя. В честь первого трудового дня дочери на новом поприще они, вернувшись с работы, устроили торжественный ужин, подарочек вручили. Светлана улыбалась, изображала довольного жизнью человека. Если бы только мама с папой знали, какие именно мысли бродили в её голове, какие чувства тяготили сердце. Самостоятельная жизнь. Хм. Она вообще-то возможна, самостоятельная? Нет, не для всех. Для Светланы. Иметь свой дом, хорошую работу, немного друзей. Впрочем, много друзей быть не может. Если это, конечно, друзья, а не приятели. Ещё любимого человека встретить, детей нарожать. Нет, вот мужа как раз не надо. Одного опыта надолго хватило. И всё почему? От принципов своих отступилась. Хотела рыцаря без страха и упрёка? Вот и надо было ждать такого рыцаря. Или самой искать. Нет же, потянулась к яркой погремушке. Думала, её избранник - личность незаурядная. А ему лишь бы повыше взойти. И не важно, по чьим головам. Первая жена, маленький сын, вторая жена, лучшие друзья… Для него, впрочем, лучшими друзьями всегда были нужные люди. И он далеко пойдёт. Обязательно. Через несколько лет так высоко заберётся, что побоится вниз случайно взглянуть во избежание головокружения. Нет, мужа не надо. Любимого человека тоже. Но ведь тогда и детей не будет? Н-да. Детей будет сколько угодно. Правда, чужие дети, не свои. Но чем они хуже? Страшновато завтра на работу выходить. Как-то её примут?


*


Светлана думала, что ей всё уже рассказали про её обязанности. Их количество ужасало. В действительности обязанностей оказалось больше. Но бояться было уже некогда. Она сама себе удивлялась, как это не сплоховала сразу. Находчивость здесь не причём. Просто, и Светлана отдавала себе в том отчёт, повезло. Случайность помогла преодолеть первый барьер.

Ей сразу дали седьмые классы. Панкратова перед уроком проинструктировала тщательно, что и как говорить, как себя правильно держать. Проверила её конспект. Дружески хлопнула по плечу:

- Вперёд, Аркадьевна, на мины. Не трусь!

Простота, хамоватость Людмилы Семёновны, Люськи, как называла её иногда Галина Ивановна, возмутили Светлану. Она замялась у открытого кабинета, где уже сидел, ждал первый её класс. Хотела сказать Панкратовой о своей нелюбви к панибратству. Но пока соображала, как лучше и вежливей высказаться, Панкратова поняла её по-своему.

- Не тушуйся! - и впихнула в кабинет. Сожгла мосты.

Светлана вздохнула и прошла к учительскому столу. Поздоровалась. Ей ответили вразнобой, недружным хором. Ученики сидели в небрежных позах, с любопытством её рассматривали. Галина Ивановна говорила, что гайки нужно закручивать сразу, иначе на шею сядут - не сгонишь. Строгость и контроль. Контроль и строгость. Вспомнились внезапно свои школьные дни. И Светлана, сама от себя не ожидая, вежливо, но холодно поинтересовалась у класса:

- Разве в вашем классе не принято вставать, когда входит учитель?

- Ого! - пробормотал кто-то.

Тон, избранный Светланой, оказался правильным. Ребята зашумели, задвигали стульями, поднимаясь. Встали за партами.

- Выйдите из-за парт, - ледяным голосом посоветовала она. Дождалась результата. Невольно поморщилась. Какие дети корявые, сутулые. Некоторые прямо стоять не могут, на парту опираются.

- А что это вы все набок заваливаетесь? Стоять прямо не можете? Подпорка нужна?

Ученики начали неохотно выпрямляться.

- Здравствуйте, - ещё раз поздоровалась с классом Светлана. - Садитесь.

С шумом и грохотом дети занимали свои места. Ничего, она научит их делать это бесшумно. Сейчас же надо представиться.

- Меня зовут Кравцова Светлана Аркадьевна. Я буду преподавать у вас английский язык.

Светлане и самой понравилось, как она произнесла первые фразы. И она уже собралась объявить тему урока, как вдруг распахнулась дверь. Распахнулась с треском. Было полное ощущение, что её пнули ногой. Светлана глянула в ту сторону и обмерла. На пороге стоял подросток, каких часто можно встретить на вокзале, на рынке, возле станций метро. Натуральный беспризорник. В обтёрханной курточке, замызганных джинсах, драных кроссовках. Из-под неприглядной кепчонки на сто лет немытое лицо сальными прядями свисали чёрные волосы. Ужас какой! В уголке кривящегося рта у этого ужаса дымился окурок. Что передумала за кратчайший миг Светлана, трудно вообразить. Класс затих. Насторожился. Почему-то Светлане померещилось, что это не первый такой случай. Седьмой “А”, сидевший сейчас за партами, уже не раз видел похожие представления. И теперь ждал развития действия, заодно чутко присматриваясь, как поведёт себя новый учитель, не даст ли слабину. Что нужно сказать или сделать, она не знала. Её не предупредили о вероятности подобных эксцессов. Необходимо было найти верное решение даже не за тридцать секунд, как в КВНе, а моментально. Решение, тем не менее, не находилось. Спас её, как ни странно, сам малолетний бомж. Он раскрыл рот и вопросил:

- О! Чё? Урок будет? Ну, вы даёте. А где тётя Люся?

Обращался он к классу. Все молчали, насмешливо стреляя глазами в Светлану. Она же, как загипнотизированная, смотрела на окурок и ждала, что вот сейчас он упадёт на пол. Окурок не падал. Он словно приклеился к нижней губе подростка и лишь слегка подпрыгивал в такт словам.

- Ну, чё, не ждали? - наконец произнёс последователь Гавроша, адресуясь к Светлане. - А это я собственной персоной.

- А вы, собственно, кто? - ожила Светлана, автоматически обращаясь к нему на “вы”.

Теперь остолбенел подросток. Было заметно по его лицу, как мучительно он соображает, пытается оценить ситуацию. То ли его поразило обращение на “вы”, то ли факт, что его персона, оказывается, не всем известна. Наконец он сглотнул слюну. Ответил обиженно:

- Олег я. Золочевский.

Ни про какого Золочевского Светлане пока не говорили. Про некоего Тарасова говорили, про Козырева, про Орлова и Кислого, но не про Золочевского. Она улыбнулась ему, решив быть предельно вежливой, и доброжелательно сказала:

- Очень приятно. А меня зовут Светланой Аркадьевной. Вы к нам на урок пришли или так, в гости на огонёк завернули?

Надо же было выяснить, её ли это ученик или какой-нибудь старшеклассник развлекается. По немытому лицу возраст определить не удавалось.

- Ваще-та… - Золочевский полез чесать затылок, сдвинув при этом кепчонку на самый нос. Светлана успела прийти в себя, могла рассуждать более или менее здраво. Потому холодно не то посоветовала, не то скомандовала:

- Если в гости, то будьте так любезны, закройте дверь с той стороны. Вы нам мешаете. А если на урок, то пройдите тихо на своё место. Только окурок свой выбросьте. У меня на уроках не курят.

В классе стало совсем тихо. Вконец деморализованный Золочевский пальцами затушил “бычок”, сунул его в карман курточки и тихонько вдоль стены начал пробираться к своему месту. На ходу он сдёрнул кепочку и стаскивал с узких плеч куртёшку. Светлана перевела дух. Победа! Это её первая победа. Права, права была Галина Ивановна. Строгость, строгость и ещё раз строгость. Разумная, конечно. Вежливая, корректная.

Она в первые годы не раз потом убеждалась, что с самого начала повела себя правильно. Её слегка побаивались, но и уважали. Никто не проверял “на вшивость”. Не срывали уроки, не пытались довести до слёз, пререкаться. Галина Ивановна её хвалила, Лев Яковлевич одобряюще улыбался. Панкратова презрительно хмыкала.

Вокруг Панкратовой всегда бушевали страсти: обиды, ссоры, примирения, невероятные события. Дурдом натуральный. Как она могла существовать в условиях полной неразберихи, непонятно. И ведь сама устраивала возле себя живой, бурлящий бардак. Не могла, не умела держаться с достоинством. Потому и фыркала презрительно в сторону Светланы. Завидовала, наверное. Так это Светлана себе объясняла. Но уроки Панкратова вела как господь бог! Светлана непременно бы у неё училась. Если бы собиралась оставаться работать в школе. Однако, она не собиралась. Искала место получше. По этой причине ни с кем в школе ближе не сошлась, не завела дружбы. К чему? Держалась ровно, приветливо и отстранённо. В результате не знала, что Лев Яковлевич высказался о неправильности избранных ею методов, что Галина Ивановна со всей необходимой твёрдостью её защищала, что других коллег вовсе не интересовал этот спор, как не интересовала и сама Светлана. Чужой для школы человек, чего с неё взять?

Не знала Светлана и своего прозвища у школьников. А оно было. Может, не совсем справедливое, может, немножечко авансом. Или с оттенком насмешки? Дети звали её Мэри Поппинс. Людмила Семёновна, когда биологичка Валечка Иванова полюбопытствовала, за что так прозвали новую “англичанку”, ответила, мол, Светлана Аркадьевна воображает себя самим совершенством, вот и получила соответствующее “погоняло”. Нет, Светлана не воображала себя самим совершенством и цели перед собой подобной не ставила. Ей всего-навсего нравился избранный стиль. Её устраивало существовавшее положение дел. До поры, до времени. Никто в душу не лезет, не причиняет боль. Ей никто ничем не обязан, и она никому не обязана. Полное равновесие в отношениях с окружающим миром. Паритет и невмешательство.

Иногда Светлана вспоминала себя ту, прежнюю: школьницу, студентку, секретаршу и мужнюю жену. Вспоминала слёзы по ночам, мучения из-за ненужности никому, радость несусветную, когда Дрон назвал её другом, отчаяние от потери Мальковой, мертвенную пустоту при крушении любви. Из всего вспоминаемого только дроновское “Светка - мой друг” многого стоило. Очень хорошо она драгоценный момент помнила. Пусть и расстались они скоро, она в глубине души продолжала считать Юрку Дронова своим другом. Одного осознания было вполне достаточно. Той школьницы, студентки, секретарши и жены давно не существовало. Вместо них родилась на свет с виду уверенная в себе молодая женщина без глубоких чувств и пламенных желаний. Холодноватая, да. Так что из того? Мало ли по свету снежных королев гуляет? За холодок надо людей благодарить да бывшего мужа. Они в ней чувства выморозили. Не до конца, наверное. Но в значительной степени. Много чему научили. Не подпускать к себе близко никого, к примеру. Чем ближе людей подпустишь, тем больше тебе впоследствии боли причинят. А боли не хотелось. И комплексовать не хотелось. И плакать по ночам в подушку. Пора было научиться уважать себя. Других, кстати, научить тому же. Светлана не обдумывала всё это. Просто чувства её стали такими. Спроси - букет своих чувств не объяснит, не сформулирует точно.

Родители немало были поражены переменами, столь быстро случившимися в дочери. Сначала они жалели её. Первое время Светлане приходилось нелегко. Все вечера она горбилась над книгами, над конспектами для уроков, над тетрадями. Родители ходили на цыпочках. Светланка занимается. У неё важная, очень ответственная работа. Важная работа, с их точки зрения не только была важна обществу, она отвлекала дочь от неудач в личной жизни, от разных неразрешимых проблем. Потом у Аркадия Сергеевича и Ангелины Петровны вместо жалости начало расти изумление. Ласковая раньше девочка на глазах превращалась в слишком уж уравновешенного, ненормально уравновешенного человека. Когда потребовалось, она бестрепетно сходила в ЗАГС, развелась с мужем. Вернувшись, равнодушно обмолвилась:

- Поздравьте меня. Я теперь совершенно свободный человек.

Родители, ожидавшие слёз или мрачной замкнутости, ну, хоть какого-то проявления чувств, встревожено переглянулись.

- А как Алексей? Не уговаривал тебя вернуться? - спросил Аркадий Сергеевич. Он был готов ретироваться в любую минуту. Но почему бы не сделать попытку поточнее узнать, что происходит в душе любимой дочки. Слишком уж замкнутой она становилась. Всё больше отмалчивалась. Это было непривычным. Раньше она делилась почти всем. Придя домой из школы, из института, пересказывала события, комментировала их. Теперь предпочитала коротко и неопределённо отговариваться, замолкать надолго.

- Алексей? - с искренним удивлением посмотрела на отца Светлана. - Почему он должен был меня уговаривать. Его на улице в машине другая женщина ждала.

- Уже? Так быстро? - растерялась Ангелина Петровна.

- Мамочка! Милая моя! - без всякого выражения проговорила Светлана. - Неужели ты ещё не поняла, что он женился на мне по недоразумению. Он ведь меня не любит. И никогда не любил.

- Как не любил?

- Ну, ошибся человек. С кем не бывает? - Светлана пожала плечами и отправилась к себе в комнату, уйдя, таким образом, от неприятного разговора.

Кое-чего её родители понять не могли. Разве можно было не любить добрую, славную, отзывчивую их девочку? Только плохому человеку не разглядеть чистоту её души. Светлана грустно усмехалась про себя. Не была она доброй, славной, чистой. Да и родители… Вот как можно прожить большую часть жизни и остаться столь слепыми, наивными? По-детски наивными. В большом мире любимыми, уважаемыми становились подчас не за чистоту, доброту, отзывчивость. За какие-то другие качества. За какие именно, Светлана пока не сумела понять. Сама потребность это понять исчезла куда-то.

Нужно было жить дальше. И она жила. Спала, ела, работала, книги читала, отстранённо мечтала потихоньку, мысленно представляя себе иное бытие, иных людей рядом с собой. Денег в семье не хватало. Она начала давать частные уроки. Это было полезно со всех сторон, не только с материальной. Дневное время расписано по минутам, некогда размышлять о несправедливостях судьбы, некогда биться головой о стену, сознавая себя неудачницей, некогда остановиться и поболтать то с одной, то с другой бывшей одноклассницей, гулявшими во дворе с колясками. Сил на зависть к другим, на жалость к себе не оставалось. К ночи наваливалась свинцовая усталость. Светлана падала в постель и засыпала. Спала, словно проваливаясь в глухую черноту, без сновидений, без существовавших ранее ночных страхов и радостей. Утром вставала по будильнику не совсем отдохнувшая, с мутной, тяжёлой головой. Бежала скорее в душ, после коего наконец чувствовала себя относительно проснувшейся, свежей, чистой и готовой прожить очередной день по жёстко составленному графику. Иногда мелькала мысль, что ровесники живут как-то иначе. Допустим, бегают друг к другу в гости, посещают дискотеки, веселятся в компаниях, влюбляются, сходятся и расходятся, рожают детей. В глубине души начинал точить червячок, дескать, бездарно проходят лучшие дни. Светлана мужественно отмахивалась от подобных мыслей, усилием воли давила сосущего душу червячка.

К началу мая она выдохлась. Начала считать оставшиеся до конца учебного года дни. И радовалась тому, что коллеги выдохлись значительно раньше. Даже завуч Галина Ивановна с середины третьей четверти изредка роняла: “Скорей бы каникулы”. Математичка Танечка Шергунова, любимица педколлектива, счастливая жена и мать, громко и жалобно стонала в учительской при случае: “Боже, когда этот год закончится? Я устала, устала…”. Её жалели, старались поддержать. С ней вместе иногда стонали в унисон. Одна Панкратова, слыша подобные разговоры, фыркала:

- Интересно знать, когда это вы успели перетрудиться?

Похоже, Людмила Семёновна считала, что по-настоящему в школе работают только она да ещё пара человек, остальные халтурят. Светлана не могла встать на её позицию. Но не могла и не признать - Панкратова действительно трудилась, аки каторжная, уходя с работы порой в десять часов вечера. Ещё Светлана боялась резких панкратовских высказываний и в свой адрес. Потому, даже просто согласиться с Шергуновой себе не позволяла. Делала вид, что всё в порядке. И как-то до конца года дотянула, ни разу не сорвавшись. Только тогда вспомнила нечто важное. За весь учебный год с её стороны была сделана всего одна попытка найти работу лучше. В самом начале. Потом о поисках нового места забылось напрочь. Уходя в отпуск, Светлана честно предупредила Льва Яковлевича, что ищет другую работу и, может статься, к сентябрю найдёт.


*


Человек предполагает, а судьба располагает. Эту истину Светлана начала постигать быстро. С поисками нового места дело шло туго. Никаких приличных вакансий. В некоторых местах ей прямо говорили:

- Лето - мёртвый сезон. Приходите осенью.

Настроение упало. Часто хотелось плакать от безысходности. Отпускные дни летели один за другим, унося надежды, не давая желанного отдыха.

На выходные родители уезжали. Фазенда, как теперь многие называли свои шесть дачных соток, требовала пристального внимания. Светлана туда ездить отказалась. Пять часов по жаре, в переполненном транспорте, на “перекладных”. В субботу туда, в воскресенье обратно. Итого - десять часов только на одну дорогу. Ну, какой это отдых? По прибытии беги сразу к грядкам. Нет уж, приятней дома одной побыть. Действительно отдохнуть удаётся. Однажды перед отбытием на дачу мать заметила:

- Ничего у тебя не получится с работой. Её не так искать надо.

- А как? - вскинулась Светлана.

- Мне соседка присоветовала.

- Ну? - Светлана моментально успокоилась, услышав всего лишь о соседке.

- Про Валентину Алексеевну с первого этажа ведь знаешь?

Светлана знала, разумеется. И на риторический вопрос не ответила. На то он и риторический, чтоб не отвечать. Головой вежливо качнула.

- Так Валентина Алексеевна говорит, что хорошее место сейчас исключительно по знакомству получить можно. Тебе нужно свои знакомства использовать.

- Мам! - дочь бессильно вздохнула. - Какие у меня знакомства? Хорошо устроенной родни у нас нет. Тебе ли этого не знать?

- А друзья? - Ангелина Петровна смотрела на дочь пристально, требовательно.

- Какие друзья?

- Ну, были же у тебя раньше друзья? Женя Катин, например. Этот, как его… Дрон, что ли? Наталья твоя ненаглядная. В крайнем случае, ты могла бы Алексея попросить.

- Алексея? - Светлана внутренне ощетинилась вся, услыхав имя бывшего мужа. - Вот кого никогда ни о чём просить не буду, так это его. Он ведь ждёт, что я приползу. Ждёт, что я его просить буду. Ты моего унижения хочешь? Чтоб я унижалась перед ним?

- Нет, что ты… - испугалась Ангелина Петровна. - Это я так просто про Алексея вспомнила. Случайно.

Отец пил на кухне чай. Разговор матери с дочерью слышал хорошо. Так устроены панельные дома - только шёпотом в квартире посекретничать можно. Если секрета из разговора не делаешь, то его слышно в любом уголке квартиры. Таким образом, у Аркадия Сергеевича получались достаточная информированность и некоторое участие в обсуждении вопроса. Он молчал, не встревал пока. Многозначительно покашливал. Услыхав имя бывшего зятя, счёл возможным и свои “пять копеек” вставить. Появился в дверях с бокалом горячего чая.

- Ты, Геля, - сказал жене, - Алексея и впрямь напрасно вспомнила. Поганый он человек. Светланке его забыть надо. Забыть и не вспоминать.

Ангелина Петровна виновато моргала.

- А ты, доча, - он повернулся к Светлане, - от материнских слов не отмахивайся. Она тебе дело говорит. Друзья, они потому и друзья, что помогают по жизни идти. Они тебе. Ты - им. Как же иначе?

Светлана смутилась. Отвела глаза в сторону. Не станешь же сообщать, что потеряла друзей. Не звонила, не интересовалась их жизнью. Может, её помощь была нужна. Два года она о друзьях не вспоминала. Больше. Почти три. Зачем она им теперь?

Отец понял: что-то не так. Не стал допытываться. Нужда придёт, дочь сама расскажет. А сейчас на электричку бы не опоздать. Заторопился.

Светлана вздохнула с облегчением, едва за родителями хлопнула дверь. Обдумывать их слова не собиралась. О чём было думать, если она растеряла своих друзей? Нет у неё никого. Зато впереди были целые сутки одиночества. Давно уже хотелось перечитать “Сагу о Форсайтах” Голсуорси. Не на русском языке. В первоисточнике. При переводе, пусть очень хорошем половина прелести теряется.

Голсуорси на английском у Светланы имелся. Два толстенных потрёпанных тома. Мальковское наследство. Дрон Наташке подарил, ещё курсе на третьем. Малькова тогда носилась с идеей читать английскую литературу в первоисточнике. Юрка, потакая мальковским капризам, раздобыл некоторые первоисточники. Наталья же одолеть их не смогла, скинула книги подруге со словами: “Сначала ты читай, потом я”. Сразу же заболела новой идеей, и забирать литературу у подруги не стала. Для чего, дескать, ей, Наталье? Светлана удивлялась, как можно от такого богатства добровольно отказаться? Она прочла книги от корки до корки. Особенно “Сагу”. Очень быстро прочла. Удовольствие получила огромное. Было с “Саге” что-то, сильно задевающее, тревожащее душу. Тянуло её перечитывать иногда. Обычно времени не хватало. Сейчас время появилось.

Светлана сняла с полки первый том, примостилась на софе. Раскрыла книгу и… Вспомнила друзей. Какой гадкий психологический эффект. Стоит сказать себе, что не будешь думать о некоем предмете, как тотчас начинаешь думать о нём. Подобно богачу, отдавшемуся на лечение в руки Ходже Насреддину. Богач так старался не воображать себе обезьяну, что она стояла у него перед глазами во всей обезьяньей красе. Вот и у Светланы перед мысленным взором встали бывшие друзья. Может, они действительно помогут с работой? Но к кому обратиться? Не к Наталье, само собой. С Натальей связь была тоненькой, слабой. Малькова несколько раз в год посылала поздравительные открытки, в которых вместе с традиционными пожеланиями чиркала пару фраз и о себе. На каждую открытку Светлана отвечала подробным письмом. И некоторое время ждала ответа, ждала нормального письма. Напрасно. Тем не менее, обиды на Наталью не возникало. Натка не изменяла себе, что в какой-то мере радовало. Нет, к Мальковой не обратишься. Куда, кстати, в Германию? Чем она сможет помочь подруге из своей Германии? Абсолютно ничем. Катин? Только не он. Женечка словно верхним чутьём уловил, что Светлана рассталась с мужем. Позвонил один раз родителям девушки с целью проверки. И теперь названивал регулярно, предварительно напившись для храбрости. Пьяный он был трудно выносим. То плакался на судьбу, которая увела у него Светлану, то намекал на свои катастрофические по масштабам чувства. Читал чужие стихи, выдавая за собственные, специально написанные для любимой женщины. По большей же части хвастался. Хвастался Джон с размахом. Из всего его вранья лишь одно казалось Светлане допустимой реальностью - работа Джона в районной многотиражке. Занятие. не бог весть, какое почётное и прибыльное. На взгляд Светланы, и без особых перспектив на будущее. Кроме того, с Катиным пришлось бы расплачиваться за помощь. Известно, чем. Светлане претила даже единственная встреча на нейтральной территории. Её передёргивало при одной мысли о необходимости увидеться с Катиным. Что, если к Королёву обратиться? Хм, просить Королёва не имело смысла. Он никогда никому не помогал. Всегда находил красивые предлоги для отказа. При этом нестерпимо важничал, ловко давая понять обратившемуся к нему за поддержкой бедолаге ничтожность его просьбы. Может, два Димы захотят оказать помощь? Были такие в прежней мальковской компании. Один Дима - высокий и плотный. Савичев, кажется. Другой - маленький, щупленький. Никитин. Или наоборот. Никитин - это который выше и толще? В институтские времена Светлана всегда путала их фамилии. Она мало общалась с ними. Кто бы откликнулся и помог при возможности, так это Дрон. Он всем помогал, никому не отказывал. Только… Дрону звонить стыдно. За три года Светлана ему ни разу не позвонила, не поинтересовалась его делами, как вообще там друг поживает. Словно не было Дрона в природе. Вспомнила, когда самой понадобилось? От стыда сгореть можно. В глаза человеку прямо не посмотришь. Скворцов? Он всегда Светлану терпеть не мог. Скажет ей очередную гадость и всё. Не скажет, буркнет в своей очаровательной женоненавистнической манере. Мол, ничего бабы сами в этой жизни не умеют. На работу приличную устроиться и то не способны. Для чего вообще природа-мать баб создала? И десять минут бубнёжки в том же духе. Есть, правда, ещё близняшки Корнеевы. Лена и Лариса. Попробовать им позвонить? Светлана никогда не была с ними особенно дружна. Так ведь и вражды не наблюдалось. Милые приятельские отношения. Близняшки Корнеевы помнились хохотушками. Пальчик покажи - зальются неудержимым смехом. Душевной глубины никакой. Умственных способностей тоже не велик запас. Но почему-то таким больше везёт в жизни. Они обязательно помогут, если помощь не составит для них особого труда. Решено. Надо звонить Корнеевым. Для очистки собственной совести. Чтоб родителям потом врать не пришлось, если спросят. А то папа скажет: “Под лежачий камень вода не течёт. Шевелиться необходимо”. Скажет, скажет. Мягко, но веско. Придётся краснеть, искать приемлемые объяснения. Почти врать. Врать Светлана не любила, не умела, не могла. Особенно родителям.

Близняшкам она позвонила. Отложила в сторону том Голсуорси. С некоторым трудом нашла старую записную книжку. И позвонила, в глубине души не особо надеясь на удачу. Лето, суббота. Вряд ли среднестатистические и весьма общительные девушки окажутся дома. Совершенно неожиданно ей повезло. Трубку взяла Лариса. Даже в этом повезло. Лариса была мягче, проще, доброжелательней по отношению к Светлане. Во всяком случае, не столь безразлична, как Лена.

Сначала Лариса удивилась немного, потом обрадовалась:

- Как хорошо, что ты сама позвонила. Мы с Ленкой хотели, да стеснялись. Надо ведь было у родителей твой новый телефон просить. И муж твой… Ему бы точно не понравилось.

Светлана попыталась рассказать о разводе с мужем, Лариса слушать не стала.

- Светка, давай всё при встрече. Сейчас мне некогда, убегаю. Записалась в парикмахерскую.

- Я перезвоню, - смутилась Светлана. - Скажи, когда лучше?

- Лучше будет, если ты прямо сейчас начнёшь собираться и к двум часам прикатишь в то кафе, где мы на пятом курсе зависали, - хохотнула Лариса. - Там и встретимся. Чего откладывать? Давай, собирайся, и побыстрей.

Светлана хотела узнать, для чего надо немедленно собираться, мчаться в любимую когда-то забегаловку, но услышала лишь короткие гудки в телефонной трубке. Вот так. Ни тебе подробностей, ни тебе причины, ни “до свидания”. Повесила Лариса трубку. Повесила или бросила?

Светлана размышляла о воспитании, о правилах приличия, а сама всё ж таки собиралась. Приняла ванну, села красить ногти. Надо было хоть как-то трепыхаться в поисках работы, хоть что-то изобретать. Год мучений в школе отучил её зря тратить время. Встреча с Ларисой Корнеевой казалась делом пустым. Светлана предпочитала оправдываться перед собой крохотной надеждой на предполагаемый толк. А вдруг? В голове и мысли не возникало о полном праве во время отпуска встретиться с бывшей однокурсницей просто так, поболтать ни о чём и обо всём одновременно за чашечкой кофе. За семь с небольшим школьных месяцев Светлана успела забыть, что она ещё молодая женщина, которой положено просто жить, радоваться миру и людям, получать удовольствие от кучи разнообразных вещей. Она и собиралась-то как на работу. Строгий стиль, минимум косметики. О чём пожалела, как только вышла на улицу, и яркие солнечные лучи брызнули ей в лицо. Господи, боже ты мой! Да ведь лето же, отпуск! Возвращаться домой из-за необходимости переодеться не стала. По закону подлости лак на ногтях долго не сох, пару раз обдирался. Приходилось его смывать и красить ногти заново. В результате теперь она опаздывала. Боялась, не дождётся её Лариса в кафешке, уедет. Зря боялась, между прочим.


*


В кафе было на удивление многолюдно. И шумно. В углу, возле окна гуляла большая компания за тремя сдвинутыми вплотную столиками. Светлана, искавшая глазами Ларису в этом небольшом душном зальчике, случайно посмотрела в сторону гудящей компании и обомлела. Мамочка моя! Они! Все здесь. Или почти все. Бывшая мальковско-дроновская компания, какой была к концу пятого курса. В центре горой возвышался сам Юрка. Тот и не тот одновременно. Похудевший, подтянувшийся. С усталым, немного осунувшимся лицом. Но всё с той же буйной, кудрявой копной волос. Он печально и ласково улыбался, глядя на друзей-приятелей, которые наперебой что-то громко говорили ему. Ни дать, ни взять - добродушный, снисходительный, любящий своих подданных повелитель и эти самые подданные. Рядом с Дроном восседал Скворцов. Вот именно восседал. Проглоти он палку, и то не выглядел бы прямее. Прямой, торжественный, скорбный, точно на похоронах. Кривил губы, слушая разглагольствования двух Дим, Никитина и Савичева. Светлане показалось, будто Скворцов подсох немного, стал костлявее. Сёстры, Лена и Лариса, обе присутствовали здесь. Тоже выкрикивали неслышимые Светланой в общем гуле слова, прихохатывали. Вот смех близняшек слышался отчётливо. Он всегда отличался одной особенностью: неповторимыми, высокими с привизгом нотами. По одним этим нотам в любой толпе можно опознать сестричек Корнеевых. Ещё Серёжа Гордеев обнаружился. Малоценный член старого коллектива. Он любил спорить со всеми. Обычно по поводу необходимости и правильности какого-либо очередного развлечения. К тому же, любил постоянно исчезать в неизвестном направлении. Без всякого предупреждения. И столь же неожиданно вновь объявляться. Скворцов обзывал его диссидентом, но послушать гордеевские бредни очень любил. Все любили.

Светлану словно вернули в невозвратимое прошлое. И на несколько мгновений она почувствовала себя студенткой, без особых забот, с замусоренной мечтами о любви головой. Ощущение было столь острым, что она непроизвольно дёрнулась, поворачиваясь к барной стойке. Показалось, будто Наталья должна идти оттуда с необходимыми ингредиентами для своего любимого коктейля “кровавая Мэри”. Натальи, разумеется, не было. Да и быть не могло. Зато Светлану наконец увидели.

- Светка! Иди сюда! - крикнул Дима Савичев, приподнимаясь с места и отчаянно махая рукой. - Чего ты там застряла?!

Её усадили. Подозвали официантку и потребовали дополнительный прибор. Светлана из этого факта сделала вывод, что вообще-то Кравцову не ждали. Вопросительно взглянула на Ларису. Та отводила глаза в сторону, пользуясь поднявшейся с появлением Светланы суетой. Сразу видно, объяснять ничего не собиралась.

- Тебя здесь только не хватало, - бухтел Скворцов почти на ухо Светлане. Он оказался ближайшим соседом. И моментально воспользовался данным преимуществом.

- Какого чёрта ты здесь появилась? Дрон тебя не звал. Я точно знаю.

- Случайно, Лёша, - Светлана суховато ему улыбнулась. - Нелепая случайность и только.

- Почему не звал? - вклинился в разборку Дрон. Скворцова моментально перекосило ещё больше.

- Я твоему звонил. Этому… Который муж.

- А кто у нас муж? - многозначительно хмыкнул Скворцов, не столько пародируя Андрея Миронова в роли министра-администратора, сколько намекая на поганую натуру Овсянникова.

- Муж объелся груш, - парировала Светлана, поворачиваясь к Дрону, заинтересованно спросила, - И что тебе сказал который муж?

- Да ничего не сказал. Наорал ни за что, ни про что, - ухмыльнулся повеселевший внезапно Дрон. - Я так толком ничего и не понял.

- Тебе надо было мне по старому номеру звонить. Мы с Алексеем развелись. Я теперь снова у родителей обитаю.

- Давно? - оживился Дрон. Лёха скривился, точно сосал дольку лимона.

- Осенью год будет, - ответила Светлана, больше не любуясь ни столь приятной для неё физиономией Дрона, ни противной физиономией вечно всем недовольного Скворцова. Выглядывала на столе, на разорённых тарелках с закусками кусочки поаппетитней. Есть захотелось со страшной силой. Ей как раз официантка принесла тарелку, вилку с ножом, завёрнутые в сиреневую бумажную салфетку, бокал с рюмкой. Рюмку стремительно наполнили, а вот закуски никто не предложил.

- Так за это выпить надо, - обрадовался Дрон. - Я тост скажу. Ну-ка, быстро все налили себе божественных слёз. Чокнемся, други, за Светкин развод.

- Поэт, - тихо, с изрядным скепсисом бормотнул Скворцов

- Я чокаться не буду, - упёрлась Светлана.

- Ты что?!! - возмутился Лёха. - Не чокаясь одних покойников провожают!

- А он для меня покойник и есть, - криво усмехнулась она, не замечая, как точно скопировала манеру Скворцова.

- Не гоношись, Светка, - отмахнулся Дрон. - Мы не за твой развод с Овсянниковым тогда выпьем. За возвращение боевой подруги в наши ряды. У всех нолито? Ну, вздрогнем.

И он опрокинул содержимое рюмки в рот. Словно просто выплеснул туда водку. Светлана решилась и, вопреки своим старым привычкам, не лизнула спиртное, а одним глотком выпила сразу всё. Ленка Корнеева, молча ухмыляясь, сунула ей под нос свою вилку с наколотым на зубцы маринованным корнишончиком. Светлана, краем уха ловя комментарии типа “наконец-то научилась”, содрала с вилки корнишончик и отчаянно, торопливо захрустела им. Во рту, в пищеводе горело. Зато через минуту она почувствовала, как что-то расслабилось внутри неё, словно давно стягивающий душу тугой узел ослаб, отпускал потихонечку, развязывался. В надежде на полное освобождение она легко выпила вторую рюмку. Из-за чрезмерно внимательного прислушивания к внутренним своим ощущениям тост услыхала, как издалека. Пили за семейное счастье. За чьё именно, она не поняла. Не это казалось главным. Она снова была с прежними друзьями. Не надо притворяться. Не надо строить из себя то, чего на самом деле нет. Не надо застёгиваться на все пуговицы, изображая английскую королеву. В школе без имиджа стальной леди ей, конечно, не выжить. Но в частной-то жизни позволительно оставаться самой собой? Ей стало удивительно хорошо и спокойно, словно её настоящее место было здесь. Разумеется, отчаянно не хватало Мальковой. Хотя, нет. Мысли о Натке являлись всего навсего фантомной болью. Как-то сразу почти осозналось. Так бывает иногда. Повредил, допустим, человек ногу, и её ампутировали. А пострадавшему бедняге ещё долго кажется, что нога болит, чешется, мозжит к непогоде. В медицине сие явление называется фантомной болью. Выходит, у души, у сердца тоже фантомные боли случаются. Например, тоска по Наташке - давно фантом. Светлана пила, закусывала, слушала разговоры. Её о чём-то спрашивали, она спрашивала. И не думала. Ни о чём особом не думала. Просто получала удовольствие от компании. И в неудачную минуту, уже будучи изрядно подшофе, вдруг громко заявила:

- Я так поняла, что это мальчишник. Кто-то женится, и мы его пропиваем. А кто женится - не поняла.

Хохотали все столь громко, что прибежала официантка и чуть не в истерике пригрозила вызвать милицию. Её просьбе вняли по причине весьма благодушного настроя. Но ещё долго отпускали в адрес Светланы дурацкие шуточки. Раньше бы Светлана непременно обиделась. Но не теперь. Теперь она смеялась над шуточками и подколками, поддакивала и видела, как теплеют глаза у бывших сокурсников. И ей было хорошо. А через непродолжительное время Дрон заставил Скворцова поменяться местами, придвинул свой стул совсем близко и обнял Светлану за плечи.

- Я женюсь, Светка, я.

- Ты? - растерялась Светлана. - У-у-у…

Только она нашла давно потерянных друзей. Только стало тепло и комфортно её душе, как выяснилась такая досадная новость.

- Ну, что “у-у-у”, что “у-у-у”? - ласково переспросил Дрон, продолжая её обнимать. Сам внимательно смотрел ей в глаза.

- Только я вас всех нашла и опять расставаться? - Светлане уже не было хорошо и уютно. Шум за столом начал раздражать. Появилась потребность срочно, прямо сейчас сбежать домой. Уехать домой немедленно, спрятаться там в самый тёмный угол и заплакать. Но под тяжёлой рукой Юрки было так приятно, так надёжно. Ещё минуточку посидеть, а лучше пять минуточек.

- Дурёха, - хмыкнул Дрон. - Это ты вышла замуж, и с концами…

- Обижаешься, да? - вспыхнула Светлана, чувствуя, что совсем немного и глаза начнут медленно заполняться слезами. - Не обижайся, а то заплачу.

- Ну, ей-богу, дурёха, - Юрка легонько щёлкнул её по носу. - Мадам, утрите свои пьяные слёзы. Они не к месту, не ко времени и не по делу. Это только вы все выходите замуж, и с концами.

- Кто вы все? - удивилась Светлана.

- Да бабы, - снисходительно просветил Дрон. - Мужики друзей не бросают.

- Не бабы, а женщины, - неожиданно для себя с капризной кокетливостью поправила Светлана.

- А это не одно и то же? - фыркнул Дрон и тряхнул кудрями.

- Ну тебя, Юр. Вечно ты… Ты говоришь, мужики друзей не бросают? Что же ты сам с концами пропал, когда я за Алексея замуж вышла?

Дрон нахмурился. Помолчал немного, помедлил. Видимо, вспоминал. Ответил неохотно:

- А ты не знаешь? Не понимаешь, да? Если бы это не Овсянников был, если бы кто-то другой. Кстати, на себя посмотри. Ты когда развелась? И когда объявилась?

- Мне стыдно было, Юр, - честно призналась Светлана, съёживаясь под его рукой. - Неудобно. Понимаешь? Если бы не Лариса…

- Неудобно штаны через голову надевать, - внезапно вмешался Скворцов, перебивая Светлану. Он с самого начала внимательно прислушивался к их разговору. - На потолке тоже спать неудобно.

- Ты-то чего лезешь? - отмахнулся от него Дрон. Как от назойливого комара отмахнулся. Так, во всяком случае, Светлане показалось. И действительно, Лёха сейчас выглядел комаром. Злым таким, занудливым. То всё молчал, то вдруг раззуделся.

- Я, Кравцова, тебя не люблю, сама знаешь, - Лёха, прищурившись, критически оглядывал Светлану. - Но я даже рад, что ты объявилась. Может, хоть тебе удастся отговорить его от женитьбы его дурацкой.

- Ну, понеслось, - с усталой досадой почти промычал Дрон. По его реакции видно было, как устал он от подобных разговоров. Верно, пилил его Лёха, сварливой жене подобно, долбил долгое время.

- Была бы хоть баба нормальная, а то так, фитюлька какая-то. Вот ответь, за каким чёртом ты женишься?

Дрон молчал. Страдальчески морщился. Терпел. Не отшучивался по обыкновению. И Светлана пришла на помощь. Как тогда, давно, на пятом курсе, в другой совсем жизни.

- Лёш, ну что ты пристал к человеку? Пусть Юра делает, как считает нужным. В конце концов, это ведь его жизнь, не твоя.

- Нет, Кравцова, ты не меняешься. Я думал, ты Дрону добра желаешь, - Леха злился всё больше. - Да если бы он любил эту… А то ведь так женится. Сам не знает, для чего.

Хорошо, остальные ребята что-то активно обсуждали между собой заплетающимися языками, перебивали друг друга. Себя-то не слышали, тем более Скворцова.

- Знаешь, Лёшенька, - Светлана задумчиво посмотрела на Скворцова. - Иногда мне кажется, что ты голубой.

Дрон, автоматически сунувший в рот ломтик сервелата, этим ломтиком и поперхнулся. Недоумённо взглянул на подругу. Не ожидал от неё такого. Да Светлана и сама от себя не ожидала. Смутилась. Раньше бы не только вслух опасное предположение не высказала. Ей бы и мысль крамольная в голову не пришла. Но совместная жизнь с Овсянниковым, год работы в школе - и вот вам, пожалуйста.

- Ты что, Светка, сдурела? - возмутился Дрон, едва справился с кусочком колбасы. У Скворцова от негодования слов не нашлось вовсе. Он только хватал ртом воздух, пытался выдавить из себя хоть звук. Будь Светлана трезвой, будь не столь зациклена на мысли о новой утрате лучшего друга, она бы поняла, как смертельно только что оскорбила Лёху Скворцова. Но не поняла. Потому продолжила развивать мысль, обращаясь теперь к Дрону.

- Ты сам посуди, Юр. Стоит только какой-нибудь женщине рядом с тобой оказаться, как Лёшик из себя выходит. Аж ядовитой слюной брызгать начинает. Ревнует до полной невозможности. Он вообще у нас женоненавистник. Поневоле подозревать начнёшь.

- Ну, это ты, Светка, зря, - покрутил головой недовольный Дрон. - Это ты палку перегнула. Лёха - мой лучший друг. Братан, можно сказать.

- Ага, - поддакнула Светлана. - И делиться тобой ни с кем не желает.

- С кем делиться-то, с кем? - вызверился вернувший себе способность говорить Лёха. - С тобой что ли, кукла безмозглая?

- Всё, всё, - завертел ладонями Дрон, пытаясь остановить разгорающуюся ссору. - Мир, мир. Чего вы ребята, в самом деле? Меня не поделили? Так я большой, меня на всех хватит. Ты, Свет мой, лучше расскажи, как живёшь, и какими судьбами здесь оказалась?

Светлана молча посмотрела на взъерошенного, готового и дальше бодаться Скворцова, вздохнула про себя, решив не ругаться с ним больше, и коротко отчиталась. Про то, что ищет работу, и потому именно звонила Ларисе, не обмолвилась. Зачем Юрку обижать и Скворцова ещё больше против себя настраивать? Умолчание же не есть враньё. Сама при этом заставила Юрку подробно рассказать, где и кем он теперь работает, как вообще живёт и что за невеста у него такая. Пока Дрон отвечал на вопросы, Скворцов немного остыл. Перестал буравить Светлану ненавидящим взглядом. В удобный момент даже встрял, угрюмо заметив, что они вдвоём решили Интернетом заняться. Перспективная, мол, для толковых людей штука. Когда Дрон начал рассказывать о невесте, о свадьбе через неделю, Леха и вовсе остыл по отношению к Светлане, перенеся свою ненависть на будущую Юркину жену. Светлана даже взгляд от него одобрительный получила, когда в осторожных выражениях отказалась прийти на свадьбу. Посиделки покатились дальше своим чередом.

Было около пяти часов пополудни. Решили разъезжаться по домам. Служащие кафе вздохнули с облегчением, видя поднимающихся из-за столов гуляк. Светлана искренно им сочувствовала. Несколько часов гвалта вынести тяжело. Саму её спасла небольшая пока школьная практика.

До метро шли долго. Останавливались каждые несколько шагов, хохоча и галдя, словно не взрослые люди, а всё ещё студенты. И у метро долго прощались, давая друг другу обещания, о которых заранее известно, что никто их выполнять не собирается. У каждого давно своя жизнь, свои заботы. Всё равно приятно было, тепло.

Дрон со Скворцовым проводили Светлану до самого дома. От приглашения зайти отказались. Попрощались и ушли. Ни разу не обернулись. Почему-то Светлане померещилось, что увидеть их больше не доведётся. Она поднялась к себе. Сварила целый кофейник кофе. И долго сидела на кухне, неторопливо потягивала кофеёк, перебирала в памяти прошедший мальчишник. Мальчишник этот представлялся окончательным прощанием с прошлой жизнью. Однако прощание было добрым, ласковым и не вызывало безысходной тоски.


*


Отпуск закончился. Новую работу найти не удалось. Пришлось выходить в школу. На августовском педсовете Лев Яковлевич громко порадовался Светланиному присутствию. Все оборачивались. От повышенного внимания Светлана безудержно краснела. Испытывала благодарность к Галине Ивановне. Та улыбалась ей. В улыбке завуча сквозила доброжелательная поддержка. Ещё всколыхнулась неприязнь к Панкратовой. Людмила Семёновна первый день как вышла из отпуска. Фыркнула с неодобрительным удивлением, столкнувшись со Светланой возле дверей учительской. И потом всё время косилась, невнятно бурча себе под нос. Не нравилось ей, что Светлана осталась. Недовольна была. Со всеми, кроме неё, грубовато шутила, пересмеивалась, хвастала загаром и очередными приключениями. Приключения сопровождали Панкратову постоянно. Даже в отпуске. И как человек от них только не уставал? Непонятно. Светлана решила втихомолку поменьше пересекаться с Людмилой Семёновной, не давать ей поводов для столкновений. Решила твёрдо. Но сорвалась на третьей неделе сентября. Глупо получилось.

Поскольку у Светланы не было классного руководства, то ей приходилось дежурить по школе вместе с администрацией. Иногда доставалось дежурство на этаже или в вестибюле, чаще всего - в буфете на второй и третьей перемене. В новом учебном году эта практика возобновилась. На второй перемене завтракали учащиеся начальной школы. С ними было много возни. Маленькие, бестолковые. Им требовалась сторукая нянька. Утомительно, конечно. Зато ничего сложного. А вот на третьей перемене в буфет ломилась “средняя школа”. Сначала пятые, шестые и седьмые классы. Чуть позже подтягивались старшеклассники. Тут уж успевай поворачиваться, да не нарвись на откровенное хамство. У прилавка толкотня, мат-перемат, то и дело раздаётся чей-то обиженный визг или возмущённый вопль. Кто-то кого-то облил чаем, в кого-то запустили огрызком коржика, у кого-то отобрали бутерброд с колбасой. Одному учителю справиться трудно. Однажды, вот так промаявшись и даже вспотев, к концу перемены Светлана выбралась из буфета. Никаких сил не осталось. Хотелось несколько минут перед звонком на урок отдохнуть. Она пристроилась в уголке между дверью буфета и лестницей, ведущей в подвал. Можно видеть, что происходит в одной половине столовой залы, вовремя подскочить, если потребуется. Можно контролировать выход. А ещё можно передохнуть. Вроде и контроль кое-какой сохраняется, и силы перед уроком худо-бедно восстанавливаешь.

Вот так пристроилась себе Светлана в уголок, глаза прикрыла, размышляла о чудовищной невоспитанности, о первобытных манерах учеников. И тут же, почти сразу почувствовала, что кто-то подошёл. Совсем близко. Показалось, будто возле самого носа кто-то руками взмахнул. Она распахнула глаза. И оторопела. Подобная наглость ей и присниться не могла. Ученик одиннадцатого класса, как раз того, где классным руководителем подвизалась пресловутая Людмила Семёновна Панкратова, притча во языцех на три ближайшие школы Сашенька Орлов, писаный красавец и непроходимый дурак одновременно, фактически запер её в углу. Руками опёрся о стены по бокам от Светланы, склонился совсем близко к её лицу. Дышал табачным, смешанным с ментолом жвачки, запахом прямо в нос. Ростом и комплекцией мужчина. Поступок типично мужской. А мозги новорождённого. На глазах у всей школы полез приставать.

- Орлов! Что вы себе позволяете?! - возмущённо пискнула Светлана, едва придя в себя от изумления. Она пока не научилась говорить “ты” всем ученикам подряд.

- О! - глупо ухмыляясь, протянул Орлов. - Светлана Аркадьевна, ну зачем так официально? Давайте уже перейдём на “ты”? Вы будете звать меня Сашенькой, а я вас Светочкой. Чего ломаться-то?

И он с томной кокетливостью повёл красивыми глазами. Светлана на самом деле растерялась. Неподалёку, в нескольких шагах стояли два приятеля Орлова и любовались идиотизмом ситуации. Из дверей буфета постоянно выходили ученики - по одному и группками. С любопытством стреляли глазами в сторону Орлова, замершего в позе обнимающего нимфу сатира. Понимающе переглядывались, хихикали, оборачивались на ходу.

- Орлов, вы мозгами хоть изредка пользуетесь? - стараясь говорить как можно спокойней, равнодушней, холодней, но в глубине души отчаянно паникуя, поинтересовалась Светлана. Смерила его презрительным взглядом, для чего пришлось задрать голову.

- Бывает, - широко улыбнулся этот мерзавец. - Знаете, мне прямо сейчас идея в голову пришла. А давайте посношаемся?

Что произошло дальше, Светлана и сама не сразу поняла. Её рука скользнула вверх, за отсутствием свободного пространства едва размахнулась. И - хлоп! - со всей возможной в неудобном положении силой приложилась к белой орловской щеке. В неожиданно наступившей тишине прозвучал смачно чмокнувший звук пощёчины. Щека стала наливаться малиновой краской. Из одной ноздри у Сашеньки тонкой ниточкой побежала на удивление чистого алого цвета кровь. Орлов непроизвольно шмыгнул носом, подтягивая струйку, и с секундным опозданием отшатнулся. Да-а-а, плоховато с реакцией у этого акселерата. Светлана тряхнула головой, задрала подбородок а ля Галина Ивановна и гордо пошла прочь. Через несколько шагов обернулась, ледяным тоном посоветовала:

- В следующий раз сначала думайте, Орлов, потом делайте.

- Сука, - еле слышно прошипел вслед Орлов.

Можно было остановиться и прочитать нотацию. Можно было влепить ещё одну пощёчину. Но Светлана предпочла оставить новое оскорбление без последствий. Её и так всю трясло. Она как в тумане поднялась к себе в кабинет. Как в тумане вела четвёртый урок. Не переставала перебирать в уме произошедшее. Мысль, что не справилась с очевидно простой и глупой ситуацией, никак не желала исчезать. Наверное, легко было без рукоприкладства обойтись. А у неё не получилось, не получилось. И отчего-то рождалось стойкое ощущение, будто продолжение непременно последует. Оно не подвело, это ощущение. На последнем уроке в кабинет заглянула Панкратова. Неприязненным тоном поставила в известность:

- После этого урока, Светлана Аркадьевна, Лев Яковлевич ждёт вас у себя в кабинете.

Сердце вдруг ёкнуло. Людмила Семёновна ничего более не сказала, сразу плотно прикрыла дверь. Но Светлана поняла, для чего её вызывают к директору. Закусила губу. Начала соображать, какие оправдания необходимо привести в свою пользу. Опомнилась лишь через несколько мгновений. Тишина в классе вернула её к реальности. Она посмотрела на учеников. Те сидели, словно мыши под веником, жадно надеясь на какую-либо неадекватную реакцию училки. По их лицам Светлана поняла - уже наслышаны о её поступке. Не школа, а большая деревня. Она встряхнулась и продолжила урок, ничем не выдавая свои чувства. После урока, нигде не задерживаясь, стараясь вести себя обычным образом, спустилась на первый этаж. Внешне она выглядела спокойно. Тем не менее, к кабинету директора подходила на трясущихся ногах. Уже начала понимать свою вину. Не хотела, не хотела. Оправдывалась мысленно. Однако, глубоко внутри, в районе солнечного сплетения росло неприятное чувство вины.

В кабинете Льва Яковлевича собралась вся администрация: завучи начальной и средней школы, заместитель директора по воспитательной работе, в народе рекомый организатором, совсем молоденькая, моложе Светланы, девчонка на ставке социального педагога, именно так теперь называлась должность пионервожатого. Людмила Семёновна Панкратова, эта противная Люська, тоже была. Они все сидели за длинным столом, торцом приставленным к письменному столу директора. Хмурые, озабоченные. Ей присесть никто не предложил.

Сборище сие вызвало у Светланы странную ассоциацию. Заседание трибунала инквизиции, никак не меньше. Хорошо хоть, Орлова здесь пока не было. Светлана догадывалась, что не было его только пока.

- Вот, - вздохнул Лев Яковлевич и наклонил голову к бумажке, которую держал в руке. - Светлана Аркадьевна, думаю, вы понимаете, зачем мы здесь собрались и для чего пригласили вас.

- Понимаю, - кивнула Светлана.

- Расскажите подробно, что произошло сегодня после третьего урока между вами и учеником одиннадцатого “А” Орловым.

Светлана на несколько секунд задумалась, подбирая слова. На душе стало тоскливо и гадостно. Вместо того, чтобы наказать Орлова за мерзкое поведение, заставляют оправдываться её.

- Да ничего особенного, - вдруг зло заметила Людмила Семёновна. - Она просто избила ученика и всё.

- Я избила? - оторопела Светлана.

- Вы, конечно, - с брезгливостью отозвалась Панкратова. - Мальчик был вынужден обратиться в поликлинику за медицинской помощью.

Светлана переводила непонимающий взгляд с Панкратовой на Галину Ивановну, с Галины Ивановны на Льва Яковлевича. Неужто одна единственная, не самая увесистая при том пощёчина, данная слабой женской рукой из неудобного положения, способна привести к серьёзным последствиям, требующим врачебного вмешательства? Лев Яковлевич правильно понял её взгляд. Многозначительно дёрнул носом. Протянул Светлане бумажку, которую до того вертел в руках.

- Вот, Светлана Аркадьевна, справка из поликлиники.

Светлана взяла бумажку и тоже повертела её в руках. Текст был написан довольно крупным, но малоразборчивым почерком. Вполне читабельным оказалось лишь одно слово - побои. И оно, это слово, явственно выделялось среди остальных. Две положенные печати бледно-голубого цвета. Светлане на миг померещилось, что она держит в руках свой приговор.

- И ещё заявление Орлова на имя директора школы, - продолжил Лев Яковлевич через несколько секунд, давая Светлане возможность прийти в себя. - Слава богу, в милицию заявление не написал. Не стал школу позорить.

- Да, - нейтральным голосом согласилась Галина Ивановна. - Порядок разбора предложения несколько лет запомнить не мог. Здесь же весь порядок умудрился соблюсти. Всё точно по закону, по инструкции. Откуда узнал только?

Светлана обрадовалась про себя. Галина Ивановна на её стороне. Не зря же подсказку сделала аккуратненько. Дело в Панкратовой. Это она надоумила Орлова, как нужно поступить. Сам он этого не знал. Не мог знать. И догадаться не мог. У него мозги хомяка. С горошину, то есть. И Светлана решила не сдаваться. Тут же коротко, по существу, рассказала о своём первом учительском проступке. Члены инквизиционного трибунала очень долго обдумывали услышанное. Первой раскрыла рот Панкратова:

- А вы не врёте, Светлана Аркадьевна?

- Зачем? - пожала плечами Светлана.

- Чтоб себя обелить.

- Какой смысл? - Светлана снова пожала плечами. - Там довольно много свидетелей присутствовало. Да и что из себя Орлов представляет, известно всему району.

- В нашем отделении милиции его тоже хорошо знают, - как бы между прочим заметила Хмура. - Он потому туда и не сунулся. Ведь так, Люсь?

- Я-то здесь причём? - возмутилась Панкратова. - Я что ли руки распускаю? Я избиваю учеников?

- Такого изобьёшь, как же, - неожиданно сказала молчавшая до того социальный педагог, совсем молоденькая девочка Оля. - Там рост о-го-го и плечи - косая сажень.

- А что? - вмешалась тоже молчавшая до сих пор завуч начальной школы. - Может, теперь Орлова позовём? Его самого послушаем? А то ишь ты, заявление он на учителя написал, поганец.

- Его-то зачем звать? - вдруг засуетилась Панкратова. - С него какой спрос? Он же не взрослый ещё, он маленький.

- Ваш маленький весь тот год мне прохода не давал, - выпалила Оля и покраснела, опустила глаза.

- Ну, да… ну, да… - как бы про себя, тихо и раздумчиво проговорил Лев Яковлевич. - Гадости делать - не маленький, справки липовые оформлять и заявления на людей писать - не маленький. А вот ответ держать - не подрос ещё.

- Вы же знаете, Лев Яковлевич, - залебезила Панкратова, почуяв перемену ветра, оправдываясь. - У него в семье тяжело. Отец из тюрьмы не вылезает. Мать пьёт. А бабка с ним, само собой, управиться не способна. Разве можно в такой обстановке человеком расти? Он же не хулиган. Он педагогически запущенный. Вот увидите, я из него человека сделаю.

- За десять лет не сделали, за последний год справитесь? Зовите Орлова, Людмила Семёновна, прервал поток Люськиных слов директор, дёрнул носом. - Хватит уже за него заступаться. Сейчас к учительнице пристал, завтра за изнасилование сядет.

- Кто? Орлов? - изумилась Панкратова. Изумилась совершенно искренне. - Да Сашка скорей мотоцикл угонит или киоск ограбит.

- Он ещё и киоск ограбить может? - едко усмехнулся Лев Яковлевич. Опять наклонил голову, показав присутствующим намечающуюся лысину, шмыгнул своим выдающимся носом. - Давайте, зовите сюда своего маленького.

Светлана вертела головой из стороны в сторону, впитывая информацию. И знала, что сейчас учится. Учится работать, понимать людей, видеть скрытые пружины их действий.

Вошёл Орлов. Тихий, вежливый, приличный. Сама скромность и благовоспитанность. На лице маска скорби. Начал рассказывать о случившемся. Врал безбожно, не моргнув глазом. Светлана то и дело порывалась воскликнуть “он лжёт”. Каждый раз Лев Яковлевич останавливал её то предостерегающим взглядом, то резким жестом. Организатор и социальный педагог хихикали, любуясь Сашенькой, который безуспешно пытался выглядеть благопристойным. Завуч начальных классов поджимала губы в скептической ухмылке. Она много лет проработала в этой школе. Орлова знала лучше всех. Галина Ивановна безразлично смотрела в угол, как будто происходящее её вовсе не касалось. Одна Людмила Семёновна поддерживала Орлова репликами, задавала ему наводящие вопросы.

- Видите, - сказала торжествующе, когда Сашеньку попросили подождать в коридоре, и он величаво удалился из директорского кабинета. - Светлана Аркадьевна не расслышала. Саша сказал “давайте пообщаемся”. Вам к “ухо, горло, носу” надо, госпожа Кравцова, уши прочистить.

- Люська, - пристукнула кулачком по столешнице Галина Ивановна, переставая изображать скуку. - Совесть имей! За что девчонку под монастырь подвела? Носишься со своими трудными и носись на здоровье. Но только меру знай. Я так понимаю, что лично тебе Светлана Аркадьевна не нравится, и ты её выжить собралась. Тебе не приходит в голову, что девочка всего второй год работает? Ещё ничего не знает, не умеет.

Светлана слушала, и напряжение, сковывающее её последние несколько часов, начало отпускать, разжимать свои когти. Она вдруг заметила, что у неё затекли ноги. Принялась осторожно шевелить ступнями. В мышцах словно мелкими иголочками покалывало.

Казалось, неприятный инцидент исчерпан. Не тут-то было. Приговор трибунала ошеломил несправедливостью. Выговор за рукоприкладство. Ладно, хоть без занесения в личное дело и трудовую книжку. На первый раз. Постановили так же Светлане и Орлову извиниться друг перед другом. Сперва решили, только Светлана должна. Но…

- Пусть тогда и он извинения принесёт, - только и смогла выдавить униженная Светлана. - А то совсем несправедливо выходит.

- Пусть и Орлов извинится, - согласился Лев Яковлевич, рассмотрев её побледневшее до снежной белизны лицо.

Позвали Орлова. Вытерпели фарс обоюдного расшаркивания между учеником и учителем. И разошлись по своим делам. Цирковое представление окончилось. Директор задержал одну Светлану. Битый час наедине разжёвывал ей ситуацию. По-человечески он реакцию на оскорбление понимал, сочувствовал. Женщина и должна дать пощёчину подлецу. Это её святое право. Но не право учителя. Учитель на некоторые естественные реакции права не имеет. Он имеет власть. Власть - сила. Значит, он сильнее ученика. Сильный не должен обижать слабого. Даже если слабый подобен басенной Моське. Очень хорошо Лев Яковлевич все нюансы очертил. Просто и доходчиво. Светлана отправилась домой с тяжким грузом на душе и томиком Макаренко в сумке. Директор подарил ей “Педагогическую поэму” с наказом прочитать не меньше двадцати раз.

Читать Макаренко Светлана тогда не стала. Слишком тошно было. Она никак не могла простить себе, что ударила человека. И как смогла? Непонятно. Сроду букашки не обидела, комара не прихлопнула. Что уж о человеке говорить? Удивлялась на себя. Искала оправданий. Оправдания не находились. Использование служебного положения. Гадость какая. Разве можно после этого в школе оставаться? Надо заявление подавать. Уходить.

Ругая себя, Светлана, однако, испытывала сильную неприязнь к Панкратовой, организовавшей разбирательство у директора, пытавшейся защитить своего ученика, пакостника бессовестного. Нечестным путём защитить. К Орлову добрых чувств испытывать совсем не могла. Он представлялся ей намного противнее, чем раньше. Выходит, её раскаяние не было полным, до конца искренним. Она вдруг заметила, что Людмила Семёновна и Сашенька Орлов чем-то неуловимо похожи. Оба кудреватые, оба нагловатые. Уж не родственники ли случаем? Ловя себя на некрасивых мыслях, Светлана ужасалась. Правда ли, она стала такой злой? Куда делись привычные, свойственные ей доброжелательность, отзывчивость? Светлана не давала себе отчёта в том, что страдала. Но она по-настоящему страдала всем существом от возникшей раздвоенности, от гадких проявлений собственной натуры, от неспособности до конца принять точку зрения директора, которую понимала умом, зато непонятная субстанция внутри бунтовала против этого понимания. Кто-то ведь был неправ в случившемся. Разобраться - кто? - не получалось. Теоретические построения толкали к странному выводу - все. Все были неправы. С подобным Светлана сталкивалась впервые. Раньше получалось по-другому. Раньше вообще жизненные явления были для неё просты и понятны. Книги, которые читала, фильмы, которые смотрела, истории, которые выслушивала, житейские ситуации, свидетельницей которых оказывалась сама, обычно высвечивали правого и виноватого. Высвечивали ясно, отчётливо. А тут…

От бесконечных тяжёлых раздумий между бровей залегла скорбная складка. Старею, - думала про себя Светлана, разглядывая складочку в зеркале. Она теперь дольше прежнего стояла по утрам перед трельяжем. Боязнь опоздать на работу исчезла. Ходить в школу стало тяжело. Общественное мнение, ранее пребывавшее в относительном равновесии, качнулось в отрицательную для Светланы сторону. Её начали побаиваться и откровенно недолюбливать. Прежде всего ученики. Светлана видела эти перемены по отношению к себе. И страдала ещё больше. Опять никому не нужна, всеми нелюбима. Из принципа она старалась вести себя, как и прежде. Пыталась имитировать лёгкие доброжелательные нотки, когда-то, в доорловский период, ей свойственные. Впрочем, имитация и есть имитация. Школьников не обманешь. Нужно было тем или иным способом переламывать ситуацию. Для начала хотя бы обсудить. Только не с родителями. Родителям про историю с Орловым рассказывать стыдно. Дрон недавно женился. Как-то неудобно его сейчас беспокоить. Светлана сунулась было к Галине Ивановне - поговорить, обсудить возникшую проблему. Напоролась на жёсткое:

- Учитесь властвовать собою, Светлана Аркадьевна.

Второго урока не потребовалось. Со своими проблемами разбирайся сама, не грузи окружающих, бери пример с завуча. Действительно, Галина Ивановна, по наблюдениям Светланы, отличалась редкой самодостаточностью. Её раздражали обсуждения различных проблем, неурядиц между коллегами. Её приводила в открытое негодование манера той же Панкратовой каждому второму повествовать о своих житейских обстоятельствах, рассуждать на тему житейских перипетий учеников. Она с трудом переносила стенания Танечки Шергуновой. Душа Галины Ивановны была наглухо застёгнута, отгорожена от окружающего мира. И прежняя симпатия к ней начала потихоньку, незаметно оставлять Светлану.

Учебный год тем временем набирал обороты. Уже к концу второй четверти Светлана казалась себе выжатым лимоном. Может, потому что радости работа не приносила. Удовлетворения от хорошо выполняемого дела не было. Наоборот, изрядный дискомфорт ощущался. Как бы в противовес данному обстоятельству возникла новая тенденция в повседневности. Бывшие одноклассники. С ними Светлана пересекалась всё чаще. То на улице, то в магазине. И теперь она не пробегала мимо, торопливо кивнув вместо приветствия. Останавливалась и приветливо болтала с четверть часа, выслушивая разные новости и соображения фактически малознакомых людей. Оттягивалась, как сказала бы Малькова. Вот странно, пустая болтовня эта, ранее вызывавшая раздражение, теперь помогала чувствовать себя не хуже других.

- А ты, Светка, ничего, - сказал как-то Рома Павлов, чеша в затылке. - И почему мы тебя в классе не любили?

- Потому, что не знали и знать не хотели, - легко, без обиды откликнулась Светлана. Перевела разговор на более приятную тему. Роме её маневр понравился. Он добродушно ухмыльнулся. С тех пор сам непременно окликал её при встрече. Общие темы для интересной беседы находились часто. Павлов работал в районном отделении милиции. Тоже искал себе место поприличнее, поспокойнее. Иногда звал:

- Переходи к нам в ИДН. У нас всегда инспекторов дефицит.

- Ага! Я в школе-то с некоторыми педагогически запущенными справиться не могу, а у вас со всего района шпана. Да ещё какая! Сливки! Наши трудные ей в подмётки не годятся. Каторжный труд за ту же зарплату.

- Ну, как знаешь, - вздыхал Павлов. Потом оживлялся:

- У нас зато перспектива роста есть.

- То-то ты растёшь, - смеялась Светлана. - И потом, менять школу на милицию всё равно, что шило на мыло.

Павлов не спорил. Угощал очередной байкой из своих милицейских будней и бежал дальше по неотложным делам. Светлана же отправлялась домой с немного оттаявшим сердцем. Ещё задерживалась во дворе, недалеко от своего подъезда. Там почти всегда кто-нибудь из бывших одноклассниц гулял с коляской или с начинающим ходить малышом. Здесь разговоры велись другие. Девчонки говорили только о детях, иногда для разнообразия о мужьях. Светлана внимательно выслушивала сообщения о появившемся зубе, о запорчике, о капризах, упрямстве. Сама отвечала на вопросы. Педагог вроде как. Даже стала специально почитывать необходимую литературу, чтобы вовремя дать дельный совет. Через некоторое время заметила: её появлению во дворе начали радоваться, подзывать, угощать сигареткой или какой-нибудь сладостью, прихваченной на улицу для собственного чада. Светлана не курила, потому сигареты не брала. А сладости… Она же не маленькая. Пусть ребёнок сам ест.

В редкие свободные вечера Светлана позванивала сёстрам Корнеевым. И для очистки совести, и не желала терять связь. С сестричками не всё просто обходилось. То они радовались звонку, разговаривали по часу и больше. То без видимых причин раздражались, цедили сквозь зубы. Чаще раздражалась Лена. Лариса была мягче, покладистей и смешливей.

Звонила Светлана и Дрону. Раза три. Этого хватило для возникновения стойкого убеждения - Дрон начал попивать. Допустимо было, конечно, сомневаться в сделанных наблюдениях, уговаривать себя не спешить с выводами. Да только однажды случилось вовсе невероятное. Позвонил Скворцов.

- Светка! Очень нужно встретиться.

- Зачем? - поразилась Светлана.

- Нужно, - упрямо буркнул Лёха.

У Светланы буквально проплыло перед глазами лицо Скворцова. Впалые щёки, брови в линию над колючими глазами, удлинённый хрящеватый нос, брезгливо поджатые узкие губы.

- Нужно, так нужно, - слегка враждебно отозвалась она. - Говори, где и когда. Но учти, я могу только в субботу, в воскресенье.

Договорились встретиться в субботу, во второй половине дня у памятника Пушкину.

Скворцов оказался сверхпунктуальным. Светлана вышла из дома с запасом в десять минут. Когда же добралась до назначенного места, Лёха уже топтался возле чугунных цепей, огораживающих памятник. Как всегда выглядел недовольным. Но и растерянность непривычная проскальзывала в лице. Встревоженность, что ли? Светлана замешкалась на несколько секунд, решая, как правильно вести себя с Лёхой. Непонятная робость вдруг смутила душу. Потом решилась-таки и летящим шагом направилась к нему.

- Ну, привет, Кравцова, - буркнул Лёха. Как всегда, враждебно. Однако мелькнула в глубине его колючих глаз крохотная искорка радости.

Битый час проговорили они, сидя на одной из скамеек у фонтана. И всё о Дроне. Лёха собирался спасать друга. И хотел, чтобы Светлана помогла ему в этом. Дрон и впрямь опять начал пить, стремительно набирая обороты. Лёха рассуждал. Светлана в основном слушала, обдумывая полученную информацию. По словам Скворцова, серьёзной зависимости от спиртного пока не было. Если Юрка не хотел, то и не пил, легко отказывая себе в сомнительном удовольствии. Но беда как раз и заключалась в желании Юрки напиваться до бесчувствия. И это тогда, когда дела друзей медленно, зато вполне уверенно двигались в гору. Они назанимали денег, закупили всё необходимое, получили разрешение в районных и окружных инстанциях, прокладывали какую-то районную сетку, собирались становиться провайдерами. Или нечто в том же духе. Светлана толком не поняла, а расспросить подробнее постеснялась из боязни услышать “ну, ты и деревня, Кравцова”. Сетки какие-то, подъезды, крыши, провайдеры. Вот что такое провайдер? Если переводить с английского дословно, получится “обеспечиватель, предоставитель”. Но сам термин Светлана слыхала чуть не впервые.

Она сидела на лавочке, любовалась ясным апрельским днём. Солнце стояло довольно высоко, только собираясь неспешно скатываться к горизонту. То есть не к горизонту. Какой горизонт в городе? Скорее, оно собиралось прятаться за домами, отражая яркие предзакатные лучи в оконных стёклах квартир, офисов, заставляя их гореть нестерпимым пламенем. Пока оно лишь готовилось к вечернему действу, щедро обливая светом всё вокруг, создавая праздничное, истинно весеннее настроение. Мимо Светланы спешили по своим неотложным делам люди. Старые, молодые. Весёлые, сосредоточенные. Топтали ногами мокрый, просыхающий неровными пятнами асфальт. Молодёжь уже распахивала куртки, разматывала шарфы. Это весна. Весна гремела и ликовала. Почти у самых ног Светланы воробьишки с гомоном раздёргивали брошенный кем-то на асфальт кусок булки от хот-дога. Шумно ссорились, пытаясь выхватить у соперников хлебное богатство. Недалеко, на низко свесившейся корявой ветке куста, гнувшейся под нерасчетной тяжестью, ворона примеривалась, как бы поточней слететь в галдящую воробьиную стайку и одним ловким движением отнять лакомый кусок. Вот и в жизни так, - подумала про себя Светлана, отвлекаясь на минуту от проблем друга, - кто сильней, больше, тот и прав, тот и пользуется лучшим. Как бы в ответ на её мысли жизнь предложила иной вариант. Мимо весьма быстро прошли три подростка, оживлённо жестикулируя и что-то громко доказывая друг другу. Воробьиная стайка не испугалась, не разлетелась, всего немного перепорхнула в сторону, продолжая раздёргивать булку. А ворона поосторожничала, осталась на ветке, провожая подростков недовольно поблескивающей бусинкой глаза. За это время от хлеба не осталось ни крошки. Вот, - снова невольно подумалось Светлане, - кто не успел, тот опоздал. Всё нужно делать вовремя. Друзьям помогать тоже. И она, спохватившись, стала слушать Скворцова много внимательней прежнего. По студенческим временам вспоминалось: Дрон переставал пить, когда на время разбегался с Мальковой, если они мирились, то гулянки возобновлялись. Да и Наталья в одном из разговоров сама обозначила эту проблему. Может, у Юрки неадекватная реакция на женщин? Своеобразная аллергия. Скворцов обрадовался, подхватил мысль, повёл её к логическому завершению. Светлана не дождалась окончания, перебила Лёху:

- Что, мы должны попытаться развести Дрона с женой?

- Молоток, сечёшь. Не должны, обязаны, - живо подтвердил Скворцов. - Ты и сама дотумкала, что рядом с бабами он спиваться начинает. Ой, только не надо опять грязных инсинуаций. Не голубой я. Или монастырь забыла?

- Ничего я не забыла, - нахмурилась Светлана. - И голубым тебя обзывать не собиралась. Меня смущают некоторые “но”.

- Какие ещё “но”? - теперь насупил брови уже Скворцов.

- А вот какие. Во-первых, кто нам с тобой дал право решать судьбу друга за него?

- Никто не давал, - неохотно согласился Скворцов и тут же нашёл оправдание, - А ты подумала, как в пьяном виде Дрона на крышу пускать? Мало ли что? Мы же не решаем его судьбу. Мы будем пытаться его спасти.

- Против его воли? - скептически улыбнулась Светлана.

- Что, по-твоему, пусть друг спивается? - озлобился Лёха.

- По-моему, для спасения Юрки от самого себя вовсе не обязательно так кардинально вмешиваться в его жизнь, - вслух размыслила Светлана. Она хотела продолжить, Скворцов перебил:

- Что ты предлагаешь, умная наша?

Светлана не ответила. Задала встречный вопрос:

- Тебе, Лёш, не приходило в голову, что, решая за Юрку, ты решаешь и за его жену? Она тебе, конечно, никто. Подумаешь, жена друга. Баба непонятная. Но она такой же человек, как и мы. И первая имеет право голоса.

- Пиво она ему на опохмелку вёдрами покупает, - выпалил Скворцов. - Вот и всё её голосование. Другая бы сама ко мне прибежала: помоги, он спивается. А эта… А-а-а, чего говорить.

Лёха безнадёжно махнул рукой, полез в карман за сигаретами. Вытащил пачку, предложил Светлане. Она отказалась.

- Так и не закурила? - Скворцов крутанул головой. - Молоток. Одобряю. Женщина должна оставаться женщиной. Не хрена за мужиками гнаться.

Светлана промолчала. Не потому, что согласилась со Скворцовым. Просто смысла не имело отвлекаться. Лёху всё одно не переубедишь, только время потеряешь напрасно.

- Я вот, знаешь, чего думаю, Лёш? - она посмотрела на Скворцова как можно более нейтрально и очень спокойно продолжила. - Человек имеет право сам распоряжаться своей судьбой. В крайнем случае, господь бог такое право имеет. Мы, получается, хотим себе его функции присвоить. А кто мы такие? Кто нам позволил чужими жизнями командовать?

- И что ты предлагаешь, пустить на самотёк? - Скворцов опять ненавидел Светлану всеми фибрами своей души. Переход от нормального восприятия к застарелой враждебности произошёл столь мгновенно, что Светлана растерялась. Ко всему, конкретных толковых предложений не имела. Пропаганда здорового образа жизни никого пока не вытягивала из пьянства. Необходимо очень сильное воздействие на Юру. Но какое? У Скворцова тоже никаких путных идей не возникало. Всё, о чём они смогли договориться в тот ласковый апрельский день, сводилось к одновременной с двух сторон долбёжке.

Светлана до самого июля честно выполняла свою часть соглашения. Ни секунду не сомневалась, что и Скворцов действует в рамках достигнутой договорённости. Они не созванивались, не встречались больше. Видимо, и одной встречи Лёхе за глаза хватило. Вторично переломить свою натуру, своё отношение к Светлане у него не получалось. И слава богу. Она всегда крайне дискомфортно чувствовала себя в его обществе. Если бы не Дрон, стала бы она со Скворцовым общаться, как же! Увы, у них был один друг на двоих. С таким положением дел приходилось считаться.

Светлана, памятуя о бескорыстном и частенько весьма своевременном заступничестве Дрона, положила себе два раза в неделю непременно звонить Юрке, при случае и встречаться. По возможности тактично наседать на его пристрастие к алкоголю. К собственному удивлению, решение своё проводила в жизнь неукоснительно. Сначала Дрон недоумевал, для чего это она начала бомбардировать его звонками. Больше радовался, чем тяготился. Потом догадался. Взмолился однажды:

- Светка! Ну что ты меня всё время пилишь? Я на ком женат, на тебе или на Таньке?

- А что, Таня терпит? - нарочито театрально изумилась Светлана. Она никогда не видела Таню. Знала о ней совсем немного. То, что посчитал возможным обнародовать Скворцов. Да, пожалуй, отдельные реплики и оговорки Дрона давали скудную информацию.

- У меня лучшая в мире жена! - расхохотался Дрон. - Мы тут у меня гулеванили одной компанией. Сутки, наверное. Перебрали, само собой. И разом все отключились. Просыпаюсь на следующий день, к обеду где-то. головка бо-бо, сама понимаешь. Еле глаза продрал. Гляжу мутным взором, а на столе пиво стоит. Два баллона, не меньше. Прикинь, да? Мне все мужики завидуют.

- И Скворцов? - ехидно осведомилась Светлана.

- Нет, - снова захохотал Дрон. - Лёха Скворцов - это та же Светка Кравцова. Только в портках и с кислой рожей. Лучше расскажи, как у тебя на работе.

Юрка всегда точно знал эффективный способ не только прервать нравоучения приятельницы, но и подтолкнуть разговор к завершению. Светлана не особо распространялась о рабочих делах. Не любила. Достаточно того, что однажды попросила помощи в поисках нового места. Получила обещание пусть и не сразу, но поспрошать народ и вообще иметь в виду данный вопрос. На том успокоилась. Старалась не заикаться о своих делах. Впрочем, дел-то никаких особых не было.

Жизнь походила на конвейер. Дом, где помещались любящие и любимые мама с папой, старающиеся ходить вокруг ненаглядной дочери на цыпочках, где эта дочь спала, ела, читала, готовилась к урокам и пряталась от реальности. Школа, где не было душевно расположенных к ней людей, где всё время приходилось быть начеку, контролируя каждый жест, взгляд, слово, где тратились все силы и лучшие дни жизни. Ещё дорога между домом и школой, где происходили ни к чему не обязывающие встречи со знакомыми лицами и разговоры ни о чём с этими лицами. Иногда продуктовые, промтоварные рынки и книжные магазины. С лотков Светлана книг не покупала. Брезговала. Не лотками, книгами в их ассортименте. По субботам регулярно случались поездки на оптовый рынок вместе с родителями. Таким приблизительно манером обстояли у Светланы дела. Она вдруг начала мечтать об отпуске на даче. Там обычно лениво и неторопливо один день перетекал в другой, знаменуя эти перетекания по большей части буйными красками закатов и нежными, пастельными тонами рассветов. И разговоры с родителями, с соседями или просто знакомыми людьми так же неторопливо, плавно возникали, не обрываясь на полуслове. И спалось крепко. И светло мечталось на ступеньках крыльца. Там можно не прятаться от реальности.

Светлана с трудом дождалась окончания экзаменов, во время которых ей пришлось сидеть в комиссии вместе с Панкратовой или, значительно чаще, дежурить за столиком в вестибюле. Накануне отъезда последний раз позвонила Дрону. Попрощалась до сентября. Заискивающе попросила:

- Постарайся не прикладываться к рюмке до осени, ладно? Если ты пьяным с крыши свалишься, я даже узнать об этом не смогу вовремя. У меня сейчас единственный близкий человек - это Дрон. И если с ним что-нибудь случится, я останусь одна, никому не интересная. Ты мне очень нужен, Юр.

Дрон ошарашено помолчал. И совсем тихо, серьёзно ответил:

- Хорошо, Свет. Постараюсь. Ради тебя, солнце моё.

Они распрощались до осени. На сердце у Светланы было спокойно. Юрка не любил обещать. Но если уж давал слово, то держал его твёрдо. Морщился, пыхтел, чертыхался сквозь зубы, а слово держал.


*


Отпуск. Блаженное для учителя слово. Сорок пять рабочих дней, пятьдесят шесть календарных. И состояние блаженное. Жаль, осознание блаженства наступает в последние дни перед выходом на работу. И становится до слёз обидно, что вот едва начал отдыхать, едва почувствовал свободу. А она уже и заканчивается через неделю. И опять уроки, планёрки, заседания методобъединений, педсоветы, журналы, отчёты, тематические недели, Иванов избил Сидорова, Петров украл журнал, Степанова шарила по карманам, Николаев и прочие из двоек не вылезают, прогульщики записные. Вроде, оглянуться не успел, в себя прийти, глянь, уже лето к концу потянуло. Ночи вызвездились. Небо днём высокое, холодной ясной голубизны. Облака перистые. Солнышко ещё обжигает плечи, а зайди в тенёк и хочется кофточку набросить. Ветер порывами, холодный, рвущий полы ситцевого сарафанчика, треплющий волосы, срывающий с веток первые пожелтевшие листья. И рябина у калитки горит закатным пламенем, обещает морозную зиму.

В новый, третий по счёту, учительский свой год Светлана шагнула бестрепетно. Сцепила зубы и шагнула. Решение лежало на дне души, бессознательно принятое, тем не менее, твёрдое, окончательное. Не ждать, когда наконец начнётся настоящая жизнь. Такая, какой хотелось. Она может не начаться никогда. Надо принимать как данность то, что имеешь. Появится шанс поменять место работы - не упустить. А пока трудиться в школе. Появится любовь - не пробежать мимо. А пока обходиться без неё, окаянной. Появятся желающие стать друзьями - шагнуть навстречу. А пока постараться самой не отталкивать от себя людей. И учеников тоже. Проживать каждый день полноценно, не откладывая на потом горе и слёзы, смех и радость. Другой жизни не будет, потерянные дни назад не вернутся. О завтрашнем дне думать? Надо, разумеется. Да не зацикливаться на нём, не жертвовать ради него всем.

И третий год, на удивление, дался значительно легче. История с Орловым благополучно всеми забылась. Даже Панкратова перестала кидать в сторону Светланы косые взгляды. Галина Ивановна по-прежнему относилась благосклонно. Лев Яковлевич весело ухмылялся при встрече. Однажды довольно сообщил, что та, чьё место временно занимала Светлана, после декрета решила уволиться. И Светлане, мол, нечего теперь портить нервы, подыскивая другую работу. Завуч начальной школы Розалия Борисовна и социальный педагог Оля иногда обращались за помощью или просто так задерживались рядом, поболтать минутку. Светлана начинала чувствовать себя своей для них, для некоторых других коллег. Не окончательно своей, но в значительной степени. Буфетчица Валентина, низкорослая, шкафоподобного сложения женщина, теперь периодически подмигивала Светлане с видом заговорщика, когда та дежурила по буфету. Это означало, что после четырёх часов нужно заглянуть в подсобку к Валентине за оставшимися после продлёнки двухсотграммовыми пакетиками молока. Детишки из групп продлённого дня молоко не слишком жаловали. Чай, какао и уж конечно соки обычно выпивали, молоко же их почему-то не устраивало. Валентина не взрезала все пакетики, не хотела переводить продукт. Дожидалась очередную группу, стоя возле стола с подносами, на которых поблёскивали пустые стаканы. В руках держала большие острые ножницы. Требовала у малышей:

- Поднимите руку, кто молоко будет!

Глазами пробегала по кучке детишек, в одно мгновение пересчитывая желающих. И только тогда начинала вскрывать пакетики, разливать молоко по стаканам. Оставшееся невостребованным она уносила в подсобку и к концу рабочего дня делила между собой, посудомойкой Шурой и некоторыми симпатичными ей учителями. Если оставалось невостребованными несколько обедов либо завтраков, Валентина посылала кого-нибудь из учеников пригласить в буфет избранных ею учителей. Пусть пообедают, бедолаги. А то вон какие заморенные, вечно без лишней копейки денег в кармане. Симпатии Валентины выглядели неустойчивыми. Неожиданно появлялись, столь же неожиданно через некоторое время исчезали. Совершенно непонятно было, на чём, собственно, они базируются, что явилось в каждом конкретном случае толчком к их возникновению или уничтожению. Светлана вскоре бросила попытки разобраться. Валентина, вероятнее всего, и сама не знала, почему на прошлой неделе ей нравилась Танечка Шергунова, а математичка Тамара Николаевна вызывала отвращение. Вне перепадов настроения буфетчицы оставались трое. “Трио”, как про себя окрестила этих людей Светлана. Лев Яковлевич с Галиной Ивановной. Ну, с ними ясно, главные персоны в школе, если забыть про завхоза. Третьей к ним примыкала Панкратова. Она единственная из простых смертных вызывала у Валентины чувства положительные и постоянные. Может, манера поведения Людмилы Семёновны была близка буфетчице? Светлана не знала тогда ещё, что Панкратова являлась матерью-одиночкой, что у неё периодически крали зарплату, что от вечного безденежья противная Люська зачастую ела один раз в день, вечером, по возвращении с работы. Много чего тогда не знала Светлана. Надо заметить, её финансовые дела тоже складывались не лучшим образом. Мама была вынуждена уйти на пенсию. Не сама ушла, настоятельно попросили. Отцу до пенсии оставалось около двух лет. Никаких сомнений не возникало, что его тоже настоятельно попросят. Да и заработок у отца небольшой, с постоянными задержками. Его мелкая халтура по подъездам в воскресные дни приносила гроши. Получалась печальная картина. Учительская зарплата Светланы стала основным стабильным источником существования. Репетиторство не спасало. Не в тех, наверное, семьях Светлана репетиторствовала. Не те деньги за частные уроки запрашивала. У неё не хватало смелости называть настоящую цену. Опасалась показаться бессовестной. И гарантию высокого качества обучения она дать не могла. Не всё ведь от преподавателя зависит. Короче, Светлана пыталась строить отношения с нанимателями на честной основе.

В личной жизни установился полный штиль. От Мальковой по-прежнему приходили к праздникам открытки с несколькими фразами. Часто названивать сёстрам Корнеевым теперь представлялось невозможным и не совсем удобным. Сначала Лариса выскочила замуж и уехала жить к супругу, в другой район города. Затем Лена быстро подыскала себе партию. Близняшки жили очень активно. Тут не до Светланы. Светлана не обижалась. У самой времени мало на что хватало. Она и Дрону звонила всё реже, несмотря на упрощение процедуры. У Дрона умерла одна из бабушек и оставила ему в наследство однокомнатную квартиру у метро “Каширская”. Дрон моментально переехал туда. Для начала позвал на новую квартиру друзей - отметить подарок судьбы. Приехали только Лёха Скворцов и Светлана. Между прочим, жена Юрки, Татьяна, так и не соизволила засветиться на новоселье. Светлане показалось, что Дрону без жены было легче и свободней принимать гостей. Весь вечер на крохотной кухоньке они пили пиво, грызли воблу. Парни рассуждали о своей фирме. Расставаясь, Дрон мечтательно заметил:

- Заживём мы теперь с Танькой… Как боги. Сами себе хозяева.

Поэтому Светлана через несколько месяцев была сражена наповал известием, что Дрон разошёлся с женой, правда, разводиться спешным порядком не собирался, тянул резину. Они опять втроём встретились в Юркиной квартире. Опять пили на кухне пиво, закусывая воблой. Обмывали очередные перемены в дроновской жизни. Долго потом не виделись, общаясь при помощи телефона и при неожиданном участии Скворцова.

Как и следовало ожидать, образ жизни Дрона отрезвлялся буквально на глазах. Дело, которое они со Скворцовым затеяли, не загнулось. Но и доходов особых не приносило. Так, на скромную жизнь. Особые доходы планировались в туманном будущем. А пока каждая копеечка вкладывалась опять-таки в дело. Насколько Светлана смогла понять, Юрка с Лёхой уже сколотили целую бригаду энтузиастов-любителей, опутали проводами микрорайон и теперь тянули свою сетку, а заодно жадные щупальца в микрорайоны соседние. Говорить с обоими можно было исключительно о “всемирной паутине” и сопутствующих этой “паутине” заморочках. Терминология Светлану оглушала.

- Деревня ты, Кравцова, - брезгливо пыхтел Лёха, старательно цедя пиво из большой стеклянной кружки. Пиво Скворцов очень уважал, можно сказать, любил. Трепетно и нежно.

Они сидели в пивбаре недалеко от дома культуры МАИ. Дрон вытащил Лёху со Светланой на спектакль одного из двух маёвских театров. Светлана радовалась, как не радовалась уже давно. Ей нравилась пьеса, нравилось, как искренно, с каким азартом и старанием играли студенты. Настоящий праздник среди серых трудовых будней. Естественно, Скворцов праздник испортил. Всё первое действие ныл на ухо Дрону. На них со всех сторон шикали и ругались, поскольку Лёха ныл довольно громко. В антракте Дрон жалобно посмотрел на Светлану.

- Прости, солнце моё, но придётся уйти. Лёха скорее удавится, чем даст приобщиться к культуре.

И повёл их в пивбар. Вот там Скворцов почувствовал себя свободно. Пока Дрон ждал у стойки заказанные кружки с пивом, Лёха выбрал самый дальний угол за одним из длинных деревянных столов. Плюхнулся сам, показал Светлане, где лучше сесть ей. И вот теперь, вцепившись в вожделенную кружку обеими руками, рассуждал на излюбленные темы.

- Чего головой крутишь? - пренебрежительно поучал Скворцов. - Я тебе дело говорю. Через несколько лет каждый второй будет сидеть в Интернете. А ты просто компьютер освоить не смогла.

- Почему? - обиделась Светлана. - Что-то и я умею.

- Да, ладно, Лёха, - примирительно улыбнулся Дрон. - Станет Светка юзером. Куда ей деться? А больше многим и ни к чему.

- Не-е-ет, - вредным голосом отозвался Скворцов и пустился в нудные разглагольствования о необходимости полной компьютеризации, а затем интернетизации населения. Его размышлизмы угрожали перерасти в двухчасовую лекцию.

- Ну, завёл шарманку, - пробормотал себе под нос Дрон и со скучающим видом начал рассматривать интерьер пивбара, словно видел его впервые. Изредка подавал реплики. Светлана была вынуждена и вовсе слушать молча.

От той встречи осталось двойственное впечатление. Удовольствие видеть друзей, ненадолго прикоснуться к другой, более яркой и наполненной жизни. Настоящий отдых, слишком редкий за последнее время. Это с одной стороны. А с другой…

- Плохо выглядишь, солнце моё, - напоследок констатировал Дрон. - Что, трудно приходится?

Светлана кивнула. Плакаться в жилетку Дрону ей не хотелось, но и отпираться она смысла не видела. Смотрела на Юрку и удивлялась, как он переменился. Даже речь стала немного иной. Люди вокруг Светланы по большей части употребляли сленг - невообразимую смесь нормального языка с блатным, подростковым и тусовочным, сдобренными матом. Юрка же от этого сленга уходил дальше и дальше. Одно обращение “солнце моё”, адресуемое им не только Светлане, чего стоило. Оно в его устах звучало весьма старомодно. Проскакивали в Юркиной речи давно не слышанные ни от кого словечки и обороты “ежели”, “душевно”, “благодарю покорно”, “честь имею…”. Нет, они не пересыпали его речь, а именно проскакивали иногда, создавая определённый колорит.

Юрка не дождался от Светланы подробностей. Попросил:

- Потерпи, Светкин. Найдём тебе нормальную работу. С “языком”, за хорошие деньги.

- Хрен что сейчас найдёшь для Кравцовой приличное, - прокомментировал Лёха. К удивлению Светланы, хоть и сварливо прокомментировал, однако с проглядывающей доброжелательностью.

- Да я ничего, - она пожала плечами. - Я терплю. Не жалуюсь вроде.

На том они и расстались. И опять долго потом не виделись. И чем больше времени проходило, тем светлей и приятней были воспоминания у Светланы. Она бережно прятала их на самом донышке сердца. А когда становилось уж вовсе невмоготу или случалась очередная неприятность, точно фотографии из альбома, добывала эти воспоминания из их хранилища, бережно перебирала, пытаясь восстановить мельчайшие нюансы. Причём, не столько самих воспоминаний, сколько чувств, испытанных в прошедших встречах. Иногда удавалось хорошо, иногда - не очень. Отчего так получалось? Светлана не пыталась разобраться. Не до того было. Практически полностью её мысли занимала работа. Постоянно возникала то одна нестандартная ситуация, то другая. Рома Павлов, посмеиваясь, называл их нештатными. Светлана иногда обращалась к нему за советом. Чаще же решение по ситуации необходимо было принимать немедленно. Времени на обдумывание, как кавеэновской разминке, полминуты и ни секундой дольше. Кто может сходу принять правильное решение? Вот именно, кроме господа бога, единицы, одарённые от рождения мудростью и талантом. Ни мудрости, ни таланта у Светланы не имелось. Она пыталась анализировать свои и чужие слова, поступки, позицию. Читала литературу по возрастной психологии и педагогике, жалея, что вместе с другими однокурсниками когда-то не считала эти предметы важными. Приставала с вопросами к коллегам. Поразительно, лишь одна Панкратова всегда была готова ответить на любой вопрос. Остальные зачастую не имели понятия о том или ином интересующем Светлану предмете. Галина Ивановна Хмура, правду сказать, понятие о многом имела. Рассуждала теоретически правильно, логично и доказательно. На практике её воззрения, однако, давали сомнительные результаты. Или у Светланы не получалось как надо? Люська же, Людмила Семёновна, несмотря на якобы парадоксальность мыслей, практические советы давала толковые. Её рекомендации почти всегда приводили Светлану к желаемому итогу. Всё чаще теперь Светлана воспринимала Людмилу Семёновну как Люську. И не слишком удивилась, когда Панкратова однажды предложила:

- Слышь, Аркадьевна? Давай уже на “ты” перейдём. Сколько можно “выкать”? Одно ведь дело делаем.

Это произошло в самый разгар четвёртого года работы Светланы в школе. Она тогда заглянула по какой-то надобности в кабинет к Панкратовой и застала ту за мытьём пола. Удивления своего сдержать не смогла.

- Людмила Семёновна! У вас что, дежурных нет?

- Есть, - выдохнула Панкратова, тряся головой в надежде откинуть со лба мокрую прядь. Руки её в тот момент были заняты грязной тряпкой.

- Зачем же вы сами моете?

- Объясню, - пообещала Панкратова, но вместо объяснения спросила, - Кофе будешь? Банка и кипятильник в нижнем ящике стола. Кофе и сахар в тумбочке под телевизором. Стаканы там же. Ты пока кофе делай, а я пол домою.

Светлана кипятила воду, заваривала растворимый кофе. Людмила Семёновна, пыхтя, елозила шваброй с намотанной на неё тряпкой по затёртому, кое-где порванному линолеуму. Попутно растолковывала свою позицию.

- Дежурные есть. Класс каждый день убирают. И пол каждый день моют. Но как! Три часа подряд у них над душой стоишь, всё равно чёрт знает как убираются. Навыков нет нормальных. Не приучают их сейчас родители. Что поделаешь? Делают тяп-ляп. А мне мой кабинет жалко. Я его десять лет по кусочку, по ниточке, по гвоздику собирала. Вот и перемываю за дежурными ежедневно. Зато, посмотри, какая у меня красота!

Она выпрямилась и повела в воздухе рукой, приглашая оглядеть класс. Слов нет, кабинет смотрелся картинкой. Чистенький, ухоженный, переполненный различными пособиями, аккуратно надписанными, расставленными, развешанными. Множество цветов в одинаковых пластиковых кашпо тянули листья с подоконников, шкафов, со стен, придавая помещению нарядный и весёлый вид. Не то чтобы Светлана позавидовала. Но и ей захотелось так же законно гордиться своим кабинетом. Она приняла слова Панкратовой к сведению, посчитала их для себя рекомендацией. Именно в тот раз, когда они впервые пили вместе кофе, и предложила Людмила Семёновна перейти на “ты”. Сначала мучаясь от неловкости, потом, быстро входя во вкус, Светлана уже через два часа сравнительно легко обращалась к Панкратовой предложенным образом. Они обсудили кое-что. Люська обещала повозить Светлану по урокам к своим знакомым в разные гимназии и колледжи города. Надо, дорогая моя, учиться своему делу, повышать мастерство. Посоветовала периодически ездить в институт усовершенствования учителей на консультации. Не столько по своему предмету, сколько в кабинет психологии. А через день сама подошла к Галине Ивановне, ведя за собой Светлану, как телка на верёвочке, и попросила:

- Галь! Тут человеку денег надо подработать. Светлана Аркадьевна у нас, случайно выяснилось, один работник в семье. Родителей фактически кормит. У тебя есть знакомые при деньгах, которым репетитор по “языку” нужен? Есть, я знаю. Помоги девчонке. У неё, кстати, второй “язык” - французский.

Галина Ивановна смерила Люську холодноватым задумчивым взглядом, суховато промолвила:

- Помочь могу. Но ты для начала за себя попросила бы. Всё о людях, о людях. Когда о себе думать начнёшь? О себе не хочешь, о дочери подумай.

Светлана готова была провалиться сквозь землю. Вернее, сквозь пол. Завуч вела себя так, будто Светлана рядом не отсвечивала. Зачем-то приоткрывала постороннему человеку Люськину жизнь, Люськины проблемы. Нехорошо, некрасиво. Её после слов завуча охватил стыд. Получается, у Панкратовой тоже финансовая сторона страдает. Как-то неудобно принимать помощь от человека, который нуждается не меньше тебя. Если не больше. Родители, что ж, люди взрослые, тренированные нелёгкой жизнью. А Люське дочку поднимать надо. Девочке постоянно новая одежда требуется, обувь. Растёт ведь ребёнок. Фрукты нужны, соки, питание хорошее. Плюс школьные расходы. Светлана, пользуясь моментом, когда ни Хмура, ни Панкратова не смотрели на неё, вглядывались в глаза друг другу, принялась очень незаметно, мелкими шажками отползать в сторону. Лучше на безопасном расстоянии оказаться, не слушать, не наблюдать бестактное, ставящее в глупое положение Люську, поведение Галины Ивановны. Как у всех действительно хороших учителей, у Панкратовой было замечательно развито периферийное зрение. Вроде, продолжала всматриваться в глаза завучу, но и маневр Светланы заметила, не оставила без внимания.

- Куда?! - чуть не зарычала. Схватила протеже за руку. - Стой здесь. Стесняется она, видите ли. Не тебе сейчас краснеть нужно.

Галина Ивановна сжала губы в узкую ленточку. Подбородок её медленно пополз вверх. Сумела сдержаться. Ровно, вежливо пообещала:

- Я посмотрю, что можно сделать. Думаю, выход найдётся. И не сверли ты меня глазами, Люська. Дырку просверлишь.

Как не сочетались эти “Люська”, “дырку просверлишь” с интонациями, с манерой поведения, с обычно употребляемой завучем лексикой. Светлану посетила мысль, что внутренне Галина Ивановна совсем не такая, какой хочет казаться. Нет, не совершенство. И не стремление к оному. Старательная маскировка под него. Она вздохнула с облегчением, дождавшись окончания разговора. Завуч, исполненная чувства собственного достоинства, первая отправилась по делам.

- Ну, вот, - хитро поглядывая вслед Галине Ивановне, потёрла руки Панкратова. - Дело сделано. Сегодня после уроков зайдёшь к ней в кабинет, обговоришь условия. Только не забудь, иначе потом от неё фиг чего добьёшься. Галка - зануда по призванию, педант по диагнозу. Необязательных людей терпеть не может. Да, и не бери у неё телефоны клиентов, свои координаты оставь. Не ты должна звонить людям с предложением, а они тебе. Ещё и упрашивать. Поняла?

Светлана потрясла головой. После уроков она опрометью бросилась в кабинет завуча. И через неделю уже обзавелась частными уроками, более высокооплачиваемыми, чем у неё случались раньше.

Мама посоветовала выказать благодарность завучу. Совет выглядел вполне разумным. Коробку конфет “Раффаэлло”, купленную с первых же денег за новое репетиторство, Галина Ивановна встретила благосклонно. Она безмолвно качнула головой, прикрыв на секунду глаза и подбородком показывая место, куда следовало поместить конфеты. О, этот уникальный подбородок Галины Ивановны! Зачастую по нему прочитывалось многое в её настроении, мыслях, как, например, сейчас. Жестом оборвала лепет “спасибо… так признательна… если что нужно…” и жестом показала, мол, иди, иди. Светлана послушно ретировалась. Не забывала после к каждому празднику нести Галине Ивановне небольшие подарки в знак благодарности.

Она действительно была благодарна завучу. В материальном плане дела Светланы немного поправились. К некоторому облегчению, мама устроилась на работу. Уборщицей в небольшой офис пошла. В другие места по возрасту не брали. Полная обеспеченность, конечно, не наступила. Зато не приходилось тратить время перед прилавками магазинов и витринами рыночных ларьков, обдумывая: брать вот те сосиски, вот эту рыбу, фарш или без них нужно обойтись, чтобы денег до следующей зарплаты хватило. Могла теперь Светлана позволить себе одежду подороже, обувь покачественней. Преподаватель английского языка принадлежит к педагогической школьной элите. Одеваться должен соответственно. Пусть с барахолки, но так, чтобы никто не догадывался.

Время утекало, словно вода сквозь пальцы, за кучей забот летело незаметно. То нужно сделать и то, и вот это. Некогда остановиться, подумать о себе самой, о личной неустроенной жизни. Оно и к лучшему. В свободное время требовалось отдохнуть насколько возможно, а не тосковать о бездарно пролетающих днях, в которых нет любви, своего дома, друзья подолгу пропадают, не вспоминая о тебе месяцами, и кроме родителей ты, по большому счёту, никому не нужна.

Тосковать Светлана не желала, гнала от себя печальные мысли. В душе холила и лелеяла гордость. В самом деле, почему бы не гордиться собой? Всегда подтянутая, аккуратная, вежливая, работу выполняет хорошо, качественно, ничего никогда не забывая, зарабатывает на содержание семьи свои трудом. Особенно гордилась Светлана тем, что всё успевает. Многие ли способны? Аркадий Сергеевич подшучивал иногда, дескать, в “синий чулок” дочь скоро превратится. Светлана не обижалась, поскольку ничего страшного в “синих чулках” не наблюдала. Если родители начинали озвучивать переживания о нескладной судьбе дочки, отмахивалась. Судьба как судьба, как десятки тысяч других таких же судеб.

Только в юности человеку кажется, что именно он совершенно уникален, что именно ему предстоит совершить нечто необыкновенное - мировое открытие, например, спасение человечества, высокий подвиг, - или же разбогатеть несусветно, или каким-то другим способом непременно прославиться, по крайней мере, жить интересно, значительно. Взрослея, ныряя с головой в реальную жизнь, теряешь иллюзии по поводу собственной исключительности. В результате кто-то ломается душевно, озлобляясь на мир и людей, кто-то пускается во все тяжкие, кто-то кичится обыкновенностью. Есть и такие, которые не задумываются. Светлана задумывалась. Однако переход от юношеского эгоцентризма к трезвым взглядам взрослого человека совершился в ней плавно и незаметно. Просто однажды она поймала себя на мысли, что не ждёт впереди чудес, грандиозных праздников, неординарных событий, что научилась искренно радоваться малому, и в радости малому есть истинная глубокая прелесть. Выходя утром из дома, она останавливалась и оглядывалась вокруг. Соседние дома, спешащие по делам люди, деревья, смотря по сезону, голые или одетые листвой, кошки и бродячие собаки у подъездов, голуби на карнизах, неяркое утреннее солнце или серая пелена неба - всё казалось чистым, вымытым до прозрачности. Линии чёткие, цвета пастельные. И, как будто впервые видя этот мир, Светлана радовалась ему. Улыбалась и домам, и людям, и солнцу, если конечно, день обещал быть солнечным. Радовалась, подходя к школе, когда приходилось всё чаще отвечать на приветствия. Радовалась хорошо прошедшему уроку, радовалась, когда негодник Иванов или пакостник Сидоров делали то, что от них требовалось. О, какое удовольствие можно было получить от вымечтанной книги, нечасто покупаемого пирожного, любимого старого фильма, вдруг показанного по телевидению. Увы, праздники почему-то перестали приносить былой восторг. Светлана радовалась им. Радовалась, как дополнительным выходным. Можно поспать подольше, поваляться в ванне с горячей водой и подаренной учениками на 8-е марта ароматной пеной, посмотреть телевизор. Забыв о конспектах к урокам и репетиторстве, о суете будней, о долге и обязанностях. Маленький кусочек свободы.


*


Замечательно, что именно в тот бесцветный период произошла у Светланы очередная судьбоносная встреча. Из тех, которые переворачивают жизнь и заставляют взглянуть на окружающее по-новому.

По странной прихоти судьбы происходят особые встречи, когда их давно перестаёшь ждать. Несут они с собой совсем не то, чего бы хотелось и чего ожидалось в глубине души, но удивительным образом расставляют в твоей жизни всё по своим местам. Иной раз особая встреча подобна грому с ясного неба, иной раз проходит спокойно и обыденно. Так обыденно, что её судьбоносность предугадать невозможно. Выходишь себе на работу из отпуска и застаёшь в учительской жужжащий рой радостно взволнованных коллег. Обсуждение полным ходом. Вопросы, вопросы.

- А как зовут?

- Женат?

- Какой предмет вести будет?

- Красивый?

- Где же его Лёва раздобыл?

И становится ясно, что пришёл к ним на работу новый учитель. Мужчина. Словесник. Не молод и не стар. Одинок. Говорят, недурён собой. Раньше, чем на педсовете, не увидишь.

Светлана смотрела на происходящую ревизию косметичек, на подтягивание и поправление деталей одежды, на толкотню у небольшого зеркала, висящего в уголке учительской, и вздыхала. Грустная, конечно, картина. Не извечным женским стремлением понравиться мужчине, пусть пока никому из училок неведомому. Вдруг он урод? Или подлец? Неустроенностью жизни многих преподавателей грустная. У половины мужей нет. Вообще мужчины. Пусть плохонького, пусть приходящего. А коллектив женский. Учителя труда и физкультуры не в счёт. Староваты оба, обабились среди пятидесяти женщин за много лет. Духа в них нет того, заставляющего женщину подтянуться, выпрямить спину, проплыть мимо, осознавая себя прекрасной, манящей, таинственной. При трудовике и физкультурнике, помнится, не раз женщины показывали друг другу купленное на распродаже дешёвое нижнее бельё. Чего стесняться? Из этих двоих даже одного мужика не выкроишь. Бывало, у них совета спрашивали, мнением интересовались. Трудовик с физруком тоже стесняться отвыкли. Почему бы и не поучаствовать? Стыдиться-то некого, все свои. Разве только в присутствии Танечки Шергуновой краснели, да, пожалуй, Светланы. Потому и грустно было Светлане переполох в учительской наблюдать. Уйма предвкушения и, вероятно, робких надежд у обделённых судьбой. А с другой стороны, появление нового представителя сильного пола вовсе не помешает, встряхнёт коллектив на время. И то хлеб - в небогатом на события существовании.

На традиционный августовский педсовет в тот раз никто не опоздал, даже самые отъявленные любительницы. Раньше положенного собрались. Все красивые, весёлые. Головами по сторонам вертели. Нового словесника пытались высмотреть в пустых коридорах и рекреациях. Хоть бы тень мелькнула. Ничего. Прятал Лев Яковлевич нового словесника, сюрприз подчинённым хотел сделать. Так хорошо прятал, что Люська озадачила собравшихся вопросом:

- А может, никакого новенького? Слухи одни пустые?

Коллеги толпой стояли возле кабинета, где должен был проходить педсовет. Но заходить туда ни одна не торопилась. Посмеивались, перебрасывались шутками, делая вид, что вопрос Панкратовой не расслышали, потому как новеньким вовсе не интересуются. Одна Галина Ивановна отозвалась:

- Почему пустые слухи? Я его лично видела, когда он устраиваться приходил.

И постаралась тут же предотвратить лавину вопросов, готовую обрушиться на неё в любой момент.

- Сейчас сами увидите. Заходите в кабинет, не тяните время.

Сказала она это сухо, строго. Прищурившись, осмотрела собравшихся предупреждающе-суровым взором. Не то что вопрос задать, пошутить никто не решился. Умела завуч дисциплину поддерживать. Не только среди учеников.

Перешучиваясь практически шёпотом, женщины потянулись в кабинет, стараясь захватить места поудобней, там, где отлично видно и слышно, а ты сам в глаза не слишком бросаешься.

Панкратова тем временем задержалась, потянув Галину Ивановну за пояс юбки. Вместе с ними невольно притормозила и Светлана. И перепугалась немного, услышав за спиной Люськин хрипловатый голос:

- Ты чего это, Галька, вырядилась сегодня? Тоже в конкурсе красоты участвуешь? Глазки, я смотрю, накрасила, чёлку начесала.

Светлана автоматически обернулась, обозрела внешний вид завуча и хмыкнула мысленно. Надо же, не услышь Панкратову, внимания не обратила бы. Действительно, Хмура выглядела эффектней обычного. Более женственной, что ли?

- Для меня августовский педсовет всегда праздник, Людмила Семёновна, - ледяным тоном парировала завуч и, не удержавшись, чисто по-женски подпустила маленькую шпильку. - Для вас, полагаю, тоже сегодня праздник?

Уже входя в кабинет, Светлана краем уха уловила жаркий шёпот Люськи:

- Галька! Совесть имей! У тебя семья замечательная. Муж любящий, два пацана. У тебя вообще всё прекрасно. Какого чёрта тебе ещё надо? Дай шанс остальным.

- Тебе, прежде всего? - недоброжелательно поинтересовалась Хмура. - Вот уж не знала, что ты страдаешь от недостатка мужского внимания.

- Кроме меня здесь и других одиночек полно, - огрызнулась Люська. Она продолжала сердито выговаривать Галине Ивановне. Светлана уже не слышала, вошла в кабинет, выискивая глазами место подальше, на “галёрке”. Одно хорошее место к её облегчению нашлось. В самом углу. И она поторопилась его занять. А потом, дожидаясь начала педсовета, ни с кем не разговаривала. Переписывала взятое накануне у Панкратовой поурочное методическое планирование. Зачем тратить на это свободное время, когда на педсовете делать особо нечего? По традиции заседание длится часа два-три. Полезной же информации на пятнадцать минут, максимум на полчаса. Светлана, привыкшая расписывать свой день чуть не по минутам, частенько подобным образом экономила время.

Когда в кабинет торопливо вбежал Лев Яковлевич, отдуваясь и шумно пыхтя, словно тащил за собой не человека, а тяжело гружёную баржу на прицепе, Светлана не заметила. Но вдруг сообразила: как-то сразу и резко установилась нездоровая тишина. Подняла голову от тетрадок.

Новенький был хорош собой. Не красив, а именно хорош. Оттого мгновенно замолчал педколлектив, ошеломлённый поразительным явлением. Женщины потрясённо разглядывали нового коллегу и не особо верили своим глазам. Мужчина лет тридцати пяти - сорока, с пушистыми, зачёсанными назад русыми волосами, с ясными серыми глазами под непозволительно длинными чёрными ресницами. Нежный румянец окрашивал хорошо вычерченные скулы. Прямой аккуратный нос. Тщательно ухоженные, чуть закрученные на кончиках усы. Довольно волевой подбородок. Нечто необъяснимо старинное, дореволюционное проглядывало в облике новенького. Не сильно проглядывало. Так, чуть-чуть, лёгким намёком. “Как с прабабушкиных фотографий”, - позже высказалась Люська, подводя итог кулуарным обсуждениям. Это позже. А тогда Светлана подумала, что новенькому сюртука не хватает или офицерского мундира с эполетами. Да, скорее, офицерского мундира. Светлана не меньше остальных была заворожена картиной мужской привлекательности. Рост, ширина плеч, фигура - всё удивительно точно, хорошо и в меру. Природа, любительница конвейерной штамповки, явно лепила нового словесника по индивидуальному образцу.

Лев Яковлевич, сполна насладившись впечатлением от преподнесённого своим девочкам “сюрприза”, откашлявшись, начал:

- Позвольте, милые дамы, представить вам вашего нового сослуживца. Дубов Павел Николаевич. Будет вести русский язык и литературу в старших классах.

Светлана вытянула шею, пытаясь отследить реакцию Хмуры, которая вела в старших классах упомянутые предметы. Галина Ивановна спокойно и доброжелательно улыбалась. Должно быть, вопрос согласовали заранее, для завуча сообщение директора обидной неожиданностью не являлось. Однако, столь интересный мужчина, да ещё и филолог, да ещё и школьный учитель. Усматривалось в этом что-то неестественное, неправильное, противоречащее опыту Светланы и наблюдениям её коллег. Словно отвечая на её мысли, Люська громыхнула:

- Ну, такой у нас долго не задержится.

Само собой, похожие мысли посетили многие головы. Люська только озвучила. Лев Яковлевич скривился.

- Вы редко ошибаетесь, Людмила Семёновна. Но я очень надеюсь, что на сей раз промахнулись. Проходите, Павел Николаевич, присаживайтесь. И давайте уже начнём педсовет.

Дубов примостился за одной из первых парт, на педсоветах и планёрках обычно пустовавших. Светлана хорошо видела его аккуратно стриженый затылок, ухо и часть щеки. Она забыла о поурочном планировании, о полезной информации, всегда поступавшей в первый час педсовета. Непонятная задумчивость напала. Рассматривала светло-серый джемпер, ослепительно белый воротничок рубашки Павла Николаевича, русые прядки на затылке. Странные мысли приходили ей в голову, сменяясь другими, такими же странными и рассеянными. Почему он в джемпере? Галстук, вроде, был. Или нет? Был, синий, в косую полосочку. Всё равно, в строгом костюме значительно лучше. А может, у него нет строгого костюма. Или он не захотел выглядеть слишком официально. Он, конечно, очень интересен, но в костюме, наверное, совершенно неотразим. Только фамилия подкачала. Ду-бов. Ну, что такое Дубов? Коротко, тяжело, грубо. Малькова когда-то утверждала, будто имя воздействует на своего носителя, привносит определённые черты и качества в характер. Бред, разумеется. А вдруг? Вдруг и фамилия отражается на человеке? Ду-бов. Нечто тупое, упёртое, непробиваемое. С другой стороны - крепкое, качественное, надёжное. Или всё-таки тупое? В самом деле, не может такого быть, чтобы один человек был хорош кругом. Совершенство недостижимо. Глуп, вероятно. Или урод моральный.

Эти странные, рассеянные мысли медленно притекали и столь же медленно утекали, особо не задерживаясь, не концентрируя на себе внимание.

- Ты, Аркадьевна, тормознутая какая-то сегодня, - по обыкновению грубовато заметила ей Люська, когда они спустя четверть часа после окончания педсовета разбирали в библиотеке новую литературу, специально отложенную для них библиотекаршей Верой Алексеевной. - Уж не влюбилась ли в этого красавчика? С первого взгляда, а?

Светлана кинула на Панкратову непонимающий взгляд, потом спохватилась, сосредоточилась.

- Я, как ты любишь выражаться, по жизни тормознутая. Меня всегда в этом упрекали.

- Но сегодня особенно, - хмыкнула Люська и потянулась за очередной брошюрой. - Между прочим, не удивляюсь. Мужик - картинка. А если у него в голове ещё нормальный мозговой трест…

- Сама не теряйся, - улыбнулась Светлана, вспомнив нечаянно горячий шёпот Люськи, адресованный Галине Ивановне.

- Не-е-е… - вздохнула Люська - Мне не светит. С моими-то данными. Ты Золочевского помнишь?

Ха, ещё бы Светлана могла забыть его, свой самый первый сюрприз на педагогическом поприще. Она заулыбалась уже во весь рот.

- Такого забудешь! Под гипнозом не получится.

- Ну, так вот он всегда утверждал, что я похожа на олимпийского мишку.

Люськина улыбка получилась гораздо шире, чем у Светланы. Панкратова была высока и производила впечатление могучести. Скала, монумент. Но и от олимпийского мишки в ней что-то просматривалось. Верно Золочевский подметил.

- У тебя шансов больше, - Люська сгребла кучу книжек, сформировала изрядную стопу, глазами показала Светлане дальнейшие действия. Светлана послушно вытянула руки и приняла книжную стопку. Вздохнула с напряжением:

- Нет. Он на Танечку Шергунову заглядываться начнёт. Увидишь. Даже у Галины Ивановны шансов больше, чем у меня.

- А ей что надо? Не пойму, - нахмурилась Люська, взяла подмышку несколько книг и пошла к двери, кивком приглашая Светлану следовать за собой. - Это точно, что Галька влюбилась. Она раньше всех его увидела. Документы оформляла, наверное, вместо Лёвы. Уж раза три до педсовета видела его, как пить дать.

Светлана не слушала рассуждений Панкратовой. Она смотрела в её широкую спину и решала, возмутиться Люськиным поведением или оставить без последствий? Давно заметила за Людмилой Семёновной одну черту, которую можно было посчитать забавной, а можно было принять за беспардонность. Люська очень не любила физические работы и нагрузки. При появлении возможности проехаться за чужой счёт, пользовалась такой возможностью без зазрения совести. Как, например, сейчас. Светлана тащила огромную кипу книг, придерживая, чтоб не развалилась, подбородком. Эту кипу они потом разделят на двоих. Люська несла три книжонки, весьма громко разглагольствуя о признаках влюблённости Хмуры в нового словесника. У кого чего болит, - со скукой думала Светлана. И почему у одиноких женщин одна любовь в голове? Будто нет на свете других вопросов, достойных обсуждения.

- Разрешите вам помочь? - раздался над самым ухом незнакомый голос. Светлана повернула голову и растерялась, замерла на месте. Вблизи Дубов был не менее привлекателен. Эти серые глаза. Словно подсвеченные изнутри. Чистые, спокойные. Как зеркало. Том смысле, что в зеркале можно увидеть своё отражение, но и только. Вглубь не проникнешь, не заглянешь. И здесь заглянуть вглубь оказалось невозможно.

- Давайте мне ваши книги. Ведь тяжело. Или не доверяете? - Павел Николаевич, не дождавшись ответа от замешкавшейся Светланы, взял у неё сразу всю стопку. Она смутилась, покраснела немного, ответила с запинкой:

- С-спасибо.

Панкратова, услышав негромкий разговор у себя за спиной, тут же притормозила, обернулась. Стояла, с понимающей миной на лице любовалась зрелищем. Второй неприятной чертой Люськи являлось её ничем неистребимое любопытство, обыкновенно не прикрываемое удобными предлогами, а наоборот, демонстрируемое откровенно, напоказ. Дубов и бровью не повёл. Донёс книги. Вежливо попрощался, ушёл по своим делам. Желания завязать знакомство с его стороны не обнаружилось.

- У-у-у, - резюмировала Люська. - Я думала, ты ему понравилась. А он просто джентльмен. Хреновый у него мозговой трест.

- Вежливый мужчина. Хорошо воспитанный. Разве это плохо? - пробормотала Светлана, делая вид, что отбирает книги. Она мысленно ещё видела серые, зеркальные глаза Павла Николаевича.

- Нет, конечно. Только подобные мужики - вид вымирающий. А знаешь, почему?

- Почему? - Светлана встряхнулась.

- Потому, что этот вид нежизнеспособный, - Люська сделала обманное движение и ловко выдернула из-под рук Светланы спорный учебник, давно ожидаемый, но полученный лишь в одном экземпляре. Светлане осталось досадливо вздохнуть. Придётся теперь, каждый раз ходить на поклон к Панкратовой. Потому она и ответила немного раздражённо:

- Нет, не поэтому. Просто женщины всё на себя берут. Стараются доказать мужчинам, что ничем не хуже, а даже лучше. Приходиться мужчинам защищаться, как могут. Хамством, грубостью в том числе.

- Да ладно…

- Конечно, - Светлана села за парту, подпёрла щёку рукой. - У меня мама любит смотреть передачу “Я сама”.

- Это где Машка Арбатова на всех наезжает? - Панкратова присела на широкий подоконник, подвинув задом горшки с цветами.

- Да, да. Так вот, я как-то сподобилась одну такую передачу посмотреть. Там героиня всё умела сама. И палатку поставить, и джип свой починить, и ремонт в квартире сделать, и вообще всё. Только мужчины от неё сломя голову бегали. Никак бедная женщина не могла личную жизнь устроить. А так - всё сама. Арбатова в полном восторге была.

- Ты тоже?

- Я? Я-то здесь при чём? Здесь главное - реакция мужской аудитории. Там один дядечка весьма резонно заявил: “Если она всё сама, тогда для чего ей мужик? И для чего мужику она?”. Знаешь, меня его слова заставили задуматься. Он ведь прав, дядечка-то.

- Ага! Прав! - возмутилась Люська. - У тебя своего мужика нет, вот и не знаешь. А ты его себе заведи и потом иди, допросись от него чего-нибудь. Так и приходится многим женщинам всё на себя взваливать.

- Ну, а я о чём? Всё на себя взваливаем и тем самым приучаем мужчин к безделью. В самом деле, зачем трепыхаться, если жена и так сделает, что нужно? Куда проще на диване лежать или пиво с друзьями пить. Мужчина же изначально был и должен оставаться кормильцем, защитником, оберегателем.

- Брось, Аркадьевна. Вон американки борются за свои права, так у них мужики на цырлах ходят, пикнуть не смеют.

- И что в этом хорошего? И потом… Нашла на кого кивать. Американки! Думаешь, они за права женщин борются?

- А за что?

- Он ведут борьбу за мужские права. Так старательно стремятся стать мужчинами, отвергая исконно женское, что у них давно настоящих мужчин нет, одна пародия на мужской пол. У них и семей нормальных очень мало. По большей части деловые союзы, в которых обе стороны только партнёры. И мы, в принципе, по той же половице идти норовим. Мужчины, того и гляди, начнут за права женщин бороться. Много сейчас тех, кто дорогу уступит, место в транспорте, дверь перед женщиной откроет, пальто подаст, тяжести поможет нести?

- Тебе же помогли? - Люська смотрела с весёлой задиристостью.

- Помогли. И тут же некая Людмила Семёновна решила, что неспроста сей знак внимания. Не иначе, как определённый интерес у мужчины возник. То есть, просто так, без интереса, мужчина посторонней женщине не поможет. Но ведь это неправильно. Не так должно быть.

- Должно, не должно, - уныло вздохнула Люська. - Надо исходить из того, что есть.

- Может, и надо, - задумчиво согласилась Светлана. - Но ужасно жалко, что нормальные мужчины нынче редкость.

- А кто сказал, что твой Дубов нормальный? Может, он сейчас помог, потому что у него настроение хорошее было, а завтра мимо пройдёт, не оглянется?

Но и завтра, и послезавтра, и через месяц, и всегда новый преподаватель поражал воображение коллег отменным воспитанием. Сперва женщины, непривычные к вежливому мужскому вниманию, ссорились между собой. Каждая считала, прежде всего к ней он проявляет непрофессиональный интерес. Со временем постепенно привыкли к манере Дубова любой женщине помочь надеть пальто, сумки до метро дотащить, если ему по дороге, вперёд пропустить. К хорошему привыкаешь быстро. И быстро во вкус входишь. Следовало ожидать, что у Павла Николаевича не сложатся отношения с трудовиком и физкультурником. Ничуть не бывало. Преотличненько сложились. Трудовик с физкультурником вдруг спохватились - ба, они же не бесполые, а вроде как мужики, - и пыхтели, стараясь соответствовать гордому званию. Без привычки оказалось трудно. Опозориться друг перед другом - стыдно. Стыд перевешивал. Смешно сказать, но присутствие Павла Николаевича всех заставило вести себя более сдержанно, воспитанно и корректно. Атмосфера в педколлективе неуловимо поменялась.

Дубов нравился Светлане. Она осознавала это. Понимала, что такой мужчина не для неё. Прикладывала все усилия для сохранения равновесия в сердце. И всё же, и всё же… Наблюдала за ним, обдумывала его слова, поступки. Иной раз чисто по-человечески завидовала. У него не возникло проблем с коллегами, не возникло проблем с учениками. Вторая четверть не закончилась, а у Павла Николаевича образовалось своё собственное, только его место. Стало казаться, что он работал в их школе всегда, и уже привычен, необходим не меньше завуча или самого директора. Вот ведь, умеют же некоторые. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, всё было тем самым нужным, правильным, без внутренних противоречий, без лицемерия и ханжества. Так, во всяком случае, Светлане казалось. Да и не ей одной. Спокойно, незаметно, непонятным образом в два счёта приобрёл он нешуточный авторитет. Часто к нему обращались с неясным, спорным вопросом, спрашивали совета, интересовались в первую очередь его мнением. Школьники, к удивлению, признали право нового словесника быть несколько старомодным. Не поднимали насмех манеры и речь Павла Николаевича, не корчили рож за спиной, не передразнивали и не ехидничали. И даже прозвища ему никакого не дали. Оценить натуру Дубова точно, хлёстко, в одно, два, три слова - не выходило.

Лев Яковлевич был в полной мере доволен новым сотрудником. Галина Ивановна начинала таять при одном взгляде на Дубова. Одинокие, молодые и не очень, училки продолжали делить между собой Павла Николаевича, не собираясь уступать его конкуренткам. Одна Панкратова время от времени высказывалась нелицеприятно. Не везде, не для всех, как привыкла, а только в обществе Светланы. Люська не верила своим глазам, искала подвоха, подземного течения, скрытых от людей гнили и червоточин. Не находила. Потому подозревала Дубова неизвестно в чём ещё больше.

- Слишком хорош. Слишком правильный. В природе такого не бывает. Не так что-то с этим Дубовым. Нутром чую, - делилась она со Светланой. Светлана не отвечала. Отмалчивалась. Люськино нутро было инструментом сверхчувствительным, точным подобно микронометру. Но оно вполне могло дать сбой. Тем более, что, тайно не доверяя положительному в Павле Николаевиче, Люська умудрилась в некотором роде сойтись с ним ближе остальных. С единственной из всех коллег, с Панкратовой, он перешёл на “ты”. Остальным неизменно “выкал”. Его манера обращаться ко всем на “вы” Светлане импонировала. Стимулировала как её, так и других. Появлялось некое уважение к себе, ощущение себя умной, интересной, достойной. Чувство собственного достоинства просыпалось, вот.

Теперь Светлана бежала по утрам на работу едва ли не в припрыжку. У неё изменилось настроение. Морской волной нахлынуло желание работать, тянуться за Дубовым, подражать ему, учиться у него. Очень понятное желание. Какие бы ситуации ни возникали, правым всегда выходил Павел Николаевич. Логика его выглядела безупречной. Светлане не терпелось постичь образ мысли, подход, взгляды Дубова и перенять, сколько получится. Люська посмеивалась. Но и она стала следить за своим языком, поступками и за своим внешним видом, чему коллеги удивлялись. Впрочем, за своим языком, поступками, внешним видом в достаточной степени принялись следить все. Особенно трудовик с физкультурником. Никому не хотелось оказаться причиной вежливой и тонкой, иронично-язвительной усмешки Павла Николаевича. Вроде, ничего не сказал человек, а ты уже вспотел с ног до макушки, прекрасно понимая, чему непосредственно адресовалась усмешка.

Сам Дубов, похоже, не подозревал, какие значительные сдвиги произвёл в школе за сравнительно короткое время. Он просто жил, работал, общался с людьми. Свободно и естественно. Закулисное пространство его не интересовало. Частенько, правда, он выглядел задумчивым, ушедшим в себя. Тогда хмурая складка появлялась на его переносице. Или же он начинал приставать с расспросами к учителям, жившим в районе местонахождения школы. Танечка Шергунова поделилась информацией. Вроде Дубов пытается найти кого-то из знакомых, живущих неподалёку. Танечке не особо верили. Во всём, не имевшим прямого отношения к математике, Шергунова точностью не отличалась. Она путалась, забывала важное, добавляла от себя детали и собственные соображения частенько выдавала за реальные факты. Но при этом Танечка была столь мила, очаровательна, готова принести извинения, если её ловили на несоответствиях или прямой фальсификации, что ей прощались скопом все грехи. Приучились делить шергуновские сообщения на два, а то и на три. Вот и тогда не обратили внимания. Впоследствии Светлана жалела, что не догадалась расспросить Танечку подробнее. Пока же её целиком поглотили наблюдения за Павлом Николаевичем. Постепенно она убеждалась в его принадлежности к рыцарскому сословию. И чем более его таковым признавала, тем сильнее страдала от несправедливости жизни. Ну, почему, почему ей не везёт? Ждать много лет, с каждым днём теряя надежду, а когда рыцарь появился, выяснить, что он не про тебя. Не к твоему рылу крыльцо.

- Дура ты, Светка, - поучала Панкратова, заметившая нездоровый интерес Светланы к Павлу Николаевичу. - Старый он для тебя. У вас разница лет в пятнадцать.

- В тринадцать, - поправляла Светлана, краснея. Она, как бы ненароком, однажды поинтересовалась точным возрастом Дубова у Галины Ивановны.

- Тебе молодой мужик нужен. Чтоб любил жарко. Лет на пять старше, но твоего поколения, понимаешь? А этого ещё в разгар советской власти клепали. Другой менталитет, восприятие, другие принципы. Всё, короче, другое. По моим прикидкам он занудой должен быть и педантом.

- Чепуху ты городишь, Люсь, - Светлана упрямилась, закусывала нижнюю губу. - Придумала себе неизвестно что.

- Ничего не придумала, - вдруг грустнела Люська. - Не слепая, вижу, как ты на него смотришь.

Светлана пугалась. Неужели так заметно? Впрочем, особой наблюдательностью в школе одна Панкратова славилась. Остальным невдомёк было.

- Ты за меня не переживай, Люсь. Он на меня и не смотрит. Ему не интересно.

- Зато ты на него постоянно смотришь. Мозоли на глазах ещё не натёрла? Эх, Аркадьевна, энтим макаром только жизнь себе портить. Зациклишься на мужике, а тебе обломится. И всё… Тыщу лет только о нём будешь думать, на других не посмотришь. Или того хуже, всех остальных будешь с ним сравнивать. Не в их пользу. А годы идут. Оглянешься, ан время твоё ушло безвозвратно. Всех нормальных мужиков давно разобрали, остались одни обмылки.

Люська говорила серьёзно, без обычного озорства в выпуклых глазах, без нагловатой ухмылки. С горечью говорила. Про себя, про свой опыт, - поняла Светлана. Вообще, серьёзных вещей о себе Люська никогда не рассказывала. Не любила. А сейчас приоткрылась. Зачем? Почему? Светлане доверяет? Светлана внимательно изучала Люську. Старалась понять. Жалела её из глубины существа. Люська жалость уловила, вмиг закрылась привычной грубоватостью:

- Ты на меня подумала, что ли? Зря. У меня с мужиками полный порядок. Пруд пруди. Выбирай - не хочу. Я их вообще меняю по расписанию.

- Это как? - оторопела Светлана.

- Список составила, и меняю. Сначала с первым по списку полгода живу, потом со вторым, и так далее.

Люська шутила, конечно. Но Светлана помнила ехидную фразу Галины Ивановны о достатке у Люськи мужского внимания. Где же здесь правда?

- Я вот что тебе, Аркадьевна, посоветую, - Панкратова опять всерьёз озаботилась судьбой Светланы. - Ты себе Дубовым голову не забивай. Мозги замусоришь. Отвлекись на дело какое-нибудь.

Совет показался хорошим. Отвлечься и впрямь не мешало. Хоть немного подумать о чём-нибудь, кроме Дубова. Очень кстати в тот момент нарисовались Дрон со Скворцовым. Они купили машину. Одну на двоих. Жаждали покрасоваться перед Светланой, поделиться радостью с человеком, не способным завидовать.

Светлана шла с работы домой. Изрядно уставшая, задумавшаяся, как всегда в последнее время, о Павле Николаевиче и своих отношениях с ним. Потому не сразу сообразила, что сигналят. Сигналили, между тем, отчаянно и, видимо, всё-таки ей. Никого другого в тот момент в обозримом пространстве не наблюдалось. Но сигнал-то автомобильный. Недалеко от подъезда приткнулась тёмно-синяя тойота. Это уж потом Светлана узнала - тойота, а не что-то другое. В автомобилях не разбиралась. Могла определить, отечественное авто или иномарка. Но какая именно - не могла.

Иномарка эта продолжала истерично сигналить. У Светланы среди автовладельцев практически ни одного знакомого не числилось. Не считая Ромы Павлова. Тот, правда, владел “москвичом” последней модели, цвета взбесившегося помидора. А в данном случае красовалась благородная иномарка с зализанными, обтекаемыми формами. И Светлана не среагировала на сигналы. Решила, это кого-то из дома на улицу вызывают. Водитель, лодырь несчастный, из-за руля выползать не хочет, уродует свой клаксон, аккумулятор сажает. Про клаксон и аккумулятор ей Рома Павлов объяснял по схожему случаю. Каково же было её удивление, когда обе передние дверцы иномарки распахнулись и возле них выросли знакомые до одури фигуры.

- Светка! Оглохла, что ли?! - гаркнул Дрон, совершенно не заботясь об окружающей среде. - Мы тебя зовём, зовём.

Светлана осторожно подошла и шёпотом, заранее пугаясь предполагаемого ответа, вместо приветствия спросила:

- Вы что? Машину угнали?

И она сама, и её вопрос, наверное, показались парням слишком комичными. Они радостно захохотали. Причём Скворцов смеялся даже громче Юрки, довольно хлопая себя ладонями по бёдрам.

Они повезли Светлану по городу. Просто так. Катались. Демонстрировали возможности новоприобретённой машины. Увеличивали скорость, резко тормозили. Восторгались стеклоподъёмниками, автоматической коробкой передач, лёгкостью в управлении. Чисто дети, ей-богу. Немного сетовали на какую-то подвеску. Светлана ни слова не понимала. В салоне было много комфортней, чем у отечественных автомобилей. Комфорт она оценила в полной мере. С удовольствием болтала, отчего-то не переживая за свою безопасность. Помнила про десантный опыт Дрона. Представление о десантниках имела по фильмам. Исходя из него, считала, что Дрон умеет всё на свете и умеет хорошо. Весело интересовалась:

- Как машину делить будете?

- Никак, - беспечно отозвался Дрон. - Она нам для работы нужна. Для дела. Ну, ещё Лёхиных предков с дачи, на дачу перевезти.

- А твоих?

- А у моих дачи нет.

- Родители, наверное, гордятся? - Светлана радостно оглядела друзей. Она-то ими точно гордилась. Дело их развивалось вполне успешно. Приобретение машины - весомое тому доказательство.

- Юркины гордятся, - помрачнел вдруг Скворцов. - Мои не очень-то.

- Почему? - Светлана растерялась, почувствовала неловкость, видя, как гаснет постепенно, покидает оживление Лёху. В самом деле, непонятно.

- Жаба задушила, - неожиданно откровенно признался Скворцов. - Машину на Дрона оформили. Мне только доверенность сделали. Папахен иззуделся весь, почему оформили не на меня.

- Он Дрону не доверяет? - опешила Светлана.

- Он никому не доверяет, - Лёха, сидевший на переднем сидении рядом с Дроном и бесконечно поворачивавшийся к Светлане с пояснениями, сел прямо. Надувшись, как мышь на крупу, смотрел в боковое окно.

- Да ладно, ребята. Не будем о грустном, - Дрон перестроился со скоростной полосы в правый ряд. - Радоваться надо уже тому, что есть. Придёт время, у каждого по машине заведётся.

- А эта?

- А эту продадим. Или на фирму запишем чуть позже. Лёха, ну, хочешь, мы на тебя нашу ласточку перепишем?

“Счастливый у Дрона характер, - подумалось Светлане, - щедрая какая натура”. Действительно, Юрка не был обидчивым, жадным, склочным. Мог без звука снять с себя последнюю рубаху и отдать тому, кто попросит, кому нужнее. Для супруги, для родителей тяжко, скорее всего. Для прочих подарок судьбы. Редкое ныне качество - доброта. Из Юрки доброта била фонтаном, орошая всех подряд, без какой-либо избирательности. Учитывая армейское прошлое Дрона, оставалось лишь удивляться. Кругом только и разговоров было о постафганском, постчеченском, вообще постармейском синдроме. Из горячих точек парни возвращались психически нездоровыми, неуравновешенными, делившими мир на десяток “своих” и всех остальных - “сволочей”, “врагов”. Дрон же, как после клинической смерти, неуёмно любил мир, людей. Активно радовался жизни, заражая своей радостью тех, кто находился рядом. Вот и сейчас сумел отогнать гнетущее ощущение чего-то тяжёлого, неправильного. Скворцов улыбнулся краешком губ. Взгляд его смягчился.

- Как сделали, так и будет. Если моего папахена слушать, то повеситься можно.

- Тогда забудь, - легко посоветовал Дрон. - Скажи лучше, где машину обмывать станем?

- Вы что, ребята?! - возмутилась Светлана. - Только не сегодня. У меня дел невпроворот. И без того полночи просижу. А если сегодня, то без меня.

- Ну как без тебя? - Скворцов глянул через плечо. - Без тебя не по правилам получится. Дрон в дрю-сю-сю напьётся. С ним и поговорить не о чем будет.

- Скажи лучше, что тебе некому будет лекцию о компьютерах читать. И поучать некого будет.

- Это тоже, - вдруг согласился Скворцов, снова покосившись через плечо. Проверял реакцию Светланы, надо полагать.

- Да, солнце моё, - Дрон посмотрел на Светлану в зеркальце заднего вида, - всё спросить хочу, но стесняюсь. Ты сегодня какая-то не такая, странная. На себя не похожа. Что-то не так?

Светлана пожала плечами. Всё было так. Даже лучше.

- Уж не влюбилась ли ты часом, голубка наша?

Скворцов моментально кинул на Дрона настороженный взгляд. Опять через плечо покосился на Светлану. Та медленно краснела, не зная, куда деть глаза. Ответила, стараясь казаться равнодушной.

- Нет, вроде. Не думаю.

- Ага, - беспричинно разозлился Скворцов. - Не знаю, наверное, может быть.

Дрон опять внимательно взглянул на приятельницу в зеркало.

- Покраснела. Значит, точно влюбилась

Лёгкие, радостные нотки в его голосе исчезли. Остались добрые, ласковые. Светлана огорчилась. Она ненавидела собственную манеру краснеть по любому поводу, выдавая себя с головой. Ненавидела, но поделать ничего не могла. Теперь надо выкручиваться.

- Да не влюбилась, - она досадливо вздохнула. - Просто нравится один человек. Если нравится, значит, непременно влюбилась?

- Кто он? - вопросом на вопрос среагировал Дрон.

- Так… На работе. Словесник новый.

- Хороший человек?

- Очень.

Скворцов теперь сидел нахохлившись. В разговор не встревал. Обиделся. А на что, спрашивается? Светлана тоже нахохлилась. Не могла же она до конца жизни одна быть? На какое её поведение, интересно знать, эта сладкая парочка рассчитывала? Придёт время и женится Дрон, обзаведётся семьёй Лёха Скворцов. А ей, получается, век одной куковать, чтобы друзья не огорчались? Счастливый характер Дрона не позволил тишине надолго повиснуть в салоне.

- Ладно, не хочешь - не говори. Сиди молча, слушай меня. Я намедни картинку одну забавную имел удовольствие наблюдать. Даже Лёхе ещё не рассказывал. Третьего дня ехал в маршрутке от метро “Речной вокзал”. И влезла к нам молодая мамаша с дитём лет четырёх. Дитё пакостное, вредное. Ноет каждые три секунды: “Мам, купи покемон”…

Дрон повествовал артистично, не растекаясь мыслию по древу. Где он такие истории умудрялся подсматривать? Натуральные анекдоты. Этого не знал и Скворцов. С трудом верилось, что они случались реально. Юрка божился в отсутствии плагиата. Своими глазами видел, своими ушами слышал. Может, и не врал. Чего только в жизни не случается.

- Вышли они. Все вздохнули с облегчением. Кто глаза прячет, кто посмеивается в кулак. И тут моя соседка на весь салон говорит: “Дура! Уж лучше бы она ему покемон купила”.

Скворцов хохотал так, что сполз с сиденья. До слёз смеялась и Светлана, хотя и краснела, пока Дрон рассказывал. Бывает же такое. Нарочно не придумаешь. Наверное, судьба Юрке особое везение подарила. Куда ни пойдёт, всюду с анекдотом столкнётся. Оно и хорошо. Поездка закончилась весело, без обид. Договорились в субботу обмыть машину. Опять у Дрона. Опять пивом с воблой. У Светланы организм нежный, водку трудно принимает. Скворцов же всегда пиву предпочтение отдавал. А Дрон шёл на поводу у большинства.


*


Обмыли машину. Хорошо посидели, душевно. И разбежались, как всегда, на неопределённое время. У Дрона с Лёхой свой бизнес, у Светланы работа. Все заняты, всем некогда. И опять Светлана вернулась к мыслям о Дубове. Вернее, мысли эти вернулись к ней. И рада бы избавиться от них. Но если ничего равноценного в жизни нет, разве избавишься? Странное существование наступило. Как в полусне. Просыпалась, точнее будет сказать, возвращалась в реальный мир Светлана тогда, когда реальный мир её теребить начинал, требовал активного участия. Чаще всего трясла Светлану Панкратова. То детей вместо неё на окружную олимпиаду надо свозить, то предметную неделю провести, то придумала Люська поставить спектакль на английском языке. Выбрала для постановки ни много, ни мало “Пигмалиона”. Светлане пришлось дома по вечерам возиться с текстом пьесы, адаптируя его для почти не знающих английского языка учеников. Та ещё работёнка! Затем и Галина Ивановна решила Светлану встряхнуть. Вызвала однажды к себе в кабинет, начала интересоваться свободным временем, делами, частными уроками, которые сама же и обеспечила. Яснее ясного, это она издалека заход прокладывала, не торопилась к делу приступать. Светлана не любила всякие дальние подступы. Спросила:

- Галина Ивановна, что-то нужно? Так вы прямо скажите.

- Понимаете, Светлана Аркадьевна, у меня к вам просьба. Большая просьба. Вы, конечно, имеете полное право отказаться. Никто не обидится.

- Да в чём дело-то, Галина Ивановна?

- Тут одному человеку помощь нужна. Длительная, постоянная. Бесплатная.

Бесплатная постоянная помощь? Репетиторство задарма? Ох, не похоже это было на Галину Ивановну. Стоило вспомнить, как она обычно выговаривала Люське, когда у той крали зарплату, или сама Панкратова упускала выгодное репетиторство. Деньги Галина Ивановна любила, счёт им знала. Бессеребренники вызывали у неё не то насмешку, не то жалостливое недоумение. Что вдруг поменялось?

- У одной моей знакомой… э-э-э… дальней родственницы сын - надомник. Числится в соседней школе. Мальчик хороший, умный. Одна беда - инвалид. Учителя к нему, конечно, ходят. Но вы сами понимаете, что там за уроки.

Светлана понимала. Год назад у неё был ученик на домашнем обучении. Два урока в неделю, по полчаса каждый. Эти уроки дополнительно проводились. Помимо основной нагрузки. За копейки. Лишняя тягота для учителя. Многие учителя в уроках с надомниками халтурили. Ни уроками сию халтуру назвать было нельзя, ни уж тем паче обучением. Галина Ивановна, убедившись в правильной, ожидаемой реакции Светланы, продолжила:

- Я оказываю некоторую помощь этой семье. Занимаюсь с мальчиком русским языком и литературой. Нашла для него приличного математика. Надо подготовить ребёнка к самостоятельной жизни. Чтобы мог сам зарабатывать. Не выходя из дома, так сказать. И вот мы с его матерью подумали, что мальчику в будущем очень пригодились бы иностранные языки. Хотя бы один. Английский. Проблема в том, что семья очень бедная, оплачивать частные уроки не может.

- Ваша знакомая мать-одиночка? - уточнила Светлана.

- Нет. Но дело в том, что у неё и муж - инвалид. Представьте себе этот кошмар! Два инвалида на одних руках. Муж, правда, лечится активно. Есть надежда, что через некоторое время сможет нормально ходить. С сыном сложнее. Им все знакомые помогают, сколько могут. Всё равно нищета беспросветная. Почти полная безнадёжность. Не приведи бог, что-нибудь случится с моей знакомой. Куда тогда деться её инвалидам? В интернаты? Вот уж не хотелось бы. Известны случаи, когда инвалиды, не выходя из дома, сами себе на жизнь зарабатывают. Мы решили подготовить мальчика к такому повороту. Возьмётесь помочь с английским языком?

Ну что тут скажешь? Альтруизм чистой воды. Отказаться? И кто ты после этого есть? Бессердечная кукла. Согласиться? Значит, добровольно взвалить на себя дополнительную и неудобную нагрузку, тягостные обязательства, лишить себя энного количества свободного времени, которого и без того почти нет. А если не выдержишь, устанешь? Лучше, наверное, сразу честно отказаться, чем впоследствии позорно дезертировать. Но Галина-то Ивановна какова! Шкатулка с сюрпризом. Не стыдно ли ей, Светлане, пасовать рядом с Галиной Ивановной? Завучу трудиться приходится в несколько раз больше. На работе часы, тетради, административная нагрузка, совещания разные, дома муж и двое сыновей-подростков. Спит ли она вообще при такой жизни? Взялась семье инвалидов бесплатно помогать. Люди, ясное дело, различаются по закалке, по выносливости. Светлана не двужильная, как завуч. Только…

- Хорошо, Галина Ивановна, - Светлана отвернулась немного, ругая себя, что не посмела отказать, постыдилась. - Я попробую. Обещать высокие результаты, сами понимаете, не могу. Сделаю всё, что в моих силах.

- Вот и хорошо, Светлана Аркадьевна, - чуть просветлела лицом завуч. - Не подумайте, что вы обязаны теперь. Вы всегда сможете отказаться. Но пока я на вас надеюсь. Возьмите!

Она протянула сложенный вчетверо тетрадный листок.

- Что это?

- Домашний адрес, телефон.

- А как хоть зовут Вашу знакомую?

- Я не написала? - спохватилась Хмура. - Ну, сами запишите. Вот вам ручка. Её зовут Ольгой Александровной, а сына Павликом.

С бумажкой в руке Светлана побрела к себе в кабинет. По дороге пыталась осмыслить, как могла попасть в мышеловку, из которой без ущерба для совести теперь не выбраться. Нужно было обдумать новое расписание, то есть составить новый распорядок дня, сдвинуть кое-какие дела. Да что там - сдвинуть, вообще всё сместить.

Панкратова, заметив лёгкую задумчивость Светланы, приставала пару дней. Светлана либо отмалчивалась, либо неуклюже отшучивалась. С Люськой делиться своими новостями не хотела. Заранее известно: сначала Люська будет ругать Светлану за согласие, приводить различные веские доводы, потом помчится ругаться с завучем, потом полгода будет рассказывать каждому встречному-поперечному, какая Светлана тетёха и рохля. Действовать будет с треском, шумом. Голова распухнет Кому это надо?

Неделю Светлана не решалась позвонить по данному Галиной Ивановной номеру телефона. Пыталась представить себе, как это произойдёт, что нужно будет сказать, не получится ли неловко. Вообще неловкость ситуации сильно смущала. За сомнениями и раздумьями не заметила, что Дубов вдруг обратил на неё внимание. Стал пристально вглядываться в проходящую мимо, погружённую в неприятные мысли Светлану. Еле уловимая симпатия отражалась теперь на его лице при встрече. Порой сам останавливал её с каким-либо вопросом. Приятно было. Тем не менее, все душевные силы Светланы сконцентрировались на решении дилеммы: начать оказывать помощь протежируемой завучем семье или вовремя, пока не возникло обиды со стороны Галины Ивановны, ретироваться.

Чем больше представляешь себе будущее событие, тем большую силу оно начинает приобретать, раздуваться в своей значимости. Из мухи, так сказать, в слона. На деле же всё оказалось предельно просто. Позвонила, договорилась и пришла к условленному времени, мучаясь чувством неловкости. Неловкость стала исчезать при виде блочной пятиэтажки, обшарпанного тёмного подъезда и нужной двери. Двери обычной, деревянной, сто лет в обед. Звонок тренькал скромно, без переливов. И женщина, открывшая дверь, оказалась самой обычной. Чего, спрашивается, надо было представлять себе это событие во вселенских масштабах? Светлана вошла в тесную прихожую, огляделась. Уже там проглядывала беспросветная, по выражению завуча, нужда. Выцветшие обои, старая вешалка для верхней одежды, на полу рядок поношенной обуви. Деревянные костыли в углу. Хозяйка походила на все эти вещи сразу. Немолодая, выцветшая, потрёпанная жизнью. Светлана старалась не пялиться. Однако вобрала внешность женщины буквально с первого взгляда: высокая, костистая, коротко стриженая, волосы можно было определить, как тёмные, но выглядели они сивыми из-за обильной седины. Зато голос хозяйки, манера говорить понравились сразу. Вообще манеры казались милыми и приятными. Ну, некрасивая. Страшноватенькая даже. Так это не вина, а беда. Светлана разом как-то успокоилась, почувствовала себя уверенней. Сын хозяйки, тот самый больной мальчик, понравился мгновенно. Худенькое, бледное существо с умными синими глазами. Отменно воспитан, но робок. Позже выяснилось, что он начитанный, способный и старательный.

Ольга Александровна предпочла вначале обрисовать ситуацию. Смущалась, часто приносила извинения за беспокойство. Поэтому предварительная беседа затянулась. Светлана с глубоким сочувствием выслушала кучу медицинских терминов и комментарии к ним, из коих сумела только понять, что болезнь Павлика заключается в трудноисправимых дефектах крови и сосудов. Подобное успешно лечат за границей, но нужны огромные деньги. Может, когда-нибудь случится чудо и… Вот поправится муж , Константин Алексеевич, у которого несколько лет назад случилась тяжёлая травма позвоночника, и тогда появится возможность зарабатывать деньги на лечение Павлика. Так же Светлана сумела понять, что сперва Константин Алексеевич обзавёлся травмой, а уж потом на свет появился Павлик, болезнь которого и была обусловлена плохим здоровьем отца.

Идя домой после первого урока, Светлана возмущалась про себя. О чём, интересно знать, люди думают? И чем, собственно, думала эта Ольга Александровна, рожая ребёнка от мужа-инвалида? На что рассчитывала? Своё желание иметь детей осуществляла. Боялась, её женское время выйдет. Вон какая старая. А мальчику теперь всю жизнь мучиться. И все вокруг скакать должны, бросив собственные дела, помощь оказывать. Хуже всех, разумеется, ребёнку. Ольга Александровна должна была просчитать последствия своих желаний. Ладно, хотелось ей трудностей, пусть. Но сын её ради чего страдать должен?

Надо заметить, подобные, прагматичного характера, мысли скоро оставили Светлану. Чем дольше она ходила в этот дом, тем больше ей там нравилось. Удивительно уютная атмосфера. Атмосфера очищающей всё вокруг себя любви. С таким явлением Светлане сталкиваться пока не приходилось. Дрон обычно говаривал ей, мол, всё когда-нибудь происходит впервые. Но здесь, Светлана это знала определённо, случай редчайший, чуть ли не единичный. Можешь специально целую жизнь искать и не найдёшь. Ей просто колоссально повезло встретиться с невероятным. В её семье, например, тоже был тёплый любовный настрой. Ан, не такой. Сдержанный, стыдящийся проявиться в полную силу. В доме Ольги Александровны любовь не знала тисков расчёта, осуждения, страха за будущее, всего, что обычно останавливает её у других людей. Она бескомплексно и свободно осеняла своими крылами Ольгу Александровну с Павликом и, вероятно, хозяина дома, Константина Алексеевича, увиденного Светланой впервые очень нескоро. Он стараниями друзей находился на излечении то в больнице, то в санатории. А любопытно было познакомиться с человеком, способным сотворить нечто необыкновенное, настоящее чудо в убогой квартирке панельного дома. Не он один творил, конечно. Ольга Александровна с Павликом тоже. Но они с таким восторгом, с таким придыханием говорили об отце и муже. Впрочем, друг о друге они упоминали не менее трепетно. Светлана вскоре перестала тяготиться дополнительной работой, перестала воспринимать её благотворительностью. Ходила к Ольге Александровне и Павлику в гости, к добрым друзьям, не помощь оказывать. И после уроков ей было жаль покидать их, покидать их уютный дом. Ольга Александровна перестала казаться староватой и страшненькой. Нет, она была очень красивой женщиной. По-настоящему красивой. И вовсе не из-за сияющей любви, проглядывающей в каждой морщинке, каждой складке постаревшего до срока, усталого лица. Следы тяжёлых, трудных лет, горя и усталости скрывали её красоту от невнимательного взора. Светлана не сомневалась - в молодости Ольга Александровна была очень хороша собой. Да и осталась бы такой, но… превратности судьбы помешали. К парикмахеру Ольгу Александровну надо, к косметологу, в бутик за хорошей одеждой. Мир тогда ахнет. Пока ахала одна Светлана. Мысленно. Как удавалось этой обделённой судьбой женщине держаться на плаву? С утра Ольга Александровна убирала некий офис, после обеда мыла подъезды. Уложив Павлика спать, садилась шить на заказ, делать мелкий ремонт одежды для соседей. В промежутках готовила, убирала квартиру, стирала и гладила, занималась с сыном и принимала гостей. Да, да, именно гостей. Замечательно, что Павлик стремился из всех своих маленьких сил облегчить матери жизнь, проявлял недетскую самостоятельность. От него Светлана узнала, что мать с сыном любили петь. В доме присутствовало фортепиано. Старенькое, подержанное. Кто-то из друзей нашёл бесплатный вариант с самовывозом и организовал этот самовывоз. Теперь Ольга Александровна потихоньку обучала сына. Он играл за второй класс музыкальной школы. Вполне сносно. Хвастался, что умеет петь по нотам. Мать научила. О пении по крюкам толковал. Оставалось диву даваться. Не злобствуют люди, не терзаются отчаянием, не сжигают себя завистью. Радуются всему хорошему и петь по нотам учатся. Друзей, добрых знакомых у этой семьи насчитывалось великое множество. Вечно кто-то звонил, приходил, помогал. Светлана за всю свою жизнь не встретила столько отзывчивых, бескорыстных людей, сколько за год в этом доме. Сначала ей казалось - это люди совесть свою умасливают. Потом поняла, не так, не правильно ей казалось. Кто в наше время со своей совестью считается? Да никто. За редким исключением. С реалиями жизни считаются, да. Со своими интересами. С выгодой - тоже. Здесь другой случай наблюдался. Абсолютно уникальный. Людей как магнитом тянуло к яркому свету настоящей любви, душевного тепла. Нравилось быть нужным. Нравилось видеть адресованную тебе радостную улыбку. Ольга Александровна, несмотря на явную хроническую усталость, подобную неизлечимой болезни, каждого знакомого встречала с радостью. Интересовалась делами, заботами. Чутко всматривалась, вслушивалась в настроения своих гостей и угадывала то, что человек прятал в себе глубоко из-за различных неосознанных страхов. Стремясь отогреться подле чужой любви, щедрой доброты и света, оттаять, почувствовать и себя искренно любимым, действительно значимым, тянулся в убогую квартирку самый разнообразный народ, готовый за право выпить чашку чаю с Ольгой Александровной горы сворачивать. В любой иной ситуации Светлана закомплексовала бы, почувствовала бы себя ущербной, принялась бы сравнивать чью-то необходимость с собственной ненужностью никому. Но не в этом случае. Она сама точно так же, словно мотылёк, летела на свет яркой божьей лампады. Какое сердце билось в груди Ольги Александровны! Необъятное. Всех вмещало. Всем доставался в нём индивидуальный уголок.

- Не понимаю, как у вас сил хватает, - однажды не утерпела Светлана. - Откуда вы столько любви черпаете?

Ольга Александровна на секунду лишь задумалась, сдвинув красивого рисунка брови. Ответила солнечно:

- Любовь - штука странная, знаете ли. Сколько ни отдавай, всё назад возвращается. Если это любовь, конечно, а не мираж, не обман чувств. Даже когда невзаимно любишь, готов со всем миром поделиться. А уж если, как у нас с Константином Алексеевичем, две любви складываются, то через край бьёт. Разве вам в моменты счастья никогда не хотелось поделиться им с первым встречным?

Хотелось. Светлана с удивлением вспомнила два месяца перед свадьбой с Алексеем. Действительно, счастье переполняло её, било через край. Им и впрямь хотелось поделиться со всяким встречным. Только… очень быстро исчезло куда-то такое желание. Как, впрочем, и ощущение счастья.

- Но ведь у других людей совсем иначе? Не так?

- Если настоящая любовь, то так. Это чувство безмерно. Его на целую толпу может хватить.

- Значит, настоящая любовь - очень большая редкость, - задумчиво проговорила Светлана больше для себя, чем для Ольги Александровны. Та ласково усмехнулась с едва заметной жалостью высшего посвящённого к осваивающему азы неофиту.

- Каждому в жизни даётся шанс.

- Нет, - Светлана покачала головой. - Редко кому. Девяносто девять процентов вообще без всякой любви обходятся. Некоторые её искать-то перестают.

- И тем не менее, - Ольга Александровна тряхнула коротко стрижеными седеющими волосами. - Каждому судьба даёт возможность.

- Только счастливых людей единицы, а несчастных - миллионы.

- Хм… здесь не любовь, не судьба тому причиной. Люди сами виноваты.

- Как это?

- По-разному случается, - Ольга Александровна вздохнула, словно вспомнила что-то нелёгкое из своей жизни. - Эгоизм, слабость натуры, расчёт, комплексы всякие. Системы ценностей у людей разные. Поверьте, мне многое пришлось увидеть, понять. Одни боятся любви. Слишком многое она требует отдать, ничего не обещая взамен. Боятся и сбегают. Другие невнимательно смотрят. Знаете, эдак целеустремлённо вперёд взгляд направляют. Точно знают - их любовь там, за горизонтом, как в одном старом шлягере пелось. А она в тот момент совсем близко, рядышком. Только руку протяни. Идёт бок о бок, ждёт, когда её, бедную, заметят. Не дожидается обычно, умирает. Случается, некоторым вот именно сейчас не до любви, потом когда-нибудь. А пока надо погулять вволю или карьеру делать, или иной какой интерес справлять. Ещё бывает, что продают её. За блага и выгоды.

- Это, если говорить о любви между мужчиной и женщиной, - упрямо тянула своё Светлана. - А если о любви в широком смысле? В самом широком?

- Любовь всегда надо понимать в широком смысле, - засмеялась Ольга Александровна. - Некоторые путают страсть, желание обладать с любовью.

- А разве не так?

- Любовь только тогда действительно любовь, когда стремится в первую очередь отдать, а не взять. Она дарит и ничего не требует взамен, потому что дарить для неё - - счастье. Ваши родители, наверное, для вас всё готовы отдать?

Светлана согласно кивнула.

- И что они просят взамен?

- Ничего. Лишь бы я была счастлива.

- Значит, они вас по-настоящему любят.

Странный то был разговор. В тесном коридорчике, где взгляд упирался поочереди в засаленное пятно на обоях, в сношенные, чинёные-перечинёные туфли, в длинные деревянные костыли с коричневыми подушками для подмышек. Видимо, Константин Алексеевич - очень высокий человек, раз костыли такие длиннющие.

Странный разговор тот, тем не менее, долго не выходил у Светланы из головы. Изо дня в день она обдумывала его, мысленно то споря с Ольгой Александровной, то в чём-то соглашаясь с ней. И сама не замечала, как меняется её душа. Незаметно, миллиметровыми шажками меняется. А, следовательно, менялось поведение, менялись слова, интонации, жесты, выражение глаз. Столь сильного положительного воздействия, какое оказывали на неё Ольга Александровна с Павликом, она никогда раньше не испытывала. И ей ни с кем не хотелось делиться новыми впечатлениями, ощущением радости, потихоньку, мизерными дозами проникавшим в глубь её существа. О, как далека она ещё была от цели, ненароком очерченной для неё Ольгой Александровной. Даже с Люськой не собиралась Светлана делиться новым в своей жизни. А между тем, Люська постепенно занимала рядом то место, которое раньше принадлежало Мальковой. Иногда Светлане казалось, что можно бы поделиться с Дроном. Дрон поймёт. Он, кстати, немного смахивал на Ольгу Александровну всем своим поведением. Ему была доступна любовь в самом широком её смысле. В узком, наверное, тоже. Достаточно вспомнить Наталью. Дрон наверняка бы пришёлся ко двору. А Лёха Скворцов мог отогреться возле Ольги Александровны. И Павлику могла польза выйти. Но нет. Ни с Дроном, ни тем более с Лёхой Скворцовым Светлана пока делиться не собиралась. Не была готова. Процесс отказа от принципов “хочу”, “дай” и замена их на “возьми, мне не жалко” шёл трудно, со скрипом. А всё-таки шёл. Сама Светлана его не замечала. Замечали окружающие. И так же медленно, постепенно изменяли своё к ней отношение. Чаще Люська торчала у Светланы в кабинете. Чаще заглядывали туда же Галина Ивановна, новый социальный педагог Лариса, завуч начальных классов Розалия Борисовна, кое-кто из молодых учителей. Чаще под разными благовидными предлогами рядом оказывался Павел Николаевич. Тяжесть последних недель учебного года скрадывалась для Светланы новыми ощущениями. Улыбнуться миру - это хорошо. Улыбаться часто и вовсе замечательно.

- Чему ты теперь всё время улыбаешься, ненормальная? - ворчала Люська, которая, по мнению Светланы, улыбалась миру гораздо чаще.

- А что, нельзя? - посмеивалась Светлана, ничуть не обманутая хмурым видом приятельницы. У Панкратовой семь пятниц не на неделе, на дню случались. Настроения порой сменялись мгновенно.

- Смех без причины - признак дурачины.

- По себе судишь? - Светлана хитро посматривала на Люську. - Не судите, да не судимы будете.

- Ага, давай… Ты мне ещё что-нибудь из Библии процитируй.

Поводов ворчать у Люськи всегда хватало. А она себе новый изобрела. Заметила некоторый интерес Дубова к Светлане. Удовольствие от данного факта вместе со Светланой разделять не желала. Павел Николаевич ей не нравился. Настораживал. Нет, сам по себе он ей нравился. Но не в качестве приложения к Светлане.

- Я смотрю, наш мозговой трест вчера тебя охмурял полчаса.

- Охмурял? - тут Светлане стало ясно, отчего Люська брюзжать начала. - Слово-то какое выкопала. Он просил меня перевести ему один текст. Ничего более.

- Точно? - Люська, подобно строгой мамаше, требовательно всматривалась в лицо Светлане.

- Точно.

- Смотри, Светка, наплачешься!

- Да почему?

- Не тот он человек. Нутром чую. Старый зануда.

- С чего ты взяла?

- Так… - Люська неопределённо пожимала плечами. - Ощущаю. Но можно и по-другому. Вот раскинь умишком своим убогим. Мужику лет сорок. В самом соку, что называется. Так?

- Так, - Светлана, не обидевшись на едкую характеристику своих умственных способностей, с интересом следила за тем, как Люська демонстрировала прославленную панкратовскую логику.

- Хорош собой до чёртиков. Так?

- Ну… - теперь неопределённо повела плечами уже Светлана. - Приблизительно.

- Так или не так?

- Да так, так.

- Умён. С этим ты спорить не будешь?

- Не буду.

- Образован. Воспитан. Наши бабы от его манер на радостях в обморок падают.

- Ну, - Светлана изо всех сил сжала губы, чтоб не расхохотаться, настолько смешно выглядели и сама Панкратова, и её рассуждения.

- А ты не “нукай”, не запрягла, - рассердилась Люська. Обиженно надулась. У неё и обида выглядела уморительно.

- Дальше-то что?

- Что, что. Человек весь из сплошных достоинств состоит, а женщины рядом с ним нет.

- Если он официально не женат, это не значит, что рядом с ним вообще женщины нет, - весёлость начала постепенно оставлять Светлану. Она иной раз задавалась вопросом, существует ли у Павла Николаевича какая-нибудь… допустим, подруга. Пожалуй, определённый резон в словах Люськи всё-таки присутствовал.

- Точно тебе говорю: один твой Дубов, как перст. Нет, как дуб в чистом поле.

- Он не мой.

- Вот именно. Он вообще ничей. Уж поверь мне. У меня на мужиков глаз набитый. С ходу могу тебе всё про каждого рассказать - где, как, что и почём. В связи с изложенным мной выше возникает интересный вопрос. А почему же это почти полное собрание достоинств в двадцати томах пребывает в гордом одиночестве? Не-е-ет, здесь точно что-то не так. Бегут от него бабы, скорее всего. Или он от них бегает. Опять же, почему?

- Почему? - Светлана не улыбалась больше. Смотрела на Люську задумчиво.

- Полагаю, он педант и зануда. И с ним в быту повеситься можно. Или ещё что-нибудь в том же роде. А ты тут сидишь и мечтаешь. Размечталась, наивная. Слюнки пустила, улыбаешься.

- Улыбаюсь я, Люсь, совсем по другому поводу.

- По какому же, интересно знать?

- Тебе радуюсь.

Панкратова ошеломлённо замолчала. Таращилась на Светлану непонимающе. Перепугано даже. Возникло впечатление, что она сейчас подойдёт и пощупает у приятельницы лоб: не горячий ли, не бредит ли человек?

Действительно, часто ли мы радуемся другим людям, не стараясь это скрыть, не боясь обиды, непонимания, боли? Некоторым воспитание мешает откровенно радоваться. Люська, как и подавляющее большинство людей, не была избалована личным вниманием, интересом к своей персоне со стороны. Потому не знала: то ли польститься словами приятельницы, то ли принять их за насмешку. Махнула рукой недовольно, мол, чего от тебя, недоделанной, ждать. Отправилась к себе в кабинет. Журналы в порядок приводить, различную документацию готовить. Конец учебного года на носу. Не сделаешь всё аккуратно и вовремя, Хмура душу вытрясет. Удавит за пару бумажек с отчётами.

Светлана только вздохнула вслед. Занялась своими делами, мечтая об отпуске. Строила планы на следующий учебный год. И не вспомнила, как ни странно, что так хотела другую работу найти.


*


Люська всегда говорила: “Загад не богат”. Человек предполагает, а кто-то там, наверху, располагает. Все планы, которые насочиняла себе Светлана в мае, за лето детально в мыслях разработала, рухнули в один миг. На августовском педсовете Лев Яковлевич, объявляя о распределении нагрузки и классного руководства, вдруг сказал:

- У нас Татьяна Александровна, Танечка Шергунова на сохранение ложится, потом сразу в декрет уйдёт. Её шестой “Б”, то есть теперь уже седьмой, остаётся без классного руководителя. Мы тут покумекали и решили Кравцову нагрузить.

Светлана растерялась до такой степени, что и слова из себя сразу выдавить не могла. Лишь через минуту с опозданием пискнула:

- Лев Яковлевич, как же так? Вы обещали…

- Потом, Светлана Аркадьевна, потом обсудим.

Директорское “потом” означало в лучшем случае, что ей убедительно и веско докажут производственную необходимость такого шага, в худшем - вообще обсуждать не будут. Есть приказ по школе. Иди и выполняй. Или увольняйся.

После педсовета Светлана сидела у себя в кабинете за одной из парт. Злая, расстроенная до нельзя, готовая в любую минуту за плакать от надвигающегося отчаяния. Люська кружила по классу, без остановки работая языком.

- Не трусь, Аркадьевна, справишься. Я помогу. Тебя и так слишком долго берегли. Лелеяли, можно сказать. Вот сколько лет ты у нас уже работаешь? И всё без классного руководства. Это тогда, когда классных не хватает. Лёва тебя жалел. А сейчас ему деваться некуда.

Светлана молчала. Боялась, не выдержит, раскричится или, того хуже, расплачется навзрыд. Не жалел её Лев Яковлевич. У них изначально договор был не грузить Светлану классным руководством. Она на этом условии работать согласилась. А теперь… Директор воспользовался моментом. Уйти-то ей пока неуда. Дрон присмотрел вроде место, но просил потерпеть некоторое время, подождать, когда вакансия освободится.

- Светка, хочешь честно? - Люська наконец прекратила бестолковое кружение. - Это Дубов твой Лёве посоветовал.

- Что? - Светлана вскинула недоверчивые глаза.

- Ну, да, Дубов.

- Так пусть и брал себе этот седьмой “Б”, раз самый умный.

- У него уже есть класс. Ты забыла что ли? Два классных руководства на человека повесить даже у Лёвы рука не поднимется. Не изверг же он, в самом деле?

- Ещё какой изверг, - буркнула Светлана и поймала себя на том, что буркнула совершенно по-скворцовски. - Он ведь обещал, понимаешь?

- Обстоятельства переменились, - отвернулась Люська. - И потом, почему именно тебе нужно льготы предоставлять? У тебя муж, семеро по лавкам? Ты на других посмотри. Вон Ольга Петровна как корячится. Двое детей, мать - инвалид лежачий, муж пьёт, гад. И ведь хорошо работает человек, ответственно. Не жалуется.

Светлана отмолчалась. А что тут скажешь? Права Люська. И формально права, и по существу. Только не справиться Светлане с седьмым “Б”. Шергунова распустила свой класс до предела. Вроде, маленькие детки, но управы на них найти никто не может. Во что они к одиннадцатому классу превратятся? Это беспокоило весь педколлектив.

- Ну хорошо, - Светлана с робкой надеждой посмотрела на Люську. - Пусть классное руководство. Только не в седьмом “Б”. Разве не может Дубов со мной классным руководством поменяться?

- Чудачка, - хмыкнула Люська. - Столько лет работаешь и не знаешь. Он ведь должен хоть один час в своём классе вести. Тогда ему нагрузку менять надо. Лёва на это никогда не пойдёт. Это же всем нагрузку переделывать придётся. Галька вас с Лёвой своими руками придавит где-нибудь в тёмном уголке. Так что поменяться ты можешь только с тем, кто в седьмом “Б” часы имеет. Но, думаю, дураков нет.

- Я главной дурой в школе оказалась? Да?

Не зря Люська слыла талантливым педагогом и тонким психологом. Она сделала серьёзное лицо и проникновенно сказала, так проникновенно, что Светлана почти поверила ей:

- Ты у нас подающий надежды молодой специалист. Очень может быть, что даже звезда российской педагогики в будущем. Да и просто добрый человек. Видишь, Лёва в тебе не сомневается, раз самое трудное поручил. И я думаю: справишься.

- Справлюсь, как же, - проворчала слегка польщённая Светлана. - Теперь неприятностей не оберёшься.


*


Неприятности начались уже первого сентября. Светлана шла из кабинета директора, неся в руках деревянную табличку с обозначением класса. Табличка была в форме кленового листа на длинной рейке. Светлане нужно было на площадке перед школой встать в указанном месте, высоко подняв табличку, собрать около себя седьмой “Б” и обеспечить приличное поведение класса. Не дай бог, испортят поганцы общее торжество. А потом в своём кабинете провести классный час, посвящённый дню знаний. Урок знаний ей помогала разработать Панкратова. И теперь Светлана постоянно прокручивала в голове его конспект, чтобы не забыть. Не по бумажке же читать? Засмеют.

Возле огромного стенда со списками классов и классных руководителей небольшим стадом толклись ученики седьмого “Б”. Митинговали. Светлана растерялась. По инерции прошла несколько шагов и замерла совсем рядом с митингующими.

- На хрена она нам!

- Куда нашу Мальвину дели?!

- А ты не знаешь? Рожать отправили.

- Да, ладно… Может, срастётся ещё…

- С кем срастётся? С кем? С Мэри Поппинс?

Вот так Светлана узнала прозвище Танечки Шергуновой, а заодно и своё. Или, как теперь ученики выражались, погоняло. Но не знала, обидеться ли, возгордиться? Не знала, как правильно реагировать на стихийный митинг возле стенда с информацией. Стояла, слушала.

- Я тогда в нашем классе учиться не буду, в другой переведусь!

- А пошли все к директору? Заяву напишем.

- Ты чё, сбрендил, козёл?

- Сам козёл!

- За козла ответишь!

- Такой крутой? Круче, чем варёные яйца? Тогда иди к Шнобелю, заяву пиши.

Шнобелем вся школа звала Льва Яковлевича за его выдающийся, цвета поспевающего баклажана, вечно шмыгающий нос.

- И пойду!

- Иди. Что, слабо?

- Я-то пойду! Мне не слабо!

- И мне не слабо. Но у меня котелок варит. Не то, что у некоторых. Знаешь, куда Шнобель твою заяву сунет?

- Мальчики! Хватит ссориться! Думать нужно, что делать!

Они яростно спорили между собой. Заводил, совершенно очевидно, Витька Рябцев. Его слушали внимательней других. Обычный, вроде, пацан. Росточка среднего. Жилистый. Взлохмаченные русые вихры. Веснушки разбрызганы по всему круглому, немного плоскому лицу. Одет, как все остальные мальчишки: широкие штаны, в школьном просторечии именовавшиеся трубами, широкая же футболка с длинными рукавами, кроссовки, по размерам больше напоминавшие протекторы от КАМАЗа. Но нечто волевое, решительное мелькало в глазах Рябцева. Даже лучший дружок его Ковалёв побаивался противоречить, отступал перед рябцевским напором. Даже Рушанна Галиуллина, очень высокая, красивая и бойкая девочка, пасовала перед Витькой, хоть и старалась это скрывать.

Светлана смотрела во все глаза. Ведь именно с ними ей теперь придётся тесно общаться. Когда ещё случай подойдёт увидеть своих учеников настоящими? В этот момент Серёжа Николаев случайно повернул голову и заметил её. Пискнул от неожиданности:

-Ой, Светлана Аркадьевна…

Сам тем временем начал активно тыкать пальцами во всех одноклассников, стоящих рядом. Дескать, рты закройте, обернитесь. Старался делать это тайком от Светланы. Ребята поворачивались. Кто сам услышал писк Николаева, догадался. Кто под воздействием толчков, щипков. На лицах появились улыбки, глаза осветились доброжелательностью.

- Здрасьте, Светлана Аркадьевна…

- А вы у нас теперь классным руководителем будете?

- А классный час у нас будет? А учебники раздадите?

И только Рушанна фыркнула по привычке. Она и раньше фыркала. Ей, видимо, не нравились манеры Светланы, стиль одежды, почти полное отсутствие косметики. Но фыркнула она в этот раз тихонечко, особо не нарываясь.

Светлана повела их за собой на асфальтированную площадку перед школой. В одной руке держала неохотно отданные ей букеты цветов, другой - табличку. Думала же о детях, с которыми без предупреждения свела её судьба.

Вот так: не любят, не уважают, может статься, и презирают. Пока не видят, пока не лицом к лицу, а за спиной. И ведь знают её плохо. Между прочим, на уроках она никогда не кричала на них, не ругалась. Всегда была спокойна и вежлива. Никого не обижала. Двойки ставила, да. Так заслуженно, не с дуриков. И без различий: отличник, хорошист или отстающий. Старалась по справедливости с ними обходиться. Так за что же не любят, не уважают? Ишь, как за глаза высказывались. А как в глаза, так заулыбались смущённо, подобрели. Неловко себя почувствовали? И это тоже. Любой бы на их месте… По молодости лет не хватает решимости правду в глаза высказать? Или уже лицемеры? Такие маленькие ведь. А что? Учатся дети не только в школе. И не столько. Дома учатся. На улице. У родителей своих с пелёнок учатся. К тринадцати годам почти полный курс родительского обучения успевают пройти. Не в одной, наверное, семье раздаются поучения типа “ласковый телок двух маток сосёт”. Не в одной семье старшее поколение младшему подзатыльники отвешивает за то, что не в том месте, не в то время, не тому человеку правду сказал. И учат вертеться, чтобы жить получше, чтоб проблем было поменьше. Не фальшью это называют, не притворством, не лицемерием - умением жить. Иногда добротой к людям обзовут, подменяя в умах собственных детей понятия. Сами потом в старости пользуются плодами такого воспитания и сокрушаются: ну откуда, мы не этому чадо учили, не этому. Вопрос, разумеется, тонкий. Грань между тактом и лицемерием не просто найти.

Погружённая в невесёлые размышления, Светлана не заметила, как прогремела речами и традиционными школьными песнями парадная школьная линейка, как плавно протёк урок, посвящённый дню знаний. Очнулась лишь при раздаче тех учебников, которые не успела выдать классу Танечка Шергунова. Вглядывалась в знакомые лица учеников и понимала, что они совершенно незнакомые. Парад абсолютно новых для неё планет, таинственных и опасных.

Да, она боялась. Боялась сказать не так, сделать не то. Боялась не справиться. В собственный класс на урок шла теперь, как на каторгу. Она не знала своих учеников, не знала, что они себе там думают. Потому никак не могла выбрать правильную линию поведения, ту самую, единственно возможную. Класс конфликтовал со всем миром и по любому поводу. Доставалось за конфликты Светлане. Особенно от Галины Ивановны. Дня не проходило без её замечаний и выволочек, без поучений и нотаций. Ни одной планёрки не случалось без разноса завучем бестолковых действий классного руководителя седьмого “Б”.

- Терпи, - смеялась Люська, случайно опрокидывая ей на план мероприятий стакан кофе. - За одного битого двух небитых дают. Да, хрен с ним, с планом. Новый напишем. Всё равно этот никуда не годится. Смотри, как надо.

Светлана терпела. Однако недоумевала больше и больше. Чего это Галина Ивановна к ней цепляется? Раньше симпатизировала, сейчас не знает, к чему бы ещё придраться.

- Ревнует она, - поучала Люська. - На Дубове зациклилась. Ты думаешь, она просто так себе модельную стрижку сделала? Тыщу лет пучок носила. Без дебильной фиги на затылке я её и не помню. Нате вам, постриглась, как школьница.

И впрямь, Галина Ивановна поразила школу тем, что подстриглась. Нечто современное, стильное ей в салоне соорудили, не к её лицу. В результате и оправу для очков требовалось поменять, и гардеробчик обновить. Хмуре невдомёк было. Как и то, что модельная стрижка ежедневной укладки требует, рук профессионала. Галина Ивановна гордо потряхивала короткими, топорщившимися в разные стороны прядками, объясняя непонятливым про “зубья пилы”. Ревновала она в действительности или нет, Дубов и впрямь принялся легко ухаживать за Светланой. Сперва как бы невзначай по работе помогал. Её неуправляемый седьмой “Б” сумел припугнуть. Класс начал худо-бедно Светлану слушаться, ценные её указания выполнял, скрипя зубами. Потом Дубов на выставку вышитой картины в музей Востока Светлану пригласил. Несколько раз водил в театр. Сдержанно так, корректно. До подъезда после проводит. И поминай, как звали. Ни разу обнять не попытался. Под локоток вёл. А Светлана каждый раз надеялась, что обнимет, что войдёт в подъезд, проводит до квартиры и поцелует наконец. Она смотрела на капризный изгиб её губ, на пухловатую для мужчины нижнюю губу. Пыталась представить себе первый его поцелуй. Что она тогда ощущать будет? Ничего, скорее всего. При таком старомодном ухаживании десять лет ждать надо, пока человек предложение руки и сердца надумает сделать, потом под венец поведёт, и уж только затем поцелуй себе позволит.

Светлана десять лет ждать не сумела бы. Тело её, неожиданно для хозяйки, вдруг проснулось, потребовало необходимого, должного. То ли от периодических откровений Люськи, то ли от иной раз возникающего рядом привлекательного во всех смыслах мужчины. Не ясно. Но тело, словно дерево по весне, гудело, наливаясь соками, обещало буйно расцвести. И кружилась голова от неясных предчувствий, от смутного томления и жара в крови. Никакого особого смущения по поводу разбушевавшегося организма Светлана, тем не менее, не испытывала. К собственному недоумению. Да, грешила в мыслях. Ну и что крамольного? Вон сколько лет монашкой прожила, не до себя было. А тут вдруг любовь. Если это любовь, конечно. Очень уж судьба Светланы иллюзии уважала. Подсовывала их подопечной подобно заправскому фокуснику. И не то чтобы боялась Светлана ошибиться в Павле Николаевиче, но… Почему-то восприняла зарождение неформальных отношений с ним, как последний для себя шанс, последнюю возможность. Казалось, в тридцать лет жизнь закончена. Не жизнь вообще, а женское её время. Дальше только клубы “кому за тридцать” посещать, газету знакомств выписывать да фото свои в Интернете размещать. Павел же Николаевич всем взял: красив, умён, образован, воспитан отменно. Как иначе должен выглядеть рыцарь? Делом они общим занимались, интересы их, можно сказать, пересекались. Хотелось любви. Светлана и влюбилась. Не отчаянно, как это у многих бывает в юности, до слёз, до истерик. Болезненно, робко влюбилась. Разница лет и опыта больно велика. Пугала её разгаданная шестым чувством невзаимность. Проявляет человек некоторый интерес, а не верится в его интерес. Может, надо поближе подойти, чтобы понять, обманывает шестое чувство или нет? Все условия для сближения имелись. И Светлана совсем было решила небольшую инициативу проявить, да судьба, как назло, вмешалась. Видно, против была судьба, другой расчет имела.

В седьмом “Б” случилось ЧП. И ладно бы втянутой в это ЧП оказалась сама Светлана или кто-то другой из учителей. Нет же, по закону подлости в центре событий маячила Галина Ивановна.

Завуч первый год вела свои предметы в Светланином классе. Дисциплину держала жёстко, требовала много. Но, похоже, перегнула-таки палку. Решила провести контрольную. По давней привычке заранее начала пугать класс. Дескать, работы будут проверять в РОНО, по результатам кого-то заставят посещать дополнительные уроки во время летних каникул. Ну, и всё в том же роде. Хотела завуч добиться серьёзной подготовки к изложению, ответственности со стороны седьмого “Б”. А получила… Перед началом урока с учительского стола исчез сборник с изложениями. Лишь через двадцать минут активных поисков в своём кабинете, рытья в сумках и шкафах Хмуре стало ясно, что сборник вульгарнейшим образом стырили. Разумеется, некто из седьмого “Б”, хитрейших среди прочих. Не только контрольная работа, урок вообще был намертво сорван. Первый случай в личной практике Галины Ивановны. Она срочным порядком вызвала Льва Яковлевича. Светлану заставила бросить урок в девятом классе и присутствовать на разборке. Провела следствие, коим сама и дирижировала. Лев Яковлевич успешно играл роль пугала: супил брови, шмыгал носом, в нужных местах поддерживал Галину Ивановну отдельными фразами и междометиями. Светлана присутствовала в качестве потенциального стрелочника. Ей, в отличие от Льва Яковлевича, Галина Ивановна слова не давала. И правильно сделала.

Очень Светлане хотелось возмутиться и тем, как следствие проводилось, и тем, кого в виновные зачислили. Ну, не мог Рябцев украсть методичку. Не додумался бы. Не от того, что глуп. Мозги у Витьки работали отлично. Только по-другому немного. Ему проще эту контрольную прогулять. Или лак для ногтей учителю на стул налить. Или самодельную крохотную бомбочку под тот же стул подложить. Специально для Галины Ивановны. Пропажа методички - план скорее женский, чистенький, с минимальными затратами сил. И Светлана внимательно смотрела на Рушанну. У той по русскому языку между двойкой и тройкой. Без существенной надежды до этой самой тройки дотянуть. Летние каникулы, как Светлана однажды случайно краем уха поймала, Рушанка ждала, словно манны небесной. Обычно она проводила их у бабки в деревне. Где-то под Нижним Новгородом. И вроде, приключилась у девочки в деревне некая романтическая история с продолжением. Без сомнения, Галиуллина методичку спёрла. Сама или подговорила кого, неважно. Но разве поверит сейчас Галина Ивановна в её вину? Слишком уверенно себя Рушанка ведёт. И на Рябцева с Ковалёвым стрелки переводит. Она якобы видела их выходящими из кабинета за минуту до звонка на урок. Таким образом, одним выстрелом двух зайцев кладёт. Свою проблему решает и одновременно уничтожает конкурентов за лидерство в классе. Как бы сейчас мальчики не отбрёхивались, девочки за Рушанну горой встали.

Как и следовало ожидать, виноватыми получились Рябцев с Ковалёвым. Матерей их в школу вызвали, дневники красными чернилами изукрасили, различных ужасов с три короба наобещали. Смешно становилось. Ведь ничего из обещанных ужасов реально воплотить Лев Яковлевич права не имел, а ученики если и не знали о его возможностях точно, то догадывались. Вся воспитательная работа Галины Ивановны, по выражению Люськи, пошла псу под хвост. Единственным результатом скандала явилось перенесение контрольной на следующий урок. На который, кстати, не явился весь класс. Коллективный такой прогульчик. Опять дирижёром Галина Ивановна, пугалом Лев Яковлевич, стрелочником Светлана. Опять виноваты Ковалёв с Рябцевым. И вызов матерей в школу, и дневники в красных чернилах, и три короба ужасов.

- Ты, Аркадьевна, к выговору готовься, - усмехаясь, предупредила Люська.

Светлана, по незаметно сложившейся традиции, под кофеёчек обсуждала с ней происходящее. Сидели в кабинете у Панкратовой

- За что выговор? - удивилась Светлана.

- За отсутствие воспитательной работы в классе. Или я Гальку не знаю, - Люська была невозмутима.

- Из-за такой малости?

- Если я хоть что-нибудь в школьной практике смыслю, это только начало, - Люська шумно отхлебнула из стакана горячей жижи. - Ты кого подозреваешь, Галиуллину?

- Ага, - кивнула Светлана.

- И я бы на твоём месте Рушанку трясти начала. Но трясли, наказывали-то Рябцева с Ковалёвым. Думаешь, они долго без вины виноватыми ходить согласятся? Теперь они журнал сопрут. Вот увидишь.

- Господи! Зачем им журнал красть?!

- Затем… Один раз контрольную сорвали? Сорвали. Во второй раз её прогуляли? Прогуляли. Причём демонстративно. Никуда с территории школы не уходили. Толклись возле спортивной площадки. Я в окно видела. Наказать их серьёзно Галька никак не сможет. Если только нервы потрепать. У неё с её дебильными представлениями о педагогике всего один выход: за эту контрольную всему классу единиц понаставить. Частокол нарисовать. И твоя Рушанка пойдёт на крайние меры. Но не своими руками. Рябцева с Ковалёвым подбивать станет. А те будут рады стараться учителям в ответ насолить. Сопрут журнал, посмотришь.

- Ты что, в мой журнал заглядывала, и частокол там увидела? - ужаснулась Светлана.

- Не, в журнал не заглядывала и частокола пока не видела, - откликнулась Люська.

- Откуда же ты знаешь?

- Кто тебе сказал, что знаю? Предполагаю только.

Она ещё кое-что высказала, исходя из своего опыта и умения анализировать ситуацию. Люськины предсказания всегда почти стопроцентно оправдывались. Никаких точных знаний не нужно. Достаточно послушать панкратовское “предполагаю, что…”.

После разговора с приятельницей Светлана прямой наводкой отправилась в учительскую. Добыла свой журнал из стопки других, раскрыла на нужной странице. Горько усмехнулась. Частокол наличествовал. Вертикальный. Двадцать девять человек в классе - двадцать девять единиц. Столбиком. Ну, Галина Ивановна, спасибо! Вы ошибки делаете, ляпы педагогические, и мне же потом за собственные ошибки выговор вкатите. Хорошо, Люська надоумила.

Но как бы Светлана не следила за журналом, через два дня он всё-таки пропал. Светлана внутренне психовала. Напророчила Панкратова. Пифия районного масштаба. Точно по нотам партия разыгрывалась. Свежий скандал завертелся, закрутился. Специальная планёрка, малый педсовет. И везде Светлане доставалось по первое число. Где уж тут о робкой любви своей думать. Мимо Павла Николаевича она старалась быстрей проскочить. Краснела, отводила глаза. Стыдилась, одним словом. Вроде, не виновата была в происходящем, но чувствовала себя виноватой. Потому не видела, какое сочувствие наполняло взгляды Дубова. И хорошо, что не видела, не замечала. Жалости бы его не перенесла.

Журнал скоро отыскался. Опять через пару дней. На перемене подбежала, запыхавшись, Ирочка Кахаева.

- Светлана Аркадьевна! Вас завуч к себе в кабинет зовёт, - перевела дух, в лицо не смотрела. Светлана насторожилась.

- Зачем? Не знаешь?

- Знаю, - выдохнула Ирочка. - Наш журнал нашли. В мусорном баке, за школой.

У Светланы похолодело внутри. Перед мысленным взором замаячил напророченный Люськой выговор с занесением в трудовую книжку. Спросила немеющими, деревянными губами:

- Обгорелый?

- Ой! Откуда вы… - распахнула глаза Ирочка. Не договорила фразу.

“От Панкратовой, - мелькнуло в голове у Светланы. - От провидицы школьной”. На негнущихся ногах она отправилась в кабинет к завучу. Ирочка растерянно смотрела ей вслед.

Если бы к другим неприятностям выговор в трудовую книжку всё-таки вкатили… Тогда бы Светлана уверовала в Люську, как древние греки в дельфийского оракула. Однако, как всегда, предполагаемый ход событий был нарушен человеческим фактором. Неожиданно вмешался Дубов.

По поводу ЧП, одно за другим следующих в классе Светланы, созвали дополнительный педсовет. На сей раз расширенный. Поначалу долго ругали классного руководителя. Затем так же долго решали, как наказать обнаглевший седьмой “Б”. Журнал новый заводить, оценки восстанавливать, пусть детишки зачёты по всем темам всех предметов сдают. После уроков, само собой, в свободное время.

- Делать мне больше нечего, как только до конца мая после уроков у них зачёты принимать! - выкрикнула математичка Сорокина так, что перекрыла общий гвалт. Понять Сорокину было можно. У неё же одни письменные зачёты намечались. В таком количестве! Одуреть! Ставку Шергуновой на текущий год Лев Яковлевич разделил между собой и Сорокиной. Только у директора изначально было шесть часов нагрузки, а у Сорокиной двадцать восемь. Плюс тетради. Контрольные, самостоятельные и прочая ковыряловка, не считая кабинета и классного руководства.

- Вы что-то предложить намерены? - встрепенулся директор.

- Ничего особенного, - недовольно отозвалась Сорокина. - Про двойную бухгалтерию вспомнила.

В кабинете почти сразу установилась тишина. Тема, затронутая математичкой, именно в их школе негласно находилась под запретом. Многие учителя в обычных общих тетрадях или в ежедневниках дублировали страницы журналов тех классов, где вели часы. Очень удобно. Можно рисовать любые знаки, зачёркивать, исправлять, ставить бесконечные точки или плюсы с минусами, делать пояснительные записи. Можно работать с оценками дома. В результате педагоги на уроках пользовались своими тетрадками, в конце недели перенося все оценки и буковки “н” в официальные журналы. Кое-кто, бессовестный, и в конце месяца. На школьном жаргоне назывались сии действия ведением двойной бухгалтерии. Всю неделю журналы пустые, а в пятницу уже “расписанные”. Галина Ивановна жутко боялась проверок из “района” и “города”. Вдруг нагрянут без предупреждения среди недели, и что? Пустые журналы. Гоняла за двойную бухгалтерию почём зря.

- А кто двойную бухгалтерию не ведёт? - раздался чей-то осторожный голос. Явно человек подстраховывался от “наездов” завуча. Та уже приняла боевую стойку, приготовилась к исполнению обязанностей прокурора. Её, слава богу, опередил директор.

- Тот и будет до конца мая зачёты принимать, - отрезал он.

Галина Ивановна чуть не подавилась. Кинула взгляд на директора и поняла, что на сей раз свою позицию отстаивать бесполезно. Но, ох, как ей не хотелось сдаваться без боя. Ох, как не любила она, когда последнее слово не за ней оставалось.

- Хорошо, Лев Яковлевич, оценки в новом журнале мы по двойной бухгалтерии восстановим. А седьмой “Б” у нас без наказания останется? Этим наглецам, что, так с рук и сойдёт?

Лев Яковлевич задумался, постукивая пальцами по столешнице. И остальные задумались. Наказать надо обязательно. Но как? Как их накажешь? Нет в школе действенных методов наказания. Раньше исключить можно было. Насовсем или временно. Сейчас учитель права не имеет ученика с урока выгнать. Ученики сами себя с превеликим удовольствием с уроков повыгоняют, только намекни. Как поступить? Родителей вызвать? Родительское собрание провести? А толку? Ну, нет механизмов наказания в простой средней общеобразовательной школе, и всё тут.

Галина Ивановна тем временем победоносно оглядывала вымершее, опустевшее поле битвы.

- Давайте, Кравцову накажем, как классного руководителя. Она в гневе обязательно придумает, как наказать свой класс, - нашёл нестандартный с виду ход физкультурник. Светлана возмущённо повернулась в его сторону, но успела только выпалить:

- Николай Николаевич!

- Зачем вообще кого-то обязательно наказывать? - раздался спокойный голос Дубова. Светлана моментально крутанулась на стуле в его сторону, тайно надеясь, что вот сейчас её рыцарь без страха и упрёка придумает выход, устраивающий всех.

- Как же без наказания? - растерялась завуч. - Павел Николаевич, что вы такое говорите?

- А вы проанализируйте ситуацию, Галина Ивановна, - Дубов говорил так, будто в кабинете, кроме Хмуры и него, больше никого не было. - Дважды класс провинился. Дважды его наказывали. Помогло? Нет. Класс вообще пошёл в разнос. Знаете, почему? Наказание было неадекватно преступлению. Оба раза наказали сильнее, чем оно того стоило. Седьмой “Б” почувствовал себя несправедливо обиженным. В результате мы сейчас ломаем голову, как наказать их ещё крепче. И получим, извините за выражение, обвал в горах. Мне вот что удивительно. Класс бестолковый, разобщённый. Не только коллектива в нём нет, но даже ядро для будущего коллектива не просматривается. А противостоять нам начинает коллективно.

- Господи, коллектив-то здесь причём? - всплеснула руками Галина Ивановна, не понимая, куда Дубов клонит. Жест был крайне нехарактерен для неё. Это о многом говорило внимательному наблюдателю.

- Коллективом управлять легче, наказать его проще, - лениво, как бы нехотя подала голос Панкратова, сидевшая в самом дальнем углу и до того молчавшая. - Это азы школьной психологии и педагогики. Вот у Макаренко…

- Да погодите вы со своим Макаренко, - нетерпеливо и довольно грубо оборвала Люську Хмура. - Так что нам делать-то? А, Павел Николаевич?

- Коллектив в классе создавать, - пожал плечами Дубов.

- И как это делать прикажете? - не удержавшись, подпустила ехидцы в голос Галина Ивановна.

- Совместными значимыми для класса делами. Учиться осталось всего ничего. Полтора месяца, не считая майских праздников, - Павел Николаевич размышлял вслух. - Сейчас ничего особого для них уже не придумаешь. Хотя… Пусть их Светлана Аркадьевна после практики в поход с ночёвкой сводит.

- Что? - обомлела Светлана. - Павел Николаевич! Да вы… Да я…

- Это вместо наказания им поход? - высокомерно поинтересовалась Хмура.

- А что? - оживился Лев Яковлевич. - Мысль хорошая, интересная. Палатки, снаряжение походное у Николая Николаевича в подсобке лет десять без толку пылятся.

- Да, но… Лев Яковлевич! - отчаянно запротестовала Светлана, в эту минуту ненавидя Дубова изо всех сил. - Не могу я!

- Почему? - удивился директор.

- Я никогда в жизни в походы не ходила!

- Что, ни разу?

- Ни разу. Ничего не знаю, не умею. Даже отдалённого представления о походе у меня нет.

Лев Яковлевич хитренько улыбнулся, заиграв мелкими морщинками:

- Вот и получите представление. На практике. Научитесь кое-чему. Надо же когда-то начинать. Потом ещё и за уши вас от походов не оттянешь. Мы вам в помощь Людмилу Семёновну дадим. Она у нас походница старая, опытная. Людмила Семёновна, вы как?

- Если после экзаменов. И если дежурить меня на выпускном не поставите, - недовольно назвала свои условия Люська. Она-то, в отличие от Светланы, хорошо знала, что идти в поход, тем более после окончания учебного года, ни её, ни Светлану Лев Яковлевич заставить не может.

- Я тоже помогу, - вмешался Дубов. - Пойду руководителем группы, раз Светлана Аркадьевна у нас новичок.

- Ах, вот как! - выдохнула Галина Ивановна. При этом было в её интонации нечто многозначительное, намекающее, сразу Светланой уловленное.

Не прозвучи особая интонация в голосе завуча, Светлане бы и не углядеть двусмысленность предложения Дубова. Первоначальная радость от его слов сменилась неловкостью, стыдом, окрасившим щёки.

- Спасибо, - пролепетала она Павлу Николаевичу, не смея поднять на него глаза.

- Да не за что, - легко бросил он в ответ.

Педсовет вскоре завершился. Светлана поторопилась сбежать к себе в кабинет и там закрыться. Не хотелось никого видеть. Даже Люську. Люську, если по правде, особенно. Очень нужно её намёки и подковырки выслушивать, подначки терпеть. Не сейчас. Для панкратовских подначек около двух месяцев остаётся. Одуреть точно успеешь.


*


Идея похода очень тревожила Светлану. О, если бы в студенческие годы! Но не сейчас же начинать, когда без малого тридцать? Рядом с ним, таким всё умеющим, таким всё знающим, показать себя слабой, неумехой, никчёмным человеком? Кто придумал это издевательство? Ах, ну, да ж, он сам, Павел Николаевич, и придумал. Изверг! Для чего ему поход понадобился? Для создания коллектива в её классе или..? Люська бы сказала: или. В самом деле, какой коллектив из седьмого “Б” создать можно? Ну, Витя Рябцев, положим, сгодится. Шурик Ковалёв тоже подойдёт. Он за Рябцевым таскается, как Санчо Панса за Донкихотом. Рушанна, пожалуй. Но ведь кроме них в классе ещё двадцать шесть человек. Всякие Артёмы Тихомировы, Серёжи Николаевы, Маши Цветковы. Тихие троечники, ничего никогда не желающие, от всего отказывающиеся, живущие своей, не пересекающейся со школой жизнью. Самодостаточные дети. Кисель натуральный. Теперь тащи этот непонятный кисель в поход. Ой, а перед ними ведь тоже нельзя себя слабой неумехой показать. Надо хоть теоретически подготовиться. У Павла Николаевича спросить. И ещё у Дрона. Вот кто может многим поделиться. И без всяких насмешек, без тонких понимающих улыбочек.

С Павлом Николаевичем Светлана проконсультировалась. Получила от него целый список необходимых для подготовки похода дел. Например, маршрут похода он составил сам. Но с лесничеством на предмет разрешения ночной стоянки и разжигания костров для приготовления пищи предстояло договариваться ей. Тащить в двухдневный поход примусы Дубов посчитал нерациональным. Нужно было разыскать координаты этого лесничества и телефон. За разрешением тоже было необходимо ехать ей. Люська отмахивалась:

- Не бери в голову. Мы раньше всегда без разрешений от лесничества в походы ходили. Оформим только маршрутный лист как положено.

- Маршрутный лист? А что это такое?

Люська начинала подробно объяснять. Рылась в шкафах в писках старых, сохранившихся с советских времён бланков. Светлана хваталась за голову. Как, разрешение медсестры на каждого участника похода? Со штампом? А разве приказа по школе недостаточно?

- А ты как думала? - посмеивалась Панкратова. - Ладно, не дрейфь, Аркадьевна. Документацию я на себя возьму. Ты за это нашу палатку понесёшь. Мне знакомые немецкую палатку одолжили. Она лёгкая, всего полкило весит.

Светлана согласилась, не представляя, что лишние полкило в рюкзаке вещь в походе весьма существенная. К прочим прелестям её начали терзать всякие Рябцевы и Галиуллины, пронюхавшие о походе. Без конца приставали с одними и теми же вопросами. После уроков толклись в кабинете, мешая работать.

Как-то Светлана не выдержала. На одном из занятий с Павликом сорвалась, заплакала. Испуганный Павлик пошёл за матерью. Ольга Александровна увела её на кухню. Налила чаю, расспросила. И тоже надавала много ценных советов. Голова распухла окончательно.

Из всех людей на свете безоговорочно Светлана доверяла одному Дрону. Ей хотелось, чтобы он помог разобраться в ворохе свалившейся на неё информации: что отбросить за ненадобностью, что запомнить накрепко. Как назло, Дрон куда-то пропал. Не подходил к телефону ни утром, ни днём, ни вечером. Светлана дважды звонила его родителям. Никто не брал трубку. Может, случилось что?

До майских праздников оставалось несколько дней. Надо было торопиться. Не то усвищут Дрон со Скворцовым куда-нибудь недели на две. Ещё две недели потом в себя приходить будут. Толку не добьёшься. Светлана решилась и позвонила Лёхе Скворцову, заранее приготовясь выслушивать пакости. Пакости, разумеется, были. Как же без них? Но несколько необычные.

- Наконец-то, - зло заявил Лёха, едва Светлана успела поздороваться.

- Наконец-то? - переспросила Светлана. - Ты так говоришь, словно я должна была позвонить.

- А ты не должна? - совсем разозлился Лёха. - Вот скажи, почему когда ты дозарезу нужна, ты вечно где-то шляешься и от тебя ни слуху, ни духу?

- Я не шляюсь, - надулась Светлана. - Я работаю. Очень много работаю, между прочим. И я не знала, что нужна.

- Разве тебе твоя мамахен не передавала, чтоб ты мне перезвонила и побыстрей?

- Не-е-ет, - протянула Светлана, пытаясь вспомнить, говорила ли ей мама вообще о звонке Скворцова. Получалось, не заикнулась ни разу. Забыла, наверное. У Ангелины Петровны, буквально на глазах, развивался классический склероз. Она забывала элементарные вещи. Врач прописал кое-какие лекарства, только пользы от них не прослеживалось.

- Лёш, не сердись. У мамы в последнее время с головой очень плохо стало. Она всё на свете забывает. Ты, если что нужно, папе моему передавай. Его Аркадием Сергеевичем зовут.

- Вечно у тебя, Кравцова, не как у нормальных людей!

- Планида такая, Лёш, - сказала Светлана и сразу вспомнила источник отговорки, Натку Малькову, но тряхнула головой, отгоняя лишнее сейчас воспоминание. - Лучше скажи, зачем я потребовалась. Случилось что?

- Угу. Случилось, - мрачно подтвердил Скворцов. - Дрон в реанимации.

- Что?!! - ахнула Светлана.

- Вот то!

Дальнейшие переговоры со Скворцовым превратились в сплошной сумбур. Светлана спрашивала. Получала ответ. Не понимая смысла звучавших из телефонной трубки фраз, заново переспрашивала. Руки тряслись. Мозги плохо соображали. Впервые в жизни где-то в левом боку появилась острая боль. Словно тело насквозь проткнули длинной раскалённой иглой. Под самой лопаткой. И девушка охнула от боли, сбилась, замолчала, вдруг забыв, о чём ей говорил Лёха.

- Кравцова! Эй, Кравцова! Ты чего там?! - заорал Лёха так, что мембрана трубки завибрировала. - Ты чего молчишь?!

- Сейчас, - выдавила Светлана, медленно приходя себя. - Ничего, Лёш. Сейчас.

- Ну, ты даёшь, Светка, - начал остывать Скворцов. - Перепугала меня. Я думал, ты там, того и гляди, ласты склеишь.

- Не дождёшься, - сквозь зубы, с трудом выравнивая дыхание, отшутилась она.

- Ты во сколько освободишься?

- К Дрону поедем?

- Поехать-то можно. Но к нему не пускают. Даже предки в коридорчике перед закрытой дверью сидят.

- Это хорошо, что не пускают.

- Офигела?

Светлана вздохнула. Глупый какой.

- Лёш, по слухам, в реанимацию пускают только, когда надежды на спасение человека не остаётся. Раз к Дрону не пускают, значит…

- Ладно, - оборвал Скворцов. - Понял, не дурак. Был бы дурак, не понял.

- Но всё же давай съездим. Хоть под окнами постоим. Или под дверью этой закрытой. Говорят, на таких дверях информацию вывешивают о состоянии больных.

- Да я вот и звонил тебе… С собой позвать. Мне с его предками одному встречаться неловко, сама понимаешь.

Честно говоря, Светлана была не в том состоянии, чтобы вообще что-то понимать. Всё смешалось в голове. В душе тоже тот ещё бедлам учинился. Она собрала силы и договорилась с Лёхой о встрече на следующий день. С облегчением попрощалась. Облегчение было временным. После разговора со Скворцовым пришлось отчитываться пере родителями, всполошившимися до крайности. Дружбу с Юркой они первоначально не слишком одобряли, однако со временем привыкли, считали Дрона своим человеком. Видя реакцию дочери на плохое известие, разнервничались. Не столько из-за Дрона волновались, сколько за Светлану переживали.

Светлана вынесла охи, ахи, расспросы, предположения. Покорно приняла валерианку. Отправилась в постель пораньше, забыв о конспектах к урокам, о непроверенных тетрадях. Забыв, собственно, обо всём, кроме одного. Она могла потерять Дрона. Думать об этом было невыносимо.

Снотворного в доме никогда не держали. Не возникало надобности. Теперь Светлана жалела об отсутствии в аптечке снотворного. Заснуть так и не удалось. Она лежала, смотрела в темноту сухими глазами и старалась ни о чём не думать. По-прежнему болел левый бок, но уже слабее. Терпеть можно. Терпеть нельзя было другое. Дурацкие воспоминания, связанные с Юркой, так и лезли в голову. Почему-то все - институтского периода.

Светлана и предположить не могла, что где-то в глубинах памяти хранятся, казалось бы, давно забытые эпизоды. Перед мысленным взором нёсся по институтскому коридору двухметровый широкоплечий парень, потряхивая копной тёмных кудрей. Это он тогда торопился Малькову отловить, помириться в который уже раз. Светлана тогда не знала, каков Дрон на самом деле. Думала, что он, пожалуй, был бы красив, не порть его мешки под глазами да пивное брюшко. Она, кажется, немного побаивалась его в те времена. Малькова хвастала: бывший десантник, крутой, выпить может больше всех, ничего не боится, всё умеет. Или вот другой эпизод, который вовсе непонятным образом затесался среди прочих. Дрон сидит на нижней ступеньке лестницы, вытянув вперёд длинные ноги. Носом уткнулся в книгу. Студенты, преподаватели спокойно обтекают его. Никто замечаний не делает. Весь вид Дрона олицетворяет самоуглублённую тягу к познанию. Ни у кого духу тогда не хватило сказать ему хоть слово. На каком же курсе это было? На первом или втором? Они не были знакомы. Она его и не замечала, пока Малькова с ним не схлестнулась. А вот, поди ж ты, помнятся и более ранние времена. Выходит, замечала? В монастыре Юрка вспомнился. Как он тогда Наталье сказал? “Я не знаю, что этому чучелу надо”. Или он не чучелом Светлану назвал? Пугалом? Без разницы. Так обидно было. И жалко было обоих, Малькову и Дрона, прощающихся у метро. Натка замуж выходила, в Германию на ПМЖ отбывала. Они стояли, опустив головы, тихо говорили. Светлана не решилась подойти. И не спрашивала потом, о чём они говорили. Язык не поворачивался спрашивать. У Дрона после Наткиного отъезда глаза сделались глазами побитой собаки.

Ворочаясь с боку на бок, постоянно перекладывая подушку, то сбрасывая одеяло, то заворачиваясь в него с головой, Светлана встретила рассвет. На сердце мелкими волнами плескалась маята. В одно верилось беспрекословно. Дрон жив. Она бы почувствовала, случись самое худшее. Она иногда чувствовала Юрку. Только значения своим ощущениям раньше не придавала. Если можно перелить в него хоть капельку своих сил, пусть они перельются. Малькова давным-давно рассказывала о подобных вещах. Термин называла. То ли биоэнергетика, то ли парапсихология. Светлана напрягалась всем организмом, и ей мерещилось: невидимая глазу энергия истекает из неё в нужном направлении. Лишь бы дошло до Юрки. Лишь бы он жил. Дрон права не имеет умирать, когда так нужен разным людям. Как воздух, нужен ей, Лёхе Скворцову, своим родителям. Наташке Мальковой тоже нужен. Никто сейчас не смог бы разубедить Светлану, что за тысячи километров, в своей чистенькой, сытой, благополучной жизни Натка не мечется от непонятной тревоги, не вспоминает Дрона. Если Светлана, очень любящая Дрона, как человека любящая, страдает, то Малькова, любившая его, как мужчину, и подавно должна. Пусть. Пусть хоть тревога её беспокоит, предательницу. Разве можно любовь предавать? Как она вообще могла Юрку бросить? Ведь это же Юрка!

Весь рабочий день Светлана производила на окружающих впечатление зомбированного существа. Сама она чувствовала себя обессиленной. С тяжёлой, мутной головой. С тревогой на сердце и в мыслях. Павел Николаевич подходил к ней несколько раз, задавал непонятные вопросы. Она поднимала на него беспомощные глаза. Морщилась, силясь понять, о чём он ей толковал. Не понимала. Люська заглянула после шестого урока. Взашей вытолкала дежурных, убиравших класс. Закрыла дверь. Спросила требовательно:

- Ну, что произошло? Колись давай!

Светлана очнулась, вернулась в реальность от её грозного тона. Ответила тихо, с жалобным всхлипом:

- У меня друг умирает. Лучший друг. Самый лучший. Понимаешь? А к нему не пускают.

Люська села рядом. Помолчала. Поинтересовалась грубо:

- Это Дрон твой, что ли?

- Ага, Дрон… - и опять получился всхлип.

- Лекарства нужны?

- Не знаю. Я ничего толком не знаю. Сегодня, наверное, будет ясно.

Люська опять помолчала. Ни о чём больше расспрашивать вопреки обыкновению не стала. Поняла, не до обсуждений Светлане.

- Вот что, Аркадьевна. Топай-ка ты, мать, домой. Поспи немножко. Приведи себя в порядок. А то на тебя смотреть страшно.

- Я днём спать не умею, не могу.

- А ты через “не могу”. Ты что, хочешь от переживаний прямо в больнице в обморок рухнуть? У друга на глазах? Вот тогда он точно в ящик сыграет.

Люська чушь молола, но некоторая справедливость в её словах просматривалась. Светлана не стала спорить. Пошла домой. На глазах у изумлённой матери забралась в постель и… уснула крепчайшим сном.

Впервые в жизни, если, конечно, не считать младенческого периода, она днём спала. Измученная нервная система жаждала передышка, отдыха. Не только жаждала, но и сон цветной себе позволила.

Странный, надо заметить, сон. Как будто ранним ясным летним утром стоит Светлана на огромном поле. По щиколотку в мягкой траве стоит. Босая, в сарафанчике. Небо чистое, светлое. Ни облачка. Солнце яркое. Надо бы панаму надеть, иначе солнце лицо и шею, и плечи мелкими веснушками обрызгает. Мучайся потом, своди эти солнечные знаки отличия. Но так ласково ветерок лицо овевает, так нежно волосы треплет. Не хочется панаму надевать. Ничего вообще не хочется. Стоять вот, подставляя ветерку лицо, ни о чём не думать, впитывать в себя счастье единения с окружающим миром. И вдруг Дрон проявился. Как на фотобумаге, лежащей в реактивах. Тёмный весь. Кругом свет золотой, а Юрка весь-весь тёмный. Но каждую чёрточку разглядеть можно, каждую мелкую деталь. За спиной мешок - не мешок, рюкзак - не рюкзак, поклажа неясная. Светлана знает откуда-то - парашют. И знает, что Дрон прыгать собрался. Особой сложности затяжной прыжок сделать хочет. Отговаривать его надо от глупой затеи. Страшно Светлане. Словно ледяным холодом повеяло. Солнце. Жара. А ей холодно. Просит Юрку:

- Не надо. Не прыгай сегодня, Дрон.

- Ты что это, Свет? - он ласково щурится.

- Ну его, этот прыжок диковинный, - нервничает она. - Вдруг не получится?

- Да у меня таких прыжков без малого сто, - Дрон ухмыляется. - Одного как раз до сотни не хватает.

- А тебе непременно сотня нужна? - начинает злиться Светлана, неясным образом озарённая пониманием - Дрона не отговорить, как ни старайся.

- Непременно, - серьёзно отвечает Дрон. - Вот прыгну последний раз и буду свободен. Делай тогда из меня хоть фарш на котлеты.

- От чего свободен, Юр? От чего? - срывается на крик Светлана.

- От обязательств, Светка. От всех и всяческих обязательств.

Светлана молчит. Непривычно для себя злится на Дрона. И всё больше злится, всё больше. Того и гляди, на части её разорвёт от злости. Дрон тоже молчит. Внимательно оглядывает приятельницу, как будто запомнить хочет. Навсегда запомнить.

- Прощаться не будем, - вдруг прерывает молчание Дрон. - Примета нехорошая. Давай-ка мы с тобой, Цветик-семицветик, расцелуемся… не на прощание, нет, на счастье, на удачу.

- С парашютом своим целуйся, - непримиримо отвечает Светлана. - Он тебе сейчас нужнее.

- Ну, как знаешь, - хмыкает Дрон. - Тогда пока. Я пошёл.

И он очень уж быстро начинает удаляться. Только сейчас рядом был, а через мгновение уже на другом краю поля. Издалека - совсем маленький и наконец освещённый солнцем. И тут с неба гром как шарахнет! С чистого абсолютно неба. Такой ужас Светлану пробрал от этого грома, словами не передать. Показалось ей, что это предупреждение свыше. Закричала отчаянно:

- Юра-а-а-а-а!

- Света, Светочка!

Светлана подхватилась, подскочила. А это она спала, оказывается. И во сне кричала. Мама её разбудила. Криков дочкиных перепугалась. Да и Лёха Скворцов позвонил. Решил напомнить, что встречаются через два часа у Савёловского вокзала. Светлана отвлеклась немного. Но так ясно, так отчётливо держался в голове сон, таким до ужаса реальным всё ещё казался и после телефонного разговора с Лёхой. Она не удержалась, поделилась с матерью.

- Вот и хорошо, что не поцеловались, - высказалась Ангелина Петровна, ставя перед дочерью чашку с крепким сладким чаем. - Попей-ка чайку перед уходом.

- Спасибо, - автоматически поблагодарила Светлана, вцепилась в чашку, сделала глоток. - Что же хорошего? Надо было попрощаться, поцеловать его. Такую малость один раз попросил у меня. И то… не в жизни, во сне. А я и на это оказалась неспособна.

Ангелина Петровна отошла к окну, отодвинула шторку, вглядывалась в происходящее на улице. Сказала тихо, неизвестно чему улыбаясь:

- Нет, это хорошо, что не поцеловались. Во сне целоваться - к разлуке.

- К смерти, что ли? - всполошилась дочь.

- Почему обязательно к смерти? Просто к вечной разлуке. Может, потом и увидишь человека несколько раз, но так… незначительно. Рядом его уже никогда не будет. Жизнь разведёт. В твоём случае… Хорошо, что не поцеловались. Жив будет твой Дрон.

- Господи, мама! - Светлана аж чашку с чаем отодвинула. - Ну ты-то откуда знаешь?! Ты разве толковательницей снов стала? Вроде никогда подобными вещами не увлекалась.

А у самой сердце забилось в страхе и надежде.

- Не увлекалась, - Ангелина Петровна повернула голову к дочери и улыбнулась добро, как только любящая мать умеет. - У нас на работе женщина одна была. Очень хорошо сны толковала. К ней со всего КБ бегали. Представь, и мужчины иногда. А у нас с той женщиной столы рядом стояли. Я много чего слышала. Кое-что и запомнила.

- Мам, как ты помнить можешь? У тебя ведь… - Светлана ляпнула и замялась, боясь договорить, обидеть мать.

- Склероз? - ещё раз по-доброму улыбнулась Ангелина Петровна. - Так это я вчерашний и сегодняшний день забываю. А давнее - то всё хорошо помню. А ты собирайся, собирайся. Тебе уже пора, наверное.

Светлана, недоверчиво косясь на мать, отправилась собираться. Конечно, мама могла придумать зацепку, поддержать ненаглядное чадо. Но вдруг не придумала? Вдруг правда? Неспроста же такой сон приснился? Яркий, реальный до жути. Обычно сны у Светланы через пять минут после пробуждения начинали таять в памяти, терять чёткие контуры и большую часть деталей, оставляя лишь смутные ощущения. Этот держал во власти цепко, не уходил, всеми своими подробностями продолжал волновать. И робкая надежда поселилась в сердце. Так хотелось верить маминым словам, так хотелось.

Она оделась поприличнее. Подкрасилась. Волосы щипцами подкрутила. Словно Юрка мог её видеть в этот день, оценить и от одного её нарядного вида начать поправляться. Если бы Юрка увидел, то непременно оценил. Сказал бы одобрительную фразу. Подмигнул бы. Не то, что Скворцов. Который и не Скворцовым вовсе должен зваться, а Курицыным. Увидел Светлану и раскудахтался:

- Ты куда намарафетилась, ворона? Не в театр идём, в больницу.

- Сам ты ворона, - беззлобно отмахнулась Светлана. - А я очень даже симпатичная молодая женщина.

Хотела обидеться, но передумала. Для чего обижаться? Давно надо привыкнуть. От Лёхи доброе слово услышать - до морковкиного заговенья ждать придётся.

- Ворона ты и есть, - пробубнил Скворцов, - В павлиньих перьях.

- А может, у меня повод есть в павлиньих перьях покрасоваться?

- Интересно, какой? - озлобился Лёха. - Дрон загибается, а ты повод для веселья нашла?

Как он её в ту минуту ненавидел. Аж трястись начал. Светлана внимательно смотрела ему в глаза. Сказать? Не сказать? Не поверит ведь. Пошлёт куда подальше. Обидных слов наговорит столько - чёрт на печку не втащит. И таки не смогла не поделиться своей надеждой, радостью. Не удержалась, выпалила:

- Мне, Лёш, сон приснился хороший!

- Какой такой сон? - поразился Скворцов. - У тебя, Кравцова, с горя крыша поехала? Я тебе про Фому, ты мне про Ерёму.

- Говорю тебе: хороший. Понимаешь? Хороший.

- Ну вот. В огороде бузина, в Киеве дядька, - окончательно разгневался Лёха.

- Не злись. Мне сон приснился, что Дрон выживет.

- Чего? - Лёха резко к ней повернулся.

Мама не придумала. Оказывается, мужчины тоже в вещие сны верят. Но признаваться не хотят. Стыдятся. Лёха всю дорогу вытрясал из Светланы подробности. Сомневался. Говорил гадости. Ёрничал. Вновь возвращался к обсуждению подробностей. Сам пытался толковать сон. Про Фрейда вспомнил. Постоянно переспрашивал: “А ты точно знаешь?”. И наконец выдал:

- Хрень одна все эти ваши сны. Дурь бабская.

Но, тем не менее, повеселел, краешком губ улыбнуться соизволил. Они стояли уже посреди больничного двора, перед одним из корпусов. Не знали, куда идти, где искать нужное отделение. Как назло, больничный двор был пустынен. Хоть бы медработник какой промелькнул или приживалы больничные. Пришлось минут двадцать потратить, разбираясь в хитросплетениях местоположения корпусов и отделений. Наконец они добрались до нужной реанимации, до той самой двери, за которой находился Дрон.

Они шли по коридору первого этажа, когда заметили родителей Дрона, смирно сидевших на удивительно длинной банкетке. До того Светлана видела их несколько раз мельком. Вряд ли бы узнала, приди одна. Но Скворцов весь как-то подобрался, повиновател всем своим обликом. Она сразу догадалась: родители Юрки. Ей вспомнилось, что это Дрон от Лёхи домой возвращался, когда в переплёт попал. За девушку заступился. Разогнал хулиганов. Красавицу спас, а сам не уберёгся. До припаркованной на соседнем углу машины дойти не успел. Через сто метров от места драки на него напали сзади, огрели куском металлической трубы по голове. После избивали лежащего Юрку той же трубой, ногами, чем придётся. Спасибо, до смерти не убили, беспредельщики поганые. Спугнул их кто-то. Нашлась добрая душа, вызвала “скорую”. Только Скворцов здесь совсем не причём. Дрон в любое время и в любом месте мог на беспредельщиков наткнуться. С его-то способностью кидаться на помощь людям без рассуждений. Зря Лёха терзается чувством вины.

Терзаемый напрасным чувством вины Лёха тем временем медленно приблизился к родителям Дрона, тихо, еле слышно поздоровался:

- Здравствуйте, Полина Ивановна, Петр Григорьевич. Ну, как? Что?

Светлана тоже поздоровалась. И стояла молча, не зная, что нужно сказать.

- Светочка, - неожиданно слабо улыбнулась Полина Ивановна. - Как хорошо, что и вы здесь.

Она была бледна до прозелени. При том удивительна спокойна. Спокойствием смертельно уставшего, вымотанного до предела человека. Спокойствием человека, потерявшего надежду. И надо же? Светлану помнила. Непостижимо. Не до приятельниц Дроновых ей, верно, сейчас.

Пётр Григорьевич неторопливо объяснял Лёхе положение дел. Похоже было, состояние Дрона немного улучшилось. Иногда он на несколько минут приходил в себя. Девушку какую-то звал.

- Наталью, вероятно, - вздохнула Светлана.

Полина Ивановна и Пётр Григорьевич, оба разом недовольно посмотрели на неё. Лёха с натугой раскашлялся, взглянул красноречиво: ну, ты, мол, Кравцова, и дура. Ей стало неловко. Плохую память оставила о себе Натка. Светлана могла бы сообразить, не напоминать бестактно. Спеша загладить невольную вину, сообщила:

- А мы вот яблоки привезли, апельсины, творог, сок.

- Нельзя ему ничего, - Полина Ивановна отвернулась. Заметно было, как она старается не допустить слёз.

- Сейчас каждые два часа изменения наблюдаются, - Пётр Григорьевич попытался говорить бодрым тоном. Вместо бодрого тона получилось едва внятное бормотание. - Да вы и сами можете у врача спросить. На звонок нажмите и врач выйдет.

Светлана и Лёха одновременно повернулись в ту сторону, куда подбородком указал Пётр Григорьевич. Вот она, заветная дверь. Металлическая, тяжёлая. Почти как в военном бункере. И звонок. Мирный электрический звонок. Никакой информации, вопреки слухам, на двери не висело. Рядом с дверью тоже. Светлана испугалась отчего-то. Жалобно взглянула на Скворцова. Лёха помедлил и нажал-таки на кнопку звонка. Сразу же отошёл назад. Мог и не торопиться. Ждать пришлось минут десять. Потом дверь приоткрылась. Выглянул врач. Армянин - не армянин, непонятно. Не русский точно, явный кавказец. Спросил с лёгким гортанным акцентом резко и неприязненно:

- К кому?

- К Дронову, - быстро проговорил Лёха.

- Информацию даём только близким, - отрезал врач. Лёха растерялся. Светлана наоборот заторопилась:

- Мы близкие. Мы очень близкие.

Врач тут только заметил её. Быстро окинул взором. Чуть заметно усмехнулся.

- Передачу принесли? Можно только минеральную воду и памперсы, да?

Памперсы? Лёха со Светланой переглянулись. Подумать о памперсах не догадались как-то. Да и какого размера нужны памперсы для Юрки? На слона?

- Есть у вашего Дронова памперсы, есть, не переживайте. Родители принесли. Но дня через два ещё понадобятся, да?

- А… а как он себя чувствует? - робко поинтересовалась Светлана. Этот резковатый и, видимо, любивший скорости врач пугал её.

- Хорошо себя чувствует, да? Жить будет, красавица, мамой клянусь. Не плачь, да? После девятого мая в общую палату переведём.

- Спасибо, - пролепетала она, краснея. Слишком заинтересованным, откровенным мужским взглядом смотрел на неё врач. И ошибся, явно приняв за невесту либо гражданскую жену Дрона.

- Не за что. Медсестра выйдет, минералку заберёт, да? А вы, молодые люди, лучше стариков отсюда заберите.

Родители Дрона, до того сидевшие тише воды, ниже травы, зашевелились, заканючили жалобно:

- Гарик Геворкянович, мы тихо, мы не мешаем.

- Вы посмотрите на них, да? - возмутился Гарик Геворкянович. - Зачем вам здесь сидеть? Позвонил по телефону, узнал новости, отдыхай. Нет, ездить надо, да? Хорошо. Приехал раз в день, два раза. Со мной поговорил, да? И отдыхай. Нет, ездят, ездят. Сидят здесь с ранний утра до поздний вечер, да? Думают, толк выйдет. Думают, их сидение здесь поможет, да?

Врач сердился. Сильнее звучал южный акцент, чаще коверкались слова и чаще звучало армянское, повышающее голос и придающее фразам вопросительную интонацию “да”.

- Доктор, простите, - Светлана порылась в сумке с передачей для Дрона и начала извлекать оттуда пакет. - Мы бы хотели вам…

Гарик Геворкянович вскипел, недослушав:

- Что?! Взятка?! Пошли вон отсюда, да? Немедленно! Думаете, если врач - лицо кавказской национальности, так он только за взятка лечит?

- Не взятка, - неизвестно с чего расхрабрилась Светлана. - Презент.

Хотя… известно с чего расхрабрилась. Конечно, получилось неловко - хорошего человека обидела. Так ведь хороший же человек попался, не взяточник, не гад. А это здорово!

- Какой ещё может быть презент-мезент, да? - продолжал бушевать врач. Но глаза его случайно скользнули по пакету в руках у Светланы. И буря моментально улеглась. Гарик Геворкянович смолк, а потом осторожно вопросил:

- Это у вас кофе, да?

- Кофе, - кивнула Светлана, позволив себе тень улыбки.

- А какой? - на смуглом лице врача замелькали алчные всполохи.

- Кения.

- Не может быть. Его просто в Москве не может быть, да? - бормотал врач. Сам же не мог глаз отвести от пакета.

- А вы проверьте, - посоветовала Светлана и сунула пакет ему в руки. - Это вам кофе. Наш презент.

- Хорошо, - вцепившись в подарок, сдался врач. - Такой презент возьму, да?

Он тут же распечатал пакет и сунул в него свой большой, крепкий нос. Наверное, с минуту, прикрыв глаза, нюхал, вбирая в себя запах. По лицу его начал расползаться лёгкий румянец. Ни дать, ни взять, токсикоман с клеем “Момент”. Потом прищёлкнул языком и застенчиво попросил:

- А вы ещё такой кофе достать не сможете? Вы не думайте, я заплачу, да?

- Дело не в деньгах, - смутилась Светлана. - Его достать трудно. Но я попробую.

Этот кофе в необычной упаковке с африканским орнаментом через знакомых добывала ей Люська. Весь процесс занял больше месяца. Стоил настоящий кенийский кофе безумно дорого, но по праву считался лучшим если не в мире, то у отдельных российских знатоков уж точно. Светлана старалась для Ольги Александровны. Собиралась сделать ей хороший подарок к дню рождения. Такой, чтоб по душе пришёлся. С собой в больницу она его захватила на всякий случай. По совету матери. Случай и подошёл.

- Вы подождите, сейчас сестра за минералкой выйдет, да? - Гарик Геворкянович кивком головы попрощался и скользнул за дверь, прижав пакет к груди бережно, как бесценную вазу. Дверь с тихим щелчком захлопнулась. Все облегчённо перевели дух. Полина Ивановна похлопала по банкетке рукой, обозначая место рядом с собой, предложила:

- Садитесь, Светочка. Медсестра обычно долго не выходит. Я вам так благодар…

Она не успела договорить. Металлическая дверь снова открылась. Выглянула сосредоточенная, но чуть-чуть улыбающаяся медсестра.

- Кто тут к Дронову?

Вся минералка, какая была с собой у Светланы и Лёхи, у родителей Юрки, перекочевала к медсестре.

- Это всё кофе, - радостно заявил Пётр Григорьевич, развернувшись к Светлане. - Как правило, бутылку берут, много две. Вы удачно с кофе придумали.

Вчетвером они пошли по коридору к выходу, обсуждая кофе, Гарика Геворкяновича, состояние Дрона и пытались заразить друг друга надеждой на лучшее.


*


Всё когда-нибудь заканчивается. Закончились и бесконечные майские праздники. Дрона перевели в общую палату на четыре койки. Первые дни он только мычал сквозь бинты и слабо шевелил загипсованными пальцами. Светлана с Лёхой ездили к нему через день. Поочереди. Сидели возле его койки по часу и более. Рассказывали смешные истории и всеми силами внушали оптимизм. На самом деле поводов расстраиваться хватало. Под угрозой потери находился левый глаз Дрона, шейные позвонки не очень красиво продемонстрировали себя на рентгеновских снимках. Достало и мелочей. К счастью, угроза жизни миновала. В некотором смысле, можно было вздохнуть с облегчением. Светлана и вздохнула. И сообразила, что уже середина мая, скоро конец учебного года. Практика. Потом поход этот окаянный. Месяц до него остался. Или около того. А ещё личная жизнь, на которую стоило наконец обратить внимание.

Павел Николаевич снова держался немного в стороне. Посматривал с осторожным интересом. Вероятно, ждал, когда Светлана очнётся от неведомых ему проблем. Она очнулась. И даже собралась поделиться с ним только что пережитыми страхом за друга, продолжающимися волнениями. Впрочем, так и не решилась. Показалось отчего-то - не поймёт Дубов. Делиться без опаски можно было с Панкратовой. Но та обычно говорила:

- Ох, и нежная же ты тварь, Аркадьевна. Кисейная барышня, блин. Это друг у тебя на тот свет собрался, и ты чуть дуба не дала. А если бы родителям поплохело? Тебя, наверное, первой бы хоронить пришлось.

- Типун тебе на язык! - возмущалась Светлана

Ну, как такому человеку душу открывать? Грубостей наслушаешься и только. Приходилось груз переживаний носить в себе. А он тяготил, этот груз, давил на уставшее сердце. Помощь пришла со стороны. Откуда не ждали, что называется.

На одном из занятий с Павликом Светлана сделала подарок Ольге Александровне по поводу дня рождения. Задним числом, естественно. И не удержалась, когда смутившаяся Ольга Александровна исходилась в благодарностях, посетовала.

- У меня специально для вас роскошный кофе хранился, но… Пришлось врачу в реанимации отдать.

- А что случилось? - всполошилась Ольга Александровна.

Тон её был столь участлив, выражение глаз такое сочувствующее. Светлана рассказала ей всё. Начала кратко, сдержанно, в основных чертах. И сама не заметила, как, подбадриваемая тактичными замечаниями, осторожными вопросами, выложила подноготную. Фактически наизнанку вывернулась. Даже всплакнула немножко. Более понимающего слушателя вряд ли бы удалось найти. Ольга Александровна сама в прошлом перенесла нечто схожее. Нет, страшнее. У неё не друг умирал, а любимый. И она с полным знанием внимала, подбадривала Светлану. Помощь предлагала.

- Окулиста, жаль, нет. Знакомый специалист по травмам позвоночника есть. Можно его попросить. Он - блестящий специалист. Константина Алексеевича лечит. И человек очень хороший.

- Что вы, - смутилась Светлана. - у нас таких денег нет. Это ведь очень больших денег стоит.

- Какие деньги? О чём вы? Он за деньги не пойдёт, обидится, - тряхнула головой Ольга Александровна. Светлана, оказавшись в крайне неловкой ситуации, продолжала сопротивляться:

- Нет, нет, невозможно. Неизвестно, как Юра себя поведёт. Он капризный стал до одури. С ним теперь очень тяжело.

- Капризный? - Ольга Александровна посветлела лицом. - Это хорошо, что капризный. Это значит, на поправку пошёл, выздоравливает.

- Да? - растерялась Светлана.

- Ну, конечно. Он ведь сильный мужчина, ваш Юра?

- Очень. Представляете себе, бывший десантник? Два метра роста, косая сажень в плечах. Автомобиль за бампер немного приподнять может. Вернее, раньше мог.

- Да я не про это, - засмеялась Ольга Александровна. - Морально он сильный? По натуре?

Светлана задумалась. Никогда раньше не пыталась оценивать Юрку с моральной стороны. В голову не приходило. Пожала неопределённо плечами:

- Ну… не знаю… Мне кажется, он… настоящий.

- Вот видите, здоровый, сильный мужчина. Настоящий, как вам кажется. И, наверное, болел редко?

- Не припомню вообще, чтобы он болел.

- Да, да. А теперь он лежит. К постели прикован. Беспомощный. К тому же в перспективе инвалидность. Что же вы хотите? Погодите, от всех этих обстоятельств он ещё беситься начнёт. Константин Алексеевич, помнится, как только двигаться немного начал, вещами разными в меня швырялся. Гнал от себя. Я в коридоре отсиживалась. Посижу с полчасика, поплачу, потом глаза вытру и, как ни в чём ни бывало, обратно в палату иду.

Ольга Александровна замолчала. На минуту ушла в себя, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям.

- Знаете, - спохватилась Светлана, невольно возвращая Ольгу Александровну из невообразимых глубин памяти, - А ведь и у меня похоже. Дрон такие гадости говорить начал! Просто ужас берёт. Только что вещами не швыряется. Наверное, не может пока. Руки загипсованы. И тоже гонит. Говорит, чтобы больше не приходила.

Ольга Александровна внимательно посмотрела на Светлану. Выглядывала понятное лишь ей одной. Спросила осторожно:

- А вы уверены, что он вам друг?

- Самый настоящий, самый лучший, - горячо откликнулась Светлана, не сообразив, к чему клонит собеседница.

- Жаль, - вздохнула Ольга Александровна.

- Жаль, что он мне друг? - поразилась Светлана. Получила в ответ тонкую, ускользающего значения улыбку.

- Жаль, что ваш друг в столь трагическом положении оказался.

Беседа с матерью Павлика подействовала самым благотворным образом. Светлана облегчила душу, несколько успокоилась, перестала волноваться из-за ряда вещей. Остался, правда, после разговора небольшой осадок. Совсем крохотный. Будто Ольга Александровна тончайшим образом намекнула на некие обстоятельства, коих Светлана углядеть не сумела. Вместо размышления о неких обстоятельствах она постаралась изгнать из мыслей мелкую занозинку, оставленную разговором. В более приподнятом настроении схватилась за дела насущные. Дома скопилась куча хозяйственных дел, которые теперь маме её давались с трудом. Отец пытался помогать, но зачастую портачил, не имея привычки и необходимых навыков. На работе много долгов набралось. Заканчивался учебный год, шла активная подготовка к экзаменам. Ворох документации призывал к действию. Дрону тоже требовалась помощь. Ольга Александровна договорилась со своим прекрасным специалистом, и он несколько раз бывал у Юрки. Почему-то именно Светлане надо было договариваться на сей предмет с лечащим Дрона врачом, организовывать доставку специалиста в больницу и домой.. Хорошо хоть, у Скворцова были права и доверенность на машину. Отпала нужда тратить немалые деньги на такси. Лёха сам возил медицинское светило. Как совладелец небольшой частной фирмочки, Скворцов ни от кого не зависел, мог бросить дела ради Дрона или перенести их на другое время.

У Светланы, наоборот, со свободным временем получалось напряжённо. Чтобы с трудом успевать, ей приходилось метаться, как угорелой. Она быстро исхудала, стала раздражительной. Изо всех сил сдерживала себя с учениками, с Панкратовой, с Лёхой Скворцовым. Павлу Николаевичу виновато улыбалась. На последней в году планёрке не заметила, как заснула. Лев Яковлевич, конечно, заметил. Все заметили. Но будить её никто не стал. И она испытывала искреннюю благодарность за неожиданную добросердечность коллектива. Ученики не были столь благодушно настроены. Однажды в буфете Светлана услышала, как ей перемывали косточки её же собственные семиклассники.

- Ты заметила, что Мэри Поппинс сбрендила?

- Стопудово. Чума просто.

- Не-е-е, девки, у неё наверняка дома напряги.

- Сам ты напряги. У неё крыша съехала… на почве этого… как его…

- Крышу-то надо крыть андулином!

Ребятня расхохоталась. Светлана поспешила быстрее выбраться из буфета. Расстроилась донельзя. Скорей бы уж год заканчивался. Ещё поход этот, будь он неладен.

От всяческих огорчений Светлана вдруг поругалась со Скворцовым. Он позвонил в один из вечеров и сказал приказным тоном:

- Кравцова, тут кое в чём помочь надо. Полине Ивановне. Она не справляется. Давай послезавтра дуй к ней.

- Не могу, - отказалась Светлана.

- Что значит, не могу?

Лёха сделал попытку наехать, наговорить мерзостей, обидеть. В традиционном для него репертуаре. Светлана молча выслушала. Дождалась момента, когда источник вдохновения у Лёхи иссяк. Вкрадчиво поинтересовалась:

- Ты всё сказал, что хотел?

- Всё.

- Отлично. Теперь я говорить буду. А ты не перебивай, пожалуйста, - и далее, разгоняясь сильнее и сильнее, повышая голос и периодически срываясь на истерические ноты, она живописала ему свою жизнь за последний месяц. Целых пять минут бушевала раненым мамонтом. Скворцов пикнуть не посмел. Привык к тихой, спокойной, немного застенчивой приятельнице. Такую Светлану, как сейчас, он не знал. Такую Светлану она и сама до сего дня не знала. Испугалась. Завершила монолог мирно:

- Что ж, по-твоему, я уже и не человек вовсе? Робот-автомат?

- Ты человек, Светка. Очень даже человек, - сдал позиции ошалевший от её выступления Лёха. - Ладно, остынь. Чего там. Это я зарапортовался. Прости козла вонючего.

- Да ну, какой ты козёл? - смягчилась Светлана, приятно удивлённая заискивающим тоном Скворцова.

- Мир?

- Мир.

Действительно, не ко времени было ссориться. Не поссорились, слава богу. Лёха ещё ей свой рюкзак отстегнул с хорошими, широкими лямками, на станке. И флягу с карабином - на пояс цеплять. Для похода.

Уставшая до предела Светлана похода начала ждать, как отпуска, способа отдохнуть за два дня, отключиться от проблем и трудов. О том, сколько нужно будет трудиться в походе, быть начеку, нервничать, она, к счастью, не подозревала. Вспоминалось сказанное Галиной Ивановной с намёком “Ах, так?”. Неясные желания и туманные надежды опять стали будоражить кровь, гонять её по всем веночкам. Что-то будет. Что-то непременно должно случиться важное в этом походе. Не зря же Павел Николаевич сам вызвался идти. Сердце замирало при мысли о возможности остаться с ним наедине. А дети? За детьми Люська присмотрит. Нет, нет, обязательно должно произойти между ними нечто значительное. От предчувствия Светлана волновалась по нарастающей. Судьба её наконец решится. Разве может быть иначе?


*


Великий день настал. Отец сам неумело сложил, упаковал Светлане рюкзак. Люськина палатка туда не поместилась, и он привязал её снизу. Светлана бестолково переминалась с ноги на ногу рядышком. Дрон, прощаясь накануне, бормотал некоторые полезные советы, дескать, то да сё, и в рюкзаке надо мягкое к спине. Она не решилась сказать об этом отцу. Как сложил, так и сложил. У неё-то вообще рука не поднялась рюкзак укладывать. Зато она с толком потратила время на свой внешний вид, и выглядела как картинка. Сидящий по фигуре почти новый спортивный костюм, кокетливые полосатые носочки, новые, ослепительно белые кроссовки. Под клапаном рюкзака аккуратной скаткой покоилась новая же цветная куртка.

- Вот, - сказал Аркадий Сергеевич, приподнимая рюкзак за одну лямку. - Килограмм на десять потянет. Как донесёшь? Ума не приложу.

Светлана легкомысленно отмахнулась. Таскали сумки и потяжелее. Рюкзак, говорят, нести легче, чем хозяйственные сумки. Вся нагрузка не на живот приходится, а на спину. Но, уже подходя к школе, поняла - отец был прав. Десятикилограммовый груз казался непосильным. А ведь дорога до школы - только начало пути. Опозориться перед учениками нежелательно. Опозориться перед Павлом Николаевичем немыслимо. И палатка Люськина, лишняя тяжесть. Зачем, спрашивается, согласилась? Главное сейчас, правильное выражение лица сохранять. Тогда никто ни о чём не догадается.

Правильное выражение лица соблюсти не удалось. Неприятности начались прямо на школьном дворе. Дубов, увидев её, замер на мгновение, распахнув свои зеркальные глаза. Затем демонстративно окинул с головы до ног критическим взором. При первой возможности, когда рядом не болтались всякие Ковалёвы и Рябцевы, выдавил почти враждебно:

- Это вы куда собрались, Светлана Аркадьевна? На пикник?

Светлана вспыхнула. Стыдливо потупилась. Сам Дубов оделся в вещи поношенные, но ладные, хорошо подогнанные. Выглядел исключительно. Настоящий такой мужик. Спокойный, уверенный в себе. Ответила ему, давясь неизвестно откуда взявшейся слюной:

- Одела, Павел Николаевич, как вы и говорили, самое удобное. У меня другого нет. Я никогда в походы не ходила. И на пикники никогда не ездила.

- Ну-ну. Изгваздаете всю эту красоту, потом не жалуйтесь, не нойте.

- Я что, когда-то повод давала? - возмутилась Светлана. После памятного разговора с Лёхой Скворцовым некие перемены произошли в её натуре. Она постигала искусство отпора при несправедливых наездах. И процесс этот начинал приносить ей удовлетворение.

- Ещё будет время мне повод дать, - отговорился Дубов. - Да снимите вы свой “сидор”, поставьте вон туда, к моему рюкзаку.

Интересно, куда вдруг разом подевались его отменные манеры, его старомодное воспитание? Светлана, по правде говоря, надеялась на помощь Павла Николаевича. Встретила ничем не объяснимое раздражение. Будто он ни с того, ни с сего возненавидел её. Вот тебе и нечто значительное, решающее судьбу. Как эта самая судьба иной раз шутит - зло и обидно.

Люська, конечно же, по своему неискоренимому обыкновению опоздала. Примчалась в последнюю минуту. Запыхавшаяся, весёлая. Дубов, непонятно чем раздражённый, и ей сделал весьма нелюбезное замечание. Панкратова не обратила внимания, удачно отшутилась. Пока Дубов делал перекличку учеников, пообщалась немного со Светланой.

- Отлично выглядишь, Аркадьевна. Пять баллов. А чего это Пэ Эн такой злой?

- Кто? - не поняла Светлана.

- Павел Николаевич. Ему с нами деток вести западло? Тогда чего ради набивался?

- Не знаю, спроси у него. Он и на меня собаку спустил. Как только увидел, так сразу…

- А-а-а… - протянула Люська многозначительно. - Тогда понятно.

- Что тебе понятно? - покосилась на неё Светлана.

- Выглядишь ты обалденно, вот что, - пояснила Люська. - То вся замотанная была, страшненькая. Типичная загнанная лошадь. А сегодня королевна. Ему небось и подойти стало боязно. Одно дело, знаешь, наклониться к бабе, снизу её подбирать, и другое - на коленках к ней ползти. Не любят мужики на коленях-то.

- Ну тебя, Люсь. Вечно ты чепуху городишь.

Они не успели обсудить вопрос до конца. Дубов построил ребят колонной, подошёл к женщинам и быстро распределил обязанности между ними. Светлане выпало идти замыкающей. И она, опять же, не имея опыта, радовалась новой роли.

Автобус, метро, электричка. Это было ещё по-божески. Светлана кое-как справлялась с переноской рюкзака, не подавая виду, что ей тяжело. Худо-бедно выполняла обязанности классного руководителя, держалась достаточно уверенно. На маршруте же, образно выражаясь, сдохла. И была благодарна Павлу Николаевичу, поставившему её замыкающей.

Они сошли на станции “Тучково”, опять построились в колонну и двинулись по шоссе. Конечной целью наметил Дубов берег Москвы-реки в километре или двух от какого-то известного раньше санатория. Теперь уже бывшего санатория, наверное.

По шоссе идти было приятно. Это вам не просёлочная дорога. Значительно легче ногами двигать. И всё же каждая новая сотня метров давалась Светлане с превеликим трудом. Вроде, прошли немного, а она мечтала о привале, как о величайшем благе. К несчастью и одновременно к её радости, начал накрапывать дождик, постепенно усиливаясь. Впереди, по правую руку, виднелась железная конструкция автобусной остановки. Светлана намеревалась под благовидным предлогом спасения от дождя засесть на остановке, скинуть проклятущий рюкзак и немного передохнуть. Взглядом поискала Павла Николаевича и Люську. Колонна учеников сильно растянулась, перестала быть колонной. Некоторые группки ребят давно миновали автобусную остановку. Прежде всего мальчики. Они пытались тянуться за Павлом Николаевичем, идущим ровным, упругим шагом невообразимо далеко. Нёсся вперёд, не оглядываясь. Истукан. Люська приближалась к остановке.

Светлана не удивилась, когда Панкратова нырнула под навес. За ней туда поспешили некоторые ребята. Дождь пошёл сильнее. Подул свежий ветер. Светлана прибавила шагу. До остановки добралась как раз вовремя. Дождь уже лил.

Павильон остановки имел только две стенки - железные листы, сваренные углом, - нещадно продувался ветром. Находиться там было холодно. Зато сухо. Светлана пристроилась на рюкзаке рядом с Люськой и блаженно вытянула ноги. Пятки начинали подозрительно гореть.

- Если нам придётся идти ещё столько же, я сотру себе ноги.

- М-м-м, - промычала Люська и прищурилась, глядя на струйки воды, бежавшие с кромки навеса. - Я отсюда вообще никуда не пойду, пока дождь не закончится.

Говорить не хотелось обеим. Они и молчали, слушая гомон вновь прибывающих под крышу учеников. Даже те из мальчиков, кто успел далеко ушагать в погоне за Дубовым, возвращались назад. Никто не желал мокнуть.

Светлана присиделась на рюкзаке, размышляя, как ночёвку устраивать, если дождь не закончится. Костёр не разведёшь. Сушиться негде. И тут увидела Павла Николаевича. Мокрого и злого.

- Что это вы все тут попрятались? Походники называется. Мелкого дождичка испугались.

Дождичек был вовсе не мелким. Однако возразить никто не посмел. Не говоря о Панкратовой, один Дубов мог считаться опытным походником. Остальные имели законный статус новичков. И если Павел Николаевич преисполнился возмущения, значит, повод для возмущения реально существовал.

- Ну-ка, быстро все на маршрут!

Ребятня нехотя, но послушно потянулась под негостеприимное дождливое небо.

- Павел Николаевич, - миролюбиво заметила Люська. - Может, не стоит под дождём по шоссе идти? До леса неблизко. Промокнут все насквозь. Где их сушить? Заболеют на нашу голову.

- Людмила Семёновна, - Дубов вдруг стал привычно вежлив, снизошёл до объяснения. - Дождь может и не закончиться. Надо дойти до места, разбить стоянку, развести несколько костров, чтобы согреться, обсушиться, приготовить еду.

- Не лучше ли тогда вернуться в Москву?

- Не лучше. Если не доведём дело до конца, ребята нам верить перестанут.

- Господи! - недовольно вздохнула Люська. - Можно подумать, они сейчас нам верят. Да ни боже мой!

Дубов не стал её дальше уговаривать. Строго взглянул на Светлану.

- Светлана Аркадьевна, вставайте! Вы подаёте детям дурной пример!

Светлана без всякого желания поднялась. Сцепив зубы, кое-как взгромоздила на спину рюкзак и шагнула под дождь. Люська проводила её насмешливо-сожалеющими глазами. Павел Николаевич тихо сказал ей на ухо:

- Вот теперь умница. Всегда меня слушайтесь.

Панкратова презрительно хмыкнула. Она и не думала покидать убежище. Правильно сделала, кстати. Просидела под навесом полчаса, пока дождь не кончился. Затем быстро догнала едва волочившую ноги группу. Она единственная оказалась сухой, остальные промокли насквозь. Дрон впоследствии сердито просвещал Светлану, какой идиот достался им в руководители группы. Ни один опытный командир не погонит своих людей под дождь, если в том нет срочной оперативной нужды. Задача хорошего командира состоит не только в выполнении поставленной задачи, но в сохранении своего подразделения целым и по возможности невредимым. И Светлана верила Дрону, как верила сначала Павлу Николаевичу. Но это после. А тогда она тащилась позади всех, ощущая, как всё сильнее промокает одежда, неприятно липнет к телу, за воротник стекают струйки воды, щекоча кожу. Рюкзак казался вдвое тяжелее, чем прежде. Содержимое его, по всему, изрядно промокло. Надо было вещи в целлофановые пакеты сложить. Дрон советовал, да она забыла. В следующий раз такой глупости не совершит. Тщательно приведённые по утру в порядок волосы свисали на лоб слипшимися мокрыми сосульками, мешали смотреть вперёд. Светлана замучилась убирать их с лица, потому смотрела под ноги. Новые кроссовки, влажные и ставшие неудобными, сильно натирали ноги. Нельзя было кроссовки на рынке покупать. Только в специализированном магазине. Говорил же ей Дрон. Не послушалась, денег пожалела, теперь мучайся.

Дождь закончился, когда они шли опушкой леса. Между раздуваемых ветром туч сразу проглянуло яркое летнее солнце. Светлана кинула взгляд на ручные часики. Полдень. Так рано? Ей казалось, они шли целую вечность и скоро должен наступить вечер. Выясняется, до вечера ой как далеко. Есть шанс обсохнуть за несколько часов, при условии, что солнышко не спрячется.

Павел Николаевич выбрал отличное место для стоянки. На большой поляне, словно специально созданной господом богом среди сосен. Совсем рядом с рекой. От воды поляну отделял невысокий обрыв уступами, поросший редкими молодыми берёзками и чахлым кустарником. И тенёк есть, и солнечное место близко.

Переодеться в сухое, у кого оно нашлось, Дубов разрешил. Поваляться на травке, передохнуть не позволил. И не потому, что трава подсохнуть не успела. Погнал палатки ставить, хворост и дрова для костра собирать, сушить, воду носить. Вдруг снова дождь случится? Всем дела и заботы выискал. Ни с того, ни с сего подобрел к Светлане. Она, выполнив свой урок, сидела на сухой кочке и пыталась снять чуть не намертво прилипшие к пяткам кроссовки. Люська с аптечкой наготове примостилась рядом, скрестив ноги по-турецки. Он подошёл, помог осторожно снять кроссовки и носки. Вместе с Панкратовой начал обрабатывать Светлане пятки перекисью водорода, какой-то неизвестной женщинам жёлтой фармацевтической дрянью. Светлана умудрилась в кратчайший срок натереть себе кровавые мозоли, лопнувшие и слегка уже подсохшие. Боль была изрядной.

- Вы плачете, - тихо пробормотал Павел Николаевич, ловко накладывая на мозоли бактерицидный пластырь.

- Но не плачусь, не жалуюсь, - так же тихо огрызнулась Светлана. Вспомнила его утреннее предупреждение на школьном дворе.

- Не сердитесь, - он заискивающе улыбнулся. - Виноват. Больше не буду. Я вас за свою считаю. А к своим, увы, я всегда строг.

- Да я не сержусь, - смутилась Светлана. - Просто больно очень.

Люська молча переводила любопытные глаза с Дубова на приятельницу и обратно. Не ухмылялась.

- Вы пока обувь не надевайте, - Павел Николаевич поднялся. - Походите босиком. Пусть ранки заживут немного.

- Трава мокрая, - встряла наконец Люська.

- Это ничего. Земля тёплая. Сейчас босиком походить полезно. И приятно.

Дубов отошёл, на ходу снимая с себя наполовину просохшую уже штормовку, а следом за ней и футболку. Пошёл пристраивать одежду на куст, под солнечные лучи. Не супермен, конечно. Но и стыдиться такого торса, как у Дубова, не приходилось. Женщины провожали его взглядами. Люська тихонько, по-мужски, присвистнула.

- Вполне приличный экземпляр. Ну, Аркадьевна, держись. Что-то сегодня будет точно. Я там, на обрывчике, место хорошее видела. Потом покажу. Ты, если чего, туда его ночью веди.

- С ума сошла?! - возмутилась Светлана. Постаралась скорей забыть бестактный намёк, выбросить из головы. И свои грешные мысли отогнать.


КНИГА ВТОРАЯ. По дороге к вершине.


Ступень 3. “Повесть о Павле”.


Темнота была летняя, прозрачная. И лунная. Они сидели на обрывчике. На том месте, о котором днём говорила Люська.

Июньские ночи светлые. Окрест видно многое. Да и луна, похожая на истончённую слюдяную дольку, заливала рассеянным бледным светом деревья, кусты, реку. Где-то недалеко, в стороне и внизу, темнел подвесной мост. Длинный, гибкий, похожий на провисшую чёрную ленту. Павел Николаевич планировал вечером завтрашнего дня провести по нему группу на другой берег и добраться до ближайшей железнодорожной станции через лес.

Мост немного беспокоил Светлану. Но лишь немного. Москва-река в этом месте была неглубока, не очень широка. Светлана не могла похвастать глазомером. Для себя навскидку определила расстояние от одного берега до другого метров в пятьдесят - шестьдесят. Видимо, местные власти считали накладным строить здесь переправу посолидней. Светлана с некоторой неприязнью представляла себе, что завтра нужно будет по этому мосту переходить на другой берег. Река здесь хоть и мелкая, но зато какое течение! Настоящая быстрина. И всё дно в камнях. А над камнями длинные, склизкие на вид нити водорослей. Бр-р-р! Её передёрнуло.

- Замёрзли? - участливо спросил Павел Николаевич. Он снял с себя штормовку и накинул Светлане на плечи. И словно забыл убрать одну руку с её плеча.

Светлана замерла. Дышать боялась. Это был первый такой случай. Первый серьёзный шаг в её сторону. Ведь сейчас поцелует? Или нет? По современным меркам все сроки давно прошли. Конечно, Павел Николаевич человек немного старомодный и церемонный. Так ведь ухаживает же? Откровенно, хоть и сдержанно, аккуратно ухаживает последние полгода. Старомодно и церемонно. А больше ничего.

Наверное, Дубов и сам решил, что все сроки давно прошли. Он низко склонился к её лицу.

Светлана, в тайне даже от себя, мечтала об этом поцелуе. Павел Николаевич представлялся закованным в серебряные латы и восседающим на белом коне. Рыцарем представлялся. О рыцаре она мечтала в шестнадцать лет, рыцаря искала в двадцать два года, рыцаря ждала в своей заколдованной башне после горького опыта неудачного замужества. И он таки пришёл. Появился - спасти, охранять, лелеять. Не в полной чистоте души сохранила себя для него. Но многое, многое сохранила. Хотелось теперь Светлане этот вымечтанный поцелуй считать первым настоящим своим поцелуем. Таким, когда любовь наполняет его истинным глубинным смыслом единения душ и сердец, а не только стремлением к физической близости.

Длился и длился этот “первый настоящий” поцелуй. Увы, не было в нём и намёка на единение, а была лишь мощная прелюдия к древнему таинству соития. И они уже лежали на траве. И они уже плавились подобно горячему воску. И вдруг…

- Нет, - хрипло проговорил Дубов. - Нет, не могу…

Он вскочил. Даже в темноте было видно, как он непривычно помят, всклокочен и дик.

- Что случилось, Паша? - с трудом выдавила из себя Светлана. Она лихорадочно соображала, искала причину. Но усела заметить, что его будто током дёрнуло.

Искать причину надо было в себе, разумеется. Слишком неопытна? Слишком опытна? Не понравилась? Очень понравилась, и он испугался потерять над собой контроль? Физическая несовместимость? В судорожных, суматошных размышлениях правильного ответа найти ещё никому не удавалось. Светлана сообразила лишь, что впервые назвала его по имени и на “ты”. Тогда его как раз дёрнуло. И Светлана испугалась. Он смотрел на неё чуть ли не бешено. В темноте его глаза недобро блестели.

- Что случилось, Павел Николаевич? - повторила она свой вопрос, не сумев скрыть разочарования в голосе.

Он не ответил. Молча повернулся и шагнул вниз, в темноту, туда, где плескалась, журчала быстро бегущая вода реки.

Светлана ахнула. Разобьётся ведь. Не то чтобы крутизна большая. Однако, ночь. Она села, прислушиваясь. Слышны были его шаги, шорох осыпающегося песка и мелких камушков да непередаваемый словами звук мнущейся под ногами сочной молодой травы, обильно напитавшейся влагой от прошедшего днём дождя. Нет, были, конечно, и другие звуки. Сейчас Светлана вновь улавливала треск цикадок, движение лёгкого ветерка в кронах сосен, в листве берёзок. Из санатория, ныне называемого пансионатом, что расположился на километр ниже по течению реки, доносилась слабая музыка. Господи, это в третьем часу ночи! С ума сойти. Но прислушивалась Светлана только к шагам Павла Николаевича. Как бы не упал, не сломал себе что-нибудь.

Неверный лунный свет менял перспективу, очертания обрыва, кустов и редкого березнячка. Обливал призрачным молоком листья, большие камни, отдельные песчаные бугорки, поросшие травой, но не проникал во впадины, углубления, где сгущались ночные тени.

Шаги затихли. Вроде, не упал. Теперь, несмотря на очень тёплую ночь, Светлану прохватил озноб. Тело, совсем недавно разгорячённое надвигающейся страстью, остывало, начинало ощущать ночную свежесть. За что? Что такое она сотворила? Что получилось не так? Может быть, старомодность Павла Николаевича не выдержала её доступности? Не такая уж и доступная Светлана на самом деле. Только для него. За семь почти лет впервые повела себя раскованно. Внезапно отчётливо вспомнились слова Панкратовой. Люська одна была против Дубова. Она хмурилась и бубнила:

- Старый он для тебя. У вас разница в тринадцать лет. И ханжа.

- Как ханжа? - недоумевала Светлана.

- Так. Ханжа и лицемер, - с пол-оборота заводилась Люська. - Он совсем не такой, каким хочет казаться.

Тогда Светлана отмахивалась от Люськиных слов. Ничего-то Панкратова не понимает в мужчинах. Сама никак не может устроить личную жизнь. Сколько любовей на памяти Светланы поменять успела! Ну, даже если и понимает, то её понимание не относится к Павлу Николаевичу. Он совершенно особенный. Ни на кого непохожий. Люськиным кавалерам чего всегда нужно было? В постель Люську затащить, пожить за её счёт. Жениться, нормальную семью создавать от них не дождёшься. Зачем, когда и так хорошо, необременительно? Никаких тебе обязательств, никакой ответственности.

Многие другие так же себя вели. Светлана никому не рассказывала: ни Дрону, ни родителям, ни Люське. Несколько раз она делала попытки найти себе подходящего человека. Один стыд при воспоминаниях. Очень хорошо помнились не имена и лица, а нетерпеливость тех, кто пытался за ней ухаживать. Был среди кавалеров и такой, который сначала лучиком света её называл, цветы дарил и стихи читать пытался. Когда же отказалась она на третью неделю знакомства с ним в постель прыгнуть, разозлился. Орал безобразно, что сначала надо пожить вместе несколько лет для пробы, а уж потом, если склеится, в ЗАГС идти. И вообще, кому сейчас эта регистрация грёбанная нужна? Порядочная она, видите ли, женщина. Как-то ведь догадался, поганец, что она себя порядочной считала и для будущего мужа блюла. Догадался и кричал, оскорблял. Старался боли причинить пожирней и погуще. Мол, нормальному мужику нужна опытная, всё умеющая в постели баба, которую ничему учить не придётся, и принуждать к разным тонкостям в сексе нет необходимости, сама всё сделает с удовольствием. Только мнящие себя порядочными, чистоплюйки разные до гробовой доски без мужа обретаются. Дуры всякие. Ничего ему тогда Светлана не ответила. Подняла бровки, посмотрела жалостливо - это ты мужик нормальный, бедняга? - и ушла. Не встречалась с ним больше. К телефону не подходила, если он звонил. Да он не сильно-то и старался. Вероятно, нашёл кого посговорчивей.

Светлана долго переживала тот случай. Обдумывала слова непорядочного своего кавалера. В чём-то он был прав несомненно. Как любили выражаться некоторые политики и журналисты, реалии сегодняшнего дня нельзя сбрасывать со счетов. Конечно, он прав. Но только в чём-то. Нельзя же, как свинья, кататься с боку на бок в грязи и считать это нормой. Вот если один, другой партнёр не подойдёт, третий? Десятый, пятнадцатый, двадцать первый тоже? Что, как некоторые, обзывать это сексом для поддержания здоровья, активными поисками любви? А на самом деле, обычная грязь. Кстати, свинья так же… в грязи валяется в целях гигиены, поры кожи таким манером чистит. Человеческая же душа - не свиная кожа. Грязь налипает быстро, очищается… Бывает, что и никогда. Беречь себя для гипотетического мужа, скорее всего, не надо. Не известно, между прочим, будет ли у неё когда-нибудь ещё один супруг. А любви дождаться надо. Настоящая любовь того стоит. И ребёнка себе родить по любви. По любви дети самыми красивыми получаются. Нет, нет, дождаться непременно. Не считать же любовью то подростковое сумасшествие, когда она страдала по мальчику из параллельного класса? Целый год смотрела на него одного, он не смотрел на неё вовсе. После окончания школы она благополучно забыла про источник своего помешательства. Сейчас имя с фамилией того мальчика не всегда сразу вспомнить могла. И нельзя любовью считать бестолковый, нудный роман на первом курсе института. Об этом романе вспоминать стыдно. Стыдно за предмет воздыханий. Стыдно за себя. За то, что выбрала недостойный предмет. Ну, чувства к Овсянникову - да, это умопомрачение вполне можно было принять за любовь. Но и там ею не пахло, как выяснилось впоследствии. Неуловимая какая субстанция - эта самая любовь. Или Светлана любить не умела? От природы? Или не везло ей по жизни. Она ждала настоящего чувства, когда на всё пойдёшь ради единственного, всё отдашь - не пожалеешь. Она ждала настоящего человека. Рыцаря. И он появился наконец. Когда надежды почти не осталось. Ни на кого непохожий. А теперь так глупо она его потеряла?

Люська однажды сказала, что за своё нужно бороться. До последнего. До чего последнего? Вздоха? Этой формулы Светлана не понимала. Бороться не умела, не любила. Даже не пробовала никогда.

- Припрёт, так научишься, - вздыхала Люська.

Вот сейчас, кажется, припёрло. Светлана вознамерилась встать и идти вниз, туда, куда побежал Павел Николаевич. И тут услыхала сильный всплеск, а за ним размеренные шлепки по воде.

Она всё-таки встала, машинально отряхиваясь и приводя в порядок одежду. Сама при том из всех сил всматривалась вниз, на поверхность реки, где по сильной от течения и ветерка водной ряби призрачным мостом пролегла наискосок сверкающая лунная дорожка. Увидела почти сразу. Павел Николаевич, больше похожий на сгусток мрака, плыл по течению. Плыл крупными сажёнками, при замахе сильно отводя назад руку. Теперь уже не боясь показаться навязчивой, Светлана начала осторожно спускаться. К тому месту, где он вошёл в воду. Или нырнул?

Трава скользила под ногами, но боязни упасть, получить ушиб не было. Наверное, впервые в жизни. Сырой тёплый воздух заполнял грудь и вырывался обратно сухим, горячим. Сырость, влажность шли от реки. Запахи тоже были влажными - земли, травы, прогретых днём на солнце камней. Ещё запахи воды, тины. Не болотные, нет. Так пахли зелёные лягушки, которых деревенские мальчишки пытались сунуть ей за шиворот. Давно, в далёком детстве. В той деревне, где для маленькой Светланы и бабушки снимали на лето дачу. Светлана перехватывала лягушек сразу. Ни капельки их не боялась. Чуть-чуть рассмотрев, опускала на землю. А местные мальчишки лечили лягушками синяки и ушибы. Ловили, прикладывали к больному месту и отпускали, когда те нагревались. Да, точно, это запах из детства.

Светлана стояла на берегу. Рядом тёмной горкой лежали вещи Павла Николаевича. Она не сразу поняла, что лежат его вещи. Но поверх “горки” смутно белела небрежно сложенная футболка. Светлана немного подумала и присела рядом. Он должен сюда вернуться. Хотя бы за вещами, за кроссовками. Сейчас поплавает, остынет и вернётся. Тогда она непременно заставит его рассказать ей, что случилось. В жизни всё можно исправить. Кроме смерти. Светлане тут же вспомнился томящийся в больнице, идущий на поправку Дрон. Лёгкая улыбка сама нежно тронула губы. Всё можно исправить, кроме смерти. Так иногда говорили или писали многие мудрые люди. Так всегда утверждали мама с папой. И сама Светлана почувствовала, когда Гарик Геворкянович пообещал ей, что Дрон не умрёт.

Павла Николаевича не было долго. Она напряжённо вглядывалась в отливающую ртутью при бледном лунном свете поверхность реки. Иногда возле больших камней возникали бурунчики воды, и тогда ей казалось… Нет, это просто большие камни, высунувшие гладкие макушки на поверхность. Почему он не плывёт назад? Конечно, плыть против сильного течения тяжело. Да и глупо, в самом деле. Но в таком состоянии, как у него, может оказаться полезным. Ярость, боль - или что там в его душе? - утихнут от борьбы с природой. Или стихией? Впрочем, без разницы. И она всматривалась снова, ожидая, что вот, вот сейчас покажется тёмное пятно, движущееся против течения.

Павел Николаевич вернулся по берегу. Она не ожидала. Когда Дубов внезапно вырос рядом, испугалась слегка. Босой, в одних плавках. Задумалась, испереживалась и пропустила его появление. Увидев, засмотрелась на его тёмную фигуру. Сейчас возрастные изменения не отвлекали, невидимые глазу по ночной поре. Надо же, сорок два года, а как юноша: широкие плечи, узкие бёдра, живот подтянут. Нет рельефной мускулатуры. И бог с ней. Он не спортсмен. Но и особого жира незаметно, дряблости. Люська бы сказала, что мужик в самом соку. Или в расцвете? Всё равно странно. Светлана никогда не слыхала от Павла Николаевича об утренних пробежках, катании на лыжах, гантелях, велосипеде, игре в теннис, в футбол. Простой пропаганды утренней зарядки и то не слышала. Он всегда вёл себя так, словно большую часть жизни проводил за письменным столом, потихоньку от всех занимаясь настоящей наукой. Литературоведением, например. Такая физическая аккуратность у мужчины в возрасте за сорок? Удивительно. У многих молодых-то парней в наши дни животы свешиваются над ремнём брюк. Холёные такие животы, сверх меры кормленные.

- Что вы здесь делаете? - тихо и спокойно, но с явственно звучащей неприязнью спросил Павел Николаевич.

- Вашу одежду караулю, - не растерялась Светлана.

- Вам спать давно пора. Идите наверх, к палаткам, - процедил он сквозь зубы.

Скажи он это спокойно, вежливо, любезно, как было в его обычае, Светлана подчинилась бы. Опустив голову, полезла бы, куда посоветовали. Но это процеживание слов сквозь зубы, производимое с очевидным трудом, с неприязнью, заставило её возмутиться. Чем же она провинилась? Пусть объяснит! Мысленно посчитала до пяти, перевела дух, так же спокойно, тихо, но твёрдо и значительно потребовала:

- Нет. Мы с вами поговорим. Здесь и сейчас. Вы не вправе так поступать с живым человеком. Оденьтесь, пожалуйста, не то замёрзнете. А потом растолкуйте мне, глупой женщине, что произошло, почему вы некрасиво со мной поступили? Учитывая наши взаимоотношения всего какой-то час назад, я имею право знать.

Он молчал, только посапывал еле слышно. Потом, решившись, сказал:

- Да, вы имеете право знать. Подождите, сейчас оденусь.

Светлана стояла рядом и терпеливо ждала, когда процесс одевания завершится. Дубов не торопился. Оттягивал неприятный момент прояснения своих поступков. Она тоже не торопилась. Ему сейчас некуда было сбегать. Глядя, как он шнурует кроссовки, предложила почти по-доброму:

- Пойдёмте наверх, в лагерь. Угли, наверное, ещё тёплые. Костёр разгорится быстро. Вы обсушитесь, согреетесь. И потом… У костра приятней разговаривать.

- Нет, - покачал головой Павел Николаевич. - Останемся здесь. Если костёр разжечь, то драгоценные ученички поползут на него, как тараканы на свежий мусор. Поговорить точно не дадут. И чёрт знает что о нас с вами себе напридумывают. Вам ведь сплетен не надо, вам ведь поговорить хочется?

Светлану покоробило. Выражения “драгоценные ученички”, “тараканы на мусор” резанули слух. Интонации были нехорошими. И сарказм по отношению к ней, к её такому естественному желанию объясниться. Не ждала ничего подобного от своего рыцаря. Новое, незамеченное раньше приоткрылось в нём. И это новое категорически ей не нравилось. Но смолчала. Мало ли какие недоразумения бывают? Она сама могла неправильно его понять, неправильно услышать, неправильно интерпретировать его слова, его интонации. Если любишь человека, на многое закрываешь глаза, от многого отворачиваешься. А ей казалось, что она любит Павла Николаевича.

Дубов нашёл удобное место, сел сам и сделал приглашающий жест ей. Они сидели, молчали. И он всё не начинал, не начинал говорить. Толчок нужен? Хорошо. Она подтолкнула его:

- Ну же, Павел Николаевич. Вы обещали объяснить мне…

Он перебил:

- Это, пожалуй, трудно объяснить. Чтобы вам стало действительно понятно, мне надо начинать от царя Гороха и многое рассказать о себе, о своей жизни. Я не уверен, что хочу о ней рассказывать.

- Время у нас с вами есть, - возразила Светлана. Сразу пожалела о своей настойчивости, пожалела его:

- Впрочем, не хотите - не надо. Но иногда нужно с кем-нибудь поделиться. Легче становится, по себе знаю.

- Возможно, вы и правы, - хмыкнул Дубов. - Только это будет очень длинный рассказ. Целая повесть. Не пожалейте потом, что принудили меня к исповеди. Сами напрашиваетесь.

- Валяйте, - лихо, как ей самой показалось, согласилась она. - Чего уж там.

Павел Николаевич повернул голову и внимательно посмотрел на неё, пытаясь в темноте разглядеть, понять, настоящая это лихость или напускная? Напрасно старался. Иногда и при ярком солнечном свете невозможно понять, правдив человек или притворяется.


*


Дубов таки начал свой рассказ. Это и впрямь была целая повесть. Светлана потом её для себя называла “Повесть о Павле”, постоянно размышляя об услышанном от Дубова в памятную ночь.

- Видите ли, Светлана Аркадьевна, - начал Павел Николаевич, - в молодости я был очень увлекающимся человеком. В каждое новое увлечение бросался, очертя голову. Как в омут. Заканчивались мои увлечения или ничем, или сердечной болью.

Светлана горько усмехнулась. Эка, удивил. Да это почти про каждого можно сказать. Уж про неё саму точно. И как легко с данной позиции объяснить его недавнее поведение. Мол, испугался, что очередное увлечение всего лишь очередной пшик. Она больше не ждала ничего хорошего от его рассказа. Она уже не хотела этого рассказа. После столь многообещающего вступления не стоит и продолжать.

Светлана схватилась за воротник дубовской штормовки, остававшейся пока на её плечах, как бы собираясь приподнять своё тело в воздух по методу барона Мюнхгаузена. Она действительно приготовилась встать. Встать и уйти подальше от Павла Николаевича, от унизительности возникшего положения. Наверное, Дубов почувствовал, потому что торопливо прибавил:

- Есть у меня друг… и ещё один друг…

Стало ясно: он изложит таки свою повесть. Раз решился, то пойдёт до конца. Вопрос, в каком виде изложит?

- Не надо, Павел Николаевич, - мягко остановила его Светлана. Она твёрдо решила, что вот сию минуту, буде, он начнёт изворачиваться, она встанет и уйдёт. Постарается навсегда забыть о Дубове. Повторила:

- Не надо. Рассказывайте правду. Или вовсе ничего не рассказывайте.

Павел Николаевич смутился. Почти тотчас согласно кивнул:

- Хорошо. Было это так. В школе имел я друга. Костю Вишневецкого.

- Вишневецкий? - Светлана не смогла скрыть удивления. Так случилось, что она в отрочества читала труды академика Грекова. Не то чтобы увлекалась историей всерьёз, просто у родителей на книжных полках нашлось несколько томиков с работами сего академика. Ей же в тот период читать было нечего. Она взяла одну книгу на пробу. К собственному удивлению одолела “Киевскую Русь” почти моментально. Схватилась за вторую книжицу. Читала, а потом перечитывала научные труды, как иные читают детективы и фантастику, взахлёб. Многое из этих книг хорошо помнилось до сих пор. Именно у Грекова попадалось ей на глаза упоминание о древнем, очень знатном и богатом русско-польском роде Вишневецких. Фамилия редкая. В реальной жизни знаменитые фамилии Светлане ни разу не встречались. Павел Николаевич правильно истолковал её удивление.

- Да, да, княжеская фамилия. Полагаю, это какая-то младшая ветвь, по-новой обрусевшая. Давно, до революции. Между прочим, в юности этот вопрос нисколько не волновал ни его друзей, ни его самого. Хотя что-то там скрывалось, несомненно. На прозвище “князь” он очень обижался. Чаще его звали вишнёвой косточкой. Да и дворянского в Косте было мало. Если вообще было. А так… Обыкновенный везунчик. Патологически везло. Абсолютно во всём. До поры, до времени. Знаете, англичане про таких говорят “родился с серебряной ложкой во рту”?

В голосе Павла Николаевича Светлане почудились отголоски давней зависти. И сей факт немного её задел. Даже на солнце есть пятна, но на её “рыцаре” их быть не должно. Она тихонько проговорила:

- Конечно, знаю. Есть и русская поговорка - “в рубашке родился”.

Павел Николаевич издал неопределённый звук. И Светлана опять остро прореагировала. Спросила, не сумев замаскировать разочарование:

- Зачем же вы с ним дружили? И какая же это дружба?

Павел Николаевич промедлил с ответом. Совсем немного.

- Вы, Светлана Аркадьевна, фильмов насмотрелись. И романов начитались. Школьная дружба редко бывает дружбой в истинном смысле, на всю жизнь. Один случай на тысячу, а то и на десять тысяч. При этом никто не знает, по каким критериям он в детстве выбирал себе друзей. Вы приглядитесь к своим ученикам повнимательней. Иногда такие варианты попадаются - в ступор впадаешь. Что касается нашей с Костей дружбы… С высоты лет и опыта могу заметить: нам было интересно друг с другом. Мы ведь были очень разными. Я - серьёзен, спокоен, иногда вообще тих. Много читал. Любил пересказывать прочитанное. Хорошо учился. На радость родителям и школе. Блистал манерами. Не без определённого снобизма, естественно. Если проще, то любил чопорность. Костя - авантюрист, двоечник. Нет, скорее, троечник. Учился кое-как. А мог учиться лучше меня. Ему легко давалось. Он, правда, предпочитал вместо уроков болтаться по городу. Так, без определённой цели. Путешествовал. Хулиганом его бы никто не назвал. Оболтус. Но мил. Высок, пластичен, почти кудряв. Синеглазый, всегда весёлый. Как он умел врать!

- Врать? - переспросила Светлана. Её в очередной раз царапнули подбор слов, интонации Дубова.

- Нет, - вскинулся Павел Николаевич. - Вы неправильно поняли. Это я так, фигурально выразился. Не было вранья злостного, намеренного, то есть вранья в чистом виде. Это было… как рассказы рыбаков, охотников. Художественный вымысел на основе реальных фактов. Байки, одним словом. Он сочинял их экспромтом. Причём в большом количестве. Тогда мне казалось, что из него непременно должен получиться писатель. Иначе зачем человеку дана такая буйная фантазия? Сколько же он всего сочинял и выдавал за правду! Есть ёмкое и хлёсткое определение для таких людей - трепач. Трепачей, как правило, не любят. Но у Кости всё выходило привлекательно. Там такое чувство юмора… Было когда-то. Его все любили, всё ему прощали. Ему всегда радовались. А он слишком легко, слишком безответственно ко всему относился. Необязательный до чёрта. Иногда я ему говорил, что он сродни стрекозе из басни Крылова…

- По-моему, вы идеально дополняли друг друга, - задумчиво высказалась Светлана. - Неудивительно, что подружились.

Ей было о чём задуматься. Только сейчас пришло в голову: а ведь Дрон с Лёхой Скворцовым тоже идеально дополняют один другого. Она рядом с ними - третий лишний. Лишней быть не хотелось. Ни в жизни Дрона с Лёхой, ни в жизни Дубова.

- У нас квартиры находились в соседних подъездах, - по-своему понял молчание Светланы Павел Николаевич. - В детстве дружба зачастую зависит от этого обстоятельства. Вместе в школу, вместе из школы. Мы ещё и пели оба. Я ходил в школьный хор. Костя пел под гитару. Со временем он тоже пришёл в хор. За компанию со мной. В старших классах мы были почти неразлучны.

Павел Николаевич надолго замолк. Светлана больше не торопила его. Понимала, что выслушала только вступление, сама повесть впереди. Она пыталась представить Павла Николаевича школьником. Не получалось. Каким он тогда был? Маленьким занудой? Вишневецкого тоже представить себе не могла. Образ, нарисованный Павлом Николаевичем, не имел чётких контуров, расплывался. Всякие глупости лезли в голову. Например, Дрон на месте Вишневецкого. Какая всё-таки странная фамилия - Виш-не-вец-кий. Длинная, выговаривать неудобно. Если сократить немного, на одну букву, другую букву заменить, получится более красиво. Какого цвета волосы были у этого Кости? Можно самой придумать, чтобы получилась отчётливая картинка. Светлана любила отчётливые картинки. Но сейчас не придумывалось, не получалось. Плеск воды невдалеке, трещание цикадок отвлекали внимание, мешали сосредоточиться. Неожиданно Дубов прервал молчание.

- Она появилась в десятом классе. Тогда это был выпускной класс. Сейчас одиннадцатый выпускной, а тогда был десятый.

Светлана затихла. Ну, вот. Сейчас и начнётся главное.

- Даже не первого сентября пришла, а лишь четвёртого. И сначала мы не обращали на неё никакого внимания. Тогда девочки ходили в школу в специальной форме. Довольно безобразной, на мой вкус. Коричневое платье и поверх него чёрный фартук. Правда, воротнички и манжеты - белые. Они слегка освежали. Но не более. Представляете? В рекреации на перемене - коричнево-чёрная толпа. Из-за этого даже лица у девчонок казались какими-то серыми. Невыразительными, что ли? В коричневой толпе замечалось лишь откровенно красивое лицо. Яркое, броское. В новенькой же не было ничего выдающегося. На самый первый взгляд - так вообще пугало.

- Пугало? - удивилась Светлана. - Почему пугало?

- Вы знаете, каким был тогда идеал девичьей красоты у обычного советского школьника? Тоненькая длинноногая девочка с хорошо развитой грудью. Ну, не фыркайте, не фыркайте. Мы же взрослые люди. Так вот. Глаза - желательно голубые. Волосы - чуть-чуть ниже плеч, гладкие и блестящие. Настоящий блонд. Лучше пепельного оттенка. А к нам пришла натуральная бомба.

- Так прям и бомба? - усомнилась Светлана. - Наверное, секс-бомба.

- Да, нет, конечно, - смутился Павел Николаевич. - Это я передёрнул, вы правы. Но не сильно передёрнул, не сильно. Это сейчас многие девицы что твоя Эйфелева башня. Норма. А раньше девчонки были мелковаты. Метр шестьдесят-шестьдесят пять. И худенькие, астеничные. Новенькая в росте перемахнула за метр семьдесят. По нашим понятиям - дылда. Ко всему прочему, здорова. Не толстая, не полная, не пухленькая, а крупная. Таким обычно давали прозвище “тётя лошадь”. Даже мешковатая школьная форма не сильно скрадывала её формы. О! Я каламбурю? Это случайно. Да-а-а… На голове у неё - грива. Тёмные, крупно вьющиеся локоны. Совершенно непослушные. Забудешь причёсывать их каждые полчаса, а она постоянно забывала, лохмы начинают торчать в разные стороны, словно кручёная пакля. Разве не пугало? Натуральное.

Светлана пожала плечами. У Люськи, вон тоже, волосы тёмные, вьющиеся, не слишком послушные. И у Дрона. Так это шарма им добавляет, пикантности. Новенькая из воспоминаний Дубова, скорее всего, была девочка как девочка. Многие в юности похожи на гадких утят, а после выравниваются. Если попытаться представить её себе? Очень даже ничего получается.

- У нас в школе была странная блажь. Хор. Я вам уже говорил про него? Значит, повторяюсь. Почему блажь? Ну, в те времена в моде были вокально-инструментальные ансамбли, рок-группы, на худой конец, театры. А хор, капелла, как сейчас выражаются молодые, - полный отстой. Между прочим, блажь нашу никак нельзя назвать формальной. Хором гордились все. Попасть туда было трудно. Оля каким-то образом попала. Уже в октябре.

- Её звали Олей?

Наконец-то безымянная девушка из абстрактного рисунка превращается в реально существующего человека.

- Да, - с отсутствующим видом повторил Павел Николаевич. - Её звали Олей. Первое время она вела себя тише воды, ниже травы. Наверное, привыкала, присматривалась. Но она очень любила музыку. Немного играла на пианино, пела. И каким-то непонятным образом сумела пролезть в хор. Голосок у неё… так, средний. Но приятный. Поступление в хор сразу резко повысило её статус. Она и сама на деле оказалась неробкого десятка. Бойкая, на язык острая. В два счёта освоилась в хоре, потом в школе. Сдружилась со школьной элитой. Тогда говорили “актив”. Всё незаметненько так. Её уже к ноябрьским праздникам звали в самые интересные компании. Вокруг неё вечно бурлил водоворот из людей, событий, дел. Первым в этот водоворот втянулся Вишневецкий и потянул за собой меня. Довольно быстро нас завязало в один крепкий узел. Ольга в роли локомотива, мы с Костей вроде прицепных вагонов. К новогоднему огоньку нас за глаза называли святой троицей.

- Любовный треугольник? - уточнила Светлана. Она слушала с некоторым интересом. Словно книгу читала. Однако, банальностей не хотелось. У её рыцаря в жизни, в любви не должно быть банальностей. Должно быть… Как? Необычно. Не так, как у других. Значительно. А так же возвышенно и красиво.

- Любовный треугольник? - отозвался Дубов. - О, нет. По крайней мере, тогда. Хорошая юношеская дружба. Вообще-то, это к делу не относится. Мне просто приятно вспоминать те дни, поговорить о них. Терпите. Вы сами напросились.

- Сама напросилась. Терплю, - последовал ответ. Это к делу не относилось, но Светлана и сама имела честь хорошо дружить с Дроном и Лёхой. Назвать их отношения юношескими уже нельзя, вот дружескими - несомненно. И ей не требовалось доказательств возможности хорошей юношеской дружбы.

- Надо сказать, что Оля, и я в принципе замечал это, лучше всех относилась к Косте. Ничего странного в том я не находил. К нему все и всегда хорошо относились. Милый шалопай. В некотором роде талантливый. Кстати, Костя тоже относился к Оле лучше, чем к другим. С ней одной он иногда мог достаточно серьёзно обсуждать какую-либо тему. Без привычного трёпа и дебильных шуток. Но и только. Хорошие друзья, как я уже говорил. Может, чего-то не разглядел? Но как раз в тот период всякие мелкие истории оставляли меня безразличным.

- Почему?

- О! Я тогда смертельно увлёкся первой красавицей школы Таней Столяровой. Вы знаете, что в моё время почти в каждой школе имелась своя первая красавица? Да, да, блондинка с голубыми глазами и так далее. Вариации, конечно, случались. У нас первой леди была Таня Столярова. Училась в параллельном классе. Ходила в музыкальную школу, зубрила английский язык, играла в теннис. Собиралась замуж за дипломата. И за отсутствием подходящего дипломата морочила голову мне. По школьным меркам я считался сносным кавалером, где-то и завидным. Таня предоставила мне почётное право носить за ней портфель и теннисные ракетки, встречать по вечерам с курсов английского, провожать на танцы, то есть быть при ней телохранителем и верной тенью. Я чуть хор из-за неё не бросил. Но укрепился и бросил не хор, а Таню.

- А что случилось?

- Вам это не интересно. Интересно? Хм. Я случайно услышал, как она отзывалась обо мне, когда не подозревала о моём присутствии. История произошла давно. Что уж теперь вспоминать? Главное, к маю сердце моё было свободно, взор - чист и светел. Впереди окончание школы и море счастья. Двадцать шестое мая. Последний звонок, последнее выступление в хоре. И мой день рождения. Как мы пели! Как мы тогда пели! А после праздника не поехали гулять. Вместо традиционного гуляния всей ордой отправились ко мне домой - отмечать день рождения. Впервые на глазах родителей мы пили. Полусладкое шампанское, кажется. Опыт подъездного потребления портвейнов, плодово-ягодных, сухих вин и даже водочки у нас у всех тогда уже был. Надо признать, опыт весьма куцый, кто бы что сейчас ни утверждал. Пили достаточно редко, тайно, понемногу и с глупой юношеской бравадой, то есть совершенно по-детски. На мой день рождения мы пили всего лишь шампанское, зато на равных со взрослыми. Совсем другие ощущения. Хотя… Всё равно по-детски. Я тогда заметил, что Оля с Костей тайком поглядывают друг на друга. Сначала исподтишка Оля на Костю. Потом он, дождавшись, когда её отвлекут ребята, косил в её сторону. Но я был пьян от шампанского, от весны, праздника, от предвкушения маячившей впереди свободы. Не придал никакого значения их партизанским маневрам. Про себя посмеялся над глупым подглядыванием: младенцы, ей-богу. Детский сад на даче, ясли на прогулке. А на следующий день мы большой компанией поехали в Царицыно, купаться. Встречались у школы. Оля явилась последней. Причёсанная. Чуть не впервые. В весёлом таком сарафанчике. И я вдруг заметил, что она красивая. Красивая и всё тут. Какая-то неизвестная, незнакомая.

- Послушайте, Павел Николаевич, я не совсем поняла. Так она пугало или красивая? Какая она была на самом деле?

- Какая она была? - в очередной раз задумался Павел Николаевич. - А бог её знает. Разная. То ходит прямая, как палка, то сутулится. То бурлит от избытка энергии, натуральный гейзер, а то тихонечко сидит себе на корточках где-нибудь в уголке. Иногда трещала по-сорочьи без остановки. А бывали случаи, замыкалась в себе, ни с кем не хотела разговаривать. Глаза становились печальными-печальными, как у христианской мадонны. Чаще же всего энергичная, шумная, весёлая, уверенная в себе. У неё, как ни странно, было больное сердце. Врождённый дефект. Кроме нас с Костькой, никто про её болезнь не знал. Представляете? Да и мы узнали случайно. Её мама однажды пожаловалась, когда мы у Ольги дома писали втроём сценарий ко дню победы. Родители носились с ней, как с писаной торбой. Всё позволяли. Она этим пользовалась. Но в меру. Душа у ней была честная, прямая. Из-за честности Оля часто казалась слишком резкой.

- Павел Николаевич, - осторожно перебила Светлана. - Почему вы всё время говорите о ней в прошедшем времени? Была. Казалась. Она что, умерла?

- Нет. Просто изменилась. Ну, я отвлёкся. Поехали мы тогда в Царицыно. Я почему-то страшно радовался, что с нами не было Кости. Мы звонили ему несколько раз, но он как сквозь землю провалился. А накануне обещал поехать. Вобщем, ждали, ждали, и уехали без него. Поездка получилась не такой весёлой, как представлялось. Трёпа Костиного нет, гитары нет. Лишь магнитофон. Ребята огорчались. Я один радовался. Сейчас понимаю, мне не хотелось, чтобы нас с ним сравнивали. И, кстати, мы чудесно отдохнули. Купались, стреляли в тире, ели шашлыки, лазали по развалинам замка, фотографировались. В юности для смеха, для счастья немного нужно. На обратном пути, желая покрасоваться, я взял на себя роль проводника. Повёл ребят к станции в обход. Через дальние уголки парка, ручейки, заброшенные деревни, стройку. Девчонки быстро устали, начали пищать. Только Оля страдала молча. Взгляд у неё становился жалобней и жалобней. Чем больше я всматривался в её глаза, тем больше терял себя. Домой вернулся, как ёжик в тумане. Замороченный в усмерть. Потом не мог вспомнить, как сдавал экзамены. Окружающий мир в дыму. Ясно видел одну лишь Олю. Тем не менее, сдал экзамены хорошо, на пятёрки. А потом… Потом был выпускной бал. И она. Новое платье, новый взгляд, новые манеры. И новая причёска. Представляете, обычно она волосы расчесать забывала. А тут специально в парикмахерскую ходила. Причёску делать. Что-то ей состригли, что-то уложили, подкололи. Получилось сногсшибательно. Это все заметили. Вокруг Оли неожиданно началось скопление лучших мужских сил. Я пытался пробиться к ней до торжественной части. Не удалось. После пытался. Опять не удалось, куда там. Она всем сразу оказалась нужна. Я, конечно, надулся. Ушёл на улицу курить. Тогда только начинал покуривать. Слонялся возле школьного крыльца, пока из окон актового зала не донеслась музыка. Необыкновенные ощущения испытывал. Уловил музыку, побежал наверх и в полуосвещённом зале попытался отыскать её. Сделал по залу один круг, второй. Никто не танцевал. Стеснялись, толклись возле стен. Вдруг она за чьей-то спиной отсиживается? И тут увидел её. В дверях актового зала, с Костькой. Она ему что-то говорит, сама при том улыбается неестественно, напряжённо, глазами по сторонам зыркает: не привлекла ли к себе нежелательного внимания. Костя дёргался, норовил отойти, она удерживала его за рукав рубашки. Очень эта сцена мне не понравилась. Я вдруг испытал приступ ревности. Жгучее эдакое чувство. Со мной это впервые было. Отвернулся, чтобы не видеть их. Никому не нравится испытывать боль, Светлана Аркадьевна. Я тогда нашёл глазами Таню Столярову. Решил, приглашу Таньку на танец. Как говаривал князь Андрей Болконский - “На бале надобно танцовать”. Танька улыбнулась мне одобряюще. И я двинулся к ней. Но двух шагов в её сторону не успел сделать. Услышал знакомый голос: “Павлик, можно тебя на танец?”. Я совершенно растерялся, не поверите. В наше время было не принято, чтобы девушка брала инициативу на себя. Кроме особых случаев. Но они оговаривались заранее.

- Например, белый танец?

- Ну, да. Типа того. Только первый танец никогда не объявляли белым. К тому же Оля никогда не танцевала. Я понятия не имел, умеет ли она танцевать. Обычно на школьных вечерах или в гостях мы втроём сидели в удобном местечке и болтали. Оказалось, умеет. И неплохо. Как только я согласился, обнял её за талию, почувствовал её руку на своём плече, ноги мои приросли к полу. Слишком сильно откликнулось тело. Тут ещё резковатый запах её духов. У меня началось головокружение. Я не двигался с места. Боялся, что… ну, это не важно. Вишневецкий смотрел на нас удивлённо, недоверчиво.

Я слышал музыку как сквозь вату. Вальс. Испугался, что Оля не умеет танцевать вальс и мы опозоримся. Уже тогда мало кто им владел. Но она сама с силой развернула меня. И я, онемев от её близости, вылетел на середину зала. Никто пока не начинал. Мы были первыми. Иногда в фильмах используют такой приём - показывают “карусель” из окружающей героя обстановки: дома, деревья, люди. Они вертятся быстрее, быстрее. Вот так же у меня. Первые такты вальса перед глазами вертелась сплошная карусель. Оля что-то спросила у меня. Я не понял, что. Невнятно проблеял, изображая ответ. И как-то сразу успокоился. Прошло головокружение, ноги задвигались правильно. Окружающее стало чётким, ясным. Так бывает, когда фотографируя, наводишь резкость. Причёска у Оли начала рассыпаться. И это мне нравилось больше. У неё лицо стало милей. Словно подул ветерок и сдул официальность. Наверное, я очень глупо выглядел. Оля коротко рассмеялась. Я стиснул зубы и крепче обнял её. Вы не мужчина, вы не поймёте, как моё тело загудело в тот миг, как начал мешать актовый зал, люди в нём. Она тоже не поняла. Засмеялась громче, продолжительней. Хорошо ей смеяться. Я видел, что немногие мужчины, пришедшие на наш выпускной, откровенно на неё пялились. Бараны похотливые. Чего они все на неё пялились? Не эталон красоты. Фигура, правда, как корпус у гитары. Но в моде были фигуры Твигги. Не знаете? Ну, разумеется. Эту Твигги мир забыл давно. А Оля… Мне так хотелось, чтобы никто не мог смотреть на неё жадными глазами. Моё! Скотское, конечно, чувство. Но ели оно есть, то куда от него денешься? Я совсем стиснул Олю. Она опять рассмеялась. На этот раз насмешливо. У меня возникла твёрдая уверенность, что сейчас она вырвется и убежит, выставив идиотом перед всеми. Её смех встряхнул присутствующих. Очень быстро танцевальное пространство заполнилось - не протолкнуться. Оля передумала вырываться, распихивать людей. Дотанцевала вальс. А едва музыка закончилась, как: “Прости, Павлик”. И упорхнула. Следом за ней потянулось сразу несколько мужских особей. Тогда я стремительно осознал, что она будет нравиться многим. Промедлю секунду, потом не подберусь. Во мне заговорила… Ревность? Нет, пожалуй. Не знаю, что во мне заговорило. Я, как лось сквозь кусты, ломился через толпу за нею. И успел вовремя. На следующий танец её приглашал наш одноклассник Толька Шаламов. Я отодвинул Тольку в сторону и почти прорычал ему:

- Извини, старик! Леди абонирована мной на все танцы этой ночи.

Оля смотрела в сторону. Видела там явно что-то неприятное для себя, поскольку мрачнела на глазах. Услышала мои слова, посмотрела на меня хмуро и возмутилась:

- Я не почтовый ящик, Павлик, чтобы меня абонировали!

Улыбнулась Тольке. Мило, очень светло улыбнулась. И… пошла танцевать со мной. Не поверите, за всю ночь я не подпустил к ней ни одного лица мужского пола. Мы были вместе. Сумасшедшее, пьянящее ощущение. Конечно же я пошёл её провожать. Конечно же сделал попытку поцеловать, притиснув к стене в подъезде. И конечно же получил звонкую оплеуху.

- Не смей больше никогда! - закричала она. Не попрощалась, прыгая через две ступеньки, побежала домой. Первый поцелуй, первая пощёчина. От счастья и горя я не мог спать. Не мог куска хлеба проглотить, глотка воды сделать. Словно чумной бродил возле школы в тот день, когда девчонки убирали зал и классы после выпускного. Ждал Олю. Я ей не звонил, не предупреждал, что встречу. Решил: внезапность будет лучше всего. Прямо по Суворову. Быстрота и натиск. Не станет же она отчитывать меня при девчонках? Я ходил и ходил, поглядывая на часы. Школа казалась вымершей. Интересно, сколько времени необходимо на уборку? Никто не входил в школу, никто оттуда не выходил. Поэтому, когда чья-то тень мелькнула за дверным стеклом, я птицей взлетел по ступенькам крыльца, надеясь встретиться с Олей. А это был всего лишь Вишневецкий. Великое, величайшее разочарование. И мне не удалось его скрыть. Ко всему, лёгкое подозрение закралось в душу.

- Привет! Ты что тут делаешь? - нелюбезно спросил я.

- За характеристикой приходил, - немного оторопел Костя.

- А ты разве сразу после выпускного не получил?

- Не-а… Я в два часа ночи домой ушёл. Надоело, - он сказал это со скрытым вызовом.

- А-а-а, - мне уже не был интересен разговор, как неинтересен стал и Костя.

- А ты что тут делаешь? - в свою очередь заинтересовался он. Ехидненько так. Глядел на меня внимательно, с прищуром.

- Жду, - я вернул ему внимание с прищуром.

- Если не секрет, кого?

- Не секрет. Ольгу, - нет, удержу мне не было. И не было предела моему самодовольству. Взять и щёлкнуть Костьку по носу, чтоб не задавался.

- Ольгу? Ты? - он присвистнул. Оглядел меня с головы до ног. Ухмыльнулся. Хотел сострить. Я знал Костьку много лет. Такое выражение лица у него всегда было, когда он собирался сказать нечто особо едкое. Мне повезло. Буквально в эту минуту из дверей школы летним сквознячком вынесло Ольгу. Заметив нас, она остановилась, внимательно осмотрела обоих. На несколько мгновений установилась общая неловкость. Напряжение повисло в воздухе. Потом исчезло. Но ведь оно было. Его все трое почувствовали. Я успел понять, что “святой троицы” теперь нет и никогда не будет. Не знаю, что там себе думал Костя, но у него скривилось лицо. Первой встрепенулась Оля. Попыталась притвориться, будто ничего не произошло.

- Привет, мальчики, - кивнула нам. Медленно подошла.

- Здравствуй, Павлик, - это мне сказала, а Косте:

- Ты чего позавчера с выпускного удрал?

- А надоело! - Костя выдал ей это с большим вызовом, чем мне, и как-то по-особому, со значением посмотрел на Олю. Мне показалось, за его словом и взглядом присутствовал определённый подтекст, предназначенный Оле, и понятный лишь им двоим. Оля подтекст уловила, но среагировала неожиданно мирно:

- Вот чудак. Это же раз в жизни бывает. Ну, бог с тобой, золотая рыбка. Павлик, держи!

Она протянула мне свою сумку. Напоследок посмотрела на Костю. С откровенным таким, знаете ли, сожалением. Скомандовала мне:

- Пошли. Привет, Косточка.

Я сделал Вишневецкому ручкой, ухватил Олин локоть. Краем глаза успел засечь, как Костька презрительно сплюнул и пошёл в другую сторону. Странно. Нам было по дороге. Видно, не захотел. И ушёл от нас на несколько лет.

Мы с Вишневецким после школы почти сразу расстались. Он поступил в университет на геологический. Сумел, однако, со своим троечным аттестатом. Не без блата, скорее всего. Я прошёл в пединститут имени Ленина на филфак. Судя по вашему покашливанию, и вы его заканчивали? Дело. Так вот, первое время мы с Костей пытались встречаться, имитируя прежние отношения. Но знаете, разошлись интересы. Да-а-а. Оля поступила в библиотечный институт. Я мог потерять её ещё тогда, как Костю. Ирония судьбы, моё увлечение ею оказалось на удивление стойким. Кроме того, молодость обычно упряма. Я ходил за Олей по пятам. Иногда надоедал ей до того, что она меня прогоняла. Без разницы. Выжидал время и возвращался. Постепенно отвадил всех её поклонников. Дважды делал предложение. Дважды она отказывала. Говорила, нам надо учиться, вставать на ноги, прежде чем создавать семью. Сейчас мне ясно - отговорки одни. Не любила она меня, но и обижать не хотела. Тогда я её слова принимал всерьёз. Мучился. В какой-то момент перестал давить на неё. Повёл атаку на её родителей. На новой дороге сложностей не оказалось. Они и сами мечтали видеть в зятьях положительного парня. Такого, который при её больном сердце, обеспечит ей покой и слегка придержит на поворотах. Через некоторое время мы уже обрабатывали Олю с двух сторон. Взяли в клещи. И что вы думаете? Она не выдержала, сломалась. Когда я сделал предложение в третий раз, согласилась. Без особого энтузиазма, правда. Но ведь согласилась же.

Мы поженились летом, после третьего курса. Вы не представляете себе, как я был счастлив. Да, да, добился! Моя! Мечтал о пышной свадьбе. Прикидывал, всех ли приятелей звать или ограничиться десятком. Мечты с действительностью не совпали. Настоящей свадьбы не было. Что? Оля не хотела. При слове “свадьба” её передёргивало. Сколько лет прошло с тех пор, а я так и не смог понять, почему? Свадьба - это же праздник. Она любила праздники. Нет? Не праздник? Ах, смотря в каком случае? Н-да. Об этом я не подумал. Ну, вот, настоящей свадьбы и не было. Её родители не возражали. Они со всеми причудами дочери соглашались. А мне с моими предками бороться пришлось. Отчаянно, доложу вам. Особенно выходки невесты возмущали мою мать. Как это без фаты, без подвенечного платья? Она что, гулящая? Или у неё где-нибудь незаконнорожденное чадо припрятано? Как это без застолья? Да только у нас родни до сорока человек. Что же, всю оставшуюся жизнь краснеть перед ними за нашу свадьбу? Оля держалась непробиваемо, и они в результате уступили. Но была ли то победа? Отказались нам помогать напрочь. Даже с перспективой на будущее. Хотите всё сами? Вот сами и давайте. Честно говоря, я испугался. Но Оле идея понравилась. Начинать самим, с нуля. Не совсем с нуля, конечно. Нужно было снять квартиру или комнату. В те времена не так-то просто. А куда денешься? Оля хотела жить отдельно. Деньги на жильё она первые два года брала у своих. Что же касается традиционных вёдер с водкой и тазиков с “оливье”, то и тут всё уладилось. Решили не тратить кошмарные деньги, а посидеть со свидетелями в недорогом молодёжном кафе. Я задумал сделать Оле небольшой сюрприз.

Как-то перед свадьбой мы покупали Оле туфли. Тогда подавшим заявление в ЗАГС выдавали книжечки молодожёнов с отрывными талонами. Для приобретения к свадьбе одежды, обуви, колец, продуктовых деликатесов. То есть дефицит с неплохой скидкой. Совсем не использовать эту книжечку было неумно. Так что по магазинам и салонам для новобрачных мы побегали. Купили самую малость. Выбор оставлял желать лучшего. Но с туфлями нам повезло. Дорогие, правда, оказались. Шестьдесят два рубля, как сейчас помню. Зато импортные. Австрийские, от Краузе. На Олиной ноге смотрелись шикарно. Мы отстояли за ними двухчасовую очередь. Пока стояли, успели поболтать обо всём на свете. Я в воспоминания ударился. Завёл разговор о выпускном, на котором и определился со своим чувством. Оля слушала, слушала мои соловьиные трели, потом вставила ненароком:

- Тебе не кажется, Павлик, что мы давно не видели Вишнёвую Косточку? А ведь были “святой троицей”. Интересно, как он теперь?

Я и ответить не успел, так быстро и красиво она перевела разговор на другую тему. Так мой сюрприз заключался в том, что свидетелем я позвал Вишневецкого. Здорово будет опять собраться втроём.

Я несколько раз заходил к Косте домой. Никак не мог застать. Наконец налетел на него в подъезде. Он убегал по делам, невероятно спешил. На ходу выслушал меня. Не поинтересовался, на ком женюсь, что за невеста, равнодушно бросил:

- Красивая хоть?

Его равнодушие меня задело. Подумаешь, занятый какой!

- Сам увидишь, - фыркнул я, тут же решив, что если ему не интересно, то нечего и рассказывать. Сделаю ему такой же сюрприз, как и Оле. Всё-таки раньше мы были не разлей вода. Короче, промолчал. Договорился лишь о дне и времени встречи у ЗАГСа. Костя побежал по своим неотложным делам, а я смотрел ему вслед и продолжал чувствовать себя уязвлённым. Разве так поступают со старыми друзьями? Он мог для приличия вид сделать, что рад за меня. Мог. Но не стал.

Подошёл день свадьбы. Я вёл себя словно тихопомешанный. Мне казалось, что я непременно забуду кольца. Боялся, Костя не придёт. Он мог. Подобные штучки за ним водились. Подозревал, что Оля опоздает, как она это обычно делала, встречаясь со мной, и нас откажутся регистрировать. Мерещились всякие ужасы. Какое-то недоброе предчувствие щемило грудь. Моя Оля сбежала из-под венца? Нет, что вы. Не сбежала. Она человек честный, порядочный и крайне щепетильный. Уж если дала слово, то держит его твёрдо. В отличие от других. Она, представьте, даже не опоздала. Явилась на четверть часа раньше. Я только ждал увидеть свидетельницей Ритку, а Оля позвала Ленку. Ритка была очень серьёзной особой, и мне она нравилась значительно больше недалёкой, вздорной Ленки, известной вертихвостки. Маргарита, это выяснилось позже, наотрез отказалась быть свидетельницей. Мне бы тогда задуматься. Предупреждающий звонок. И очень существенный. Марго, как понимаю, не хотела в фарсе участвовать. Да только в день свадьбы думать я вообще не мог. Сплошное нервное возбуждение и голова погремушкой.

В соответствии с ожиданиями не было ни фаты, ни белого платья. Оделась Оля очень красиво, но на невесту походила мало. Хоть бы цветочки к волосам приколола, что ли. Так, нет же. А что Вишневецкий? Да ничего. Явился раньше Оли и побежал в ЗАГС договариваться с фотографом, разные другие моменты организовать. Он её и не видел.

Я тогда Оле белые розы подарил. Огромный букет. Самые лучшие белые розы, какие можно было отыскать в Москве. Всю ночь держал их в ванне с холодной водой. А? Боялся, завянут. Оля букет не взяла. Они с Ленкой сразу повернулись ко мне спиной и что-то там стали поправлять в одежде, поддёргивать, подкручивать. Вот в этот момент и выскочил из дверей Костя. Закричал мне весело:

- Ну, всё, пора. Где невеста-то?

Посмотрел на Ленку.

- Эта? Знакомь.

Эта? Ага! Щаз-з-з! Таких отродясь не держали. Я развернул Олю, взял за руку и подвёл к нему, тайно предвкушая результат.

- Знакомься. Моя будущая жена, Оля.

Костька растерялся. Видели бы вы его физиономию. Стоял, хлопал глазами. Смотрел то на неё, то на меня и ничего не мог понять. Секунд пятнадцать, не меньше. Потом глаза у него подозрительно заблестели. Он встряхнулся, картинно поцеловал ручку сперва Оле, затем Ленке. И эдак галантерейно промурлыкал:

- Вишневецкий. Константин. Ежели изволите припомнить, ранее уже был вам представлен.

Я смотрел на Олю и не мог понять, какое конкретно чувство плещется в её глазах. Растерянность, беспомощность, огорчение? Шут гороховый этот Костька. Вечно лезет со своими шуточками к месту и не к месту. Я уже обдумывал, что бы такое резкое ему сказать. Но Оля и без моей помощи справилась. Улыбнулась вызывающе.

- Помню, помню. Имела когда-то особую честь пользоваться вашим расположением.

Щёлкнула по носу. Туше. Костя был повержен. Шаркнул ножкой и потупил очи. Оля полюбовалась его смущением, повернулась ко мне и коротко, второй раз решая мою участь, скомандовала:

- Пошли, Павлик.

Ну, мы и пошли расписываться. Знаете, судьба в этот день постоянно посылала мне различные знаки. Даже в самом ЗАГСе. Разбилась бутылка шампанского, которую мы принесли с собой. Оле с Ленкой пришлось убирать следы бутылкокрушения, мне - выслушивать отповедь работников сего богоугодного заведения, а Косте - бежать за новой бутылкой. Из-за досадного происшествия нашу очередь передвинули на три пары. Пришлось долго сидеть в ожидании. Затем, когда мы расписались, обручальное кольцо никак не хотело налезать на мой палец. Оля вся покраснела от натуги, пытаясь протолкнуть его через сустав. Удивительно. Ведь при покупке оно и надевалось и снималось легко, свободно. Покупали с запасом. То ли у меня на нервной почве пальцы отекли, то ли ещё что… Костя, Ленка и та корпусная тётка с красной лентой через плечо, которая нас регистрировала, дружным хором шептали:

- Покрути, покрути.

Или Оля не слышала, или смысл их слов не доходил до её сознания. Она продолжала самозабвенно пыхтеть над моим пальцем. Тогда и я тихо, сквозь зубы прошипел:

- Покрути.

Она вскинула на меня непонимающие глаза.

- Кольцо покрути, - пояснил я так же тихо, начиная раздражаться. Она сообразила наконец, что требуется. Еле заметно кивнула. Сделала, как надо. Кольцо заняло положенное ему место. И все вздохнули с облегчением. Только теперь я думаю, это были мне знаки. Какие? Знаки судьбы. Судьба подсказывала, что не надо жениться, что это ошибка. Но кто же сразу понимает туманные подсказки? Тем более, дальше всё пошло как по маслу. Думаете, одни женщины придают значение мистическим вещам? Вовсе нет. Разумеется, мужчины отмахиваются. Реноме надо соблюдать. На самом деле, многие мужчины не менее впечатлительны, чем женщины. И не менее суеверны. Что дальше? Дальше - больше.

Вечер в кафе был чудесным. Раньше недалеко от метро “Маяковская” находилось вполне стильное, недорогое кафе со своими музыкантами. Оно так и называлось “Молодёжное”. Очень приличное заведение. Особенно для студентов с их грошами. Там мы и сидели. Чудесно и чуть-чуть странно. Я много пил, пытаясь снять напряжение. Грезил наяву. Никак не верилось, что прекрасная женщина, привлекающая столько мужских взглядов, моя жена. Вишневецкий? Тоже много пил. Острил, изящно ухаживал за Ленкой, которая в своей простоте его изящество оценить, конечно, не могла. Время от времени танцевал с Олей. Он в тот вечерь вообще не отводил от неё глаз. И они у него блестели. То масляно так, то вовсе непонятно, странно, будто он заплакать собрался. Да вы что? Чтобы Костька плакал? Я это один раз в жизни видел. И то через десять лет. Нет, у него глаза блестели совсем по другой причине. Удивительно, как всё это помнится. Словно вчера происходило. Помню ещё, он нас провожал. Ленка уехала раньше, сильно огорчённая. Она на Костьку глаз положила. Планы, видимо, строила. А он ей поймал такси, заплатил шофёру и вернулся к нам. Он явно был лишним и не хотел этого понимать. Любой намёк демонстративно пропускал мимо ушей. Отправился нас провожать. Мы вместе добрались до дома, в котором мне повезло снять комнату в коммуналке. Ему пора было уходить. Но он всё тянул. Вдруг обнял меня за плечи, отвёл немного в сторону и сказал:

- Ну, ты и хитрец. Какую женщину отхватил! Смотри теперь в оба. А то уведёт её какой-нибудь хмырь… вроде меня.

И громко рассмеялся. Поцеловал Оле руку. Нежно и бережно. Опять громко рассмеялся, прощаясь. Я сделала десяток шагов из приличия, провожая его, хотя мне не терпелось вернуться к Оле. И тут он выдал негромко:

- Первая ночь… Чёрт! Почему первая? И почему ты? Не знаешь, а?

Сказал с нехорошей, пошлой интонацией. Смотрел с недоброй усмешкой. Точно ушат холодной воды мне на голову вылил.

- Ты пьян. Пойди, проспись, - посоветовал я, стараясь говорить мирно. Он снова засмеялся. Не слишком натурально, надо сказать. Ушёл в конце концов, горланя незнакомую мне песню про романтиков. Я стоял, смотрел ему вслед и пытался понять, зачем он унизил меня. На душе было мерзопакостно. Дружба наша с Костей закончилась. Мы не ругались, не ссорились. А будто подрались. Разрыв ощущался мной слишком отчётливо. Утешало одно соображение. Я был не причём. Не по моей вине, не по моей инициативе. Знаете, есть люди, которые не умеют прощать? Я из их числа. Оля тоже смотрела вслед Вишневецкому. Стояла, прислоняясь спиной к двери парадного, смотрела на уходящего Костю и горько усмехалась. Может, она и слышала наш разговор. Скорее всего, слышала.

Мы не видели потом Вишневецкого три года. Кое-какие слухи о нём иногда доходили до нас через общих знакомых, бывших одноклассников. Но слухам верить? Вот это, простите, действительно только женщины могут.

Ольга оказалась хорошей женой: умной, понятливой, вообще интересным человеком. Быстро научилась хорошо готовить. Всегда старалась придумать что-нибудь повкуснее из самых дешёвых продуктов. Мы первые годы были очень бедны. Сначала две стипендии. Потом две мизерных зарплаты. Она научилась шить и пыталась мелким ремонтом, шитьём прирабатывать. Свободного времени и у меня, и у неё почти не было. Но она умудрялась много читать, бегать по выставкам, театрам, в филармонию. И меня пыталась гонять. Всё у неё получалось складно и ловко. Не сразу, конечно. Случались и пригоревшие кастрюли, и прокисшие щи, и окрасившееся при стирке бельё. Но она очень быстро училась. Может, на работе в книгах полезных советов рылась. Я, честно говоря, не знаю, как она преодолевала трудности. Никогда не интересовался. Главное, дома чисто, ужин вкусный, в шкафу ни одной грязной рубашки. Всё прекрасно, всё замечательно. Одно меня огорчало. Любой наш конфликт она переносила невозмутимо и равнодушно, хотя по натуре резкая, вспыльчивая. Она была слишком ровна, вот что. При этом прекрасно умела дать понять, что я веду себя по-свински.

Я сейчас часто вспоминаю первую ночь нашей совместной жизни. Ну, ту, после вечера в кафе. Да не кряхтите вы так, ничего… хм… интимного. Я был пьян до неприличия. Постоянно к ней лез. Ей даже пришлось ударить меня по рукам. В самом деле, с пьяным общаться какое удовольствие? Целоваться, допустим. И прочее тоже. Она заставила меня умыться, раздеться и лечь на старенький диванчик. Укрыла пледом. Сказала:

- Ты так напился, что мне смотреть на тебя не хочется. Спи, завтра всё будет по-другому.

Может, не совсем это сказала. Но смысл приблизительно таков. Помню, пытался трепыхнуться раза два. Она только отстранялась устало. Мне было стыдно, неловко. Подумает ещё, что я озабочен сверх всякой меры. Постарался закрыть глаза и быстрей уснуть. Получилось не сразу. Меня штормило. Что, знакомое выражение? А состояние? Ну, не хотите, не отвечайте. Главное, понимаете. Последнее, что запомнилось в ту ночь: Оля сняла свои австрийские туфли, поставила стул возле окна, села на него. На стул, то есть. Да, она сначала открыла окно настежь, а уж потом села. Свежий воздух - это здорово. Ночной ветерок добрался до меня. У меня лоб горит, а тут вдруг прохлада. В общем, я заснул. Проснулся довольно поздно. Долго лежал, не открывая глаз. Привыкал к новому для себя положению мужа. Одновременно испытывал и счастье, и ущемлённость. Вы, наверное, понимаете, почему. Когда открыл глаза, вижу, Оля сидит на том же самом месте, в той же самой позе. Всю ночь так, что ли, просидела? Нет, на подоконнике две бутылки пива стоят. Где-то ведь умудрилась достать. С бутылочным пивом тогда дела обстояли непросто. Это она мне похмелье собиралась лечить. Не знаю, что вы подумали сейчас, уж больно подозрительно хихикаете. Любой нормальный мужчина на моём месте порадовался бы, что у него сообразительная жена. Да прекратите вы уже хихикать. Вы подумайте! Вот не представлял, что с кем-то абсолютно аналогичный случай был. А он, этот ваш друг, он что, любитель выпить? Странная закономерность, однако. Чего в жизни только не встретишь. Во всяком случае, убеждать вас мне не придётся. И вашему другу, и мне умные жёны достались, понимающие. В последнее время я стал задавать себе вопрос, почему она не спала в ту ночь? О чём думала, сидя у окна, подперев щёку рукой? Теперь-то точно ответ не найти. Потом мы с Олей не раз вспоминали эпизод с пивом и всегда смеялись. Я, кажется, упоминал, что Оля по отношению ко мне вела себя слишком спокойно и ровно. Ничего, если я повторяюсь? Угу. А между тем, постоянно бурлила из-за событий, происходящих на стороне. Со мной не допускала никаких нежностей. Я, прямо скажу, не большой любитель всяких нежностей, но от Оли я их ждал. Жаждал всеми фибрами души. Со временем понял, что она на них неспособна. Ни на нежности, ни на ласку. И успокоился. Мне даже стали нравиться наши сдержанные отношения. Своеобразный англизированный вариант. Кончилось обычным итогом. Мы притёрлись друг к другу, привыкли к такой нашей жизни. Я по своему складу человек кабинетный, и редко Оле удавалось расшевелить меня. Чуть позже она и пытаться перестала. Единственно, раз в месяц мы обязательно выбирались куда-нибудь вместе. Чаще всего в гости к моим родителям. Оля шутила, дескать, таким способом она “вывозит в свет мужа”. Детей у нас не было. По моей вине. Я очень уставал на работе. Часов мне дали много. Классное руководство, кабинет, факультатив, кружок. Надо было как-то зарабатывать. Знаете, насмотришься на детей в школе, наслушаешься грохота, писка, визга, и начинает тянуть к тишине, к покою. К уединению, в общем. Если же своих детей заводить, то и дома не отдохнёшь. И дома будут писк, визг, вопли. Пелёнки, подгузники. Ночью не выспаться. Нет уж, благодарю покорно. Короче, не хотел я детей. И одного ребёнка не хотел. Категорически. Оле говорил, что ей с её больным сердцем беременеть опасно. Мол, боюсь за её здоровье. Много чего говорил. На все мои доводы Оля не отвечала, лишь хмурилась. С каждым разом больше и больше. В остальном жизнь наша шла гладко. Мы считались образцовой супружеской парой. Мои родители всегда боялись, что Оля с её решительным характером затолкнёт меня под каблук. Ничего подобного. В доме всё делалось по моему желанию и хотению. Это примирило моих предков со снохой. Да и я в конце концов так уверился в своей жене, что стал частенько на неё покрикивать. Да, да, и покрикивал, и капризничал. Она терпела молча. Чем больше она мне прощала, тем дальше меня заносило. Теперь-то понятно, вымещал на ней три года своего бесплодного ухаживания. Самоутверждался за её счёт. Но тогда… Совесть моя голоса не подавала, молчала себе в тряпочку. И я полностью убедил себя, что так и должно быть. Так и было бы. Но на нашем горизонте вдруг появился Вишневецкий.

Мы к тому времени обзавелись крохотной квартиркой на Чистых прудах. За выездом, разумеется. Олины родители постарались, пробили. С перспективой впоследствии получить квартиру в новостройках. Вам не понять, сколько радости доставили комната с кухней, коридорчиком и совмещённым санузлом. Своя! Ни родителей, ни соседей. Ни к кому не надо подстраиваться. Ремонт делали сами. Мечтали, планировали. Прямо под окнами, вернее, почти под окнами, Чистопрудный бульвар. Я полюбил, возвращаясь с работы, полчаса проводить на бульваре. Гулял. Стоял возле пруда и наблюдал за лебедями. Тогда там оставалось ещё целых два лебедя. Представляете? В хорошую погоду пенсионеры прямо на скамейках играли в шахматы. Тихо, спокойно. Однажды, идя с работы и совершая привычный моцион, я случайно наткнулся на Вишнёвую Косточку. Сказать, что он был сильно подшофе, не сказать ничего. Он сидел на скамейке. Нет, не сидел, а полулежал. Весь какой-то расхристанный. Смотрел прямо перед собой мутными, ничего не видящими глазами. Никого вокруг себя не замечал. Таким Костю мне видеть не доводилось никогда. Естественно, я подошёл. Пришлось приложить кое-какие усилия, прежде чем он смог сосредоточиться, сфокусировать взгляд на моём лице и начал узнавать.

- А-а-а… Это ты… - промычал он.

Меня пошатнуло. От него шло столь мощное амбре, бог мой. Что вы думаете? Я потащил его к нам домой. До сих пор не понимаю, зачем мне это понадобилось. Благородство? Господь с вами. Никакого благородства. Наверное, заноза, оставленная им в моей душе при последней встрече, дала себя знать. Захотелось похвастаться перед Костькой своей жизнью. Я был настолько поглощён глупым своим желанием, что ни о чём не спросил его. Ни - почему он так пьян, ни - как он оказался на Чистых прудах. Зато Оля спросила первым делом. Она открыла дверь на мой звонок. Увидев нас, охнула и засуетилась. Чай тут же приготовила наикрепчайший, картошку поставила на плиту. За чаем выяснилось, почему полевой сезон пока не закончился, а Костька уже пьянствовал в Москве. У него умер молодой ещё отец. Скоропостижно. Инсульт. Мать Костя потерял значительно раньше. Ему было лет десять, когда она попала в автомобильную аварию. Помнил он её плохо. А вот отца любил. Старшая сестра телеграммой вызвала на похороны. Похоронили. Затем сестра объявила Косте, чтобы он на квартиру не рассчитывал. Ей с мужем там в самый притык. Теперь и о детях можно подумать. Пусть братец себе в другом месте жилплощадь присматривает. Умные люди находят невесту с квартирой. Выписать его из квартиры она, само собой, не могла. Но сделала всё, чтобы не пускать его туда. Оля слушала и качала головой. Квартира, конечно, обыкновенная, в “хрущёбе”. Так ведь двухкомнатная. Можно было брату маленькую комнату уступить. Тем более, что его профессия ему по полгода “в поле” гарантировала.

Мы с Олей повели себя решительно. Точнее, Оля повела себя решительно. Я её охотно поддержал. И всё время, что начальство предоставило Вишневецкому при сложившихся скорбных обстоятельствах, он провёл у нас.

Мы старались, как могли. Он страшно переживал. И смерть отца, и предательство сестры. Но дня через два я устал соболезновать и отбирать у Костьки коньяк. Отчего-то он пил только коньяк. Я вернулся к своим обычным занятиям, рассудив, что Косте, конечно, виднее, пить или не пить. В отличие от меня, Оля не сдалась. Вдруг показала свой командирский характер во всей его прелести. Я уж, по правде говоря, и забыл, что характерец у неё ещё тот. Результаты действий моей жены сказались очень быстро. Уже через день они, то есть Оля с Костей, коротали вечер на кухне за чашкой чая и тихой беседой о бренности жизни человеческой. А хороший марочный коньяк под наше кряхтение Оля торжественно вылила в унитаз.

Я немного удивлялся её поведению, но особого значения не придавал. Тем более, что Костя прожил у нас больше недели и бешено утомил меня своим присутствием. Что тут непонятного? Стеснял он меня, стеснял. Понимаете? Ни прикрикнуть на жену днём, ни под бочок к ней подвалиться ночью. Олю, надо заметить, он нисколько не стеснял. Спал он на кухне, на полу. Всё же, согласитесь, в однокомнатной квартирке иметь постояльца не слишком удобно. Я был рад, когда он наконец уехал. Попрощались мы теплее некуда. Однако, я вздохнул с облегчением.

К моему удивлению, после его отъезда стало тихо, серо и скучно. Оля как-то притихла совсем. Я бы сказал: затаилась. Однажды я спросил у неё, что с ней происходит. Она грустно ответила:

- Тюлень ты у меня, Павлик. Не умеешь женщину любить так, чтобы она обо всём на свете забыла.

Я добродушно усмехнулся тогда:

- Что, посмотрела на Вишневецкого, и африканских страстей захотелось? Ты на африканские страсти заведомо не способна.

Она не обиделась. Отозвалась спокойно, чуточку равнодушно:

- Ты так ничего и не понял.

- Чего не понял? - начал я заводиться.

Но, как и всегда, она не дала разгореться ссоре. Демонстративно занялась приготовлением ужина, бормоча что-то себе под нос. Я не стал допытываться, что она имела в виду, сел готовиться к урокам.

Потом? Потом, Светлана Аркадьевна, стали приходить письма. От Кости. Я поначалу прочитывал их, иногда отвечал. Но это, как и многое другое, быстро мне наскучило. Оля читала его письма, отвечала на них вместо меня. Видимо, со временем Костька писать стал для неё, хотя письма по-прежнему шли на моё имя. Надо признать, переписка велась ими довольно интенсивно. Я не возражал. Лишь бы меня не трогали, оставили в покое. Ревновал ли я тогда? Упаси бог. Я даже не удивился, когда Оля неожиданно затеяла весьма странный разговор.

- От Кости письмо пришло.

- Да? И что пишет?

- Много интересного.

- А всё же?

- У него отпуск скоро.

- Уже год прошёл?

- Да, пожалуй, около двух.

- Ну и дальше? - я развернул газету.

- Он на отпуск в Москву приезжает.

- Очень хорошо, - мне почти удалось сосредоточиться на передовице. - Мы давно не виделись. А в последний раз - при слишком скорбных обстоятельствах.

Оля подождала, внимательно меня рассматривая. Затем повела атаку.

- Тебе не кажется, что жить весь отпуск в гостинице и накладно, и тоскливо? Маринка-то домой его не пустит. Присмотреть некому.

- Ты хочешь, чтобы время отпуска он прожил у нас? - газету пришлось отложить. Теперь я внимательно смотрел на Олю.

- Это ведь не сложно. Или тебе в тягость?

- Когда он приезжает?

- Через неделю-две.

- Ты действительно этого хочешь?

- А ты нет?

Сознаваться в не самых лучших движениях души я никогда не любил. Цените мою откровенность, Светлана Аркадьевна. Я вынужден был уступить.

- Телеграфируй.

Разговор на этом закончился. Но с того времени гостевание вошло в традицию. Причём очень скоро уже дважды в год, а не раз - по осени, - Вишневецкий, приезжая в Москву, останавливался у нас. Старый друг. Что мне было делать? Терпел. Не мог же я уронить себя в глазах Оли, в глазах знакомых, отказав Косте от дома? Маринка действительно не пускала его в квартиру. А он туда не особенно рвался. Не хотел ущемлять племянников, которых Маринка сочинила, двух сразу. Но, поскольку он был прописан в нормальной московской квартире, другого жилья ему не полагалось. Сестра его не хотела, чтоб он выписывался. Надеялась, ей с мужем и детьми дадут трёхкомнатную, а эту она тогда великодушно брату оставит. Где и как по окончании полевых сезонов жил Костя, меня нисколько не интересовало. Я у него не спрашивал. Знал, что где-то за Урал-камнем, и всё. Некоторые письма Оля отправляла в Иркутск, кажется. Не уверен. Между тем, зла на Маринку Костя не таил. Если привозил подарки, а он их привозил всегда, то и ей в равной степени перепадало. Куницу на воротник Оле, куницу - Маринке. Банку икры Оле, банку - Маринке. Кедровые орешки, рыба дефицитная, торбаза. Много чего, простому человеку по тем временам недоступного, подкидывал и ей, и нам. Зато он и вёл себя у нас, как в родном доме. Приезжал всегда бодрый, загорелый, жизнерадостный. И болтливый. Отчётливо несло тайгой или тундрой, ветрами, дорогами - всеми признаками романтики. Во всяком случае, так казалось мне. Оля всегда считала, что прежде всего от Кости разит потом, тяжёлым трудом и настоящей увлечённостью своим делом. Она и встречала его, как великого труженика. Впрочем, ей всегда мерещилось то, чего другие не замечали. Тяжести моей работы она видеть не хотела. И важности моей работы для общества. Обидно было.

С приездом Кости в нашем доме появлялось огромное количество разных интересных людей: артистов, с которыми он знакомился во время их гастролей за Урал-камнем, учёных-полярников, лётчиков, врачей, моряков, золотодобытчиков, нефтяников и, бог ещё знает, кого. Однажды он притащил двух оленеводов. Из тех, кто каждую фразу оканчивает словом “однако”. Сначала мне было ужасно интересно. Первые годы я просто не в меру объедался, если так можно выразиться, общением со всеми интересными людьми, которых он тянул к нам в дом. Потом привык, начал уставать от ежевечерних сборищ. Мечтал о скорейшем отъезде Вишни. Ольга уверяла меня, что всё это замечательно. И люди всё - прекрасные. Такие же увлечённые, как наш Костя. При слове “наш” у меня начинало подозрительно ломить в правом виске. Но изменить что-либо было не в моих силах. На кухне по вечерам проводились коллективные обсуждения непонятных мне проблем, распивались чаи с лимонником, редкостная гадость на мой вкус, пели хором под несколько гитар сразу незнакомые мне песни. Потихоньку я начинал ненавидеть так любимое мной раньше хоровое пение. Люди знакомились у нас. Некоторые влюблялись и женились. Петровы, например. Ах, да, вы их не знаете. Многие становились хорошими знакомыми или друзьями Оли. С каждым новым приездом Кости собиралось всё больше людей. Кроме традиционных дискуссий и авторской песни начались вечера фантастических рассказов, различные игры. Особой популярностью пользовались детские настольные. Только что костра на кухне не разжигали и палаток не ставили. Взрослые люди, а вели себя, как подростки, ей-богу. Теперь мне удивительно, как в нашу маленькую кухоньку помещалось столько людей. И всем при этом было хорошо и удобно. Не знаю…

С Олей в эти дни случалась разительная перемена. Она переставала суетиться и, вместе с тем, как-то оживала. Казалась умней, красивей, женственней. В мою жену каждый второй влюблялся наповал. Иногда периоды влюблённости случались и у меня. Тогда я бросал дела, отправлялся на кухню, где валял дурака вместе со всеми. С отъездом Кости за две-три недели старые и новые знакомые постепенно исчезали из нашего дома до следующего его набега. Правда, все они периодически писали и звонили нам, движимые непонятной симпатией к Оле и уж вовсе необъяснимой любовью к Косте. Это меня сильно озадачивало. Понятно, что Костька нравится женщинам. Всегда нравился. Обаятелен, весел, красив - не отнимешь. Но почему взрослые, суровые мужики относились к нему с трепетной нежностью? Подумаешь, достал кому-то редкое лекарство. У нас здесь через неделю о таком “подвиге” забудут. Не все же оставшиеся дни помнить? Ну, ещё кому-то помог. И что? Это и сейчас выше моего понимания. Ведь чепуха получалась. Я помнил Костю трепачом, бездельником, человеком не всегда обязательным, осторожным до трусоватости. Он таким ещё в школе был. И ведь это в нём реально было, было. Чему тут поклоняться? Не прав? Вы думаете, изменился? Я пытался рассуждать, как вы сейчас. И сам себя одёргивал. Нет, невозможно, чтобы всего за несколько лет человек кардинально поменялся. Это не в фильме, не в дешёвом романе. Но постепенно мои чувства стали меняться, как, вероятно, действительно менялся сам Костя. Незаметно, неуловимо для глаза. Или оно всегда было в нём, а только теперь проявлялось? Оля угадала Костю, а я не смог? Среди знакомых возникали и циркулировали легенды. Ну, вот о лекарстве. Ещё о неделе в тайге без пищи, о путешествии по осенней реке верхом на бревне и другие. Прямо барон Мюнхгаузен какой-то, не Вишня. Меня чужие россказни раздражали. Подумаешь, тащил на плечах пять километров метеоролога с раздробленной ногой. Подумаешь, в пургу. Подумаешь, с какой-то пожилой тёткой сутки держал оборону на заимке, отстреливаясь от бежавших из зоны зеков. Любой на его месте поступил бы аналогично. Никакого особого героизма, вынужденные действия. Да и где он столько приключений насобирал? Специально разыскивал, не иначе. На свою задницу. Извините, Светлана Аркадьевна, случайно вырвалось. И вообще, ему просто везло, раз благополучно выпутывался. Ему всегда патологически везло. Но, скорее всего, это был обычный фирменный трёп УВишневецкого, который всегда меня бесил. Бесило и то, что он сам, на вопросы о его приключениях, отделывался новыми фантастическими байками. Шут, паяц. Сильнее всего приводило в бешенство другое. Оля знала все байки о его похождениях. Или почти все. Верила им. Относилась к Вишне с пиететом. Я стал всматриваться в приятеля внимательней. Что увидел? То, чего, признаться, не ожидал. Не ждал, так как не хотел раньше видеть. Да, он, наверное, и впрямь спасался от медведя в реке, цепляясь за бревно. Он, наверное, и впрямь кружил по тайге, выбираясь к людям и неделю питаясь подножным кормом. И был, наверное, лесной пожар, раздробленная нога метеоролога, гиблое болото. За хвастливой мальчишеской улыбкой стояла очень нелёгкая жизнь. У Кости были глаза много повидавшего, ломанного и битого жизнью человека. Теперь его идиотские шуточки воспринимались мной, как попытка защититься от чужого праздного взгляда, от назойливого любопытства и оскорбительного поверхностного участия. Я всё пристальней всматривался в него. И у меня появлялось чувство, что он - настоящий мужик, а я только карикатура на мужской пол. Хотя до сих пор не знаю, не могу сформулировать, в чём это выражалось. Пока Костя гостил у нас, я мучился подобными размышлениями постоянно. Из-за него дважды в год перечитывал Джека Лондона. Для чего, для чего? Силился понять, чего же не хватает мне? Того, чего у Кости в достатке. Оля посмеивалась надо мной втихомолку. Не удивительно. Как только Вишня съезжал от нас, я напрочь забывал о своих терзаниях. Томики Джека Лондона отправлялись на самую дальнюю полку. В 91-м Костя приезжал к нам последний раз. Лучше бы не приезжал. Из-за него жизнь моя, такая устроенная, размеренная, гладкая, дала трещину. А может, трещина уже присутствовала, только я её не замечал, не видел.

Мы не хуже других выживали в конце 80-х, когда в Москве стало голодно. Обычно трудности закаляют, сплачивают. Во всяком случае, мне так казалось. Надо было просто стиснуть зубы и выжить. Ведь как-то выживали другие. Как, например, выживал Вишневецкий в своей геологоразведке? Всё кругом разваливалось. Многие рванули в эмиграцию. На периферии, говорят, зарплату иногда вообще по нескольку месяцев не платили, и есть нечего было совсем. В Москве-то ещё по-божески. Очереди, талоны, книжки москвичей. Совсем уж зубы на полку не клали. Ольга тогда сидела у телевизора и запоем читала прессу. Пыталась обсуждать со мной происходящее. Наши взгляды настолько не совпадали, что ничем хорошим обсуждения заканчиваться не могли. Ссорились? Нет, конечно. Оля всегда вовремя прекращала разговор. Но впечатление от наших дискуссий оставалось, как от настоящих больших ссор. Я считал, что Оля глупа. Женщина, за редчайшим исключением, не способна разбираться в политике. Её удел - кухня и посильная работа в каком-нибудь госучреждении. Чего это вы шипите, как разъярённая кошка? Я думал подобным образом десять лет назад Нет, больше. Мне бы тогда заметить, что жена становится чересчур самостоятельной. Нет же. Предпочитал думать: прикрикну, как всегда, и послушается. Хочется ей, дурочке, помитинговать, ну, пусть помитингует. Дома, на кухне. Вообще, вся эта заваруха - не наше дело. В верхах за власть дерутся, а у народа чубы трещат. Но в августе 91-го Оля побежала к Белому дому. Впервые за всю нашу совместную жизнь мы поругались, и она повысила на меня голос.

- Чёрт с тобой! - крикнул тогда я ей. - Иди, иди к своему Белому дому! И сдохни там! Тебе, как курёнку, голову свернут! Вас там всех перестреляют! Правдолюбка хренова!

Ольга замолчала. Взглянула на меня растерянно.

- Как ты груб, Павлик.

Да, я был зверски груб. А чему вы удивляетесь, Светлана Аркадьевна? Любой бы на моём месте… И Оля для меня тогда стала Ольгой.

Сначала я думал, пусть сходит, проветрится. Намнут ей в толпе бока, и вернётся, как миленькая. Но её не было. К вечеру у меня поднялось беспокойство. Сами посудите, холодно, периодически дождь идёт. События в Москве чудовищные, слухи чудовищные, а жена болтается неизвестно где. Начал обзванивать знакомых, собирать информацию. По телевизору одно сплошное “Лебединое озеро”, по радио вообще ничего. Как-то люди узнают новости? То, что сообщали знакомые, повергало в ужас. Войска подняты по тревоге, в городе танки, БТР-ы. А её всё не было. Ночь прошла тревожно. К утру я находился в состоянии паники. Сам поехал к Белому дому искать Ольгу. Толкался там несколько часов, её не нашёл. Уйма народа. Вокруг говорили кошмарные вещи. Возникла необходимость обдумать происходящее. Понадеявшись, что Ольга уже вернулась, я поехал домой. И опять ночь провёл без сна. На третий день у меня началось душевное оцепенение. Сидел за письменным столом, вяло соображал, в какое отделение милиции обратиться за помощью, когда весь этот бардак закончится. Неуклюже врал по телефону тестю, знакомым, своим родителям. Ольга вернулась домой лишь к вечеру 22-го. Мокрая, грязная, усталая, в чужом плаще и старушечьих резиновых ботах.

- Потом, Павлик, всё потом. Сначала в душ, затем спать, - устало бормотала она.

Я так радовался, что она нашлась! Живая, невредимая. Однако, радость первых минут прошла быстро. Постепенно накатились возмущение и злость. Я тут переживаю, понимаешь ли, с ума схожу, ночей не сплю, чуть не поседел весь, пока она где-то шлялась. За завтраком я ей выложил то, что думал. Сказал? Нет, я орал на неё. О свободе она подумала, а о близком человеке, обо мне то есть? Обозвал Павликом Морозовым. Она пыталась защищаться, тем самым заводя меня ещё сильнее. Только пресловутые Павлики Морозовы предают своих близких. Почему именно с ним сравнивал? Да он как-то у всех на слуху тогда был. И вообще, пионер - всем пример. В данном случае отрицательный. Когда я выдохся, Ольга сидела тихо. Дослушав, вздохнула:

- Извини, Павлик. Я виновата. Действительно не подумала о тебе, о родителях. Извини.

И она опять стала послушной женой. Послушной - мягко сказано. Покорной. Я успокоился. А напрасно. Что произошло? Да, собственно, то, что не могло не случиться. Сейчас я уже не удивляюсь. Я поражаюсь лишь тому, что это не произошло значительно раньше.

Вишневецкий приехал к нам поздней осенью. Даже я беспокоиться начал. Не случилось ли чего? Полевой сезон давно закончился, а Костьки всё нет. Боялся поверить нечаянной радости. Друзья его нам весь телефон оборвали. Правда, в стране чуть не революция. Кто знает, чем занят Костя? Но всё-таки странно. Наконец Вишневецкий объявился. На несколько дней, по делам, как он пояснил. У меня вырвался облегчённый вздох, Ольга обиженно надулась.

Все дела по работе были улажены за два дня, но у Кости оставалось какое-то личное дело. Он повёл себя странно. Никаких телефонных звонков друзьям, никаких вечерних сборищ, никаких выходов за порог квартиры, разве по магазинам вместо Оли. Да в магазинах-то ничего не было. День его проходил следующим образом: он мерил своими журавлиными ногами наше жилище и, сосредоточенно насвистывая арию тореадора, ерошил волосы. Иногда он задумчиво рассматривал нас с Олей, словно решал в уме сложную задачу. Сие забавное зрелище я имел удовольствие наблюдать во второй половине дня, после возвращения с работы. И забавлялся, и озадачивался одновременно. Всё же терпение моё лопнуло, любопытство взяло верх и, стараясь не выдать чрезмерного интереса, я, как бы между прочим, спросил, что это за личное дело, приступить к которому у отчаянного Вишневецкого не хватает смелости.

- А-а-а… - ехидно протянул я, намереваясь пошутить. - догадываюсь. Ты хочешь жениться. Давно пора.

Брякнул наобум, попал в яблочко. Он здорово смутился, откликнулся:

- Это так заметно?

- В общем, нет, - снизошёл я. - Но кто же так женится? Ты ведь не делаешь ни шагу из дома. Вот когда я женился, то уж побегал. Ой, как побегал. Правда, Оля?

Не дождавшись от неё ответа, повернулся посмотреть, слышала ли меня жена. Она стояла в дверях комнаты с кухонным полотенцем и чашкой в руках. Поза напряжённая, неестественная. И такое жалкое, растерянное лицо! Смутные подозрения зашевелились в моей душе. Чего это она переполошилась? К Вишневецкому неровно дышит? Ощущение было мерзким, и я постарался прогнать его.

- А как зовут твою будущую жену?

- Лёка, - сообщил он. - Но я пока не знаю, согласится ли она выйти за меня замуж.

И пристально взглянул сначала на меня, затем на Олю. Оля опустила голову, ссутулилась и, повернувшись, медленно ушла в кухню. Тревога начала бить меня сильнее. Я не понимал, в чём дело, только чувствовал, всё уже не так просто, как пять минут назад. Попытался заглушить тревогу. Весело вопросил:

- Послушай, что ещё за Лёка? Где ты с ней познакомился? Ты ничего не говорил. Среди наших общих знакомых никакой Лёки нет.

От двери послышался глубокий вздох. Я обернулся. Это Оля пришла с кухни и встала на прежнее место. Костька улыбнулся:

- Ты ошибаешься, друг мой, Паша…

Оля перебила его:

- Костя! Не надо больше ничего говорить!

- Ошибаюсь? - я обратился к жене. - Складывается впечатление, что ты знаешь, кто она.

- Знаю. Но… лучше бы не знала.

- Да что же вы мне голову морочите? Тебе что, Оля, трудно сказать, кто это?

- Трудно, Павлик. И не считаю нужным.

- Всё какие-то тайны, секреты, - я переводил взгляд с жены на Костю и обратно. Видел, они оба понимают происходящее. Но я-то не понимал, не понимал! Оля внимательно глянула мне в глаза, честно предупредила:

- Пусть секреты останутся секретами, Павлик. Так будет лучше для всех.

- Нет, я хочу знать, - от раздражения у меня заломило правый висок, задёргалось веко. - Подумаешь, развели вокруг тайны Мадридского двора. Мне это не нравится, господа хорошие.

Костя, за минуту до того присевший на диван, вскочил. Переместился так, чтобы оказаться напротив меня.

- Ладно, хватит тайн, раз тебе это так не нравится.

- Костя! Не надо! - вскрикнула Оля. Она начала очень быстро краснеть. Причём, знаете, ненатурально, какими-то неровными пятнами.

- Надо! Надо! Сколько лет это будет продолжаться? Ты считаешь, я каменный, да?! - рассердился Костька. - В конце концов, давно пора высказаться. От разговора никуда не уйдёшь. Постой, не спасайся бегством, Оля, не поможет. Посуда подождёт, никуда не денется. Так вот, Паша, - это твоя жена.

- Я знаю, что это моя жена. Подожди… Ты хочешь сказать, что Оля и есть Лёка? - кинул взгляд на жену. Красные пятна на её лице стали сменяться бледностью. - Ты? Ты - Лёка? Вы оба с ума сошли?

- Нет, - Костя с интересом меня рассматривал. Словно необычное насекомое на предметном стекле под окуляром микроскопа. Я в раздражении отвернулся.

- Почему ты Лёка? Я понимаю, это производное от твоего имени. Только тебя так никто никогда не называл.

- Опомнись, Павлик, - Оля в недоумении вскинула брови. - Меня весь наш класс так называл. С лёгкой руки Кости.

Костя шагнул вперёд.

- Я её до сих пор так зову.

- Ни разу не слышал.

- А как ты мог слышать? - он весьма саркастически усмехнулся. - Ты ведь не обращал никакого внимания ни на Лёку, ни на меня. Весь в себе.

- Чего ради мне нужно было обращать на вас внимание? Я всегда был абсолютно уверен в ней. В тебе, кстати, тоже. А вы… вы оказались…

- Мы ничем не оказались, - оскорблено перебила Оля. И я воспринял её поступок, как очередной бунт на корабле. Вы уже по опыту знаете, Светлана Аркадьевна, мне трудно переносить женскую независимость. Оля никогда раньше не позволяла себе перебивать меня, всегда выслушивала до конца. Даже если я делал мхатовскую паузу, Оля дожидалась её окончания, не проронив ни слова. Вот так перебила она меня впервые за десять лет совместной жизни. Или за одиннадцать? Точно, одиннадцать. Это всё Вишня, его дурное влияние. Ну, погоди, друг любезный! Ты у меня поплатишься!

Оля всегда читала меня, как открытую книгу. Сразу поняла мои чувства. Заметила миролюбиво:

- Поверь, Павлик, Костя начал говорить о… в первый раз.

Я ничего не понимал. Сам себе представлялся идиотом. Все всё давно знают и понимают. А я вот - нет. Обманутый муж, прямо по пословице. Это злило необыкновенно, выводило из равновесия.

- Чего-то я не пойму. Ситуация - дурнее не придумаешь. Приезжает мой лучший друг и просит у меня руки моей жены. Нет, господа хорошие, я просто схожу с ума.

- Не паясничай, Павлик, - нахмурилась Оля. Она бледнела всё больше.

- А! У меня, значит, с головой в порядке? Ну, слава богу, успокоила. Костя, а ты часом не болен?

- Вполне здоров, - хмыкнул Костька. - Между прочим, руку твоей жены прошу у неё, не у тебя.

- Но она моя жена!

- А я хочу, чтобы она стала моей женой!

- Не можем же мы поделить её между собой?!

- Она не предмет. На две части не поделишь. Лёка сама должна решить: или остаётся с тобою, или уезжает ко мне.

- Куда к тебе?! Ты сам живёшь между небом и землёй. Кстати, в каком городе у тебя есть квартира? Или вы будете ночевать на вокзалах? В лучшем случае, у друзей. Или снимать квартиру. Нет, комнату в коммуналке. С любимой женщиной так не поступают!

Оля смотрела на меня с немым укором. Несомненно, вспомнила два года в съёмной комнате коммунальной квартиры, за которую, между прочим, платили её предки. Но мы были тогда молоды, верили, что с милым и в шалаше рай. То время безвозвратно ушло. И как по-другому я мог унизить соперника?

- С любимой женщиной так не поступают. Ведь ты её любишь?

- Очень.

- А она тебя? - я снова оглянулся на жену. Бледная, как белёное полотно. Никогда не подозревал, что можно бледнеть до такой степени. В гроб румяней кладут.

- Вот именно это я и хочу узнать.

- Не пойму я тебя, Костя. Значит, ты её любишь. И давно, осмелюсь спросить? В самом деле, не вчера же ты влюбился.

- Давно.

- Почему же я ничего не знал, не догадывался? Оля тоже? Ты ас маскировки?

- Тебе по статусу знать не положено. А Лёка знала.

- Нет, Костя, нет, - затрясла головой Оля. - Я не знала, честное слово.

- Догадывалась, - поправился он.

- Догадывалась? - ехидно потребовал я у жены подтверждения его словам. Она закусила губу и молча кивнула. Её честность иногда по-настоящему пугала меня. В нашей жизни надо хоть капельку гибкости иметь. Где-то соврать, притвориться, уйти от прямого ответа, перевести стрелки. Я не мог видеть её честные глаза. Снова обратился к Косте. Злость буквально душила меня.

- Значит, любишь ты её давно. Не со школьной скамьи случаем? Что же ты тогда на ней не женился?

- Дураком был, - прозвучал ответ. - Сначала дураком был, а потом поздно стало.

- Почему поздно? - я казался себе хозяином положения. Пусть, пусть жёнушка посмотрит, кто её действительно любил и кем на самом деле является Костька. Пусть полюбуется, с кем в мыслях мне изменяла.

- Мы, если помнишь, поженились после третьего курса. Просто она не любила тебя тогда. Иначе зачем ей приспичило идти за меня замуж?

Приспичило тогда не ей, а мне. И она это помнила хорошо. Начала было говорить:

- Но, Павлик, ведь…

- Помолчи! - рявкнул я, испугавшись, вдруг она напомнит мне правду. - Мне теперь трудно поверить, что ты не была его любовницей! Возможностей сколько угодно. Мне теперь трудно поверить, что не побежишь за ним, как мартовская кошка!

Это было жестоко. Я и сам не верил своим словам. Но они оба причинили мне боль. Расплатиться с Костькой той же монетой возможность пока не представилась. Зато я мог сделать больно ей, через неё достав Вишневецкого. Пусть страдают, как и я. Пусть страдают сильнее. За всё надо платить.

- Павлик, - слабо охнула Оля. - Как ты можешь?

Костя моментально взвился.

- Заткнись, ты! Друг любезный, муж обманутый. Если ты хоть раз ещё посмеешь обидеть Лёку… ты… я… не буду отвечать за себя и свои действия!

Ах, он, оказывается, до сих пор отвечал. Интересно как.

- И что ты можешь мне сделать? - я засмеялся. - Морду набить? Ну, давай. Вот он я. Хуже не будет, ибо ты сделал всё возможное. Даже больше. Испортил мне жизнь. Отнял женщину, которую я люблю.

- Ты любишь? - Костя плюхнулся на диван и захохотал.

Я посмотрел на него, и у меня родилась мысль, что Костька элементарно свихнулся. На почве любви. Только больной на всю голову сойдёт с ума из-за любви к женщине. Для нормального мужика дружба должна быть важнее любви. Мужская дружба - это святое. Вам, женщинам, никогда не понять. То, что я сам в глубине души много лет подряд не считал Вишню другом, значения не имело, поскольку никогда ему этого не показывал. А Оля? Неужели она не замечает свихнутость своего Костеньки? На секунду мне снова бросилась в глаза её ненормальная бледность. Белее листа финской бумаги. Вспомнил о её не совсем здоровом сердце. Тут же и забыл, с первыми словами Оли:

- Грязь какая, мальчики! Как вам не стыдно? Костя, прекрати, хватит!

- Нет, ты слышишь, Лёка? Он тебя любит! - Костя отдышался и зло, нервно спросил:

- Почему ты не захотел иметь детей от любимой тобой женщины?

- Откуда ты знаешь? - я свирепо рявкнул на жену. - Жаловалась, да?!

Оля не ответила. Она вцепилась в дверной косяк обеими руками. Жадно дышала, широко открывая рот. Точь в точь рыба, выброшенная на берег. Глаза - и те рыбьи, бессмысленные. Я не поверил увиденному. Обычный семейный шантаж. Что ещё? Правда, Оля никогда не опускалась до дешёвых трюков. Но всё когда-нибудь происходит впервые. Костя не видел Олю с её приступом. Он сверлил глазами меня. Ответил вместо неё:

- Ты несправедлив. Она никогда на тебя не жаловалась. Никогда и ни по какому поводу. Не в её натуре. Я сам видел, как вы живёте, как она несчастлива с тобой. А на счёт детей… Так я спросил её однажды. И она ответила, что ты беспокоишься о её сердце, что тебе дома необходима тишина и пока можно подождать с детьми. Куда дальше ждать?! Ей за тридцать. Через пару лет врачи вообще рожать запретят. Зная тебя, Паша, я сразу просёк - это не она, это ты не хочешь детей. Я даже радовался этому факту. Дети привязывают женщину к мужу крепче стального троса.

- Сколько интересного можно невзначай узнать о себе, - прокомментировал я и повернулся к Оле.

- Значит, ты несчастлива со мной?

Но ответа не ждал, страшно стало. Лицо Оли начало отливать в синеву. И губы синели на глазах. Ей явно не хватало воздуха. Время словно замедлило свой бег. Я видел, как она, точно при специальной киносъёмке, рапид, кажется, оторвала руки от косяка, нелепо взмахнула ими и начала падать. Надо было бежать, помочь. Можно было успеть. Но я не смог пошевелить ни руками, ни ногами. Конечности налились свинцовой тяжестью. То же самое, наверное, испытывала жена Лота, когда превращалась в соляной столб. Время всё тянулось, Оля всё падала. Пока не раздался треск сломанного стула. Это Костя, не глядя, отшвырнул его, прыгая к Оле. Дальше я наблюдал происходящее в нормальном режиме.

Костя успел вовремя. Подхватил её у самого пола, она не ударилась. Он на руках потащил её к дивану, ногой расшвыривал целые стулья, стоявшие у него на дороге. При этом так зыркнул на меня, что я покрылся холодным потом. Близко к жене не подпустил. Уложил Олю на диван. Начал трясущимися пальцами расстёгивать ей у горла домашний халатик. Лицо спокойное, сосредоточенное. Да я не обманывался. Две пуговицы он вырвал из халата “с мясом”. Хороший, между прочим, халатик, Оле очень шёл.

- Открой форточку, - командовал Костя. - Двигай в ванную, неси мокрое полотенце. Намочи в холодной воде и отожми посильней.

Когда я принёс полотенце, Костька делал Оле искусственное дыхание. Видели когда-нибудь? Иной раз в фильмах показывают. Не рот в рот, а когда ритмично давят на грудную клетку. Вообще-то, я не знаю, как это правильно называется. Кажется, непрямой массаж сердца. Откуда Вишня это знал и умел, непонятно. То ли он делал, что нужно? Правильно ли делал? Мне и в голову не пришло. Он хоть массаж делал, а я - ничего. Выполнял его команды. Он вновь погнал меня из комнаты.

- Срочно звони в “скорую”. Неси корвалол. Или валокордин, нитроглицерин. Что там у вас есть?! Должно же у Лёки что-то быть! Посмотри в холодильнике, в дверце. Кипячёной воды неси. Ещё кусочек сахара.

Звонок в “скорую” я сделал. Несколько раз набирал номер. Занято и занято. Пошёл искать лекарства. На кухне закурил. Возвращаться в комнату боялся. Слишком страшно. Успокаиваясь, сделал несколько затяжек, позаимствовав сигарету из Костиной пачки, лежавшей на столе.

- Где ты пропал? - крикнул из комнаты Костя. Но я не торопился. Сделал ещё пару затяжек. Пусть он считает, что я лекарства ищу. Потом затушил сигарету. Нашёл в холодильнике нитроглицерин. Действительно, в дверце. Налил в чашку тёплой воды из чайника. Прихватил два куска сахара. Понёс добычу в комнату.

Оля лежала с закрытыми глазами. Нос заострился. На лбу блестели капельки пота. Однако, синюшная бледность сошла. Кожа слегка порозовела. Костя сидел рядом с ней, на полу, и плакал. Прижимал её руку к своему лицу и плакал. Ну, не то чтобы плакал, а так… слышали выражение “скупая мужская слеза”? Ну, вот. У Кости их было целых четыре. Поровну на каждой щеке. Бегут две слезы одна за другой, а человек при этом ни звука не производит. И слёз не вытирает. Потому, что не стесняется их.

Плачущий Вишневецкий - картина невероятная, уже выше моих сил. И это человек, о мужестве которого знакомые сочиняли саги? Несколько минут я ошеломлённо наблюдал уникальное явление. Потом Оля шевельнулась, и я не без злорадства посоветовал:

- Сходи, умойся, истерик.

Он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, наклонился к Оле. Она открыла глаза, некоторое время удивлённо нас рассматривала. Затем недоумение в её глазах пропало. Видимо, вспомнила происшедшее. Тихо шевельнула губами раз, другой. С усилием произнесла:

- Уезжай, Костенька. Уезжай, милый.

Ха! Он ещё и Костенька, ещё и милый! На меня она и глаз не скосила при этом.

- Но ты же его не любишь!

В интонации Костьки мне послышался нажим. Я стиснул зубы и с трудом удержался, чтобы не врезать ему ногой в ухо. Он продолжал сидеть на полу, боком ко мне. Очень удобно дать ногой в ухо. Я сдержался, с чем до сих пор себя поздравляю. Что вы на меня так смотрите, Светлана Аркадьевна? Даже самый интеллигентный мужчина при определённых обстоятельствах может озвереть. А я - не самый интеллигентный. Да-а-а…

- Ведь не любишь! - повторил Вишневецкий.

- Люблю, - уже более внятно выговорила Оля. Таким тоном! Вы бы слышали. Яснее ясного, кого она на самом деле любила. Отвернула лицо к спинке дивана и тихо всхлипнула. Настолько жалобно - я мигом пришёл в себя. Любовь - это хорошо, это прекрасно. Но не за счёт меня, не за счёт моей семьи. Никому не позволю её разрушать. В том числе лучшему другу. Хотя, какой он мне друг?

- Ты вот что, Костя! Орать здесь перестань. Видишь же: она больна, ей вредно нервничать, она не хочет тебя видеть.

- Неправда! - Костя вскочил, заметался по комнате, как слепой, тыкаясь в разные углы. - Лёка, ты лжёшь! Зачем ты лжёшь, Лёка?!

Я не удержался. Мне мало было уже полученной сатисфакции. Хотелось большего, окончательной победы, полного разгрома врага. Заметил ему самодовольно:

- Ты ошибся. Она любит меня. И зря ты затеял эту историю, после которой никогда не сможешь бывать в нашем доме и видеть мою жену.

Костя не откликнулся. Бросился к телефону. Хотел срочно заказать номер в гостинице. Мне не улыбалось именно сейчас оставаться с Олей один на один. Тогда придётся объясняться с ней начистоту. Я уже догадался о правде и не собирался её выслушивать. Мало ли что жена могла выдать мне по-честному? При Косте не станет, факт. Кроме того, “скорая” традиционно задерживалась, и если Оле опять плохо станет, то я не смогу оказать нужную помощь. Неотложку всегда приходится ждать долго. Самому? Не знаю, как, не решусь, растеряюсь в нужный момент. Оттого попытался изобразить сомнительное благородство.

- Не звони сейчас никуда, не дури. Всё же мы, как и раньше, друзья. И потом, уже довольно поздно. Ни билет на самолёт заказать, ни номер в гостинице.

- Чепуха. Переночевать смогу у Петровых. А билет мне вообще не нужен. Договорюсь со знакомыми лётчиками.

- Не дури, - повторил я. - Оля будет переживать, а ей это сейчас вредно.

- Чёрт с тобой, - махнул рукой Костя. Стал названивать знакомым лётчикам.

Через несколько часов все вопросы были решены, проблемы улажены. Оля спала в комнате на диване, изредка всхлипывая во сне. Мы с Вишней перед сном курили на кухне. Выпивали по маленькой для разрядки напряжённости. И с горя, как говорится. У обоих имелась одна и та же причина. Только после первой рюмки я по-настоящему почувствовал, насколько издёргался и устал за прошедший вечер. Да, я оказался победителем в неравной схватке, но таковым себя не ощущал. Горек вкус иной победы. Тем не менее, мог проявить снисходительность к Вишне, которой тоже, кстати, не находил в себе. Я сыграл. Сыграл усталость, печаль, доброжелательность. Получилось хорошо. Костя ничего не заметил, не понял.

У нас с ним состоялся тот разговор, который между мужчинами допускается лишь за рюмкой, в определённом градусе подпития. Мы не были сильно пьяны. Однако, и трезвыми не были. К началу разговора хлопнули полбутылки за Олино здоровье. Без закуски.

- Может быть, ты теперь мне связно объяснишь, как, что и почему?

- Да что объяснять? - Костя потянул из пачки сигарету.

- Всё. Всё объясни. С начала и по порядку.

- Объясни, - передразнил он и задумался. - Да разве можно объяснить? Нравилась мне твоя жена. С самого начала нравилась. Она тогда тебе женой не была, если помнишь. В десятом классе. Но почему-то казалось, что не это главное. Целая жизнь впереди с кучей удовольствий. Любовь подождёт. Не к спеху. Наверное, так казалось, потому что я Лёке нравился больше, чем она мне.

- Врёшь!

- Зачем мне сейчас врать?

- Для самоуспокоения.

- Разве что… - Костя улыбнулся снисходительно. Сразу стало ясно - он не врёт. Кажется, именно за правду я его возненавидел.

- Она бегала за мной. По-своему, разумеется. Полшколы об этом знало. Один ты не замечал, поскольку вечно был чем-то или кем-то увлечён. В десятом классе, если не ошибаюсь, это была Танечка Столярова?

- Ты ещё детский сад вспомни. Ну, так что же Оля?

- Она назло мне выбрала тебя. Помнишь выпускной вечер? Нет? Ты вспомни. Тогда и выбрала. Почему-то непременно тебя. Я действительно разозлился. Не хотел знать вас обоих. Меня тошнило от той игры, которую вела Лёка. Вернее, я тогда думал, что это игра. Как малыши в песочнице, право слово. Злость, кстати, быстро прошла. Не до вас стало. Много разных новых впечатлений навалилось: универ, группа, первые выезды в поле, девчонки. Ага, и девчонки тоже. Куда без них? В нашей общаге царила свобода взглядов на отношения полов. Нужно было и через это пройти. Я в общаге почти каждый вечер просвещался. Меня тогда к юбкам очень тянуло. Иногда я Лёку вспоминал. Как-то по-хорошему вспоминал, тепло, душевно. Увы, она не казалась той девушкой, какая мне нужна. Не та, не единственная. И я не искал с ней встреч. А если учесть её чувства ко мне, встреч я не только не искал, наоборот избегал всячески. Мы и с тобой ведь почти не виделись. Я и подумать не мог, что ты наконец увлёкся по настоящему. И, по закону подлости, увлёкся ею. Время бежало, бежало. Я всё куда-то бежал вместе с ним. Вдруг - ваша свадьба. Я словно споткнулся на бегу. Поражён был до глубины души. Значит, она не играла. Значит, я её неправильно понял. А как похорошела. И замуж выходит. Поражался не столько её выбору, сколько вообще замужеству. Да ещё раньше, чем я женился. Сильно зацепило. До того момента для меня само собой разумелось, что она навсегда останется в девках, и до гроба будет любить одного меня. Вдруг такой абзац. Я был влюблён в неё - это ясно. Просто раньше себе отчёта не давал. Бегал, гулял и подсознательно был уверен: меня при любой ситуации ждут, при любых обстоятельствах и на любых условиях примут, если приду. Не ждали, однако. Весь вечер на вашей свадьбе я ругал себя последним дураком. Прошляпить такую девушку! Мои подружки ей в подмётки не годились. Я ненавидел себя, тебя, её. Особенно себя и тебя. Когда провожал вас, еле сдерживался. Честное слово, в ту ночь я вполне был готов убить тебя.

- И ты мне так спокойно об этом говоришь?

- Ты же просил объяснить. Я объясняю. Мне, между прочим, приходилось постоянно отгонять разные хмельные мысли. Тебе приходилось? То-то. Нелёгкое занятие, доложу я тебе, брат. Почему именно я оказался третьим лишним? Почему её мужем стал ты? Почему я элементарно не переспал с ней в то время, когда она была влюблена в меня? Картины одна другой безобразней бесконечно прокручивались в голове. Нет, не болезнь, Паша. Совсем другое. Тебе не понять. Ты одиннадцать лет был счастлив, а я - нет. Поэтому всё помню. До слова, до жеста. У меня внезапно пропала уверенность в себе. И, провожая вас, я не решился что-нибудь предпринять.

- Уверенность или самоуверенность?

- А как хочешь, так и считай. Без разницы. Да и что я мог сделать? Ты же знаешь Лёку. Всё кончилось, едва начавшись. Надежды не было. Помнишь, у Булгакова Мастер говорит, что любовь поразила его, как финский нож? Я испытал нечто похожее. Немного иначе, правда. Из-за отсутствия надежды любовь вошла в меня гвоздём. Намертво засела в сердце. Вы начинали свою семейную, тогда казалось, счастливую жизнь. Мне оставалось пугать кошек в ночных переулках и стоять под вашим окном. Будь уверен, два этих дела творились добросовестно и достаточно долго. Дальше были самоуговоры, самобичевание. Не слишком помогало. С немалым трудом и не сразу взял себя в руки. Госэкзамены отвлекли, да. На какое-то время удалось забыть о вас. Но в ожидании распределения лихорадка началась сначала. Я не остался на кафедре, как мне предлагали, я сбежал. Сперва в Сибирь, потом ещё дальше. Тогда казалось, что исчезнуть из Москвы - единственный способ излечиться. По принципу “с глаз долой - из сердца вон”.

- И? Силы воли не хватило?

- Почему? Расстояние и время действительно лечат. Насколько это возможно. Я считал, что вылечился. Кроме того, первый год работы - это тебе не фигли-мигли. Приехал в партию баловень, дамский любимчик и балбес. Дрянью я был порядочной. Мне всегда всё легко давалось. А в поле надо вкалывать по-настоящему. Видимостью бурной деятельности и личным обаянием не прикроешься. В поле ты как на ладони. У меня порой доходило до предельного отчаяния. Вот вы все с ума посходили из-за истории с медведем. А мне до сей поры за неё стыдно. Это же последним кретином надо быть, чтобы так попасть, как я попал. И в холодной воде торчать, брюхом на топляке, замерзать и ничего не делать - глупее не придумаешь. Мог ведь плыть. Не-е-ет, у меня от страха не только руки-ноги, но и мозги переклинило. Неделя в тайге тоже по собственной дурости. Начальнику партии из-за меня столько доставалось - ой-ой-ой. Кстати, все россказни про меня - настоящие россказни. В действительности эти истории иначе выглядят. Некоторые - не лучше, чем приключение с медведем. И за многие из них стыдно. Одно утешает. Я таки каждый раз преодолевал свою паршивую натуру. Вообще, нужно было многое ломать в себе, жечь калёным железом. Видишь? Я честен с тобой. В нашей партии меня не слишком жаловали. За многие грехи, особенно за трёп.

- Это и теперь за тобой водится.

- А без шуток жить скучно. Тогда, несмотря на весь мой трёп, жилось мне совсем не весело. Борьба за уважение людей тяжко давалась. Москва с её проблемами отодвинулась, почти забылась. И вдруг умер отец. Я приехал сюда. Отец умер, с работой туфта, Маринка на меня наехала, без дома оставила. Вся моя борьба показалась бессмысленной, никому не нужной. Сломаться, Паша, легко. Деньги у меня по тем временам имелись хорошие. Коньяк на московских прилавках вполне… ничего себе. За каким чёртом ты нашёл меня тогда на бульваре?

- Благодарности от тебя, Вишня, сроду не дождёшься. Спасибо скажи. Попал бы по пьяни под случайный мотор и всё, поминай, как звали.

- Может, мне этого хотелось? И, кстати, не хотелось тащиться к вам. Чтобы Лёка меня таким увидела? Пьяный, небритый, грязный, несчастный своим одиночеством и никчёмностью.

- Чего ж потащился?

- Не устоял перед соблазном. Очень Лёку хотел увидеть. Я ведь и на бульваре за тем оказался. Кто-то из ребят сболтнул, что периодически по вечерам её там видит. Я и попёрся. Так… издалека посмотреть.

- А перед тем выпил для храбрости? Да на старые дрожжи? Так я и думал. Увидел бы ты её, как же. Держи карман шире. Ты меня у самого своего носа разглядеть не мог. Ладно, ладно, не ершись. Ответь на один вопросик. Давно хотел у тебя узнать, что тогда сделала Оля? Почему ты бросил пить? Я два дня старался. Ничего не получилось. Она за двадцать минут тебя в порядок привела.

- Ну, не за двадцать, конечно, минут, но… Очень просто, на самом деле, без хитростей. Привела в ванную, поставила перед зеркалом и сказала: “Посмотри, свинья, на кого ты стал похож! Тряпка, не мужик”. За точность сейчас не поручусь, а смысл примерно такой. Как кипятком обварила.

- Значит, спасла тебя своим презрением?

- Не мгновенно, но помогло. Тебя она таким способом не лечила?

- Повода не давал.

- Тогда ты не поймёшь.

- Интересно, чего?

- Моей благодарности. За презрением последовало так много настоящего тепла. Любви, если хочешь. Протянулась такая доброжелательная рука… Одинокий и одичавший мужик, каким я был в то время, не смог оттолкнуть эту руку. Всем естеством к ней потянулся. И не смог не полюбить. Не только как женщину. Как человека, прежде всего. Я понял, что полюбил Лёку, когда уезжал. Понял, что это настоящее, навсегда, на всю жизнь. Другую уже не полюблю. Надеюсь, разницу между “влюблён” и “полюбил” просекаешь? Почти два года я терпел. Не вылезал из экспедиций. Хватался за самое трудное. Делал себя достойным её. Не выдержал, дал слабину. Смертельно хотел её видеть. Напросился к вам в гости. Знал - не откажете. Знал так же, что не должен ехать. И приехал. Уже потом догадался разбить свой отпуск на две части. Таким образом, мог видеть Лёку не один, а два раза в год. Мне, в принципе, хватало. Ещё письма. Какие она мне писала письма! Ты-то писать ленился. Или не хотел. А у меня ближе вас никого не было, Маринка не в счёт. Я перечитывал письма Лёки постоянно. Обдумывал. Носил их под рубашкой, на груди. Чтоб никто не видел, не смеялся. Специальный непромокаемый мешочек для них сшил. Собственноручно. Зря ухмыляешься, Паша. Ты ведь сейчас меня мысленно с собой сравнил? А мне уже давно не стыдно. Любовь стыда не ведает. Нормальный мужик такие вещи с полпинка просекает. Письма Лёкины я больше не прячу.

- Неуели ты так никого и не нашёл?

- Ты имеешь в виду женщину? Отчего же. Женщины у меня были. Не без греха я, это верно. Чего ты хочешь? Не больной, не малохольный. Нормальный молодой мужик. И, собственно, не из последних. Только… чем дальше дело заходило, тем меньше было женщин. Настал день, когда я не смог ей больше изменять.

- Ты говоришь так, будто она твоя жена, не моя.

- Прости, Паш, иначе я её себе не представлял. Жена и всё тут. Мне иногда по ночам мерещилось… ну… что Лёка со мной. В такой жар, доложу тебе, бросало, пот ручьями лил. Я и жил-то от встречи до встречи. Хоть куце, но счастлив. Большего у судьбы просить не смел. Разве, почаще бывать в Москве. Но с каждым новым своим приездом видел: она несчастлива с тобой. По моей, Паша, вине. И по твоей.

- Хорошо, ответь, в чём ты меня винишь? Что во мне не так? Чем я плохой муж?

- Ты к ней давно равнодушен. Эгоист махровый - вот кто ты.

- Я?

- Конечно. Её же на руках носить надо. А ты? Подай, убери, пошла вон. Привык к ней. Привык как к полезной, красивой, может быть, очень необходимой, но вещи. Вещи, понимаешь? Она ведь цепляется за тебя. Неужели не видишь? Она так хотела иметь ребёнка. Надо же бабе кого-то любить. Отказать ей в естественном, положенном от природы - садизм. Ты садист, Паша! Видел бы ты, какими глазами она на улице провожает мамаш с колясками. У нас с ней непременно родились бы дети. Двое. Нет, лучше трое. Это, Паша, вершина любви. Без них ты не совсем человек.

- Ты в сторону не увиливай, мечтатель.

- Я увиливаю? Я когда приезжал к вам - это было настоящее счастье. Лёка встречала такой откровенной радостью, таким сияющим взглядом. У меня с первой минуты начинала кружиться голова. Но, между нами говоря, так бы и дальше шло.

- Если бы?

- Её последние письма. Внешне они обычные, благопристойные. А подтекст… Как будто она кричать начала: “Увези! Увези меня!” Я не выдержал. Или сейчас, или никогда. Сорвался, приехал за ней.

- Ты на крыльях любви примчался, а она тебя гонит, - саркастически заметил я, успевший устать от его исповеди. Сентиментальные страсти-мордасти никогда не понимал. Любому надоест слушать про чужую любовь. Чужая драма, она всегда чужая.

- Что ж, старик, это её право - гнать. Я перед ней виноват. Пренебрёг в своё время, теперь расплачиваюсь. Спасибо, что ей от меня чего-то ещё хочется.

- По-моему, лишнего ты, друг любезный, накрутил. Развёл розовые сопли в сахарных кружавчиках. И у меня случилось помутнение в голове, и я был влюблён. Но тогда мне было едва за двадцать, а не за тридцать. Мальчишка. Сейчас-то мы повзрослели. Должны вести себя соответственно.

- Что ж, старик, кому как в этой жизни фарт подошёл. Видно, я до конца буду влюблён в неё, как мальчишка.

- Заладил, как попугай “ну, что же, ну, что же”. Тебе не семнадцать. И ты ничего не получил, ничего не выиграл.

- Ошибаешься, Паша. Выиграл, много чего. Любовь её выиграл. С этим можно жить. Ой, как можно жить.

- Она не любит тебя! Не любит!

- Если тебе удобней думать, будто она меня не любит, думай на здоровье. Спорить не буду. Но отказывать себе в единственном, что осталось, глупо. Я теперь знаю правду и намерен наслаждаться ей.

- Чёрт с тобой, - обозлился я. - Наслаждайся, чем хочешь: правдой, кривдой. Я прошу тебя об одном - никогда больше не приезжать, не писать, не звонить, не искать встреч с Олей, вообще, никоим образом не напоминать ей о себе.

- Вот этого ты мог не говорить. Зря беспокоишься. Не дурее некоторых.

Наш разговор завершился. Костя по-новой закурил. Я отправился спать. Постелил себе на полу у окна. Долго не мог заснуть. До самого рассвета ворочался с боку на бок. С одной стороны, неудобно, жёстко. Как Вишня раньше мог по две недели кряду спать у нас на полу в кухне? С другой стороны, мысли покоя не давали. Курить, тем не менее, не ходил. К чему беспокоить Вишню? Впрочем, он, кажется, тоже не спал. Периодически с кухни доносились скрип раскладушки, купленной специально для Костьки, разные шорохи, вздохи. Да-с, в тугой узел завязала нас судьба. Можно ли развязать? Или методом Кости действовать? Рубить с плеча по примеру царя Македонского. Мысли вертелись, вертелись в голове. Сон свалился на меня, когда за окном начало светлеть небо.

Проснулся перед обедом. Столь же внезапно, как и заснул. Оля лежала на диване, всё ещё под одеялом. Не спала. В одной руке сжимала половинку листа в клеточку. Другой рукой перебирала лепестки цветов. На табуретке возле дивана, там, где вчера стояла чашка с водой, сегодня лежал букет белых садовых ромашек. Любимые цветы моей жены. Разумеется, от Кости букетик. Больше некому. Где он их достал поздней осенью, да ещё в 91-м году, когда и хлеба иной раз не купишь? Главное, когда успел? Так и осталось для меня загадкой. Тринадцатый подвиг Геракла. Чистый фокусник. Торгаш. Цветочками любовь покупает. Что до бумажонки в руке у Оли, то мне сначала неинтересно было. Дураку ясно, записка. Оля до ночи не выпускала её из рук. Сжимала в кулаке. Потому меня любопытство разобрало. Дождался, когда супруга уснёт, подошёл на цыпочках и взял записку. Она и во сне её крепко держала. Пришлось ей тихонько пальцы разгибать. Ничего особого не обнаружилось. “Я тебя люблю”. Всё. Без подписи даже. Первый мой порыв - выбросить. Посмотрел на спящую жену. Она за прошедшие сутки осунулась. Под глазами синячищи во какие. Ей накануне здорово досталось. Вспомнил, что проспал до обеда и не вызвал Оле врача. Огорчать её дальше не захотел. Вложил записку обратно ей в руку. Пальцы Олины моментально сжались, приклеились к ненавистной мне бумажонке. Она вздохнула во сне. Облегчённо так. За это я возненавидел Костьку в два раза сильнее, если только можно было ненавидеть сильнее. Уехал навсегда и любовь её с собой увёз.

Чуть позже мне показалось напрасным моё волнение. Кошмар закончился. С завтрашнего дня начнётся нормальная семейная жизнь, какой у нас давно не наблюдалось. Мне обязательно станет хорошо, спокойно и радостно.

То, что началось со следующего дня, вряд ли можно назвать не только нормальной семейной жизнью, но и семейной жизнью вообще. Оля проболела две недели. Когда выздоровела, её никто не мог узнать. Я первый. Энергия, раньше бившая из неё ключом, исчезла непонятно куда. Любительница поболтать, жена вдруг замолчала. Стала тихой до тошноты, пришибленной. Абсолютно послушной. Есть один детский фильм-сказка - “Марья-искусница”. Не смотрели? Оно и понятно. Вы из другого поколения. Периода “Электроника”. В той сказке про Марью-искусницу главная героиня зачарована и повторяет одну и ту же фразу “Что воля, что неволя - всё равно”. Эта фраза плакатными буквами высвечивалась на лбу моей жены. После работы она еле плелась домой. Перестала ходить в гости, в театры, на выставки. Времена, правда, на дворе стояли тяжёлые, не до выставок. Требовалась перестройка взглядов, приспособление к новым условиям. Приходилось учиться зарабатывать деньги. А цены росли очень быстро. Рубль обесценивался в несколько раз быстрее. Оля, тем не менее, бросила прирабатывать шитьём. Она приходила с работы, кормила осточертевшим дежурным ужином под названием “макароны с сосисками”, мыла посуду, кое-что делала из домашней работы. После забиралась с ногами на диван, сворачивалась калачиком и смотрела либо в стену, либо в окно. Могла так лежать часами, не реагируя на телефонные звонки, на визиты знакомых, на меня.

Поначалу я не придавал серьёзного значения её поведению. Человеку нужно время прийти в себя после значительной встряски, после болезни. Но однажды вечером, готовясь к урокам, я внезапно ощутил у себя за спиной пустоту. “Наверное, вышла куда-нибудь тихонько”, - подумалось мне. На всякий случай обернулся. Оля по обыкновению последних дней лежала на диване и смотрела в окно. Картина вполне мирная. А мне сделалось страшно. Я присмотрелся к жене и понял, почему. Её взгляд. Он казался страшным. Он не был направлен на конкретный предмет. Взгляд в никуда. Тяжёлый и одновременно пустой. Я в полголоса позвал: “Оля”. Она не услышала. Позвал громче, ещё громче. Безрезультатно. Её не было рядом. С тех пор не раз я сталкивался с её “отсутствием”.

Я пытался заставить Олю лечиться. Без всякого толка. Когда болит душа - врачи бессильны. Мне было понятно, что именно душа болит у неё. Но от чего? Не понял. Да если честно, то и не хотел понимать. Если она любила Костьку, зачем осталась со мной? Он же звал. Не пошла. Чего теперь-то страдать? Сама решала, сама себе постель стелила.

Скоро поведение жены стало раздражать меня. Не женщина - графские развалины. Я начал себя накручивать. Ведь она виновата передо мной. Она допустила ту глупую историю в нашу жизнь. Она писала Костьке письма, в которых любила его. Она радостно встречала моего врага в моём собственном доме. Она… всё - она. Почему же я чувствовал себя виноватым? Почему она повела себя так, словно виноват я? Накручивал себя со вкусом, методично, доходя до состояния, когда не мог остановиться, срывался, кричал на жену. Представьте, испытывал облегчение. Она по-прежнему терпела, позволяла себя оскорблять. Но если раньше семейные сцены выносила со спокойствием уверенного в себе человека, с чувством собственного достоинства, то теперь её молчание походило на поведение загнанного, смертельно перепуганного зверька. Она научилась вздрагивать, неожиданно увидев меня или услышав мой голос.

Не известно, к чему бы мы пришли в итоге. Я начинал подумывать, а не развестись ли мне? Оля создала невыносимые условия для совместной жизни. Но тут судьба выкинула очередной фортель, и Оля ушла от меня.

Как-то я задержался на работе дольше обычного. У нас сначала был педсовет, потом профсоюзное собрание. Домой пришлось возвращаться поздно. К моему удивлению, Оля не лежала в привычной позе на диване. Она металась по квартире, хватая какие-то вещи и бросая их на пол. Лицо её опухло от слёз, руки дрожали. Она не то скулила, не то подвывала. В квартире наблюдался форменный бедлам, совершенно очевидно сотворённый ею. На полу лежали оба наших чемодана с открытыми крышками. Возле чемоданов неопрятной кучей валялись бельё, обувь, сумки, тряпки. Зато книги были увязаны тремя аккуратными стопками. Ничего себе фокусы! Приходишь домой уставший, голодный. И на тебе. Естественно, я разозлился. Спрашиваю:

- Что происходит? У тебя тут Мамай войной прошёл. Ашхабадское землетрясение.

Она и внимания на мои слова не обратила. Продолжала метаться. Вдруг споткнулась, с размаху села на пол и тогда зарыдала. Угу, истерики мне не хватало для полного счастья. Я поднял жену с пола за ворот халата, встряхнул и прикрикнул:

- Ну, что случилось? Ядерная война началась? Архангелы страшный суд возвестили? Что с тобой?

Она вырвалась из моих рук, отошла к окну. Стоя ко мне спиной, всхлипывая, икая, враждебно заявила:

- Я ухожу от тебя, Паша.

Паша! Паша, а не Павлик! Раньше она никогда не называла меня так. Я обеспокоился, сами понимаете. Но пока ничего не понимал.

- Что?

- Я ухожу от тебя.

- Куда? - мне казалось, это происходит не со мной, с кем-то очень похожим на меня, а сам я наблюдаю катастрофу в моей жизни со стороны.

- Сегодня утром пришла телеграмма от Серёжи Дмитриева. Ты уже на работу ушёл. Ты помнишь Серёжу Дмитриева? Ты должен его помнить. Рыжий такой. В веснушках весь. И руки в веснушках.

Она повернулась ко мне, смотрела с непонятной надеждой. Я совсем запутался. Причём здесь Дмитриев? Почему я должен помнить какого-то Дмитриева? Мне вообще этот рыжий приятель Костьки никогда не нравился. Оля не стала дожидаться, пока я соизволю вспомнить. Слёзы текли у неё по лицу градом. Она вытирала их обеими руками, слизывала с губ. Продолжила так, словно я знал, о чём речь:

- Большая очень телеграмма. Костя при смерти.

Машинально взяла с подоконника грязное полотенце, которым я утром протирал свой “дипломат” и забыл положить в корзинку с грязным бельём. Промокала этим полотенцем слёзы. Бр-р-р! Меня всего передёрнуло.

- Ты не понял?! Костя умирает!!! - закричала мне.

Никогда прежде не замечал в Оле склонности к мелодрамам. Потому сейчас её поведение показалось мне плохой игрой дешёвой актрисы. Может, она в рассудке повредилась?

- Мне самой не всё понятно, - запинаясь, пояснила Оля. Она видела по моему лицу, что я ей не слишком верю. - Серёжа телеграмму составил бестолково. Какое-то дерево, какой-то ураган. Дерево свалилось, придавило Костю, и Костя умирает. Ну, вот, я еду к нему.

Она опять заплакала.

- Зачем? - тупо спросил я. Ещё как следует не разобрался в творящемся у меня внутри, но уже начинал постигать - происходит не глупый розыгрыш, не пошлая шутка. Подобными вещами не шутят.

- Боже мой! - вскинулась Оля. - Как ты не понимаешь?!

Я пожал плечами.

- Действительно не понимаю. Например, чем ты можешь ему помочь? Косте, естественно, не этому вашему конопатому… Дмитриеву. Тебе, с твоим больным сердцем, ехать к чёрту на куличики не стоит. Можешь не выдержать, сердчишко подведёт. Кроме всего, если Костя и впрямь, как ты говоришь, при смерти, то ты можешь не успеть. Вдруг он умрёт раньше, чем ты до него доберёшься? Да и зачем? Попрощаться? А хоронить его - вовсе ни к чему тебе такие потрясения.

- О, боже! Что ты за человек?! - простонала она, сцепив зубы, и, видимо, едва сдерживаясь. - Как ты до сих пор ничего не понял?!

- Чего не понял? - сыграл я под дурака. Хотя всё уже давно понял и ничему не удивлялся.

- Я люблю его. Понимаешь ли ты? Люблю. Его, а не тебя. И всю жизнь любила.

- Тогда проваливай к нему! - заорал я, теряя терпение. - Проваливай! Только назад не возвращайся. Не приму. Хороша, нечего сказать. Да ты овдовеешь раньше, чем успеешь стать его женой.

- Не кричи, - неожиданно тихо попросила она, разом успокаиваясь. - Что бы ни случилось, я не вернусь.

И я почувствовал - это правда, она не вернётся. Лишь тогда осознал, насколько серьёзно происходящее. Испугался по-настоящему. Начал уговаривать:

- Оль, ты что? Ну, что ты? Всё устроится. Всё будет хорошо, вот увидишь. Костя непременно выживет. Ему всегда чертовски везёт. Повезёт и сейчас. Только не уезжай. Я тебя прошу, я тебя умоляю, не уезжай! Хочешь, на колени встану?

Подошёл к жене, обнял. Попытался погладить её по голове, по плечам. Бесполезно. Она вывернулась из моих рук, отскочила в сторону. Краснея, закусив губу, отводя глаза, выпалила:

- Слишком поздно, Паша. Всё равно уеду.

- Лёка! - снова закричал я.

- Не называй меня так. Права не имеешь.

- Хорошо, - вздохнул я. - Не буду. Не заводись. Ты по