Book: Путник, зашедший переночевать



Путник, зашедший переночевать

Шмуэль-Йосеф Агнон

Путник, зашедший переночевать

Роман

«Надежда Израиля, Спаситель его во время скорби! Для чего Ты — как чужой в этой земле, как путник, зашедший переночевать? Для чего Ты — как человек изумленный, как сильный, не имеющий силы спасти?»

Книга пророка Иеремии, 14:8–9 (перевод Д. Иосифона)

Глава первая

Я вернулся на родину

В канун Судного дня[1], после полудня, я пересел из скорого поезда в обычный, который шел через мой родной город. Попутчики-евреи, распрощавшись со мной, двинулись своим путем, а вагон заполнили другие — горожане и горожанки из христиан. Неспешно катились шаткие колеса вагонов меж гор и холмов, меж долин и ущелий, и на каждой станции состав останавливался и подолгу стоял, вываливая из себя людей и их пожитки, чтобы затем снова тронуться в путь. Часа через два по обе стороны пути начали появляться первые приметы моего Шибуша. Я прижал руку к сердцу. Дрожала рука моя на сердце, и сердце мое дрожало под рукой. Попутчики-горожане кончили курить, сунули трубки за голенища, поднялись, собрали свою кладь и снова сели, а горожанки, протолкнувшись к окнам, стали, смеясь, кричать наперебой: «Резинович! Резинович!» Поезд засвистел, запыхтел, еще раз засвистел и растянулся перед зданием вокзала.

На платформу вышел станционный дежурный по прозвищу Резинович — одна рука у него была резиновая, взамен потерянной на войне[2], — выпрямился во весь рост, взмахнул платком и громко объявил: «Шибуш!» Многие годы уже не доводилось мне слышать слово «Шибуш», да еще из уст своего земляка. Только тот, кто в этом городе родился, и в нем вырос, и долго жил в нем, — только тот может выговорить это слово со всеми его буквами. А Резинович, произнеся «Шибуш», еще и облизал вдобавок усы, словно отведал что-то вкусное и сладкое. Затем оглядел вышедших пассажиров, погладил свою резиновую руку и приготовился отправлять поезд дальше. А я поднял две свои сумки и пошел на привокзальную площадь — поискать бричку, чтобы спуститься в город.

Площадь вся была залита солнцем, и в воздухе стоял густой запах дегтя и дыма, смешанный с запахом зелени и травы, — обычный запах вокзалов в маленьких городках. Я глянул по сторонам, ни единой брички не увидел и сказал себе: «Канун Судного дня, брат, а по времени так уже пора дневной молитвы[3], извозчики в дорогу не выезжают, хочешь попасть в город — бери ноги в руки и шагай».

Обычному человеку ходу до центра нашего Шибуша примерно с полчаса, а если с вещами, то еще четверть. У меня же дорога заняла чуть не полтора часа, потому что каждый дом, каждая развалина, даже простая куча мусора — все они звали и подмигивали мне, и перед всеми я останавливался.

Где были когда-то большие дома, в два, три и четыре этажа, теперь остались одни лишь нижние комнаты, да и те по большей части разрушенные. А от иных домов и вообще не осталось ничего, кроме того места, где они стояли. Даже наш Королевский источник, из которого когда-то пил сам король Ян Собеский[4], когда возвращался победителем из военных походов, и тот был разрушен. Каменные ступени расколоты, памятная доска в королевскую честь разбита, золотые буквы из нее вырваны, а обломки валяются на земле, и бурая, точно кровь, трава проросла сквозь них, словно сам Ангел Смерти оттачивал здесь свой нож. Ни тебе парней с девушками, ни былых песен и веселого смеха — только струйка воды журчит и льется на улицу, как вокруг жилого дома, когда в нем кто-нибудь умер[5].

Все изменилось. Даже само пространство вроде бы съежилось. Расстояния между домами уже не были такими, какими я видел их в детстве и какими они виделись мне во сне перед самым возвращением. Но запах Шибуша — этот запах каким был, таким и остался: тот запах пшенной каши на меду, который в былые годы не исчезал в нашем городе с первого дня после праздника Песах[6] и до самого конца месяца мархешван[7], когда выпадал первый снег.

Пустынен был город, и рынок пустынен. Город отдыхал от будничных дел, а лавки на рынке были закрыты, потому что мужчины в эту пору, скорей всего, уже читали дневную молитву, а их жены готовили последнюю трапезу перед постом Судного дня. Так что, не считая голоса земли, вторившего стуку моего сердца, ни единого звука вокруг не было слышно.

Но меня не занимал голос земли, потому что я шел, размышляя, куда мне девать свои вещи и где переночевать. Потом увидел на углу группу людей и свернул к ним, спросить, где здесь гостиница. Но они только глянули на меня, потом на две мои сумки и не ответили ни слова. Я снова спросил, в какой из гостиниц здесь можно переночевать. Один из них выплюнул окурок изо рта, потер себе шею и сказал: «Много тут, что ли, гостиниц, чтобы выбирать? Только две и остались». А другой, стоявший рядом, добавил: «Ну уж, такому господину в любом случае не место у разведенки». «Почему?» — спросил я. Он повернулся к своим приятелям: «Слыхали? Он еще спрашивает почему. Ну, если он хочет идти к разведенке, так пусть себе идет, не мое дело». И, сложив руки на груди, отвернулся, словно объявляя этим, что больше не желает со мной разговаривать.

Вместо него ответил другой: «Сейчас я все объясню господину[8]. Эта несчастная, когда вернулась в город после войны, ничего своего не нашла, не считая дома, который завещал ей отец. Ну она и устроила в этом доме гостиницу и стала сдавать комнаты, сама с этого жила и четырех своих дочерей кормила. Но когда дела пошли плохо, она перестала следить, какие у нее гости, и это стала уже не гостиница, а ночлежка для всяких сомнительных личностей. А ведь она когда-то была женой самого рабби Хаима, эта женщина, женой великого знатока Торы и заповедей, он даже звания городского раввина у нас удостоился. А теперь какой стала, ой-ой-ой…» — «А сам рабби Хаим где же?» — «Где рабби Хаим? В плену он, в плену у русских. Русские взяли его в плен и отправили на самый край своей земли, неизвестно даже, жив он еще или умер уже. За все время никто о нем ничего не слышал, одно только, что он послал этой своей жене разводное письмо из России, чтоб она не считалась агуной[9] до самой ее смерти».

Я поднял обе свои сумки с земли и спросил: «А где та вторая гостиница, в которой я мог бы остановиться?» — «Где та гостиница? А вот Даниэль Бах покажет господину, он как раз идет домой, а его дом рядом с этой гостиницей».

Он и договорить не успел, как упомянутый им Даниэль Бах подошел к нам и сказал: «Я слышал, вы произнесли мое имя, так вот он я. Если господин пойдет со мной, я его доведу».

Даниэль Бах этот был худой и высокий, с небольшой головой и каштановыми волосами, снизу короткая бородка — не поймешь, то ли станет острой, то ли начнет закругляться, а на губах улыбка и расползается по всему лицу, приподымая скулы. И правая нога — деревянная. Я все время умерял шаги, чтобы его не затруднять. Он это, видно, заметил, потому что сказал: «Если господин обо мне беспокоится, то не стоит, я хожу нормально, как все. Напротив, та нога, которую мне сделали руки человеческие, куда лучше второй, которую сделали мне руки небесные. Она и ревматизма не боится, и свою напарницу опережает при ходьбе». Я спросил, уж не на войне ли он потерял свою ногу.

«Нет, — сказал он, — от войны у меня только ревматизм во второй моей конечности».

Я сказал: «Прошу прощения у господина, но в таком случае не в погроме ли он пострадал?»

Он улыбнулся и ответил, что нет, из погромов он тоже вышел телесно невредимым. Это сами погромщики пусть благодарят своего господа, что вышли живыми из его, Даниэля, рук.

«От чего же деревянная нога?»

«Да от того же, от чего все прочие наши беды. От того, что еврей должен постоянно искать себе заработок. А тот ангел, который отвечает за еврейский заработок, не зря, видимо, зовется Хатах[10] — не понравилось ему, что я неровно стою на двух ногах, вот он мне одну и отрезал, оставил стоять на второй. Как это случилось? Не время сейчас объяснять, господин уже на пороге своей гостиницы, а я рядом со своим домом, пора спешить к последней трапезе. Хорошей записи господину в Книге Жизни»[11].

Я взял его за руку и сказал: «Так же и вам, господин мой».

Он улыбнулся: «Если вы меня имеете в виду, то это напрасные слова, потому что я не верю, будто Судный день может что-нибудь в нашей жизни улучшить или ухудшить».

Я сказал: «Пусть этот день и не искушюет недостойных, но ведь он искупляет достойных».

«Я человек легкомысленный, — ответил Бах, — и в силу покаяния не верю».

Я напомнил ему: «Сказано, что покаяние и Судный день искупляют половину, а страдания наши во все остальные дни года искупляют другую половину».

А он мне ответил: «Я ведь уже признался господину, что я человек легкомысленный и не верю, будто Святой и Благословенный хочет добра Своим творениям. Зачем же мне в таком случае нагло соваться к Нему в канун Судного дня со своим раскаянием? Хорошей вам записи, господин мой».

Глава вторая

Ночь Судного дня

Постояльцы гостиницы встретили меня как гостя, что заявился в неурочный час, — они поднялись уже из-за стола после трапезы перед постом, собрались было разойтись и вот теперь встревожились, уж не придется ли из-за меня задержаться. Я поторопился сказать: «Не беспокойтесь из-за меня, господа, я вам хлопот не доставлю. Я только ищу, где бы переночевать». Хозяин гостиницы глянул за окно, потом перевел взгляд на меня, на стол с остатками трапезы и опять на меня. Я понял, что он прикидывает, можно ли еще накрывать на стол — ведь к празднику положено добавлять от будней, чтобы пост начинать до темноты[12], — и сам сказал, что сейчас не время рассиживаться за трапезой. Открыл свою сумку, достал оттуда талит[13] и молитвенник и вышел, намереваясь пойти в нашу Большую синагогу.

Большая синагога Шибуша, которую я в детстве почитал самой большой синагогой в мире, теперь тоже словно бы съежилась в объеме и осела по высоте. Да и то сказать, глазам, повидавшим многие крепости да храмы, всякая синагога покажется небольшой, даже меньшей, чем она есть на самом деле. И ни одного знакомого лица среди молившихся. Большинство составляли, видимо, люди, живущие поблизости, они пришли первыми и заняли себе места на восточной, обращенной к Иерусалиму, стороне, а все другие ряды оставили пустыми. Время от времени кто-нибудь вставал и принимался расхаживать туда-сюда — то ли желая показать свою важность, то ли просто сиденье оказалось ему тесновато. Свет, который обычно сияет в ночь Судного дня над святым народом, над головами этих людей не сиял, и талиты их его тоже не излучали. В дни моей юности, когда все в городе приходили сюда молиться и каждый, вдобавок к свечам в люстрах, приносил еще и свою свечу, Большая синагога была освещена очень ярко. Но те люстры, надо думать, уворовали во время войны, да и на молитву теперь, видно, тоже не все приходили, вот свечей и стало куда меньше, и света тоже. Раньше и талиты добавляли немного света, сверкая своими серебряными воротничками, но теперь, когда такие украшения исчезли, не стало и этой толики.

Кантор, как мне показалось, не стал продлевать молитву. А возможно, на самом деле и продлил, просто для меня эта молитва была первой по возвращении в родной город, а эта ночь — той первой ночью Судного дня, когда на молитве стоит весь мир, мне хотелось бы продлить ее как можно дольше, вот мне и показалось, что он все укорачивает и укорачивает против положенного. Наконец он закончил, и молившиеся стали вкруг Ковчега[14], чтобы прочесть кадиш скорбящих[15]. Кадиш читали все без исключения, но после этого не стали читать ни псалмы, ни Песню славы[16], ни Песню единства[17], — просто заперли синагогу и разошлись по домам.

А я пошел к реке. И стоял там на мосту, как, бывало, стоял там мой отец, светлой памяти, в такие же ночи. Стоял на мосту над той плывущей водой, один запах которой уже успокаивает жажду и зовет человека к покаянию. В самом деле, ведь та вода, которую ты видишь в эту минуту, — ее только что здесь еще не было и вот-вот снова не будет. И так же этого великого дня, который заповедан нам, чтобы покаяться в наших грехах, тоже только что еще не было и больше никогда на свете не будет. И если не покаешься в этот единственный день, утратишь его навсегда.

Прибывает вода и убывает вода, и как она прибывает, так и убывает, и свежий, очищающий душу запах все время поднимается над нею. И мне вдруг показалось, что с того дня, как я стоял тут с отцом, ничего здесь не изменилось и ничего так и не изменится до скончания веков. Но тут вбежала на мост группа парней и девушек, и все — с сигаретами во рту. Видно, пришли с вечеринки, которую именно в эту ночь устроили, как многие сейчас делают, чтобы показать всему миру, что им даже Судный день нипочем.

Висят недвижно звезды на небосводе, и свет их отражается от речной воды, а между той темнотой и этой мелькают огоньки сигарет. Вот появилась моя тень, разлеглась на мосту. То пересечется с движущимися тенями случайных прохожих, то опять лежит одиноко и дрожит, будто предчувствует, как чужие ноги будут снова ее попирать. Я оторвал глаза от теней и перевел взгляд на небо — взошло ли уже то, похожее на кисть руки, облачко, о котором мы, детьми, говорили, что в ночь Судного дня на небе появляется что-то маленькое и туманное, вроде руки, — как будто Всевышний, благословен будь Он, протягивает в эту минуту Свою руку, чтобы принять в нее кающуюся душу.

Прошла мимо девушка с зажженной сигаретой во рту. Какой-то парень подбежал к ней сзади и крикнул над ухом: «Берегись, усы сожжешь!» Она испугалась и выронила сигарету. Он поднял ее, но не успел даже взять в рот или вернуть девушке, как набежал третий, выхватил сигарету из его пальцев, подхватил девушку под локоть и помчался с ней дальше.

Мало-помалу мост освобождался от прохожих. Одни ушли в город, другие свернули в рощу за бойней, что на берегу Стрыпы, — там, где растут большие дубы. Я снова глянул на речку. Все тот же добрый запах поднимался от нее. Я вдыхал ночной ветерок, наслаждаясь его свежим дыханием. Издалека, со стороны старого рынка, донеслось негромкое звяканье ведра над колодцем. Чуть подальше еле слышно журчала струйка воды, вытекавшая из источника Яна Собеского. А подо мной присоединяла к ним свой голос речная вода. Не та, которую я видел, когда пришел, та уже утекла, и новая заняла ее место. Дрожало в реке отражение луны, и звезд становилось все меньше. «Пора на боковую», — сказал я себе.

Когда я вернулся в гостиницу, дверь была закрыта. Я пожалел, что не взял у хозяина ключ. Ведь я обещал гостям никого не беспокоить, а теперь не миновать кого-нибудь разбудить. Будь я уверен, что хасидская[18] синагога еще существует, я бы пошел туда, там всю ночь есть люди — кто поет псалмы и благодарения, а кто сидит над Талмудом и изучает «Йома» и «Критот»[19]. Ни на что не надеясь, я на всякий случай протянул руку к двери, но, как только я ее коснулся, она вдруг открылась. Хозяин, видно, заметил, что новый гость еще не вернулся, и не стал запирать входную дверь.

Я вошел на цыпочках, чтобы не потревожить спящих. Не был бы я в туфлях, мои шаги вообще бы никто не услышал, но на улицах было грязно, а я от рождения чистюля, поэтому кое-кто, видимо, уловил шум, потому что в постелях заворочались.

Свеча жизни горела на столе[20] посреди большой комнаты, и талит с молитвенником лежали рядом. Сладкий запах стоящего в печи повидла наполнял воздух. Долгие годы не пробовал я этого повидла, и теперь запах спелых слив, смешанный с запахом печи, сразу вызвал в моей памяти те давние дни, когда моя мать, светлая ей память, намазывала мне это сливовое повидло на хлеб. Негоже, конечно, в ночь поста размышлять о съестном, но запахом съестного Тора даже в Судный день не запрещает наслаждаться.

Появился хозяин, молча показал мне мою кровать и оставил дверь моей комнаты открытой, чтобы я мог раздеться при свете. Я закрыл за ним дверь и лег. Свеча жизни освещала мою комнату. Или, может, не освещала, а мне только казалось, что освещала. Я сказал себе — ну, сегодня тебе не уснуть, обязательно заявится тебя пугать либо резиновая рука Резиновича, либо деревянная нога Баха. Но стоило мне лечь, как сон тут же сморил меня и я уснул. И скорей всего, спал без сновидений.



Глава третья

Между молитвами

Полтора часа как рассвело. В воздухе еще пахло утренней свежестью, и очистительный ветер несся над городом и его развалинами — тот ветер, что всегда веет над еврейскими домами утром Судного дня. Я шел медленно, убеждая себя не спешить: большинство людей не встают так рано, не то сон настигнет их потом во время молитвы.

Когда я вошел в синагогу, там уже вынимали из Ковчега свитки, чтобы читать Тору. Оба свитка, и тот, что был в руках кантора, и тот, что был предназначен для завершающего чтения, не имели ни корон, которые обычно надевают в праздничные дни, ни иных украшений[21] — все дорогие вещи, сделанные из чистого серебра руками мастеров, прибрала в дни войны к рукам австрийская казна, купить на них оружие, и Тора осталась без украшений. Грустно торчали из свитков их палки, эти дерева жизни, волнуя сердце своей выцветшей краской. Смотри, как скромен Царь царей, Всевышний, будь Он благословен, — сказал о Себе: «Мое серебро и Мое золото»[22], — а сейчас не оставил Себе даже толики серебра, дабы украсить им святую Тору.

Надеюсь, не сочтется мне за грех, если я скажу, что большая часть из вызванных подняться к чтению Торы не показались мне заслуживающими этой чести в Дни трепета. И почему это их решили так уважить в такой святой день? Не правильнее ли было умножить уважение к Небесам и вызвать к Торе людей богобоязненных, изучающих Святое Писание? А может, эти, вызванные сейчас, купили себе такую честь за большие деньги? Но нет, и пожертвования их были не так уж велики, и вообще мне показалось, что эта честь их не так уж и взволновала.

По правде сказать, я не из тех, кто непрестанно сравнивает нынешние дни с днями минувшими. Но когда доводится видеть, как незначительные люди все чаще занимают место больших, а бездеятельные — места энергичных, становится жаль нынешнее наше поколение, которое не видело Израиль в его былом величии и полагает поэтому, что у Израиля никогда величия и не было.

Какой-то старик — видно, из последних старцев Большой синагоги — начал читать Тору. Начал громко, напевно и со слезами в голосе, словно оплакивал не только смерть потомков Аарона[23], о которой читал, но и кончину всех своих сверстников, всех детей своего поколения. Но поскольку я еще не становился сегодня на утреннюю молитву, то решил, что лучше будет все-таки помолиться в нашем старом Доме учения[24].

Наш старый Дом тоже изменился. Шкафы, прежде полные святых книг, исчезли, от них не осталось ничего, кроме шести-семи досок. Большая часть тяжелых длинных скамей, где прежде сидели великие знатоки Торы, пустовала, на остальных восседали люди, которым явно было все равно, где они сидят. А на раввинском месте расположился некий Элимелех, которого они называли также Кейсар, как у нас произносят слово «кайзер», один из тех, кого я встретил накануне вечером, — тот, которого так насмешил мой вопрос о гостинице.

Знатоки Торы еще, может быть, появятся и вернут городу славу Торы, но вот пропавшие книги уже не вернуть. А ведь пять тысяч книг было в нашем старом Доме учения. Ну, может, не пять, а четыре тысячи или даже три, но и такого не найти было во всех других Домах учения в городе и в окрестностях. Да что книги — изменились даже потолок и стены. Потолок, который раньше был темен от копоти, теперь сверкал свежей известковой побелкой, а истертые стены были заново оштукатурены. Не стану утверждать, будто закопченное красивее побеленного, а потертое красивее оштукатуренного, но прежняя копоть накопилась от всех тех свечей, которыми наши отцы освещали себе буквы Торы, а в прежних, до блеска истертых стенах можно было разглядеть каждого человека. И пусть сами мы не могли сравняться важностью с теми, кто истер эти стены, мы были важны потому, что жили в одном с ними поколении. А сейчас эти стены выглядели так, будто в этом помещении никто никогда и не сидел.

Да он и был почти пуст, наш старый Дом учения, — молившихся набралось бы на два миньяна[25], не больше, и почти все молились без талитов. А ведь в Судный день положено молиться в облачении. Мне вдруг вспомнился рассказ, как в одну синагогу во время праздничной молитвы заявились вдруг мертвецы с кладбища, и тогда все молившиеся сняли с себя талиты, и эти мертвяки тут же сгинули. Впрочем, это рассказывали о каком-то другом городе, да и там, говорят, стали с тех пор молиться в праздник без талитов только ночью, когда облачаться в талит с цицит не обязательно, — а здесь почему они так молились?

За пюпитром стоял какой-то старик и нараспев читал молитву. То, как он стоял, сразу выдавало в нем человека бедного. Если у него и был собственный дом, то наверняка пустой. А каждое слово, которое он произносил, свидетельствовало о разбитом, удрученном сердце. Если бы Царь царей всех царей, Пресвятой, Благословен будь Он, захотел использовать Свои разбитые сосуды[26], этот сосуд Ему наверняка бы подошел.

Закончив поминальную молитву, многие присели передохнуть. Я сел рядом и спросил, в чем причина того, что они молятся без облачения. Один из них вздохнул и сказал, что они просто не успели раздобыть себе новые талиты. Я спросил: «А старые где?» «Кто знает?! — сказали. — Может, взвились на небо в пламени, а может, сделали из них простыни для каких-нибудь распутных девок». И повторили: «Какие сожгли, а какие украли». Я спросил: «А когда сожгли, когда украли?» Они опять ответили со вздохом: «Да в том последнем погроме — окружили город со всех сторон и стали нас грабить и убивать». И один добавил: «Только война кончилась, только мы вернулись по домам, как сразу же начались эти погромы. А если кому и удавалось выйти из погромов целым и невредимым, так он выходил голым и босым. Даже талитов эти бандюги нам не оставили».

Я вздохнул от жалости к своим землякам, которых постигла такая Божья кара. И вдруг показался себе человеком, который, сам беды не испытав, знай сует свой нос в беду ближнего. Но Элимелех-Кейсар решил, видно, что я раздосадован, почему они молятся без облачения. Он сел развалясь, выставил одну ногу вперед, другую отставил, посмотрел на меня искоса и вопросил: «Господин-то небось думает, что Господь не примет нашу молитву, да? Ну так пусть господин попросит этих погромщиков, этих сынов Исава[27], помолиться Ему вместо нас». И в его зеленых с желтизной глазах, блестевших, как панцирь черепахи на солнце, сверкнули ненависть и злоба. Я было подумал, что собравшиеся тут же упрекнут его за эти грубые слова, но в их взглядах не было и тени упрека — скорее уж одобрение. Я поднялся и отошел к окну.

Это было одно из тех двух окон нашего старого Дома учения, которые выходили на гору. Здесь я в юности учился, здесь писал свои первые стихи. И часто смотрел отсюда в небо, словно поучая Всевышнего, какое назначить мне будущее. Жаль мне сегодня этого человека, который не дал своему Творцу, благословен будь Он, сделать с ним то, что Творец хотел с ним сделать. Не принесли мне удачи эти мои поучения.

Чудный свет струился на гору из окон Дома учения и с горы в старый Дом, свет, подобного которому вам наверняка никогда не доводилось видеть, — как бы единый, но состоящий из многих сияний сразу. Такого места не найти во всем мире. Я стоял и думал: «Нет, не сдвинусь отсюда, пока Господь не захочет забрать Себе мою душу». И хотя мне вспомнилась смерть, мне не было грустно. Может, мое лицо и не было радостным, но радость была в моей душе, и я почти готов сказать, что такого рода чувств я не испытывал уже многие годы, — когда душа радуется, пусть даже лицо в этой радости не участвует.

Синагогальный староста постучал по столу и сказал: «Дополнительная молитва, мусаф», — и они вернули книги в Ковчег, а кантор подошел к пюпитру, низко склонился над ним, положил лицо на молитвенник и произнес молитву «Хинени»[28], а затем прочел, как положено, половинный кадиш, частично на мелодию кадиша скорбящих. Я снова посмотрел на гору напротив нашего Дома учения и подумал: «Вот гарантия, что отсюда не придут тебя убивать. Наши отцы строили свои молитвенные дома под горой, чтобы прятаться в этих домах, если придут убийцы. Гора защищает тебя с одной стороны, а государство защищает тебя с другой стороны, и, пока человеку не придет конец, он пребывает в уверенности, что нет у него места лучше этого».

Глава четвертая

Ключ

Между мусафом и минхой, дополнительной и дневной молитвами, люди снова вернулись на свои места передохнуть. Я подошел и опять присел между ними.

Один начал разговор словами: «Что-то сегодня ребе Шломо затянул мусаф больше, чем во все прежние годы». Другой на это: «Если он и заключительную молитву так затянет, мы даже к полуночи не разговеемся». А тот ему в ответ: «Можно подумать, что дома тебя ждет знатный кусок мяса и добрый стакан вина, вот ты и боишься, что молитва затянется. Да хоть бы тебе всей твоей трапезы на полтора зуба хватило!»

Я прервал их разговор, обвел рукой помещение и сказал: «Хорошее у вас тут место». Первый вздохнул и сказал: «Хорошее ли, плохое, да все равно мы сразу после праздника его покидаем». Я удивился: «Что это значит — покидаем?» Он ответил: «Покидаем — значит уезжаем. Одни собрались в Америку, а другие в такие дальние страны, что даже прапраотец Адам туда не хаживал». А второй добавил: «И никто из них не уверен, что его туда впустят».

Я спросил: «Как же так — покинуть известное ради сомнительного?»

Он пожал плечами: «Тут у нас и еще кое-что наверняка известно. К примеру, что после этих ужасных погромов нам здесь больше не жизнь».

Я вздохнул: «Да, я слышал, что у вас были погромы, года три-четыре назад в газетах писали об этом».

Он сказал: «Дорогой вы мой, погромы были и четыре года назад, и три, и год назад, и три месяца тому, но газеты писали только о самых первых погромах, когда это было в новинку. Вот во время войны мы с моим соседом-неевреем были друзьями по несчастью, стояли в бою плечом к плечу, а потом, когда вышли живыми из боя и вернулись домой, его сады и поля ждали хозяина целы-целехоньки, а у меня все хозяйство сгорело. И вдобавок ко всему он в конце концов еще и руку поднял — меня убить. А потом, когда погромы повторились снова, второй раз и третий, к ним вроде как уже привыкли, и газеты перестали о них писать. И правильно сделали. Зачем об этом писать? Чтобы евреи окончательно впали в отчаяние? Или затем, чтобы и другие народы научить погромам? Я вам так скажу: с того дня, как газеты в первый раз написали о Кишиневском погроме, не было такого, чтобы где-нибудь не случился новый погром. И не в том даже дело, что у сыновей Исава-злодея злоба в крови и гнев ими так владеет, что, стоит тому гневу проснуться, хватает такой человек топор и убивает кого ни попадя. Но вот толпой выходить на убийство — этому они точно из газет научились. А когда научились, это для них перестало быть грехом и стало привычкой. А о том, чтобы нам кто-нибудь помог, деньгами там или одеждой, так об этом нет и речи. Нынче так стало, что, пока один город пошлет помощь другому, к ним самим уже приходит погром и они сами нуждаются в помощи. Теперь господин понимает, почему мы покидаем свое место? Мы покидаем свое место, потому что наше место отвернулось от нас. Оно больше не хочет, чтобы мы жили в нем спокойно».

Я сказал: «Но ведь в этом городе жили ваши отцы и деды, как же вы можете его покинуть?»

Он ответил: «Кто сказал, что это легко? Но ведь человек хочет жить, а не умирать».

Я опять показал на стены, на окна: «И вы готовы покинуть место, где молились ваши предки?»

Но тут в наш разговор вмешался все тот же Элимелех-Кейсар: «А почему бы достопочтенному господину самому не поселиться в нашем городе и молиться там, где молились его предки? Все вы, туристы, таковы — сами живете в больших, спокойных городах, путешествуете себе по всему миру, а нас уговариваете жить в том месте, где молились наши отцы и деды, чтобы мы здесь удостоились мученической смерти за свою веру и тем прославились среди народов мира, показав им, какой мы замечательный народ, евреи, — готовы на смерть за свою веру. Сыны Исава заносят руку нас убить, потому что сильный всегда заносит руку на слабого, а такие, как вы, приходят и говорят, что это, дескать, Всевышний, благословен будь Он, таким манером очищает народ Свой. Разве не так, достопочтенный?! Вы бы небось хотели, чтобы мы превратили все наши дни в сплошной Судный день, и в Тиша бе-ав[29], и в субботу, чтобы через это дать миру понять, что народ наш думает только о своем Боге и скорбит об Иерусалиме. А то, что в субботу ничего не заработаешь, а после поста Судного дня куском сухого хлеба не насытишься, это вас не интересует! Вот, достопочтенный, ты сейчас слышал, что говорят люди, ведь они стоят и молятся с вечера, а ждет ли их дома чем разговеться?!»

Нельзя судить человека в беде. По его лицу было видно, что он и сам из тех, которые не знают, чем завершить суточный пост. А он схватил меня за руку и продолжал:

«А не хочет ли господин узнать историю какого-нибудь из этих людей — ну, например, того старика, который вел молитву? Так я расскажу. В Стране Израиля есть места, которые называются „квуца“[30]. В таких местах еврейские парни и девушки живут и работают вместе на земле. Так вот, в одной такой квуце, Рамат-Рахель называется, у этого человека был сын, звали его Йерухам. И этот Йерухам написал отцу — приезжай, мол, будешь жить с нами, как живут другие старики, родители моих здешних друзей. Но не успел этот старик поехать к сыну, как какой-то араб подстерег его сына и убил. Вот так. И теперь у него ни сына нет, ни места в жизни».

Кто-то из сидевших поднялся со скамьи и воскликнул: «Это поклеп, Элимелех, это неправда! Разве товарищи Йерухама не написали его отцу, чтобы он приехал к ним и они дадут ему кров и пищу, как если бы его сын был еще жив?!»

Элимелех не смутился: «Ну и что, если даже писали? Ну и что, ведь он не хочет туда ехать, потому что жалеет их и не хочет быть им в тягость. Им сейчас нужно заботиться о сироте, которого оставил Йерухам, а они все там живут скромно. Всевышний, благословен будь Он, конечно, знает, что делает, но все же дозволено усомниться, не превысил ли Он на сей раз должную меру? Что, Ему жалко было, чтобы Йерухам остался в живых? Что, разве Йерухам не исполнял завет почитания отца своего, как заповедано? Разве я не прав, ребе Шломо?»

Ребе Шломо поднял голову над молитвенником, вытер глаза полой талита и сказал: «Не было праздника, чтобы я не получил от него денег в добавление к тем, которые он посылал мне в обычные дни. — И стал листать молитвенник. — Я хочу показать господину кое-что».

Он вынул из молитвенника мятое письмо, разгладил конверт и протянул его мне. Я посмотрел на конверт, но не увидел ничего особенного. Тогда он показал мне на марки: «Смотрите, господин, это же израильские марки! На них ивритские буквы! — И добавил: — Когда я получил от него первую открытку оттуда, я положил ее в молитвенник на ту страницу, где начинается молитва о восстановлении Иерусалима. А сегодня я переложил ее в праздничный молитвенник, на то место, где говорится: „Из-за грехов наших были изгнаны мы из Земли нашей“, — чтобы напомнить Всевышнему, благословен будь Он, о нашем праве на Страну, за которую был убит мой сын».

Кто-то спросил: «Ребе Шломо, а куда ты положил открытку его товарищей?»

«Хороший вопрос, — сказал ребе Шломо. — Эту открытку я положил на молитву: „И тогда, Господь, возвеличь народ Свой, восславь боящихся Тебя“. Положил на эту молитву, чтобы показать Ему, благословен будь Он, что народ Израиля заслуживает славы и уважения. Ибо те, кто оказывает уважение к старикам, сами заслуживают уважения от Всевышнего».

Я посмотрел на этого старика, на лице которого читались любовь к Богу и к людям и великое смирение духа, и сказал, что, когда Мессия, наш спаситель, придет в Шибуш и увидит ребе Шломо, он весьма ему обрадуется.

Элимелех-Кейсар тут же меня перебил:

«Похоже, достопочтенный наш только и способен видеть, что радость Мессии. Так, может, он все-таки поселится здесь у нас насовсем, дождется тут своего Мессию и воочию увидит эту его радость?»

Я кивнул, но ничего не ответил. Он глянул на меня и сказал: «Кивает и молчит. Голова что-то там такое ворочает, а губы молчат».

Я положил руку на сердце: «Моя голова заодно с сердцем, просто рот мой еще не успел сказать то, что я хотел».

Он усмехнулся: «Может, господин просит разрешения для своего рта? Так мы разрешаем. И если он хочет, то мы вручим ему ключ и он будет хозяином всего этого Дома».

Кто-то из молившихся поддержал его: «Мы все равно уходим отсюда, нам этот ключ так и так больше не нужен, зачем ему валяться в мусоре, передадим лучше этому господину. Дай ему ключ, староста, пусть держит у себя».

Староста увидел мою протянутую руку, встал, поднялся на помост, сунул руку в ящик стола, достал оттуда большой медный ключ с железной бородкой, спустился и протянул его мне.



То был тот самый ключ, которым я открывал этот Дом учения в те времена, когда был молод и встречал с Торой и утро, и вечер. Сколько лет я не видел его даже во снах, и вот он вдруг отдан мне насовсем, прилюдно, в том самом Доме учения, да еще в Судный день!

Я взял ключ и положил в карман. Некоторые из тех, кто до сих пор не вмешивался в разговор, подошли ко мне. Я хотел им что-то сказать, но слова застряли у меня в горле. Я поднял глаза и оглянулся — не передумают ли они, не решат ли забрать у меня этот ключ? Я даже сунул было руку в карман, готовясь вернуть его раньше, чем потребуют. Но никто не протянул за ним руку. Ведь все они собирались наутро покинуть свои дома навсегда, какая им уже разница, лежит этот ключ в ящике стола или в кармане заезжего гостя? Меня охватила печаль, и мне стало горько от этой печали. И от того, что мне стало горько, печаль моя только удвоилась.

Но тут пришло время открыть Ковчег и достать из него свиток Торы для дневной молитвы. Я обнял свиток одной рукой, сжимая во второй ключ от того Дома учения, где когда-то учил Тору и где прошли дни моей юности. Я еще не знал, что в этом Доме мне предстоит теперь провести многие дни.

Однако не буду предварять грядущее.

Глава пятая

Заключительная молитва

Солнце стояло над верхушками деревьев. Близился закат. Стены Дома учения потемнели, и редкие свечи с трудом рассеивали мрак. Люди, которых не было здесь целый день, теперь пришли и уныло стояли вокруг кантора, всматриваясь в него подслеповатыми глазами, пока он, подняв голос, произносил: «Блаженны живущие в доме Твоем». Весь этот день они сидели по домам, словно наказанные, но, едва зашло солнце и настал миг подписания приговора, поднялись и потянулись в Дом учения. Возможно, у них и в мыслях не было молиться, потому что они были из тех, кто не верит в силу молитвы и не ждет воздаяния, но этот миг победил их разум. Кантор склонил голову, согнулся всем телом, точно грешник, сознающий свое ничтожество, и начал читать кадиш, не пропуская ни единой ноты из традиционного напева. В отличие от кадиша перед мусафом, куда он включил мелодию кадиша скорбящих, здесь он предварил слова о величии Небесного Отца упоминанием о смерти собственного сына. Последние его слова утонули в общем «Аминь». Потом затих и голос общины, а под конец затих весь Дом учения. Но тишина была недолгой — там и сям послышались вздохи, не нуждавшиеся ни в речи, ни в словах. Тот, Кому ведомы все тайны, понимал этот язык.

Окончив молитву, я оглянулся по сторонам и увидел уже знакомого мне Даниэля Баха. Он стоял перед столом у южного входа с книгой в руках, склонившись в позе, напоминавшей позу кантора, разве что кантор стоял на своих двоих, а у Даниэля вместо одной ноги была деревяшка. Я поскорее выбросил из памяти те неприятные слова, которые он сказал мне вчера, при расставании в канун Судного дня, чтобы не припомнился ему этот его грех при подписании приговора.

На сей раз община стояла на молитве дольше, чем в обычные дай. Даже те, кто пришел сюда недавно, подвинулись поближе к своим соседям, чтобы читать по их молитвенникам, и в их горле тоже гудели какие-то звуки. А дойдя до малой исповеди[31], некоторые из них стали ударять себя в грудь со словами: «Мы провинились, мы преступали…»

В Доме учения становилось все темнее, только поминальные свечи еще немного освещали стены и столы. Кончили тихую молитву[32], и кантор поднялся по ступеням к шкафу со свитками, открыл его дверь, спустился и вернулся к своему пюпитру, потом снова склонился над молитвенником и начал громким голосом: «Благословен Ты, Господь…» Свечи уже догорали, когда он торопливо пропел: «Пожалей творение Твое…» и, подняв голос, стал произносить: «Открой нам врата…» Теперь в Доме учения совсем стемнело, а та гора, что высилась напротив него, еще добавляла к его мраку свою темноту, и молящиеся сгрудились вокруг кантора, придвинув свои молитвенники к горевшей там свече, чтобы уловить хоть немного света. Возможно, свет тоже увидел их, а может, и нет, но, как бы то ни было, он буквально потянулся им навстречу, так что кантор от радости даже захлопал в ладоши и воскликнул: «Израиль же будет спасен спасением вечным в Господе!» Потом похлопал снова и со слезами в голосе произнес: «И сегодня будут спасены по Твоему слову, Живущий на небесах».

Из темноты донеслись звуки рыданий, словно молящиеся вторили кантору в его молитве. А двери Ковчега всё стояли открытые настежь, точно небесное ухо, внемлющее плачу народа Израиля. Но тут возле южного входа послышался глухой звук, похожий на удар дерева по дереву. Это Даниэль Бах переступил с ноги на ногу. И почти сразу же этот звук удара дерева по дереву повторился снова. Казалось, деревянная нога Баха никак не могла найти себе покоя. Кантор вынул карманные часы, посмотрел на них и начал поспешно сокращать пение, понимая, что после целого дня поста старики уже не в силах стоять на ногах. Дошел до стиха: «Каждый город на своем холме построен, а город Божий углублен до низин ада»… — продолжил его плачем, затем перешел к словам: «Мы с Тобой…» — и быстро закончил их радостным голосом. Наконец протрубили в шофар[33], и молебен закончился. Все, кто пришел лишь на заключительную молитву, покинули Дом учения, только Даниэль Бах остался.

Кантор спустил талит на плечи и стал читать кадиш скорбящих, потому что год его скорби по сыну еще не прошел. Хотя по закону скорбящему человеку нельзя молиться в праздничные дни, но Судный день в этом смысле праздник особый, в этот день кантор как бы замещает первосвященника в Храме, а тот обязан был приносить жертву неукоснительно каждый день, даже в дни своей скорби.

После кадиша скорбящих оставшиеся стали обмениваться пожеланиями хорошего года и благословения Всевышнего, и ко мне подошел задиристый Элимелех со словами: «Кажется, я еще не пожелал господину доброго года». Он протянул мне руку. Я пожал ее и напомнил, что он уже помог мне получить ключ от Дома учения. Он смутился: «Я пошутил, прошу прощения». «Что вы, — сказал я, — напротив, это для меня большой подарок». Он удивился: «Господин, видно, смеется надо мной, но, если он говорит правду, значит, между нами не осталось никакой обиды».

Даниэль Бах подошел к кантору и тихо сказал: «С новым годом, отец, хорошего тебе года. Пойдем ко мне, пообедаем». Ребе Шломо ответил: «Ну-ну…» — и по его голосу нельзя было понять, согласился он или нет. Даниэль посмотрел на него и повторил снова: «Пожалуйста, отец, пойдем. Сара-Перл подогреет тебе стакан молока. Теплое молоко после поста очень полезно. Ты не охрип, отец?»

«Почему ты решил, что я охрип, сын мой? — спросил ребе Шломо. — Если бы нам были дарованы два Судных дня подряд, я бы мог сейчас снова повторить все молитвы до единой».

Но Даниэль все не отставал: «После поста очень хорошо выпить стакан теплого молока с медом. Идем, отец, ребенок хочет услышать, как ты читаешь разделительную молитву»[34].

«Начался новый месяц, — сказал ребе Шломо, — я должен сначала произнести освящение новой луны»[35].

«Ладно, отец, — согласился Даниэль, — тогда мы подождем тебя».

«Как он хорошо умеет просить! — сказал ребе Шломо. — Если бы ты так же просил нашего Небесного Отца, душа твоя была бы спасена. Ведь ты же был на заключительной молитве, я слышал, как стучала твоя нога, и глубокая грусть охватила меня, сын мой, когда же придет день твоего избавления?»

Ребе Шломо вышел во двор освятить новую луну. Даниэль пошел следом за отцом. Красивая молодая луна висела в небесах, освещая и верхний, и нижний миры. Я стоял в ожидании, пока община закончит освящение и разойдется по домам. Ведь кто-нибудь мог забыть здесь что-то и вернуться за ним, а ключ от Дома учения был теперь у меня.

Когда все ушли, я запер помещение. Даниэль все еще стоял и ждал отца. Едва только ребе Шломо отряхнул полы своей одежды, он тихо сказал ему: «Ну, идем, отец, идем», и ребе Шломо кивнул ему со словами: «Иду, уже иду». Даниэль взял его под руку, и они пошли. «Я не могу так бежать, как ты», — пожаловался ребе Шломо, и Даниэль сказал ему: «Если ты не можешь бежать, я пойду медленней». А потом повернулся ко мне со словами: «Нам ведь по дороге, так не пойдет ли господин с нами?»

И хотя я уже знал дорогу, я пошел с ними.

Глава шестая

В доме и вовне

Месяц тишрей[36] еще не кончился, а прежние прихожане старого Дома учения уже отправились в путь. Только старый кантор, ребе Шломо, все еще размышлял, восходить ли ему в Страну Израиля[37]. Шибуш не почувствовал их отъезда. Времена стояли такие, что польские города исторгали из себя евреев втихомолку. Сколько-то сегодня, сколько-то завтра, и уезжавшие не печалились об остающихся, а остающиеся об уехавших, уж не говоря о том, что те не завидовали этим, а эти тем. Такие наступили годы для народа Израиля, что плохо было и тому, кто оставался на привычном месте, и тому, кто искал другое. В прежние годы, меняя место, меняли и судьбу, а нынче, куда бы ни направился еврей, его злая доля с ним туда же. Только и утешения, что в самом переезде, потому что едет человек все-таки от знакомого к неведомому. Обычно, когда выбирают между «ясно» и «может быть», «ясно» всегда предпочтительней, а тут стало предпочтительней «может быть» — ведь на старом месте уже ясно, как будет тяжело, а на новом тебя, быть может, ожидает удача.

Но почему все-таки они уезжали зимой, разве в холода ехать лучше? Потому что летом хорошо ехать тому, кто богат, а бедному человеку зимнее время лучше подходит, в это время корабли в другие страны по большей части отплывают чуть не пустыми и цены на билеты поэтому ниже. Скажем, захоти я вернуться в Страну Израиля прямо сейчас, такая поездка обошлась бы мне много дешевле. Не то чтобы я хотел сейчас же вернуться, но, поскольку уж зашла речь о кораблях, я вспомнил и тот корабль, на котором плыл из Страны Израиля в Европу.

На днях хозяин гостиницы сказал мне: «Я слышал, будто господин хочет пожить у нас. Если так, то мы будем считать его постоянным жильцом и снизим ему плату. Но может быть, господин предпочитает снять себе квартиру? Сейчас много домов пустует, только вот приличную квартиру не найдешь. Если же господин просто недоволен своей комнатой, то мы можем поменять ее на другую. У нас есть одна комната для знатных гостей, если господин хочет, мы освободим ее для него».

Я сказал ему, что не хочу менять ни жилье, ни комнату, но боюсь, если он увидит, что я всем доволен, то начнет мною вообще пренебрегать.

«Как это, — сказал он, — из-за того, что человек мною доволен, я буду к нему невнимателен?»

Я сказал: «Ну тогда спросим еще хозяйку, не слишком ли я ее затрудню. Я хоть и не переборчив в еде, но, как вы уже знаете, не ем мяса».

Хозяйка воскликнула: «А кто тут у нас ест мясо?! У нас всю неделю никто его и не видит. А на субботу я могу приготовить господину специальную еду, я со времен войны наловчилась готовить без мяса. Мы тогда варили и без мяса, и без всего, что бы его заменило, и у той нашей еды не было ни вкуса, ни запаха, ничего. Но после войны я приспособилась придавать еде вкус и без мяса. У нас тут гостил один врач, который вообще не ел ничего от животных, так он меня научил готовить целый обед из овощей, и я еще помню его уроки».

Негоже человеку хвалить самого себя, но в общем я своей участью доволен. Теперь у меня есть постоянная комната в гостинице, а в комнате кровать, и стол со стулом, и лампа, и шкаф. Что же касается пищи, то хозяйка каждый день готовит мне хорошую еду. Будучи человеком благодарным, я расточаю ей похвалы, а она слышит эти похвалы и готовит все вкуснее и вкуснее. Расскажу вам, как она меня закармливает. На завтрак мне подают чашку кофе с молочной пенкой, которая покрывает его, точно крышка горшок, и к этому кофе что-нибудь горячее, вроде вареной фасоли, или картошки с сыром, или голубцов, фаршированных рисом и перловкой, а на добавку — когда изюм, когда грибы, и все это сдобрено маслом. В канун субботы — оладьи из гречневой муки с творогом, изюмом и корицей, она их печет с утра и подает горячими. Обед еще сытнее завтрака, потому что в него входит также овощной суп. Ужин скромнее, но в нем всегда есть что-нибудь новое. А на субботу она готовит мне рыбу — вареную или фаршированную, иногда под маринадом, иногда в томате. И это не считая всяких вкусностей. Нечего и говорить, что ни одна суббота не обходится без запеканки. Помогает ей все это готовить женщина по имени Крулька, ее работница. Она из потомков тех швабов, которых австрийский император Иосиф Второй когда-то переселил в Галицию из Германии, и поэтому говорит на смеси немецкого и идиша.

И вот я сижу в гостинице — когда в своей комнате, когда в столовой, которую у них принято называть «залой», — а поскольку гостей мало и работы по дому немного, то у хозяина дел почти нет, и он тоже сидит тут же, в зале. У него открытое лицо, невысокий лоб, в черных волосах серебрится седина, а веки всегда приспущены — то ли потому, что он не ожидает увидеть что-то новое для себя, то ли потому, что хочет сохранить в памяти былое. Во рту у него трубка, большой палец прижимает ее чашечку. Иногда он набивает ее табаком, иногда сосет пустую. Обронит слово и молчит, чтобы дать собеседнику время для ответа. Не то выражает этим уважение к гостю, не то хочет выяснить его характер.

Сейчас этот гость — я, и я стараюсь ответить ему на все его вопросы, сам добавляю то, о чем он не спрашивает, и не скрываю от него даже то, о чем принято умалчивать. Мои земляки-шибушцы не могут представить себе, что человек может говорить правду. Они полагают, что я большой хитрец, из тех, что говорят много, но скрывают главное. Поначалу я пробовал их переубедить, но потом увидел, что настоящая правда сбивает их с толку, и решил оставить им то, что они почитают за правду.

На самом деле мне не нужно много говорить. Хозяин знает своих гостей и не хочет знать больше. Сидит себе, как обычно, сжимает в губах мундштук своей трубки, а глаза полуприкрыты, то ли потому, как я уже сказал, что уже не надеется увидеть что-нибудь новое, то ли потому, что хочет сохранить в них то, что уже видел. А жена занята — ей нужно всем им готовить, и мужу, и сыновьям с дочерьми.

О ее детях я расскажу как-нибудь позже, а может, и вообще не стану вам о них рассказывать, потому что я с ними не общаюсь, и в той же мере, как мне нет дела до них, им нет дела до меня. Убедившись, что я не намерен заниматься здесь коммерцией, Долек и Лолек исключили меня из круга общения и перестали меня замечать. Точно так же ведет себя старшая хозяйская дочь, Бабчи, — половину времени она занята у адвоката, а другую половину посвящает своей особе. А Рахель, их младшая дочь, — то ли уже девушка, то ли еще ребенок. Ей всего-то восемнадцать лет. Парень лет двадцати, пожалуй, мог бы за ней поухаживать, но никак не человек, достигший зрелости. Так что я свободен делать все, что моей душе угодно. Что я и делаю. Что же именно? А вот — беру после завтрака большой ключ от своего Дома учения, иду туда и сижу там и читаю, пока не приходит время обеда.

Вот я сижу в нашем старом Доме учения. Ученые мужи, размышлявшие здесь некогда над Торой, умерли и ушли в лучший мир, а книги, которые здесь некогда были, исчезли. Много их было, этих книг, в нашем старом Доме учения. Иные из них я изучал и порой даже добавлял на их полях свои замечания. Была во мне тогда ребяческая наивность, и я полагал, что могу что-то добавить к их мудрости. А над некоторыми книгами я плакал — плакал, как ребенок, который пытается плачем пробиться к тому, чего не может постичь с помощью разума. И вот сейчас от всех тех книг осталось лишь несколько считанных, разбросанных там и сям. Куда они подевались, все эти книги? Хасидская мудрость говорит, что души умерших тоже тянутся к книгам и как изучали их при жизни, так изучают и после смерти. Если это так, то почему бы не предположить, что наши ученые старцы, умирая, взяли все свои книги с собой, чтобы изучать их там, в лучшем из миров. И правильно сделали — ведь и впрямь не осталось сегодня в нашем Доме учения ни одной живой души, и нет тут никого, кому понадобились бы книги.

Но пока не исчезли и те немногие тома, которые здесь еще сохранились, я хочу хотя бы заглянуть в каждый из них. Однако стоит мне открыть какой-нибудь — и я уже читаю его до конца. В минувшие годы я, бывало, брал книгу в руки и тут же откладывал, хватался за другую и тоже откладывал, словно мудрости одной книги мне было недостаточно. А тут я вдруг увидел, что порой мудрости одной книги хватает, чтобы насытить добрый десяток умников, да и тогда они не исчерпают всю ее мудрость. Теперь даже те книги Торы, которые я знал наизусть, я читаю как новые. Недаром говорят, что у Торы семьдесят ликов — по числу колен, ведущих начало от сыновей праотца Иакова, пришедших с ним в Египет, — и каким лицом ты повернешься к ней, таким и она повернется к тебе.

Молча вчитываюсь я в какую-нибудь книгу, и она отверзает передо мной свои уста и говорит мне то, чего я никогда раньше не слышал. А устав от изучения книг, я размышляю о том и о сем. И вот одна из тех мыслей, к которым я пришел, размышляя вот так, на досуге: как это поразительно — поколения назад какой-то мудрый человек сидел тут, и писал эту книгу, и думать не думал о том человеке, который будет сидеть над ней здесь и сейчас, а вот оказалось, что в конечном счете все его слова предназначались этому человеку.

И еще я понял, что время куда протяженней, чем я о нем думал, потому что оно состоит из множества малых отрезков и каждый такой отрезок стоит особняком, и за это малое время человек может многое сделать. Если, конечно, он сидит один и никто не отвлекает его от дел. Можно было бы даже сказать в шутку, что мир только потому удалось создать всего за шесть дней, что Всевышний, благословен будь Он, был один и никто не отвлекал Его от работы.

С того дня, как меня посетила эта мысль о скрытых возможностях времени, я и сам начал делить свое время между несколькими разными делами. До полудня сижу в Доме учения и читаю книги, а после обеда отправляюсь в наш лес. Деревьям еще не пришло время сбрасывать листву, и вид их радует глаз. Одни кроны пестрят разноцветьем, другие сверкают, точно начищенная медь, а кругом еще великое множество всяких других, неизвестных мне оттенков цвета.

Я стою среди деревьев, глаза мои радуются, и я говорю себе: «Как красиво, как красиво». А небо мне улыбается и как будто говорит себе: «Да, этот человек знает толк в красоте, стоит показать ему побольше». И я тотчас убеждаюсь, что это мне не почудилось, потому что оно и впрямь тут же открывает передо мной такие красоты, которые я никогда до того не видел. Не знаю, то ли они возникают в эту минуту, то ли это человек становится вдвое зорче.

В нашем лесу я так же одинок, как и в старом Доме учения. Сюда никто не приходит, потому что лесом распоряжается городской голова, и, хотя сейчас охраны нет, страх остался. Слышали ли вы историю старухи, которая ходила в лес собирать щепки, чтобы сварить на них кашу для своих внуков? Если она и вправду бывала здесь, эта старуха, почему же ее не видать теперь? Может, ее внуки выросли и погибли на войне и сама она тоже умерла? Или, может, и она, и ее внуки живы еще и, когда им хочется есть, они-то и заносят руку на детей Израиля, и отнимают у них, и грабят, и разбойничают, и своей бабуле в дом тоже приносят награбленное, чтобы она больше не ходила собирать щепки? А где те несчетные молодые пары, что когда-то приходили сюда, в этот лес, признаваться друг другу в любви, те пары, что еще знали, что такое скромность? Сегодня они все делают прилюдно и не испытывают надобности уходить для этого в лес. Может, все дело в том, что, когда исчезла любовь меж людьми, исчезла и настоящая любовь между юношами и девушками? Сегодня он встречает ее на рынке, и, если оба хотят, он ведет ее к себе домой, и не успеет еще любовь посетить их сердца, как они уже опротивели друг другу.

Господь, благословен будь Он, закрывает мне глаза платком, чтобы я не видел Его творения в их распущенности. Но когда Он снимает этот платок с моих глаз, они видят и то, что не каждый другой замечает. Я вижу, например, несчастного Игнаца, который потерял на войне нос, и теперь у него вместо носа дыра. Стоит этот Игнац на рынке, опершись на палку, и взывает к прохожим: «Проше, Панове, пенендзы», то есть: «Денежку, господа, пожалуйста», то бишь подайте милостыню. И поскольку ни один человек его не замечает, я замечаю вдвойне — и потому, что милосердие вообще заложено в еврейском сердце, и еще потому, что я свободен и у меня есть время сунуть руку в карман и достать эту денежку, — ведь не зря же я понял, как велика мера времени и как много разного можно сделать даже за малую его толику. Когда Игнац увидел меня во второй раз, он уже попросил у меня денежку на иврите — успел за эти два-три дня выучить, как называются деньги на святом языке. А когда я подал ему милостыню, мне благодарно сверкнули три дыры на его лице — два глаза и та дыра, что ниже под ними, где когда-то был его нос.

Впрочем, хоть время и велико, однако и у него есть свои границы. Когда сидишь вот так, наедине сам с собой, кажется, что время не движется и между одной пятиминуткой и другой ты уже успел обо всем в мире подумать. А встретишь человека на улице, и время пролетает, даже не заметишь. Вот так же и со мной — вчера я вышел утром из гостиницы, чтобы направиться в Дом учения, повстречал Даниэля Баха, и полдня прошли для нас незаметно. Как так? А вот: сначала я спросил, как поживает он сам, потом справился, как поживает его отец, ребе Шломо, потом он спросил, как поживаю я, вот так полдня и прошли, и пришло время обеда, и я вернулся в гостиницу, как будто ключ от Дома учения мне вообще без всякой надобности.

Глава седьмая

Притча и ее смысл

Раньше я думал, что всякое увечье есть следствие болезни. Но Даниэль Бах убедил меня, что случаются и увечья из-за поиска заработка. Как, например, у него. Ведь он всю войну прошел цел и невредим, а как только взвалил на себя бремя заработка, тут же потерял ногу.

Как это сталось? Когда он вернулся после войны в Шибуш, то обнаружил, что дом его разрушен, лесопильня превратилась в кучу золы, а жена и дочери сидят на пепелище и оплакивают свое возвращение. Потому что едва лишь меч войны вернулся в свои ножны, народ по простоте своей решил, что пришли наконец дни Мессии, и жена Даниэля Баха тоже поднялась со своего места, взяла дочерей и вернулась домой. Не знала она, что Мессия все еще развязывает и тут же снова бинтует свои раны, чтобы быть готовым в путь, едва лишь мир будет готов к его приходу, да вот мир никак не выздоровеет. И нет разницы, в каком месте ты находишься, разве что беды в каждом месте свои. Вот сейчас у него, у Даниэля Баха, всех детей — дочь и больной ребенок, родившийся уже после войны. А в тот день, когда он вернулся с войны, у него были три дочери. Но одна умерла сразу по его возвращении, а еще одна — когда началась эпидемия «испанки», и это не считая маленького сына, которого жена похоронила по дороге, когда бежала от русской сабли.

Так вот, он вернулся, а его жена и дочери сидели на пепелище, полуголые, босые, голодные, а город был разрушен, и большинство домов сгорели в пожаре, и никакой торговли не было, а его отец, ребе Шломо, скитался где-то на другом краю страны, и никто не знал, где именно, пока он не вернулся, такой же голый, и босой, и голодный, как все кругом. А голоднее всех был в ту пору сам Даниэль. Пока он служил в армии, его кормил австрийский император, а когда недоставало казенного, то от голодных мучений человека отвлекали ужасы войны. В мирное же время человек остался со своим голодом наедине. Встал ото сна — голоден, спит — тоже голоден, и днем голоден, и ночью тоже, и когда просыпается — голоден, а видит сны — и в них голодает.

Тут, однако, на счастье, появились в городе посланцы благотворительных организаций, начали раздавать голодающим хлеб и помогать желающим заняться торговлей. И Даниэль Бах тоже сподобился открыть свое дело — не такое, конечно, как до войны, пиленый лес продавать, а маленькое, по продаже мыла. Мыло после войны пользовалось большим спросом, потому что все чувствовали себя грязными и всем хотелось отмыться. Так что дело Даниэля Баха процветало, и он хорошо зарабатывал. Но как-то раз он задумался: как же так — сыны Исава хотят отмыть свои руки от еврейской крови, которую они пролили во время войны, а я, еврей, буду на этом наживаться? И он снизил цену на свое мыло. Но как только он снизил цену, его доходы прекратились вообще. Потому что не успел он оглянуться, как весь товар у него раскупили, а для покупки нового денег уже не оказалось. И опять голод стал донимать его семейство, даже сильнее, чем прежде, потому что к этому времени они уже попривыкли к сытости, а тут вдруг в доме снова стало нечего есть.

И как раз в это время прошли в Шибуше первые погромы. Опять понаехали благотворители, но на этот раз стали помогать пострадавшим деньгами. Даниэль подумал-подумал и купил на эти деньги сахарин, который тоже стал тогда ходовым товаром, потому что во время войны у многих открылась сахарная болезнь и они не могли есть сахар. А у торгового человека судьба такая, всегда приходится остерегаться, как бы не попасться со своим товаром. Ведь товары — монополия государства, вот оно и следит, чтобы никто не ущемил его доходы. У кого есть мозги в голове, тот знает, как себя вести, но голова от ног далека, а у Даниэля особенно, потому что он человек высокий и, пока его ноги успевали услышать, что думает голова, они уже могли и опоздать. И вот однажды он прыгнул в поезд, а его правая нога застряла под колесом, и тут поезд тронулся, потащил за собой его ногу и выплюнул ее только далеко за вокзалом. По закону положена была калеке компенсация за лечение и инвалидность, а ему, однако, не только ничего не уплатили, но даже наоборот — оштрафовали на шестьсот злотых, потому что в том носке, что был на отрезанной ноге, нашли несколько крупиц сахарина.

Так чем же он сейчас кормится? Да вот, в доме у него сохранилось немного дерева, для строительства и отопления, а жена у него — акушерка. Ну, сегодня, конечно, никто не строит себе новый дом и не так уж топит печь в старом, но, вот когда вырастут те младенцы, которых сейчас принимает его жена, они начнут вовсю строить себе дома и топить в них печи, и тогда деньги польются к нему рекой. Беда только, что после войны умножились среди евреев такие, которые не хотят вступать в брак и рожать детей. Если бы не христианские женщины, вообще могло бы иссякнуть Адамово семя. Но женщины-христианки не так уж часто прибегают к помощи еврейских акушерок, разве что в самых опасных случаях.

В Вот так оно в Шибуше: куда ни посмотришь, всюду либо погром, либо нищета. Одно только место и есть во всем городе, где не поселилась беда, — наш старый Дом учения, ключ от которого у меня в кармане.

В С того дня, как я это понял, я все больше времени провожу там. Раньше я сидел там только до обеда, а теперь и после. Дважды в день прихожу и изучаю Тору и дважды стою у окна и смотрю на гору, что напротив Дома учения.

Когда-то эта гора была вся заселена, там жит грузчики и художники, и там был красивый Дом учения, который они построили собственными руками при свете луны, потому что в дневные часы были заняты своими делами в городе. И в этом Доме учения тамошний меламед[38] преподавал им недельные главы Торы и поучения Талмуда. Но потом пришла война, кто помоложе — погиб от меча, кто стар — от голода, а их вдовы и сироты были убиты в погромах, я все их дома были сожжены, и от их Дома учения не осталось камня на камне, и обезлюдела гора, и больше некому стало приумножать там свой разум и понимание. Потому что и книг не осталось. А ведь книги, они такие — чем больше ты смотришь в них, тем шире твой разум и тем радостней у тебя на сердце.

Впрочем, что касается меня, то я учусь не для того, чтобы приумножить свой разум или стать мудрее и постичь Божьи дела. В своих занятиях я, скорее, подобен усталому путнику — идет он по дороге, солнце печет ему голову, камни бьют ему ноги, пыль слепит ему глаза, и все тело стонет от усталости. И вдруг он видит — шатер. Заходит в него — и вот уже солнце не печет ему голову, и камни не бьют ему ноги, и пыль не слепит ему глаза. Поначалу он ничего этого не замечает, потому что устал и хочет только отдохнуть. Однако, придя в себя, он замечает и шатер, и все, что в нем есть. И если он не лишен чувства благодарности, то возносит хвалу и благодарение Тому, Кто создал это убежище и приготовил в нем все, чего просит душа его.

Человек этот — я, а убежище мое — наш старый Дом учения. Шел я, сжигаемый солнцем, среди камней и пыли, и вдруг увидел себя в нем. И поскольку я не лишен чувства благодарности, то возношу хвалу и благодарение Всевышнему и изучаю то, что Он мне здесь приготовил, то есть Его книги, сохранившиеся в этом Доме.

Эти книги — что в них? Я понимаю так: Всевышний, благословен будь Он, создал мир по Своему усмотрению, и избрал нас из всех народов, и дал нам Тору, чтобы мы могли с ее помощью служить Ему. Все то время, что мы изучаем Тору и выполняем Его заветы, никакой народ и никакое племя не могут причинить нам вреда. Но как только мы отклоняемся от соблюдения Торы, нас может одолеть даже самый малый народ. Тора наделяет изучающих ее своими добродетелями и честностью и тем самым увеличивает симпатию к ним во всем мире. Если же мы отворачиваем глаза от Торы, Тора отворачивается от нас и мы разом становимся ниже всех народов. Но почему Всевышний, благословен будь Он, избрал именно нас и именно на нас возложил бремя следования Торе и ее заветам? Ведь Тора тяжела, и исполнять ее заветы тоже тяжело. Одни отвечают на этот вопрос так, другие иначе, а я отвечу притчей. Эта притча — о царской короне, сделанной из золота, жемчуга и драгоценных камней. Пока корона на царской голове, все знают, что он царь. Снимет ее — и никто не знает, кто он. Так что же — царь избегает этой короны из-за ее тяжести? Напротив, он возлагает ее на себя и гордится ею. И как же ему воздается за это? Воздаяние его в том, что все величают его, и уважают его, и падают пред ним ниц. Но что царю от всего этого почета? Этого я не знаю, потому что я не царь. Но хоть я и не царь, то я все же сын царей и должен это помнить. Увы, забывает иногда этот господин, что он царский сын, равно как евреи забывают порой, что они царские дети. А в книгах сказано, что хуже всех зол — это когда сын царя забывает, что он сын царя.

Вот, к примеру, Рахель, младшая дочь моих хозяев, тоже как будто забыла, что она дочь царей. А когда я напомнил ей об этом, она расхохоталась. Подумать только: девочка, которая вчера лишь вышла из детского возраста, даже девушкой еще не успела стать, стоит перед человеком, достигшим зрелости, задирает перед ним нос и говорит, что это за царская дочь, разве вы не понимаете, что все эти выражения сегодня просто смешны. Не помню точно, как она выразилась, но смысл ее слов помню хорошо. Дело было вечером. Я сидел с ее отцом, и он показался мне чем-то подавленным. Я уже собирался подняться и выйти, как вдруг он задержал меня, сказав: «Нет, нет, давай послушаем мнение господина». Рахель подняла глаза и посмотрела на меня. А может, просто подняла глаза. Я рассказал свою притчу. Она состроила гримасу и сказала: «Зачем мне брать на себя бремя минувших поколений? Минувшие поколения — это одно, а мое поколение — это другое. Как все предыдущие поколения жили каждое по-своему, так и мое поколение живет по-своему. А по поводу того, что каждая дочь Израиля должна видеть в себе царскую дочь, то нет ничего глупее этого. В наше время царские короны лежат в музеях, и никому они не интересны, и тут появляетесь вы и говорите, что каждая дочь Израиля должна видеть в себе царскую дочь».

Я мог бы ей возразить, однако удержался. Пусть лучше считает себя победительницей. Я лишь скажу о ней пару слов, хотя это не имеет отношения к моей притче. У меня нет никакой неприязни к этой девушке, и у нее, по-моему, нет неприязни ко мне. Я для нее путник, зашедший переночевать: сегодня он здесь, а завтра уже далеко. Эта Рахель, как я только что сказал, — из детского возраста она уже вышла, а девичества еще не достигла. У нее тонкая шея, высокий лоб и грустные глаза, и что-то вроде улыбки застыло на ее губах. На первый взгляд кажется, что в ней есть некоторая дерзость, но ее постоянно наклоненная голова свидетельствует, что она не очень высоко себя ценит и готова склониться перед всяким, кто сильнее ее. И это вызывает удивление, потому что у нее нет уважения к царям и вельможам мира сего, отца и матери она не боится, и нечего говорить, что ей не внушает страха и наш Отец Небесный. Кто же тогда тот, перед кем она готова склонить голову? Она часто передергивает плечами, как будто ее коснулась чья-то рука, и слегка прикрывает тогда глаза. Но не так, как ее отец, который хочет задержать уже виденное, а как тот, кто щурится, чтобы лучше разглядеть грядущее.

Чего она ожидает, эта девушка? Ведь от этого мира не стоит ожидать добра, да и от людей добра ожидать тоже не стоит. Именно эта мысль заставила меня удержаться от возражений. Я подумал о себе самом. Не то чтобы я был лучше других людей. Но я не хочу обижать эту девушку. Поэтому я был рад, что не ответил ей ничего и не огорчил ее.

Я глянул на часы, сказал: «Ого, уже за полночь» — и отправился в свою комнату спать.

Глава восьмая

Меж отцом и сыном

Сегодня вечером, войдя в гостиницу, я увидел старого кантора, ребе Шломо. Он сидел, опершись на свою палку. Когда я вошел, он поднялся и протянул мне руку. Я поздоровался с ним и спросил, почему он еще здесь. Я-то думал, что он давно уже взошел в Страну Израиля.

«Я одной ногой там, а другой здесь, — сказал ребе Шломо. — Друзья моего Йерухама, светлая ему память, прислали мне чек для поездки, и я пришел к господину, потому что слышал, что он приехал оттуда. Может быть, господин даст мне совет, как туда едут?»

«Ничего нет проще, — сказал я. — Идут на вокзал, дают кассиру деньги, и он выдает проездной билет. Потом садятся в вагон и едут до Триеста. Там поднимаются на корабль и плывут пять дней по морю, пока не прибывают в Яффу[39]. А прибыв в Яффу, вы уже двумя ногами на земле Израиля».

Все то время, что я объяснял ему, как едут в Эрец-Исраэль, мне казалось, что он меня не слышит. Но когда я упомянул Яффу, он вдруг поднял глаза и слово в слово повторил все сказанное. В эту минуту в гостиницу вошел сын его, Даниэль Бах, и ребе Шломо сказал ему: «Жаль, что тебя не было с нами, сын мой, и ты не слышал, что рассказывал мне господин».

Даниэль посмотрел на меня, словно удивляясь, что такого может рассказать «этот господин», чего он, Даниэль, не знает.

Я сказал: «Я объяснял вашему отцу, как едут в Страну Израиля».

Даниэль сел, скрестив ноги, и протянул: «Ну-ну». (Мол, я так и знал, что он объяснял тебе какой-то пустяк.)

Но я сказал: «Возьмите листок бумаги и запишите. Нужно, чтобы ваш отец знал план своей поездки».

Кончив записывать, он попросил, чтобы я объяснил уже заодно, как добраться из порта Яффы до кибуца Рамат-Рахель, куда направляется его отец.

Я сказал: «Пересаживаются с большого корабля в маленькое суденышко и на нем добираются до берега. Если ваш отец найдет там какого-нибудь парня из кибуца, чего еще желать. Но если нет, то пусть садится в автомобиль и едет до Иерусалима. А в Иерусалиме нужно пересесть в автобус, идущий в Тальпиот. Доехав до конечной остановки в Тальпиоте, он увидит там парней и девушек, направляющихся в Рамат-Рахель, пойдет с ними и окажется там, куда ему надо».

Заговорив о Тальпиоте, я вспомнил погром, который мне довелось там пережить[40]: арабы разрушили мой дом, и даже подушки под голову у нас не осталось. Мне стало грустно, а ребе Шломо радовался. Мне было грустно оттого, что я уехал из Страны, а он радовался тому, что едет туда.

Я заказал чай с пирожками, угостить своих гостей. Ребе Шломо отрезал себе маленький кусочек, произнес: «Благословен Тот, по слову Которого все было создано» — и отхлебнул чай. Потом вынул из кармана открытку, которую ему прислали из Рамат-Рахель, и положил передо мной, чтобы я прочел ее и он мог бы еще раз прочесть ее вместе со мной, хотя наверняка уже знал этот текст наизусть. Когда я кончил читать, он опять сложил открытку, положил в нагрудный карман, возле сердца, и сказал: «Похоже, что я действительно еду в Страну Израиля».

Даниэль кивнул: «Да, отец, да, ты едешь в Страну Израиля».

«Насколько легче было бы мне ехать, — сказал ребе Шломо, — если бы ты, сын мой, пообещал мне, что будешь идти верным путем».

Даниэль вскочил, прижал правую руку к сердцу, а левую поднял к небу со словами: «Разве это я сошел с верного пути? Это Он столкнул меня с него».

«Оставь, сын мой, оставь, — сказал ребе Шломо. — Все, что делает Всевышний, благословен будь Он, делается для того, чтобы испытать нашу веру. Если мы выдерживаем испытание — хорошо, если нет — Он посылает нам новое испытание, тяжелее первого».

Даниэль сказал: «А что, разве Всевышний не видит, что мы не можем выдержать даже Его первые попытки? Зачем он затрудняет Себя, посылая нам еще и еще?»

«Сторонние мысли, сын мой, — сказал ребе Шломо, — суть большая помеха в служении Господу. Но я говорю с тобой не о твоих мыслях. Все, чего я прошу, — соблюдай Его законы и выполняй Его заповеди. Тогда Он в конце концов уберет из твоего сердца и эти мысли. Но мы уже слишком долго беспокоим господина, пора благословить съеденное и отправляться домой».

Он стряхнул крошки с бороды, вытер губы, произнес положенные: «За пропитание…» и «Создавший множество существ…»[41], поднялся идти и, уже стоя, сказал: «Не принято хвалить человека в глаза, но иногда немного похвалить и в глаза можно. Мой сын Даниэль всегда был хорошим евреем, строго соблюдал закон и в большом, и в малом, не так ли, сын мой?»

«Так же, как все другие хорошие евреи, — ответил Даниэль Бах. — Как все те, кто выполняет заветы, не думая при этом, что он делает».

«Разве от тебя требуется думать? — возразил ребе Шломо. — Бог требует от тебя только одного — чтобы ты Его боялся и любил».

«Вот потому, наверно, и сказано, — устало сказал Даниэль, — что „за любовь мою они враждуют на меня“!»[42]

И лицо его вдруг стало бесконечно печальным.

«Это ты опять вспомнил случай с тфилин?[43]» — спросил ребе Шломо.

Глаза Даниэля подернулись слезами, и лоб его собрался мучительными складками. Он посмотрел на отца и пробормотал: «Случай с тфилин — только один из многих».

Ребе Шломо сказал: «Этот случай был ниспослан тебе, чтобы ты набрался опыта».

«Нет такого несчастья, которое не оправдывали бы этими словами», — возразил Даниэль.

«А как же иначе ты исполнишь заповедь: „Люби Господа своего всею душою“ — люби, даже если он забирает у тебя эту твою душу?» — спросил ребе Шломо.

«Согласен, — вскричал Даниэль, — согласен! Человек и вправду может привязать себя к жертвеннику, чтобы отдать душу для освящения Господа, и страдать до тех пор, пока не покинет его душа! Но привязывать себя каждый день, в любое время, в любой час к очередному из семи жертвенников и отдавать на всесожжение сегодня один орган, завтра другой, каждый день по кусочку, — нет, этого не может вынести ни один человек. Я всего лишь существо из плоти и крови, и, когда мое тело гниет, а моя кровь воняет, мои губы не могут произносить славословие Святому и Благословенному. А если я даже сумею произнести Ему хвалу — разве Ему во славу, что какой-то кусок гнилого мяса и бурдюк вонючей крови кричат Ему: „Праведен Ты!“ или: „По грехам моим!“ — в ответ на все, что Он с ними сделал?! Ну пусть я даже грешник — почему Он не оставляет меня в покое и продолжает метать в меня стрелы Своего гнева?»

«Зачем тебе разгадывать секреты Господа?» — спросил ребе Шломо.

«Вот-вот, — сказал Даниэль. — Каждую беду, которая сваливается на человека, тут же подслащают толкованиями наших мудрецов».

Ребе Шломо разгладил рукой бороду и произнес: «Напротив, сын мой, напротив, мы должны быть благодарны нашим мудрецам, которые растолковали нам слова Торы и разъяснили все ее события, — ведь если б не они, мы сами должны были бы сейчас этим заниматься. А теперь, когда они разъяснили нам всякую деталь, мы можем всю нашу жизнь заниматься только тем, что читать Тору и чтить заповеди. Человек уже не должен изнурять себя исследованиями и может посвятить все свое время молитвам и выполнению заветов. А при этом он должен проявлять особое усердие в исполнении тех заповедей, в которых слаб, — как ты, например, в наложении тфилин».

«Отец, — сказал Даниэль, — а не думаешь ли ты, что в той же мере, как разумно давать указания, которые будут выполнены, разумно не давать указаний, которые наверняка выполнены не будут?»

«О чем ты?» — спросил реб Шломо.

«О том же, что и ты», — ответил Даниэль.

«А именно?»

«А именно — о наложении тфилин. Ведь я уже поклялся тебе когда-то, что не буду больше их налагать».

Ребе Шломо сказал: «Но как может человек клясться не выполнять то, что его клятвенно обязали делать еще на горе Синай?»

Я повернулся к Даниэлю: «Действительно, почему вы так категоричны в этом вопросе?»

«А, пустое, — торопливо сказал ребе Шломо. — С ним был неприятный случай во время войны».

Даниэль едва не подпрыгнул на стуле. «Пустое, ты говоришь?» — гневно сказал он.

«А что за случай?» — поинтересовался я.

Он спросил: «Вы были на войне?»

«Нет, — ответил я. — Я переболел, и меня сочли непригодным воевать за его величество императора»[44].

«А я пошел на войну сразу, — сказал Даниэль, — и служил до самого конца, до поражения. Я тогда был большим патриотом, как и все евреи в австрийском государстве. Правда, чем больше проходило дней, тем меньше у меня оставалось патриотизма, но ведь кто в эту кашу попал, выбраться оттуда уже не может. И все это время я не ел запрещенной евреям пищи и соблюдал все заповеди, особенно заповедь наложения тфилин».

Ребе Шломо сидел, склонившись на свою палку, и то и дело проводил по ней своей бородой. Смотрел с любовью на сына, и глаза его лучились теплом.

А Даниэль продолжал: «Я настолько строго соблюдал эту заповедь, что, бывало, не успев наложить тфилин утром, потом целый день не прикасался к еде. Но вот однажды ночью я лежал в траншее, заваленный вонючей рыхлой землей по самую шею и даже выше, а смертоносные русские пушки палили без перерыва, и фонтаны земли вздымались в небо, и комья земли валились на меня с неба, и вокруг стоял запах горелого мяса. Я уже думал было, что это огонь подобрался к моему телу и сейчас меня изжарят заживо, так что, видно, мне отсюда не выбраться. Если и не сгорю, так буду засыпан землей и золой. И тогда я сказал Ангелу Смерти: подожди, я должен выполнить завет тфилин. И протянул руку, и рука моя наткнулась на кожаный ремешок. Я решил, что это мои тфилин выпали наружу, когда какой-то осколок распорол мой вещмешок. Я потянул за ремешок, чтобы нащупать коробочку, но тут мне в нос ударил жуткий запах, и я увидел, что этот ремешок завязан вокруг руки мертвеца. Наша траншея стала братской могилой, и эта рука составляла все, что осталось от другого еврейского солдата, которого снаряд разорвал как раз в ту минуту, когда он молился, украшенный своими тфилин».

Ребе Шломо выпустил из рук палку, на которую опирался, вытер ладонями глаза, хотел было вздохнуть, но сдержал вздох и посмотрел на сына. Взгляд его был полон жалости. Я думаю, он не впервые слышал этот рассказ, и все же глаза его увлажнились, словно он вот-вот заплачет. Даниэль наклонился, поднял его палку, и старик снова оперся на нее. Даниэль сдвинул ноги и левым коленом почесал колено правой. На его губах застыло что-то вроде кривой улыбки, как у ребенка, который в чем-то проштрафился и был пойман на горячем.

Постояльцы гостиницы давно уже спали, а мы трое: я, ребе Шломо и Даниэль Бах, его сын, — сидели молча. Улыбка Даниэля исчезла, и на его лице проступила грусть. Разлилась и осела в худых щеках.

Я взял Даниэля за руку: «Я хочу рассказать вам кое-что. Когда-то я прочел в книге „Колено Иуды“ такую историю. Группа изгнанных из Испании евреев отплыла на корабле, но по дороге что-то на этом корабле разладилось, и хозяин высадил их на сушу, в пустынном и безлюдном месте. Большинство людей умерли от голода, а оставшиеся собрались с последними силами и двинулись в путь, искать место, где можно было бы поселиться. По дороге одна из женщин упала, потеряла сознание и умерла. Ее муж взял обоих сыновей на руки и пошел дальше. Потом и они потеряли сознание от голода. Когда отец пришел в себя, он увидел, что оба его сына мертвы. Он поднялся на ноги и сказал: „Властелин мира, Ты очень стараешься, чтобы лишить меня веры. Но знай, что не по воле Небес я еврей, и я останусь евреем, и не помогут Тебе все беды, которые Ты обрушил и еще обрушишь на меня“. Потом он прикрыл тела своих мальчиков травой и землею и пошел дальше искать себе место для поселения. А те, с кем он шел раньше, давно уже ушли и не стали его ждать, потому что каждый думал только о своей беде и не замечал страданий ближнего».

«И чем же кончилась история этого еврея?»

«Я не знаю».

«Не иначе как Господь привел его в какое-нибудь еврейское поселение, и он женился на другой женщине и родил других сыновей и дочерей?»

«Возможно».

«Даже если так, я не вижу в этом возмещения утраченного. Это пророк Иов, который никогда на самом деле не существовал, а лишь послужил для притчи, это он мог утешиться после смерти жены и детей, когда Господь благословил конец его жизни больше, чем начало. Но живой человек — нет, сомневаюсь я, что живого человека это может утешить».

Ребе Шломо погладил бороду и произнес: «А я расскажу вам историю человека, чей сын ушел от еврейства. Этот человек отправился за советом к Бешту[45], а Бешт велел ему удвоить свою любовь к сыну».

Даниэль улыбнулся: «Я думаю, господин понял, к чему мой отец рассказал эту историю. Чтобы показать, что он меня любит. Жаль, что Господь не поступает по совету Бешта».

«Откуда тебе знать, что Господь так не поступает?» — спросил ребе Шломо.

Даниэль сказал: «И это так говоришь ты, после всех твоих несчастий?!»

«А кому же еще так говорить? — ответил ребе Шломо. — Тому, кто всю жизнь не знал от Господа ничего, кроме добра, и от изобилия этой доброты не видит за ней милости Всевышнего, благословен будь Он? Нет, это именно мне и надлежит так говорить, потому что я каждый час вижу Его благость. Не стану грешить перед Ним, называя это плохим, а это хорошим, но ожидаю, что, когда удостоюсь жить в Стране Израиля, Всевышний откроет мои глаза, чтобы я увидел, как хороши все Его дела до единого. А теперь, когда мы кончили на добром слове, давай пожелаем и господину доброй ночи, а сами пойдем к себе домой».

Глава девятая

Сквозь огонь и воду

Когда они ушли, я вернулся в свою комнату и зажег свечу. Потом растянулся на кровати и взял книгу, чтобы усладить ею свой сон. Однако не успел я погрузиться в чтение, как начал размышлять. О чем я думал? О чем только я не думал!

Вот сидит этот старик, опершись подбородком на палку, и его морщинистое лицо сияет, и искры света сверкают в седой бороде. А рядом с ним сидит его сын, то и дело выпрямляя одну из ног — иногда ту, которая родилась вместе с ним, иногда ту, которую ему сделали потом. Даже нельзя понять, какую из них он больше любит — ту, что создана Небом, или ту, что сделана человеческими руками. И одноногий говорит седому: «Отец, война Гога и Магога[46] уже началась, а Мессия все еще не приходит». А отец отвечает ему: «Молчи, сын мой, молчи. Война Гога и Магога идет в каждом поколении — в любое время, и в любой час, и в каждом человеке — в его доме, в его сердце, в сердцах его сыновей. Молчи, сын мой, молчи. О таких, как ты, уже сказал пророк: „В устах их Ты близок, но далек Ты от сердца их“[47] — и доныне вопиют эти слова из сердец Израиля».

Я сказал себе: «Завтра этот старик взойдет в Землю Израиля. С житейской точки зрения это хорошо — там здоровый воздух, друзья его сына Йерухама окажут ему уважение, и он найдет у них пропитание и кров. Но не случится ли так, что из-за этого их уважения к нему он пренебрежет своим уважением к Отцу Небесному и промолчит, даже когда заметит, что эти молодые преступают некоторые заповеди — например, соблюдение субботы? Бывает, конечно, что отец закрывает глаза на дурные поступки родного сына, однако не прощает те же проступки его друзьям. Но что, если все же его любовь к этим друзьям окажется не меньшей, чем любовь к родному сыну? Ведь это часто бывает у стариков, которые многое в жизни пережили и научились ко всему относиться с любовью, — не то что нынешние молодые, которые, не обинуясь, следуют своим греховным желаниям, а когда им случится возможность выполнить какую-нибудь заповедь Всевышнего, избегают ее выполнять, потому что это, мол, пойдет вразрез с их совестью свободомыслящих людей. Вот ведь — на любые компромиссы люди готовы порой пойти, никакой такой совести почему-то не страшась, а как доходит до выполнения заповедей, так сразу вспоминают о совести».

Впрочем, к чему размышлять о том, чего я все равно не могу исправить. Лучше закрыть глаза и постараться заснуть.

Но еще и не успев заснуть, я уже знал, что эта ночь не пройдет без сновидений. Так оно и сталось. Я призвал к себе Властителя снов: приди, повали меня! — но в этой с ним схватке одолел, оттолкнул его, а сам поднялся куда-то и вижу, что спускаюсь на какой-то корабль, явно идущий в Страну Израиля, а на его палубе толпится великое множество старых и молодых мужчин и женщин. Мужчин этих я мог бы смело уподобить солнцу, а женщин луне, когда б не тот факт, что и солнце, и луна время от времени все же скрываются и тогда свет их не виден, а сияние, распространявшееся от этих людей, не исчезало ни на минуту. Когда-то давно, в Судный день, незадолго до послеполуденной молитвы, я увидел невыразимо дивный свет в окне нашей старой синагоги и до сих пор думал, что ничего прекраснее нет на свете. И вдруг теперь вижу, что есть. Более того, тот свет, в нашей синагоге, был безмолвный, а этот, здесь, передо мною, — живой и, если можно так сказать, многоголосый, потому что в нем играет каждый оттенок. Но разве у света есть голос? Разве он может говорить или петь? Увы, я не могу объяснить вам то, что видел, но если бы и мог, не стал бы — просто впивал бы и впивал в себя этот свет.

Но что же они делали, эти люди на корабле? Пожилые сидели, положив руки на колени, и смотрели на море, а парни и девушки веселились, пели и танцевали. И чему тут удивляться, ведь этот корабль шел в Страну Израиля. И вот уже и я танцую с ними, и стоит мне остановиться, как ноги снова влекут меня в пляс. Но тут ко мне подходит какой-то старик и говорит, что им не хватает одного человека для миньяна. Я тут же закутываюсь в большой талит и иду с ним в комнату молитв. А все люди там смотрят на меня с удивлением, потому что сейчас время вечерней молитвы, когда не положено надевать большой талит. Но старик идет к пюпитру кантора и зажигает на нем свечу. Я иду за ним, чтобы взять молитвенник, но тут свеча касается моего талита, и вот он уже охвачен пламенем. Мне становится страшно, и я бросаюсь с палубы в воду. Если бы я сорвал с себя талит, то не обжегся бы, но я не только не срываю его — я тону вместе с ним. Я начинаю кричать, чтобы на корабле услышали и спасли меня, но никто не отзывается на мой крик, не слышно ни единого звука, один только мой крик: «Утешься, город скорбящий и сожженный!» Я говорю себе: «А где же старик?» Поднимаю глаза, а он стоит, опираясь на поручни палубы, и не двигается, и не шевелит бородой. А к нему подходит другой человек, похожий на Даниэля Баха, только у того нет ноги, а у этого нет обеих рук. В отчаянии я отдаюсь на волю волн, и тогда море спокойно поднимает меня и несет, приближая к берегу. Я вижу мерцающий вдали свет и думаю, что это свет какого-то поселка, сейчас евреи сжалятся надо мной и вытащат меня на сушу. Я поднимаю глаза, чтобы разглядеть, откуда этот свет, но тут налетает ветер и гасит свечу. И я узнаю ту свечу, которую зажег перед сном.

Я повернулся на другой бок и снова закрыл глаза. На этот раз сон снизошел на меня, и я заснул.

Наутро, после завтрака, я взял ключ, пошел в старый Дом учения, открыл дверь, достал книгу и сел читать, и читал с наслаждением.

Глава десятая

Мне придется заказать себе зимнее пальто

Подступают к нам здесь холода и наводят страх на все живое. Солнце прячется за тучами и появляется лишь ненадолго, а когда появляется, выглядит совсем не так, как недавно. То же и с людьми. На рынке у всех мрачные лица, и люди все чаще говорят о зимней одежде, которая всем нужна, но которую не все могут себе позволить.

Однажды, когда я встал из-за стола после обеда, хозяин гостиницы подошел ко мне, пощупал мое одеяние и спросил, нет ли у меня иной одежды. Жена его услышала наш разговор и сказала: «Морозы у нас сильные, если господин не сделает себе зимнее пальто, он не выдержит». И тут же подняла плечи и втянула шею, как будто съежилась от холода. Муж посмотрел на нее, поморгал, словно хотел что-то сказать, но передумал. Потом снова глянул на мое одеяние и повторил за ней: «Господин должен заказать себе теплую одежду».

И они совершенно правы, мои хозяева, твердя, что я должен заказать себе теплую одежду. Ведь вся моя одежда летняя, под стать Стране Израиля. Тело она прикрывает, но, увы, не согревает, а близкие морозы — суровые, в здешних краях они длятся по шесть месяцев и больше и не ослабевают ни днем ни ночью. Даже люди, привыкшие к ним, и те нуждаются в теплой одежде, что уж говорить обо мне, отвыкшем.

Но где же мне раздобыть зимнее пальто? А если и раздобуду, как показаться в нем перед людьми? Я почему-то стесняюсь выйти на люди в обновке. Почему? Да сам не знаю. То ли не хочется раздражать тех, у кого новой одежды нет и не будет, то ли боюсь, что только по новой одежде и будут обо мне судить. Как в той истории с человеком, который пришел сватать девушку, — заявился к ней в дом в новой одежде, а ее отец посмотрел на него и сказал: «Ну, раз он весь в новом, значит, остальное у него такое старье, что даже надеть нельзя. Такой зять мне не подходит».

Не то чтобы мое решение следовало из этой побасенки, из-за побасенки не стоит, конечно, откладывать покупку зимней одежды, но сама эта побасенка по-моему, поучительна. Этот парень разоделся, чтобы хорошо выглядеть, а ушел как потерянный, потому что в нем не увидели ничего, кроме нового наряда.

Я по-прежнему хожу в Дом учения, но уже не получаю удовольствия от прогулки. Не из-за холода, холод меня пока еще не донимает, неприятно мне по другой причине: я все время глазею на прохожих и на их одежду. Раньше никогда ни на кого не смотрел, а теперь вдруг стал праздным зевакой. Ну и что в этом дурного? А то, что, обращая все свое внимание на прохожих, я не обращаю внимания, каков я сам.

Начав разглядывать прохожих, я кое-что в них во всех приметил: все они одеты в старье. Их одежда кажется такой старой, что невольно думаешь, а была ли она вообще когда-нибудь новой? Может, она так и досталась этим людям уже старьем? И те, кто носил ее до них, тоже получили ее такой? Это особенно заметно на детях. Не встретишь ребенка, одежда которого не была бы старше его самого.

К счастью, холода, уже грозившие было нам своим приходом, кажется, передумали и пошли другой дорогой — поползли в леса и долины, на горы и холмы. Но их приметы и приметы этих примет все равно заметны повсюду. На прилавках лежат кислые и вялые плоды, в которых не осталось ни капли сока; селедки, что целые, что нарезанные, издают соленую вонь; а из каждого дома доносится запах кислой капусты, маринованных кабачков и чеснока, которым обильно сдобрен всякий маринад. Исчез былой сладкий запах, шедший от прилавков с медом и когда-то наполнявший наш город от весенних дней праздника Песах и до самой осени, до месяца мархешван.

И солнце скрылось — выходит лишь на немногие часы, а когда выходит, укутано в облака, как больной, которого ненадолго вынесли на свежий воздух. Такой больной — куда его ни посади, ни одно место ему не по душе, он все кутается и кутается, и закрывает лицо, и говорит — холодно мне, ветер дует, дождь каплет. А возвращают его в дом — он отворачивается к стене и молчит сердито.

Еще хуже солнца — земля. То над ней поднимается пыль, то по ней растекаются лужи, то вся она покрыта топкой вонючей грязью. Поэты любят сравнивать зиму со смертью, а снег с саваном. Может, тут и есть какое-то сходство, а может, и нет никакого, но в любом случае, если не выпадет снег и не укроет землю, скоро весь город начнет смердеть из-за нее.

Усталым и печальным выглядит сейчас город. Если у кого и есть дом, так крыша покосилась и окна разбиты, не говоря уже о том, что двойных ставен нет и в помине. А если кто обременен вдобавок сыновьями и дочерьми, то все еще не исхитрился достать им обувь на зимние дни, заготовить для них картошку и купить дрова для печи.

Мутное висит небо — не то небо, не то тучи, истекают по капле, и капли эти падают, как ржавые иголки. Двое извозчиков стоят на рынке и хлопают руками, чтобы согреться. Зима еще не пришла, а человеческое тело уже остыло. Их лошади стоят, опустив головы и понуро глядя на землю, которая еще вчера была радостной, а сегодня уныла и печальна, и дивятся своей тени, что ползет под их ногами и источает холод. Те люди, которых я видел в ночь Судного дня в большой синагоге, где они гордо расхаживали, демонстрируя свою важность, сейчас стоят у дверей своих лавок жалкие и растерянные. Девяносто деревень в окрестностях нашего города, но никто не приходит оттуда в город что-нибудь купить. И не потому, что земля изгажена, а деревенский люд стал слишком привередлив, а потому, что научился у городских и теперь лавки тут в каждой деревне свои. И урожай со своих полей они продают теперь сами, не нуждаясь в посреднике. Так что даже тот еврей-перекупщик, который раньше жил в деревне и благодаря которому зарабатывали горожане, лишился теперь заработка, бросил свое деревенское жилье и теперь скитается, нищий, с места на место, с другими такими же.

Есть в городе старики, которые еще помнят минувшие дни, то время, когда в мире был мир, и весь мир радовался жизни, и у людей была пища, и ноги человека чувствовали тяжесть его живота, и на ногах этих была обувь, а тело было одето в приличную одежду, и деньги на жизнь были в каждом доме. Как тогда бывало! Сразу же после праздников деревенские богатеи и мелкопоместные хозяева приезжали в город — и сами они, и их жены, сыновья и дочери, слуги и служанки. Выезжали из своих деревень в танцующих колясках, запряженных парой или четверкой лошадей, а в город въезжали с громкими криками радостных и сытых людей. Торговцы зерном тут же скупали у них весь урожай зерна, арендаторы арендовали их лесные участки, продавцы спиртного забирали весь самогон, а все городские ремесленники выстраивались перед ними, узнать, что им нужно в их домах чинить и какой материал им для этого понадобится. И потом эти богатеи заходили к тем ремесленникам и покупали у них медь, и олово, и цинк, чтобы подлатать у себя котлы, кастрюли и баки. Покончив же со всеми этими делами, шли в лавки с одеждой и покупали себе теплые вещи на зиму шерстяное и кожаное, длинное и короткое, для зимы и для дороги, для себя и для своих домашних. А иные — и для своих полюбовниц, а также их домашних. Потому что в те времена было не так как сейчас. Сейчас этот богатей положит глаз на какую-нибудь женщину, зайдет с ней куда-нибудь — например, в гостиницу к той же разведенке, — вот ей и вся обещанная за услуги квартира. Это в прежние годы такой покровитель мог купить для своей полюбовницы целый особняк, и еще обставить его дорогой мебелью, и нанять ей в распоряжение лакеев и служанок. А одежда, которую покупали себе эти господа! Да на каждой их обновке не менее пяти человек зарабатывали на жизнь: тут тебе и продавец тканей, и торговец кожей, и меховщик, и портной, и посредник. Даже шестеро, если точнее. Почему вдруг шестеро? Потому что не бывает такого посредника, за которым не пристроился бы еще один посредник.

Но ведь одного меха недостаточно, чтобы прикрыть человека. И получалось так: тот, кто не мог себе позволить одеваться в меха, покупал просто одежду, а тот, кто мог позволить себе меха, тем более покупал себе еще и другую одежду. Смотришь на эту улицу — сейчас она в развалинах, а было время, здесь тянулись два ряда лавок, один ряд тут, а другой напротив, и в каждой лавке полным-полно тканей — тут тебе и фетр, и вельвет, и шелк, и полотно. Люди заходили и докупали — и то покупали, что им нужно, и то, что не нужно. Бывало даже, что лавка уже не вмещала в себя всех покупателей. И что тогда? Тогда они шли на другую улицу и там покупали себе обувь. А если и там было полно, то отправлялись в бакалейные лавки. Если же и бакалейные были полны людей, тогда шли в харчевню. Ведь тело человеческое имеет не только наружную сторону, но и сторону внутреннюю, и точно так же, как его снаружи нужно одеть и обуть, так его изнутри нужно насытить. И потому все эти люди шли в харчевни, и садились там за стол, и ели, и радовались, и радовали тех, кто им подавал, щедрыми чаевыми. А те, получив эти чаевые, сами шли в лавки и в свой черед покупали себе одежду, и обувь, и шали, и шляпы, потому что у них тоже было тело. Внутри они его обеспечивали в своих харчевнях, а снаружи — в этих вот лавках с товарами.

По субботам в город приезжали также деревенские учителя — молодые люди, которых нанимали эти богатеи и мелкопоместные. Каждый, кто при деньгах, нанимал себе такого учителя для своих детей, кормил и поил его за своим столом и платил ему жалованье. Из этого жалованья учитель помогал своим родителям, из него же откладывал себе на университет. А в субботу, приезжая в город, шел к книготорговцу и еще покупал у него для себя две-три книги. До войны в нашем городе был книжный магазин, в котором можно было купить самые разные книги — и те, по которым учатся, и те, по которым учат, и те, что просто для развлечения. Сейчас такие книги для развлечения тоже в ходу, их называют романами — подобно тому, как то, что осталось от нашего города, называют городом.

И вот, бывало, берет такой учитель эти свои книги и идет к приятелю. А у приятеля есть сестра, иногда симпатичная, иногда нет. Впрочем, если она везучая, то уже неважно, симпатичная она, или умная, или какая. Потом входит в комнату мать этой девушки, видит — у сына в гостях приятель, и говорит ему, вроде с удивлением: «Ваша честь у нас в гостях? Так не удостоите ли с нами отобедать?» И пока она это произносит, тут же входит и ее дочь, разнаряженная, как богатая госпожа. Тут первая возвращается на кухню готовить, а вторая садится рядом с учителем. И рассказывает ему, что она прочитала в своем романе, а он рассказывает ей, что он прочитал в своем романе, и из этого сплетается третий роман.

К обеду приходит отец девушки, приветствует гостя и садится за стол. На голове у него квадратная ермолка, как у раввина. Мать в этот день приготовила несколько блюд, поэтому трапеза затягивается. А когда трапеза затягивается, затягивается и беседа. Обычно торговцы говорят только о своих делах, причем всегда рассказывают о тех делах, в которых они заработали, но отец этой девушки не таков: он рассказывает и о своих убытках, и притом рассказывает спокойно, как будто у него какой-то грош выпал из кармана, хотя на самом деле он потерпел серьезный ущерб. Учитель слушает его и думает: за такие деньги я мог бы окончить университет и стать врачом, или адвокатом, или нотариусом. Да, велика сила денег. Хоть наш учитель и социалист по убеждениям и выступает против капиталистов, которые наживаются за счет труда бедняков, но тем не менее не возражает отцу своего приятеля. Более того, почитает за честь, что тот рассказывает ему о своих делах. Ведь этот учитель каждый день ест за столом у хозяина, который его нанял, но тот его не даже не замечает, а отец этой девушки любезен с ним и посвящает его в свои дела.

Поэтому через несколько дней этот учитель приходит снова. А потом кто-то передает ему, что отец этой девушки готов поддержать его деньгами, пока он не закончит свое обучение, и ему не придется торчать в деревне. Эти слова западают ему в душу, и он бросает деревню и идет в университет, и отец девушки обеспечивает его, пока он становится врачом или адвокатом. Его бывший хозяин нанимает другого учителя, но отец какой-нибудь другой девушки соблазняет и его, как соблазнили предыдущего. Если же отец девушки видит, что не может выполнить свое обещание, он торопится устроить свадьбу, пока молодой человек не передумал. А когда у молодого учителя появляются сыновья и дочери, он уже перестает думать об учебе и начинает думать о заработке.

Вот так оно было с хозяином моей гостиницы, господином Нисаном Зоммером. На второй год после окончания гимназии он зашел как-то к своему городскому товарищу, сыну продавца шляп, у которого мать была замечательная повариха, а сестра — симпатичная брюнетка. И вот сейчас он уже не читает книг и не говорит тем языком, которым говорят в романах. А ведь в прошлом, когда он был учителем в деревне, книги не покидали его рук и речи его звучали точь-в-точь как у литературных героев. И то же сталось с его женой. Теперь она стоит у печи, и не скажешь, что она когда-то могла увлечь молодого парня. Нужда, и возраст, и годы войны — все это может совершенно переменить человека, тем более такого человека, который все это пережил и не раз был ранен на фронте. Те раны уже затянулись, и когда он теперь прикрывает глаза, то не от боли, а за тем, чтобы, закрыв глаза телесные, заново увидеть глазами души все, что пережил на своем веку.

Ему уже с детства пришлось самому зарабатывать на жизнь, потому что отец его совмещал торговлю кормами для скота и посредничество в делах поиска учителей для деревенских богатеев, но этого недоставало, чтобы прокормить всю семью. И потому Нисан начал за деньги обучать своих богатых товарищей, хотя сам был еще только гимназистом. Когда же он вышел из гимназии и ему приспело время идти в университет, отец и ему нашел место деревенского учителя. И тут в его сердце вошла любовь к девушке, и вскоре он снова взвалил на себя бремя заработков, потому что отец девушки обладал слишком пылким воображением и решил, что сумеет содержать Нисана до окончания университета; когда же ему стало ясно, что в действительности у него нет таких денег, он быстренько ввел его зятем в свой дом и полноправным компаньоном в свое шляпное дело. А дело это, сказать но правде, не такое уж и утомительное — напротив, это легкое и даже отчасти приятное дело. Почему приятное? А вот представьте себе: берете вы шляпу, вертите ее так и эдак, потом надеваете на голову клиента, ставите его перед зеркалом, приветливо ему улыбаясь, и он сразу же, по выражению вашего лица, понимает, что шляпа ему идет, и берет ее, и вручает вам деньги. И точно так же вы поступаете со всеми другими клиентами. Так что в этом шляпном деле вам открыт доступ к головам всех жителей городка, и вы знаете, что в каждой.

Вот так шло его время, и у него появлялись сыновья и дочери, и он уже забыл, что когда-то учил латынь и греческий язык, и стал вести себя так, как ведут себя все обычные благочестивые евреи, — ходил в синагогу, и молился там, и сыновей своих отдал в хедер[48] для изучения Торы, и не стеснялся своих родителей — не то что наши городские доктора, которые родных отца и мать не признают. Если бы не прихватила его война, так бы он всю жизнь и продавал свои шляпы. Но война — это вам не шляпное дело, война — дело и нелегкое, и неприятное, и к тому же грязное. Ведь голова у человека царь всего тела, он ее моет горячей водой, и споласкивает холодной, и расчесывает гребешком, и каждый год водружает на нее новую шляпу. А тут — война, и это значит, что любой мерзавец может — раз! — и прострелить тебе эту твою драгоценную голову. Так что не исключено, что я ошибаюсь и мой хозяин не затем прикрывает глаза, чтобы воскресить то, что видел, а наоборот — он их закрывает, чтобы не видеть то, что ему довелось увидеть. Людей не всегда поймешь — ты думаешь о них одно, а у них на уме иное.

Иногда Бабчи приносит ему газеты. Газета лежит перед ним, раскрытая на первой странице, и он читает эту страницу от начала до конца, но никогда не переворачивает дальше, даже если какая-нибудь статья продолжается на следующей странице. А если газету положили открытой на последней странице, он тоже читает ее с начала до конца, но не переворачивает назад, пусть даже эта статья началась где-нибудь на первых страницах. Я бы подумал, что ему просто лень, но нет: если у него гаснет трубка, он тут же поднимается и идет на кухню взять уголек даже и тогда, когда спички лежат перед ним на столе.

Впрочем, оставлю-ка я моего хозяина. Вернусь лучше к предмету, с которого начал, — к близким нашим здесь холодам.

Глава одиннадцатая

Портной и лавочник

Сегодня все ветры мира словно сговорились — ревут все разом, будто силятся сдвинуть город с его насиженного места. Из конца в конец несутся по улицам звуки хлопающих дверей, разбивающихся стекол, летящей с крыш черепицы. Стрыпа бушует и воет, и мост, что над ней, трясется и гудит. Солнце помрачнело, завесы пыли поднимаются от земли до небес. Горожане дрожат, и это приятно, потому что все они в рваной одежде, которая не может согреть человека.

Я иду и думаю: «Эти люди все-таки привыкли к холоду. Но я-то, пришелец из Страны Израиля, где один солнечный лучик жарче всего здешнего солнца, — нет, я не смогу выдержать такой холод. Без пальто мне не обойтись».

Я сговорился с портным о времени и пошел к нему. Хоть он и знал, что я пришел для заказа, но иглу не отложил и даже голову не поднял, словно желая показать, что он настоящий мастер, — так занят своим делом, что не может от него оторваться.

Я достал сигарету и закурил, будто и пришел-то лишь для того, чтобы здесь покурить.

Он тут же положил иглу и сказал нараспев: «Здешний губернатор ко мне хорошо относится, так что не станет бранить, если я немного повременю с его заказом. Я уже выполнил несколько его заказов, а господин, я вижу, срочно нуждается в пальто, в хорошем, теплом пальто».

И, произнеся эти слова, он как-то странно подпрыгнул, опять нараспев повторил: «В хорошем, теплом пальто» — и, тут же достав журнал с модными образцами, принялся показывать мне превеликое множество разных зимних нарядов, комментируя каждый фасон: какое пальто хорошее, а какое самое хорошее — и объясняя при этом, почему это вот просто хорошее, а вот это самое лучшее. Потом сел, забросил ногу на ногу, сложил левую ладонь козырьком, поднес ко лбу и из-под этого козырька проникновенно на меня посмотрел. Его карие глаза влажно блестели. Видно, ему уже многие годы не приходилось шить. новое пальто. Впрочем, журнал мод у него был новый, и я разглядел в нем много значков, поставленных его ногтем.

Я полистал журнал, но так и не смог найти тот фасон, какой бы мне хотелось. Портной же, напротив, отлично представлял себе, как будет выглядеть на мне любой фасон, кроме того, какой хотел бы я. Он стоял передо мной, разглядывая меня то с большой симпатией, то с еще большей, и при этом все время потирал руки. Потом вдруг он опять как-то странно подпрыгнул и выпрямился, точно палка.

Я сказал: «Сядьте, пожалуйста, и я вам кое-что скажу».

Он сел и уставился на меня.

Я сказал: «Когда я прихожу к парикмахеру, который меня не знает, он, поглядев на меня, сам понимает, какая мне нужна стрижка. Если же нет, то спрашивает меня, что бы я хотел. Тогда я отвечаю, что я не специалист, пусть сделает по своему разумению. Если парикмахер не глуп, он принимается за работу и старается постричь меня как можно красивее. Если же глуп, то говорит себе — сделаю ножницами чик-чак и возьму с него побольше. Я смотрюсь в зеркало, вижу, что он меня изуродовал, и говорю себе: „Ничего, волосы имеют привычку отрастать снова, но этот, который меня изуродовал, больше не получит от меня ни гроша“. Так вот, это относится и к пальто. Я не могу оценить, какое пальто мне к лицу, а какое нет. Но вы специалист в этом деле. Так выскажите свое мнение и сшейте мне такое пальто, которое мне подходит. Вы, конечно, можете сказать, что стрижка — это одно, а пальто — другое, потому что стрижется человек несколько раз в году, а пальто подчас и один раз в несколько лет не делают. Но я вам на это скажу, что кроме пальто мне нужно и все остальное».

На лице портного выразился восторг, и он воскликнул: «Таких мудрых слов я не слышал никогда в жизни!» Потом прикрыл глаза левой рукой и прошептал: «Я сделаю этому человеку очень хорошее пальто». После чего снял с меня мерку и добавил: «Сейчас я покажу господину замечательную ткань, он такой никогда не видел. Даже если он обыщет все наши лавки до единой, он не найдет ничего подобного. И если это я вам так говорю, то вы можете мне поверить».

Я сказал: «Сударь, я люблю сам покупать себе ткань. И люблю сам вручать ее мастеру. Каждый должен заниматься своим делом и зарабатывать своим умением. Лавочник — своим умением продавать, портной — своим умением шить».

Он, однако, не стал меня слушать, а подбежал к полке и вытащил оттуда рулон ткани. Слегка помял ее край в ладони и сказал: «Пусть господин посмотрит, этот материал остался таким же гладким, каким был, ни единой морщинки, даже следа».

Я спросил: «Разве вы не слышали — я сказал, что хочу сам купить ткань у лавочника».

Он ответил: «Я совсем не потому показываю господину этот материал. Я только хочу, чтобы господин посмотрел на него».

Я сказал: «Я уже посмотрел».

Он, однако, не унимался: «Нет, я хочу, чтобы господин попробовал его рукой».

Я провел рукой по ткани и сказал: «Да-да, прекрасно».

Его лицо просияло: «А что я говорил?! Разве я не говорил, что это хороший материал?! Я даже не заставляю господина его купить. Я только хочу, чтобы господин послушал, как эта ткань ко мне попала».

Так как же эта ткань попала к моему портному? Командир того батальона, в котором он служил во время войны, имел такую привычку: любую ценную вещь, которая ему попадалась на вражеской территории, он тут же забирал и отсылал себе домой. Назначал специальных посыльных и освобождал их на несколько дней от службы, чтобы они отвезли его жене эти трофеи. «Однажды, — сказал портной, — он послал меня к ней с разными продуктами, и напитками, и серебряной посудой, и тканями и разрешил мне потом провести несколько дней дома. Я сказал своему товарищу: „Я уже больше года не видел жену и детей, теперь мне выпало их увидеть, а у меня нет для них никакого подарка“. А с нами был один солдат из неевреев, крестьянин, которому я писал открытки для его отца и матери. И случилось так, что как раз в тот день ему пришел от матери кувшин масла. Так он дал мне это масло и сказал: „Возьми, брат, отдай своей жене, пусть у нее будет что намазать детям на хлеб“. Но когда я пришел к жене нашего командира и принес ей трофеи от мужа, она увидела у меня в руках этот кувшин и спросила: „Что это у тебя?!“ Я ответил: „Немного масла, которое я несу своей жене, чтобы у нее было что намазать детям на хлеб“. А она сказала: „Я сегодня вечером устраиваю прием для знатных людей нашего города, и неплохо, если в доме будет лишний кусочек масла, Возьми у меня рулон ткани, а мне отдай свой кувшин“. Не хотелось мне отдавать масло, я надеялся обрадовать им жену и детей, но она просто вырвала его у меня из рук, а мне дала взамен вот этот рулон. И я сказал про себя: „Значит, быть посему“».

Перед уходом от портного я сговорился о времени следующего визита и попросил его соблюсти точность. Не то чтобы я так уж дорожил своим временем, но я отношусь с уважением ко времени другого человека. Ведь если он не сдержит слова, его репутация пострадает, а он слывет мастером. Репутация для мастера — важнейшее дело, и мне не хотелось, чтобы она пострадала.

Ткани, которые я увидел в лавке, не были так хороши, как та, которую мне показывал портной, а стоили дороже, чем у него. Но я не стал заглядывать в другие лавки. Такого рода поискам нет конца. Разве найдешь такой товар, лучше которого наверняка уже не найдешь?

Когда я расплатился, жена лавочника спросила: «Какому портному господин несет эту ткань?»

Я сказал, что пришел от Шустера.

Она усмехнулась и сказала: «Хорошего же портного нашел себе господин! Прости меня, Господи, но этот Шустер просто строит из себя важную персону. А вся его важность, что он когда-то жил в Германии. Боже, кто только не жил там, ну и что?! Я знаю людей, которые жили в самом Париже. А даже если он жил в Берлине, так что с того? Может, маршал Гинденбург заказал ему для себя малый талит? Ха-ха-ха! Вот я сейчас пошлю за своим портным, и господин увидит разницу между портным и портным».

Я сказал: «Не нужно зря отрывать вашего портного от работы».

«Что значит зря?! — воскликнула лавочница. — Ведь он для этого создан! Файвел, Файвел! — повернулась она к мужу. — Почему ты молчишь? Нет, вы послушайте, что говорит мой муж. Мужчина иногда говорит такое, что тысяча женщин не скажет».

Муж пробормотал: «Но ведь господин уже побывал у Шустера и нашел его порядочным…»

«Что значит „нашел порядочным“? — возмутилась лавочница. — Он же мужчина, что он понимает? Ему говорят — „это портной“, и он верит, что это портной. Если бы мир держался на одних мужчинах, все семя человеческое уже давно бы исчезло. Я только удивляюсь на эту гостиницу, что ему там ничего не сказали. А может, это как раз Долек послал господина в нашу лавку, а?»

«Нет, не Долек, — сказал я. — Меня послал к вам Шустер».

«Шустер? — удивилась лавочница. — Но ведь он каждому клиенту предлагает свою ткань!»

«А разве у него есть ткани на продажу?»

«Были у него, были».

«А сейчас?»

«А сейчас ничего не осталось. А что осталось, ему самому нужно. Зачем нужно? Затем, что у него дома больная жена, астмой она больная, так он кладет ей свои рулоны под голову, потому что ей не хватает любых подушек. Пусть господин скажет спасибо Богу, что не взял у него ткань. Господин ведь не для того к нам приехал, чтобы брать ткань из-под больной головы. Я слышала, что господин приехал из Страны Израиля? Там же ужасно жарко. Пылающий огонь! Тут у нас один парень вернулся оттуда, господин, наверно, уже видел его, такой весь черный и с двойным чубом, дороги у нас починяет. Так он говорит: „Там, как здесь, а здесь, как там. Там немножечко жарче, чем здесь, но там большую часть дня дует ветер, от этого не так жарко, как здесь, потому что здесь если жарко, так уж так жарко, что человек не может вынести эту жару“. Иди поверь ему на слово, он же коммунист, этот парень, он же наполовину большевик, а может, даже больше, чем наполовину, недаром его прогнали оттуда, потому что ведь Страна Израиля — она только для сионистов. Хотя что сионисты от этого имеют, ведь их там убивают? Один парень из нашего города поехал туда, на самом деле нельзя сказать, что парень, потому что он там женился, этот парень, он был брат нашего Даниэля Баха, одноногого, с деревянной ногой, — так он там погиб ни за что ни про что. Стоял ночью на страже, и шел мимо араб, захотелось арабу пульнуть в него, он взял и выстрелил и убил его насмерть, этого парня. А один англичанин видел это и промолчал. А ведь англичанин — он не просто себе такой человек, как вокруг нас в деревнях, которые все ненавидят Израиль. Почему же он промолчал? Как господин думает — можно что-нибудь исправить в Стране Израиля? Мой отец, мир ему, говорил, что если бы это было хорошо для евреев, так наш император тут же сказал бы турку: „Слушай сюда!“ — и турок сразу бы отдал ему всю Страну Израиля целиком. Но я вижу, что ваша честь уже спешит, не хочу задерживать, только пусть господин знает, что если ему понадобится сделать костюм, так в нашем магазине он всегда найдет всевозможный хороший материал».

«Я знал его деда, мир ему! — вдруг произнес ее муж. — Он, мир ему, был мой сайдак»[49].

«И это все хорошее, что ты можешь сказать про его деда? — перебила его жена. — А то, что он дал тебе на свадьбу коробочку из чистого серебра с душистыми травами?! Она у нас стояла, пока не пришли русские и не забрали ее».

«Ну, вот, — проворчал муж, — ты уже сама все рассказала, не дала мне слово сказать».

«Мой муж такой скромный, — воскликнула лавочница, — ждет, пока другие его похвалят, а я говорю, если сам себя не похвалишь, другие тебя тем более хвалить не будут».

«Этот его дед, мир ему, — снова заговорил лавочник, — имел привычку посылать свадебные подарки каждому, у кого он, мир ему, был сандаком».

«Каждому? — Лавочница всплеснула руками. — Тот подарок, который он дал тебе, был больше, чем он давал им всем, ведь тебе он дал коробочку из чистого серебра! Как, ваша честь уже уходит? Пусть господин подождет, сейчас муж отнесет его пакет портному».

Я сказал: «Не нужно беспокоиться».

«Если господин не хочет беспокоить моего мужа, — настаивала лавочница, — так тут есть Игнац, он отнесет».

Я сказал: «Не нужно. Я хочу привыкнуть носить свою ткань».

«Что это значит, господин хочет привыкнуть? — удивилась лавочница. — Может, господин собирается носить рулоны у нас на рынке?»

«Нет, — сказал я. — Но ведь я купил эту ткань, чтобы сделать себе из нее пальто, не так ли? Так какая разница, буду я ее носить потом как пальто или сейчас в виде ткани?»

Глава двенадцатая

По дороге и в гостинице

Было еще светло, когда я вышел из этой лавки. Хотя солнцу уже вроде бы полагалось скрыться, но никаких примет близкого вечера не было и в помине. Солнце стояло, точно приклеенное к небосводу, будто не могло отделиться от своих небесных корней, и какая-то теплынь слегка смягчала воздух. Это мягкое тепло и яркий солнечный свет меняли лица прохожих и делали их приятней друг другу. Какие-то незнакомые люди то и дело кивали мне и здоровались. Потом появился Игнац, увязался за мной и все пытался взять у меня мою ношу. А все лавочники разглядывали меня и пакет в моей руке — лавок вдоль улицы много, да покупателей мало, каждый, кто купил что-то в одной лавке, вызывал раздражение и зависть у владельцев всех остальных.

По дороге я увидел того парня, о котором говорила лавочница. Я уже и раньше не раз встречал его, и он вызывал мою симпатию. Должен заметить, кстати, что он был вовсе не черный, а загорелый, и у него не было двойного чуба, лавочница просто плела слова без всякого смысла. Где это видано — «двойной чуб»? Но вообще-то люди, голову которых не украшает ничто, кроме чуба, мне не нравятся, они напоминают мне павлинов, которые украшают свои уродливые ноги пышными перьями. Однако у этого парня — его звали Йерухам Хофши — явно имелось еще что-то, кроме чуба. По его лицу видно было, что ему довелось пережить немало неприятностей, но он сумел выбросить их из своего сердца так же резко, как теперь отбрасывал со лба этот свой чуб. Лицо у него было худое, как у всех нынешних жителей Шибуша, а на правой щеке виднелась маленькая ямочка. Считается, что такие ямочки делают лицо симпатичным, и она действительно придавала его лицу некую мягкость, слегка умеряя жесткость его взгляда.

Сейчас этот Йерухам Хофши сидел возле Королевского источника, открывая там сток, чтобы вода не залила улицу. В Стране Израиля таких парней видишь в каждом городе и в каждом поселке и не обращаешь на них внимания, но здесь, в Шибуше, он показался мне приметой чего-то нового: вот, сидит себе парень, вернувшийся из Израиля, в галицийском городе Шибуш и чинит городскую мостовую, а чувствует себя так, будто починяет целый мир. Хотя, между нами говоря, вся эта его работа была совершенно зряшной. Те, кто не знаком с нашим городом, могут мне возразить: ну как же так, ведь на улице неисправность, значит, ее нужно починить. Но я-то знаю Шибуш, и я вам отвечу: что пользы чинить в одном месте, если во всех остальных тоже все разбито и, сдается мне, починке уже не поддается. Впрочем, все это я говорю лишь в связи с работой Йерухама, о самом же Йерухаме мне нечего добавить, кроме того, что он сидел на земле и поднимал вокруг себя изрядную пыль. Когда я подошел, он поднял голову, бросил на меня недоброжелательный взгляд и вернулся к своей работе, словно меня здесь и нет. Тем не менее я поздоровался. Более того — протянул ему руку. Но он не поднял головы и даже не ответил мне. А если и ответил, то так, что я не расслышал.

Я оборотился к Игнацу и увидел, что он присаживается рядом с Йерухамом. Я ощутил досаду — во-первых, потому, что он бросил меня одного, а во-вторых, потому, что я вдруг почувствовал, что моя рука, державшая рулон, уже изрядно устала. Я переложил рулон в левую руку и сказал себе: успокойся, ведь Игнац, скорее всего, оставил тебя для твоей же пользы — рассказать этому Йерухаму, что нет человека лучше тебя, потому что ты всегда подаешь ему, Игнацу, и подаешь щедро. И теперь этот парень Йерухам наверняка уже раскаивается в том, что вел себя с тобой так невежливо.

Мне даже стала жаль этого Йерухама, и я решил при первой же возможности дать ему случай помириться со мной.

Тем временем день все же подходил к концу. Солнце, прежде приклеенное к небосводу, точно не в силах отделиться от своих корней, теперь спустилось к горизонту и исчезло за ним. Йерухам поднялся, отряхнул пыль с одежды, взял свои инструменты и ушел, так и не обернувшись. А я продолжил свой путь к портному. И, оставив у портного ткань, вернулся к себе в гостиницу.

В последние дни наша гостиница пустует. Кроме меня здесь живет только один человек — некий старик, который приехал давать показания в суде. Он то и дело утоляет свой голод куском хлеба, который достает из сумки, а когда ему приносят чашку чая, пьет ее со страдальческим выражением на лице, потому что чашка чая в гостинице стоит целый грош, а у него, видимо, лишнего гроша в кармане не водится. Мне рассказали, что до войны у этого человека были поля и сады в деревне и большой дом в городе, он был одним из директоров городского банка, у него была хорошая жена и удачные сыновья. А потом пришла война и забрала у него сыновей, жена его обезумела и уморила собственную дочь, другие люди присвоили себе все, что у него было, и от его прежнего богатства не осталось ничего, кроме долгов. Вот так вот оно: обогащает Господь и обездоливает, обездоливает и обогащает.

А начались все беды этого человека с того дня, когда грянула война. В тот день его жена отправилась в поля, осматривать свои владения, и увидела, что их урожай горит на солнце, но нигде ни косаря, ни жнеца. И пока она стояла в растерянности, кто-то прибежал сообщить ей, что оба ее сына погибли в первом же бою. Она в отчаянии сорвала косынку с головы, и солнце так напекло ей голову, что с ней случился солнечный удар.

В этой истории нет ничего нового и ничего исключительного. Зачем же я ее рассказываю? Ну, допустим, затем, чтобы показать, как дорог постоянный жилец хозяевам гостиницы, в которой останавливаются такие бедняки.

Крулька накрыла стол и принесла мне ужин. К чести хозяйки, еда была, как всегда, отменной, и, к моему стыду, я к ней не притронулся. Хозяйка огорчилась, и я почувствовал это. Я поспешил сказать: «Сейчас мне одного только хотелось бы — несколько маслин». Она воскликнула с удивлением: «Маслин? Но ведь они же соленые и горькие!» Я кивнул: «Вот именно — соленые и горькие». Рахель вмешалась в наш разговор. «Он говорит „соленые и горькие“, — сказала она, — а у самого лицо при этом такое, как будто он ест что-то сладкое».

«Когда я была в Венгрии, — сказала хозяйка, — мне как-то подали там маслины. Я подумала, что это сливы, и взяла полную горсть. Ну что вам сказать — мне так свело губы из-за этой горечи и соли, что я чуть не выплюнула их вместе со своим языком».

Я сказал: «Для вашего рта они соленые и горькие, а для моего они сладкие. До отъезда из Страны Израиля не было случая, чтобы я сидел за столом, где не было бы маслин. Еда без маслин не считается у нас едой».

«У каждого свой вкус, — отозвалась вдруг Бабчи. — Вот я — подали бы мне сейчас фиги, их бы я съела с большим удовольствием».

Тут и Долек подал голос: «А мне наши яблоки и груши нравятся больше всех тех фиг, и фиников, и рожков, и прочих фруктов, которыми хвалятся сионисты».

Я повернулся к Бабчи: «Да, у фиг тоже хороший вкус и хороший запах, но они не идут ни в какое сравнение с маслинами. А что скажет по этому поводу госпожа Рахель?»

Рахель покраснела: «Я никогда в жизни не ела фиг, но могу представить себе, что они хороши».

«Если ты их не ела, — сказала Бабчи, — то на каком основании ты говоришь, что они хороши? Ой, смотрите, как она покраснела!»

Хозяйка даже задохнулась от злости: «Чтоб у врагов наших лица стали зеленые, что ты к ней пристала?!»

«А что я такого сказала? — возразила Бабчи. — Я только сказала, что она покраснела. Ну и что? Как по мне, то покраснеть не хуже, чем, например, почернеть».

«И совсем я не покраснела! — воскликнула Рахель. — С какой стати мне краснеть?»

И сказав это, покраснела еще больше.

Бабчи засмеялась: «Долек, ты слышал, наша Рахель не верит, что она покраснела, и не знает, с чего бы это. Дамы и господа, не объясните ли вы нам, в чем тут дело?»

Рахель встала: «Так ты говоришь, что я покраснела? Вот я сейчас пойду и посмотрюсь в зеркало!»

Долек высунул кончик языка и тоже засмеялся. Хозяин посмотрел на дочь, на сына, сердито придавил большим пальцем табак в трубке и спросил: «А где Лолек?»

«Лолек? Он пошел к своей красотке».

А я подумал: «Да, хорошо я сделал в тот вечер, позволив Рахели думать, что она победила меня. Смотри, сейчас она уже не только соглашается со мной — она готова согласиться со мной даже в том, в чем ничего не понимает».

От этой мысли мне стало так весело, что я забыл и думать о недавней встрече с Йерухамом Хофши.

Глава тринадцатая

Пальто

Жилье Шустера находится на Королевской улице, за колодцем, между считанными домами, оставшимися здесь после войны. Его квартира расположена близко к улице и немного ниже уровня земли, поэтому в ней всегда пахнет сыростью. С той лишь разницей, что ночью пахнет одной только сыростью, а днем — сыростью с пылью в придачу. Всей квартиры — одна большая, квадратная комната и потолок ненамного выше роста среднего человека. Оно и неудивительно — ведь жилье это построено было в давние дни, когда люди сами себе казались маловажными и поэтому обходились маленькими домами. Справа от двери, на стене, у самого потолка — длинное и узкое окошко, в него видны только головы прохожих, лиц не разглядеть, да и головы застилает пыль, которую поднимают ноги. Снаружи на окошке висит одна поломанная ставня — пронесется ветер, хлопнет ставней и застилает свет. Если не считать предметов портняжного дела: швейной машинки, длинного стола с двумя утюгами, зеркала и обтянутой тканью деревянной болванки в виде женщины без головы и без ног, примерять на ней одежду, — в комнате не так уж много мебели, и поэтому особенно выделяется покрытое дешевым бархатом кресло, стоящее у печи. Хозяева привезли его из Берлина, где жили до того, как переехали в Шибуш. Кресло это знавало немало приключений. В годы войны многие нажившиеся на ней австрияки начали строить себе особняки и захотели украсить их старинной мебелью, в подражание аристократам с их старинными родословными. В поисках такой мебели они отправлялись в отдаленные деревни, к старикам крестьянам, и сулили им хорошую цену. Что же делали крестьяне? Чтобы иметь что продать, они заказывали эту мебель у городских мастеров, коль скоро она пользовалась таким спросом. И когда такой нувориш приезжал за своей покупкой, крестьянин выходил к нему в растерянности и бормотал: «Матерь Божья, это же мебель времен великих князей[50], которую отцы отцов наших и деды дедов наших с тех еще годов передавали друг другу по наследству, а тут приезжают люди из города и хотят ее купить…» Казалось бы, крестьяне должны были продавать это поддельное старье по дешевке — но не тут-то было. Во-первых, говорили они покупателям, на эту мебель уже положили глаз профессора из музеев. А во-вторых, каково человеку продать предмет, который уже лет четыреста, если не больше, стоит у него в доме и ни есть, ни пить не просит? Услышав такие речи, этот нувориш тут же давал крестьянину назначенную им цену, а некоторые из этих покупателей готовы были даже отдать свое новое пианино за такое бархатное кресло.

Когда после войны на людей обрушилась инфляция, эти скоробогачи все потеряли и стали продавать свои особняки богатым иностранцам. У иностранцев не было того сантимента, что у австрияков, и они все это старье повыбрасывали на свалку или распродали за бесценок, и вот так нашему портному повезло купить себе за гроши бархатное кресло. Все австрийские газеты тут же подняли крик: «В кресле, в котором когда-то сидели великие князья, теперь сидит польский еврей!» Но Шустер, к счастью, не читал австрийских газет и потому не узнал, что сподобился добавить еще немного злости к вечной злобе ненавистников Израиля.

Каждый раз, когда я прихожу к Шустеру, я застаю его жену сидящей в этом кресле. Под ногами у нее маленькая скамейка, рядом две палки — одна у нее на коленях, другая на полу. Жена Шустера не такая худая, как он сам, напротив, это толстая и грузная женщина, потому что она в основном лежит на кровати за занавеской, которая разделяет комнату, или сидит в этом кресле с длинной трубкой во рту: у нее действительно астма, и она курит ароматные травы, чтобы легче было дышать. Из-за этой ее болезни они как раз и уехали из Берлина и вернулись в Шибуш, хотя там у него были хорошие доходы, а здесь едва хватает раз в день поесть досыта. Почему же им пришлось уехать? Потому что в Берлине дома поднимаются к самому небу и задерживают человеку дыхание.

Поначалу Шустер еще хвастался, что-де вся городская знать толпится у его дверей, потому что ценит его мастерство. Но, начав шить мое пальто, он позабыл об этой знати, да и она, видимо, забыла о нем, потому что при мне к нему не пришел ни один человек, даже заплату поставить. И это странно, ведь он и впрямь хороший мастер, большой специалист по пошиву одежды. Что бы им дать ему работу?

Вот он стоит, растягивая и раскладывая на портняжном столе мой рулон, и одновременно слегка растягивает, а потом сжимает губы, словно собирается присвистнуть, но передумывает и начинает кроить материал. И во мне просыпается удивление: только вчера это был бесформенный кусок ткани, а вот сейчас по нему провели ножницами и разрезали его — и ткань сразу обрела некую форму. Эта ее форма еще не совсем проявилась, но уже можно понять, что это будет пальто. И невольно думаешь: а ведь он настоящий художник, этот портной. Все твое преимущество в сравнении с ним — в том, что у тебя есть деньги. Но между нами говоря, деньги ведь ничего не значат. Даже если сложить все твои деньги, из них не сложится пальто. И еще одно у тебя есть преимущество — он укрывает свое тело старым рваньем, а ты сейчас наденешь новое и теплое пальто. Но ведь радость портного, создавшего это пальто своими руками, наверняка больше, чем радость самого обладателя пальто.

Побудем еще немного у моего портного, пока он занят шитьем. Вот он себе шьет, а я сижу рядом с его женой, и мы беседуем друг с другом. Она больна и поэтому не выходит из дома, а в доме никого, кроме мужа, — своих сыновей они похоронили в Берлине, еще до того, как вернулись сюда, а в Шибуше у нее тоже нет никого, кроме мужа, а с ним нельзя разговаривать, потому что стоит ей открыть рот, как он сразу начинает стенать, что зря он бросил квартиру в Берлине, где жил как человек, и зарабатывал по-человечески. Поэтому она жаждет говорить со мной. Поначалу я в наших разговорах нахваливал Германию, но потом заметил, что ее это огорчает, и начал хвалить наш Шибуш. Каким приятным был наш город до войны! Какие приятные были в нем люди! И пусть они не употребляли всякие слова, вроде «майн киндхен», но ты всегда чувствовал себя любимым ребенком своих родителей.

Мои добрые слова о Шибуше возвращают эту женщину в ее молодость, когда она была очаровательной девушкой и жила у отца с матерью на горе за нашим старым Домом учения и все тамошние ремесленники ухаживали за ней. Но потом появился Шустер и покорил ее сердце. Завлек ее своими сладкими речами, и она решила, что он хочет ей добра, а он вовсе не думал ни о чем, кроме своей выгоды, — чтоб у него была красивая жена.

А когда она увлеклась и вышла за него замуж, он снова вскружил ей голову сладкими речами и уговорил переехать в Германию. А там дома высокие до неба, заслоняют солнце, и никто не ест свежие фрукты прямо с дерева. И когда человек там хочет развлечься, он идет в кафе. Кафе — это такое место, где немцы сидят в тесноте, читают газеты или играют в бильярд и курят при этом сигары с таким запахом, что это невозможно вынести. А если такой человек хочет развлечься, то он выезжает загород и едет два часа или больше в длинных высоких вагонах. Но пусть господин не думает, будто загород у них — это такое место, где трава и зелень. Ничего подобного, там тоже стоят дома до самого неба. Если и найдешь там сады с деревьями, так эти сады и деревья, господин мой, вовсе не живые, а чистый обман, как почти все у этих немцев, — они все делают на своих фабриках. Как-то раз я увидела вишню, протянула руку и сорвала одну вишенку, но только взяла ее в рот, как сразу почувствовала, что она из воска. Я говорю мужу: «Шустер, что, здесь нет такого места, чтобы порадовать человеческое сердце?» А он мне отвечает: «Шпринца, — он мне отвечает, — подожди немного, я тебя поведу в такое место, что ты лопнешь от смеха». А я ему сказала: «Пусть мои враги лопаются от смеха, я хочу просто развеять скуку». И он повел меня в их театр. В этом их театре показывают разных немцев и немок, и они все выглядят, как настоящие живые люди, но на самом деле они все из резины, просто манекены и куклы. Но и настоящие немцы тоже такие — все мужчины у них как манекены, а все женщины как куклы. И что больше всего раздражает, господин мой, так это, что все, кто сидит вокруг тебя в этом театре, все плачут или смеются из-за того, что делают эти манекены. Просто зло берет: «Боже Всемогущий, из-за того что этот манекен прыгает и кривляется, мы все должны плакать или смеяться?!»

Эти их развлечения — из любого можно заранее вывести все остальные. Но ведь они живут в своей стране, а в своей стране человеку разрешается делать, что он хочет, и поэтому этим немцам и немкам можно наводить друг на друга такую скуку. Но мне это просто невозможно, я так и сказала своему мужу: «Шустер, — я ему сказала, — мне это просто невозможно, слышишь, мне это просто невозможно!» А он говорит: «Киндхен, что это значит: „Мне это просто невозможно?“ Что, из-за того, что тебе невозможно, я должен перевернуть всю Германию, чтобы она стала другая?» Я ему на это отвечаю: «Оставь эту Германию в покое, не тебе и не твоим друзьям изменить этих немцев, но я говорю тебе, что мне это просто невозможно, а кроме того, я не разрешаю тебе называть меня „киндхен“!» А он говорит: «А как же ты хочешь, чтобы я тебя называл? Рыжая корова?» А надо вам знать, господин мой, что у меня тогда еще были все мои волосы, а волосы у меня были рыжие, как у той рыжей без пятнышка коровы из Пятикнижия, которая у нас, у евреев, образец чистоты. У всех немок глаза на лоб вылезали от зависти, когда они видели меня, потому что у них у всех волосы цвета пыли, а у меня — рыжие и сверкают.

Короче, я ему одно, а он мне другое, я ему то, а он мне это. И вдруг посреди этого разговора я закашлялась, вот так — кха-кха-кха, — потому что я вдруг чувствую, что у меня исчезло дыхание и я не могу произнести ни слова, кроме этого кха-кха-кха. Шустер испугался и хотел уже позвать доктора, но я ему сказала: «Оставь меня с этими докторами». А он говорит: «Тогда что же мне делать?» Я сказала: «Что тебе делать? Верни меня в Шибуш». Тут он еще больше испугался и закричал: «Как же я могу вернуть тебя в Шибуш, ведь…» А я говорю: «Кха-кха-кха-кха» — и уже не три раза подряд, а четыре. Он меня не послушался и побежал к врачу. Врач сказал: «Госпожа больна астмой». Я сказала Шустеру: «Ну вот, Шустер, теперь ты поумнел, ты узнал новое немецкое слово „астма“». Он говорит: «Что же мне теперь делать?» Я говорю: «А разве я не сказала тебе, кха-кха-кха, разве я не сказала тебе, что я хочу вернуться в Шибуш?» — «А разве я не сказал тебе, что это невозможно, потому что Шибуш весь разрушен и жители чуть не все умерли, кто на войне, кто от „испанки“, а кто от других плохих болезней?!» — «Но ведь воздух шибушский остался! Верни меня туда, пока я не задохнулась здесь, и я буду дышать тамошним воздухом!»

Нелегкими были те дни, но потом он был тяжко наказан за то, что не послушался меня, потому что двое наших детей заболели брюшным тифом и умерли. А они не должны были умирать, потому что они были чистые и невинные, как ангелочки. Почему же они умерли? Потому что мы жили в чужой стране. Если бы я жила в родном городе, я бы простерлась на могилах моих отцов и перевернула бы небо и землю своими воплями, и были бы мои дети живы до сих пор.

Но после их смерти Шустер начал думать над моими словами и стал готовиться к переезду. И еще одна причина появилась у него для этого, инфляция, но не она была главной причиной. Главным было то, о чем я сказала раньше. Хотя и этой причины, инфляции, тоже было достаточно, чтобы сжить человека со света. Пусть господин представит себе: вдруг ты стал обладатель миллионов, чистый Ротшильд, а тебе не хватает этих денег даже на полкило вишен. Как-то раз Шустер целую неделю работал у Пика и Клоппенбурга, в их магазине одежды. Туда все годы не принимали еврейских портных, хотя большинство их клиентов были евреи, но в те дни они дали работу даже еврейским портным. И вот он работал там целую неделю и получил полный мешок этих миллионов в оплату. Я ему сказала: «Шустер, если узнают, что у нас так много денег, то придут, не дай Бог, грабители и убьют нас с тобой». И что он мне ответил? Он мне ничего не ответил, он только схватился за бока и стал смеяться. Я говорю: «Кха-кха-кха, что ты увидел тут смешного?» А он отвечает: «Сейчас я выброшу все эти деньги на улицу, и грабителям не придется к нам приходить». Я говорю: «Упаси Бог, я совсем не это имела в виду!» А он мне объясняет: «Еще раньше, чем грабители придут подобрать эти миллионы, к нам заявится полицейский оштрафовать меня за то, что я выбрасываю мусор на улицу». Господин слышал что-нибудь подобное? Но он был прав, все те миллионы не стоили гроша.

И вдобавок ко всему мой Шустер стал заниматься политикой. Я говорю ему: «Зачем тебе политика, что у тебя общего с их политикой? Если два немца спорят друг с другом, зачем еврею совать свою голову между ними? Пусть дерутся между собой, пока у них не отвалятся руки и они перестанут». Но тут, господин, я увидела, что кровь стала литься на улицах, и меня охватил ужас. Я думала, что все эти немцы просто манекены, а оказывается, если нужно пролить, кровь другого человека, то они как все христиане: готовы убить друг друга за то, что мнение Ганса отличается от мщения Фрица или Миллер думает иначе, чем Шмидт. Плохо наше дело, короче говоря. Ведь если они готовы убивать друг друга, хотя они все христиане, то что будет, если дойдет до Шустера, а он еврей? И от этих мыслей, кха-кха-кха, мое дыхание прерывается, и я уже не могу объяснить ему толком все, что хочу. Но я иду наперекор себе и своей болезни и все равно говорю ему то, что чует мое сердце. А он мне отвечает: «Глупая ты» — так он мне говорит, и не ласково, а просто «глупая» и вроде еще с каким-то раздражением. Я бы ему все простила, но он добавил еще несколько обидных слов и потом назвал меня «совой», я даже не знаю, почему он назвал меня «совой». Я хотела ему сказать, что и для него есть подходящее прозвище, но вижу, что не могу ни слова выговорить, кроме «кха-кха-кха». И не только в тот раз, но каждый раз, когда я хотела что-нибудь сказать, из меня выходило только «кха-кха-кха» и затыкало мне рот. Иногда выходило коротко, а иногда длинно-длинно, потому что к этому времени болезнь уже охватила все мое тело. И когда так случилось, что она охватила меня всю, Шустеру пришлось вернуться со мной в Шибуш. Может быть, господин думает, что я рассказываю неправду, так он может спросить самого Шустера. Вот он стоит, пусть он сам скажет, если я что-то преувеличила.

Шустер стоит у стола и работает. Голова наклонена, одно плечо поднято выше другого. Как только я хочу взглянуть на него, его жена удерживает меня и опять начинает говорить. «Эта болезнь, — говорит она, — не проходит просто так, как все другие болезни, которые портят людям кровеносные сосуды. Есть такой злой дух, который набрасывается на человека, если тот удалился от места своего рождения, — он приходит к такому человеку, садится у входа в его сердце, и против него нет иного лекарства, кроме курения. Что курят? Привозят травы из города того человека, из тех трав, которые растут возле того дома, где он родился, набивают эти травы в трубку, неважно, откуда она, и курят, и это курение затуманивает злому духу его мозги, и человеку становится легче дышать». И ей тоже становилось намного легче, но все-таки недостаточно легко, пока она сама не поняла секрет, что запах этих трав одурманивает злого духа. «А ведь понимание, господин мой, это половина лечения». И действительно, она уже наполовину вылечилась, потому что вначале она кашляла «кха-кха-кха» три или четыре раза, а сейчас только три, а иногда и два.

«А ведь господин жил в Стране Израиля, — вне всякой связи вдруг сказала она, — и тоже вернулся оттуда, правда? И что же заставило господина вернуться? Может быть, его душе захотелось снова отведать фруктов родного города? Тогда ему придется ждать до конца лета, когда на деревьях появятся плоды и можно будет просто протянуть руку и сорвать себе любой фрукт — сегодня вишню, а завтра яблоко или грушу. Такое удовольствие человек не получит нигде, кроме того города, в котором родился. Ты ешь это яблоко и в то же время слышишь щебет птицы, которая тоже родилась в твоем городе и живет на том же дереве, от чьих плодов ты вкушаешь. А птицам в ответ поют девушки в поле. Сейчас, конечно, приближаются холодные дни и во всем мире холодно, но не нужно поддаваться грусти. Если только изгнание Израиля не кончится в эту зиму, то к нам снова вернется лето, а с ним прежние радость и веселье».

Думаю я, что Святой и Благословенный насылает погоду соответственно одежде человека. Вот ведь — стоило мне закутаться в зимнее пальто, как весь мир вокруг наполнился холодом. А пальто действительно получилось красивое и теплое. И сделано замечательно. Удивительно, что меня еще не наградили прозвищем Обладатель Пальто. Это прозвище очень бы мне подошло, да и я ему теперь подхожу — ведь я единственный в городе хожу в таком теплом и красивом зимнем наряде. Выпрямлюсь в нем в полный рост, а холод мне все равно нипочем. Я его не боюсь, это холод должен бояться меня. И видели бы вы, как он передо мной трепещет, как просит разрешения погреться в моем пальто! А я делаю вид, будто не слышу его и не ощущаю. И тогда он сжимается, словно лишился всякой сущности.

Однако насколько все же, скажу я вам, новое пальто меняет характер своего обладателя! Вы спросите, как меняет? А вот, я то и дело ловлю себя на том, что, когда мне попадается по дороге нищий, я уже не сую, как раньше, руку в карман, чтобы достать кошелек. И не сую потому, что боюсь измять свое новое красивое пальто. А поскольку меня раздражает эта несвойственная мне скупость, я отвожу глаза и сержусь на нищих, которые словно для того только и созданы, чтобы беспокоить людей. С того дня, когда я впервые встретил Игнаца, я неизменно и щедро ему подавал, а сейчас, когда он заступает мне дорогу, я обхожу его, и в эту минуту у Всемогущего только и остается для укора, что два глаза этого несчастного и его дыра вместо носа, разорванного осколком гранаты.

Тут, однако, я хотел бы на минуту прервать рассуждения о своем пальто, чтобы оправдаться, по какой еще причине я начал так поступать в отношении Игнаца. Дело в том, что это сейчас мой Игнац выглядит невинной овечкой. А во время войны он, оказывается, вел себя точно хищный волк. Заслуживающие доверия люди рассказали мне, что он с бандой своих дружков, таких же тупых и омерзительных, как он сам, носились тогда по городу с места на место и всюду взламывали двери, разбойничали, грабили и обчищали людей до нитки.

Вернусь теперь к своему пальто. С ним связано еще одно новшество — я выгляжу в нем так, словно на мне зеркало, настолько оно ослепляет всех окружающих, когда я появляюсь в нем на рынке. Но я не только поэтому сравнил мое пальто с зеркалом, а потому, что оно зеркало и есть: я в нем словно заново увидел моих земляков. Сквозь те лохмотья, в которые они одеты, я теперь вижу их по-настоящему. Ведь пока одежда на человеке цела, сам он целиком не виден. Зато как только его одежда рвется, он тут же виден весь, как он есть. Одежде свойственно обманывать, потому что она, прикрывая тело, скрывает его. А вот дыры в одежде приоткрывают — и не только тело, но и душу. Тело, которое виднеется из этих дыр, порой кажется мне похожим на трясущуюся руку нищего, который просит у меня подаяния. И тогда я вижу не только этих людей в лохмотьях, но и себя самого — доброе ли у меня сердце, и жалею ли я этого нищего.

А бывает, что лохмотья открывают не тело человека, а еще одну рваную одежду под ними, нисколько не лучше той, что поверх нее, просто у него нижняя одежда цела в том месте, где в верхней дыра, а порвана в другом. Нищета ведь не похожа на пулю, которая прожигает все одежки до самого мяса в одном и том же месте, нищета — она как ком колючек: проедает в одних местах и оставляет нетронутыми другие.

Но почему бы им не починить свою одежду, моим землякам? Ведь, казалось бы, вместо того, чтобы прикрывать дыры руками, можно взять иголку с ниткой и залатать эти дыры. Верно-то оно верно, да где ж взять руки, когда этими руками нужно прикрывать дыры?!

Глава четырнадцатая

Рахель

Трудно понять моего хозяина. Он видит, как Долек, или Лолек, или Бабчи делают, что им взбредет в голову, и молчит; видит, что его младшая дочь послушна, как агнец безгласный, и сердится. Стоит ей войти в залу, он тут же начинает пыхтеть трубкой, как будто выдыхает в нее какое-то раздражение. А чем она хуже своих братьев и сестры? Я не открою никакой тайны, если скажу, что в этой троице нет ни капли еврейского. Бабчи, старшая дочь хозяев, стрижется под мальчика, носит короткую кожаную куртку, не расстается с сигаретой и ведет себя как парень, но не из лучших парней, а из худших. Лолек — тот широкий и толстый, дряблые багровые щеки стекают к самому подбородку, плечи узкие и покатые, а грудь приподнята кверху, словно навстречу свисающему на лоб наполеоновскому локону, который затеняет его дурашливые, как у деревенской простушки, глаза. Те, кто видит их рядом, Лолека и Бабчи, не верят, что они брат и сестра. Я, может быть, немного преувеличил, но не в главном. И братец их, Долек, тоже недалеко ушел. У этого главное удовольствие — грубо насмехаться над людьми. Ну добро бы еще, он насмехался над людьми имущими, я бы сказал: «Ну и ладно, этот доволен, и те ничего не потеряли». Но ведь он смеется над убогими, которым и без того всю жизнь достается, вроде нашего возчика Ханоха, его жены и даже его лошади. Ханох и его жена не обращают на него внимания, но лошадь Ханоха, стоит ей завидеть Долека, тут же отворачивает голову и уныло опускает хвост. Наш городской попрошайка из бывших солдат австрийской армии, тот самый Игнац, которого постигла Божья кара, срезав ему нос осколком гранаты, как-то раз пришел в гостиницу, просить милостыню у постояльцев, а Долек налил ему стакан водки. Игнац протянул было руку за стаканом, но Долек сказал: «Э, нет, только если выпьешь носом». Попробуй выпить носом, если после осколка у тебя вместо носа дыра? Я сказал Долеку: «Как может человек, рожденный еврейской матерью, так жестоко обращаться с ближним? Ведь этот несчастный тоже создан по образу и подобию Божьему. Даже если за бесчисленные грехи наши этот его образ изуродован, разве он заслуживает насмешек?»

Долек расхохотался и сказал: «Если он тебе так нравится, отправь его в какой-нибудь ваш кибуц, к тамошним девицам, чтобы рожали таких же красавцев».

В эту минуту я бы с удовольствием сделал с Далеком то же, что осколок сделал с Игнацом. Но я сказал себе: «Хватит с нас увечий».

Теперь, когда я рассказал вам кое-что об этой троице, вас вряд ли удивит, что хозяин избегает заводиться с ними и предпочитает вымещать свое раздражение на Рахели. Я тоже с ними не общаюсь. Вначале они сами искали моего общества, но, увидев, что я не хочу с ними знаться, оставили меня в покое. Однако ведут себя уважительно, потому что видят, что я хорошо одет, ем и пью, а ничего не делаю и, кроме того, всю жизнь жил в больших городах. Правда, они тоже, было время, жили в большом городе Вене, но та Вена, в которую их занесло во время войны, мало чем отличалась от Шибуша, а я для них — совсем иное дело: я жил и в Берлине, и в Лейпциге, и в Мюнхене, и в Висбадене, и в других больших городах. Такого человека в самый раз спросить, что же побудило его в свое время уехать в Страну Израиля, но, прежде чем спрашивать его об этом, почему бы не спросить, а зачем он теперь приехал в Шибуш? Как бы то ни было, он и в Стране Израиля не работал руками, не так, как те, кого называют пионерами, что покинули родные города ради пыли полей.

В общем, ни с Долеком, ни с Далеком, ни с Бабчи я не общаюсь, но с Рахелью, младшей дочерью хозяина, как уже говорил, иногда беседую. Понятия не имею, почему она поддерживает наши разговоры. Может, потому, что я приветлив с ней? Так ведь другие постояльцы тоже с ней приветливы. Или потому, что мне симпатизируют ее родители и ей передается эта симпатия? А может, мы вовсе не беседуем и это мне всякая произнесенная ею фраза представляется целой беседой? Попробую-ка припомнить, что же такое она говорит.

Странное дело: начинаешь припоминать наши с ней разговоры и диву даешься. Обычно человек ощущает, что его тело целиком принадлежит ему одному, а стоит этой девушке произнести слово или даже полслова, как она словно бы тотчас занимает кусочек места в твоем сердце, и вот уже этот кусочек не в твоей власти, а подвластен ей. Так о чем же все-таки она говорит? О, о чем только она не говорит! Впрочем, сдается мне, что кое-что из наших с ней разговоров лучше рассказать в другой раз, когда это будет к месту. Может, не стоило бы и вообще о них вспоминать, когда бы не этот удивительный факт, что место, в которое ложатся ее слова, тут же переходит под ее власть и она делает с ним все, что захочет. Хорошо еще, что она не все захватывает и ты можешь припомнить также слова других людей — например, что рассказывала о ней ее мать.

Рахели было три года, когда разразилась война. За несколько недель до этого она заболела. У нее болела голова, болело все тело, она почти лишилась сил, не улыбалась, не играла с подружками, ее часто лихорадило. И невозможно было понять, что это за болезнь такая, потому что она была слишком маленькой и ее слова мало что объясняли. Вдобавок к лихорадке, которая ее сжигала, у нее расстроилось пищеварение, но мать не обратила на это внимания. Она думала, что эти запоры от того, что девочка потеряла аппетит и ничего не ест. Жар и недоедание привели к тому, что Рахель худела день за днем, и если раньше ее личико было похоже на красное яблочко, то теперь оно сморщилось, как увядшая фига. От ребенка остались кожа да кости: ручки и ножки стали похожи на пустой чехол от зонта, а каждая косточка — точно высохший овсяный колос. Исчезли те нежные припухлости, что так характерны для детских ручек и добавляют им столько очарования. Одна лишь тонкая, сухая, пылающая кожа покрывала тело, свободно свисая с костей.

На вторую неделю болезни утренний жар немного спал, но Рахель оставалась молчаливой, неподвижной, ни на что не обращала внимания и лежала на кровати погруженная в себя. А к вечеру жар возвращался снова. Еще через несколько дней жар перестал донимать и по вечерам, но Рахель по-прежнему молчала, как будто ничего не чувствовала, и не просила ни воды, ни еды. Только через месяц лихорадка прекратилась совсем, и желудок тоже вернулся к норме. Ее начали понемногу кормить кашицей, и она вроде бы уже стала поправляться, как вдруг жар вернулся снова, а с ним и прежняя болезнь: ее вес опять стал уменьшаться и достиг девяти килограммов. «Но, несмотря на все это, — сказала хозяйка, — мы не отчаивались. Наоборот, мы надеялись, что она все же на пути к выздоровлению, потому что тогда нам уже объяснили, что эта болезнь называется паратиф и что от нее не умирают. Мы только не знали, что это детский паратиф и что у детей он проходит без последствий, и они, слава Богу, выздоравливают, и даже больше — набирают обратно все то, что потеряли за время болезни. Что уж говорить о нашей Рахели, ведь Господь был к ней так милостив, наградил ее всеми видами красоты и всеми видами прелести, какие только есть в мире».

Рахели было три года, когда на людей навалились беды войны. Вскоре пошли слухи, что враг уже под самым Шибушем. Весь город поднялся с мест, и все до единого бросились бежать — кто на телеге, а кто и пешком, потому что почти всех лошадей забрали на императорскую службу, так что телег на всех не хватало. Что же придумала мать Рахели? Она набросила на плечи большой платок, завязала его на пояснице и положила туда ребенка, закутанного в подушку и одеяло. Хоть солнце и пылало как огонь, она все равно боялась ее простудить. И вот так она вышла вместе со всеми из города — Рахель привязана на спине, а трое малышей идут рядом и держатся за ее юбку, — то Долек с одной стороны, а Лолек и Бабчи с другой, то Лолек и Бабчи с той стороны, а Долек с другой. А Рахель только выглядывает из платка над плечом матери, но ни звука не издает, ее вообще не заметно. Так они шли несколько часов в густой толпе беженцев — стариков, и старух, и беременных, и больных, и с детьми. По всем дорогам черно было от этих толп. И поскольку ее старшие детишки были еще малы и слабы и держались за подол ее платья, а на спине у нее была привязана Рахель, она шла медленно, чтобы дорога не становилась для них еще тяжелей. И еще она потому шла медленно, что солнце пекло вовсю, а она не привыкла ходить в жару. И в конце концов она совсем отстала от колонны, и завеса пыли скрыла от нее впереди идущих. Она закрыла глаза и брела точно во сне. А жара становилась все сильнее, и пыль заслоняла солнце и окутывала его, а подушки, одеяло и платок давили на спину, и тело обливалось потом, кроме этого ничего уже не чувствуешь, даже дыхания ребенка за спиной. И голос его тоже не слышишь.

Она подумала, что Рахель спит, и возблагодарила Господа, что послал девочке сон и та не чувствует тягот дороги. И пересиливая собственную дремоту, обратилась к остальным троим детям и стала их утешать и говорить им ласковые слова, а про себя все думала: вот, Нисан ушел на войну и не знает, что наш город обречен на бегство, а его жена с детьми — на скитание по дорогам. А может, даже и сам Святой, благословен будь Он, тоже не знает Потому что если бы знал разве Он отвел бы глаза от наших страданий? И в этот миг ее охватило такое отчаяние, что если б не жалко ей было детей, то попросила бы у Господа смерти.

Дорога взбиралась на холм. Она поднялась с детьми на вершину, а когда стала спускаться, Рахель выпала из ее платка. Но она даже не заметила этого, потому что подушка и одеяло продолжали давить ей на спину, а их вес был больше, чем те девять килограммов, которые весила Рахель. И тут старшие дети вдруг сели прямо на дорогу, она спросила их: «Вы хотите есть? Хотите пить?»? — и повернула голову, чтобы взять еду и воду из сумки. И увидела на спине только платок, подушку и одеяло. А Рахели не было. Она поняла, что, когда спускалась с холма, платок зацепился за что-то, узел развязался и девочка выпала. Она закричала так отчаянно, что ее услышали в конце далеко ушедшей толпы. Оттуда прибежали к ней люди и стали уговаривать не возвращаться, потому что позади уже слышался грохот вражеских орудий. Но она не стала их слушать, только передала им троих старших детей, а сама бросилась назад к холму. Дети кричали и плакали: «Мама, мама, не хотим без мамы!» — а она все бежала и бежала, пока не добежала до холма и не нашла свою девочку. Рахель упала в колючки, и осы уже вились над ней, готовясь ужалить. Она подняла ее, схватила на руки и побежала, не разбирая пути, через поля, и леса, и долины, и холмы, но уже не догнала людей из своего города, которым поручила остальных трех детей, потому что те свернули и пошли другой дорогой. Напрасно кричала она: «Дети, дети мои, где вы?!» Но случилось чудо — ее настигла другая толпа еврейских беженцев, и она присоединилась к ним.

Через несколько дней они перешли венгерскую границу. Здесь ее пожалела какая-то христианская вдова, впустила вместе с девочкой к себе в дом и сказала: «Может, пока ты живешь у меня, мой сын найдет кров у твоей сестры, и за то добро, что я делаю тебе, она сделает добро моему сыну». Пока она жила у этой вдовы, ей удалось немного подлечить израненные в дороге ноги и тело и дождаться выздоровления Рахели. Но поскольку человеку не пристало излишне одалживаться, она не очень долго там прожила, тем более что они не очень поладили, потому что эта женщина, по доброте своей, все время уговаривала ее дать девочке немного мяса и супа, а эти мясо и суп у нее были, понятно, некошерные[51]. В общем, несмотря на всю доброту этой вдовы, она взяла Рахель и отправилась в город, а. там нанялась прислугой в гостиницу взамен за питание и ночлег и так работала до тех пор, пока не услышала от кого-то, что ее дети находятся в Вене. Она поехала в Вену, нашла их, собрала кого где, израненных, оборванных и голодных, и сняла себе комнату, чтобы подлечить их и подкормить. Добрые люди нашли ей работу, чтобы у нее было на жизнь, и больше всего постарался раввин Цви-Перец Хайют[52], который был для них как ангел-спаситель. Когда эта работа кончилась, она нашла другую, и у нее было не только на детей и на себя, но даже на табак, чтобы послать мужу в армию, ведь он без всего бы мог обойтись, только не без табака. До войны он вообще не курил, а как пошел на фронт, дня не мог вынести без курева, которое дурманило ему мозги и отвлекало от того, что он делает.

Ну вот прошло сколько-то времени, и кое-кто стал подумывать о возвращении в родные места. Взяла и она своих детей и вернулась с ними в Шибуш. Не в один день, конечно, и не за два или три — несколько недель скитались по дорогам, потому что поезда были так забиты людьми, которые возвращались с фронта, что не все находили себе место в вагоне и ехали на крыше. Некоторые из-за этого покалечились, а иные даже погибли, да смилуется Господь над их костями, что рассеяны по дорогам, и утешит скорбящих по этим людям. Короче, добрались они до Шибуша, голодные, высохшие и усталые, а тут город весь разрушен, и люди кругом мрачные, подавленные, потому что в войну смело всех с насиженных мест и носило с места на место, так что порой человек не знал даже, где он преклонит голову и где найдет пищу. Прошло еще несколько дней, и вернулся с войны ее муж, тоже печальный и подавленный, а о том, что без гроша в кармане, не стоит и говорить. Только железный орден болтается на груди, который император ему дал за геройство на поле боя. Что прикажешь делать? Снова продавать шляпы? А кто с этой войны вернулся со здоровой головой? И тогда госпожа Зоммер сказала себе: «Люди возвращаются, ходят, смотрят вокруг, что разрушено, что уцелело, им на это нужно время, нужно где-то переночевать и где-то столоваться, открою-ка я гостевой дом, а что останется от гостей, пойдет мужу и детям». Собралась с силами и открыла гостиницу. А со временем вернулись и другие горожане, и сам город стал понемногу возвращаться к жизни, и начали приезжать посланцы от еврейских благотворителей, и торговые представители, и всякие другие люди, «и вот так, с Божьей помощью, мы с тех пор живем и существуем, когда в беде, когда в довольстве, больше по воле Всевышнего, чем по своим заслугам».

Так же и я, между прочим. Сижу себе в их гостинице, когда в горести, когда в спокойствии, как решит Всевышний. Потому что и в случайной гостинице, в которую путник зашел переночевать, тоже находятся вещи, которые могут доставить ему удовольствие. Вот сидит передо мной Рахель, младшая дочь хозяина, сидит и шьет, протягивает нитку в иголку или берет нитку в зубы, чтобы перекусить, а я смотрю на ее движения, и они доставляют удовольствие моим глазам. А поскольку я человек благодарный, то в обмен рассказываю ей разные разности, чтобы скрасить ей часы работы.

Что же я ей рассказываю? Да что только я ей не рассказываю! Скажем, будь дело сейчас, я бы рассказал ей историю другой царской дочери семнадцати или восемнадцати лет, которая была стройна, точно молодая девушка из пионеров-первопроходцев в день прибытия в Страну Израиля. В первый раз, когда я ее увидел, мое сердце остановилось и мне захотелось плакать от того, что Господь, будь Он благословен, осенил таким очарованием дочерей народов мира. Но, может, эта ее прелесть шла все же от царей дома Давидова, к роду которых она принадлежала? Ведь когда царица Савская гостила у царя Соломона, он исполнял все ее желания, от чего и произошли затем все цари Эфиопии. Я приподнял тогда шляпу и поприветствовал ее. Она кивнула мне в знак признательности, и белки ее глаз сверкнули, как перламутровые ракушки — одну такую я нашел осенним днем на морском берегу в Яффе. Тогда я еще был с маленькой Рухамой. Смотри-ка, о Яэли Хайют я уже рассказывал, а имени Рухамы ни разу еще не припомнил! А ведь, честно говоря, Рухама была куда лучше, чем Яэль. Почему же я бросил Рухаму и побежал за Яэлью? Да просто потому, что мой разум был еще незрелым, и я вел себя, как все незрелые юнцы, которые бегут от того, что было бы для них хорошо, и гонятся за тем, что им не подходит. Да не только юнцы — все люди так поступают. И даже неживые предметы. Вы спросите, как это неживой предмет может за чем-нибудь погнаться, ведь он укоренен на одном месте? А я вам отвечу: я сам видел такое. Во времена моей учебы в ешиве случилось так, что моя ешива покинула меня. Я взошел в Страну Израиля — и тут моя ешива меня покинула.

Расскажу о волосах той второй царской дочери. Волосы у нее были черные и блестящие. У нашей Рахели волосы тоже черные и блестящие, но у той царской дочери волосы были красивее, чем у Рахели, даже не сами волосы, потому что по цвету и блеску волосы у них были одинаковые, только у той они были не стриженые, а длинные и сзади заплетены в косу. Так что, скорее всего, они не были такими колючими, какими бывают стриженые волосы.

Рахель пощупала свои волосы, подняла глаза и сказала: «Мои волосы тоже не колючие».

Я сказал: «Может, не колючие, а может, и колючие, если не на ощупь, то на мой взгляд. И это, дорогая Рахель, ужасней всего. А кроме того, должен с огорчением сказать, твоим волосам не хватает длины, и то, что от них отрезали, может, и было в них самым красивым. Что же до второй царской дочери, то для полноты картины добавлю, что одежда ее тоже была необычайно красива и очень ладно на ней сидела. На ней, кстати, было женское платье, а не полумужская одежда, и туфли тоже были не широкие и не грубые. А сейчас, дорогая Рахель, давай оставим эту принцессу, которую я и сам видел всего лишь дважды, в тот раз и еще один. Тогда ее сопровождали две другие девушки и главный визирь ее отца-царя. Как ты сама понимаешь, во второй раз я тоже приветствовал ее. Я человек надежный, если я взял себе за правило делать какое-то хорошее дело, то буду этого правила придерживаться, — как я ее поприветствовал в первый раз, точно так же сделал и во второй. Визирь был изумлен. Был бы он умнее, он бы понял, что тут нечему удивляться: ведь она дочь царя, и если даже у ее отца забрали царство, это царство все-таки существует. Помнишь, я уже говорил тебе, Рахель, — горе тому, кто забывает, что он царский сын. Но поскольку та девушка не забыла, что она царская дочь, не забыл об этом и я».

Увы, наша Рахель — девушка современная, она не хочет слушать сказки о царях и принцессах, а хочет она слушать истории о таких девушках, как она сама, — например, о Рухаме и Яэли Хайют. Но человеку в моем возрасте негоже возвращаться к делам безрассудной юности, поэтому я не стал рассказывать ей о Рухаме и Яэли, а рассказал вместо этого историю Тирцы и Акавии[53]. «Послушай, Рахель,! — сказал я, — эта история весьма поучительна. Акавия Мазаль был в возрасте отца Тирцы Минц и не смел думать о ней даже во сне. А Тирца пришла и бросилась ему на шею. Ну, скажи, разве это не чудо?! Ах, ты думаешь иначе? По-твоему, это самая обычная история и если она еще не произошла сегодня, то обязательно произойдет завтра? Благословен час, когда ты так сказала».

И поскольку я дорожу хорошими мгновениями, я достаю из карманы часы, чтобы зафиксировать тот час и минуту, когда она это сказала. Я достаю часы и смотрю на них.

«Почему вы смотрите на часы?» — спрашивает Рахель.

«Потому что уже полночь, — говорю я. — И что ты об этом думаешь?»

Она посмотрела на меня и ответила: «Я ни о чем не думаю».

Я сказал: «А хочешь, я скажу тебе, о чем ты думаешь?»

Она возразила: «Но я ни о чем не думаю!»

«Ты думаешь о маленькой Рухаме!» — сказал я.

«Кто это — маленькая Рухама?»

«Разве я не рассказывал тебе только что о ней?» — сказал я.

«Разве ее не зовут Яэль Хайют?» — спросила Рахель.

«Яэль Хайют сама по себе, а Рухама сама по себе, — вздохнул я. — Это та маленькая Рухама, которая похожа на солнечный луч, прорывающийся сквозь облака. Боже, как они забывчивы, эти девушки!»

Я вошел в свою комнату и зажег свечу. Потом посмотрел в зеркало — не слишком ли у меня печальное лицо? Нет, я не выглядел печальным. Напротив, я был, скорее, весел. Если не верите, спросите зеркало. Зеркало, ведь правда ты видело, как я смеюсь?!

И тут я услышал постукивание деревянной ноги. «Это Даниэль Бах, наш сосед, возвращается к себе, — подумал я. — Может, открыть окно и спросить, что пишет его отец из Страны Израиля?»

Но какая-то леность, вдруг разлившаяся во всем моем теле, помешала мне, и я не открыл окно и не спросил его о ребе Шломо, а вместо этого лег на кровать, потушил свечу и растянулся во весь рост. И сон тут же навалился на меня и мигом сомкнул мои вежды.

Глава пятнадцатая

Потерянный ключ

Вчера я радовался, как будто мне принадлежал весь мир, а сегодня грущу, словно утратил все надежды. Что же случилось? Я хотел войти в Дом учения и не нашел ключа. Я решил, что забыл его в гостинице, когда надевал пальто. Вернулся в гостиницу, но там его не оказалось. Я решил, что потерял его по дороге. Вернулся по своим следам и тоже не нашел. Опять подошел к Дому учения и встал перед запертой дверью. Семижды семь мыслей мгновенно пронеслись в моей голове, и одна из них была такой: «Вот стоит Дом учения, а вот я стою перед ним снаружи, потому что потерял ключ и не могу войти. Что в таком случае делает человек, если все-таки хочет войти? Взламывает дверь и входит».

Увы, дверь оказалась сильней меня. Как я ни пытался, мне не удалось ее взломать. Отцы наши строили свои синагоги и религиозные школы с прочными стенами, дверьми и замками, чтобы войти в Дом учения могли только те, кто располагал ключом от него.

Жильцы гостиницы заметили, что я огорчен, но промолчали. Вот она, людская поддержка, — не более чем вздох, да и этим вздохом человек должен помочь себе сам.

Кстати, о жильцах: насколько я вижу, хозяевам гостиницы нечего жаловаться. Вот уже несколько дней, как гостиница полна, а вместо того вызванного в суд старика, на котором хозяева не зарабатывали ни гроша, живет теперь молодой парень, который много ест и много пьет, доставляя удовольствие и себе, и владельцам заведения. Садит этот парень с рюмкой водки и шутит с Бабчи, называя ее Бабеттой.

«Ну, какой же конец будет у этой истории, Бабетта?» — спрашивает он.

«Какой истории?» — удивляется Бабчи.

«А той, которой никогда и не было», — отвечает он.

Бабчи хохочет так громко, что даже бедра ее трясутся.

«А кто заплатит музыкантам?» — спрашивает она.

«Такое дело не требует музыкантов», — отвечает он.

Бабчи смеется, хлопает его по рукам и выдыхает дым сигареты из своего рта прямо ему в губы.

«С таким же успехом ты могла меня просто поцеловать в губы», — говорит парень.

«В губы нет, — отвечает Бабчи, — только в усы».

«Как жаль, что я не отрастил усы», — смеется парень.

«Тогда подожди, пока они отрастут до пяток», — говорит Бабчи.

Парень опять смеется.

«Этот господин только и умеет, что смеяться», хохочет Бабчи, уперев руки в бока.

Ее мать кричит ей из кухни: «Бабчи, Бабчи, принеси мне соль!»

«Может, тебе еще конфеты принести?» — откликается Бабчи.

Долек поворачивается к парню: «Сыграем в картишки?»

«Чего это вдруг?» — говорит Бабчи.

«А что нам осталось, кроме карт? — отвечает Долек. — Нам карты, а тебе парни».

«Если ты имеешь в виду этого господина, — говорит Бабчи, — то не мешает тебе знать, что у него уж есть жена и дети».

Но тут появляется Лолек, замечает печально сидящую в углу Рахель и говорит: «Слышали, слух идет по городу, что Йерухам…»

Не успевает он закончить, как лицо Рахели бледнеет и она шепчет: «Говори…»

«Если ты еще не слышала, то я тебе расскажу: идет слух, что Йерухам переложил свой чуб с левой стороны лба на правую».

Вернусь к своей истории. Ключ как сквозь землю провалился, и я никак не могу войти в Дом учения. Долек дал мне совет: «Когда дверь не открывается, берут топор и взламывают ее». Крулька воскликнула: «Боже, Боже, разве можно делать такое в молитвенном доме?» Долек только усмехнулся: «Вам нельзя, а нам можно». Крулька закрыла лицо передником и сказала: «Не слушайте его, господин, не слушайте его!»

С того дня, как Дом учения для меня закрылся, я не могу найти себе места. Раньше я то и дело захаживал на рынок и разговаривал там с людьми либо шел прогуляться в лес или в поля, но с тех пор, как пропал ключ, все эти места стали мне словно чужими. Пойду на прогулку — не получаю никакого удовольствия, возвращаюсь в гостиницу — не получаю удовольствия и там. Я начал бороться со своим дурным настроением. Я придумывал тысячи способов — иногда просто заставлял себя гулять, иногда принимался снова искать ключ. В конце концов я даже привык помногу ходить. Ноги привыкли, а душа так и не привыкла. Душа моя была мне тяжела, а ноги добавляли ей своей тяжести.

И каждый день я заново осматривал свою комнату. Не было уголка, где бы я не искал. Понимал, что все мои труды напрасны, и тем не менее продолжал искать. Да еще то и дело бегал в Дом учения, в надежде, что Господь сотворит для меня чудо и откроет закрытую дверь. Я даже в свалке старья на чердаке Дома искал, потому что в дни юности, когда я приходил туда с утра и уходил затемно, я сам оставлял ключ на чердаке, чтобы тот, кто случайно придет раньше меня, мог бы войти.

И тут меня нашел Даниэль Бах. Подошел, припадая на свою деревянную ногу, и сказал: «Советую господину сделать то же, что когда-то сделал я. Если потерялся старый ключ, нужно заказать себе новый».

Такой простой совет, а никто раньше не сообразил.

«Я пришлю к вам слесаря, — добавил Бах, — и он сделает вам новый ключ».

Трудное это дело — дожидаться слесаря. Стоило кому-нибудь незнакомому появиться в дверях гостиницы, как я тут же вскакивал и бросался ему навстречу. А когда убеждался, что это не слесарь, мне начинало казаться, что этот незнакомец специально пришел подшутить надо мной. Где живет слесарь, я не знал. Правда, я знал, где квартира Баха, — ведь он жил совсем рядом с гостиницей, стена к стене, — и мог бы, конечно, зайти к нему и спросить, где найти слесаря. Но меня удерживала надежда на Дом учения — каждый день я упорно обходил его со всех сторон в поисках какого-нибудь лаза, по которому можно было бы проникнуть внутрь. Увы, все бока нашего старого Дома учения были целы-целехоньки, и я не обнаружил в них ни единого просвета. Когда отцы наши строили здания для Торы, они заботились, чтобы в их стенах не было никаких дыр.

И все это время меня не покидали мысли о книгах, томящихся в запертом Доме. Немного их там осталось, но, пока у меня был ключ, я каждый раз, приходя туда, читал и изучал их. А теперь, когда ключ потерялся и я не могу войти, кто же будет по ним учиться?

Глава шестнадцатая

Кладбище отцов наших

Я сидел в зале за завтраком. Вошла какая-то старушка, согбенная и закутанная, как, бывало, моя покойная бабушка, мир памяти ее, в дни новолуния, только у моей бабушки одежда была опрятная, а у этой — поношенная. Старушка направилась прямо ко мне, поцеловала меня в плечо и залилась слезами.

Я спросил: «Кто вы? Отчего вы плачете?»

«Как мне не плакать, — сказала она, — если та девочка умерла и не удостоилась увидеть своего сына взрослым мужчиной».

«Какая девочка?» — спросил я.

«Кто же, как не твоя мать, господин мой, — ответила она. — Я была няней твоей матери. Такого доброго сердца, как у нее, не было во всем мире».

«Значит, вы — та самая Кейсариха?!» — воскликнул я. (В дни моей молодости, я вдруг вспомнил, в нашем городе была бедная семья, которая славилась своей склочностью и заносчивостью. Их-то и и прозвали Кейсарами, потому что они строили из себя важных людей.)

Она улыбнулась и кивнула.

Я стал извиняться, что назвал ее этим обидным прозвищем, но она перебила меня: «С чего мне обижаться, ведь меня все зовут Кейсарихой, и я не обижаюсь. Но скажи сам, какая из меня Кейсариха? Пусть бы у всех врагов Израиля была такая доля, как у меня. А сейчас, когда и настоящий кайзер уже не кайзер, какое это вообще имеет значение?»

«Не мать ли вы Элимелеха-Кейсара?» — спросил я.

«Она самая, — ответила старушка. — Того Элимелеха-Кейсара, который уехал и покинул свою мать. Разве не лучше было бы, если б он взял нож и сразу меня зарезал?! Ну скажи сам, господин мой, — где у него честность и где у него совесть? Сорок лет я мучилась с ним, а он взял и бросил меня — ноги в руки, и его уже нет. Но я себя утешаю тем, что Господь даровал мне жизнь и удостоил увидеть сына твоей матери. Я еще помню, как она гладила меня по щекам своими маленькими ручками. Как бархат, такие они были гладкие, ее ручки. Чтоб я так удостоилась видеть только хорошее, как она гладила мои щеки. Даже когда выросла, и тогда меня не чуралась. Перед каждым праздником заводила в большую комнату у них в доме, открывала передо мной шкаф со всей-одеждой и говорила — Фрейда, она говорила, возьми себе платье, возьми себе туфли. А когда я надевала это платье, так из него выпадала еще и серебряная монета».

«Фрейда, — сказал я, — если бы у меня были платья, ты бы тоже получила серебряную монету».

«Кто думает о деньгах, — сказала она, — кому нужны те деньги?! Сколько богачей было в нашем городе, и где они все? Пропало их богатство, и стали они бедняками. Зачем мне деньги? Печенье купить? Так у меня нет зубов его жевать. Не нужны мне деньги, хватит с меня того, что я удостоилась увидеть сына твоей матери. Чего мне еще хотеть?»,

И она снова поцеловала меня в плечо и зашлась слезами.

Я сказал: «Не плачьте, Фрейда, многие птенцы отрастили перья и выпорхнули из гнезда, а в конце концов вернулись обратно».

«О чем господин говорит! — сказала Фрейда. — Когда мой сын вернется, я уже буду лежать в земле и на глазах у меня будут глиняные черепки, я его даже не увижу».

«Смерть — удел всякого человека, — сказал я. — Против смерти нет совета».

Она ответила: «Если б мой сын своими руками закрыл мне глаза, я бы только улыбнулась. Но сын мой закроет глаза чужим людям, а когда чужие закрывают глаза умершего, боится тот, что рука чужого опустится на его глаза без всякой жалости. И когда мой сын вернется и встанет над моей могилой, я его не увижу и тоже буду страшиться его руки, как чужой. Если мне жизнь не в радость, какая же радость будет мне после смерти, когда мне закроют глаза, не испытывая никакой жалости?»

Я спросил, есть ли у нее еще дети кроме Элимелеха.

«Четверо сыновей было у меня кроме Элимелеха, — сказала она, — и все погибли, трое на войне, а один в погроме. Что я могу тебе сказать, птенчик ты мой, — я как пузырь, который проткнули ножом и выпустили из него весь воздух. А рассказать тебе, что стало с моими доченьками? Ой, доченьки мои, чистые были и светлые, красивые, как царицы, а конец их был хуже, чем у братьев. Те хоть погибли от меча, а эти умерли в нужде и скорби. Всемилостивый наш, благословен будь Он, жестоко со мной обошелся, страшнее, чем с другими нашими женщинами, забрал у меня сыновей и дочерей, а господин говорит — Фрейда, не плачь! Разве я хочу плакать? Это глаза мои хотят плакать, это они сами плачут, мои глаза. Наливаются слезами и плачут. Вспоминаю, как ты был младенцем, сосал грудь, лежал на сердце матери, как райская птичка на груди у розы, а я говорила твоей матери, мир ей, — этот маленький, — говорила я, — он станет большим. И вот исполнилось мое предсказание, и я должна была бы радоваться, а что делают мои глаза? Они опять плачут. Но глазам свойственно плакать, они не властны над собой, они только выполняют веление сердца, это на сердце у меня горько, дорогой ты мой».

Она опустила глаза, утерла их полой своей одежды и снова заплакала. И теперь уже плакала не переставая. Хозяйка принесла ей стакан воды, чтобы душа ее успокоилась, присела рядом и стала рассказывать. «Точно в тот день, — сказала она, — когда Фрейда кончила траур по двум своим сыновьям, погибшим на фронте, кровь которых пролилась в один день и час, пришла весть, что и третий ее сын погиб на войне. Она снова отсидела положенные семь траурных дней и дочерям наказала сидеть тоже. А где были другие ее сыновья в это время? Одного погребла рухнувшая сверху земля, он спасся, но позже все равно был убит погромщиками. А старший, Элимелех, лежал раненый в больнице. В один из этих семи дней старшая дочь сказала: „Наши братья умерли от меча, а мы умрем от голода, давайте пойдем в деревню — может, найдем что-нибудь поесть, поедим, чтобы не сойти с ума от голода“. Они закутались и пошли. Встретился им какой-то солдат, спросил: „Куда вы, девочки?“ Они сказали: „Ищем хлеба“. А он сказал: „Хлеба у меня нет, но если хотите, дам вам изюма сколько пожелаете“. Повел их на кладбище, открыл яму, вынул оттуда мешок изюма и сказал: „Берите этот мешок вместе с изюмом и просите у Господа прощения моей грешной душе“. Схватили они мешок, вознесли хвалу и благодарение и уже собрались побежать обратно в город, принести матери изюм, но даже отбежать не успели, он их догнал и говорит: „Ах вы неблагодарные, что ж вы ни единого поцелуйчика мне не дали“. Они поняли, чего он от них хочет, бросили мешок и хотели бежать, а тут подошла военная часть, тот солдат увидел их и давай деру, потому что он был дезертир и боялся, что его накажут, а военные увидели мешок, полный изюма, и стали ругаться и клясть евреев, что весь мир голодает, а эти евреи едят изюм. А потом оставили изюм и набросились на несчастных. Месяца не прошло, как эта женщина схоронила обеих своих дочерей одну за другой».

Когда госпожа Зоммер кончила рассказывать, Фрейда подняла глаза, посмотрела на меня и сказала: «Ну, что господин скажет на это? Приятная история, правда?»

И, подняв правую руку, стала перечислять погибших сыновей, загибая по пальцу на каждое имя, кроме большого, который остался прямым. Потом поднесла к глазам левую руку, приложила два ее пальца к правому глазу, потерла его и стояла молча, глядя на меня. И я тоже молчал. Всемилостивый, благословен будь Он, был жесток и ко мне — не вложил мне в эту минуту в уста ни единого слова утешения для этой несчастной.

Когда она попрощалась со мной и ушла, я решился наконец сходить на кладбище. Не потому, что надеялся найти на могилах праведников те книги, что пропали из Дома учения, нет, пойти как человек, который приехал в город, где похоронены его предки, и идет поклониться родным могилам.

Наше кладбище расположено на холме. Оно поднимается по нему вверх и спускается вниз, и все его склоны заняты могилами, которые громоздятся одна на другую. Трое есть в мире тех, что щедро у нас отбирают и щедро отдают, — земля, государство и все остальные. То, что эти трое у нас отбирают, видно повсюду, а то, что отдают, видно на кладбище: отбирают у нас живых, а возвращают мертвых. Могила впритык к могиле. Не то что в городе — там все же остается еще место между домами. Да простится мне, если я скажу, что хорошо поступили те люди из нашего Дома учения, которые решили уехать, — кладбище наше уже заполнилось, нет на нем места для новых покойников.

Я шел между могилами и старался ни о чем не думать. Но два посланца моего сердца, два моих глаза, смотрели и видели. Глаза эти — они в распоряжении сердца, но сердце мое — в распоряжении Того, Кто умерщвляет и возрождает. Иногда Он позволяет мне смотреть на тех, кто жив, иногда — на тех, кто умер.

Те, кто умер до войны, и те, кто умер на войне, и те, кто умер после войны, — все они лежат рядом, будто нет между ними никакой разницы. Когда они были живы, одни все время сожалели о тех днях, что прошли и не вернутся, тогда как другие лелеяли надежды на будущее. А теперь все они мертвы, и вот — пропала надежда у одних и исчезли огорчения у других.

Все способности наших глаз имеют меру, и человек видит только в меру этих способностей. Но мертвые — даже если ты закроешь глаза, — они все равно приходят и стоят перед тобой, и ты видишь их во всех деталях.

Вдали, на старом кладбище, я увидел склеп над могилой нашего цадика. Крыша сорвана, стены наклонились — вот-вот упадут. Еще два-три поколения, и в этих развалинах уже нельзя будет опознать бывший склеп, и никто не узнает, что здесь погребен великий праведник, и сам он, некогда служивший раввином этого города, будет забыт. А ведь в час кончины он свято обещал людям своей общины, что защитит их от погромов и преследований. И где же его обещание? Все эти праведники, как только умирают и возносятся на небеса, тотчас забывают о своем народе, и нужды живых становятся так незначительны в их глазах, что не стоит живым просить у них сострадания по такому ничтожному поводу. Сколько уже праведников обещали нам, что не успокоятся там, наверху, пока не приведут к нам Мессию, — а как только отошли в мир иной, так сразу и забыли о своем обещании. Одним некогда, потому что страшатся пренебречь изучением Торы, которую учат на небесах, а другим оказывают там честь читать Тору перед остальными, чтобы те не слишком напрягались сами, вот и этим тоже некогда звать Мессию. Как бы то ни было, а наша жизнь тяжела.

Я не пошел к склепу по своим причинам: я слышал когда-то, что по прошествии определенного срока большие праведники уже не навещают свои могилы. Я пошел к могилам своих родичей — сначала дальних, потом ближних, а под конец — самых близких, чтобы те известили отца и мать о моем приходе и они не потеряли бы сознание от неожиданности.

Есть люди, которые страшатся навещать могилы отца и матери в один и тот же день. И они правы, потому что к могиле матери я подошел с ясными глазами, а когда направился от нее к могиле отца, глаза мои уже были затуманены слезами.

Я не присутствовал при смерти отца и не был на кладбище, когда ему ставили памятник. Свежевырезанные в камне, белели тогда строки моих стихов, и не видны были на них слезы, которые лились из моих глаз, когда я их писал. Сейчас они видны, мои слезы, но не видны мне из-за слез стихи.

Четырнадцать лет прошло со смерти моего отца, а памятник все еще как новый. А рядом, на его же могиле, стоит еще один памятник — его друга, тоже большого знатока Торы. Не знали горожане, как быть: все умершие хотят иметь и могилу, и памятник, вот и этот старик завещал похоронить его рядом с другом, а рядом места для памятника не хватало, пришлось поставить прямо на могиле моего отца. Сестра рассказывала мне потом, что много раз видела отца во сне — он лежал с рукой на сердце, как будто что-то его тяготило.

Возвращаясь с кладбища, я опять увидел Йерухама Хофши, который сидел на земле и чинил дорогу.

Я спросил его: «Ты дорогу с кладбища в город чинишь или дорогу из города на кладбище?» Он поднял голову, посмотрел на меня и опять ничего не ответил.

Глава семнадцатая

Йерухам Хофши

Нет, кажется, в городе человека, — который ненавидит меня так, как этот Йерухам Хофши. И почему он меня ненавидит, ведь я ничего плохого ему не сделал? Напротив, всякий раз, когда мне случается пройти мимо него, я приветствую его, как приветствуют друга, невзирая на то, что он всегда отвечает мне невнятным бурчанием. Я испытываю какую-то странную симпатию к этому парню: его худое тело, на котором нет ни капли жира, его горящие, как у больного в лихорадке, глаза, даже, если угодно, его потрепанная рабочая одежда какого-то пыльного цвета — все это волнует мое сердце. Что ни день, с восхода до заката он трудится на какой-нибудь городской улице — бьет камни молотком, или собирает в кучу гравий, или роет землю, или засыпает ямы. Чинит дороги, разрушенные войной. По его лицу видно, что эта работа его не радует, но он выполняет ее старательно, как человек, понимающий, что другого выхода у него нет. А поскольку выхода нет, он и старается. Я слышал, что городские власти довольны его работой и поэтому не интересуются его мыслями — теми мыслями, из-за которых его выслали из Страны Израиля. Я не распускаю сплетни и не выдаю какие-то секреты — ведь многим известно, что он занимался там подсудными делами, распространяя воззвания среди евреев и арабов, и сидел за это в тюрьме. Впрочем, с тех пор, как он вернулся в Шибуш, он ничем подобным не занимается, держится в стороне от местных коммунистов и вообще не имеет дела ни с кем — кажется, даже с самим собой. Как это понять — человек имеет дело с самим собой или не имеет дела с самим собой? А так, что тот, кто напевает себе под нос или беседует сам с собой, в эту минуту имеет дело с собой, а тот, кто не напевает и не беседует, — не имеет. Так вот, этот Йерухам с восхода до заката только и делает, что работает и молчит. А когда солнце заходит, он собирает свои инструменты, спускается к реке, отмывается от грязи и возвращается к себе домой. Не знаю, читает он дома или просто ложится спать, во всяком случае, с того дня, как я его впервые увидел, я ни разу не встретил его — одного или с девушкой — во время своих ночных прогулок.

Достоинство не разрешает человеку спрашивать ближнего, почему тот его ненавидит. Ближний тебя ненавидит — отвечай ему тем же. А если ты в нем нуждаешься — постарайся с ним подружиться, чтобы он освободил тебя от своей ненависти. Йерухам Хофши — простой рабочий, а я, слава Господу, почтенный израильский домовладелец, и я в нем не нуждаюсь. Но даже сейчас, когда мой дом разрушен, я бы не поменялся с Йерухамом. Мой стол накрыт, и моя кровать застелена, и моя одежда чиста, и мои дети и жена сыты, хоть я и не копаюсь в земле и не чиню дороги. Бывает, правда, что человеку хочется быть всеми любимым. Но я уже отказался от таких желаний. И вот тому подтверждение: хотя городской раввин говорил обо мне с осуждением после того, как я не пришел встретиться с ним, я, несмотря на это, все равно к нему не иду. Не хочу сказать, что, пойди я к нему, он отозвался бы обо мне похвально, но, во всяком случае, проявил бы расположение. И то же самое у меня с Захарией Розеном. Этот Розен, местный торговец фуражом и один из почтенных горожан, составил себе родословную от самого царя Давида. Как-то раз я проходил мимо его магазина, и он позвал меня, чтобы показать мне эту свою родословную. Я глянул и увидел, что он считает себя потомком рава Хаи Гаона[54]. Я сказал ему, что рав Хая Гаон не имел сыновей, и с тех пор у него на меня зуб. А ведь скажи я ему сейчас, что я ошибся и вот, нашел в документах генизы[55], что у рава Хаи на старости родился сын, этот Захария Розен тут же превратился бы из моего врага в моего друга. Но я этого не делаю. Таковы уж пути того человека, что перед вами, — что ему легко достается, от того он с легкостью может и отказаться, а что ему дается с трудом, к тому он стремится.

Но хотя я и стремился сблизиться с Йерухамом, но особой близости с ним не, искал, только неизменно здоровался. Лишь однажды прошел мимо, даже не поздоровавшись, но в тот день мои мысли были заняты потерей ключа, и Йерухама я попросту не заметил.

Сейчас, поздоровавшись с ним и немного уже отойдя, я вдруг обернулся и увидел, что он смотрит мне вслед, высунув голову из-под поднятого колена. Я вернулся и сказал: «Послушай, что я тебе скажу. Ты все время делаешь вид, будто терпеть меня не можешь, а на самом деле ищешь моей дружбы. Может, нам стоит выяснить, почему ты себя так странно ведешь?»

«Потому что ты начало и вершина всех моих бед, — неожиданно сказал он. — И все беды, которые пришли следом за этим, тоже вызваны тобой».

«Как это? — удивился я. — До того как я приехал сюда, мы друг друга никогда не видели — ведь я уехал в Страну Израиля, когда ты был ребенком, а может, и вообще еще не существовал, — и вдруг ты заявляешь, что я начало всех твоих бед и причина всего, что за ними последовало».

«Ты совершенно прав, когда ты уехал отсюда, я еще не родился», — сказал Йерухам.

Я засмеялся: «Видишь, значит, у тебя нет никакого основания связывать твои дела со мной, тем более — относить свои беды на мой счет».

«Выходит, ты считаешь, что нет такой причины?» — спросил Йерухам.

«Да, я именно так считаю, и твои слова только подкрепляют мое мнение. Разве ты не сказал, что еще не пришел в этот мир, когда я отсюда уехал? Как же иначе понять твои слова?»

«А так, что именно твой отъезд в Страну Израиля как раз и породил все мои беды».

«Каким образом, друг мой, каким образом? Скажи! Веревка, на которой палач повесил осужденного, слегка покачивается. Похоже, что преступник недоволен этой честью».

«Сейчас я тебе объясню», — сказал Йерухам.

«Да, пожалуйста, объясни, друг мой. Я вообще-то человек нелюбопытный, но в данном случае хочешь не хочешь, а проявишь любопытство. В чем же дело? Почему ты смотришь на меня так, будто видишь меня во сне?»

«Когда я был ребенком, — сказал Йерухам, — я много слышал о тебе».

«Мне и в голову не приходило, что мои соотечественники будут говорить обо мне после моего отъезда, — сказал я. — Не потому, что я такой скромник, а по той простой причине, что, отряхнув пыль родного города со своих ног, я постарался стереть память о нем в своем сердце. Так что же тебе довелось слышать обо мне?»

«Я слышал, — сказал Йерухам, — что был в городе парень, непохожий на всех остальных. В чем-то лучше, чем они, но в чем-то и хуже. И как-то раз он исчез. Думали, что он по своему обычаю бродит по лесам в одиночку, но, когда прошло несколько дней, стали спрашивать у отца, куда подевался его сын. А тот ответил, что сын уехал в Страну Израиля».

Я сказал: «И что же, кто-нибудь говорил, что я дурно поступил, уехав туда? Или это ты считаешь, что я сделал что-то нехорошее? Видит Господь, я не украл в храме и не сбежал с краденым. Душа моя рвалась взойти в Страну Израиля, и отец, благословенна память его, дал мне денег на дорогу. И поверь, это были чистые деньги. Так что же плохого было в моем отъезде?»

«Что плохого? — переспросил Йерухам. — Напротив, ты поступил хорошо — ведь ты там преуспел и заслужил доброе имя. Но…»

«Что оно значит, твое „но“?»

«Но мне ты причинил этим зло, большое зло ты мне причинил».

«Каким образом?!»

«До того как ты уехал в Страну Израиля, она не была для нас чем-то реальным. Ты ведь знаешь наших сионистов, что молодых, что старых, для них главное — сойтись, поговорить за едой насчет Страны Израиля и собрать положенные взносы. Но с тех пор, как ты уехал в Страну Израиля, она стала для нас реальностью — как же, один из наших уехал туда! Со временем, когда я дозрел до понимания происходящего, я тоже принял эту Страну в свое сердце, но не Страну сионистов нашего города, а твою Страну Израиля, и принял настолько, что весь мир, на мой взгляд, недостоин был и одной крупицы ее земли».

«Если так, то, выходит, ты только выиграл благодаря мне».

«Я тоже так считал, — сказал Йерухам, — поэтому и потянулся за тобой: ты и Страна Израиля стали в моих глазах одно. Я представлял себе: вот я приезжаю туда, прихожу к тебе и говорю: „Я из твоего города и благодаря тебе тоже приехал сюда“. Ты тут же протягиваешь мне руку дружбы, и я вижу, что у меня есть брат в Стране Израиля. А потом ты достаешь апельсин, делишь его на двоих и говоришь: „Бери и ешь“. Много апельсинов я ел там, в Стране Израиля, были дни, когда это было моей единственной пищей, но той дольки апельсина, которую я ожидал получить из твоих рук, мне не хватало».

«Но почему же ты не пришел ко мне?» — спросил я.

«Почему я не пришел к тебе? А разве ты был там? Когда я похвастался перед своими тамошними друзьями, что собираюсь навестить тебя, они сказали мне: „Этот человек покинул Страну“».

Я вздохнул: «Это правда, в те дни я жил в Берлине».

«Ты жил в Берлине, — сказал Йерухам, — ты наслаждался всеми благами жителей большого города, а наши сердца ты заразил ядом Страны Израиля».

Я посмотрел на него и воскликнул: «Любовь к Стране Израиля ты называешь ядом?! Я не хочу спорить с тобой, но ответь мне, пожалуйста, что же, по-твоему, я должен был сделать?»

Он спокойно посмотрел на меня и дружелюбно сказал: «Умереть, господин мой, умереть».

«Тебе надоела моя жизнь?» — спросил я.

«Если ты не нашел удовлетворения от жизни в Стране, — ответил он, — ты должен был, господин мой, покончить жизнь самоубийством».

«Покончить жизнь самоубийством?!»

«Или исчезнуть. Или сменить имя, чтобы никто не знал, что ты еще жив. Или…»

«Или?»

«Или надеть рубище изгнанника и бродить с места на место, целовать повсюду землю, бить себя в грудь и кричать: „Я тот, который увлекал за собой людей в Страну Израиля и ошибался при этом. Люди, не следуйте за мной“».

«Разве я тебя соблазнял ехать следом за мной?» — спросил я его.

Он ответил: «Хочешь, я прочту тебе кое-что?. Те стихи, которые ты сочинил перед тем, как уехать в Страну?»

«Стихи, которые я сочинил?»

Йерухам выпрямился во весь рост, сдвинул ноги по-солдатски, сложил руки на груди и произнес с выражением:

На вечную верность ему до скончанья

Поклялся себе я пред Богом незримым

И все, что имею я в мире изгнанья,

Отдать в искупление Иерусалима…

«Замолчи, человече, замолчи!» — крикнул я ему.

Но он продолжал читать:

Отдать ему жизнь мою, сердце и разум

Без лишнего слова, без лишнего счета.

Ведь он наяву и во сне — моя радость,

И будней веселье, и праздник субботы.

«Замолчи, человече, замолчи», — снова попросил я. Но он и на этот раз не замолчал и продолжал декламировать:

Мой город великий и многострадальный,

Хоть нет в нем царей и бедны человеки,

Он Господом избран уже изначально

И красною нитью[56] с Ним связан навеки.

«Если ты сейчас же не замолчишь, я уйду», — сказал я.

Но он не замолчал и дочитал до конца:

И в день, когда будет грозить мне могила,

Иль мертвых соседство, иль тьма преисподней, —

Молю тебя — дай мне надежду и силу,

О город величья и славы Господней.

«Я знаю, ты уже разлюбил эти стихи, — сказал он, помолчав. — И твоему утонченному вкусу претят сегодня рифмы типа „Господней-преисподней“. Но я скажу тебе, чем на самом деле дурна твоя поэма — она забирается в сердце и томит душу».

Тут я сказал ему, этому Йерухаму: «А что, когда ты приехал в Страну и не нашел меня, там больше никого не было? Ладно, там не было меня, но ведь были же многие другие! Что, разве Страна Израиля — это я один? Даже из нашего города туда приехал не один человек, и уж они-то, я не сомневаюсь, встретили бы тебя сердечно».

«Это правда, — ответил он. — Несколько наших уже были там».

Я сказал: «Ну вот, смотри сам, — пусть даже меня там не было, но ведь была тысяча других таких, как я».

Он улыбнулся: «Да, тысяча таких, как ты, господин мой, а возможно, тысяча и еще тысяча, и некоторые из них поступили так же, как ты, и тоже покинули Страну, а другие стали чиновниками и торговцами, лавочниками и спекулянтами».

Я спросил: «А что, те, которые приехали с тобой, все пошли в рабочие?»

Он сказал: «Некоторые заболели малярией или другими болезнями и умерли, и теперь их кости рассеяны по всем кладбищам Страны. А те, что не умерли, значат там не больше, чем мертвые, — им приходится склоняться перед каждым ничтожным чиновником и просить как милости хоть какой-нибудь работы ради куска хлеба».

«Ну а остальные где?»

«Рассеялись по всем странам света, — сказал Йерухам. — В любой другой стране их больше, чем в Стране Израиля».

«И что, пребывание в Стране не принесло вам никакой пользы?»

«Что правда, то правда, ответил он, — мы извлекли из этого большую пользу. Мы узнали там цену работе».

Я протянул ему руку и спросил? «А что, по-твоему, это легкое занятие?»

Он возразил: «Нелегкое дело — это когда трудишься по-настоящему».

Я сказал: «Разве только такой труд нелегок? Разве есть что-нибудь легкое вообще? Но давай вернемся к тому, с чего ты начал. Ты осуждаешь меня за то, что я хвалил Страну Израиля. Но разве я первый начал ее хвалить, разве я единственный, кто это делал? Нет ни одного поколения, которое не прославляло бы Страну Израиля. Но что-то я ни разу не слышал, чтобы к ним предъявляли претензии. Однако все предыдущие поколения находили в Стране то, что им нравилось в книгах о ней, поэтому им нравилась Страна и нравились книги, в которых ее прославляли. Ваше же поколение искало для себя в Стране совсем не то, что искали ваши отцы и деды, и не то, что рассказывали вам о ней книги, и не страну, какая она есть, а ту, какой вы хотели бы ее видеть. И поэтому она вас не вынесла. „Земля, о которой Господь, Бог твой, печется… непрестанно“[57] — она не такая, какую требуете себе вы, и не такая, которую требуют себе ваши единомышленники, а такая, какую требует Господь, Бог ваш. Но, знаешь, я, пожалуй, пойду уже, ты ведь наемный работник, и я не хочу отнимать у тебя рабочее время. Все равно на вопрос, который мы затронули, нельзя ответить, стоя на одной ноге. Так давай лучше выясним завтра то, что мы не довыяснили сегодня».

Глава восемнадцатая

Добродетели Иерусалима

С того дня, как я приехал в Шибуш, мне ни разу не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь упомянул имя Йерухама Хофши, если не считать той лавочницы, у которой я купил материал для пальто, да Лолека, который однажды насмехался над ним в присутствии Рахели. Как-то раз я спросил о нем у Даниэля Баха, но его ответ меня не удовлетворил. «Этот Йерухам отвечает за ремонт улиц», — сказал Даниэль и больше ничего не добавил. Интересно, есть ли еще кто-нибудь в городе, о ком говорят так же мало, как о Йерухаме? Он не говорит о людях, и они не говорят о нем. Поэтому меня удивило, когда его имя упомянула Рахель.

С чего ей было упоминать его? Этот вопрос требует объяснения, а объяснения у меня нет. Лучше расскажу, когда она его упомянула и по какому поводу.

Последние два дня я почти не выходил из своей комнаты — и потому, что ленился встать, и по причине головной боли. Когда на третий день я наконец появился в зале, Рахель вскочила мне навстречу и сообщила, что меня спрашивал Йерухам Хофши. Поскольку я человек нелюбопытный, я не стал выяснять, как до нее дошло, что Йерухам Хофши спрашивал обо мне. Но поскольку я к тому же еще и человек вежливый, я спросил, как его дела. И тут из одной загадки родились сразу три другие. Первая, как я уже сказал, состояла в том, каким образом его слова достигли ее слуха. Вторая — зачем ему спрашивать обо мне, если он меня ненавидит? Но обе эти загадки были пустяки по сравнению с третьей: почему, когда я спросил у Рахели, как у него дела, она ответила так, будто знает все его секреты?

Человеку свойственно ошибаться, а уж мне более всех иных. Вот я был уверен, что Йерухаму нет дела до других людей, а теперь выясняется, что это не так. Оказывается, в городе есть человек по имени Рахель, и, оказывается, эта наша Рахель каждый день, когда ее отец становится на дневную молитву, выходит из дома, идет к Йерухаму и ждет его возвращения с работы. Вот почему он так тщательно отмывается в речной воде — чтобы войти в дом чистым.

Я сказал раньше, что люди в городе не упоминали при мне о Йерухаме. Но теперь они почему-то вдруг о нем заговорили. Точнее, заговорили они как раз о том, что дочь хозяина гостиницы бывает у этого Йерухама. Но, говоря о ней, эти люди тем самым заговорили и о нем.

Сам я не видел, что она ходит к нему. Мои глаза не созданы для того, чтобы видеть без посторонней помощи. Это в детстве я видел все, что хотел. А когда я подрос, мое зрение ухудшилось, и я стал видеть только то, что мне показывали. Откуда же я узнал о Рахели? Люди говорили, и порой их голоса достигали моего слуха. Тем не менее трудно было понять, что общего у младшей дочери хозяина гостиницы с простым дорожным рабочим. Во-первых, потому, что… а во-вторых…

Интересно, почему я любое свое утверждение разделяю на «во-первых» и «во-вторых»? Потому ли, что жители Шибуша все свои речи начинают с этого «во-первых… а во-вторых…», или просто потому, что нахожусь в двух разных местах сразу: наяву живу вне Страны Израиля, а во снах возвращаюсь в нее?

Кстати, Страна Израиля, которую я вижу отсюда во снах, совсем не такая, какой я ее знаю сегодня. В моих снах она такая, какой была много лет назад, когда я жил в квартале Неве-Цедек. Сейчас это маленький квартал Тель-Авива, но тогда это был обособленный городской район, лучший из всех. И в нем жила маленькая Рухама со своей матерью. Не знаю, жива она еще или умерла, а если жива, то стала ли скрипачкой, но так или иначе, ее первая скрипка умерла — она сама подожгла ее однажды, чтобы поджарить маленькую рыбку для одного молодого парня.

Оставлю, однако, этого парня, который оставил Рухаму, и вернемся к ней самой. Каждый раз, когда она приходит ко мне во снах, она приходит с той скрипкой, зовет меня по имени, и скрипка вторит ей. А иногда она наигрывает мое имя на скрипке, а сама вторит ей голосом. Когда она так играла при мне, я не говорил ей ни слова, но когда она попыталась сыграть «Мертвых соседство иль тьма преисподней…», я остановил ее. Во-первых, потому, что мне надоели рифмы типа «преисподней-Господней», а во-вторых, моя душа не лежит к музыке.

Но Страна Израиля — это не только Неве-Цедек. Есть в ней многие другие места, и некоторые из них даже наяву похожи на сон. А превыше всех — Иерусалим, город, который Всевышний избрал из всей Своей Страны, — красивый, чистый и совершенный. Так стоит ли удивляться, что человеку, спящему в Шибуше, снится сон об Иерусалиме. Известно, что у всякого человека имеется 248 органов и 365 сухожилий, в точном соответствии с количеством заповедей в Торе, которых тоже 613, поскольку 248 из них велят человеку «делай то-то», а 365 велят ему «не делай того-то». Но Иерусалим возвышается над всеми людьми, ибо он упоминается в Торе 614 раз и тем самым на единицу превышает всякого человека. Человек, удостоившийся выполнения заповедей, спокойно идет почивать ночью на ложе своем, чтобы набраться сил и с утра снова выполнять эти заповеди; тогда как человека, который не удостоился их выполнения, тревожат его сны, и нет ему покоя. Но и тому и другому не достичь высоты Иерусалима. Поэтому если человек умен, то днем он размышляет об этом городе и тогда ночью видит его во сне.

С тех пор как я покинул Иерусалим, не было и дня, чтобы я не размышлял о нем. Но не потому, что я так уж умен — просто человеку свойственно думать о своем доме. А однажды ночью, когда я спал в гостиничной кровати, я вдруг обнаружил, что иду по улицам Иерусалима — иду так, как шел бы наяву. Иду и захожу в книжный магазин, а когда выхожу из магазина, какой-то старик шепчет мне: «Если ты ищешь книги, иди со мной». Я спрашиваю: «Куда?» А он говорит: «Ко мне домой». Я спрашиваю: «А где твой дом?» А он говорит: «В четырех локтях[58] отсюда. Пойдем, и обретешь еще четыре локтя Страны Израиля». И вот я иду с ним и уже устал от ходьбы, и тут он показывает мне рукой: «Это здесь». Я смотрю, но ничего похожего на дом не вижу. Тогда он берет меня и вводит куда-то вроде кладбищенского склепа. И тут все мои члены онемевают, как будто они отделились от меня, и мое тело тоже как будто отделилось от меня, и я уже не чувствую ничего, кроме какой-то приятной тяжести в голове, словно кто-то гладит мне голову любящей рукой. А потом я будто бы совсем перестаю существовать, и от меня не остается ничего, кроме этой приятности, которая длится, не прекращаясь. Казалось бы, как это может быть ведь когда существование человека прекращается, должны прекратиться и все его ощущения, а тут эта совершеннейшая приятность? А еще непонятней, что это мое недоуменное вопрошание лишь добавляет к моей приятности. В этом есть какая-то новизна — ведь обычно чем больше вопросов, тем больше боли. И что самое удивительное что и новизна эта тоже приятна.

Тем временем тот старик наклоняется к земле и достает оттуда книгу. Я смотрю на нее и вижу печать нашего старого Дома учения. Я спрашиваю его: «Ваша честь тоже из Шибуша?» А он качает головой, и, хотя не отвечает разборчиво, мне все-таки кажется, будто в ответ мне прозвучало слово «Шибуш», но в этом слове почему-то не было никакой приятности. И я начинаю размышлять — с одной стороны, может быть так, что это название не настолько приятно, как я думал всегда, ведь если бы оно было приятно, я бы не уехал из этого города. А с другой стороны, может быть, оно на самом деле приятно, и сам город приятен, иначе зачем бы я в него вернулся? Но если так, то почему же я все-таки оставил его и уехал в Страну Израиля?

Тут моя голова снова становится тяжелой, но не так, как раньше, когда в этой тяжести была какая-то приятность. Я стараюсь преодолеть боль и снова смотрю на книгу и на печать и недоумеваю, как эта книга попала в руки старика, ведь существует древний запрет выносить книги из Домов учения. А старик говорит: «Это не я ее вынес, это она сама добралась до меня, по собственной воле. Когда прерывается изучение Торы в каком-нибудь Доме учения, его книги пробираются сюда к нам». Я смотрю на него и удивляюсь: что это значит «к нам», ведь это множественное число, а здесь только я и он, а я с ним вообще не заодно, я здесь только на короткое время, и, значит, слова «к нам» ко мне не относятся? Но я прячу свое удивление и спрашиваю: «Сколько же стоит эта книга?»

А он говорит: «Ты не учил ее, сын мой, и потому цена всего твоего имущества не сравняется с ее ценой. Если же ты хочешь ее учить, эта книга будет дана тебе даром».

Я напоминаю ему из Притчей Соломоновых: «Ненавидящий подарки будет жить»[59].

А он улыбается и говорит: «Нет жизни, кроме Торы».

И как только он называет имя жизни, тело его съеживается, и лицо превращается в прах, и голос становится похожим на звук ржавого ключа. А я, дорогие мои братья, — мое тело начинает увеличиваться в размерах и становится огромным, как гора.

И тут стены, что были вокруг меня, начинают трещать, и я выхожу из этого склепа. И как только вышел, тут же и побежал в наш старый Дом учения.

Глава девятнадцатая

Слесарь

И увы — опять оказался перед запертой дверью, ключ от которой потерял. А от всех событий, пережитых ночью во сне, осталась одна лишь головная боль. Глаза стали, как щелки, а ресницы стоят торчком, будто на них соль засохла. Я оборотился и посмотрел вокруг. Вот из дома резника вышла девочка, неся в сумке зарезанную курицу. А вот прошел водонос с двумя ведрами на плечах. Капли куриной крови и капли воды из переполненных ведер помечали за ними землю.

Прохладный воздух не охлаждал мою голову, а тут еще и голод начал мне докучать, потому что я выбежал из гостиницы, не позавтракав. Голод подступал, постепенно занимая один плацдарм за другим, пока не захватил все тело. Но я постарался отвлечься от нужд своего тела. Теперь я уже не чувствовал ничего, кроме головной боли, — будто кто-то обвязал мне голову шарфом, да еще затянул его, чтобы боль не могла выйти. От боли я закрыл глаза, и тут вдруг передо мной открылась книга, и Тот, Кто освещает путь жаждущим Его слов, осветил путь и мне, ибо я понял, что и ко мне относится комментарий к последним стихам Второзакония, который гласит: «Отныне и далее Святой и Благословенный говорит, а Моисей в слезах пишет», — ибо Моисей плакал от того, что ему не дано было войти в Землю обетованную, а я готов заплакать от того, что мне грозит никогда не войти в наш старый Дом учения.

Я повернул назад, вышел на улицу и тут же увидел старика, который нес в руке старый замок с вставленным в него ключом, Я понял, что это слесарь, и бросился за ним, но он исчез где-то за поворотом.

Я стоял в растерянности на перекрестке, и тут меня увидел Даниэль Бах. «Что вы тут делаете?» — спросил он. Я ответил: «Ищу слесаря». Он весело хлопнул себя по деревянной ноге и сказал: «Ну, дорогая, потрудись и помоги нам в поисках!»

Что за человек этот Даниэль — не поймешь, что его так веселит. Если заработок, так ведь весь его запас дерева лежит у него без почина, а ремесло акушерки, которым занималась его жена, тоже никому теперь не нужно. Все его доходы сейчас зависят от дочери Ариэлы, которая преподает людям иврит.

По дороге я спросил его: «Пришло ли уже письмо от вашего отца из Страны?»

«Пришло».

«И что он пишет?»

— «Что пишет? Пишет, что коэны[60] там поднимаются к Ковчегу Завета каждый день, а в пятницу, когда есть дополнительная молитва, мусаф, так даже дважды».

«А о своих делах ничего не пишет?»

«Пишет, что удостоился чести помолиться у Западной стены и распластаться на могиле праматери Рахели. И еще пишет, что склеп над ее могилой сделан в виде синагоги, внутри его разделяют красивые занавеси, со стен и потолка свисает множество светильников, в которых зажигают масляные свечи. А на саму могилу положен большой камень, и женщины-праведницы измеряют по нему разные нити, которые имеют известные свойства — помогают тем, кто хочет понравиться, и так далее и тому подобное. Одну такую нить отец послал в письме моей дочери. Господин хочет послушать еще?»

Я спросил: «А доволен ли он своей жизнью? И своими новыми друзьями?»

Даниэль сказал: «Что касается молодых друзей, то их он очень хвалит. Все они любят Израиль и делают хорошее дело — занимаются заселением Страны, говорят на святом языке, достойно содержат своих родителей и обеспечивают их жильем, и едой, и одеждой. Что же до пожилых друзей, то есть до родителей молодых поселенцев, то эти, как говорится, „садна деара хад ху“[61], то есть во всем мире одинаковы: спорят о словах молитвы, отстаивают каждый обычай, который принесли из дома, как будто он заповедан на горе Синай, и ссорятся по поводу молитвы: „Да произрастет спасение Его, и да пошлет Он нам Мессию в конце дней наших“. О Боже Всемогущий, пошли нам поскорее этого Мессию, хотя бы затем, чтобы избавить нас от всего этого!»

«А ваш отец?»

«И мой отец не отступает от своего. В одну из суббот он прошел перед пюпитром кантора и сказал, как положено: „Субботы Мои соблюдайте“[62], — так большинство молившихся застучали кулаками по столам, чтобы заглушить его слова, да еще выговорили ему после, потому что, видите ли, за две субботы до этого у них миснагдим[63] победили хасидов и постановили эти слова отныне не произносить. Отец после этого сердился всю субботу. А вот, кстати, и лавка нашего слесаря!»

Лавка была открыта, но слесаря в ней не было. Где же он? Оказывается, пошел в дом ячейки «Гордония»[64] починить там дверной замок. Я посмотрел на связку ключей, висевшую у входа, — нет ли там потерянного мною. Перебрал все, но своего не нашел.

Я повернулся к Баху: «Да простит меня господин, ему, наверно, трудно стоять на одной ноге?»

Бах сказал: «Если господин имеет в виду мою деревянную ногу, то для нее нет ничего лучшего, чем стоять на одном месте. Ей тогда кажется, что она — одно из лесных деревьев, и, возможно, она даже мечтает; чтобы из нее сделали кровать для принцессы».

Мы отправились в «Гордонию» и нашли слесаря. Он улыбнулся мне, как давнему знакомому. Как странно — все старики улыбчивы. И тот старик, которого я видел вчера во сне, и теперь этот слесарь. А вот большинство молодых последователей Гордона, напротив, выглядели сердитыми. Ну еще бы — оказывается, коммунисты выломали у них из дверей замок, вошли внутрь и испортили картины, теперь им придется ставить новый замок.

Хотя оба старика, вчерашний и сегодняшний, были похожи друг на друга, между ними была и разница. Тот, которого я видел во сне, был высокий и прямой, а слесарь, наоборот, щуплый, маленький, как школьник, согбенный, с опущенной головой. У ночного старика голова тоже была опущена, но у него это было из-за высокого роста — когда он хотел донести свои слова до моих ушей, то наклонялся ко мне, и тогда казалось, что он сутулится.

И так же, как они отличались ростом, они отличались и смехом. Смех того старика из Иерусалима был не смех, а, скорее, улыбка, которая на миг появлялась из морщин и тут же исчезала, да и улыбка эта тоже была не улыбка, а, скорее, тень улыбки. У слесаря же смех был как смех, и даже как несколько видов смеха, каждый из которых сам по себе был смех. Но каким бы смехом он ни смеялся, он при этом трясся всем телом, так что слышно было, как звенят на его поясе ключи и замки. Даже когда он не смеялся вслух, улыбка постоянно выглядывала из его морщин и освещала лицо — наверно, потому, что он был из последних хасидов Косова[65], а косовские хасиды верят, что наш мир создан для того, чтобы радоваться, потому что, пока человек находится в этом мире, он может сложить и зачесть на свой счет все исполненные им заповеди и сделанные им добрые дела. И поскольку человек при жизни пожинает лишь плоды своих деяний, то основной капитал накопленных им добродетелей остается ему для Мира грядущего. Поэтому каждый, кто принимает это учение в свою душу, может радоваться миру, в котором живет, и утешаться своими делами, и тем самым продлевать свои дни и годы. Вот почему косовские хасиды живут долго и радуются этому. И хотя их тела высыхают от старости, улыбка, проступающая в морщинах, придает их лицам некую влажность, которая орошает душу и радует взгляд.

Сказал ему Бах, этому слесарю: «Вот тот господин, который хочет сделать себе ключ».

Слесарь поздоровался с ним и радостно пожал мне руку. Я тоже был ему рад. Во-первых, потому, что он сделает мне ключ. А во-вторых, еще и потому, что в детстве я часто подходил к его лавке, стоял у входа и смотрел на висевшие там ключи и замки. В те дни мне очень хотелось иметь большой сундук с большим замком и большим ключом. И хотя от мечты о сундуке я впоследствии отказался, но о ключе продолжал мечтать и, бывало, лежал ночью в постели и представлял себе большой, тяжелый ключ, который человек достает из кармана, чтобы открыть им свой дом. Этот желанный ключ рисовался мне в самых разных формах, но все эти формы были несущественны для его главного назначения. Только представьте себе: вот стоит в центре города дом, а в том доме есть дверь, как во всех других домах, а на этой двери висит замок. И приходит мальчик из школы, и сует руку в карман, и достает ключ, и вставляет в замок, и поворачивает его туда-сюда, и тут же перед ним открывается весь его дом. А что же там, в этом доме? Стол, и лампа, и кровать, то есть ничего такого, чего бы не было в других домах, но эта минута, когда дом открывается ключом, что в руке мальчика, — ничто с ней не сравнится.

Так что вы можете себе представить, как велик был в моих глазах старик, на входе в лавку которого висело сто или больше ключей. Бывают такие скрытые сокровища, которые открываются условной фразой — например, «Сезам, откройся». Я не искал чего-то укрытого от глаз, я просил того, что глаз может увидеть, но хотел, чтобы ключ от этого находился в моих руках.

Был тогда в городе еще один человек, который возбуждал мое воображение. И кто же это? Человек, собиравший пожертвования для Страны Израиля! Он никак не относится к моему нынешнему рассказу, и я упоминаю о нем только из-за его ключей. Стоило мне услышать звук его шагов, как мое сердце начинало частить. А когда он входил, и доставал из своего кармана ключ, и открывал этим ключом нашу домашнюю кассу Меира Чудотворца[66], я застывал как зачарованный. Ведь это касса, в которую в каждом еврейском доме опускают сбереженные деньги, — а тут приходит какой-то человек, и открывает ее, и забирает оттуда все, что там накопилось, и никто ему ничего на это не говорит, более того — все смотрят на него с симпатией, а он садится и что-то пишет на бумаге, как врач, который выписывает больному лекарство, а потом кладет написанное перед моей мамой и говорит: «Да узришь ты приход Спасителя». Я не знал, кто этот Спаситель, именем которого он благословляет мою маму, но я знал, что никакие благословения не могут сравниться с тем, что я только что видел.

И вот теперь этот слесарь стоял передо мной, проверяя сломанный замок на двери «Гордонии», и улыбка плясала в его глазах и морщинах, как будто его радовало, что у людей еще не разленились руки, и вот — они обеспечивают друг друга работой, чтобы кровь не застоялась. И мне вдруг захотелось обнять его и приподнять. Хорошо, что я удержался, — как бы я выглядел после этого?! — так что он продолжал спокойно заниматься своим делом, ковыряясь гвоздем и извлекая замок. В конце концов он его вынул и вставил новый. А человек, недавно приехавший в город, все стоял перед ним, и хотя давно вышел из детства и уже достиг солидного возраста, но по-прежнему хотел заполучить заветный ключ. Как вы, конечно, понимаете, человек этот — я, а ключ я хотел для себя, чтобы открыть им наш старый Дом учения, потому что ключ, который мне вручили в первый день по приезде, я, как вы знаете, потерял и теперь мне нужен был новый.

Когда слесарь кончил свое дело, я сказал ему: «А теперь пойдемте со мной и сделайте мне новый ключ».

Он улыбнулся и ответил: «Разве изготовление ключа — это псалом „Хвали, душа моя, Господа“[67], который следует произносить три раза в день? С тех пор как я себя помню, я и двух дел в один и тот же день не делал».

Я спросил: «Если так, то когда же вы возьметесь за мое дело?»

Он ответил: «Завтра, с Божьей помощью».

Я разочарованно воскликнул: «Только завтра?!»

Он снова улыбнулся: «Ты налагаешь, сын мой, что „завтра“ — это очень далеко от „сегодня“, а на самом деле оно совсем рядом и близко, и человеку стоит знать, что если он что-то не успел сделать сегодня, то он обязательно сделает это завтра».

Глава двадцатая

Друзья на чужбине

Поскольку я уже побывал в «Гордонии», то скажу о ней несколько слов. Помещение это состоит всего из одной комнаты. Поднимаются в нее по деревянным ступенькам — не то ступени, не то просто доски положены. Подниматься нетяжело, всего пять невысоких ступенек, но верхняя шатается, и поэтому нужно остерегаться — покачнешься и упадешь, пожалуй. Такое впечатление, что ступеньки эти вообще не от этого дома, а принесены из какого-то другого места, и за недостатком времени к ним сверху добавили еще одну доску, но закрепили плохо, вот она и шатается.

Комната больше в длину, чем в ширину, а окна в ней хоть и смотрят на все четыре стороны, но света дают мало, потому что стоявший рядом хозяйский дом рухнул и развалины заслоняют свет. Это помещение, которое шибушские друзья Израиля сделали местом своих собраний, в сущности, не отдельный дом, а пристройка к хозяйскому дому, когда-то служившая складом, потому что вплоть до начала войны наш город был торговой метрополией, высившейся в окружении окрестных местечек, и местные коммерсанты понастроили себе здесь склады для своих товаров. Эта пристройка была одним из таких складов. И несмотря на то что в ней много окон, она — как слепец, который никогда не видел света.

(И поскольку я встал на высокопарный путь сравнений, продолжу и далее в таком же духе.)

Дом «Гордония» — как слепец, у которого умерли глаза. Но глаза друзей Израиля из молодежного движения «Гордония» светятся солнцем нашей Страны, которую все они хотят увидеть. Есть у нас в галуте[68]такие праведники, которые построили себе каждый свой Дом учения и похваляются, что, когда придет Мессия, он прежде всего придет именно в их Дом. Эти ребята тут, наши друзья, не похваляются, будто праведник Мессия раньше всего придет к ним, они даже не упоминают его имени. Главное их желание — взойти в Страну Израиля и обрабатывать ее землю. И я не знаю, кто лучше — те праведники, которые хотят затруднить Мессию приходом к ним в галут, далеко за пределы Страны Израиля, или те ребята, что берут на себя труд взойти в Страну и приготовить ее к его приходу.

Эти ребята знают, что происходит в Стране — и вообще, и в деталях, но мы с ними не понимаем друг друга. Даже одни и те же слова мы понимаем по-разному. К примеру, когда я говорю «Гордон», я подразумеваю нашего великого поэта Иегуду-Лейба Гордона, а они имеют в виду своего вдохновителя и идеолога Аарона-Давида Гордона. Я — из поколения людей ума, у которых мысли широки, да руки коротки, а они — люди дела, которые предваряют размышление действием. Мой Гордон (Иегуда-Лейб) был мыслителем, а их Гордон (Аарон-Давид) сделал мысль делом. Иными словами, второй осуществил то, о чем писал первый. Казалось бы, я должен был бы этому радоваться, а я не рад. Не потому, будто полагаю, что мысль важнее действия, а потому… Нет, это лучше пояснить притчей, хотя, быть может, и не вполне уместной, — об архитекторе, который просил камни, а ему давали кирпичи. Он мечтал построить храм, а они хотели построить себе дом для жилья.

Я остался в «Гордонии», забыв о голоде, потому что, во-первых, уже раньше обещал этим ребятам прийти к ним, а во-вторых — потому что там были газеты из Страны. Я прочел их от корки до корки. Даже когда я встречал имена людей, которых чурался, живя в Стране, тут эти люди казались мне значительными. Каждое сообщение о поездке какого-нибудь политического деятеля в Хайфу или в Изреэльскую долину волновало мое сердце. Люди, которые там наводили на меня скуку одним своим приветствием, — здесь я жадно перечитывал их речи.

Вот, однако, — хоть я не сомневался, что в Стране Израиля вершатся большие дела, но эти газеты почему-то сообщали мне только о делах ничтожных. Например, о том, что такой-то политический деятель поехал в Хайфу или в Изреэльскую долину и тому подобное, Я откладывал газету и брал следующую. И что же эта следующая? Она сообщала мне о том, что данный деятель уже вернулся из Хайфы или из Изреэльской долины. Нет сомнения, что об этом следовало рассказать, ибо в предыдущей газете писали о том, что он поехал, но ведь если бы раньше не упомянули вообще, что он куда-то отправился, теперь не было бы надобности упоминать, что он вернулся.

Конечно, кроме этих известий есть и более важные, но газеты почему-то имеют обыкновение потчевать своих читателей как раз маловажным. И если кто не знаком с этой особенностью газет, он может быть уверен, что получит от них то, что его совершенно не интересует.

По случаю установки нового замка в «Гордонию» набилось много ребят. Увидев меня, они обрадовались. Они уже и до того много раз приглашали меня прийти и выступить перед ними, но я уклонялся от этих приглашений. Если человек не знает, что сказать самому себе, что он может сказать другим? До того как я уехал в Страну Израиля, я не раз выступал с речами, но с тех пор, как приехал туда, постановил для себя больше на публике не выступать. Я говорил этим ребятам, что чувствую себя как человек, который всю жизнь хотел произнести хотя бы одну молитву так, как она была задумана изначально, а когда приехал в Страну и стал мудрее, мечтал уже хотя бы одно-единственное слово из этой молитвы произнести так, чтобы оно прозвучало, как было задумано. Они удивлялись: «Как это может быть, что человек приехал из Страны Израиля и не может произнести речь?» А я отвечал: «Именно потому, что все гости из Страны Израиля выступают у вас с речами, я не выступаю. И причиной тому — одно событие, которое со мною случилось. Если хотите, я расскажу. В тот год, когда я приехал в Страну, как раз было основано очередное трудовое поселение. После того как заложили краеугольный камень, начались выступления. Тридцать шесть выступлений, одно за другим. Возможно, каждый очередной оратор добавлял что-нибудь свое, а если не добавлял, то, возможно, повторял сказанное предыдущим оратором, но в итоге я так ничего и не запомнил, потому что речь каждого следующего путалась у меня с речью предыдущего».

Когда ребята поняли, что я не буду выступать, они попросили меня просто рассказать им о Стране. Я сказал: «Эх, ребята, вы когда-нибудь видели парня, который положил бы глаз на девушку и стал рассказывать о ней другим парням? Если хотите, я расскажу вам лучше о первой группе сионистов, которую мы создали здесь, когда я и ваши отцы были еще молодыми. Возвышенным и благородным был тогда сионистский идеал и весьма далеким от реальности. „Завоевание местечковых общин“, которого требовал от молодых сионистов Макс Нордау[69], не относилось к нам, потому что в Шибуше руководители еврейской общины не были враждебны к сионизму. Напротив, некоторые из них приходили в клуб нашей сионистской группы — почитать газету или поиграть в шахматы. Раз в год приглашали лектора со стороны. Если социалисты-бундовцы[70] не приходили на лекцию и не мешали, все было хорошо, а если приходили и мешали, было плохо. Кроме того, на Хануку[71] мы всегда устраивали праздник в честь Маккавеев[72] с выступлениями и декламацией. И случалось, что какая-нибудь девушка на память читала: „Еще не погибла наша надежда“, и потом в еврейских газетах сообщали об этом событии. Я понимаю, то, о чем я вам сейчас рассказываю, никого здесь не интересует, кроме того единственного человека, который вам об этом рассказывает, и даже не столько вам рассказывает, сколько, скорее, самому себе».

Глава двадцать первая

Этот человек — что же он рассказывает?

Этот человек — вот что он вспоминает: «В клубе шибушской сионистской группы все как обычно — никаких перемен и никаких новостей. Там играют в шахматы и решают политические проблемы, во всем доходя до самого корня, но сами эти проблемы какие-то мелкие, особенно для такого человека, чьи мысли устремлены к Стране Израиля, и все, что не имеет отношения к ней, представляется ему не заслуживающим внимания.

Кроме играющих в шахматы и рассуждающих на политические темы есть тут еще рассказчики анекдотов. Но анекдот, когда его слышишь в первый раз, он тебя смешит, во второй раз ты улыбаешься, в третий раз — пожимаешь плечами, а в четвертый тебя просто охватывает скука. Все мы это знаем, но те, кому в первую голову было бы положено это знать, то есть сами рассказчики анекдотов, почему-то не знают. Поэтому они рассказывают свои анекдоты во второй раз, и в третий, и еще, и еще, и еще.

А коли так, то зачем вообще ходить в этот клуб, если можно вернуться в Дом учения? Но вот ведь раньше, когда изучали Тору ради нее самой или ради практической пользы, напоказ или славы для, ты действительно мог пойти в Дом учения и открыть книгу. А когда перестали учиться ради Торы или для пользы, книги тоже изменились и уже не радуют твое сердце. А может, и не изменились, а просто скрывают от тебя свои слова на будущее.

Кроме книг в Доме учения всегда можно увидеть также нескольких людей, которым нечего делать, и вот они сидят перед открытыми книгами и толкуют друг с другом. Беседа людей — половина учения, но эти говорят о ценах на мясо, которые поднялись, и о мясниках и резниках, которые спорят друг с другом, а поскольку я наполовину вегетарианец, я не вижу смысла в их разговорах. Ну и что плохого, если люди не будут есть мясо и перестанут резать животных? Я знаю, что мое вегетарианство доставляет много огорчений моим родителям, но, между нами говоря, и плотоядный этот мир не вызывает душевной радости у его Создателя.

Короче говоря, куда ни повернись — или скука, или усталость. Поневоле возвращаешься в отцовский дом. В эту пору мама варит картошку на обед. И тебе кажется, что уже пришли осенние дни, и моросят дожди, и женщины стоят согнувшись, едва различимые в тумане, и выкапывают картошку из влажной и рыхлой земли. Вялый холод окутывает твое сердце, и ты чувствуешь себя одиноким и покинутым. Ты идешь в другую комнату, а там твои сестры сидят с подругами и готовят уроки. Уже семь раз погрузили перья в чернильницы, а тетради все еще чисты. „Семь мудростей“[73] не выпишешь одним только погружением перьев в чернильницы. Нужно много потрудиться, чтобы заполнить тетрадь. Грызут они свои перья или отгоняют ими мух. И ручки, измазанные чернилами, пачкают платья, и тетради. Если девочка испачкала платье — не беда, платье можно постирать, но если испачкала тетрадь — это уже беда, потому что учительница называет такие чернильные кляксы „жидовочками“, то бишь „маленькими евреечками“, а это ругательное слово, и поэтому, запачкав тетрадь, они сразу же начинают плакать так, что их вопли разносятся по всему дому и ты уже не можешь сосредоточить свои мысли даже на чем-то простейшем — например, почему тебе на нос села муха? А в это время твой младший брат сидит на пороге дома и колотит молотком. Мама велела ему расколоть орехи, чтобы делать пирог, но орехи уже кончились, и теперь он просто стучит молотком. А поскольку ему неинтересно просто стучать, он начинает пугать младшую сестру, что ударит ее по носу. И поскольку она маленькая и верит всему, она тоже начинает плакать.

Потом входит соседка — попросить посуду или вернуть посуду. Эти соседки — им скучно сидеть дома, вот они и ходят по другим домам. Наша мама не привыкла к таким визитам, но, когда к ней приходит какая-нибудь соседка, она принимает ее приветливо и дает отпробовать из того, что в данный момент печет или варит. Я ничего не имею против соседок, но меня бесят их преувеличенные восторги — каждый кусочек они хвалят так, будто он с царского стола.

Пока соседка сидит на кухне, приходит ее муж. Семижды семь лет он может обходиться без нее, но, как только она заходит к нам, он сразу приходит справиться, не у нас ли его жена. А зайдя, тут же берет стул, садится и начинает рассказывать то, что всем известно, или то, что никому не интересно. А я злюсь на мать — почему она так терпеливо выслушивает то, что уже слышала от этого человека сто и один раз, и почему она так радушно его принимает? Посреди своей болтовни он спрашивает, когда отец вернется из лавки, — спрашивает как бы между прочим, хотя на самом деле отец ему нужен, чтобы взять у него немного взаймы или попросить его подписать вексель. Но если так, почему бы ему не пойти к отцу в лавку? А у него расчет: в лавке человек ведет себя как продавец, так что отец, скорее всего, ему откажет, а дома, куда он приходит как приятель, этого не случится.

Некоторые приходят к отцу, чтобы он написал им рекомендательные письма к нашему родственнику в Вене. Этот родственник — профессор в Венском университете и именуется придворным советником. У нас в городе полагают поэтому, что он советник при дворе самого кайзера и что кайзер ничего не делает, с ним не посоветовавшись, так что в глазах жителей Шибуша наш родственник такая же важная шишка, как министр, и они беспокоят его в случае любой беды. Этот наш родственник, когда его сотоварищи занимались всякими пустяковыми делами, сидел, и читал книги, и учился, а теперь, когда он завоевал себе имя, все городские невежды приходят к нему за одолжениями. Простым людям часто свойственно ненавидеть мудрость и ее обладателей, но, когда человек выучился и заработал себе имя, они так и спешат к нему со своими ничтожными делами.

А вот и отец приходит из лавки. У него грустное, усталое лицо. Нет, не корабли у него потонули в море и не города у него разрушены на суше — его сердце грызет забота о заработке и проблемы растущих детей. Много надежд возлагал он на меня, но в конце концов ни одна не сбылась, а теперь я ко всему собираюсь уехать в Страну Израиля. Как это так — взять и уехать в Страну Израиля? Со дня основания Шибуша никто не слышал, чтобы молодой парень уехал в Страну Израиля. Зачем ему это? Тысячу раз уже говорил мой отец со своим сыном, и все без пользы, и вот сейчас он молчит, и это молчание тяжелее всех слов. Глаза его, всегда светившиеся умом, теперь затуманены печалью. Эта печаль печалит и мать, а больше мамы печален я. Но негоже человеку говорить о своей печали, тем более человеку, который собирается уехать в Страну Израиля.

По своим знаниям, уму и возвышенным моральным устоям мой отец мог бы зарабатывать как раввин в любом большом городе. Но крупные торговцы, которых он видел в детстве, когда они приходили с вопросами к нашему раввину, вселили в него иллюзии, потому что он видел, с каким размахом они ведут себя, и хотел быть таким же. И в результате то, что он забросил, осталось заброшенным, а то, чего он хотел, ему не далось, и вот теперь он мелкий торговец, ожидающий покупателей в своей лавке. Придут покупатели — хорошо, не придут — плохо.

Короче, вот так — должен был бы стать раввином, и то, чего он не достиг, надеялся найти в сыне. Хорошую возможность дал Всемогущий Своим созданиям — то, что не удалось им самим, достичь благодаря своим сыновьям. Но не с каждым сыном это удается. Что далеко ходить — я сам тому примером».

Не знаю, кому среди собравшихся нужны были все эти мои слова, но, поскольку меня попросили, я рассказал. А на выходе на меня вдруг набросился один из этих парней и стал упрекать за то, что я общаюсь с Йерухамом Хофши — известным коммунистом и ненавистником Сиона. И тут я должен признаться, что, хотя парень этот был сионист, а Йерухам — никак не сионист, я вдруг почувствовал, что Йерухам мне симпатичнее. Мне уже и раньше намекали другие люди, что я поступаю неблагоразумно, разговаривая с человеком, которого подозревают в принадлежности к коммунистам, потому что я гражданин другой страны и меня могут выслать из города. Я тогда задумался: этот город, где я родился и провел большую часть своей молодости, — как это может быть, чтобы какой-то чиновник, который даже не отсюда родом и ничего в этом городе не делает, только кормится от щедрот его, вдруг скажет мне: ступай прочь, ты гражданин другой страны, у тебя нет разрешения жить с нами?

Я думал о моих предках, чьи кости погребены на городском кладбище, и о своем деде, да пребудет он в мире, который сорок лет без одного числился среди старейшин этого города и нес свое бремя, не требуя платы, и о своем дяде, да пребудет он в мире, который раздавал бедным бесплатно дрова. Я думал о своем отце, светлой памяти, которым гордился этот город, и об остальных моих родственниках, которые сделали немало добрых дел для горожан. А сейчас заявятся чиновники, которые унаследовали все эти добрые дела, и вышлют меня из моего города?! И что мне тогда делать с новым ключом от нашего старого Дома учения, который обещал сделать мне слесарь? Разве что отдать, его Йерухаму Хофши и сказать: «Господин Хофши, брат мой, до сих пор я заботился о нашем старом Доме учения, а отныне, пожалуйста, заботься о нем ты…»

Глава двадцать вторая

Второй ключ

Слесарь выполнил свое обещание и сделал мне новый ключ. Я взял его и сказал: «Вчера ты был куском железа, а сегодня мастер приметил тебя, и ты стал нужной вещью». А про себя подумал — подобно тому, как ты сам, дружище, еще вчера был куском мяса, а открылся для тебя Дом учения — стал человеком. Я спрятал ключ в карман и сказал: «Отныне я храню тебя, чтобы ты хранил меня».

В Доме учения ничего не изменилось. Даже книги, которые я изучал перед тем, как затерялся старый ключ, все так же лежали на столе, будто ждали моего возвращения. И я не обманул их надежд и не разочаровал ожиданий — едва войдя, тотчас сел за эти книги.

Но какова разница между той Торой, которую я изучал здесь раньше, и той, которую сел изучать сейчас! Вот так, братья мои дорогие, плавает во благости дитя во чреве матери, ибо там ему даруется знание всего в Торе, — но едва выходит в сей мир, является ангел, хлопает его легонько по губам, и ребенок все забывает. Ибо хотя велика была та Тора, которую он впитал во чреве матери, но знание ее не принесет радости, пока не потрудишься во имя него. Так же и с человеком, который потерял ключ от Дома учения, а затем обрел его снова.

И вот я сижу и учусь, и все то время, что я сижу и учусь, мне хорошо. Но едва я прерываю учение, мне становится плохо. Впрочем, я мог бы сказать, если вас это интересует, что и во время учения мне то и дело приходится проверять, не замерзли ли мои руки, ноги и прочие члены. А все потому, что между первым ключом и вторым Господь, благословен будь Он, наслал на нас зиму и изрядно остудил Свой мир.

Где-то в прочитанном я нашел, что человеку не дано изменить воздух снаружи, но он может изменить воздух в своем доме. Имелось в виду, понятно, изменение духовное, но я истолковал эти слова буквально: пусть мне не дано согреть воздух на улице, но в моих силах согреть тот воздух, что в Доме учения. Я подошел к печи и открыл дверцу. Холодный воздух так и хлынул на меня из печной трубы. Я решил положить пару-другую поленьев и разжечь огонь — пламя вспыхнет, коснется крыльев ветра, ветер тут же улетит и уже не вернется. Но, заглянув в дровяной сарай при Доме учения, не обнаружил там ни единой щепки. Видно, в этот дом уже годами не привозили дрова. Я вспомнил давние дни, когда мы за неимением дров использовали для растопки скамью того домохозяина, который отказывался пожертвовать на дрова для Дома учения, — ломали эту скамью и растапливали печь ее обломками. Слава Господу, те немногие скамьи, которые еще сохранились сейчас в Доме учения, не почуяли, о чем я подумал. Но я на всякий случай успокоил их: «Не бойтесь, дорогие, я вас не трону. Напротив, я рад, что вы есть — ведь когда-то, сидя на вас, я изучал Тору, а под вами прятал те маленькие книжечки, которые отвлекали меня от учебы. Если бы я мог сжечь то холодное пространство, что вокруг вас, я бы с радостью его сжег, но поскольку нельзя сжечь пространство, не сжигая того, что находится в нем, то я не подниму на него руку».

В гостинице я поведал о своей беде хозяевам. Хозяйка тут же сказала: «Дай вам Бог избавиться от всех других ваших бед так же легко, как можно избавиться от этой. Как избавиться? Да просто зайти к Даниэлю Баху и заказать у него дрова».

Когда я пришел к Баху, там как раз случился возчик Ханох со своей лошадью и телегой. Даниэль сказал ему: «Нагрузи телегу дров и отвези в старый Дом учения». Ханох нагрузил телегу и стронул коня, а сам побрел следом за ними. Так они втроем и шли, пока не прибыли к месту назначения.

Вообще-то назвать его телегу телегой, а лошадь лошадью можно только из уважения к самому Ханоху: телега у него такая маленькая, а лошадь такая хилая, что на них впору только развозить разную мелочь по окрестным деревням и привозить оттуда курицу или яйца.

Подъехав к Дому учения, Ханох разгрузил дрова, занес их внутрь и хотел было развести огонь, но я сказал ему: «Ханох, пока ты тут будешь растапливать печь, твоя лошадь простудится, стоя на морозе. Возвращайся ты лучше к своей работе, а я уж сам разведу огонь».

Я дал ему за труды и отпустил с миром, а сам принялся растапливать печь. Вскоре весь дом наполнился дымом. Во-первых, потому, что у меня не было сноровки, а во-вторых, потому, что эту печь уже много лет не топили. Я выбился из сил и был уже близок к отчаянию, как вдруг печь сжалилась надо мной и начала разогреваться. А с нею стал разогреваться и весь Дом учения. И это была большая радость. Не будет преувеличением сказать, что даже стены Дома учения вспотели от радости.

В тот день я занимался дольше обычного, потому что снаружи было холодно, а в Доме учения — уютно и тепло. Куда лучше было сидеть здесь, чем бродить по улицам.

Когда первые дрова кончились, я заказал у Даниэля следующие, и теперь Ханох каждые два-три дня привозит мне полную телегу дров. Как я уже сказал, телега у него маленькая, и лошадь маленькая, и сам он маленький — трое этих «малых на земле сей» должны прокормить целое семейство. Поэтому они и ездят по окрестным деревням, доставляя деревенским жителям всякую галантерею. Вот еще один пример величия Святого и Благословенного — даже самым малым Своим творениям Он дает возможность заработать на жизнь.

Ханох радуется своей доле и радует свою лошадь — раньше, чем сам попьет-поест, обязательно задаст корм своей скотине. Лошадь его птичьего молока не просит, а то, что она просит, Ханох ей дает, и поэтому они любят друг друга и помогают друг другу. Когда Ханох устает, лошадь тащит телегу, а когда лошадь устает, Ханох помогает ей тащить телегу, а когда телега устает, они оба ее тащат.

Как-то раз я спросил Ханоха, хорошо ли он зарабатывает. Он ответил: «Слава Богу, больше, чем мы заслуживаем у Него, у Благословенного. Если бы мы заслуживали больше, Он бы и давал нам больше».

Я спросил: «Разве ты не стоишь большего?»

Он сказал: «Доказательство тому — что Он не посылает мне больше».

Я сказал: «Может быть, Он бы посылал тебе больше, если бы орудия твоего труда тоже были побольше?»

Он сказал: «Он, может быть, и посылал бы, но Его посланцы наверняка задержали бы Его послание в своих руках».

Я спросил: «И ты тоже недоволен людьми?»

Он ответил: «Я не имею привычки размышлять, я всего лишь произношу своими устами все, что Благословенный вкладывает мне в рот».

Я подумал — а что, если дать ему, этому Ханоху, побольше денег, чтобы он сменил малые орудия своего труда на большие и его доходы не были бы такими маленькими. Я сунул руку в карман, достал кошелек и сказал: «Вот тебе, Ханох, за твой труд».

Сначала я хотел дать ему все, что найду в кошельке, но, когда достал кошелек, передумал и протянул ему маленькую монету. Воистину, хотел Святой и Благословенный дать ему, этому Ханоху, весь кошелек, но посланец Его задержал руку дающего.

Этот Ханох — мозги у него слабые, ему не в толк все, что выше его кипы[74]. Но, несмотря на это, я иногда беседую с ним даже о вещах всемирного значения и объясняю ему их. А если он не понимает, я пытаюсь растолковать ему на примере. Но он и тогда не все понимает, потому что для такого рода вещей требуется немного воображения.

Я спрашиваю его: «Знаешь ли ты, Ханох, что такое воображение?»

Он: «Не знаю».

Я говорю ему: «Тогда садись, я тебе объясню. Воображение — это то, благодаря чему существуют все, пришедшие в этот мир, — и я, и ты, и твой конь, и даже твоя телега. Почему так? Смотри, ведь ты направляешься в деревню из-за того, что ты воображаешь, будто тебя там ждет заработок. А твоя лошадь воображает, что там ее ждет корм. А твоя телега воображает, что там ее ждет отдых. Значит, если бы не сила воображения, вы бы вообще туда не ездили. Но это именно то, что я сказал, — мир существует только благодаря воображению. И счастлив тот, кто может использовать силу своего воображения, чтобы обеспечить свой дом и свою семью. И „ой“ тому, кто использует силу своего воображения для всякого рода суетных дел. Например, те, которые играют в театре и показывают разные представления. Как-то раз я был в театре, где ставили некую драму. Я сказал тем, кто сидел со мной рядом, что могу заранее угадать, чем кончится эта драма. И действительно, так оно и было. Потому что я вообразил себе все действия этого спектакля, одно за другим. И я сделал это силой самого простого воображения. Если бы я воспользовался силой высшего воображения, то наверняка бы ошибся, ибо большинство этих пьес создается с помощью самого простого воображения, на высшее их не хватает.

Но я вижу, Ханох, что ты не знаешь, что такое театр. Давай я тебе расскажу. Театр — это такой дом, куда приходят всякие зажиточные домовладельцы. Но зачем они приходят в этот дом, если у них есть собственный? Потому что человеку порой надоедает собственный дом и тогда он идет в другой. А этот другой дом, театр, он вот как устроен. Там работают люди, которые притворяются, будто не знают, что у домов есть стены, и делают вид, словно им поэтому известно все, что происходит внутри этих домов, и показывают хозяевам этих домов то, что вроде бы происходит в их домах, а те радуются, и смеются, и хлопают в ладони, и кричат: „Прекрасно! Прекрасно!“ Разве они не знают, что это совсем не прекрасно, поскольку это неправда? Но видишь ли, каждый из них думает, что это верно в отношении другого. Есть, однако, один человек, который так не думает, потому что этот человек живет сразу в двух этих домах и потому знает, что происходит в каждом».

Однако оставим театры и представления и поговорим лучше о чем-нибудь другом. Как-то раз я сказал ему, этому Ханоху, в каком году он родился. Ханох был очень удивлен. Он не знал, что само имя благочестивого еврея позволяет понять, в каком году он родился. Каким образом? В силу того, что имя «Ханох» было дано Ханоху в честь праведника ребе Ханоха из Олеска[75], поскольку этот праведник умер точно в год его рождения. Если бы наш Ханох родился на год раньше или годом позже смерти этого праведника, отец назвал бы своего сына именем другого праведника того, который умер точно в этот другой год.

Потом я тем же способом объяснил ему имя его лошади. Он говорит о ней: «Моя правая рука», а городские дети прозвали ее Кобылицей Фараона, однако на самом деле ее имя Ханушка, то есть уменьшительное от Ханох. Но так как негоже называть скотину именем праведника, я везде называю ее «Хенох».

«А теперь, — сказал я, — хорошо было бы выяснить, как нам называть твою телегу. Коляской ее назвать нельзя, потешу что, во-первых, в коляску запрягают сразу несколько лошадей, а во-вторых, у пророка Аггея сказано: „Опрокину колесницы и сидящих на них“[76]. Но ты, Ханох, человек скромный, тебе бы не возницей быть, а пастухом. Ходил бы ты со стадом овец или сидел, наблюдая за ними, и читал бы псалмы, как царь Давид, и вся Страна Израиля расстилалась бы перед тобой на юг, на север, на запад и на восток. Хочешь — сидишь на берегу ручья и говоришь себе: „Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим“[77], хочешь — поднимаешься на гору и говоришь: „Произращает на горах траву, <…> дает скоту пищу его“[78]. А если ты боишься разбойников, то зря. Было однажды, поднялся мальчик на вершину Эфраимских гор пасти своего ягненка. Пришел араб, украл ягненка и зарезал его. Мальчик горько плакал. Услышал его другой пастух, нашел араба и стал судить его судом Торы, как сказано в главе „Мишпатим“[79]. Пошел араб домой и принес отцу мальчика четырех овец за одного ягненка. Отец мальчика спросил: „Что это?“ Араб сказал: „Я украл у твоего сына ягненка и зарезал его, и пришел пастух из ваших, из сынов Моисеевых, и велел мне уплатить ущерб вчетверо“. Услышали эту историю другие сыны Израиля, поднялись все на вершину той горы и сказали тому пастуху: „Господин наш, сын Моисеев, нас каждый день грабят, нас каждый день режут, нас каждый день убивают, приходи пасти стадо, обреченное на погибель!“ Сказал тот: „Подождите минутку пока минет гнев Святого и Благословенного, и тогда Он даст нам разрешение вернуться в Страну Израиля. И положитесь на милость Благословенного, Который будет хранить вас, как пастух — свое стадо“».

С того дня, что я познакомился с Ханохом, я ни разу не видел, чтобы он так веселился, как во время моего рассказа. Чтобы порадовать его еще немного, я начал рассказывать ему о горах Страны Израиля, которые в вечернее время наливаются золотом, о ее долинах и ущельях, где родники, точно бирюза, о ее солнце, которое окутывает человека, словно талит, и о дождях Страны, которые Всевышний дарует евреям, когда они выполняют Его волю и одна капля которых способна заполнить всю микву[80]. А если там идет снег, то Святой и Благословенный сразу же затем посылает солнце, чтобы оно растопило этот снег. Потому что Страна Израиля — не то что страны других народов, где снег вдет без перерыва, а солнце прячется и целыми днями не выходит, и человека так заносит снегом, что он исчезает под ним, жена и дети зовут его и не дозовутся. Где же оно, это солнце, нет в нем, что ли, жалости к сынам Израиля в галуте? Да вот, видно, занято оно в ту пору, наливая золотом апельсины в Стране Израиля, и потому не может навестить галут.

Нет человека, более подходящего для такой беседы, чем Ханох. Но с ним нужно быть настороже и не заноситься, не то он, увидев, как много ты знаешь, тотчас возомнит тебя пророком. Я уже не раз упрекал его в этом, объясняя ему, что сам пророк не знает ничего, он всего лишь посланник Всевышнего и не может ни убавить, ни прибавить к Его посланию. А с того дня, как Божественные откровения прекратились, прекратились и пророчества. И тут я вернулся к началу нашего разговора и объяснил ему, в чем разница между воображением и реальностью: реальность — это хлопоты без свадьбы, а воображение это свадьба без хлопот.

Закончив все эти разъяснения, я отпустил его с миром. Во-первых, чтобы не слишком утомлять его разговорами, а во-вторых, потому, что его лошади надоело стоять без дела. А на прощание попросил привезти мне новые дрова для печки, потому что за грехи наши мы были изгнаны из нашей страны и нам тяжелы холода галута.

Глава двадцать третья

Завсегдатаи Дома учения

Да воздастся Ханоху добром зато, что он хорошо выполняет свою работу. Каждые два-три дня он привозит в Дом учения полную телегу наколотых дров, и я аккуратно укладываю их возле печки. Вся красота печки — в дровах, и вот я присаживаюсь перед ней и разжигаю ее. Пламя разгорается, дрова шипят в огне, и смола капает с них и пузырится. Иногда внутри полена появляется древесный червь и тут же сгорает. Я говорю ему, этому червяку: «А что, в печке священника тебе было бы лучше?» Но он только извивается от жара и ничего не отвечает. А поскольку он мне не отвечает, то и я воздерживаюсь от долгих разговоров с ним. И не в том дело, будто я смотрю на него сверху вниз, — просто червяк, который извивается, будучи удостоен сгореть в Доме учения, не заслуживает того, чтобы с ним разговаривать.

Но кто это донес людям, что в старом Доме учения топится печка? Не иначе как птица небесная. Многие уже годы люди не заглядывали в этот Дом, но вот спустилась с неба птица, села на крышу и обнаружила, что от дымовой трубы плывет тепло. Она позвала своего супруга, позвала сыновей, позвала дочерей, все они прилетели и уселись вокруг теплой трубы. Вскоре вся труба была окружена птицами.

Проходила мимо женщина, подняла глаза и сказала своей приятельнице: «Дорогая, смотри, сколько птиц собралось на крыше! Что они там увидели? Ой, смотри, дым над Домом учения!»

Приятельница ответила: «Я думаю, дорогая, что этот иерусалимец топит там печь, вот птицы и прилетают погреться около дымовой трубы».

А та сказала: «Дорогая, я побегу рассказать об этом своему мужу».

А приятельница ей: «Да-да, иди, дорогая, расскажи мужу, а то ведь мне некому рассказывать, мой муж погиб на войне».

Та пошла и сообщила своему мужу. А тот вышел из дому и пошел в Дом учения. И обнаружил, что там тепло и горит печь. Он протянул руку к печке и сказал: «Какое блаженство!» Согрелся, и взял книгу, и стал читать, пока веки его не смежил сон, и он задремал. А потом проснулся и сказал: «Ну рай, чистый рай!» Я решил, что ему, наверно, показали во сне рай, где сидят праведники, изучая Тору, и это было похоже на наш Дом учения.

И я подумал: вот этот человек — чего ему не хватало? Немного тепла, немного Торы, немного Дома учения, немного сладкой дремоты. Я не из тех, кто вступает в споры с Богом, но тут я сказал: «Властитель мира, Ты, Который создал весь мир и в руках Которого весь этот мир находится, — неужто Тебе трудно дать каплю удовольствия Твоим излюбленным и измученным сынам?»

Назавтра этот человек снова пришел. Но, войдя, уже не бросился к печке греться, а раньше взял книгу. Евреев не обвинишь в неблагодарности: когда Всевышний дает им немного по их нуждам, они сразу же возвращают Ему, если можно так выразиться, по Его нуждам. Более того, они даже предваряют Его желаниями свои потребности.

Через час вошел еще один человек. Он поступил точно так же, как первый. Я поднялся, добавил дров в печь и наказал им: «Давайте, дрова, делайте свое дело, ведь оно доставляет людям удовольствие».

Сидят два человека рядом, и книги перед ними. По их радостным лицам видно, что они изучают еврейский закон, Галаху. С тех пор как разрушен Храм, нет у Всевышнего, благословен будь Он, иного места в этом мире, кроме четырех локтей Галахи. Счастливы изучающие Тору, ибо своим изучением они расширяют мир Святого и Благословенного.

Огонь ликует в печи, и губы читающих шепчут. Большая гора, что против Дома учения, отбрасывает тень и затеняет окна. Окна темнеют, как будто на них опускают занавески. Мои гости поднялись, подошли к раковине, помыли руки и произнесли дневную молитву, минху. Я тоже поднялся и зажег светильник. Один из них сказал: «А вот и свет». А второй добавил: «Свет для евреев».

Мало-помалу фитиль съел весь керосин, а огонь съел весь фитиль. Мои гости закрыли книги и встали. Обняли на прощание печь, поцеловали мезузу[81] и вышли, размягченные. А я запер дверь и вернулся в гостиницу.

По дороге я подумал: «Если телу уже тепло, почему глазам должно быть темно?» Наутро, когда Ханох привез очередную охапку дров, я сказал ему: «Вот тебе деньги, купи керосин и свечи, нальем керосин в светильники и зажжем две-три свечи. Разве не сказано: где Тора, там и свет?»

Ханох вернулся с банкой керосина и фунтом свечей. Я сказал: «Чем ты думал, Ханох, почему ты купил тонкие свечи? Неевреям, которым не нужно изучать Тору, тем достаточно тонких свечей, но евреям, которые изучают Тору, нужны толстые свечи. Если бы я присутствовал при сотворении мира, я бы попросил у Всевышнего, благословен будь Он, повесить в Домах учения солнце, луну и все звезды до единой».

Я налил в светильники керосин, поставил в подсвечник на пюпитре две свечи, поглядел на нашу печь и на свечи, припомнил солнце и звезды и снова повернулся к Ханоху. «Все, что Всевышний сделал в Своем мире, — сказал я ему, — Он сделал хорошо, а после этого Он еще вдобавок надоумил нас делать для себя по Его образцам. Он создал солнце, чтобы согревать мир в жаркие дни, и этим надоумил нас сделать печь, чтобы согреваться в холодные дни. Он подвесил луну и звезды к небосводу, чтобы они светили ночью, и этим надоумил нас сделать себе свечи и светильники, чтобы они светили нам в домах».

Ханох уже навострил было уши, рассчитывая услышать продолжение, да и я тоже готов был продлить свое прославление Всевышнего, но в этот момент в Дом учения вошел человек, и это меня остановило. Так что я прерву свои речи во славу Господа, посмотрим лучше, что делают Его создания. Этот вошедший (его имя Леви), в отличие от двух вчерашних, Шимона и Реувена, не взялся сразу за книгу и не стал расширять мир Святого и Благословенного, а первым долгом обнял печь и тяжело вздохнул. Наверно, подумал про себя: «Какой большой и светлый дом, а у меня жена и дети больные, и в доме холодно и темно».

На следующий день в Дом учения пришли Иегуда, Иссахар и Звулон. Иегуда и Иссахар сели за книги, а Звулон остался возле печки, не стал изучать Тору и не стал расширять мир Святого и Благословенного, хотя видно было, что он получает удовольствие, глядя, как читают другие.

А что же Дан? Мало того что он заявился в Дом учения с ведром, точно неотесанный простолюдин, так он еще воспользовался запасами Дома, как тот же простолюдин: согрел кости у нашей печки, а потом наполнил свое ведро раскаленными углями, чтобы отнести жене, которая в это время стояла на рынке, дуя на окоченевшие пальцы.

Не так уж много времени прошло, а в нашем Доме учения собрались и все остальные сыновья праотца Иакова — Иосиф, и Биньямин, и Нафтали, и Гад, и Ашер. Все это были наши шибушские евреи, но я счел более благозвучным назвать их этими достойными именами в честь их достойных дел, потому что их подлинные имена звучали уродливо — Шимке, Йошке, Вапчи, Годзик и тому подобное.

И если вы ищете во всем этом что-либо хорошее, дорогие мои друзья, то спешу вас известить, что с того дня мы стали ежедневно проводить совместную молитву. Вот свидетельство тому, что если где появляется какое-то место, от пребывания в котором еврей получает удовольствие, то следом за ним в этом месте вскоре появляются другие евреи. А как только их собирается десять, они уже могут молиться как община.

Я избегаю вести эти молитвы. Во-первых, потому, что в Стране Израиля я уже усвоил несколько молитвенных обычаев, которые не в ходу здесь, и боюсь сбиться с одного на другое, и, во-вторых, потому, что у большинства молящихся в нашем Доме учения время траура, не про нас будь сказано, а такие люди всегда идут без очереди.

Два слова во славу еврейской молитвы. Большую часть дня мои прихожане сидят рядышком и изучают Тору. Когда же приходит время дневной молитвы, они закрывают книги, моют руки, произносят благословение над благовониями, зажигают свечу на пюпитре и произносят «Ашрей», «Кадиш» и «Шмоне эсре»[82]. Перед тем Всевышний говорил с ними посредством Своей Торы, а теперь они говорят с Ним посредством своей молитвы.

Иногда заглядывает к нам какой-нибудь еврей, идущий с рынка, — греет руки, склоняется в молитве и произносит «Ашрей». Голос у него слабый, устам, которые весь день говорили на чужом языке, трудно выговаривать слова на иврите, поэтому его речь выглядит отрывистой, и, кроме того, сердце жалит его, точно аспид, потому что он простоял целый день на рынке и не окупил свои расходы, а тут пришло время минхи, и он оставил свой товар ради молитвы, а ведь не исключено, что как раз в ту минуту, когда он молился в Доме учения, на рынке появился тот самый крестьянин, который дал бы ему заработать свой грош. А он оставил все дела и пошел молиться.

Закончив молитву, люди не выходят из Дома учения, не прочитав предварительно главу из Мишны, из «Эйн Яаков» или из «Шульхан арух»[83]. А тот, кто не привык к языку Галахи или Мишны, читает недельную главу Торы[84] или псалмы. Иногда кто-нибудь встает, чтобы уточнить цитату из Торы или раздел из Танаха[85]. Между нами говоря, все их слова незначительны. И тем не менее они свидетельствуют о том, что, хотя Тора ушла из этих мест, запах ее все еще ощущается. Иногда они говорят на будничные темы. В Доме учения не положено вести пустые разговоры, но в последнее время люди стали нарушать этот запрет. А тем более в нынешние времена, когда у каждого сердце стеснено и ему хочется выговорить душу.

Раньше я думал, что из рассказов человека можно понять, что с ним произошло. Но когда я увидел, что люди, прошедшие войну и даже пострадавшие на ней, больше рассказывают об ужасах погромов, а люди, пострадавшие в погромах, больше рассказывают об ужасах войны, я понял, что события, происходящие с человеком, — это одно, а его рассказы — другое. Как-то раз я спросил какого-то человека, который был ранен в бою, а потом пострадал в погромах: «Как это так, что я ни разу не слышал от тебя ни о войне, ни о погромах?» Он ответил: «Человек говорит о своей беде, когда она уже позади, а я все еще в ней. И если хочешь, я тебе скажу, что муки поиска пропитания тяжелее мук войны и погромов. Когда мне удается принести жене фунт крупы, эта победа больше, чем все военные победы кайзера. И хотя человек, прошедший войну или погромы, не любит вспоминать о них, он охотно припоминает те удивительные случаи, которые с ним бывали, — например, когда ему удавалось перехватить часок сна в разгар боя или принести молока ребенку, мать которого была убита, когда кормила его».

А пока мы вот так сидим и беседуем, в Дом учения то и дело входят люди с ведрами: вот один вошел с ведром, наполнил его углями из печки и пошел к двери, а за ним, не успел он выйти, уже потаился второй и тоже наполнил свое ведро нашими углями, и тоже вышел как ни в чем не бывало. До того дошло, что люди в Доме учения возмутились и стали кричать: «Сказано ведь в „Шульхан арух“, что запрещено отнимать от высших потребностей и брать себе на бытовые!» А покричав, предложили мне сделать отдельный ключ для печи, иначе в Доме учения вообще не останется горячих углей — ведь все торговцы и торговки, которые мерзнут на рынке, только и мечтают согреться, а тем, что я не запираю перед ними дверь, я как бы сам приглашаю их прийти и взять у нас углей.

Я сказал: «Замок сделать легко, но я боюсь — потеряю и этот ключ, как потерял однажды ключ от Дома учения, а тогда и сам замерзну от холода. И потом, если я даже закажу ключ для печки, то пока придет слесарь да пока он сделает этот ключ, холода пройдут, и угли наши никому уже не будут нужны, а я зазря окажусь злодеем».

Поэтому, когда спрос на наши угли возрос, я просто велел Ханоху привозить дрова каждый день. Теперь мне уже некогда разговаривать с червяком, который сгорает в пламени, — я все время занят тем, чтобы согревать жителей Шибуша.

Сколько я себя помню, я всегда ненавидел такие формы, что составлены из разнородных частей, которые не сочетаются друг с другом, особенно рисунки, отдельные части которых вполне реальны, но связаны и соединены не так, как в реальности, а исключительно воображением художника. Пуще же всего мне ненавистна подстановка конкретного предмета в рисунок, долженствующий изображать что-то воображаемое, когда воображающий таким способом уподобляет некое высшее состояние души телесному предмету, как это делали некоторые комментаторы стиха: «Не делай себе кумира». И поэтому я удивился самому себе, когда вдруг начал искать основания для своих поступков и пришел к выводу, что вижу некую символику в том, что я, человек из Страны Израиля, принес тепло им, людям галута.

Кроме Реувена, Шимона, Иегуды и других, которые большую часть времени регулярно проводят в Доме учения, у нас можно встретить также знакомого вам Игнаца. Но он приходит отнюдь не для того, чтобы погреться, и, понятно, не для того, чтобы изучать Тору и молиться. Сомневаюсь, что он способен прочесть даже «Шма Исраэль»[86]. Игнац — пример «отрока, оставленного в небрежении»[87]: он не учился в хедере, а когда вырос, шатался по улицам, пока ее пришла война и не сделала его солдатом. А вернувшись с войны, стал нищим с протянутой рукой. И если теперь он приходит в Дом учения, то лишь для того, чтобы получить у меня милостыню, потому что с тех пор, как мы начали топить, я больше сижу здесь, чем хожу по улицам, и вот он стал приходить сюда, чтобы найти меня.

Из уважения ко мне Игнац изменил обращение и теперь просит у меня милостыню на святом языке, гнусаво вымаливая «маот»[88]. И когда протягивает руку, не показывает своего лица. Он уже знает, что я дам ему, даже если он не будет демонстрировать свое увечье.

С того дня, когда Долек при мне протянул ему стакан водки, чтобы тот выпил ее через дырку в лице, заменяющую ему нос, а я упрекнул Долека, сказав: «Как может человек, рожденный еврейской матерью, так жестоко обращаться с ближним», Игнац проникся ко мне любовью, и я однажды слышал, как он сказал, что если бы не так нуждался, то вообще не брал бы у меня денег. И добавил, что если бы он и не просил, я бы все равно ему давал, насильно, потому что я человек милосердный и у меня доброе сердце, поэтому я не могу видеть брата своего в беде и даю, даже если у меня не просят.

Игнац худощавого телосложения и держится прямо, у него гладкое лицо, на котором не растет ничего, кроме усов под дырой от носа. Они у него завиты вверх и обрамляют эту дыру, делая ее похожей на стелу. На груди у него висят медали. Некоторые из них он сам заслужил на войне, другие снял, для украшения, с груди товарищей, погибших на фронте. До войны он ухаживал за лошадьми и пересаживал ездоков из коляски в коляску, а порой подрабатывал сутенерством, хотя нужды в нем особой не было, потому что были другие, постоянные сутенеры, которые дежурили у дверей, чтобы указать путь грешникам; предпочитающим свое тело своей душе. Жители Шибуша расходились в суждениях об Игнаце. Некоторые говорили, что его мать еврейка, а отец из христиан. Дело будто бы было так: в одной деревне под Шибушем лет сорок назад недоставало евреев для миньяна, и тамошние евреи в Дни трепета ходили молиться в город. Однажды в канун Судного дня корчмарь и его жена отправились таким манером в Шибуш, а малолетнюю родственницу оставили дома, потому что она была больна. Ночью пришли бандиты, ограбили корчму и подожгли ее. Один из них нашел маленькую девочку, которая пыталась спрятаться в саду, и изнасиловал ее, От этого-то будто и родился Игнац. А другие говорят, что и его отец, и мать родом из Страны Израиля, но отец был человек плохой, увлекся другой женщиной и бросил беременную жену, а когда родился Игнац, матери оказалось трудно его содержать, она пошла в Большую синагогу и положила ребенка на кучу старых бумаг. Там его увидел бездетный возчик, забрал к себе домой и возился с ним, пока не началась война, а тогда Игнаца призвали в армию, и там осколок раздробил ему нос. После войны он вернулся в Шибуш и благодаря своему особенному увечью приобрел преимущество перед остальными городскими нищими. Хотя в городе он не единственный увечный, но никто другой не зарабатывает так хорошо, как он. Недействительно, в его увечье есть что-то, чего нет у других. Другие инвалиды — например, безрукие, — пока раздумываешь, как он возьмет твой грош, если у него нет руки, уже забываешь этот грош достать. И также с безногими — пока засунешь руку в карман, уже успеваешь пройти мимо него, а у него ведь нет ног побежать за тобой — вот и не успеваешь ему дать. Не то Игнац — он протягивает к тебе руку, и бежит за тобой, и таращится на тебя всеми своими тремя отверстиями, и кричит «пенендзы!» — и ты тут же бросаешь ему грош, лишь бы только он не таращился на тебя. А тем более если он говорит: «Маот» — это слово выходит из его рта как нечто отвратительно гнусавое и тут же пропадает в отверстии его отсутствующего носа.

Я, конечно, правильно сделал, что поругался с Долеком по поводу этого бедняги. Но слова, которые я ему тогда сказал, не пошли мне на пользу. Когда пришла моя очередь, я увидел, что я так же жесток, как он. В тот день, когда Игнац впервые пришел в Дом учения попросить у меня милостыню, я разрешил ему войти и погреться. А когда собрался уходить, не нашел своего пальто. Назавтра я увидел его на Игнаце. Я стащил с него пальто, и тогда он вперился в меня двумя своими глазами и дыркой вместо носа и сказал: «Разве может человек, рожденный еврейской женщиной, быть таким жестоким с братом своим и стаскивать с него свое пальто в такой холодный день?»

Он отплатил мне той же мерой, что я отмерил Долеку.

Глава двадцать четвертая

Три толкования

Вернусь к нашим делам. Теперь мы каждый день молимся в нашем старом Доме учения три раза, а в субботу четыре. О чем же рассказать сначала, а о чем в конце? Если по здравому смыслу, то начинать нужно с шести обычных дней, трудовых, которые насыщают наше тело, если же рассуждать с высшей точки зрения, то начинать надлежит с дня субботнего, который насыщает нашу душу. Но поскольку дни труда нашего Господь сотворил раньше святой субботы, то начнем все же с них.

Так вот, каждый день мы молимся три раза в миньяне, а в понедельник и четверг еще и читаем Тору. Кто в этот день ведет молитву, тот идет к шкафу, где хранятся свитки Торы, вынимает свиток, поднимается с ним на биму[89], кладет свиток на стал и говорит: «Да проявится и станет зримым царство Его над нами в скором времени. И пусть же дарует Он уцелевшим из нас и уцелевшим из народа Своего, дома Израиля, расположение, милость, милосердие и благоволение» — и потом читает из Торы. А перед тем как возложить свиток обратно в Ковчег, он произносит: «Да будет воля Отца нашего Небесного на то, чтобы вновь возвести Дом жизни нашей и возвратить Свое Присутствие в нашу среду вскоре, в наши дни… Да будет воля Отца нашего Небесного на то, чтобы сжалиться над нами и над уцелевшими нашими и отвести гибель и мор от нас и от всего народа Своего, дома Израиля… Да будет воля Отца нашего Небесного на то, чтобы сберечь среди нас мудрецов Израиля, их и их жен, сыновей, дочерей, учеников и учеников их учеников во всех местах их пребывания». И потом просит смиловаться «над нашими братьями, всем домом Израиля, находящимся в беде или в неволе, пребывающим в море или на суше, — да сжалится над ними Вездесущий и выведет их из теснин на простор, из мрака к свету и из рабства к избавлению, ныне, без промедления, и в скором времени».

А вот пришли и письма от этих наших братьев — тех, что покинули Шибуш в день моего приезда. Каждое слово покрыто слезами, каждая буква кричит «ой!». Двинулись они из Шибуша, много дней провели в дороге, ночевали в разных местах, потом деньги кончились, пришлось просить подаяния у людей, щедрость которых была куда меньше их черствости. В конце концов добрались все-таки до корабля, поплыли по морю, а море грозится утопить, потому что корабль дряхлый и для плавания малопригодный. Были даже предположения, что владелец корабля нарочно хотел его потопить, чтобы получить деньги по страховке и построить себе новый. (Я и раньше слышал, что об этом корабле писали в газетах, не упоминали только, что на нем было полно евреев.) Наконец ускользнули от морской угрозы, взошли на сушу, а суша их доконала. Куда ни придешь, даже войти не позволяют. А если тамошние знатные евреи берутся хлопотать за них перед властями и вельможами, то их оставляют на день-другой, но потом снова шлют в какое-нибудь иное место, а там с ними опять то же самое происходит, что и везде. Всякая страна для них чистый ад. Разве что к адским мукам грешники присуждены лишь по будням, а в субботу даже в аду отдых, эти же и в субботу не имеют отдыха. Злодеи в преисподней, как только кто пожертвует за упокой их души, сразу получают освобождение от адских мук, а у этих вынимают всю душу и лишь усугубляют их мучения. Уж на что тяжко было на войне, но на войне хоть были враги и были друзья, а для этих теперь — весь мир враги. На войне тебе хоть довольствие было от кайзера, а тут все кайзеры мира их только голодом морят.

А еще пришла ка мне Фрейда-Кейсариха с сыновним письмом. Те, кто читал ей это письмо до меня, жестокие были, видно, люди, брались читать и читали с упреком, кололи ей тело, словно огненными иголками. Но у меня, сказала Фрейда, у меня сердце доброе, а голос мягкий, она еще помнит, как я в детстве называл ее «Фейди», я не буду к ней жесток, прочту ей сыновнее письмо спокойно. Не так, как те, которые читают, только чтобы вывести ее из себя.

Все письмо я уже не помню, лишь несколько строк, вот такие: «Под угрозой смерти, мама, не найду я никаких хороших вестей для тебя, потому что Господь и люди не дают мне покоя, я уже не помню даже, что я тоже человек. А я человек, но об этом можно сегодня только жалеть, потому что даже собаке лучше, чем мне. Ведь собаку, глядишь, и пожалеют, а меня все гонят вон, и нет никого на земле, кто бы меня пожалел. Вот пришел я в город и говорю себе: „Поселюсь здесь, заработаю себе честным трудом на хлеб, мало ли, много ли, и тебе пошлю, бедная моя, безутешная мать“. Так нет — пришли, и согнали меня с места, и сказали: „Вон!“ Пошел я в другой город — и там тоже не нашел покоя. Только ногу поставил — набросились на меня, затоптали мою честь, сравняли меня с землей: давай, говорят, уходи, убирайся прочь! И так поступают с человеком, которому всего-то и нужно, что на кусок хлеба заработать. Видать, Творец все дни над ним посмеивается, а ведь этот человек перед Богом не грешил, только служил Ему верой и правдой. Чему мне уподобить себя, с чем сравнить, матушка оставленная моя, если я стал совсем как уличная грязь, которую всякий прохожий с обуви побыстрей стряхнет, — а ведь и надо мной восходит солнце, и мне сверкают вечерние звезды. Но, увы мне, погасла звезда моей удачи, и даже солнце не овеет своими крылами потерянного и несчастного сына твоего. Зачем ты родила меня, мама моя дорогая, добычей для зверя в человеке».

Оставим, однако, до времени всех этих измученных братьев наших. Будем надеяться, что Всевышний и впрямь сжалится над ними и выведет из нужды к достатку и из тьмы к свету, и мы еще получим от них хорошие вести. Ведь с умножением зла множится и надежда. А пока восславим дарованную нам Всевышним субботу.

Я не из тех, у которых что ни день — то суббота, но вот что я вам скажу, дорогие мои братья: от сотворения мира и доныне не было у нас, у евреев, ни единого дня отдохновения. Сначала было у нас рабство египетское, потом мы стали рабами золотого тельца, потом служили всем царям Востока, потом трудились на всех царей Запада. Как не устать? Так что ж плохого, если мы просим себе один такой день, который весь был бы суббота и полный отдых от трудов?

Первую нашу субботу в Доме учения мы провели так. Моя гостиничная хозяйка пожертвовала нам две скатерти для столов, и еще одну скатерть я купил сам для стола, за которым я изучаю Тору. Расстелил скатерти на всех трех столах, зажег две лампы, и свечи тоже, и все те, кто ходит к нам обычно, пришли на молитву. Между нами говоря, пришли в затрапезной одежде, потому что специальной субботней одежды у них нет. И все же заметно было, что в них произошло какое-то изменение. Это изменение происходит с каждым человеком в канун субботы, с наступлением темноты. Ведь человек затем и был сотворен в канун субботы, чтобы войти в нее чистым, и когда бы не согрешил в раю, то все его дни так и были бы субботами. И вот теперь, как только наступает субботний вечер, душа сразу вспоминает свою первую субботу в раю и меняется к лучшему.

Собрались, и один из нас, Шломо Шамир, приветствовал субботу обычным нашим распевом и с принятой у нас интонацией. Когда он произнес благословение: «И раскинь над нами шатер мира…»[90] — всем нам показалось, будто Святой, благословен будь Он, в ту минуту самолично простер над нами этот шатер. До той поры мир был для нас только в простом шатре, который суть временное убежище, а как только Шломо сказал: «И пусть хранят сыновья Израиля субботу…»[91] — это было так, будто мы вошли в постоянное жилище, где мир установлен на века. Не преувеличу, если скажу, что в ту минуту мы видели лицом к лицу, как Святой, благословен будь Он, собственной персоной заключает с Израилем мирный союз навечно.

Этот Шломо Шамир, который приветствовал субботу, он обойщик по специальности, но умеет читать Тору и вести молитву. Он даже получил знак отличия за свою молитву. Как получил? А вот было раз, еврейские солдаты собрали миньян в Дни трепета, и этот Шломо вел у них молитву. Проходил мимо командир его батальона, услышал, как он ведет, сказал: «Ну, герой» — и велел дать солдату Шамиру медаль за доблесть.

Закончив молитву, мы пожелали друг другу: «Субботнего мира и благословения» — и спокойно разошлись по домам. И я тоже пошел домой. Вернее, в гостиницу, ведь я постоянно живу в Стране Израиля, так что мой настоящий дом — там, далеко, за сотни километров отсюда, а здесь я — не более чем путник, зашедший на ночлег.

Поскольку о будничном столе в гостинице я уже рассказывал, тем более чувствую себя обязанным рассказать теперь о столе субботнем. В субботний вечер мы обычно сидим втроем — хозяин гостиницы, его жена и я. Их сыновья и дочери приходят к столу, когда им заблагорассудится, а прийти именно в тот час, когда их отец освящает вино и поет субботние песни, им на ум не приходит. Что же до других гостей, то если есть гость и если он соблюдает субботу, то обедает с нами, а если не соблюдает, Крулька накрывает ему отдельно. В будние дни каждый гость в гостинице господин над хозяином, но в субботу хозяин сам себе господин. Потому что в будние дни человек сам должен добывать для себя пропитание, вот он и занимается своей едой и подчиняет себя дающим ее. В субботу же, когда все расходы оплачивает Всевышний, человек свободен от заботы о заработке да и от бремени забот о других тоже.

В синагогу мой хозяин по субботам не ходит. Ему тяжело ходить из-за ревматизма, а его синагога находится далеко от дома. Но в другую, поближе, он идти не хочет — что толку менять одно место на другое. Встречает субботу дома и ждет меня с обедом.

Я прихожу, он кладет перед собой свой маленький сидур[92] и благословляет вино — рюмка в руке, открытый сидур перед глазами. Ему лет за пятьдесят, и я так полагаю, что не меньше тридцати из этих лет он каждый субботний вечер вот так же благословлял вино, а поскольку в году пятьдесят суббот, то поди сочти, сколько уже раз он так благословлял. И все равно всякий раз, когда благословляет, держит перед собой открытый сидур. Во-первых, у него порой заходится сердце, и он боится, что может ошибиться в молитве. А во-вторых, с сидуром у него случилось чудо, сидур спас его от верной смерти. Во время войны в него выстрелили из ружья, а сидур в это время лежал у него на сердце, и пуля продырявила его в точности до той страницы, где благословение субботнего вечера.

Разломав хлеб, он поет, как положено: «Каждый, кто освящает седьмой день, удел его — святость…»[93] Голос у него прерывистый и низкий, не голос, а будто эхо доносится из груды сырых поленьев. Но таящееся в его сердце волнение сообщает этому напеву некую монотонность, некую мелодию, которая кажется отзвучавшей еще до того, как она прозвучала. Лицо у него в эту минуту грустное, плечи шевелятся, и он иногда шарит рукой под столом, словно ищет, за что ухватиться. Жена сидит напротив, сложив руки на груди, и смотрит на него порой с нежностью, порой с беспокойством. А когда он доходит до последнего стиха: «Их праведность будет светить семь дней», — она встает и приносит ему из кухни соус. Крулька идет вместе с ней и приносит соус ей самой, а потом возвращается в кухню и приносит мне овощной суп.

Как-то хозяйка сказала мне: «Когда я сижу вот так с мужем в субботний вечер, и стол накрыт, и белая скатерть на столе, и свечи зажжены, я недоумеваю: после всех тех бед, что свалились на нас, когда муж был на войне и каждую минуту мог, упаси Бог, погибнуть, и я с детьми скиталась по чужим домам и вроде тоже не должна была уцелеть, а вот не только уцелела, но и удостоилась спокойно встречать субботу».

И еще она сказала, по поводу своих сыновей и дочерей, что ее муж, который все дни войны был далеко и не мучился с ними, теперь, когда видит, что они что-то делают не так, сразу сердится. Но она, которая провела с ними все эти годы и видела, как они растут, не придирается к ним по мелочам. Наоборот, она благодарит Господа за то, чего они достигли. Ведь они тогда долго шатались по улицам Вены, как настоящие беспризорники, и никакой управы на них не было. А когда они и готовы были ее слушаться, у нее самой не было времени следить за ними, потому что она все дни напролет была занята работой и отрывалась от нее только для того, чтобы отнести сделанное заказчику, получить деньги и купить еду. А бывало, что и всю ночь до утра стояла у закрытой двери, ожидая, пока лавочник откроет свою лавку и выдаст ей ее паек. И когда наконец ей удавалось получить этот паек, она готовила себе и детям еду, и они сидели с ней вместе за столом, и радовались, и готовы были слушаться ее и сидеть с ней дома. Но если ей не удавалось получить паек вовремя, они поступали ей назло и шли в какую-нибудь столовку выпрашивать еду, а у нее не хватало сердца задерживать их дома, где они голодали.

Но почему же она иногда возвращалась с пустыми руками, ведь у нее были и деньги, и талоны на еду? Злые люди отталкивали ее, протискивались первыми и забирали свои пайки, а когда доходила ее очередь, лавочник закрывал перед ней дверь со словами: «Продукты кончились». В те дни многие люди лишились человеческого облика, и каждый готов был ограбить и украсть, лишь бы поесть. Однажды она всю ночь простояла перед дверью лавочника, а утром вернулась с пустыми руками. Вошла в трамвайный вагон, села и плачет, потому что продукты в доме кончились и детям нечего есть. Какой-то старик увидел ее и спросил: «Почему госпожа так печальна?»

Она рассказала ему, что муж ушел на войну, оставил ее с четырьмя детьми, их нужно кормить, и вот она шьет ранцы и сумки для солдат, а вчера оторвалась от работы, чтобы купить еду, пошла, простояла всю ночь у двери лавки, а когда пришла ее очередь, какой-то человек выхватил у нее талон и забрал себе ее паек. Вздохнул старик: «Сколько злобы в сердце человеческом. — И улыбнулся: — Не огорчайся, госпожа, что он забрал у тебя талон, ведь он мог забрать у тебя деньги».

Она ответила: «Чего стоят деньги, если на них нельзя купить еду?»

Он стал набивать свою трубку и говорит: «Это ты хорошо сказала: „Чего стоят деньги?“ Ведь если дети голодны, им не скажешь — если вам нечего есть, ешьте деньги».

А когда она уже собралась было выйти из вагона, он шепнул ей: «Пойдем со мной, госпожа, пойдем ко мне домой, я тебе дам за твои деньги мешок картошки».

Она поехала с ним дальше. Доехали до пригорода, пересели в другой трамвай и ехали до последней остановки. Вышли и пошли куда-то. И пока шли, этот человек все время ей улыбался и говорил такие хорошие слова, каких она не слышала ни от одного человека в Вене. И все время хвалил свою картошку, какая она у него крупная и тяжелая, не то что на рынке, мелкая и легкая, как перья. Когда они пришли к нему домой, он первым делом спросил, сколько у нее денег. Она сказала. Он опять набил трубку, затянулся и сказал: «Боюсь, у тебя не хватит сил дотащить все, что я дам тебе за эти деньги».

Она сказала: «Не бойся, господин, Всевышний даст мне сил. Ради детей, чтобы мои дети не голодали».

А он на это: «Будь благословенна, госпожа, что не забыла о Господе нашем на небесах, за это я добавлю тебе к картошке еще круг сыра».

Она отдала ему все свои деньги и хотела взять мешок. Но он сказал своему человеку, не то слуге, не то сыну: «Возьми этот мешок, донеси его до трамвая и не уходи, пока не занесешь в вагон».

Тот взял мешок, пошел с ней, а старик с женой проводили ее словами: «Иди с миром и помни нас добром».

А она жалела, что отдала за картошку все деньги до копейки, не оставила себе ничего, кроме платы за трамвай, и теперь ей нечем отблагодарить этого парня, который так ей помогает. Но тот сказал: «Не беспокойся», попрощался с ней и на прощание пожелал благословения ее еде. Через час она уже была дома, усталая и измученная, потому что всю ночь простояла под дверью лавки, да еще и мешок оказался очень тяжелый. Но радость придала ей силу, и, войдя, она тут же кликнула детей и сказала, чтоб они подождали немного, она сварит им картошку, а пока она сварится, даст им по куску сыра.

Дети с радостными криками бросились к мешку и развязали его. А когда развязали, то нашли в нем большой кусок цемента, а вокруг него комья земли.

Хозяин сидит и молчит, как обычно. С того дня, как я у них живу, он не сказал ни одного лишнего слова и ни разу не упомянул дни войны, хотя был в армии от начала до конца. Большинство мужчин в городе, оставшихся после войны; тоже о ней не говорят, в отличие от их жен, которые по любому поводу вспоминают те трудные дни.

Как я уже сказал, сыновья и дочери моих хозяев не сидят с нами за столом. Однако не потому, будто они избегают сидеть с родителями в субботний вечер — они иногда приходят, а иногда нет. Но в любом случае они никогда не приходят все вместе и не приходят слушать кадиш, а появляются чаще всего во время трапезы, и когда появляются, то садятся и едят, как в обычные дни.

Бабчи приходит откуда-то, сбрасывает шляпу, бросает сумку и швыряет куда-нибудь плащ, приглаживает волосы левой рукой, берет стул, садится, накладывает себе на тарелку и ест. Отец изредка поднимает глаза и смотрит на нее, и даже не столько на нее, сколько на ее вещи, которые она разбросала вокруг. Потом он снова опускает глаза, ощупывает свой сидур и молчит или возвращается к молитве. Когда же приходит Рахель, он отодвигает свой стул и спрашивает: «Где ты слушала кидуш? Ты слышала или не слышала? Почему ты мне не отвечаешь?»

Если она отвечает — нехорошо, если не отвечает — тоже нехорошо. Так или иначе, он выговаривает ей, а потом кладет руку на сидур и поет субботние песноспения.

Если же приходят Долек или Лолек, хозяин поднимает глаза и смотрит, покрыты ли их головы. Если они сидят с непокрытой головой в будни, это его не волнует, но за субботней трапезой он строг. Как-то раз Долек забыл покрыть голову и, получив замечание от отца, сказал ему: «Разве ты все еще торгуешь шляпами, что так заботишься, чтобы твой сын был в шляпе?» Хозяин встал, взял Долекову шляпу, растянул ее двумя большими пальцами и нахлобучил ее на голову сына с такой силой и злостью, что Долек даже вскрикнул.

Но этот субботний вечер прошел без неприятностей. Сыновья и дочери не пришли, и гостей в гостинице не было. Мы сидели втроем, ели и пили и произносили благословения. После ужина я вышел пройтись, дошел до нашего Дома учения и увидел, что он все еще освещен. Мне захотелось туда. Я достал ключ, открыл дверь и вошел. Какое-то время спустя появились несколько человек из наших. И неудивительно, ведь здесь было светло и тепло, а у них в домах царили холод и темнота. Они, конечно, зажгли субботние свечи, но у них свеча маленькая, освещает только то, что рядом, а весь дом остается в темноте.

Они вошли и начали с благословения субботы и нашего Дома учения, а также благодарности тому человеку, который пришел первым, и затопил печь, и зажег все эти свечи. Этот человек уже подумал было, что все их похвалы действительно относятся к нему, и даже испугался, как бы ему не слишком возгордиться собой. Опустил голову, чтобы не забывать, что он не больше чем прах земной, а потом поднял глаза, чтобы напомнить себе, что только по желанию Благословенного он живет и только по желанию Благословенного все происходит и в нужный час Он заберет его из этого мира, как маляр, который сметает сажу с потолка и замазывает его глиной. И в эту минуту он ощутил, что его наполняют страх и трепет. И вдруг возгордился этим своим страхом перед Благословенным, точно ребенок, на которого отец повесил украшения. И тут он понял, что не может избавиться от этих суетных размышлений, и что же он сделал, этот человек, — он открыл Пятикнижие и начал читать. И как только он прочел два-три слова Торы, его сердце тут же успокоилось и стало биться по-прежнему.

Люди увидели, что я в хорошем настроении, и предложили мне прочесть из Торы. Я сказал им: «Тора дана всему Израилю, так что даже тот, кто рта не умеет раскрыть, стоит ему открыть Тору, Тора говорит ему, что сказать».

А они попросили: «Тогда пусть господин открывает».

Я открыл Пятикнижие и прочел начало недельной главы: «И Иаков пробудился от сна своего…» до: «И убоялся и сказал: как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий»[94].

Не так сказал Иаков, как Авраам, который говорил: «На горе Господа усмотрится»[95], и не так, как Исаак, о котором сказано: «Исаак вышел в поле поразмыслить[96], а воскликнул „дом Божий“». И отсюда я перешел к трем возможным видам служения Богу. Один состоит в том, что человек видит в служении Богу смысл, высокий, как гора, и посвящает всю свою жизнь размышлениям о высоком. Другой вид служения — как в поле, где сеют и жнут и где хороший запах, как говорил Исаак: «Вот, запах от сына моего, как запах от поля»[97]. А третий вид служения, который для Всевышнего угодней всего, это служение Дому, как его назвал Иаков, избранный из праотцев. Ведь не случайно Всевышний, благословен будь Он, славит Себя словами: «Ибо дом Мой назовется домом молитвы»[98]. Сказано в книге «Зоар»[99]: «Гора и Дом — несмотря на то что все это одна ступень одно превосходит другое. „Гора“ — для остальных народов, когда приходят они, чтобы войти под Его крыла. „Дом“ для сынов Израиля, чтобы быть с ними, как жена с мужем в одном доме в радости, и возлегает над ними, как мать над детьми»[100].

Эти три понятия могут также символизировать три эпохи в истории Израиля. Первая эпоха, Гора, когда некоторые мудрецы полагали, что евреи вообще не нуждаются ни в домах, ни в полях, ибо поле порабощает своих владельцев — сказано ведь: «Царь полю раб»[101]. И по поводу дома тоже сказано: «И достанет ли у кого силы построить Ему дом»[102]. А если даже достанет, то все равно он в конце концов рухнет, ибо сказано также: «И обрушился дом на владельцев»[103]. Да и многие другие фразы говорят о том же, вроде: «Дом построишь и не будешь жить в нем»[104] или: «Должно разломать сей дом»[105] — и не дом поддержка человеку, потому что говорится: «Если бы пришел домой и оперся рукою о стену, и змея ужалила бы его»[106], но куда лучше, чтобы Израиль поднял глаза горе, как сказал Давид: «Возвожу очи мои к горам»[107]. Ведь гора — место высокое и свободное, а нет ничего лучшего, чем свобода, о чем сказано и в истории у Саула, ибо награда, которую он обещал за победу над Голиафом, это свобода, как сказано: «Царь… дом отца его сделал бы свободным в Израиле»[108].

Вторая эпоха — когда некоторые мудрецы выступили против своих предшественников и заявили, что плата за свободу превышает ее достоинства, ибо она, свобода, есть истощение и уничтожение, что подтверждается сказанным у Давида: «Между мертвыми свободный, как убитые, лежащие во гробе»[109]. И еще на ту же тему находим в словах о царе Азарии: «И жил в отдельном доме»[110], которые рабби Иона бен Джанах толковал в том смысле, что этот «дом» называется «отдельным», то есть свободным от соседей, из-за уединения царя Азарии, а уединился он потому, что Бог поразил его проказой[111]. А с другой стороны — о поле: «Приди, возлюбленный мой, выйдем в поле»[112], «чтобы возделывать его и хранить его»[113], а также: «Научил ее просить у отца ее поле»[114].

А третья эпоха, последнее из времен и конец всех времен, — это время, в котором мы живем, уставшие от всех предыдущих времен, когда мы уставали в горах, и нас видели, «рассеянных по горам, как овец»[115], и в отношении нас свершилось предсказанное: «И раскидаю мясо твое по горам… и землю плавания твоего напою кровью твоею до самых гор»[116], и то же самое мы познали в полях, где было с нами, как в казнях египетских: «Всю траву полевую побил град, и все деревья в поле поломал»[117], и о нас было сказано: «Остатками после них питались звери полевые»[118], и о нас было сказано: «Всякая плоть — трава»[119], и о нас: «Как навоз на поле»[120]. Так что если не на горе и не на поле, то нам остается искать «образ человека красивого вида, чтобы поставить его в доме»[121], а если каждый дом закрывает свой вход, то построим себе собственный дом, чтобы сидеть в нем, «как женщина вместе с мужем в своем доме в радости»[122]. Не об этой ли женщине сказал Давид: «Кто, как Господь, Бог наш… неплодную вселяет в дом матерью, радующейся о детях? Аллилуия!»[123]

И еще. В книгах сказано, что Израиль в трех его изгнаниях поддерживают заслуги трех его праотцев: заслуга Авраама поддерживала нас в египетском изгнании, как сказано: «Ибо вспомнил Он святое слово: Свое к Аврааму, рабу Своему, и вывел народ Свой в радости…»[124], заслуга Исаака поддерживала нас в вавилонском изгнании, а заслуга Иакова — в этом нашем последнем, нынешнем изгнании. Поэтому сегодня мы должны больше всего следовать образу служения Иакова, его образу Дома, о котором он сказал: «И я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом»[125].

Начиная с той субботы мы каждую следующую субботу собирались в нашем Доме учения, и я читал недельную главу и мидраш[126] и толковал их.

Попутно я сделал в этом старом доме еще одно важное исправление. Когда началась война, там погас вечный огонь, и теперь я зажег его снова, перед той памятной доской, в стене, на которой были выгравированы имена святых общин, уничтоженных во время погромов 1648 года. Но разве убитые в святости нуждаются в земном свете? Разве у каждого праведника, убитого людьми других народов, не сияет душа перед престолом Всевышнего, так что даже серафимы не могут смотреть на нее? Нет, мы зажигаем эти свечи для того, чтобы другие люди видели и помнили, насколько велика любовь Израиля к Небесному Отцу: даже если у еврея забирают душу, он не отрекается от своего Отца. А еще в мидраше написано, что каждый праведник, убитый людьми других народов вне Страны Израиля, попадает в Страну Израиля, не ожидая, пока в конце времен все, умершие за ее пределами, попадут туда. И что тот, кто умер из-за преданности своему Отцу, попадает в Страну Израиля целый и невредимый, а вот у того, кто умер от страха, попадает в Страну только тот орган, который у него от страха умер, а все остальные органы лишь смотрят завистливо изнутри на того, который удостоился захоронения в Стране Израиля. А когда мы зажигаем эти поминальные свечи, это им помогает лучше видеть, как хорошо тому органу и как хорошо будет им самим в будущем, в конце времен.

В тот день, когда я впервые зажег этот вечный огонь, я снова оглядел наш старый Дом учения и увидел: вот печь горит, и свеча вечного огня зажжена, и таз полон воды, и лампы полны керосина, и пол вымыт и чист, потому что раз в два-три дня Ханох приносит дрова для печи, банку с керосином и свечи и наполняет таз водой, а по субботам вечером подметает пол, за что я плачу ему — иногда щедро, иногда — как сердце подскажет. И тут я открою, не пытаясь оправдаться, что иногда сердце подсказывало мне вынуть из кармана два злотых, но, если он уж очень униженно меня благодарил, я один злотый возвращал обратно в карман, а ему давал только один. Будь Ханох умнее, он бы сразу сказал: «Назначьте мне постоянную плату, господин, а не то, что иногда так, а иногда эдак». Но поскольку на жизнь он зарабатывал продажей всякой розницы по деревням, а умом был недалек, то он ничего и не просил. И когда мое сердце подсказывало мне назначить ему плату и сделать постоянным служкой при Доме учения, чтобы ему не приходилось подвергать себя опасности на дорогах, я успокаивал свое сердце с одного дня на другой, а там и на третий.

Глава двадцать пятая

В доме Даниэля Баха

На исходе субботы, после разделительной молитвы, я зашел к Даниэлю Баху уплатить за дрова. Давно мне не доводилось так радоваться, возвращая долг, как в этот раз. Во-первых, я радовался тому, что Даниэль получит деньги, в которых он нуждается. А во-вторых, потому, что его дрова доставили мне большую радость и мне хотелось поблагодарить их хозяина.

Хотя мы с Бахом живем стенка к стенке, мне еще не случалось до этого вечера бывать у него на квартире. Квартира эта состоит из одной комнаты с пристройкой для кухни. Входят через дровяной сарай, попадают на кухню и через нее проходят в жилую комнату. В этой комнате живут сам Даниэль Бах, его жена, их дочь Ариэла, а также сын Рафаэль. Рафаэль обычно лежит на кровати; натянув на голову рваную солдатскую шапку. С первого взгляда он показался мне ребенком, со второго — взрослым парнем, с третьего же — ни тем ни другим, а просто грудой кожи и мяса, в которую Создатель вставил два глаза. Впрочем, возможно, и наоборот — это сначала Рафаэль показался мне грудой кожи и мяса итак далее, но из-за того, что произошло в тот вечер, я уже плохо помню, как это было на самом деле.

Рафаэль уже достиг возраста бар мицвы[127], но его кости не затвердели и его конечности не выпрямились, поэтому он большую часть времени лежит в кровати. Все здесь ухаживают за ним, и все его любят. Даже Ариэла, его сестра, которая гордо заявляет, что сторонится всего, что не имеет логического объяснения, и та проявляет к брату куда больше симпатии, чем могла бы объяснить чисто логически. Когда я вошел, она как раз сидела около его кровати, а он перелистывал книгу с картинками, которую она ему принесла. Показав одной рукой на всадника с кинжалом, изображенного в книжке, а другой — на свое сердце, он произнес: «Я Иаков, а ты Исав». Он не заметил, что вошел гость, но его отец, мать и сестра обрадовались моему приходу, поднялись мне навстречу и приветливо поздоровались.

С Даниэлем Бахом вы уже знакомы, мне не раз доводилось говорить о нем. Не помню, однако, рассказывал ли я вам о его внешности и других чертах, которые отличают его от многих других, разве что упоминал о его вечной спутнице — той деревянной ноге, которая его всюду сопровождает. Если не рассказывал, то воспользуюсь случаем и расскажу сейчас.

Даниэль Бах высокого роста, лицо не назовешь ни особенно круглым, ни особенно продолговатым, обрамляет его небольшая бородка, которую тоже не назовешь пока ни круглой, ни заостренной, и похоже, что он следит за этой своей бородкой, чтобы она не превысила установленных им пропорций. Правая нога у Даниэля Баха, как вы уже знаете, деревянная, и он всегда весел. Иногда он смеется над собой, иногда над бедами нашего времени, но он никогда не смеется над другими людьми. Историю этой его ноги нельзя назвать иначе как удивительной, — ведь по своему складу Даниэль Бах не должен был бы провозить контрабандный сахарин в своих носках, как это делают некоторые женщины. Но самого Даниэля эта история не удивляет. Во-первых, говорит он, ни один человек не знает, что ему на самом деле положено по складу души, кроме тех моралистов, которые точно знают, что человеку можно, а что нельзя. Да и тут дозволено усомниться, не поступили бы эти моралисты точно так же, как он, окажись они в его положении. А во-вторых, говорит он, война уже научила людей совершать дурные поступки. Но как только человек получил такое право, он уже не различает, делает он это во имя кайзера или во имя пропитания своей семьи.

Добавлю еще, что Даниэль худощав, а его каштановые волосы чуть сбрызнуты сединой, которая придает ему некоторое благообразие. В отличие от него, Сара-Перл, его жена, выглядит округлой и даже полноватой, хотя и не толстой, а волосы у нее черные и блестящие. Дочь их Ариэла, в отличие от обоих родителей, не каштановая и не черная, а какая-то блеклая. Отличается она от них и во многом другом.

О ее отце я уже рассказал, а о матери нечего особенно говорить. Это спокойная, быстрая в движениях, сердобольная и добросердечная женщина. Я слышал, что в дни войны, она изо всех сил и с большим мужеством содержала всю свою семью и поддерживала свекра, а также сына свекра, пока оба не уехали в Страну Израиля. А еще она вырастила мальчика-сироту, платила за его обучение в хедере, а когда тот тоже решил уехать в Страну, дала ему денег на дорожные расходы. Этот сирота был уже знакомый вам Йерухам Хофши, чей отец исчез, оставив жену, когда она забеременела. Позже эта женщина умерла во время родов, и госпожа Бах взяла новорожденного к себе и выкормила грудью, потому что он родился почти одновременно с ее Ариелой.

«Его отец исчез, когда жена забеременела…» Чтобы рассказать о его отце, нужно вернуться к началу этой истории. А начало ее было такое. Как-то раз в наш город заявился гость из Литвы. Стоял летний день, на рынке было мало покупателей, и лавочники стояли снаружи, переговариваясь друг с другом. От одного к другому дошел разговор до некого молодого литовца, который прибыл в наш город и хочет выступить с проповедью в старом Доме учения. Эта новость не произвела особого впечатления. Ученые мужи нашего города не очень жаловали заезжих проповедников по той причине, что они забивали головы людей притчами и легендами. Наши хасиды тоже их не жаловали по той причине, что большинство этих проповедников были «литваками», а каждый «литвак» — это злейший враг хасидов. Наши сионисты не жаловали проповедников потому, что в те времена большинство проповедников почитали само слово «сионизм» за ругательство, поскольку сионисты не верят в Избавление и своими планами отодвигают приход Мессии. Социалисты не жаловали проповедников из-за того, что те рассуждают о Торе и Заповедях, а, по их мнению, рассуждения о Торе и Заповедях только заморачивают людям голову и мешают понять, что все беды идут от капиталистов. А большинство простых людей не жаловали проповедников по той причине, что простым людям опротивели проповеди о семи кругах ада и тому подобных вещах. Так что на эти выступления приходили лишь считанные старики и мастеровые, которые дремали, слушая проповедника, а когда он кончал свои речи и шамаш[128] начинал звенеть кружкой для пожертвований, просыпались и бросали монету в честь Торы и ее глашатаев. По всем этим причинам не нашлось в городе человека, которого заинтересовало бы прибытие молодого литвака.

Но пока лавочники толковали меж собой, появился на рынке какой-то человек, держа в руках книгу, написанную приезжим гостем. А книгу эту предваряло множество отзывов, подписанных самыми большими раввинами Польши и Литвы, которые свидетельствовали, что ее автор — потрясающий гений, истинная гора Синай по величине своей мудрости, способной сдвинуть все прочие горы, и была бы чем-то экстраординарным даже в первом поколении мудрецов Торы. И все эти рекомендатели в один голос твердили, что никакая похвала не может в достойной мере передать величие этого юноши.

В те времена уважение к Торе в нашем городе уже не было на прежней высоте, а уважение к мудрецам Торы уступило место уважению к докторам. И как только наши ученые мужи увидели эту книгу и отзывы на нее, они тут же встрепенулись, совсем как в той притче о царе, чью землю захватили враги, и руки его друзей опустились, но стоило раздаться вести, что царь возвращается в свою страну во главе героической армии, как его сторонники в той стране сразу воспряли с силами и поднялись, дабы вернуть его на царский трон.

Что же привело к нам этого литовца? И почему еврейские богачи в России сами не набросились на него и не осыпали его деньгами, чтобы заполучить такого жениха? Все дело было в государственном указе, по которому он обязан был пойти в армию, а у него не оказалось никаких недостатков или дефектов, чтобы военные начальники могли сослаться на них и освободить его от призыва, за что им уже была обещана тысяча серебряных монет. Поэтому, как только его имя появилось в призывных списках, он тотчас собрался и покинул свой город, и уважаемые люди посоветовали ему направиться в Галицию, где Тора все еще любима большинством людей.

Когда день стал клониться к вечеру, весь город собрался в старом Доме учения, чтобы послушать речь этого молодого гения. И,поскольку места для всех не хватило, выступление перенесли в Большую синагогу. Он поднялся к Священному ковчегу и стал решительно и со знанием дела рассуждать о Галахе, о Сифре и Сифрей, о Тосефте и Мехильте, об обоих Талмудах, Вавилонском и Иерусалимском[129], о первых и последних мудрецах Талмуда и, наметив в каждой теме пять-шесть-семь трудных мест, объяснил все их единым ответом. Когда указанные им трудности были таким образом объяснены, он вернулся к этим своим объяснениям и на этот раз выдвинул возражения против каждого из них. Казалось, что для этих возражений уже нельзя найти объяснения, тем не менее он опять объяснил их одним общим ответом. К этому времени наши городские мудрецы уже потеряли нить его рассуждений и совсем отчаялись проследить связь между одним и другим, потому что поняли, что не всякий ум способен охватить всю эту огромность, настолько она сложна. А этот парень был точно источник, все набирающий и набирающий силу, и как река, что не знает остановки.

И вдруг послышался голос моего отца и учителя, благословенна память его, который уже раскусил, что этот юноша в действительности смешивает тексты из разных разделов Гемары[130] и таким образом запутывает слушателей. Мой отец и учитель процитировал точный текст и показал, что в ней все на месте и нет никаких трудностей, которые требуют объяснений. На это молодой человек хотел было процитировать тот же текст по комментарию Альфаси[131] к этому тексту, но не сумел, потому что Альфаси никогда не комментировал эту Гемару. А тут и другой ученый муж, рабби Хаим, которого я упоминал в самом начале в связи с гостиницей разведенки, поймал проповедника на слове, показав, что даже если принять, что он правильно процитировал Гемару, то его объяснения ничего в ней не объясняют, а если его объяснения неверны, то эти трудности так и остаются необъясненными. После этого снова поднялся мой отец и сказал, что даже если выступающий правильно процитировал Гемару, то отмеченные им трудности не являются таковыми, потому что он связал воедино вещи, не имеющие никакого отношения друг к другу. Молодой проповедник снова вернулся к тексту, указал на другие трудности и дал им иные объяснения. Тогда рабби Хаим тоже вернулся к этому тексту и опроверг его новые объяснения. Юноша вернулся к другому тексту и указал ему на новые трудности, сказав: «Если вы тут все такие ученые, то объясните мне это!» Тогда мой отец снова поднялся и показал, что выступающий не понимает элементарных вещей и то, что он назвал трудностями, вообще не требует объяснений. А рабби Хаим добавил, что даже если требует, то это можно объяснить так-то и так-то. Однако молодой проповедник решительно отверг толкование рабби Хаима и попытался объяснить отмеченную им трудность иначе, но при этом запутался в таком вопросе, который понятен даже детям.

Тут уже у некоторых из наших ученых мужей открылись глаза, и они поняли, что этот юноша нарочно искажает текст, чтобы показать свою эрудицию и глубину понимания, в ущерб истинным словам Торы. Тем не менее они были так опьянены вином его толкований, что стали упрекать отца за то, что он изобличил этого гения и выставил его шарлатаном, и сердились также на рабби Хаима. Но литовский парень не удовлетворился этим и продолжил свою проповедь. Под конец он перешел к толкованию Агады[132]. И как же он ее толковал? Он процитировал из псалмов: «Ибо Он взыскивает за кровь, помнит их»[133] — и сказал: «„Взыскивает за кровь“ можно понимать также как „требует платы“, а „помнит их“ можно понимать также, как „помнит мужчин“, а отсюда следует, что поскольку в природе мужчин даровать себя женщинам, то проповедник, который проповедует людям, чтобы возбудить в их сердцах любовь к Торе, выступает в роли мужчины, который дарует свою любовь женщине, дабы у той родились дети ради любви к Торе. Но если проповедник проповедует за плату, для собственной выгоды, то в роли мужчины выступает уже не он, а община, ибо теперь он пассивен, а она активна, так как платит за его проповедь». И тут он вошел в экстаз и воскликнул: «Тайерике бридерлех, братики мои дорогие, не требовать плату я пришел к вам, а ради святой Торы, которая составляет всю нашу жизнь и продлевает дни нашей жизни, и если бы даже мне дали все деньги мира, я бы и то не взял».

Эти его литовские обороты речи, которые окутывают сердце и согревают душу, возбудили слушателей, и все так и потянулись к нему. Уже само то, что молодой парень проповедует перед общиной, было чем-то новым для всех, а тут еще этот парень цитирует Талмуд с такой же легкостью, как человек, который произносит ежедневную молитву. И когда он кончил свои речи, его с большим почетом вынесли на плечах, а один богатый человек послал своих слуг в гостиницу, и те перенесли вещи юноши в дом этого богача, и тот выделил ему жилье в соответствии с положенной ему честью. Все уважаемые люди города стали приходить к нему туда, усаживались перед ним и слушали его, а он излагал им свои толкования. Скептики, которые поначалу больше всех сомневались в его мудрости, теперь демонстрировали самую пылкую симпатию к нему. Они говорили, что если он и путается иногда в Гемаре, то лишь по причине своей категоричности, а вообще-то он заслуживает всяческого уважения как великолепнейший знаток Торы. Тут и простые люди начали собираться вокруг его дома, шуметь и кричать, что нужно сместить с должности городского раввина и посадить вместо него этого молодого гения. А то, что он холостяк, так дай им Бог столько золота в слитках — по числу и по весу, — сколько ему принесет невеста, которую ему вскоре сосватают. И не только простой люд, но и некоторые знатоки Торы тоже хотели бы задержать его в нашем городе — например, сделать для него большую ешиву, чтобы из всех стран приезжали к нам в Шибуш изучать Тору по его проповедям. Ибо все это происходило в тот самый момент, когда город еще не остыл от споров, кипевших по поводу рабби Хаима, который приметил место городского раввина для себя. (Эта история интересна и сама по себе, но здесь ей не место.) Наутро два знатока Торы пошли по городу продавать книгу этого юноши, и все, кто мог себе позволить, ее купили — кто дал полмонеты, кто целую, а кто и больше. А сам парень в это время сидел, надев тфилин, и писал новые комментарии к своей книге и в то же время проповедовал перед своими слушателями, как будто у него в голове было два мозга, так что он мог делать два дела одновременно.

Тот богатый еврей, который пригласил его пожить в своем доме, — у него была единственная дочь, девушка целомудренная, и нежная, и мягкая, и деликатная, и он надумал выдать ее за этого парня. Он взялся построить для него большую ешиву и содержать в ней за свой счет двести учеников, а чтобы кто-нибудь другой не перебежал ему дорогу, он тут же повел его и свою дочь под хупу[134]. Весь город завидовал ему. Но недолгой была эта зависть. На следующий день после хупы прибежала в город какая-то женщина из деревни с криком: «Этот литовец — мой муж!» Ее крики еще висели в воздухе, как объявилась другая женщина и тоже с криком: «Нет, это мой муж!» Рассказывали, будто каждый из семи дней свадебной недели появлялась какая-нибудь очередная женщина с криком: «Я его жена, и он мой муж». Этот парень испугался, что они будут приходить и приходить, собрал свои вещи и дал деру. Тогда отец той девушки бросил все свои дела и начал его разыскивать, чтобы он дал ей развод и не оставлял соломенной вдовой на всю оставшуюся жизнь, ведь ей всего семнадцать-восемнадцать лет. Но не успел он его найти, как она родила сына и умерла от родов, и тогда отец ее тоже умер от горя, а мальчика назвали в его честь Йерухам.

Этот Йерухам остался и без матери, и без крова, потому что все дело его деда пошло прахом. Дошло до того, что не оказалось денег нанять для него кормилицу. И тут госпожа Бах сжалилась над ним, взяла его к себе и выкормила своим молоком, благо что он родился в тот же месяц, что и ее дочь Анеля, по-нашему Ариэла, — она отняла немного от ее доли и дала отнятое ему. А в нем уже в младенчестве обнаружились сила и шустрость, и он сосал за двоих, поэтому и вырос такой высокий и статный. В довоенное время женщины были не такие, как нынешние, у которых ни капли крови в лице, ни капли молока в груди. До войны наши женщины — да что говорить: когда офицеры кайзеровской армии выходили на военные маневры, и заявлялись в наш город, и видели еврейских женщин, они склонялись перед ними со словами: «Достопочтенные принцессы, мы ваши рабы!» А потом началась война, и всех мужчин забрали на бойню, и у этих наших женщин, которые были похожи на царских дочерей, лица почернели от голода и от нужды.

Глава двадцать шестая

Женщина и ее дети

В то военное время госпожа Бах оказалась в Вене — и сама она, и трое ее дочерей, и свекор, ребе Шломо, и второй сын свекра, маленький Йерухам, и усыновленный ею Йерухам, сын того литовца. А где был ее старший сын? Старший у нее умер в дороге, по пути меж двумя городами, она не знает даже, где его могила. Как-то раз она послала деньги в оба те города, поставить ему памятник, если он похоронен в каком-нибудь из них, но денег ей не вернули. А со временем ей стало известно, что оба эти города были разрушены войной и все могилы в них уничтожены русской артиллерией. Чем же она зарабатывала все те годы, что жила в Вене? Ну, во-первых, австрийское государство платило сорок пять крон в месяц всем женщинам, чьи мужья были на войне. А во-вторых, она и ее старшие дочери вязали всякие перчатки, платки и шарфы для солдат или шили те мешки, в которые солдаты на позициях насыпают песок, чтобы положить перед собой для защиты от вражеских пуль.

Ее старшие дочери, те, которых она называла большими, в то время были маленькими, — большими она называла их по сравнению с младшей, Ариэлой. Одна из них приказала долго жить сразу же после их приезда в Шибуш, а другая умерла от гриппа, на самую малость не дождавшись возвращения отца.

Во время работы у госпожи Бах было много времени для размышлений. И ей думалось, что эта война, видно, не так скоро кончится и что хотя наш кайзер ведет войну с умом и немецкий кайзер ему помогает, но и русский царь далеко не слаб, тем более что к нему присоединились другие цари и короли. И хотя газеты каждый день сообщают о победах Австрии и Германии, однако противник тем не менее продолжает убивать наших людей и захватывать наши города один за другим. А тут девочки растут и мальчики тоже: и Йерухам — сын свекра и ее Йерухам — сын литовца. И дороговизна тоже растет, и того, что она и ее дочери зарабатывают, даже вместе с теми деньгами, которые выделяет им правительство, уже не хватает, чтобы прокормить семерых — ее с тремя дочерьми, свекра и мальчишек, Йерухама первого и Йерухама второго. Другие женщины искали приработка иными путями. К примеру, ходили в ближайшие магазины, покупали там продукты, а потом в отдаленных местах города продавали их с прибылью. Или просили помощи у «Джойнта»[135], который раз в неделю раздавал подарки из Америки — банки консервированной рыбы и овсянку, желтую и белую. Но она не разбиралась ни в торговле, ни в благотворительности. Один раз, правда, поддалась уговорам соседок и пошла просить помощи. Чиновник записал ее имя и адрес и сказал, что ей пошлют помощь домой. Она поверила и на радостях устроила своей семье в тот день богатый обед, даже кусок утки поджарила, ведь они уже несколько дней не пробовали мяса. И тут как раз пришел человек из благотворительности. Учуял запах мяса, рассердился и сказал, что если женщина жарит себе мясо в то время, когда весь мир голодает, то она не заслуживает жалости. Тогда она стала искать себе в газетах дополнительную работу по своим силам и достоинству, но пока приходила туда, другие ее опережали.

В той квартире, где они жили, была одна девушка, которая училась на акушерку. Она увидела, что эта девушка не бог весть как умна, и подумала: если такая может, то и я смогу. А у нее, надо сказать, за время эвакуации уже зародилось в сердце сострадание к тем женщинам, которые рожали в дороге и подвергались порой большой опасности, потому что рядом не было акушерки.

Казалось бы, как же это: ей и без того не хватало заработка, а если она займется учебой, так и это потеряет. Но, к счастью, муж, перед тем как уйти на войну, дал ей две тысячи крон на погашение одного долга, а она не успела отослать эти деньги, потому что тот город, куда следовало их отослать, был разрушен и следы их кредитора затерялись. И вот теперь ей пришло в голову одолжить на время из его денег и научиться самой так же зарабатывать на пропитание семьи, как зарабатывал ее муж. И еще у нее были украшения, которые она взяла с собой, уходя из Шибуша, и которые тоже стоили денег, и поначалу она закладывала их в ломбарде и потом выкупала, закладывала и выкупала. Но под конец и украшения эти застряли в ломбарде насовсем. И тут, сказала мне госпожа Бах, ей пришло на помощь то, что она была внучкой знаменитой акушерки по имени Шифра-Пуа[136], такой знаменитой, что за ее погребальными носилками шли девятьсот девяносто девять мужчин и одна женщина, потому что всем этим людям эта Шифра-Пуа, ее бабка, помогла появиться на этот свет и все они пришли проводить ее на тот. И одним из тех, кому ее бабка помогла родиться, был-дальний родственник их семьи по фамилии Шулкинд, ставший потом в Вене большим богачом. Этот Шулкинд был владельцем фабрики бумажных изделий, и государство даже во время войны отпускало ему уголь без всяких ограничений, потому что он поставлял свою продукцию армии. Когда он услышал, что внучка этой акушерки живет сейчас в Вене, он послал ей угля. А когда она пришла его поблагодарить, он спросил, чем она занимается. Она рассказала, что ее муж воюет, а сама она живет с дочерьми, свекром, его сыном и мальчиком-сиротой, которого усыновила, и учится на акушерку. Он тут же выделил ей некоторую сумму на содержание семьи, а также на то, чтобы выучиться и напрактиковаться в профессии. А ее свекра, ребе Шломо, пригласил к себе, выделил ему комнату в своем доме и стал кормить за своим столом, чтобы он жил у него и учил его Талмуду, потому что его единственный сын отправился в горы и там упал в пропасть и погиб, и его жена, мать этого юноши, ослепла от слез, а он сам, несчастный отец, обратился к вере отцов. Этот Шулкинд помог также маленькой Ариэле, и Йерухаму, сыну ее свекра, и второму Йерухаму, сыну литовца, поступить в педучилище. Во всем мире нет таких хороших людей, как этот господин. Если б он не умер, он бы их всех поставил на ноги и они не дошли бы до того, до чего дошли.

А умер он потому, что с ним приключилась некая история. История была такая. Однажды от него потребовали вернуть какой-то долг, а он ничего не был должен или, может, был должен, но вернул. Но судья потребовал от него в этом поклясться. Он взял Библию, положил на нее руку и сказал: «Да будет здесь моя смерть, если я должен такому-то что-то». И не успел сдвинуться с места, как упал замертво.

Но почему же он был так хорош с ней? Вот как он это объяснил, сказала госпожа Бах: однажды ночью он увидел во сне носилки, и на них Шифра-Пуа, а за ней все, кто пришел проводить ее, и все они голые и босые, кроме него одного, который хорошо одет. Разумно было бы, чтобы ему, как человеку богатому, дали место во главе процессии, и он тоже так полагал, и действительно так и произошло — ему оказали честь и дали место впереди, у носилок. Но его это почему-то рассердило. Он подумал: что они о себе воображают, эти люди? Неужто они думают, что им по чину оказать мне честь? Да ведь они такие нищие, что даже мой привратник и тот не пустил бы их на порог моего дома. И тут вдруг носилки с умершей покачнулись в его руках, потому что руки его ослабли от того, что он рассердился, и носилки соскользнули. Подошел кто-то сзади, подставил плечо, встал вместо него и сказал: «Ничего страшного, господин, ничего такого не случилось». И ему показалось, господину Шулкинду, что тот улыбнулся ему как человек, который улыбается своему товарищу, словно бы желая сказать: «Хоть ты и совершил дурной поступок, но я к тебе все равно хорошо отношусь». Шулкинд разгневался было на этого человека, который так осмелился себя вести, будто он ему ровня, а потом посмотрел на него, увидел, что тот гол и бос, и его охватила жалость, и он подумал: «Ведь я богат, я ничего не потеряю, если дам этому бедняку пять или десять крон, пусть даже за ним все другие сопровождающие тоже протянут руки за милостыней. Но конечно, сначала нужно проверить, кто из них действительно заслуживает милостыни, есть ведь такие обманщики, что выдают себя за нищих и таким способом вымогают деньги у богатых людей. Так что, может, лучше не давать им ничего, а вложить тысячу крон в благотворительное общество, они там семь раз проверяют каждого бедняка, прежде чем дадут ему грош». Но с другой стороны, подумал он, если он сам даст деньги бедным, то все эти деньги попадут прямо в их руки, а в благотворительном обществе их растратят на зарплату чиновникам и обслуге, на контору и переписку, не говоря уже то воровстве, и беднякам не достанется ничего.

И тут его охватила сильная жалость к тем беднякам, до которых не доходят в сохранности те деньги, которые жертвуют им богатые, и, хотя все это было не больше, чем сон, он решил отныне уделять больше внимания бедным, особенно беженцам из его родного города, которые, как он слышал, мучаются в Вене от голода. Но он был деловой человек, и поэтому у него было много разных дел и вечно занятая голова, так что если он и вспоминал порой о бедняках своего города, то лишь за тем, чтобы тут же отогнать от себя эти мысли. Разве может один человек обеспечить целый город? — успокаивал он себя. Тем не менее он дал себе зарок, что, когда его состояние достигнет такой-то суммы, он даст столько-то на общественные нужды. Но когда его капитал достиг этой суммы, она ему срочно понадобилась самому, поскольку он собирался получить большой контракт и расширять свое дело. Поэтому Шулкинд решил положиться на Всевышнего, а также на благотворительные общества, хоть он их и не любил, — пусть Святой и Благословенный продлит дни этих бедняков, а благотворительные общества помогут им в их нуждах до тех пор, пока он еще больше разбогатеет и сможет наконец сам ими заняться.

И вот он пришел к большому начальнику получать свой контракт. И пока сидел в приемной, все время размышлял о своих растущих делах, и о своих уходящих годах, и о своем единственном сыне, который слушается лишь зова собственного сердца и ищет себе развлечений. Вот вчера получил звание доктора, а сегодня решил отправиться в горы, погулять с друзьями в свое удовольствие. А ведь если бы он оставил удовольствия и занялся бизнесом, то мог бы удвоить их состояние и приобрести себе имя в деловом мире. Впрочем, прежде чем судить сыновей, нелишне поглядеть на себя самого. Ведь и он сам, ныне почтенный господин Шулкинд, будучи в молодых годах, тоже бросил дело своего отца и уехал в Вену. А если бы послушался отца, так бы и остался маленьким лавочником и сейчас мучился бы, как все прочие бедняки его города, здесь, в Вене, или, того хуже, в лагере беженцев в Никольсбурге[137].

Так он размышлял, а сам все время смотрел на дверь кабинета этого начальника, которая никак не открывалась перед ним, а ведь он ждал уже больше часа, не так, как обычно привык, что, едва он является, сразу же начальник выходит ему навстречу и приглашает в кабинет. Он достал из кармана часы и глянул на них, хотя в этом не было никакой надобности, потому что перед ним висели большие настенные часы. А пока он смотрел на свои часы, ему пришла в голову мысль, что они вовсе не золотые, хотя он купил их у часовщика-специалиста и уплатил как за золотые, а специалистам несвойственно обманывать клиентов. Чтобы отогнать эту мысль, он стал думать о других вещах, а потом увидел, что рукав его плаща обтрепался, как это часто бывает с тканями, сделанными в военное время, и подумал, что если начальник увидит этот рукав, то может решить, что он беден. А может, уже увидел и именно поэтому не приглашает в кабинет.

Он снова вынул свои часы и посмотрел на них. Как мало времени прошло с тех пор, как он вынул их в первый раз, и как много мыслей он успел за это время передумать! Он вернул часы в карман и задремал. А может, не задремал, а ему почудилось наяву. И что же именно ему почудилось? Опять носилки, а на них Шифра-Пуа, и те же девятьсот девяносто девять мужчин и одна женщина сопровождают ее. Но та женщина — это его жена, мать его единственного сына. Это показалось ему странным, потому что она родилась совсем в другом городе, не там, где жила Шифра-Пуа, почему же она идет за ее косилками? И, размышляя об этом, он вдруг заметил, что теперь все пришедшие на похороны хорошо одеты и у каждого из кармана свисают золотые часы, из настоящего чистого золота, а он сам, почтенный господин Шулкинд, гол и бос, и, кроме обтрепанного плаща, на нем ничего не надето.

В эту минуту он услышал за окном голос продавца газет, тут же встряхнулся, огляделся вокруг, увидел на столе в приемной газету и потянулся за ней. Но, едва заглянув в нее, тут же сказал себе: «Опять ничего нового. Ведь все эти наши победы, о которых здесь пишут, это все выдумки, призванные подбодрить народ, чтобы не впал в отчаяние». Он сложил газету и отдал ее соседу. Но когда тот углубился в чтение, он пожалел, что не дочитал до конца, ведь там могло быть написано что-нибудь о туристах в горах. А даже если не написано, то он должен был бы проверить, ведь ему все равно нечего пока делать. И уже протянул было руку, чтобы попросить газету обратно, но тут вышел служитель и пригласил его в кабинет. Он вошел и получил свой контракт. Еще одно, новое, задание ему поручалось по этому контракту, а именно изготовление одежды из бумаги.

Он вышел от начальника, размышляя о порученном ему деле и о том, что это новое дело больше всех других, которыми он занимался раньше. И рассердился вдруг на сына, который гуляет себе по горам в то время, когда должен был бы помогать ему в делах. По дороге он подошел к газетному киоску и купил себе газету, и уже хотел было заглянуть в нее, но тут стал накрапывать дождь. Он сложил газету и поехал домой.

Подъехав к дому, он услышал крик, вбежал и увидел, что его жена в безумии, в руках у нее газета, а она рыдает и кричит: «Сыночек мой единственный, как же это ты упал, как же это твои косточки рассеялись по горам?!» Он сразу понял, что это его сын погиб в горах. Или, возможно, он уже понял это раньше, потому что прочел об этом в газете или заглянул в нее сейчас, а ему показалось, что он уже читал об этом раньше.

Короче говоря, благодаря этому богачу госпожа Бах получила возможность выучиться на акушерку и к тому же сумела научить свою младшую дочь и обоих Йерухамов ивриту, так что их приняли в педагогическое училище. И в конце концов она удостоилась увидеть Ариэлу учительницей иврита в Шибуше, а оба Йерухама удостоились уехать в Страну Израиля. А перед этим между ними было уговорено, между Йерухамом — сыном литовца и ее Ариэлой, что он вызовет ее туда. И что же он сделал, этот Йерухам? Вернулся оттуда и начал ухаживать за другой. Как он там изменил своей стране, так он здесь изменил своей нареченной. Но Ариэла своим идеалам не изменила — стала учительницей в городской еврейской школе, воспитывает там учеников и учениц. И если господин услышит на улице детей, болтающих на иврите, пусть знает, что их учила ее Анеля. Потому что Ариэла на самом деле — это Анеля, то есть Аниэла, но на польском Аниэла означает «ангелица», а у евреев ангел не бывает женского рода, поэтому она назвала себя на иврите — Ариэла.

Кроме того, что Ариэла Бах учит детей ивриту, у нее есть еще несколько достоинств, но, несмотря на это, я ее не люблю. Во-первых, из-за ее манеры говорить — она не говорит, а будто саблей отрезает. А во-вторых, из-за ее очков — скажет что-нибудь и пялится на тебя своими очками, словно пластырь хочет тебе на рану положить. Как по мне, так деревяшка ее отца — ничто в сравнении с этими ее очками. Наша Рахель как-то спросила меня: «Почему господин так сторонится Ариэлы?» Я сказал: «Из-за ее очков». Она засмеялась и сказала: «Что же делать, если у человека слабое зрение? Нет, господин ее не любит потому, что очки не упоминаются в Торе».

С того дня, что я живу здесь, мне еще ни разу не доводилось говорить с Ариэлой, разве что случайно. И должен вам сказать, что говорить с ней — не очень большое удовольствие. Во-первых, потому, что она присваивает всю истину себе, не признавая за другими даже части. А во-вторых, потому, что она цепляется к каждому сказанному вами слову, причем из всех слов, которые вы произнесли, она выбирает те, которые вы не произносили, приписывает их вам и тут же начинает спорить с ними. Например, если вы скажете, что Реувен порядочный человек, она тут же бросится вам возражать: «А почему вам кажется, будто Шимон человек непорядочный?» А если вы скажете, что еврейский ребенок должен учить Танах, она вам возразит: «А чем вам не нравятся библейские истории?» И заявляет, что, по ее мнению, не следует утомлять детей тем, что им неинтересно, а нужно читать им именно библейские рассказы.

Между нами говоря, я думаю, что плохо поступили те, которые извлекли эти рассказы из Торы и тем самым лишили их святости и сделали будничными. Но я никогда не высказываю этого своего мнения публично. Если я буду высказывать свое мнение по любому вопросу, где мне что-то не по душе, я рискую никогда не кончить.

В тот момент я был в хорошем расположении духа. Я сказал Ариэле: «Не желает ли госпожа выслушать симпатичную историю? Старик и старуха, которые большую часть своей жизни провели в деревне, среди иноверцев, переехали жить в город, где есть место Торе и молитвам. И там старик пошел в Дом учения. И увидел там евреев, которые сидели и учились. Сел и он послушать, но ничего не понял, потому что сел за стол больших знатоков Торы, которые обсуждали сложную проблему. Пошел он за другой стол, где изучали Мишну. Навострил уши, но опять ничего не понял. Тогда он пошел и сел за стол меламеда. А меламед в это время учил с детьми книгу пророка Самуила, историю Давида, и Голиафа, и Авигайль, жены Навала из Кармиэля. Сидел старое и слушал. А потом вернулся домой и сказал жене: „Жена, ты ведь знаешь нашего Давида, который сочинил все псалмы, — тебе могло бы прийти в голову, что этот наш Давид поднял руку на нееврея и вошел к замужней женщине?“»

После этого рассказа мне стало грустно, как со мной всегда бывает после печальной шутки. В чем же именно была ошибка составителей библейских историй? В том, повторю, что, выделив эти истории из Торы и собрав их вместе, они извлекли их из святости и сделали будничными. А что такое святость? Самый простой смысл слова «святость» — это высшая степень-душевного подъема, которую не могут выразить никакие слова. И применено это слово впервые для Имени[138], для святости всех святых, ибо сказано: «Свят Я Господь, Бог ваш»[139]. А из этой высшей степени духовности проистекли затем несколько иных; сущностей, воспринявших от святости Всевышнего, как, например, Израиль, о котором сказано, что «Израиль был святынею Господа»[140], ибо Он уделил ему Свою святость, сказав: «Будьте святы, ибо свят Я»[141]. И то же относится к Скинии Завета[142], о которой сказано: «Святилище», и к Храму, ибо само его имя, «Микдаш», восходит к слову «кадош», то есть «святой». И еще есть Иерусалим, Святой город, и страна Израиля, Святая земля, которые были освящены святостью Благословенного и святостью дел Израиля, ибо стал он «царством священников и народом святым»[143]. То же относится и к особенным дням нашего народа — например, к субботе, которая так и называется Святой субботой, и к Судному дню, именуемому святым, и ко всем остальным священным датам. И все эти слова сказаны в Торе, в Пророках и в Писаниях, которые именуются священными и должны оберегаться от сожжения, как указано в Талмуде. Отсюда следует, что все эти слова священны, то есть противоположны будничным. И каждый, кто делает эти слова будничными, совлекает высший уровень духовности с его святого величия, в то время как всем созданиям Божьим присуще стремление подняться и освятиться.

Глава двадцать седьмая

Больной мальчик

Поначалу, пока я сидел у Баха, его мальчик занимался своей книжкой с картинками и не обращал на меня никакого внимания. И вдруг он спросил: «Ты из Страны Израиля?»

Я сказал: «Да, дорогой, я из Страны Израиля».

Он спросил: «И в Иерусалиме ты тоже бывал?»

Я ответил: «Бывал и в Иерусалиме».

Он спросил: «А моего дядю Йерухама ты там видел?»

Я сказал: «Нет, не видел».

«Почему?»

«Не довелось».

«Почему?»

«Потому что твой дядя жил в одном месте, а я в другом».

Он посмотрел на меня с удивлением: «Разве в Стране Израиля не живут все в одном месте?»

«Да, дорогой, конечно, все живут вместе, но, даже если вместе, разве можно увидеть каждого? Ведь между одним местом и другим всегда есть какое-то расстояние, и тот, кто живет в одном месте, не видит того, кто живет в другом».

«Не видит?»

«Ну конечно, ведь все места удалены друг от друга».

«А почему я его вижу?»

Госпожа Бах спросила: «Кого ты видишь, мой птенчик?»

Мальчик засмеялся и сказал: «Йерухама, моего дядю».

«Ты видишь его?» — испуганно спросила мать.

«Да, мама, вижу», — сказал мальчик.

Господин Бах спросил: «Как ты его видишь — во сне?»

Мальчик сказал: «И во сне, и даже не во сне. Я все время вижу его. Перед тем как этот господин вошел к нам, я видел, как мой дядя смазывал свои туфли коричневой мазью».

Ариэла удивленно воскликнула: «Коричневой мазью?!»

«Да, — сказал мальчик, — он смазывал свои туфли коричневой мазью».

Ариэла сняла очки, протерла их, снова надела и спросила: «Почему именно коричневой?»

«Чтобы не видна была кровь, которая капает из его сердца, — сказал мальчик. И, повернувшись ко мне, тихо произнес: — Ты знаешь, что моего дядю убили? Какой-то араб убил его. Почему он его убил? Ведь дядя был хороший. Один раз он дал мне сахарного солдатика верхом на сахарной лошади с длинным сахарным копьем в руке. Такой сладкий солдатик! Но я его не съел. Правда-правда не съел, только полизал немного с копыт у лошади и со штыка. А моего дедушку ты знаешь?»

Я ответил: «Да, я знаю твоего дедушку».

Он сказал: «Мой дедушка уехал в Иерусалим».

Даниэль погладил сына по щеке: «Да, мой дорогой, твой дедушка уехал в Иерусалим».

Мальчик повернулся к отцу: «А ты тоже видишь дядю Йерухама?»

«Но ведь дядя уже умер, — ответил Даниэль, — как же можно его увидеть?»

«А если умирают, разве их не видно?»

«Нет, мой птенчик, — сказала мать, — не видно».

Он немного помолчал, а потом спросил: «А почему не умер тот араб? Ведь он нехороший, он убил моего дядю. Что это значит „умер“? Разве все, кого не видно, умерли?»

«Некоторые умерли, — сказала мать, а некоторые живы».

«А как мы знаем, кто умер, а кто живой?» — спросил мальчик.

Мать вздохнула: «Не поминай мертвых, мой дорогой».

«Почему?»

«Чтобы они не являлись к тебе во сне».

«А если их видно, это значит, что они живые? Мама, а Йерухам Хофши тоже умер?»

«Почему, мой птенчик?»

«Потому что я его не вижу».

«Конечно, ты его не видишь, потому что он перестал ходить к нам», — сказала мать.

«А почему он перестал приходить?»

Мать снова вздохнула: «Потому что ему хорошо в другом месте».

«А что это значит — „другое место“?»

«Место, — которое не здесь, называется „другое место“».

«А я тоже не здесь?» — спросил мальчик.

«Нет, мой птенчик, — сказала мать, — нет, мой дорогой, ты здесь, ты здесь».

«А почему я здесь, а в не в другом месте?»

«Потому что ты немного слабенький и не можешь ходить ножками», — сказала мать.

«Теперь я понимаю», — сказал мальчик.

«Что ты понимаешь, мой маленький?»

«Почему все места приходят ко мне».

«Что это значит, — спросила Ариэла, что это значит, что все места приходят к тебе?»

«Они качаются и приходят, — сказал он ей. — И я тоже иду к ним, только я прихожу к ним не ногами, я прихожу к ним сразу весь. А иногда я вдруг надаю с высокой-высокой-высокой горы, и качусь, и качусь, и спускаюсь, и падаю, и вдруг я уже в реке, и там плавает много-много рыбок, только вместо головы у них солдатские шапки. Мама, когда я вырасту, сделай мне тоже солдатскую шапку, я пойду в ней на войну. Папа, а у всех солдат одна нога деревянная?»

Госпожа Бах сказала: «Закрой глаза, птенчик, тебе уже время спать».

«Я боюсь спать, мама», — сказал мальчик.

«Не бойся, — сказала мать. — Прочти на сон молитву „Шма“. У тебя ведь чистые руки, правда? Тогда скажи: „Слушай, Израиль, Бог наш, Господь един есть“. А теперь скажи: „Спокойной ночи всем!“»

«Спокойной ночи всем добрым людям», — произнес мальчик.

Мать поцеловала его: «Спокойной ночи, мой птенчик».

Глава двадцать восьмая

Новое лицо

Новые лица появились в нашем Доме учения. Каждый день мне встречается какой-то старик в рваной одежде, кутающийся в свои лохмотья. Он входит вместе со вшой и выходит вместе со вшой. Сидит и молчит, ни с кем не заговаривает. Но не в моем обычае спрашивать: «Кто ты?» Все, что мне надлежит узнать, мне откроется.

Вот, к примеру, не считая того дня, когда я приехал, и еще одного раза, когда речь шла о последних поколениях, я больше не слышал, чтобы говорили о разведенке и о ее гостинице. Те люди, с которыми я здесь встречался, не имеют дела с такого рода гостиницами и не упоминают о них даже в порядке осуждения. А теперь вдруг она у всех на устах — и гостиница, и ее хозяйка. И еще говорят о какой-то девушке, которая повстречала на рынке старика в лохмотьях, и тот спросил ее: «Не знаешь ли ты — такая-то, дочь такой-то, жива ли еще?» А та сказала: «Это моя мать». А он будто бы сказал: «Если она твоя мать, то я твой отец». И тут же пошел по городу слух, что это бывший муж разведенки, который вернулся наконец домой.

Человек этот, рабби Хаим, был родом из важной семьи и блестящий знаток Торы. Помню, когда он переехал в наш город, все только и говорили о нем и еще — об отце его жены. О нем — из-за учености, а о тесте — из зависти.

Этот его тесть был богат деньгами и беден мудростью, у него были большой магазин тканей в центре города и постоянное место молитвы в старом Доме учения. Когда его дочь достигла зрелости, до него дошел слух, что в одном местечке близ Шибуша есть раввин, а у него сын, прославленный знаток Торы. Он взял все свои деньги в ассигнациях, спрятал в кожаную сумку, пришел к тому раввину, положил сумку перед ним и сказал: «Рабби, все это хранится для будущего мужа моей единственной дочери, кроме имущества движимого и недвижимого. Согласен ли ты отдать своего сына за мою дочь?» Увидел рабби все это богатство и породнился с ним. А богач выполнил свое обещание и даже еще добавил — купил новый дом, и красивую посуду, и книги, и поселил там своего зятя, и нанял ему слугу, чтобы его обслуживал, и купил ему место на восточной стороне старого Дома учения, и достойно содержал его самого, и свою дочь, и его отцу-раввину тоже посылал подарки.

Рабби Хаим жил в богатстве, и учил Тору, и дискутировал с городскими мудрецами, и находил время записать на бумаге все свои изыскания, и посылал эти свои новшества своему отцу-раввину и другим раввинам государства, и они отвечали ему с положенным уважением. Наш город, прежде славившийся своими раввинами, к которым направляли вопросы со всех сторон государства, в это время не имел своего раввина, только «посека», специалиста по вопросам Галахи, а у нас — даже только по вопросам кашрута, или, как говорили в Шибуше, «советника по вопросам ложки и кастрюли». И вот теперь благодаря рабби Хаиму он восстановил свои связи по вопросам Торы со всеми остальными еврейскими местами.

Итак, рабби Хаим сидел над Торой, а его жена тем временем то беременела, то рожала и таким манером принесла ему четырех дочерей, вся забота о которых легла на ее плечи. И не чувствовала величия своего мужа. Или, если хотите, можно сказать и так, что тот почет, которым был удостоен ее супруг, был ей не по мерке. Ее отец и мать, которые гордились своим зятем, сердились на нее за то, что она не старается стать достойной своего мужа. А она не знала, что ей еще для него сделать. Разве недостаточно ему, что она надевает парик, который спускается на лоб до самых бровей и давит ей голову, как колесо телеги? И разве недостаточно ему тех обедов, которые она готовит для несметного множества посредников, приходящих отовсюду, чтобы предложить ему раввинат? Она прислуживает им всем, как рабыня, и ничего у нее больше нет в мире, одни только мужнины требования присмирить девочек, чтобы не плакали.

Прошло много времени, но рабби Хаим так и не нашел себе подходящего раввината, и тогда он обратил внимание на раввинат в самом Шибуше. «В нашем раввинате, — заявил он, — вместо раввина служит всего-навсего посек, и получается, что место раввина свободно, а кто более всех заслуживает быть у нас раввином, если не я?» Он с самого начала, как только переехал в наш город, начал препираться с этим посеком: что тот разрешал, он запрещал, а что тот запрещал, он разрешал. И в конце концов между ними вспыхнул спор, который сотряс весь город и разделил его на два лагеря. Когда произошло такое разделение, партия рабби Хаима собралась и решила объявить его раввином. А его тесть взял на себя обязательство всю жизнь обеспечивать его продуктами и освободить город от расходов на содержание раввината и плюс к этому обязался пожертвовать в общественную кассу в дополнение к тому, что жертвовал на отдельных людей. Сегодня в городе уже не осталось, пожалуй, никого, кто принимал участие в тех давних спорах, — одни погибли на войне, другие разъехались по стране и растворились среди прочих недостойных. А в те дни они составляли до трети наших горожан. Кончилось тем, что город так устал от этих препирательств, что партии пришли к компромиссу — назначить рабби Хаима посеком, а посека раввином. Но рабби Хаим не принял это решение. Он сказал, что ниже достоинства большого подчиняться малому, и спор вспыхнул с новой силой.

Я уехал в Страну Израиля до того, как этот спор начался, и до меня доходили только обрывочные рассказы, но я не придавал им особого значения, потому что в те дни, оказавшись наконец в Стране Израиля, я постарался забыть все те споры, которыми жил галут, и выбросить их из своего сердца. А между тем в Шибуше шла великая война, которая продолжалась до тех пор, пока не грянула другая война, настоящая, и всем евреям не пришлось бежать из города, за исключением нескольких богачей, которые дали русским офицерам большие взятки, чтобы им разрешили остаться. Офицеры деньги взяли, но этих богачей все равно в конце концов выгнали, а рабби Хаима как самого важного из всех отправили в плен в Сибирь. С тех пор о нем ничего не слышали, пока не приехал оттуда какой-то местный еврей с разводным письмом для жены рабби Хаима. Этот еврей рассказал, что рабби Хаим сильно заболел в плену и испугался, что умрет, а его жене не сообщат об этом и она останется на всю жизнь агуной. Поэтому он заклял одного чиновника послать ему писаря, и написал ей гет[144], и заклял писаря переправить ей этот документ.

Со временем, когда война закончилась и мир стал понемногу возвращаться к прежним порядкам, рабби Хаим освободился из плена и пошел от одного места к другому, от одного города к другому, из одной страны в другую, и так, спустя дни и годы, добрался до своего города и до той женщины. Пришел и постучал в дверь, но она не обрадовалась ему, как не обрадовалась и в тот день, когда ее выдали за него замуж. Она была дочерью невежественного человека, но ее отец, который имел постоянное место в старом Доме учения, видел там уважение, которое оказывали знатокам Торы, и потому почитал раввинов, а она сидела в лавке отца и видела уважение, которое оказывали торговцам и лавочникам, и потому раввинов не почитала. Если бы он не послал ей тот гет или послал, но вернулся несколькими годами раньше, она, возможно, согласилась бы снова жить с ним. Но поскольку он послал ей гет, а вернулся лишь спустя долгие годы, она не согласилась снова выйти за него, потому что уже привыкла жить без мужчины. В городе об этом толковали по-разному — одни говорили, что она плохая женщина, потому что видит бывшего мужа в нужде и не обращает на него внимания, а другие считали, что он сам плохой человек, если готов жить с разными сомнительными людьми в ее гостинице. А правда, наверно, в том, что эта женщина блюла собственную чистоту и чистоту своих дочерей, но уж, во всяком случае, не чистоту своего дома.

Само возвращение рабби Хаима не произвело никакого впечатления. Большинство людей были в городе новичками, приехали недавно, откуда им было его знать? А те немногие, кто знал, были заняты своими бедами и с трудом справлялись с собственными делами, даже с самыми необходимыми. Но когда стали замечать, как он день за днем сидит в Доме учения, у многих проснулась жалость: «О небеса, человек, который прославил наш город, теперь не имеет крыши над головой!» Люди стали приглашать его к себе, но он не пошел. Тогда стали приносить ему еду, но он ее не брал. Стали негодовать на его жену, но он сказал-«Оставьте ее, она мне ничего не должна».

Вначале все удивлялись — как это, рабби Хаим знаток Торы, который никогда не отрывался от своей учебы, теперь сидит молча и не открывает книгу?! Некоторые говорили, что он забыл учение из-за пережитого в плену или, возможно, наоборот — постиг все новое в Торе и уже не нуждается в книгах. Но другие считали, что он отошел от Торы, потому что из-за нее когда-то вышла в городе такая ссора. Ибо как иначе объяснить, что человек, который раньше только тем и занимался, что учил Тору, теперь сидит без дела и не изучает ее? Впрочем, это нередко так бывает. У нас уже был случай во время войны, когда появился человек, который знал оба Талмуда, что называется, «от начала к концу и от конца к началу», и никто не видел, чтобы он брал в руки какую-нибудь книгу, кроме одного тома «Махзикей а-дат», чтобы положить под голову вместо подушки. А еще было, что в Дом учения пришел человек и сказал: «Я могу ответить на любой вопрос, стоя на одной ноге» — и тоже никогда не открывал книгу. И был еще рабби Давид, сын мудрого Цви, который сначала служил в раввинате, а потом пошел в такое место, где его не знали, и нанялся там шамашем. Скрыл свои прежние занятия и до самой смерти не открывал, кто он такой. А когда умер, на его памятнике написали: «Жаль великого шамаша, который покинул этот мир».

И вот сидит рабби Хаим в нашем старом Доме учения. Сидит, сложив руки, а голова опущена на грудь, как будто собирается заснуть. Но видно, что не спит. Иногда протянет руку и дернет себя за бороду или поправит шапку на голове и опять скорбно складывает руки. Я смотрю на этого человека, который когда-то сотрясал весь город, как будто этот город был его владением, а потом стал изгнанником и скитальцем, и обе эти картины смешиваются в моем воображении, и я опускаю глаза и говорю себе: «А сейчас он сидит здесь, ибо „от Господа направляются шаги человека; человеку же как узнать путь свой?“»[145]

С того дня, как рабби Хаим поселился в нашем Доме учения, у Ханоха стало меньше забот, потому что рабби Хаим сам наполняет таз водой, поправляет свечи и наливает керосин в светильники. А в субботние вечера он подметает пол. Только печь я разжигаю сам. Не из-за символичности этого действия, я уже говорил, что не люблю, когда что-то делают, потому что это символично, а просто потому, что я привык к этой работе, и еще потому, что Тора хорошо идет об руку с работой.

Я решил, что должен платить рабби Хаиму за его труды вдобавок к тому, что я плачу Ханоху. Но когда я хотел дать ему деньги, он отдернул руку и покачал головой, словно говоря: «Недостоин». Я решил помочь ему как-нибудь иначе, но как с ним говорить, если он избегает вступать в разговор? А если его о чем-то спрашивают, он отвечает покачиваниями головы: вправо-влево означает «нет», а вверх-вниз означает «да».

Я подошел к нему неожиданно и спросил: «Рабби Хаим, может, вам что-нибудь нужно, почему вы молчите целыми днями?»

Он посмотрел мне в глаза и сказал: «Человеку, с которым случилось дурное, лучше молчать, чем говорить, не то он скажет что-нибудь несправедливое».

Я сказал: «Почему бы вам не почитать книгу, немного развеять свои грустные мысли?»

Он ответил: «Я забыл все, что учил».

«Разве может большой знаток Торы забыть то, что он знал?»

«С того дня, как меня увезли отсюда, мне ни разу не попадалась в руки книга и мне не случалось слушать слово Торы».

Я сказал: «Вот Книга. Попробуйте почитать».

Он вздохнул: «Я уже пробовал».

«И ничего не получилось?»

Он покачал головой, как будто говоря: «Нет». «Какой смысл? — спросил он. — Глаза не постигают написанного, мозг не постигает смысла».

С тех пор я больше не беспокоил его своими расспросами, а он, нечего и говорить, не давал себе труда заводить со мной разговор. Каждый день приходил одновременно со мной и уходил тоже одновременно со мной. Приносил воду из колодца, наполнял таз, поправлял свечи и наливал в лампы керосин. А когда кончал работу, садился в северо-западном углу, возле настенного календаря. Голова опять опущена, руки сложены на груди. По его движениям видно было, что он привык к работе. Думаю, что в плену он многому научился. Я хотел немного разузнать о нем и стал рассказывать ему о Стране Израиля в надежде, что это пробудит его сердце и развяжет язык. Но его молчание заставило и меня в конце концов замолчать. И так мы сидели с ним молча вдвоем в старом Доме учения, точно две балки, что поддерживают потолок и несут на себе все здание, но не разговаривают друг с другом.

В тот день, когда слесарь сделал мне второй ключ, я решил, что никогда больше не выпущу его из рук. Но когда увидел, что рабби Хаим с утра до вечера сидит в Доме учения и каждый день чуть свет опять стоит у его двери, и ждет меня, и снова сидит со мной допоздна, мне захотелось отдать ему ключ, чтобы он не зависел от меня. Однако он не взял. Почему? Только через некоторое время я понял: он боялся, что заснет в Доме учения. Где же он ночевал? Оказывается, в дровяном сарае. А почему не в отделении для женщин? Да просто потому, что в нашем старом Доме учения нет женского отделения: женщины, мужья которых молились у нас, шли молиться в женское отделение Большой синагоги. А там человек спать не может из-за сильного холода.

Глава двадцать девятая

Зимние холода

А они вот они, те зимние холода, которыми славен наш город, — заявились в полную силу. Проснулись мы однажды на рассвете и видим: небо низкое, темное, и земля вся замерзла; холодом тянет понизу и поверху, источают холод и уличные камни, и тучи небесные, долины и ущелья, горы и холмы. Таких морозов, мой птенчик, ты в жизни не видывал, и дай тебе Бог никогда не увидеть. Только в землях людей крещеных, на которые Господь, благословен будь Он, взирает словно бы гневным оком, зимние холода могут достичь такой ошеломительной силы.

Попозже, ближе к сумеркам, снег стал сеять — поначалу редкий еще, маленькими такими хлопьями, будто мягкие перышки, а потом пошел сплошными полосами, точно плотная пряжа. Идем с вечерней молитвы, весь город уже занесен снегом, а он все идет. К утру все дома утонули в снегу, а он все идет и идет. Будто, пока летит вниз, уже порождает над собой свое подобие. Едва родился, тут же зачал, и сразу же рождает новое поколение снежинок. А оно, в свой черед, рождает следующее, и так без конца.

Приятен снег глазу, да утомителен для тела. Идешь на рынок и тонешь в снегу. Хочешь вернуться домой, следы своих шагов в снегу найти уже не можешь. А пока ищешь, кровь стынет в жилах и кости трещат на морозе.

Тому человеку, который нашел здесь себе пристанище, холод не страшен, на нем теплое пальто, а свои дни и свои, похожие на дни, ночи он проводит в Доме учения. Когда же возвращается в гостиницу, застает там теплую печь, и горячую еду, и кипяток в «самоваре». Но у большинства людей в городе дома завалены снегом до самых окон, мороз ползет по ножкам кроватей.

Холод поднимается кверху. Ни птицы в небе над головой, ни собаки, ни даже кошки на земле внизу. Все птицы покинули эти места ради теплых стран, может, какая-то пара как раз сейчас клюет кровлю моего дома в Иерусалиме, моего разрушенного дома, а может, щебечут оттуда своим сестрам, как, бывало, щебетали с крыши нашего старого Дома учения.

Все дороги в город засыпаны снегом, дома утонули в снегу. Иногда кажется, что это окна ушли в землю, а иногда — что это земля поднялась до самых окон. Из-за снега, и мороза, и льда тряпки в разбитых окнах обледенели, а там, где стекла уцелели, свету преградой лед. Во времена нашего детства зима, бывало, рисовала цветы на иных городских окнах, теперь лишь громоздит на них бесформенные ледники. В те времена большая часть домов отапливалась, лишь немногие не топили, ничто не мешало зиме рисовать свои удивительные узоры, а сейчас почти во всех домах не топят, и нет у зимы той свободы.

Даже наш старый Дом учения оказался в кулаке у зимы. Входишь, не окружает тебя тепло. Садишься, не чувствуешь удовольствия, что сидишь. Дров становится все меньше, а Ханох не возмещает убыль. Уже три дня не привозит Ханох дрова в Дом учения. Ханох, который, бывало, регулярно приезжал каждый второй-третий день, изменил теперь своей привычке. Считаю каждый сучок, который кладу в печь, и вопрошаю: «Где Ханох и где дрова?»

Слабенький огонь горит в печи, зачаровывает взгляд, но не греет тело. Наша печь, точно игрушечная печурка: поставил шутник горящую свечу, обвести людей вокруг пальца, — пусть думают, будто и взаправду топят.

Что же случилось с Ханохом, что он отстранился от нашего Дома учения? Может, нашел в снегу сокровище, разбогател, нет больше нужды горбачить с вязанками? Стал я спрашивать о нем у людей в Доме учения. Сказал Реувен: «Видел его сегодня». Сказал Шимон: «Нет, вчера». Сказал Леви: «Говоришь, вчера, а не позавчера ли?» Сказал Иегуда: «С телегой видел или без телеги?» Сказал Иссахар: «Какая разница, с телегой или без телеги?» Сказал Звулон: «Большая разница, если видел в телеге, то наверняка не видел, ведь позавчера была суббота, сами слова тебя опровергают». Сказал Иосеф: «А ты что думаешь, Биньямин?» «То же, что ты, — сказал Биньямин, — но в любом случае стоит выяснить, была ли запряжена лошадь». Сказал Дан: «А если была?» Сказал Нафтали: «Если была, значит, отправился в путь». Сказал Гад: «Да мыслимо ли человеку отправиться в путь в такие холода?»

Ошибся я, что не назначил Ханоха постоянным служкой. Постоянный служка не мешкал бы с доставкой дров.

Говорю я Ханоху: «Ай-яй-яй, Ханох! Что ж ты не привозишь нам дров? Разве ты не видишь, что печь остыла и евреи дрожат от холода? Где твоя честность, где твоя жалость? С каким лицом ты через сто двадцать лет предстанешь перед Высшим судом, зная, что доставил такие неприятности сынам Израиля?»

А поскольку Ханох молчит, мои упреки становятся еще более горькими: «Ты, Ханох, жесток, и лошадь твоя, твой Ханох, тоже жестока, и телега ваша не лучше вас обоих. Евреи замерзают от холода, а вы себе гуляете в свое удовольствие по снежным дорогам. Может, даже скользите на коньках по льду, как те господа, которые только и знают в жизни, что наслаждения и удовольствия».

Разумеется, все это я не высказал Ханоху прямо, поскольку он так и не пришел выслушать эти мои упреки. Но где же он? Этим делом явно следует заняться.

Я снова спросил людей в Доме учения — что такое случилось с Ханохом? Сказали, что он, наверно, уехал в деревню и застрял там из-за снега, ведь в такой снегопад нечего и думать двинуться в обратный путь. Вот кончится вьюга, вернется и Ханох. Я сказал: «Я не за Ханоха боюсь, я боюсь, что завтра у нас совсем не будет дров для печи». А мне сказали: «Если господин только этого опасается, то ему нечего бояться. Где есть деньги, там есть и дрова, а где есть дрова, найдется, кто их и принесет».

Я было решил, что кто-нибудь из них — то ли Шимке, то ли Йошке, то ли Вапчи — сам отправится за дровами, но нет — все Вапчи, и Шимке, и Йошке предпочли остаться в тепле около печки. А доброе слово надлежит рабби Хаиму, который сам вызвался пойти к Даниэлю Блоху и принес от него дрова на плече. С того дня он ежедневно взваливал на себя мешок дров и приносил в Дом учения, а в особенно холодное время — даже дважды в день.

Теперь огонь опять горит у нас постоянно, и дюжина глаз сторожит, чтобы кто чужой не пришел и не стащил наши угли. Был бы я один — мне не жалко поделиться с человеком углями, но завсегдатаи Дома учения со мной не согласны. Они говорят: «Пусть лучше у торговок на рынке мерзнут пальцы, чем мы будем тревожить знатока Торы дважды в день». Мы с Даниэлем и сами хотели нанять кого-нибудь другого, чтобы не беспокоить рабби Хаима, но тот попросил оставить это доброе дело за ним, пока не вернется Ханох.

Глаза наших скряг в Доме учения надежней железного замка: придет человек набрать в ведро горячих углей, тут же впиваются в него двадцать четыре гневных глаза, он пугается и пятится за двери.

А снег все идет и идет, и город все больше стынет от стужи. Но в нашем старом Доме учения теперь тепло, и люди сидят вокруг печи и читают книги или беседуют друг с другом. Раз-другой вспомнилось мне, что стоит, да и следует, и даже надлежит все-таки выяснить, почему не приходит Ханох. Но сами скажите, кто в такие холода пойдет искать какого-то Ханоха?

И вот огонь каждый день пылает в печи, и каждый день заглядывают все новые люди — погреться. А некоторые и нарочно просыпаются пораньше и приходят захватить место у печи, пока не подоспели другие. Я уже рассказывал вам, что мы каждый день молимся вдесятером, а сейчас могу добавить, что у нас уже целых три миньяна — тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. А в субботний день к нам даже детишек приводят, чтобы они немного отогрелись, и дети отвечают «Аминь», но кроме этого — ответить «Аминь» и произнести «Шма Исраэль» — они ничего не умеют: учителей в городе нет, а отцы заняты, зарабатывают на жизнь, не успевают учить сынишек.

И еще я сделал следующее: принес в Дом учения бутылку вина и восстановил обычай наших отцов читать здесь кидуш в субботние вечера. Малышам я тоже дал попробовать вина, а в другую субботу прихватил с собой целый кулек конфет и после молитвы раздал им. Но не того ради, чтобы конфетами приохотить их приходить сюда — ведь на сей счет есть предостережение в Гемаре: «Почему не приносят в Иерусалим фрукты Гиносара? Чтобы паломники не могли сказать, что если бы они взошли в Святую землю только ради фруктов Гиносара, то теперь им было бы достаточно. А так взойдут ради самого восхождения». Дал просто для того, чтобы они попробовали сладкое, потому что и они сами, и все в их доме давно уже забыли его вкус.

Глава тридцатая

О Ханохе, которого нет

И вот сидим мы, как обычно, у печки, и вдруг открывается дверь, и в Дом учения с криком и плачем вбегают женщины. Я было подумал, что они пришли упрекать меня, что я не позволяло их мужьям брать у нас угли, но они, оказывается, явились кричать пред Тем, по слову Которого все возникло, кричать о том, что Ханох до сих пор не вернулся. Ханох не вернулся, и его жена и дети пришли оплакивать свою беду перед небесным ухом. Распахнули двери Ковчега и кричали: «Ханох! Ханох! Отец! Отец!»

Я забыл рассказать, что еще раньше среди городских евреев нашлись такие, которые не испугались за себя, и не побоялись морозов, и отправились искать Ханоха. Однако не нашли. А крестьяне, которые к ним присоединились, сказали: «Волки, должно быть, его съели, а кости, скорей всего, завалило снегом». Но сердце женщины жаждет утешения, и вот она пришла к Нему, к Благословенному, со слезами, и с мольбой, и с жалобой, и просит Его вернуть ей Ханоха. И ее сыновья и дочери стоят рядом с ней перед Ковчегом Завета и присоединяют голос своего плача к голосу плача их матери.

Молча стоят свитки Торы в Ковчеге Завета. Вся любовь, и милость, и сострадание мира заключены и свернуты в них. И разум говорит, что сейчас должна была бы открыться дверь Дома учения и живой Ханох должен был бы появиться на пороге. Братья любимые, как много добра принесло бы это народу Израиля в несчастном нынешнем поколении, столь бедном верой. Но дверь не открылась, братья, и Ханох не вошел. Не дай Бог, верно сказали крестьяне, что его съели волки.

Но ведь даже когда острый меч уже приставлен к шее, не должен человек отчаиваться в милосердии. Все еще может Господь, благословен будь Он, принести спасение, если суметь пробудить жалость. Поэтому наш городской раввин собрал десять честных людей и велел им читать псалмы, при этом расставив их в таком порядке, чтобы первые буквы этих псалмов составляли имя Ханох, а потом шли бы стихи, начинающиеся с букв имен его отца и матери. Все, кто разбирается в типографских делах и знает, что такого рода наборов нет в здешних странах, поймет, какого труда стоило раввину так все это составить.

Закутавшись в свои жалкие отрепья, сели эти десятеро в Большой синагоге и начали с плачем и мольбой со стиха: «Храни меня, как зеницу ока; в тени крыл Твоих укрой меня», что в псалме шестнадцатом, и завершили стихами: «Хочет ли человек жить, и любит ли долгоденствие, чтобы видеть благо?» из псалма тридцать третьего. Потом поднялись, произнесли особую молитву, снова сели и прочли: «А я в правде буду взирать на лице Твое» и так далее из псалма шестнадцатого и кончили: «А я хожу в моей непорочности, избавь меня и помилуй меня» из псалма двадцать пятого. Встали опять и сказали особую молитву, опять сели и прочли: «Непорочность и правота да охраняют меня, ибо я на Тебя надеюсь» из псалма двадцать четвертого и кончили стихом: «Но Господь защита моя, и Бог мой — твердыня убежища моего», в псалме девяносто третьем. И опять поднялись для особой молитвы, и опять вернулись на место и начали со стиха: «Очи всех уповают на Тебя, и Ты даешь им пищу их в свое время», что в псалме сто сорок четвертом, и кончили словами: «О, если бы вы ныне послушали гласа Его» и так далее по псалму девяносто четвертому. Снова поднялись на особую молитву, сели и прочли: «Хлеб ангельский ел человек…» и далее по семьдесят седьмому псалму, а кончили словами: «Хотя при жизни он ублажает душу свою» и далее соответственно псалму сорок восьмому. Поднялись и сказали особую молитву, и снова сели, и сказали все стихи имени его отца и его матери, и встали, и сказали молитву перед чтением псалмов и кадиш.

Я тоже сделал кое-что: ввел в своем Доме учения такой порядок, чтобы ради Ханоха теперь говорили «Авину малкейну»[146], то есть «Отец наш, царь наш», и в утренней, и в дневной молитвах, стих за стихом. Наш городской раввин, услышав об этом, выразил недовольство, сказав: «Кто это пришел устанавливать здесь новые порядки? Сегодня он велит вам говорить „Авину малкейну“, а завтра скажет: „Играйте в субботу в футбол“».

Я пожалел, что не нанес ему визит. Ведь уважь я его, он бы сейчас так не говорил. Однако я решил: это не такое уж огорчение, оно завтра пройдет. Но когда завтра пришло, а огорчение не прошло, я отправился к раввину, чтобы умиротворить его.

Нашему городскому раввину около семидесяти, но старость его еще не очень заметна. У него слегка удлиненное лицо, борода как золото, а серебряные нити в ней придают его лицу приветливое выражение, свойственное добродушным людям. Движения у него размеренные, и говорит он спокойно, не повышая голоса сверх меры. Когда поднимается, видно, что он худой и высокий, но из-за того, что он обычно сидит, откинувшись в кресле, и обе его руки сложены выше сердца, он кажется полным. Хотя он беден и получает мало, но на нем шелковая рубашка, и он всегда чисто одет. Я уже упоминал, рассказывая историю рабби Хаима, что вначале этот раввин был у нас посеком, но после войны, когда другие конкуренты исчезли, а городская община уменьшилась, его назначили — раввином. Если не считать того затяжного спора с рабби Хаимом и ужасов войны да бедствий погромов, этих общих несчастий, время не очень его затронуло. Сыновья его идут по стопам отца — если не в Торе, то в делах: один сын стал важным деятелем в партии «Агудат Исраэль»[147] и что-то там пишет в идишской газете, у другого нечто вроде колбасной фабрики, а третий — зять в богатом доме и, похоже, найдет себе раввинат, потому что его тесть приближен, с одной стороны, к известному цадику, а с другой — к властям. Сказано в Талмуде: «Как есть заповедь на человеке сказать слово, которое будет услышано, так есть на нем и заповедь не говорить слово, которое не будет услышано». Наш раввин живет по этому правилу, и это спасло его в нескольких погромах. Но если кто приходит к нему спросить о чем-то, тут он строг. И не то чтобы закон требовал строгости в этом деле, просто он считает, что на всякий случай лучше поступать по всей строгости. И он говорит пришедшему к нему человеку: «Законы Галахи даны только для того, чтобы радовать сердце изучающих эти законы, и если тебе доведется совершить какой-нибудь поступок, сделай так, чтобы твой Творец радовался тебе, а потому поступай по всей строгости закона». Настаивает вопрошающий: «Но действительно ли таков тут закон?» А он в ответ: «Если ты знаешь, каков закон, почему ты спрашиваешь меня? Но поскольку ты не полагаешься на себя, ты должен положиться на меня».

Хотя все действия нашего раввина продуманны и речь всегда взвешенна и строга, он не чурается и праздной беседы и при этом украшает свои речи разными развлекательными словечками или примерами, но и тут следит, чтобы не пошутить дважды подряд и не рассказать что-нибудь, не имеющее отношения к делу.

Меня он принял приветливо, хотя заметно было, что он все еще обижен тем, что я не приходил до сих пор. Поэтому, наверно, и встретил меня упреком (на арамейском): «Если я царь (ибо сказано: „Кто наши цари? Раввины“), то почему ты не пришел ко мне раньше?» Затем он усадил меня справа от себя и принялся объяснять, что он возражал против того, чтобы говорить «Отец наш, Царь наш», потому что такое нельзя говорить по поводу беды одного отдельного человека. А поскольку я промолчал, он решил, что я все-таки держу на него обиду из-за его слов об игре в футбол в субботу, и стал говорить о футболе и о том, почему в него нельзя играть по субботам. Тот, кто услышал бы его рассуждения, мог бы, пожалуй, подумать, что в Стране Израиля только и делают, что целыми днями играют в футбол, особенно по субботам. Он и еще что-то осуждающее говорил о людях Страны Израиля, но я так разволновался, что пропустил все это мимо ушей и ничего не ответил. Увидев, что я продолжаю молчать, он изменил тон своих речей, дружелюбно посмотрел на меня и слегка повысил голос, но не сверх меры, а лишь для того, чтобы добавить ему значительности и сделать свою речь более любезной. «А сейчас, — сказал он, — прошу господина оказать мне уважение и произнести благословение в моем доме». И тут же громко позвал: «Ребецн[148], принеси угощение, еврей из Страны Израиля пришел к нам».

Прошло несколько минут. Потом на кухне послышались звук шагов и стук посуды, хотя ребецн не ответила мужу и не подала никакого знака, что услышала его слова и готовит угощение. Раввин опять дружелюбно посмотрел на меня и мягко погладил бороду, но затем вдруг отвел глаза, посмотрел на дверь кухни и постучал пальцами по столу, чтобы поторопить жену. Я хотел было сказать ему, что не нужно ее беспокоить, ведь я не хочу ни пить, ни есть, но тут дверь открылась, и ребецн вошла с подносом в руках. На подносе две чашки чаю, мисочки со сладостями, несколько ломтиков лимона и сахар. Она склонила голову, приветствуя меня, и сказала: «Милости просим». Ребецн выглядела несколько старше своего мужа, но лишь внешне, не по годам. В честь гостя на ней было что-то вроде шляпки. Муж смотрел на нее добрыми глазами, как смотрят мужья, довольные поведением своих жен, — а надо вам сказать, что в годы войны нашему раввину с женой случалось бывать в Вене у раввинов партии «Мизрахи»[149] и они насмотрелись на тамошние повадки.

В комнате стоял книжный шкаф. Раввин увидел, что я глянул в ту сторону, и сказал; «Это книги, которыми одарил меня Господь. Часть досталась мне по наследству, а часть я купил за свои деньги. Воздастся мне за то, что здесь нет ни одной книги, попавшей ко мне через долг или заем. А кроме того, тут есть также книги новейших авторов, мне приносит их сын, которому эти писатели присылают свои книги, чтобы он упомянул их добрым словом в своей газете. Я слышал, что господин тоже написал какие-то книги, но я в них никогда не заглядывал. Мне достаточно книг святых раввинов. Но коль скоро мы уже заговорили о книгах, то я хочу показать господину мое собственное сочинение. Может быть, он выберет время и заглянет в него. Уверяю, что он найдет в нем интереснейшие рассуждения, основанные на истинах Торы».

С этими словами он наклонился, открыл ящик стола, извлек оттуда нечто вроде бухгалтерской книги, протянул мне и посмотрел на меня с таким радушием, словно ожидал, что я тут же воскликну: «Какая красота!»

Однако, пока я рассматривал его книгу, дверь распахнулась и в комнату вошли три человека. Я поднялся со стула с намерением уйти, но раввин положил свою правую руку на мою и сказал: «Напротив, пусть господин сидит. Пусть услышит, что говорят евреи». И, обратившись к вошедшим, произнес: «Садитесь, господа, садитесь. Что вас ко мне привело? Этот еврей здесь — он тоже еврей, пусть послушает».

Вошедшие возбужденно заговорили все разом.

Раввин сказал: «Все говорят, я ничего не слышу».

Тогда они закричали, перебивая друг друга: «Пусть Михаэль скажет! Нет, пусть Габриэль! Нет, пусть Рафаэль!»

Раввин погладил бороду и сказал: «Ну, давай, реб Рафаэль, говори, с чем вы пришли?»,

«Почему мы пришли? — сказал Рафаэль. — Спроси лучше, рабби: „Почему вы не приходили до сих пор?“»

«Если вы не приходили, — сказал раввин, — то некого было и спрашивать. Итак, зачем вы пришли?»

Рафаэль ответил: «Как сказали отроки Давидовы Навалу Кармиэлянину: „В добрый день пришли мы“[150]. Жена Ханоха бесчестит нас на весь мир. „Гевалт![151] — кричит она. — Даже крестьяне вышли его искать, только евреи ничего не делают!“ Так мы подумали, рабби, что надо что-то сделать».

Раввин сказал: «Разве я не сделал? Разве я не посадил десять человек и не сказал, что им говорить? И слава Богу, я не брал готовые отрывки из Конкорданции[152]. Я сам, вот этими руками, выписал их со всеми огласовками и ударениями».

Габриэль сказал: «Но ведь ничего не помогло, рабби».

Рафаэль перебил его: «Молчи, Габриэль, молчи. Не дай Бог, откроешь рот дьяволу»

«А что я такого сказал?» — удивился Габриэль.

«То, что ты сказал, — объяснил Рафаэль, — не следовало говорить. Молитва делает полдела. Но в любом случае, рабби, мы думаем, что нужно объявить пост. Может быть, Святой и Благословенный увидит нашу беду и откроет нам местонахождение Ханоха».

Раввин вздохнул: «Поет требует покаяния».

Михаэль сказал: «Кто может покаяться, пусть покается».

Раввин опять вздохнул: «Есть в нашей общине человек, который не может покаяться. У того, кто непрестанно говорит: согрешу и покаюсь, согрешу и покаюсь, у того не успевают принять покаяние. Слышал я, что этот Хаим входит в гостиницу и выходит, входит и выходит, и мне кажется вполне вероятным, что он бывает со своей разведенкой наедине под одной крышей».

Я сказал раввину: «Может быть, вы спутали гостиницу его разведенки с моей гостиницей?»

Габриэль усмехнулся: «У нашего рабби уже прошла ревность, но не прошла ненависть».

Раввин в очередной раз погладил бороду и сказал: «Не хочу, чтобы говорили, будто ваш раввин пренебрегает своим долгом, поэтому назначаю вам срок — если отныне и до кануна следующего месяца Ханох не вернется, я готов объявить общий пост».

Они попрощались и вышли. И я тоже направился к двери. На выходе он мне сказал: «Теперь, когда господин уже знает дорогу к моему дому, пусть приходит снова».

И мне действительно очень захотелось сразу же вернуться к нему — как тому человеку, который пришел к знаменитому раввину, провел с ним несколько часов и, едва выйдя от него, тут же вернулся к нему снова. Его спросили: «Почему ты вернулся, ведь ты только что сидел у нашего раввина несколько часов?» А он сказал: «Нет, говорят ведь, что если ты был в каком-то месте, то тебе не миновать прийти туда снова, — так вот чтобы не пришлось возвращаться потом, я лучше вернусь сейчас».

Глава тридцать первая

Ханох

Назначенный день приближался, а следы Ханоха все еще не отыскались. Снег покрыл землю, и она ничего не могла рассказать. А жена Ханоха и его дети ходили по городу, и плач их вздымался к самому сердцу Небес. Но Небеса забыли о милосердии.

Люди снова вышли на поиски. Не было такой деревни, куда бы они не заглянули. К ним присоединились также несколько крестьян, хорошо относившихся к Ханоху. Но снег по-прежнему скрывал его тайну.

А городской раввин все никак не решался объявить общий пост в нынешнем Шибуше, где молодое поколение ест и пьет даже в Судный день. После долгих раздумий он решил поговорить с некоторыми выбранными людьми, чтобы они держали пост один день, а он, понятное дело, будет поститься вместе с ними. Но в конце концов более решительные люди все-таки победили, и раввин поневоле согласился наложить пост на весь город. Те, кто при этом присутствовал, рассказывали, что, когда он назначал этот пост, лицо его было белым как мел.

В субботу, благословенный день, шамаш обошел все молитвенные дома в городе и объявил, что если Ханох не вернется до начала нового месяца, то, согласно распоряжению раввина, вся община будет поститься в канун начала месяца с утра и до вечера, а каждый, кто почему-либо не сможет поститься, должен будет выкупить свой пост деньгами. И еще он объявил, что вся община должна собраться в Большой синагоге за час до дневной молитвы и раввин прочтет там проповедь перед всеми.

Город смеялся: «Что он такое придумал? Можно подумать, что в остальные дни мы едим и пьем. А молодым что делать — устроить себе специальную трапезу, как в Судный день? Или тоже поститься, поскольку этот пост не записан в Торе?»

Но когда наступил канун новомесячья, все смешки прекратились и люди действительно воздержались от еды и питья. Даже случайно оказавшиеся в городе гости и те ничего не взяли в рот. А после полуночи полгорода собралось в Большой синагоге. Говорили, что с начала войны, и доныне стены этой синагоги не видели такого множества народа. Пришли даже такие люди, которые сюда и в Судный день не заглядывали. Раввин поднялся по ступеням, ведущим к Ковчегу Завета, закутался в талит и произнес слова назидания, чтобы пробудить души, смирить сердца и побудить людей к покаянию, которое сделает их достойными предстать перед Всевышним, дабы Он принял их молитву. С началом минхи кантор спустился к своему пюпитру и начал молитву «Леани»[153], и молился по порядку службы малого Судного дня. Потом извлекли свиток Торы и прочли «Ваякгель»[154], а после, канторского повтора раввин велел всем произнести «Авину малкейну», стих за стихом.

Среди пришедших я увидел нескольких людей, которых не встречал со дня приезда в город. Те из них, что оказались поближе, справлялись о моем здоровье, а те, кто стоял подальше, кивали мне издали. Чему тут удивляться — ведь все окончательно отчаявшиеся давно уже покинули город. Не знаю, где обретается сейчас тот Кейсар, который тогда, в Судный день в старом Доме учения, говорил мне с таким наглым бесстыдством, что я из тех, кто хотел бы, чтобы все наши дни были Судным днем, но, судя по тем письмам, которые показала мне Фрейда, его занесло в такие места, где каждый его день — это Тиша бе-ав. Но и там ему не позволяют оставаться.

Едва я вошел в синагогу, ко мне подошел Захария Розен и, не выказывая никаких признаков обиды из-за того моего давнего отказа признать древность его происхождения, стал рассказывать мне, как вели себя первые поколения, если в городе случалось горе или бедствие, и какие псалмы пели при этом. Когда случались schüler-gelauf, как по-немецки назывались организованные нападения польских юнцов на еврейские общины, то в синагогах пели такие-то псалмы, а при других несчастьях — такие-то. О некоторых бедах горожане были наслышаны от своих отцов и дедов, а те слышали от своих отцов, отцы которых переживали эти беды. А о некоторых он слышал от стариков, узнавших об этих ужасах из книги записей, которую раньше вели евреи в нашем городе. Но книга эта, к сожалению, сгорела. Но отнюдь не потому, вопреки утверждениям некоторых, что ее будто бы сжег один из глав общины, ибо нашел в ней бранные слова, порочившие его семью. На самом деле эту книгу сжег его сын, большой знаток Торы и весьма рассеянный человек, и сжег не преднамеренно, а по ошибке. Дело было накануне праздника Песах, он сжигал в лесу все квасное, а заодно и старые ненужные бумаги, и по недосмотру сжег также старую книгу записей. Жаль, что она сгорела, эта книга, ведь в ней были записаны события трехсотлетней и более давности, и все равно — не следует видеть в ошибке злое намерение.

Поскольку Захария Розен уже начал вспоминать прошлое, он не отошел от меня, пока не рассказал мне заодно и несколько других историй, имевших место в нашем городе в старину, — например, что наш старый Дом учения был поначалу построен наверху и его вход смотрел на баню, а синагога портных была тогда внизу, во дворе Большой синагоги. Однако некоторые легкомысленные юнцы подглядывали сверху, из Дома учения, за женщинами, направлявшимися на омовение, из-за чего у них рождались непристойные мысли, и тогда первые старосты поменяли местами старый Дом учения и синагогу портных. И тут он добавил: «Удивляюсь я, что господин не спросил меня, почему я говорю о синагоге портных, а не, скажем, сапожников или иных ремесленников. А дело в том, что, когда польские власти стали притеснять евреев, наши евреи договорились бойкотировать поляков и ничего для них не делать, пока они не изменят своего отношения. А у поляков еще не было тогда своих ремесленников. Но еврейские портные нарушили этот бойкот. И тогда все прочие евреи отказались молиться вместе с нарушителями, и портным пришлось сделать себе собственную синагогу».

Потом он добавил: «Если господин заглянет ко мне, я ему расскажу и другие занятные истории. А что касается моего предка, раввина Хая, то господин и все его друзья были не правы, и у меня есть куча свидетельств, что я действительно происхожу из семени этого знаменитого раввина».

Я заметил, что, пока я разговариваю с Захарией Розеном, на меня все время смотрит какой-то человек. Как только Захария отошел от меня, этот человек подошел и справился о моем здоровье. При этом он погладил мое пальто так, будто ему симпатичен был не только я сам, но и мое пальто тоже.

Человек этот был в легкой, не по сезону, залатанной одежде, потрепанный воротник поднят до самого подбородка, глаза лихорадочно блестят на худом лице. Он то и дело сгибал посиневшие от холода пальцы, подносил ко рту и, не переставая говорить, согревал их собственным дыханием. Когда он понял, что я не узнаю его, он улыбнулся и сказал: «Господин не узнает меня. А ведь он меня часто навещал».

Я спросил, не фотограф ли он. И что меня заставило подумать о фотографе, ведь я никогда не имел дело ни с каким фотографом? Он снова погладил мое пальто и спросил: «А этим теплым пальто, которое я пошил господину, господин доволен?» Схватив его окоченевшие пальцы в свои руки, я стал извиняться, объясняя, что так взволнован тем, что случилось с Ханохом, что не сразу признал своего портного, но сейчас, опознав, удивляюсь, как я вообще мог его не узнать. Потом я осведомился, как поживает его жена.

Он снова улыбнулся и сказал: «Здорова, слава Богу, и весела, как сатана в женском отделении синагоги. А что лежит по-прежнему в кровати, так это, во-первых, из баловства, а во-вторых, чтобы соседки пришли проведать ее и увидели ее постельное белье, которое досталось ей прямиком из особняков одного графа, имя которого из-за нашей с ним дружбы я не стану называть, потому что он обеднел и негоже унижать достоинство уважаемого человека, рассказывая всем о его бедности. Но признаюсь по секрету, что я сделал ему одолжение и взял это белье в оплату за пошитую ему одежду. Что же касается Ханоха, то скажу вам со всей уверенностью, что дело плохо».

Он тяжело вздохнул, поднес пальцы ко рту, снова подул на них и повторил: «Дело плохо».

Я спросил, тяжело ли ему дается пост. Он скривил губы в подобие улыбки и ответил: «Тяжело ли мне поститься? С чего бы, ведь я не голодаю. Я откупился деньгами. Я человек мастеровой, завишу от работы и не могу пропустить ни единого часа, а тот, кто постится, работать не может, тем более в такие морозы, когда холод буквально сводит человека с ума. Тяжелая зима выпала нам в этом году, и каждому нужна теплая одежда. Даже богатые господа и дамы, у которых такая одежда уже есть, хотят пополнить свой зимний гардероб. Ко мне уже приходили от губернатора провинции, он хочет, чтобы я сделал ему два костюма для повседневной носки и один парадный, потому что его приглашает к себе сам Пилсудский. Но я передал ему, что я очень занят и не могу прийти к нему для примерки. А он ответил: „Если ты не выполнишь мою просьбу, я рассержусь на тебя“. Тогда я ему передал: „Господин губернатор наверняка знает, что город совершенно гол, и если я пойду к его милости, то мне придется отказаться от работы на своих земляков и все они умрут от холода. Я даже самому себе не успеваю сшить что-нибудь теплое, так что пусть ваша милость меня извинит, но наши евреи умирают от мороза“».

С последними словами сострадание портного к своим ближним так усилилось, что стерло с его лица всякие следы улыбки. Он побледнел, губы его задрожали, он махнул рукой и сказал: «Говорю вам, господин, зря мы стараемся. Ханох уже умер. Как умер? А так, что тащился за своей телегой, а лошадь тащилась перед ним, а снег все шел, и шел, и шел, и руки у Ханоха становились все холоднее и холоднее, и все его тело постепенно коченело и застывало. Но он собрался с силами и пошел к лошади — глянуть, жива ли она еще. Лошадь еще не умерла, зато сам Ханох стал уже холоден, как мертвец. Протянул он руки к лошади, обнял ее за шею, и так они стояли вместе — тому холодно и той холодно, но, когда они стояли вместе, им казалось, что они немножко согревают друг друга. Им это казалось в силу воображения, которым наделена всякая живая тварь. И тогда Ханох сказал своей лошади: „Хенох, майн киндхен, тебе не холодно?“ А лошадь ответила ему: „Мне не холодно, Ханох“. А он говорит: „Я знаю, что тебе холодно, но ты говоришь, что нет, чтобы не огорчать меня. Так я тебе обещаю, что эти твои слова не зачтутся как ложь. Тебе холодно, майн киндхен?“ И не успела лошадь ответить ему, как снег окончательно занес и ее, и Ханоха. Силится Хансж выбраться из снега, хочет добраться до какого-нибудь еврейского жилья, чтобы похоронили его в еврейской могиле, поднимает одну ногу, вытаскивает ее из снега, но что толку вытащить одну ногу из снега, если нужно тут же снова погрузить ее в снег, чтобы вытащить вторую? Но Ханох уже не понимает этого, потому что мозг его окоченел и не способен думать. Он вытаскивает ногу, и опускает ногу, и наклоняется всем телом — вот так и вот так, как я показываю, — но так как кровь у него уже тоже застыла, то у тела нет сил стоять, и у него подкашиваются ноги. А когда у тела подкашиваются ноги, оно падает, а когда оно падает, Ханох уже не может подняться, и это значит, что он уже упал окончательно, вот так».

И тут портной продемонстрировал мне падение Ханоха: ноги у него подогнулись, и он упал на пол синагоги. Звук падения заставил многих вздрогнуть, и кое-кто даже испугался. Некоторые отпрянули подальше, другие, напротив, поспешили подойти. Послышались испуганные крики: «Принесите воду, воду скорей! — Нет, уксус, уксус! — Принесите немного воды, тут человек потерял сознание! — Нельзя, чтобы он так лежал, нужно его растереть, пока не застыла кровь! — Кто это тут потерял сознание? А, берлинский портной! Но ведь он только что что-то говорил! — Видно, пост оказался для него слишком тяжелым. — Если так, нужно его накормить. — Боже милостивый, что вы тут столпились, отойдите подальше!»

Три-четыре человека подняли портного, принесли в старый Дом учения, положили на стал, приподняли ему голову, сбрызнули водой из таза и смочили его пересохшие губы. Потом взяли скатерть со стола для чтения и рваный, никому не принадлежавший талит и подложили ему под голову. Кто-то побежал за водкой и едой. Но портной открыл глаза и прошептал: «Нет времени, господа, нет времени, у меня куча работы. Почему вы все столпились вокруг меня, я же не могу одеть целый город». Потом голос его затих, глаза снова закрылись, и он уснул. Его губы все больше бледнели, но улыбка не сходила с них, как будто так и замерзла на губах.

Лежало поверженное тело на столе Дома учения, а чистая душа поднялась просить милосердия в Небесах. Хорошо было телу лежать, не ведая душевных терзаний. Но пока оно так лежало, а душа в Небесах спорила с Создателем, уже пришли с водкой. Открыли ему губы и влили немножко. А потом пришел рабби Хаим с чайником черного кофе в одной руке и куском сахара в другой и напоил портного подслащенным черным кофе. Постепенно портной вернулся к жизни — и к новым своим страданиям.

На выходе меня увидел раввин и приветливо спросил, хороша ли была его проповедь и чем именно она была хороша, на мой взгляд. И добавил, что вообще-то он хотел сказать больше, но увидел, что народ устал от поста и что среди присутствующих нет таких знатоков Торы, которые могли бы углубиться в суть его слов, и потому решил сократить свои речи. Напоследок он схватил меня за руку и сказал: «Пусть господин придет завершить со мной наш пост совместной трапезой, и я скажу ему все то, что я не договорил в синагоге».

Я сказал себе: «Верно говорят, что не миновать вернуться туда, где уже побывал» — и попросил у него разрешения прийти после трапезы, потому что знал, что он беден, и не хотел делить еду, которой хозяевам и без меня не хватало.

В моей гостинице я застал постояльцев за трапезой вместе с гостями. Крулька бегала, торопясь принести еду для завершения поста, Долек и Лолек сидели с покрытыми головами, как за субботней трапезой, и ели так, будто и сами постились, и даже Бабчи ела с аппетитом. Напротив нее сидела Рахель и делала вид, что ест. Хозяин сидел во главе стола с печальным лицом. Из-за боли в ногах, которая в тот день мучила его беспрестанно, он не смог пойти в синагогу и присоединиться к общине. Сейчас, когда его страдания прекратились, он сидел и потирал наболевшие места — то ли затем, чтобы похвалить их за то, что они больше не досаждают ему, то ли затем, чтобы пожурить их за то, что они мучили его весь этот день. Потерев ноги, он поднял голову и посмотрел на Рахель. Его губы искривились в крике: «Ешь, злосчастная, ешь!» Потрясенная Рахель схватила ложку и склонилась над тарелкой. Ее лицо запылало, как огонь. Хозяйка с удивлением посмотрела на мужа, а потом на дочь.

В перерывах между блюдами гости обсуждали события дня. Один из них, когда-то учившийся в ешиве, но потом бросивший ее, сказал, что пост был постом в полном значении этого слова, ибо сказано в Гемаре, что пост, в котором не участвуют еврейские отступники, не считается постом, а в нашем посте участвовало несколько таких отступников. Но другой заметил: «Что касается самого поста, это правильно, а как насчет пожертвований к посту?»

«Пожертвования к посту? А что это такое?»

Сказавший объяснил, что это такое пожертвование, которое дает тот, кто держит пост, те деньги, которые он потратил бы на еду, если бы не постился. Другой заметил: «Как завистлива Гемара к нашим делам — не позволяет нам заработать даже за счет экономии на еде». Но третий сказал: «Теперь я вижу, что с меня причитается пять злотых на пожертвования к посту. Пожалуйста, госпожа Зоммер, возьмите эти деньги и передайте жене Ханоха». Прочие гости похвалили его, и он добавил: «А если хозяйка считает, что счет не точен, я готов добавить два-три злотых». И вот так, пока ели и пили, собралась небольшая сумма для несчастной жены Ханоха. Потом кто-то предложил: «Давайте устроим аукцион». — «Аукцион?! Аукцион в Шибуше? Никогда не слышал о таком!» — «Давайте продавать благословение пищи. Кто больше всех даст, будет приглашен произнести».

«Это как американская литация!»

«А что такое американская литация?»

«Каждый, кто хочет купить, дает деньги, и, даже если он не выигрывает покупку, его деньги остаются в общей кассе».

Бабчи спросила:

«А женщины тоже могут участвовать?»

«Чтобы внести деньги — почему бы и нет?»

«А если я выиграю?» — поинтересовалась она.

«Тогда ты уважишь своего отца».

«А чего ты лезешь? — спросил Лолек. — Разве ты умеешь благословлять?»

«А ты сам умеешь?»

«Если бы меня научили, умел бы».

Пока произносили благословение пищи, к общей сумме прибавилось еще кое-что. Придя к раввину, я пересказал ему весь этот разговор.

Он сказал: «Я расскажу вам интересную историю. Однажды рабби Яаков-Мешулам Оренштейн произнес проповедь о заповеди выдавать замуж бедную девушку. Кончив свою проповедь, он сказал: „Никогда еще проповедник не выполнял свою миссию так хорошо, как я сегодня“. Народ удивился — как это такой выдающийся и такой богобоязненный знаток Торы хвалит сам себя? Он почувствовал, что все недоумевают, и объяснил: „Я сам себя убедил дать ей половину приданого“. А рабби Яаков был богат. Тора и деньги соединились у него в одном лице. Так что господин скажет об этом? Как не позавидовать такой силе убеждения. Да, счастлив тот, кто хорошо проповедует и хорошо выполняет то, о чем проповедует. — Он погладил бороду и добавил: — Слава Богу, что мне выпала честь побудить несколько человек помочь этой несчастной».

От одного к другому мы пришли к разговору о современных мудрецах. Раввин рассказал мне, что произошло с ним на Большом собрании партии «Агудат Исраэль» в Вене, где были раввины, которые возражали против вердикта, вынесенного им по одному делу, и как он победил их всех, так что в конце концов они признали, что закон именно таков, как он его истолковал. И, рассказав об этом, он протянул мне толстую связку бумаг, которые писали его противники в этом споре и которые писал он сам.

Я глянул в эти бумаги и вспомнил слова одного умного человека о книгах современных мудрецов: «Если бы эти авторы сами знали все то, что написано в их книгах, они тоже были бы умны, ведь среди всех их слов попадаются также цитаты из Гемары».

Раввин спросил: «Ну, что скажет господин? Не правда ли, я победил их с большим успехом?!»

Я ответил: «Что я могу сказать? Я ведь из Страны Израиля, а в Стране Израиля ученые мужи учат самое Тору и им не важно, кто кого победит, потому что их цель состоит только в том, чтобы прояснить неясное и установить четкие законы».

Раввин с раздражением схватил бороду в кулак и сказал: «И что, по-вашему, у вас там все праведники? А все те ссоры, и доносы, и сплетни, которые приходят к нам оттуда, — все это тоже только для того, чтобы прояснить законы Торы? Даже сионисты стыдятся вашего брата».

Я ответил: «Это нам наказание с Небес за то, что оспаривали царство дома Давида. Но хотя в Иерусалиме много вражды, преобладают там люди мира. И эти люди отрекаются от своих интересов и не думают о почете, а учат Тору даже в самый трудный час и из-за своей любви к Торе радуются даже в страданиях и потому не чувствуют тяжести тех бед, которые наваливаются на них. И насколько хороша для них Тора, настолько же хороши их дела и искренни их занятия. И насколько хороши их дела, настолько же хороши их молитвы. Хотел бы я показать вам общину благочестивых людей в Иерусалиме, которые весь свой день проводят в молитве и не ищут ничего для своей выгоды, а только стремятся возвеличить имя Святого, благословен будь Он, в мирах, Им сотворенных. Есть среди них такие, которые удостаиваются произнести такую молитву раз в семьдесят лет, а есть такие, что удостаиваются раз в год, а ведь все они молятся по три раза на дню».

Раввин спросил: «А что делает в это время ваша молодежь?»

Я сказал: «Израильские парни, скажу им во искупление, не учатся, как учатся знатоки Торы, и не молятся, как те благочестивые, но они пашут, и сеют, и сажают, и собирают, и отдают всю свою душу этой земле, которую Господь поклялся отдать нашим праотцам. Соответственно удостоились они, что Святой и Благословенный назначил их охранять Его страну. И поскольку они отдают свою душу этой стране, Он отдал ее в их руки».

На глаза раввина навернулись слезы, но он смахнул их рукой и спросил: «А как у вас насчет субботы?»

Мне вспомнился стих: «И увидишь благоденствие Иерусалима во все дни жизни твоей»[155], только вспомнился в виде повеления: «Должен увидеть человек благоденствие Иерусалима», и я сказал ему: «В субботу весь Израиль бросает работу и одевается в чистые красивые одежды. Кто умеет учить Тору, учит Тору, кто умеет читать, читает ее, а кто не умеет ни того ни другого, просто гуляет с женой и детьми, говорит с ними на святом языке и тем самым выполняет сказанное в Талмуде: „Каждому, кто проходит четыре локтя в Стране Израиля и говорит на святом языке, обеспечено место в Будущем мире“».

Глаза раввина опять увлажнились, но теперь слезы стекли на его красивую бороду и засверкали там, точно драгоценные камни и жемчужины, оправленные в серебряную оправу. Однако он словно бы не заметил этих своих слез, потому что вдруг набросился на меня с обидными попреками, которые я не стану припоминать в силу завета не клеветать на Страну Израиля. Как же я поступил? Я сдержал свое раздражение и ответил ему спокойно: «Знаю я господина вполне достаточно, чтобы понимать, что он хочет добра Израилю. Но ведь и лазутчики Моисея, которые отговаривали народ входить в Землю обетованную, тоже хотели добра Израилю[156]. Я, однако, не хотел бы находиться в их обществе даже в раю».

Он положил мне руку на плечо с явной благожелательностью, так что мне даже передалось ее тепло, и сказал: «Знаете, что мне пришло на ум? Давайте мы с вами обойдем все общины галута и вернем Израиль на верный путь».

Я сказал: «Мы не сможем это сделать».

«Почему?»

«Я — потому что, на мой взгляд, все евреи невинны, а что до искупления, то искупить их вправе только Святой и Благословенный, а на ваш взгляд, ваша честь, все они неправедны, даже если бы каждый из них был чист, как Божий ангел».

Наступила полночь, а мы никак не могли договорить. Два-три раза я уже собирался уйти, но он все задерживал меня. Когда же в конце концов я попрощался с ним окончательно, он поднялся с кресла и проводил меня до выхода.

Новая луна ясно виднелась в зимнем небе. Земля блестела от снега, и холод как будто чуть смягчился. Похоже было, что погода постепенно меняется, но один Господь знал, к лучшему эта перемена или к худшему.

Глава тридцать вторая

На рынке

С того дня, как Ханох исчез и рабби Хаим стал шамашем вместо него, у меня появилось время для собственных дел. Раньше Ханох доставлял дрова, воду и керосин и подметал пол в канун субботы, а заниматься светильниками и разжигать печь приходилось мне самому, а теперь рабби Хаим выполняет все эти обязанности и к тому же разжигает печь. Как это началось? Как-то раз я опоздал, а он пришел и сам зажег огонь в печи. С тех пор и пошло.

В тот день я отправился на рынок. Во-первых, потому, что я уже несколько дней не бывал в городе. А во-вторых, потому, что печь починили и заново обмазали глиной, и этот запах мне мешал. Вот я и вышел.

Холода немного отступили, снег съежился и потемнел, и черные трещины в нем, хоть и извещали, что в мире потеплело, вызывали тоску в моей душе. Город был почти пуст. Лавочники стояли в дверях своих лавок, но покупателей не было видно. Ни единой живой души на улицах. В небе, может, и летал какой-нибудь ворон или вороненок, но внизу, на земле, — никого. Только я один брел, стараясь выбрать путь в этом снежном месиве, пока не добрался до почты.

Увидел перед собой знакомое здание почты и тотчас вспомнил свои молодые годы, когда, сидя спокойно в отцовском доме, изливал душу в письмах к друзьям, рассказывая им о праздности, о скуке, о слабеющей вере и неясном будущем. А солнце сияло в небе, и сады цвели, и фрукты зрели на деревьях, и поля колосились, и заработок у людей был надежен, и народ Израиля жил по-человечески. Но, несмотря на это, какая-то серая печаль висела над нашими головами, и на сердце не было радости. Иногда эта печаль истончала душу, точно червь, иногда точила ее, как тот же червь точит деревья. Чего же нам недоставало тогда? Главной нашей бедой было то, что мы сами не знали, чего нам недостает. И вдруг сверкнул новый свет и озарил наши души. И вдали, и вблизи вдруг заговорили о том, что мы такой же народ, как все народы, что и у нас есть своя страна, как у других свои страны, и что все зависит от нашего желания взойти в эту нашу страну и стать единым народом. Умники нашего времени тотчас стали высмеивать эту идею, доказывая с помощью очевидных доводов, что все это пустая иллюзия. Хуже того — если другие народы услышат, что мы претендуем стать народом, они скажут: «Коли так, то чего вы околачиваетесь в наших странах? Берите ноги в руки и отправляйтесь в свою страну!» Казалось бы, эти доводы имели смысл. Но душа не соглашалась с ними, потому что в те дни былой червь перестал точить наши души, и та печаль, что раньше была тяжелой, как железо, теперь стала не более чем приятной легкой грустью, той грустью, которую ощущает человек, скучающий по чему-то любимому и далекому.

Мне нечего добавить и нечем продолжить эти воспоминания. Тот, кто этого не изведал, не поймет, а тот, кто изведал, сам знает. В такие минуты даже немой обретает слово и даже неуклюжая рука хватается за писательское перо. Тот юнец, которым был я, еще не умел правильно составить два-три слова, а уже начал писать стихи. Не разумней ли было сначала выучить теорию языка и мудрость грамматики да прочесть книги поэтов былых времен? Но он ничего этого не сделал, потому что эти стихи рвались из самой его души. И смотрите, какое чудо: небольшой горсти слов, которой было бы недостаточно, чтобы объясниться в лавке, ему хватало, чтобы написать целое стихотворение. Я писал тогда о любви к Иерусалиму, те самые стихи, которые с упреком напомнил мне Йерухам Хофши, когда сказал, что все его несчастья начались с моего стихотворения — из-за него он уехал в Страну Израиля, а там пошли все его беды. Столько лет прошло, и вот я снова на той же рыночной площади Шибуша, как в те прежние дни, в те времена, когда скука разъедала наши души, а праздность расслабляла наши руки.

Да, столько лет прошло, а вот опять стоит этот человек на рынке Шибуша — стоит, точно камень, который скульптор извлек было из карьера, чтобы придать некую форму, да вернул обратно, потому что не подошел он ему для задуманной скульптуры. И вот снова лежит этот камень в том же месте, откуда его извлекли, но уже не может снова срастись со своим прежним местом, и сыплются на него земля, и листья, и ветки, и налипают на него со всех сторон, так что он еще, того и глядишь, произрастит на себе новую траву, как всякая хорошая почва, потому что Святой и Благословенный приносит ему Свои росы и льет на него Свои дожди и травы на нем растут все выше и все гуще. И казалось бы, ему надлежит быть довольным, этому камню, ведь он стал вроде той почвы, что растит на себе травы, и колосья, и даже цветы. Почему ж он не радуется? Потому что не может забыть то время, когда его касалась рука скульптора. Но почему же скульптор не придал ему желанную форму? Увы, не спросишь — занят творец своим делом и не отвечает каждому вопрошающему. А даже если бы отвечал — уже не может камень снова вернуться к нему и спросить, потому что налипли на него земля и ветви и не дают ему сдвинуться с места. И лежит он, прикованный к этому месту, и смотрит с тоскою вокруг.

Посмотрим и мы вокруг, как этот камень. Ведь смотреть и видеть мы свободны. Вот стоит колодец над источником, и, как встарь, течет от него вода во все стороны, и влажная прохлада расходится от него и от двух его труб, а вдобавок и от той влажной соломы, которой он окутан. Где бы мне ни встречались море, или река, или ручей, или озеро, или источник, или колодец, я непременно останавливаюсь и подолгу смотрю на бегущую воду. Но в эту минуту я думал только об одном — где бы взять коляску, чтобы вернуться в гостиницу и броситься ничком на кровать?

Но коляски не было, и в гостиницу я не мог вернуться, поэтому я остался на рынке. Напротив меня устроились несколько торговок. Ноги их были обвязаны мешками, а сами они кутались в какие-то отрепья. Перед ними стояли деревянные ящики, из которых поднимались запахи кислой капусты и подгнивших яблок — скорее всего, того товара, которым они торговали. Они вяло поднимали на меня свой взгляд, беззвучно вопрошая, что я ищу. По рынку брели две-три женщины с корзинками в руках, и среди них Крулька. Поначалу она не заметила меня, и я почему-то был этим доволен, хотя и не понимал, какая мне разница, даже если она меня заметит, но потом она повернула голову в мою сторону и удивленно сказала: «И господин тоже здесь? А я вышла взять что-нибудь на рынке. Да разве тут найдешь что-нибудь путное? Одна кислая капуста и гнилая морковка. Но вот вчера не взяла, придется, наверно, взять сегодня. Недаром говорят: надоела евреям манна небесная, будут есть грязь земную».

Женщины купили свое и ушли, торговки еще плотней укутались в свои лохмотья, глаза их смежились, рты умолкли, и весь рынок тоже замолк. Потом источник вдруг подал голос — вода из него полилась обильней, и влажный холод стал сильнее.

Одна из торговок открыла таза, посмотрела на меня и сказала: «Почему бы господину не купить у меня что-нибудь?» Я подумал: «Чего она хочет, эта глупая женщина? Ведь вот Крулька, наша служанка, сколько ни искала во всех ящиках, так и ушла с пустыми руками. А эта говорит, чтобы я взял у нее что-нибудь».

Но тут соседка этой женщины вдруг сказала: «Возьми у нее, господин, возьми, сделаешь доброе дело, у нее дом полон сирот!»

Я сказал: «Во что же я возьму, тетенька, ведь у меня нет сумки?»

Она ответила: «Пусть господин возьмет, что его душе угодно, а жена Ханоха сама принесет ему его покупку в любое место, которое он укажет. — И, повернувшись к жене Ханоха, спросила: — Правильно я говорю?»

Та кивнула в знак согласия.

«Почему же ты сама не сказала господину, что принесешь ему покупку? — спросила соседка. И, не дождавшись ответа, сказала мне: — Она убита горем, ей трудно разговаривать. — И опять обратилась к ней: — Что же ты, хочешь быть торговкой, а ленишься даже пар изо рта выпустить?! — А потом опять ко мне: — Клянусь стоим еврейством, господин, у нее хороший товар — яблоки и яйца. Такие яблоки, будто прямо сегодня с дерева».

Я обратился к жене Ханоха: «А какой у тебя еще есть товар?!»…

Она сказала: «Дюжину яиц принесла мне одна крестьянка из деревни, все свежие, этой недели».

Соседка снова вмешалась в наш разговор: «Господин может ей верить. Она не врет».

Я сказал: «Хорошо, вот тебе деньги, принеси мне эти яйца в старый Дом учения».

«Я знала, что у господина хорошее сердце, — обрадовалась соседка. — Не нужно ли господину еще чего-нибудь?»

Я подумал; «Мне-то не нужно, но, может, рабби Хаиму нужно» — и спросил жену Ханоха: «Разве у тебя есть еще что-то?»,

Соседка ответила вместо нее: «Она может принести господину все, чего его душа пожелает».

Я сказал: «Тогда вот тебе еще деньги и принеси мне фунт кофе, самого лучшего, и три фунта сахара».

Я вернулся в Дом учения и стал ждать. Когда жена Ханоха принесла мои покупки, я почувствовал некую растерянность: как теперь вручить их рабби Хаиму?

Я дождался, пока все ушли и Дом учения опустел, и, перед тем как запереть дверь, рассказал рабби Хаиму всю эту историю. Закончив, я сказал: «Прошу вас, подобно тому, как я не отказал этой женщине, не откажите и вы мне, возьмите то, что она принесла». Его лицо побледнело, и мне показалось, будто он сердится. Я сказал: «Что я мог поделать? Я не искал добрых дел. Та минута их потребовала. А теперь что мне со всем этим делать? Я только и могу, что взять это с собой в Страну Израиля и там бросить в Мертвое море».

Рабби Хаим превозмог свое недовольство и вежливо сказал: «Вам не следовало беспокоиться из-за меня. Слава Богу, я ни в чем не нуждаюсь. За время своей работы я собрал немного денег, и у меня их пока достаточно, а если, даст Бог, буду жить дальше, то Господь и дальше пошлет мне средства к существованию».

Я приобнял его за плечи: «Сделайте мне милость, как я сделал милость жене Ханоха!»

Он взял мой подарок и сказал: «Благослови вас Господь».

«И вас так же, господин», — отозвался я.

Глава тридцать третья

Рабби Хаим и его дочери

Тут уместно рассказать немного о дочерях рабби Хаима. По правде говоря, я должен был сделать это, когда начал рассказывать о самом рабби Хаиме, но тогда не все было мне достаточно известно. Сейчас, когда все подробности выяснились, попытаюсь их записать.

Четыре дочери были у него, у рабби Хаима. Одна была замужем за стариком в деревне, далеко от нашего города, а одна убежала неизвестно куда. Одни говорят, что в Россию, а другие говорят, что в коммуну для новых иммигрантов. Еще одна осталась с матерью, но бывала в Шибуше лишь изредка, потому что часто уезжала в деревню помогать своей замужней сестре, обремененной сыновьями и дочерьми — своими собственными, и своего мужа от первой жены, и вдобавок теми, которых эта первая жена оставила ее мужу от своего предыдущего брака. А самой младшей из четырех была маленькая Ципора, которая еще жила дома.

Тот муж старшей дочери рабби Хаима, пожилой человек по имени Нафтали-Цви Гиршфельд, в детстве остался без отца и матери и вырос в доме тестя рабби Хаима. Когда рабби Хаим поселился в Шибуше, этот сирота, тогда уже взрослый человек, стал его обслуживать. Рабби Хаим понравился Нафтали, а Нафтали понравился рабби Хаиму и притом настолько понравился, что рабби Хаим начал приближать его к себе и вести с ним беседы даже на такие темы, которые не входили в круг его интересов. И надо сказать, что от этих бесед с Нафтали-Цви рабби Хаиму вышла большая польза. Причем не только в житейских делах, но и в вопросах Торы. Дело в том, что рабби Хаим был илуй[157] и, как это бывает с илуями, иногда пугал людей своим поведением. А когда у него начались разногласия с посеком и рабби Хаим стал разрешать то, что тот запрещал, и запрещать то, что тот разрешал, и все его ученики пугались его постановлений, которые, надо признать, не всегда соответствовали закону, тогда стала реальной угроза, что ему подрежут крылья и он лишится смысла своего существования. Что же сделал Нафтали-Цви? Он не отступался от рабби Хаима, добиваясь, чтобы тот записывал все свои аргументы и соображения и рассылал их выдающимся мудрецам нашего времени. Эти мудрецы отвечали ему, и, независимо от того, были они с ним согласны или нет, их ответы добавляли ему уважения. И точно таким же образом Нафтали-Цви наставлял рабби Хаима и в других вопросах, должным образом направляя все его поступки. Если бы не он, рабби Хаим кончил бы так же, как большинство илуев, которые вначале учат Тору в нищете, а как только женятся на дочерях малограмотных, но богатых евреев, и выходят из нужды, и достигают благополучия, сразу же теряют прежний интерес к Торе.

В этих заботах прошла большая часть жизни Нафтали-Цви, и он не успел-жениться, но тут грянула война, и его занесло в какое-то место, к дальней родственнице-вдове, муж которой умер, оставив лавку, полную товара, и дом, полный детей. Нафтали-Цви и тут начал присматривать за всем — и за лавкой, и за детьми. Неизвестно, чья это была инициатива, его ли, самой ли вдовы или Господа, но прошло какое-то время, и она вышла за него замуж, родила ему сына и дочь, да и умерла. И остался он вдовцом, с домом, полным детей, ее и их общих, и ему нужна была женщина, чтобы ухаживать за ними, как раньше его жене нужен: был мужчина, чтобы заботиться о сиротах ее первого мужа. Как-то раз он отправился в Шибуш, помолиться на могилах предков, и зашел к жене рабби Хаима справиться о ее здоровье. А все ее дочери еще были тогда при ней. Он увидел старшую, уже невесту, и младших, подростков, и пустой дом, в котором не было ни гроша для приданого, и его охватила жалость к этой женщине и ее дочерям, и он сказал себе: «Позову-ка я одну из них ухаживать за моими малышами и буду ей платить — от этого и ее матери станет легче, и сама она заработает на приданое».

Но тут в его душу закралось сомнение, хорошо ли он поступает. Уважительно ли будет для дочери рабби Хаима, если его дочь станет прислугой, а тем более прислугой у его же бывшего прислужника? Конечно, он не станет нагружать ее тяжелой работой и будет относиться к ней с надлежащим уважением, но всегда остаются основания для опасений — бывает ведь так, что приходит порой человек из лавки домой голодный, а дома еда для него не готова, и он начинает попрекать свою служанку, и так, за одну короткую минуту гнева, портит все свое доброе дело. Как же быть? Ведь они нуждаются в помощи, а он не видит иного пути им помочь. И он решил спросить у ее матери. Но пока он шел к ней, ему пришла в голову мысль: а что, если предложить этой агуне выйти за него замуж и тем самым освободить себя и своих дочерей от заботы о куске хлеба. Но тут сердце упрекнуло его: «Негодяй! Сосуд, который употреблял святой, будет употреблять мирской?!» И он не стал даже заговаривать с ней о своем плане, но стал все чаще захаживать в ее дом. А заходя, все чаще посматривал на ее старшую дочь, потому что он много играл с ней, когда она была еще малюткой, а дом рабби Хаима был полная чаша. Он вспоминал те дни, когда носил ее на руках, а она, бывало, смотрела на него и, когда он закрывал один глаз, вскрикивала: «Ой, глазик убежал!» — и тогда он открывал глаз, и она хлопала в ладоши от радости, что глаз вернулся на место. А когда у него начали расти борода и усы, она гладила его по лицу и говорила; «У тебя растет трава на щеках, а под носом завивается коса».

И вот так он, бывало, сидит, этот пожилой уже человек, который тогда был молодым, а перед ним — чашка чолнта[158], которым угостила его бывшая малютка. Обнимает он чашку руками, теплый пар поднимается над ней, и его руки и сердце все больше согреваются. Поэтому у него развязывается язык, и все, что скрыто в его сердце, всплывает и превращается в слова. И он начинает рассказывать о минувших днях, когда рабби Хаим был окружен всеобщим почетом и добрая половина города стояла за то, чтобы назначить его городским раввином. Он смотрит на дочерей рабби Хаима и печально говорит: «Такие дни, как те, никогда уже не вернутся». И хотя в их души тоже закрадывается печаль от его рассказа о бесследно минувших днях, этот рассказ в то же время волнует их сердца, и они хотят слушать и слушать. Особенно старшая, которая еще помнила времена величия ее отца и этого пожилого человека, который тогда был молодым, и держал ее на коленях, и развлекал ее, то закрывая, то открывая один глаз.

От этих воспоминаний сам дом словно бы ширится, и мебель в нем меняет свой вид, словно на нее ложится отблеск тех прежних дней. Уже много лет эти девочки не чувствовали себя так уверенно и спокойно, много лет уже не слышали они таких приятных рассказов. А он, рассказывая, снова возвращался к своим размышлениям: «Ну вот, теперь я состоятелен, у меня надежный доход, но у меня все равно нет возможности дать приданое всем этим девочкам, ведь у меня самого растут дочери первой жены от ее первого мужа, и на мне лежит обязанность выдать их замуж». И у него снова начинается спор с самим собой: «Неужто же я, который когда-то способен был продумать, как должен поступить рабби Хаим, не могу теперь продумать, как должен поступить я сам?!» Доел он остаток чолнта, благословил, как положено, Создателя, встал и распрощался. А когда вернулся домой, его снова потянуло в дом рабби Хаима. Но теперь уже он стал размышлять не о его дочерях, а о себе самом — что, вот, он живет без жены, и, можно сказать, всю жизнь жил без жены, и хотя был женат и имеет детей от того брака, но женился-то все-таки только ради дома и лавки, которые были у его первой жены, а теперь, поскольку она умерла, не пора ли ему самому подыскать себе пару? Легко сказать, да как сделать? Ведь та, которая у него на примете, моложе его на двадцать лет и даже больше, а кроме того, дочь самого рабби Хаима. Правда, за прошедшие годы мир изменился, высшие сошли вниз, а низшие поднялись на верха, но не по справедливости, нет, не по справедливости спустились те и поднялись эти. Это война сделала бедность красивой а богатство — уродливым. Когда б он мог, он украсил бы всех дочерей рабби Хаима золотом, что уж говорить о старшей, которая созрела и уже на выданье?! Но если он просто даст ей на приданое из своих денег, то этим он ограбит сыновей и дочерей, которых его покойная жена оставила ему от первого мужа, и тех, которых она родила ему. А кроме того, где ей найти такого, кто мог бы стать мужем дочери рабби Хаима? Но кажется, есть выход из всей этой путаницы. Какой же выход? Он должен не в прислуги ее взять, а жениться на ней, тогда он освободит ее от всякой заботы о приданом.

А что думала девушка? В ней было что-то от отца, который во всем полагался на Нафтали-Цви, своего верного слугу. Придя к ним в следующий раз, он сказал ей: «Ты знаешь, зачем я пришел. И если знаешь — пожалуйста, не торопись с ответом. Я пробуду здесь два-три дня. Посоветуйся за это время со своей матерью и своим сердцем, а потом дай мне ясный ответ. А сейчас я попрощаюсь с тобой и пойду по своим делам».

Вернувшись, он не стал повторять своих слов, и она тоже ничего ему не сказала. Но когда вошла ее мать, он встал и обратился к ней со словами: «Я сказал твоей дочери то-то и то-то». Мать спросила девушку: «И что ты ему ответила?» Та опустила голову: «Я не знаю, что ответить». Мать посмотрела на нее сурово: «Вчера знала, а сегодня забыла?» Дочь сказала: «Я не забыла». Мать сказала: «Тогда ответь нашему гостю, иначе я отвечу вместо тебя». Девушка повернулась к Нафтали-Цви: «Я сама отвечаю ему сейчас». Мать поднялась и позвала остальных своих дочерей со словами: «Идите и скажите своей сестре: желаем счастья». И они устроили хупу, и она пошла за него. Но поскольку она была девушкой слабой и нежной, то попросила одну из своих сестер пожить с ней, чтобы помочь ей на первых порах.

Я не видел старших дочерей рабби Хаима, только младшую, которая все еще жила с матерью, потому что она время от времени приходила к отцу постирать его рубашку. Самая старшая, как я уже сказал, жила со своим мужем, с этим Нафтали-Цви, и второй сестрой далеко от Шибуша, а третья сбежала из дома неизвестно куда — то ли в Россию, то ли в коммуну. Эта младшая, Ципора, была молчальница. Когда я ее спрашивал о чем-нибудь, она смотрела на меня с испугом, как будто хотела попросить, чтобы ее не обижали. Но со временем она попривыкла и даже здоровалась со мной на святом языке, хотя ничего, кроме «шалом», не могла сказать. И я не думаю, что она умела читать. Я хотел было намекнуть рабби Хаиму, чтобы он научил ее чтению, но передумал. Если он сам ничему уже не учится, будет ли он учить свою дочь?

Глава тридцать четвертая

О молитвенных домах нашего города

Но вернусь в наш старый Дом учения. У нас стало уже обыкновением, что собирается миньян и мы произносим общественную молитву. В последнее же время к нам присоединились еще и несколько лавочников — они приходят на утреннюю молитву, шахарит, чтобы погреться перед тем, как пойти в свою лавку. Дошло до того, что у нас образовалось три миньяна. А со временем стали приходить даже хасиды.

Тут я должен сделать отступление и рассказать о наших шибушских хасидах[159] и об их синагогах и молитвенных домах в нашем городе, о тех штиблех, шулихлех, клойзн и клойзлен[160], которые в нем были до войны.

Вначале все наши здешние общины, пришедшие из Германии, Польши, Литвы, Богемиии и Моравии, молились по канону Ашкеназ[161], полученному от своих отцов, которые получили его от своих отцов, направлявших таким манером свои молитвы к тем вратам, через которые душа уходит на небеса. И так же, как все они молились по одному обряду, так и мелодии молитв у всех были одинаковы — часть из них была дана нам всем еще на Синае, а другую часть они получили от святых мучеников Ашкеназа, то бишь Германии, во времена Крестовых походов, ибо, когда враги зажигали под этими мучениками костер и они восходили с пламенем в небеса, их души, взволнованные предстоящим вознесением к Богу, в восторге пели молитвы и прославления, музыка и слова которых были исполнены благодарности. Они не знали, что душа их поет, но ее голос лился сам по себе, и эта мелодия запечатлевалась в молитве. А потом пришли первые канторы и положили слова на эти мелодии, так что и по сию пору всякий молящийся, если только он молится по-настоящему, может ощутить, что его голос звучит как бы сам собой, даже если он не способен петь. И где бы ни находился еврей, когда он произносил молитву — это была молитва всего Израиля. Сами Небеса сделали ее такой, ибо сказано: «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь»[162], то бишь небосвод. А кто подразумевается под «делом рук Святого и Благословенного, как не Израиль, о котором свидетельствует сказанное в Писании: „Не он ли Отец твой, Который усвоил тебя, создал тебя и устроил тебя?“»[163]

Мудрые люди увидели это единение всех общин, но по ошибке решили, что оно означает приближение прихода Мессии, и потому открыли избранным секреты этой молитвы, ее цели, и значение, и комбинации, и значения всех комбинаций, чтобы те поусердствовали в молитвах своих и этим приблизили бы Избавление. Однако на самом деле Израилю того поколения не суждено еще было спастись, и эта ошибка лишь смутила сердца, ибо они приняли обещание Геулы[164] за саму Геулу, и нашлись даже такие в Израиле, которые решили, что Избавление уже пришло, и потому оставили обычай своих отцов и усвоили новые обычаи, особенно в обряде молитвы. Из-за этого смешались врата небесные, и в возникшей сумятице новые молитвы вошли в эти врата по своему назначению, и, когда бы не светлой памяти Бешт и его люди, кто знает, что могло бы, упаси Господь, случиться со всеми нами.

Бешт тоже изменил молитвенные обряды — ввел среди своих учеников вместо канона Ашкеназ канон Сфарад[165], обряд изгнанников из Испании, потомков колена Иегуды, поскольку увидел, что мы близки к Избавлению и царство дома Давида вот-вот вернется к своей былой славе. И, увидев это, постановил, чтобы все люди молились так, как молился Давид, мир с ним, то есть подобно слугам царя, всякие действия которых направляются словами царя.

Но когда Бешт умер и следом за ним умерли все его святые ученики, стало так, что ученики этих учеников и их ученики разделились на разные группы, и каждая группа объявила себя главной наследницей святого Бешта и его святых учеников, и некоторые из них стали украшать свои молитвы пастушьими мелодиями, заявляя, будто это мелодии, идущие от самого царя Давида и сохраненные евреями, жившими в Вавилонском плену среди идолопоклонников и звездочетов, а некоторые стали танцевать во время молитвы, и хлопать в ладоши, и биться головой о стену, чтобы прогнать от себя сторонние мысли, которые отвлекают их от молитвы, третьи же начали вставлять в свою молитву слова, не имеющие никакого смысла и порой явно прерывающие самое молитву, вроде «а зисер тате», что означает «сладкий папочка», как они называли Святого и Благословенного. И некоторые надежные люди свидетельствовали даже, что слышали от своих отцов, слышавших это от своих отцов, которые слышали от стариков того поколения, что те своим ушами слышали, как люди какой-то группы во время молитвы «Шма Исраэль» восклицали по-польски: «Зроби огнья!» — в смысле: «Возбуди мое сердце на службу Тебе, Благословенный».

В нашем городе тоже нашлись люди, которые пошли по этому пути. А когда главы поколения изгнали их из общины, они построили свою отдельную, хасидскую, синагогу, которую назвали «хасидим штибл» и которую остальной народ прозвал синагогой шутов, или «шулехл лейцим».

По мере того, как множились хасидские цадики, множились и сами хасиды. Одни следовали одному цадику, другие другому, и в нашем городе больше всего оказалось косовских хасидов, так что в конце концов они построили себе свой собственный молитвенный дом, «А косовер шулехл», — ту Косовскую синагогу, что на Королевской улице, недалеко от колодца над источником, из вод которого пил польский король Ян Собеский, возвращаясь из победоносных походов, и где мы теперь берем себе воду для мацы.

Когда Косовский цадик умер, его старший сын занял его престол, а младший переехал в Вижницу[166] и основал там свой. двор. В результате косовские хасиды разделились на два лагеря — одни пошли за старшим сыном, другие — за Вижницером. Однако среди тех косовцев, которые жили в нашем городе, не произошло никакого деления, и их сыновья не пошли ни за тем, ни за другим. Если не считать молитвенного канона «по обычаю Сфарад», у них вообще не осталось ничего из хасидских обычаев.

Прошло время, и в Шибуш пришли новые люди — те зятья, которые переехали жить к родителям своих жен, да и просто хасиды из окрестных местечек. Эти тоже выбрали местом своих молитв Косовскую синагогу, потому что там молились, по образцу изгнанников из Испании.

Но в городе было еще одно хасидское место — новый Дом учения. Его назвали новым, чтобы отличить от старого, и в нем молился наш учитель и гаон, городской раввин, который кроме своих занятий Торой корпел также над мудростью каббалы. Все славнейшие знатоки из мира Торы радовались его новым толкованиям Торы, а ищущие спасения приходили к нему за благословением. (Гаон Яаков-Мешулам Оренштейн, автор книги «Иешуот Яаков», в шутку сказал о нем: «Возблагодарим Господа, что этот мудрец встал на путь хасидизма, иначе мы бы не нашли в Доме учения ни единого человека — своей решительностью и осведомленностью он победил бы всех нас».) Этот раввин не оставил потомков, которые были бы сравнимы с ним, и, когда он умер, новый Дом молитв снова стал Домом учения для тех жителей нашего города, которые, подобно их отцам, молились по сефардскому канону, но не склонялись, в отличие от отцов, к хасидизму. В этом сила нашего Шибуша — он переживает нашествие нового и затем возвращается к прежнему (если не считать молитвенного канона Сфарад, который уже укоренился).

Но хотя сам хасидизм перестал существовать в новом Доме молитв, там еще оставалось несколько хасидов-одиночек. Правда, их было совсем немного, и они не смели поднимать голову. Если кто-то из них начинал, по старому хасидскому обычаю, танцевать или хлопать в ладоши, ему приказывали замолчать, напоминая: «Здесь святое место, а не ваш клойзл». А однажды, придя в свой Дом учения, люди нашли там гусиные косточки, потому что накануне вечером хасиды устроили там пир в честь новомесячья, и после этого весь Дом учения долго и возмущенно негодовал из-за такого осквернения Имени — святое место эти хасиды превратили в трактир.

В те дни Ружинский цадик[167] купил себе имение Поток вблизи Шибуша и поселил там в качестве цадика своего сына, который впоследствии перебрался в Чортков и прославился во всем хасидском мире под именем Чортковер[168]. У нас в Шибуше несколько человек тоже стали последователями этого молодого цадика и сняли себе отдельную комнату для молитв. К ним присоединились те несколько из хасидов, которые еще оставались в новом Доме учения. Со временем им стало тесно в одной комнате, и они построили себе клойз. Это был тот самый Портновский клойз в Шибуше, который со временем стал известен своими прекрасными людьми и прекрасными обычаями, потому что большинство молившихся там отличались замечательным знанием Торы и славились своими хорошими манерами, а поскольку они хорошо разбирались в мелодиях, их молитва была приятной — без того шума и криков, какими славятся другие хасиды, и без застывания на месте, как у миснагдим, а такая, как у ружинских хасидов, которые всегда помнят, перед Кем стоят. И насколько приятна слуху была их молитва, настолько же приятен глазу был их внешний вид. У них не было тех растрепанных пейсов, всклокоченных бород и голых шей, которые отличают, скажем, хасидов Белза[169]. У чортковских хасидов пейсы были ухожены, бороды гладки и шеи закрыты. И речь их была такой же, как внешний вид, — спокойной, а не крикливой. В обычные дни они занимались торговлей и учили Тору, в праздники угощались в своем клойзе вином с орехами, веселили душу танцами и песнями, а в субботние вечера после трапезы собирались вместе, пили вино, ели тушеную фасоль с перцем и пели: «Будет радоваться тебе Бог твой, как жених радуется невесте», услащая встречу пересказом разных историй и словами Торы. А в дни поминовения своего цадика устраивали большую трапезу с мясом и вином, с песнями и танцами. На звуки шумного веселья приходили туда и случайные люди, смотрели и дивились тому, что богобоязненные евреи так лихо танцуют. И пока такой зевака стоял и смотрел, к нему подходил кто-нибудь из хасидов, тащил его в общий круг и начинал танцевать с ним, и тогда сердце пришедшего тоже загоралось весельем, и он присоединялся к празднику хасидов Чорткова.

Впрочем, отнюдь не все в шибушском Чортковском клойзе были последователями именно Чортковского цадика. Там были также последователи родственных Чортковеру цадиков Садигуры, Гусятина, Отынии[170] и Вижницы, а кроме того, хасиды других цадиков, которые не принимали участия в известном разногласии. Хасиды Садигуры и Гусятина считались в этом клойзе такими же уважаемыми, как хасиды Чорткова, потому что их цадики были родными братьями Чортковера. Хасиды Вижницы и Отынии считались рангом ниже, потому что сам Чортковер не признавал их цадиков, хотя те тоже были его родственниками. Еще ниже стояли хасиды остальных цадиков, которые вообще не имели отношения к Ружинскому дому. Они были как бы пасынками в этом клойзе, и в праздники, а также в Дни трепета, когда каждый, кто поднимался к Торе, удостаивался чести благословить Чортковера, и его потомков, и его братьев-цадиков, и всех их потомков, чортковским хасидам не разрешалось благословлять цадиков всех прочих хасидов, потому что цадики Чорткова вели свою родословную от семени царя Давида, и, если бы то поколение удостоилось[171], они были бы царями Израиля, так что получать благословение заодно с простолюдинами было ниже их царского достоинства. А кантор в Чортковском клойзе в дни празднования годовщин смерти обычных цадиков не воздерживался от того, чтобы несколько раз прочесть таханун[172], хотя обычно в праздники таханун читать не положено.

Был там некий хасид из Вижницких, человек обеспеченный и решительный, который вышел из Чортковского клойза и вместе со своими девятью сыновьями построил себе отдельный клойз. Это тот Вижницкий клойз, что возле нашего Черного озера, за мясной лавкой. К ним тут же присоединились другие хасиды, которые ощущали себя чужими в Чортковском клойзе, потому что их цадики участвовали в некоем нашумевшем споре. Впрочем, с ними и в новом клойзе случилось то же самое, что в прежнем, — вижницкие хасиды отмежевались от них, как когда-то чортковские. И тогда некоторые из них вернулись на прежнее место, а другие молча примирились со своими страданиями.

Несмотря на все эти расколы, шибушский Чортковский клойз не стал меньше, потому что сыновья нескольких хасидов из Чорткова взяли себе жен в Шибуше и соответственно стали молиться в Чортковском клойзе, а кроме того, каждый шибушский последователь Чортковера постарался взять в мужья для своих дочерей чортковских хасидов, и те поэтому тоже переехали в Шибуш. Они ели в домах у отцов своих жен и были свободны от забот о заработке, так что могли сидеть в клойзе и учить Тору в полном душевном спокойствии. И в зимние вечера, когда они так сидели — каждый со свечой в руках, и голоса их доносились наружу, и золотые цепочки у них на груди удваивали свет, все вокруг желали себе такого же благословения и говорили: «Дай Бог нашим сыновьям, как этим».

Но впустую оказались эти пожелания, ибо вскоре не стало тех сыновей, к которым они относились. Появились светские школы и изгнали Тору из молодых сердец. И даже наш старый Дом учения, где так углублялись, бывало, в изучение Торы, — и тот не породил сыновей для Торы. Все еще сидели там знатоки Писания, но уже не было в их сердцах прежнего душевного покоя, ибо знали они, что их сыновья и зятья Тору не учат. Но почему же одни удостоились ученых сыновей и зятьев, а другие не удостоились? Потому что люди из нашего старого Дома учения чтили все виды мудрости, поскольку считали, что Тора и вся мудрость спустились на землю, сплетенные вместе, и если кому не хватает одной из мудростей, то ему не хватает всей Торы. Поэтому, когда перед еврейскими детьми открылись секулярные школы, они послали своих сыновей туда, чтобы они изучили также светскую мудрость и добавили ее к мудрости Торы. А сыновья, попав в эти школы, уже не вернулись в Дом учения, а стали адвокатами, или врачами, или фармацевтами, или бухгалтерами, или просто людьми без Торы и без мудрости. В то же время те хасиды, которые смеялись над сторонней мудростью и держались подальше от светского образования, не стали посылать своих сыновей в светские школы, и их сыновья остались с Торой. И когда хасидизм сократился за счет ушедших от Торы, его пополнили люди, оставшиеся с Торой. Из них-то и вышло большинство нынешних резников, и канторов, и меламедов. И даже те раввины, и канторы, и резники, и меламеды, которые не склонялись в душе к хасидизму, тем не менее примкнули к тем или иным великим цадикам, потому что ни один раввин, или резник, или меламед, который не подчинен тому или иному цадику, не может подняться в своей общине.

Был обычай в нашем Чортковском клойзе: два-три раза в год люди ездили к своему цадику в Чортков. Те, кто бывал в Чорткове, знают, что такое Чортков, а тем, кто не бывал, никакие рассказы не помогут. И не только они удостаивались там приема у нашего цадика, но бывали там и хасиды из других стран, и люди слышали их рассказы о том, что происходит в других местах галута, а бывало, что из этих встреч возникало и сватовство, и таким манером к нашим чортковским хасидам присоединялись всё новые, так что со временем в нашем клойзе уже стало тесно из-за недостатка места, и если бы не война, то пришлось бы, наверно, построить новое здание.

Была и еще одна особенность в этом клойзе. Время от времени случались у нас гости на пути в Чортков или обратно. Приходил такой гость в клойз, читал молитву и приносил порой новую мелодию, а потом рассказывал, что видел и слышал, и рассказы этих гостей превращали будний день в маленький праздник. А иногда, бывало, такой гость положит глаз на какого-нибудь из наших парней, и захочет сосватать его для своей дочери, и тут же пишет контракт, и устраивает трапезу для всего клойза.

Кроме того, эти гости рассказывали истории разных цадиков. Но во избежание возможной ошибки сразу скажу, что то не были рассказы о первых цадиках и даже не о Бааль-Шем-Тове, благословенной памяти. Только раз случилось, что занесло к нам в клойз какого-то старика и он стал рассказывать историю Бешта, и тогда один из наших людей сказал: «Если бы это было правдой, то было бы упомянуто в книге „Хвалы Бешту“»[173], но хасиды улыбнулись, потому что, по их мнению, эта книга не передает всей правды о Бааль-Шем-Тове.

В нашем же Чортковском клойзе любая беседа была только об отцах, и отцах отцов Чортковера, и о его брате, и о нем самом. Как открылась дверь его комнаты, и как стало видно, что он сидит на стуле, и как он запрокинул голову назад, кто и кто присутствовал, когда он входил в Судный день в клойз и говорил: «Ответь нам». Вам все это, быть может, не кажется таким уж важным, но каждый чортковский хасид знает, что всякое движение и жест нашего цадика на самом деле направлены на пользу нам в этом и Грядущем мирах.

Глава тридцать пятая

Добавление к первым

В те дни воссияла слава цадика из Копычинцев. Этот цадик не унаследовал хасидов от своих отцов, а сам привлек к себе последователей. Время от времени он выезжал в города и местечки, как это делали первые цадики, и, куда бы он ни приезжал, к нему приходили женщины и простолюдины, которые непривычны были ездить в другие места к другим цадикам, но в чудотворную их силу верили. Однажды он приехал на субботу в Шибуш, и послушать его собрались несколько человек из городских и даже из зажиточных хозяев. Были и такие, что пришли тайком, потому что стеснялись своих знакомых, а когда пришли, обнаружили, что некоторые из этих знакомых тоже пришли сюда тайком. Шибуш в то время еще считался городом миснагдим, и каждый, кто не называл себя хасидом, гордо именовал себя «миснагид». И вот приехал тот цадик на одну субботу, а провел у нас две, потому что много людей к нему пришло. За время тех двух суббот, которые этот Копычинец пробыл в Шибуше, он один раз возглавлял субботний стол в Доме учения у городского раввина, и туда тоже пришли многие, кто — из-за веры в силу цадиков, а кто — чтобы посмотреть, какие чудеса эти цадики творят. Этот цадик не произносил слов из Торы и вел себя так царственно, что был похож на внуков первого Ружинера, с которым, кстати, и в самом деле состоял в далеком родстве. Вид этого старца, сидящего во главе стола в штраймле[174] на голове, по обычаю ружинских хасидов: маленькая борода спускается на отглаженный воротник, а пальцы постукивают по столу в такт распеву: «Хал, хал, хал» — взволновал всех собравшихся. А когда он запрокинул голову и посмотрел вверх, какой-то старик из первых ружинских хасидов поклялся, что Копычинец в точности похож на Ружинера — и своей святой внешностью, и своими святыми движениями.

Не успел Копычинец покинуть Шибуш, как несколько человек из наших городских тут же решили сделать клойз его имени. В следующем году он пришел к нам снова, и тут случилась история, которая заставила многих наших горожан увидеть в нем очень важного среди цадиков, как среди высших, так и среди низших. История была такая. Хасиды Чортковера рассердились на Копычинца за то, что он вторгается на территорию их цадика, ибо Шибуш, как я уже рассказывал, считался городом Чортковера. И когда он вторично приехал в город, чортковские хасиды не вышли его встречать. Вот до чего у них дошло. А в том поезде, которым приехал Копычинец, возвращался в Шибуш один важный старик из чортковских хасидов, и все ожидали, что уж он-то останется на платформе, чтобы встретить копычинского цадика и принять его благословение. Но он этого не сделал, а, напротив, поторопился уйти, чтобы не оставаться среди пришедших. Однако не успел он прийти домой, как простудился и слег, и вот тут-то все и поняли, что это ему наказание за то, что он не проявил уважения к Копычинскому цадику. Впрочем, если это и не было чудо, в этом, несомненно, был знак порицания тому, кто проявил неуважение к святому человеку, даже если посчитать этот случай обычным совпадением. Как его можно посчитать обычным совпадением? Ну, если угодно, так, что старик этот и без того был слаб здоровьем, а когда бежал домой, разогрелся и вспотел, отсюда и простуда. Или, если угодно, можно объяснить его болезнь тем, что он очень разволновался из-за того почета, который оказали чужому цадику, и от чрезмерного волнения у него заболело сердце. Но и в этом случае сердце по делу наказало его — ведь копычинский цадик был из семени цадика ружинского, и он должен был бы оказать ему уважение, хотя в Чорткове ему наказали этого не делать. Так или иначе, но весь город пришел к убеждению, что рабби из Копычинцев очень силен и каждый, кто задевает его честь, получает наказание.

Когда я пошел навестить больного и рассказал ему, что говорят о нем люди, он взял мою руку в свою, улыбнулся и сказал: «Ты ведь знаешь того дурачка Эфраима, которого называют пророком. Когда он приходит ко мне, я всегда даю ему милостыню. Но однажды у меня не нашлось мелочи, и я не дал ему ничего. Он тут же проклял меня и сказал, что у меня вылетят все стекла в окнах. Не прошло и часу, как пошел сильный град и действительно разбил стекла в нескольких окнах моего дома. Я спросил жену: „Ты слышала проклятие этого дурачка?“ Она вздохнула: „Слышала“. Я сказал: „Если когда-нибудь увидишь чудотворца, то знай, что он такой же“».

В общем, так или иначе, но после всего этого в Шибуше появился третий клойз, тот Копычинский, что на Мельничной улице против бани. В копычинские хасиды подались некоторые наши простолюдины, давно завидовавшие чортковским, потому что у тех каждый день был как праздник и они относились друг к другу с братской любовью и дружбой, а к нехасидам, напротив, как к людям, не познавшим главного в иудаизме. Затем к копычинским хасидам присоединились также некоторые наши шибушские маскилим[175], которые до того ходили в сионистах, но не нашли в сионизме того, о чем тосковала их душа. Теперь они сменили одежду и по субботам тоже стали надевать штраймл, однако эта перемена лишь усилила их душевную тоску, потому что настоящий хасидут[176] нельзя обрести только посредством одного лишь желания и стремления — он требует подготовки души и увлеченности сердца. Но так или иначе, а в Шибуше прибавился еще один клойз.

Не помню, приезжал ли рабби из Копычинцевв третий раз в Шибуш, а если приезжал, то обрадовал ли этим своих хасидов. Будь я склонен к предположениям, я сказал бы, что после образования клойза ему не стоило приезжать. Ведь пока у него не было своего клойза, он еще мог думать, что за ним пойдет много людей. А когда клойз уже был создан, стали очевидны границы его влияния, потому что все те, кто склонен был последовать за этим цадиком, уже вошли в этот клойз. На огне, который разжигает бедняк, чтобы сварить себе немного каши с молоком, быка не зажаришь.

Короче говоря, таким манером в нашем городе появились целых три хасидских молитвенных дома, не считая Косовского, о котором уже говорилось выше. А потом пришла война и все это порушила, и все шибушские хасиды рассеялись кто куда. Одни погибли от огня и меча, от голода и болезней, упаси нас и помилуй, другие погрузились в мирскую суету, проводя время в кафетериях и карточных играх, и лишь считанные единицы одолели трудности того времени и укрепили своей твердостью веру мудрецов. Когда война кончилась и дороги стали безопасными, некоторые из них вернулись в город и увидели, что он разрушен. Они подняли, как могли, свои дома из развалин, нашли себе какой-никакой заработок и снова обратились к духовной жизни. Хасиды Чорткова опять собрались и воссоздали свой клойз. Не такой, как прежде, но все-таки что-то такое, чего не сумели сделать все прочие хасидские общины. И потому все остальные хасиды Шибуша стали молиться вместе с чортковскими в их Доме молитв. Казалось, дело идет к тому, что все они заключат союз и с радостью примут чортковское руководство — ведь бывало уже так, что евреи собирались вместе после очередного изгнания, а таких изгнаний они переживали столько, что давно должны были понять, что до тех пор, пока мы не удостоимся полного освобождения, нам придется склонять голову перед сильнейшим. Но, видно, одно дело — изгнание из Эдема, к этому евреи уже привыкли и, каким бы тяжелым оно ни было, научились выдерживать его тяготы, а вот изгнание Иакова, то бишь изгнание внутри своей семьи, — это им выдержать не под силу. И когда другие хасиды увидели, что их не признают равными в Чортковском клойзе, они стали уходить оттуда кто куда, и некоторые из этих беглецов перешли в наш старый Дом учения, хотя у нас молятся по канону Ашкеназ.

Впрочем, хотя у нас молятся по канону Ашкеназ, эти вновь пришедшие не стали настаивать на изменении нашего обычая и не внесли никакого беспорядка в жизнь нашего Дома. И нечего и говорить, что никто из них не посмел приносить в наш Дом учения водку — ни на йорцайт[177] своих близких, ни на йорцайт родичей своих цадиков. В нашем Доме учения мы строже, чем во всех остальных Домах, следуем правилу, что каждый, кто приходит к нам, становится одним из нас. Если бы не истории о своих цадиках, которые они рассказывают друг другу, нельзя было бы их различить.

Эти их истории — они частью о величии цадиков прежних поколений, а частью — о величии цадиков нашего времени. И большинство этих историй рассказывают о чудесах, совершенных цадиками, то есть о случаях, которые выходят за рамки обычного порядка вещей и не могут быть, по их мнению, объяснены иначе как тем, что их цадики крайне любезны Всевышнему и поэтому Он готов перестроить и изменить порядки Своего творения, лишь бы доставить удовольствие любящим Его. Все эти их истории начинаются с земного, а кончаются духовным, и руки человеческие и небесные действуют в них вперемешку и помогают друг другу — если обессилеет одна, другая тут же приходит ее поддержать. Даже для телесных нужд этих цадиков Святой и Благословенный готов, по таким рассказам, творить чудеса: то пошлет пророка Илию принести цадику буханку хлеба, то велит спуститься серафиму, чтобы зажечь цадику его трубку. О раввин Авигдор, ты, который изгнал хасидского рабби Уриэля[178] с наступлением темноты в канун субботы, — кто бы отряхнул прах с твоих глаз, чтобы ты увидел, как сегодня ученики его учеников сидят в твоем Доме учения и рассказывают небылицы о чудесах таких раввинов, которые даже щиколотки того рабби Уриэля не достигли — ни в Торе, ни в богобоязненности!

Глава тридцать шестая

Письмо

С того дня, как рабби Хаим взял на себя все заботы о Доме учения и снял с меня это бремя, я чаще задерживаюсь за столом и беседую с гостями.

Гости, которые встречаются мне в гостинице, — люди дела и не расположены к пустой болтовне, но они уделяют внимание приезжему человеку, потому что человек этот — из Страны Израиля, а всякий еврей хочет знать, что там происходит. Страна Израиля уже перестала быть темой речей и банкетов и превратилась в реальность, о которой хочет знать большинство народа. Кто — на случай беды, кто — заранее, до прихода беды. И, беседуя со мной о Стране Израиля, гости из тех, кто знает счет деньгам, — то и дело достают ручку и бумагу и прикидывают, какой доход приносит дом в Тель-Авиве или небольшое хозяйство в деревне. Иногда результат оказывается вроде бы вполне соразмерным со стоимостью его дома и лавки, так что если бы он их продал, то мог бы взойти в Страну Израиля и открыть там собственное дело. Но, между нами говоря, и дом его, и лавка давно отданы под залог другим людям, а его товар немногого стоит. И вот он закрывает свою записную книжку, сидит и недоумевает: что же делать человеку, у которого нет денег? Неужто из-за того, что он беден, ему суждено умереть здесь, как собаке? Я спрашиваю его: «Почему же господин не поехал, когда у него были деньги?» Расчетливый господин усмехается и отвечает: «Когда у меня были деньги, у меня был надежный заработок, зачем же мне было волочить свои кости с места на место?»

Молчит приезжий, не говорит ничего, а расчетливый господин вопрошает: «Так что же нам делать?»

Я говорю: «Не знаю».

Он сердится и кричит: «Что значит „не знаю“? Разве из-за того, что человек беден, перед ним можно закрывать ворота Страны Израиля? Ты смеешься надо мной?»

Я говорю ему: «Я никогда не смеюсь над евреем. Если уж смеяться, так давай посмеемся над теми, кто считает этот безумный мир лучшим из миров, и не будем смеяться над евреем, который во все времена помнит, что есть и другой мир».

Он спрашивает: «Скажи, пожалуйста, а чем лучше меня те парни, у которых нет денег и вообще ничего, а их все равно впускают в Страну Израиля и так радушно там принимают?»

Я отвечаю: «Они заслужили это своей работой».

«Что значит „работой“, что, господин полагает, что я бездельник? С того дня, что я себя помню, я всегда, как бык под ярмом, как осел под грузом, ни одного часа отдыха у меня никогда не было». И его усталое лицо подтверждает эти слова.

Я говорю ему: «А тот человек, которому отданы под залог дом и лавка господина, он тоже хотел бы уехать в Страну Израиля?»

Он смотрит на меня удивленно, как на человека, который не может сложить два с двумя. Ведь он же сказал, что человек не меняет своего места, когда у него есть заработок.

«Ну что ж, — говорит он, — видно, придется ждать прихода Мессии».

Тут в наш разговор вмешивается Долек: «Пожалуйста, когда придет Мессия, порекомендуйте ему сделать меня ответственным за сертификаты».

Ко мне часто приходят с этой претензией — мол, сионисты забрали кучу денег из кассы Еврейского национального фонда и понастроили себе домов в Стране Израиля, а когда мы хотим взойти в Страну, нам не дают сертификата. Мы тут каждому агитатору, или лектору, или даже просто человеку из Страны Израиля, который случайно оказался в нашем городе, устраивали пышную встречу, а когда потом писали им с просьбой прислать сертификат, не получали никакого ответа.

Есть и такие, которые вообще отчаялись взойти в Страну Израиля, потому что страна эта маленькая, коммерции в ней немного и не всякий человек может там найти себе заработок. Но поскольку попался им человек оттуда, они хотят узнать, что правда, а что неправда. Они знают, что правда не такова, какой ее рисуют лекторы или описывают газеты, но и не такова, как клевещут вернувшиеся оттуда, так что же правда и что неправда?

Я говорю им: «И то правда, и то правда». А они удивляются: «Как это может быть, ведь эти говорят ей во хвалу, а те — в осуждение? Эти говорят: „Страна, в которой нет ни в чем недостатка“, а те говорят: „Страна, пожирающая своих жителей“. Одни говорят, что все там ангелы, а другие говорят, что они хуже чертей».

Я отвечаю им: «Это как с солнцем — праведники под ним исцеляются, а грешников оно сжигает. Страна Израиля — солнце для всех, но для праведных она лечебный свет, а для злодеев адское пламя. Такова эта страна: каков человек, то он в ней и находит».

Один из гостей, который стоял сбоку и слушал, поздоровался со мной потом и сказал: «Я не должен был с тобой здороваться, но я слышал, что ты из хорошей семьи, и потому все же поздоровался».

Откуда же в нем такая злость на меня? Оказывается, два его сына — благочестивые, благонравные сыновья — взошли в Страну Израиля и вернулись оттуда и без веры, и без благонравия.

И вот я думаю: у этого старика было еще двое сыновей, и пришла к нему весть, что пролилась кровь обоих в один и тот же день. И двое сыновей были у Фрейды-Кейсарихи, и их кровь тоже пролилась в один и тот же день. Щедро отмеряет Святой и Благословенный, что в хорошем, что в еще лучшем. Когда дает, дает вдвое, а когда забирает, забирает тоже вдвое.

И я спрашиваю этого сердитого человека, отца двоих сыновей: «Почему они вернулись?»

А он отвечает: «А почему взошли? Чтобы научиться вольнодумству, вот почему».

«И что, научились вволю?»

Он сердится: «Ну и вопросы задает господин! Так научились, что даже свои тфилин и цицит оставили там. Если бы не старуха иноверка, что живет там в коммуне и собирает брошенные парнями тфилин и талиты, чтобы отнести их в город, так бы они и валялись там в нечистом месте!»

Я говорю: «У всякого иноверца свой обычай. Здесь, в Шибуше, они подобрали бы эти тфилин и талиты и сделали из них такое, что даже говорить не хочется, да и в городе господина, сдается мне, иноверцы поступили бы точно так же».

Отец двоих сыновей опять отвечает сердито: «Какая бы беда ни пришла, сионисты всегда первыми спешат нажиться на ней, делают из нее приманку, чтобы соблазнить евреев взойти в Страну Израиля».

А я говорю ему: «А что, те, кто против сионизма, не торопятся нажиться на наших бедах?»

Но вернусь к своим делам. Так вот, с того дня, как рабби Хаим взял на себя все заботы по Дому учения, я свободен для других занятий. Иногда, как я уже сказал, беседую со случайно встреченным гостем, а иногда проверяю свои пожитки и белье — что выбросить, а что отдать бедному.

Моя хозяйка, госпожа Зоммер, — женщина добросердечная и бережливая. К примеру, недавно я выбросил пару рваных носков, а через два дня нашел их у себя в комнате заштопанными и аккуратно сложенными. То же самое произошло с рубашкой и с другим бельем. Еще и Крулька ей помогает — она жалеет человека, который зашел переночевать, а задержался на много ночей, один, вдали от жены и детей, и вот — не может отличить то, что уже нельзя починить, от того, что еще починить можно.

Точно печать, поставленная «рукой прилежных»[179], стоят заплатки на моем белье и, может быть, появятся вскоре и на одежде, когда износится и она. И хотя штопка на носках сделана другими нитками, носки она делает исправными. Счастлив тот, чьи дела поддаются исправлению и через это становятся исправны.

Но я, кажется, потратил слишком много слов, рассказывая о своих рваных вещах. Если я и о целых не очень-то распространяюсь, то, казалось бы, зачем говорить о рваных? Но они милы мне, потому что приводят на память те минувшие дни, когда я был холост и то и дело перебирался с квартиры на квартиру, от одной домохозяйки к другой. Многое в моей жизни изменилось с тех пор. Я женился, и у меня родились двое детей, я взошел в Страну Израиля, поселился в Иерусалиме и стал владельцем собственного дома. А потом все вдруг словно вернулось к истокам, и вот я снова живу за границей, в гостинице, и вынужден заниматься своей прохудившейся одеждой, как холостяк.

Какова же тому причина, что я здесь, а мои жена и дети в другом месте? После того как арабы разрушили мой дом, ничего нам не оставив, меня охватила огромная усталость и мне недостало сил вторично восстанавливать разрушенное. Первый раз мой дом разрушили еще за границей, а второй раз — теперь, в Стране. Но в первый раз, за границей, глядя на свой разрушенный дом, я сказал себе: «Это мне наказание за то, что я вознамерился жить в чужой стране» — и дал обет: «Если Господь будет со мной и вернет меня в Страну Израиля, я построю там новый дом и никуда уже оттуда не уеду». И да прославлено будет Имя Господне, ибо Он удостоил меня снова взойти в Страну и поселиться в Иерусалиме. Я перевез жену и детей, мы сняли себе дом, купили мебель, и я каждый день благодарил Господа, благословен будь Он, за то, что Он уделил мне долю среди жителей Своего города и позволил жить в Его тени. Наслаждаясь иерусалимским воздухом, напоенным всеми мыслимыми ароматами, я недоумевал: «Если таков этот город в дни своего разрушения, насколько же краше он будет в грядущем, когда Святой и Благословенный вернет из изгнания все общины и отстроит его?» И когда я видел, как молодые ребята трудятся среди развалин, и убирают землю, и вытаскивают камни, и строят дома, и сажают сады, и поют песни на святом языке, а над ними летают птицы и тоже переговариваются песнями, мне казалось, что я вижу сон — ведь со времен изгнания Израиля все птицы небесные покинули эту страну, и если появлялась где-нибудь одинокая птаха, то казалось, что это горсть праха или комочек земли летит в воздухе, а вот теперь птицы вернулись в покинутый город. Небесный глаз снова взглянул на нас с милосердием, как сказано: «Он приникнул с святой высоты Своей; с небес призрел Господь на землю»[180]. Мы уже были уверены, что Он, Благословенный, благосклонно смотрит на нашу страну и ее народ, занятый трудом и созиданием. И думали, по ошибке, что пришел конец изгнанию и мы вступили в дни Мессии.

Но когда мы вот так успокоились, тут-то и поразил нас беспощадный суд. Враг занес руку над городом нашей святости и другими городами нашей страны, и еврейские дома были разрушены и разграблены, а сами евреи — убиты, или обожжены пожаром, или преданы тяжким мукам. И весь наш труд пошел прахом. «И при всем этом гнев Его не отвратится, и рука Его еще будет простерта»[181], упаси Господь.

Мы с женой и детьми вышли живыми, и «меч из пустыни»[182] нас не поразил. Но имущество мое было разграблено, мои книги были преданы огню, а дом, в котором я намеревался жить, был разрушен. Господь дал, Господь взял. Будь благословен Господь. Хвала Ему, что мы уцелели. Но все содержимое моего дома и все мои книги пропали. И я, для которого каждая моя вещь в Стране была точно часть моего тела и каждая книга — точно часть души, внезапно ощутил глубочайшее потрясение, и духовное, и физическое.

Моя жена восприняла произошедшее еще тяжелее меня. После арабского погрома у нее просто опустились руки. И когда другие начали возвращаться к развалинам и отстраивать свои дома, мы не нашли в себе сил вернуться. У того, кто прожил большую часть отпущенного ему срока и дважды перенес гибель своего дома и всех своих трудов, сил уже не остается. Она уехала с детьми в Германию, к своим родственникам, а я направился в свой родной город в Галицию.

О том, что я делаю в своем городе, я рассказываю в этой книге, а о том, что делает моя жена в Германии, она рассказывает в письмах ко мне. Из ее писем я вижу, что она не страдает от жизни за границей, напротив — она обрела там даже какую-то щепотку радости, потому что сбросила с себя тяжесть забот о доме, обо мне и о наших гостях и получила свободу заниматься детьми, растить их, воспитывать и учить. Правда, малыши немного скучают по Стране Израиля и, чуть случается с ними что-нибудь плохое, сразу же говорят: «А в Иерусалиме такого не было». И о моей жене вы тоже могли бы, пожалуй, сказать, что она немного скучает по Стране Израиля, особенно по ее климату, хотя ей приятно жить за границей — она там отдыхает, а наши дети знакомятся со своими родственниками и узнают историю своей семьи. Они уже болтают по-немецки и веселят родственников жены своей интонацией, слегка похожей на ивритскую. И в свою очередь учат тамошних маленьких родичей ивриту. Этак те скоро будут знать иврит лучше, чем германский раввин. Уже было однажды — один из малышей сказал ему: «Возьми табуретку», а раввин не понял это слово. Был там в гостях один профессор, так он сказал: «Колоссально, эта девочка знает язык Талмуда — ведь это слово не упоминается даже в словаре Гезениуса[183], только в словаре Талмуда и мидрашей».

Я не тороплю жену вернуться, и она не торопит меня. Пока не исчерпана мера нашего изгнания, мы оба остаемся за границей: она у своих родственников, я в своем родном городе, и мы каждую неделю навещаем друг друга в письмах. Я пишу ей обо всем, о чем могу написать, и она пишет мне обо всем, о чем можно написать оттуда.

Некоторые из моих друзей в Израиле тоже навещают меня в письмах. Иным я отвечаю, иным нет. Отвечаю тем, которым мне нечего ответить, и не отвечаю тем, которым я мог бы многое сказать. Им я не отвечаю потому, что они близки моему сердцу и я непрестанно беседую с ними в душе, а поскольку мне многое хочется им сказать, я не успеваю записывать все это на бумаге и откладываю ответ со дня на день и с недели на неделю. Но жене и детям я пишу регулярно, есть у меня что им сообщить или нет. А с тех пор как рабби Хаим взял на себя заботы о Доме учения, я пишу им еще чаще.

Событий у меня здесь мало, а слов я пишу много и еще добавляю — на полях письма или между строк. И мысленно вижу, как жена сидит в одиночестве, и переворачивает это письмо и так и эдак, и щурит глаза, чтобы разглядеть каждую букву. Я рад, что она уделяет так много времени моим письмам, не то что иная женщина, которая пробегает глазами мужнино письмо и тут же откладывает его в сторону, — а она, возможно, и перечитывает его еще раз, а то и читает вслух, как я читаю ее письма. С той разницей, что ее голос приятнее моего.

Свои собственные письма к ней я тоже читаю себе вслух. У меня есть на то причины — голосу свойственно переносить слова с места на место, и порой два места, даже далеких друг от друга, вдруг соединяются с помощью голоса и как бы сливаются в одно.

На этот раз, кончив писать жене и детям, я вдруг подумал: ручка в руках, почему бы мне не написать в Страну Израиля, пусть мне пришлют посылку с апельсинами. Душе уже опостылела ежедневная картошка, и она тоскует по благословенному плоду, вид которого радует и сердце, и глаз. Картошка, конечно, тоже дозволенная еда, и над ней тоже произносят благословение, но апельсины все же приятней. Недаром Страна Израиля удостоена этих плодов. Впрочем, в ней каждый плод приятен, ибо это Святой и Благословенный посадил их в Своем саду, имя которого — Страна Израиля.

Наступает сезон апельсинов, и рощи полны плодов, которые висят на деревьях, как маленькие солнца. Их нежный залах наполняет воздух. Стоят в садах молодые парни и девушки — символ силы и символ красоты. Попробуйте соединить в воображении силу с красотой, и вы поймете, почему мне жаль человека, который изгнан из этого рая.

Впрочем, вернемся к апельсинам. Рощи полны деревьев, а деревья полны плодов. Парни и девушки срывают плоды с деревьев, укладывают их в корзины и несут на упаковку. Там сидят другие девушки (такие же красивые, как их подруги) и перебирают эти плоды. Хорошие заворачивают в тонкую мягкую бумагу, помеченную ивритскими словами, а остальные пакуют для рынка — иерусалимского и других. Некоторым людям апельсины заменяют всю их еду — например, новоприбывшим, которым нечего есть. Но у меня, слава Богу, для еды есть другие продукты, как произведенные в Стране, так и за границей, и апельсины я ем только для удовольствия, на десерт.

И вот я сижу и думаю: кому же об этом написать? Если такому-то своему другу — а вдруг он уехал за границу и мое письмо его не найдет? Были у него когда-то крылья, чтобы помчаться в Страну Израиля, но теперь он переделал их в колеса, чтобы то и дело кататься за границу. Вчера поехал на конгресс, а сегодня — на конференцию. А когда нет ни конгресса, ни конференции, его тело томится скукой и подзуживает хозяина: «Ты все время ездишь по делам, так хоть в этом году поезжай для себя, к целебным источникам!»

Но есть, есть в Стране Израиля один человек, которого никакие дела в мире не сдвинут с места — ни конгрессы, ни конференции, ни минеральные воды, ни иные потребности тела. С того дня, как этот человек открыл маленькую лавку с овощами и фруктами, он неотлучно там и всегда готов обслужить покупателя. Если я напишу ему, мое письмо дойдет до него, и он обязательно пришлет мне апельсины. Скромен он и застенчив, этот лавочник, не сотрясает мир своими речами, и все его мысли только о том, чтобы обеспечить семью, и обучить сыновей, и сосватать дочерей, и, возможно, Господь поможет, и им не придется, как ему, стоять за прилавком — ведь таких лавок много, а доходов от них мало. Было время, когда евреи вернулись из второго изгнания, Вавилонского, и Эзра-книжник дал им тогда предписания, по которым торговцы должны были ходить от села к селу и от города к городу. А вот теперь, когда мы вернулись в Страну из третьего изгнания, из нынешнего галута, нам предписано торговать в лавках. И то правда: во времена Эзры евреи обрабатывали землю, и у них хватало терпения подождать, пока торговец придет к ним, а мы, сегодняшние, терпения не имеем, нам невмочь ждать прихода торговца, вот мы и понастроили множество лавок — на каждой улице, и в каждом закоулке, и на каждом углу, и чуть ли не в каждом доме.

К этому лавочнику я питаю особую симпатию, потому что он не таков, как большинство других. Те, что бы ты ни купил, всегда спрашивают: «Еще что-нибудь?» По их мнению, что бы ты ни купил, ты всегда купил мало. А этот знает меру, он не соблазняет тебя купить то, что тебе не нужно, а то, что тебе нужно, дает со всей доброжелательностью. И месяца не пройдет, как у меня будут апельсины, которые он мне пошлет.

Глава тридцать седьмая

Апельсины

Пришел письмоносец, принес мне письмо. Нам-то с вами представляется, что главное тут — это письмо, а кто его принес — дело второстепенное, а вот на его взгляд, как раз письмо — дело второстепенное, главное — это он, ведь если бы не он, Шибуш был бы оторван от мира, и ни один человек не знал бы, что в нем происходит. Кроме, конечно, тех, кто в нем живет.

Письмоносец — человек грузный, с тяжелыми руками и тяжелыми ногами. Глаза у него — цвета того слабого пива, которое делают в Шибуше. Один ус торчит вверх, другой свисает вниз, и вместо бороды — щетина. То ли дело письмоносец моих прежних времен: борода в точности как у императора Франца Иосифа, а об усах нечего и говорить — лежали на верхней губе, как герой, который победил всех своих врагов и теперь может почивать спокойно. Но и то сказать — тот письмоносец, прежде чем занять эту должность, служил полицейским в императорской полиции, и все в городе его боялись, а этот — наполовину деревенский, наполовину городской, и я не уверен, способен ли он прочесть адрес на конверте. Что же касается того, что его усы торчат один вверх, другой вниз, то в этом, я полагаю, виноваты жители Шибуша, которые так спешат получить свои письма, что не оставляют ему даже времени подправить усы.

Зато сумка, которая свисает с его шеи и колышется на животе, столь же важна, как и в прежние времена. Все события наших дней собраны там, и журналы, и деловые письма, и все-все прочее. И подумайте, как чудно устроен наш: мирно паслось себе животное, ковырялось в пыли земной и кричало «мэ-мэ», и вот сняли с него шкуру, сделали из нее сумку и теперь вынимают из этой сумки то, что заставляет людей кричать «ой-ой».

Но то письмо, которое письмоносец принес мне сегодня, — не грустное, ведь оно из Страны Израиля. Мне кажется, он сам это почувствовал. Во всяком случае, когда он вручал его мне, голос его был ликующим.

Я посмотрел на марки, на ивритские буквы на них, и сказал ему: «Я не дал тебе денег в день вашего праздника, так сейчас я удвою подарок». Он склонился чуть ли не до самой сумки: «Большое спасибо тебе, господин хороший».

Я сказал: «Не хочу вмешиваться в чужие дела, но поскольку те деньги, которые я тебе даю, пришли из Святой земли, то с ними нельзя обращаться недостойно. Если ты женат и у тебя есть дети, купи им какие-нибудь сладости или фрукты».

Он прижал руку к сердцу: «Клянусь Богом, именно это я и куплю».

Я сказал: «Ну вот и хорошо, а то я боялся, что ты на них выпьешь водки».

Как все-таки по-разному думают люди — один так, другой иначе. А может, ничего странного в этом нет— ведь в конечном счете все имеют в виду одно и то же.

«Господин обо мне плохо думает, — сказал он. — С того дня, что я вернулся с войны, я ни разу в трактире не бывал».

«Ого!» — сказал я. Сказал и тут же пожалел. Во-первых, потому, что урезал доходы еврея-трактирщика, а во-вторых, потому, что вмешался в семейные дела другого человека вместо того, чтобы думать о своей жене и о своих детях.

Те, кто знает, о чем я писал в Страну, могут догадаться, что мне ответили. Я писал: «Пришлите мне апельсины», и мне ответили: «Послали».

И вот сидит человек, приехавший в родной город, и думает: «Смотри, не сегодня завтра эти апельсины прибудут в Шибуш, и город, который с самого начала войны не видывал ни одного апельсина, вдруг получит их целый ящик».

Пришел срок, и я отправился на вокзал получать свои апельсины. Я шел в одиночестве, совсем не так, как шли когда-то мы, первые шибушские сионисты, получать первый ящик апельсинов из Страны Израиля, — шли радостными толпами и выкрикивали стихи из Библии. Как это могло статься, что мы читали стихи, в то время как еврейские ребята в Стране Израиля брели от одной апельсиновой плантации к другой и просили работу, а им везде отказывали в пользу сынов Исава и Измаила?[184]

Вокзал весь в снегу, и снег лежит на рельсах. Немногие нынче уезжают из Шибуша и немногие приезжают, но поезда все равно идут по расписанию: дважды в день приходят и дважды в день уходят. Когда прибывает очередной поезд, на перрон выходит дежурный железнодорожник Резинович — тот, у которого вместо руки резиновый протез, — и мелодично выпевает: «Шибу-у-уш!» Он чисто, аккуратно одет, и усы у него аккуратные — не столько он сам их причесал, сколько снег ему пригладил. Мне вдруг захотелось постоять и посмотреть, как Резинович будет облизывать усы, произнося свое «Шибу-у-уш», однако на этот раз не получилось, снег застлал мне глаза.

Тянется к вокзалу цепочка вагонов. Обычно они черные, но сегодня такие же белые, как все вокруг. Над вагонами низко стелется дым. Вырвался из трубы паровоза и пока раздумывал, вверх подниматься или вниз осесть, снег уже навалился и прижал его к крышам состава.

Подошел поезд, растянулся вдоль перрона. Вышло с полдесятка человек. В руках мешки, в мешках — все то, с помощью чего бедный человек зарабатывает себе на хлеб: железные ломы, лопаты, кроличьи шкурки и всякое такое. А может, добытые трудом продукты: картошка, морковь, капуста, крупа. Эх, куда подевались те крупные торговцы, которые в такой сезон наезжали в Шибуш? Выходили закутанные в широкие шубы, меховые воротники лежали на плечах. Эти, нынешние, торговцы только продают в Шибуше свой товар, а новый купить у них уже денег не хватает. Ведь все деньги для торговли им дали еврейские благотворительные организации. А у благотворительных денег нет особой силы. Они могут лишь спасти бедняка от голода, поставить его на ноги они не могут. А если и поставят на ноги, то согнут ему спину и так унизят духовно, что его дух уже не распрямится никогда. Вот смотрите — те самые люди, что когда-то выходили из вагона с высоко поднятыми головами, закутанные в теплые шубы, сегодня выходят согбенные и подавленные. Пожертвования — большая добродетель. Но они добродетель, если их дают, как отец дает сыну, и они не такая уж большая добродетель, если их швыряют, как богач швыряет грош бедняку, ибо в этом случае вся шелуха, налипшая на подаяние, возносится вместе с ним.

Что же на самом деле должны были бы сделать благотворители? Вопрос, что называется, шире земли и глубже моря, не нам на него ответить. Одно можно сказать: если бы щедрые евреи видели в беде своих братьев свою личную беду, Святой и Благословенный тоже помог бы, и им не нужно было бы давать и давать, снова и снова. Но они хотят отделаться одними подачками, и поэтому их братья остаются бедняками, и если завтра, не дай Бог, на них свалится настоящая беда, никакие благотворители им не смогут помочь.

Куда же делись все те заезжие торговцы, что приезжали к нам с таким шумом и помпой? Стоило грузчикам приметить, что кто-то из них выглядывает из окна вагона, они тут же повисали на этом окне и каждый кричал: «Господин, я понесу твои вещи, я тебя первым увидел!» А тот говорил: «И ты понесешь, и товарищу твоему достанется», потому что каждый такой торговец привозил с собой много вещей. И не успевали грузчики погрузить все его вещи, как из вагона выходил второй такой же, и третий, и четвертый. Да вот как сталось: сегодня всем этим торговцам нечего делать в Шибуше, потому что съежился после войны город и сократились его потребности. Время от времени заглянет в Шибуш какой-нибудь случайный торговец или коммивояжер, проведет два-три дня в гостинице, мало потратит, много наговорит и исчезнет.

А где те группы певцов и певиц, поэтов и поэтесс, которые, бывало, приезжали в холодные дни, чтобы согреть сердца песнями и стихами? Видно, умерли во время войны все певцы и певицы, и поэты с поэтессами, а другие не пришли им взамен. Да и евреи живут нынче от беды к беде и перемещаются из одного галута в другой, им не до песен, один Резинович, как всегда, мелодично выпевает «Шибу-у-уш».

Валит снег, и мороз режет тело человека. Безучастные, подавленные, бредут евреи группкой в сторону города. Коляски с танцующими от нетерпения лошадьми за ними не приехали, извозчики не вышли их встречать. Знает извозчик, когда ему стоит беспокоить свою лошадь, а когда нет. Не то что Ханох, который зря побеспокоил своего Хеноха в самую метель, вот и затерялись оба в мире хаоса, и никто не знает, где они. Кое-кто, правда, говорит, что видел их во сне. Что же он не спросил Ханоха, где его искать? Да он, видите ли, показался ему мертвым, Ханох, вот и побоялся говорить с мертвецом.

Я ждал отправления поезда, а мысли тем временем кружились в моей голове, много разных мыслей. Сначала я задумался, когда же эти евреи, что бредут сейчас в город, доберутся до своего дома — до темноты или после? А когда придут наконец домой, ждут ли их там теплая печь и горячий самовар? От этих евреев мысль моя перешла к их братьям, которые покинули Шибуш и оставили мне ключ от нашего старого Дома учения. У этого ключа оказалось одно достоинство: сам он прохладен на ощупь, а в доме, который он открывает, тепло. Не забывайте, я ведь из Страны Израиля и потому не люблю холод, вот почему мне приятно вспоминать о нашем Доме учения, в котором тепло, даже когда вокруг холодно.

Но вот дежурный дал сигнал к отправлению. Поезд с громким скрежетом тронулся с места, и следы его колес тут же начал заметать снег. Тихо и бесшумно ложился снег на снег, и, несмотря на вечерний час, мир вокруг словно бы посветлел. Тот, кто не видел снега, мог бы, пожалуй, подумать, что в мире и на самом деле стало светлее, но он не знает, что снег, который сегодня чист и бел, завтра почернеет, а послезавтра превратится в грязное месиво. Вот и сейчас — легли на белизну снега вечерние тени, и, пока новый снег не засыпал их и не побелил, затемнили его раньше времени.

Я протянул Резиновичу извещение, которое получил в конторе на вокзале. Он прочел про себя, а потом повторил вслух: «Апельсины из Палестины». Помните, я уже говорил, что Резинович удивительно мелодично произносит «Шибу-у-уш»? Так вот, эта его мелодия — ничто по сравнению с тем, как он произносит слово «Палестина».

Он мне симпатичен, этот Резинович, и даже не из-за его резиновой руки, которая вызывает большой интерес у местных девиц, полагающих, что он, наверно, и в остальном весь резиновый, а по той простой причине, что именно от него я в первый раз по возвращении услышал название моего родного города. Но сегодня моя симпатия к нему удвоилась, и я доверил ему доставить мои апельсины ко мне в гостиницу.

И вот апельсины прибыли, и лежат в ящике в моей комнате, и распространяют тот же приятный запах, что на плантациях Израиля. Следовало, наверно, открыть ящик и дать один апельсин Резиновичу, который выполнил обещание и не стал задерживаться с доставкой, но я решил не открывать посылку, а компенсировать Резиновичу деньгами, потому что все апельсины я заказал для Йерухама Хофши. Во-первых, потому, что когда-то обязался поделиться с ним апельсином и теперь с большим удовольствием смогу выполнить свое обещание, а во-вторых, потому, что хотел сделать ему подарок на свадьбу. Уже в тот день, когда я заказал эти апельсины, я услышал, что Йерухам собирается жениться, и мне захотелось порадовать его в такой особенный день.

Назначено было Йерухаму Хофши жениться на Ариэле Бах. Во-первых, потому, что он сосал вместе с ней молоко ее матери. А во-вторых, потому, что ту девушку, о которой злословили, будто она преследует его, отец ее, господин Зоммер, ни за что не согласился бы отдать за ненавистного ему Йерухама. Но настали времена бунта дочерей против отцов, и Рахель Зоммер последовала за велением своего сердца и пошла под хупу с Йерухамом Хофши.

Глава тридцать восьмая

Старые счеты

Вот так — все полагали, что господин Зоммер весь мир перевернет, но не отдаст свою дочь Рахель в жены Йерухаму, а он в конце концов устроил им хупу. Лучше бы конечно, он сделал это на два-три месяца раньше, но если уж задержался, то хорошо, что не задержался больше.

Я смотрю на Рахель и недоумеваю. Еще вчера это была девочка, а сегодня она уже идет под хупу. Это вам, возможно, она могла бы показаться большой, но, как на мой взгляд, она все еще оставалась девочкой. Ведь всего несколько дней назад я разговаривал с ней как с ребенком.

Я поздравил ее и пожелал ей счастья, а тому вечному своему соседу, что обитает в моей душе, сказал, отведя взгляд: «Дружище, я же поставил тебе условие — не соблазнять меня замужними женщинами. Если ты готов выполнять это условие, хорошо, но если нет, то я не буду смотреть даже на незамужнюю». Этот дурак испугался, что я выполню свою угрозу, и тут же сделал так, что Рахель отвернула от меня свое лицо. А поскольку она отвернула от меня лицо, мои глаза и сердце стали свободны, и я стал волен делать что хочу, и вот я смотрю на мужа Рахели и думаю: «Почему он мне нравится, этот Йерухам? Потому ли, что он был в Стране, — но ведь он покинул ее и теперь ее осуждает. Или потому, что говорит на иврите? Но Ариэла и ее ученики тоже говорят на иврите. Впрочем, когда слышишь их иврит, кажется, что перед тобой катятся гнилые картофелины, в которых живы лишь червяки, что внутри их, потому что у них настоящие ивритские слова перемешаны со всем тем мусором, что напридумывали под видом иврита всякие лишенные вкуса люди. У Йерухама — ничего подобного. Когда он говорит, тебе кажется, что ты стоишь рядом с пахарем и запах свежей земли поднимается вокруг тебя».

Сегодня Йерухам сказал мне: «Почему вы не приходите нас навестить?» Я спросил: «Куда?» Он ответил: «Что значит — куда? К нам домой». Я спросил: «Когда?» Он сказал: «Что значит — когда? В любой вечер». — «В любой вечер?» — «В любой вечер и на весь вечер». Я вынул часы из кармана, посмотрел на них и сказал: «А что скажет Рахель?» Он пригладил свой чуб и улыбнулся: «Мое желание — ее желание, и ее желание — мое желание». Его черные кудри сверкали. Он стоял, спокойно глядя на меня. Я сказал: «Ты знаешь, где я нахожусь, приходи туда вечером, когда освободишься от работы, и мы пойдем вместе».

После вечерней молитвы Йерухам пришел во двор Дома учения и остановился за дверью. Я подумал: «Постоит, пока замерзнет, а тогда войдет». Но мне вспомнилась его жена, которая ждет нас дома. Я поднялся, надел пальто и вышел к нему. А перед тем как уйти, сказал рабби Хаиму: «Не знаю, когда вернусь, вот вам ключ, заприте за собой дверь». Правда, я обещал ключу не выпускать его из рук и не передавать никому другому, но тут мне нужно было уйти раньше времени.

Есть в нашем Шибуше улица, которая называется Синагогальной, по названию той синагоги, которая была на ней до того, как Хмельницкий разрушил город. Сейчас на этой улице нет ни синагоги, ни евреев, если не считать Йерухама и его жены, которые поселились там среди христиан. Когда я вошел, Рахель вскочила мне навстречу и радостно схватила мою руку. Йерухам нагнулся к печке, открыл дверцу и положил в печь несколько поленьев. Потом закатал рукава, взял обе руки Рахели в свои руки, глянул на меня одним глазом и спросил: «Ну как, годится станцевать с ней хору?»[185]

Рахель высвободила руки, посмотрела на стол и сказала: «Ты даже стул не поставил для гостя». Йерухам взял стул и поставил передо мной, а Рахель сняла скатерть, которой покрыла поставленные на стол апельсины, подошла и села рядом с мужем на кровати.

Йерухам взял апельсин и очистил его так, как чистим мы в Стране Израиля: сначала обвел вокруг ножом и снял шапочку, потом сделал шесть продольных надрезов, отогнул кожуру лепестками и подал мне весь апельсин целиком, как на тарелке. Рахель следила за каждым его движением, словно это доставляло ей удовольствие и вызывало восхищение.

Я взял апельсин и произнес над ним благословения фруктов и Тому, Кто сохранил нам жизнь, а потом разделил апельсин надвое, половину взял себе, половину дал Йерухаму. Йерухам покраснел и сказал: «Это ты даешь мне ту половину апельсина, которую должен был дать в Стране Израиля?»

Я сказал: «Теперь мы квиты. Отныне начинается новый счет». Рахель посмотрела на мужа и спросила: «Какие у вас с ним счеты и какие секреты вы от меня скрываете?»

Мы объяснили ей, каждый по-своему, и она спросила мужа: «Но сейчас, когда между вами все ясно, у тебя уже нет ничего против него?» Я сказал: «Ну конечно, у него нет ничего против меня, зато у меня еще есть. У него осталось одно мое стихотворение, и я хочу его забрать».

Йерухам удивленно спросил: «Какое еще стихотворение?» Я сказал: «Те мои давние стихи о Иерусалиме. Я от тебя не отстану, пока ты их не прочтешь». Он внимательно посмотрел на меня и, видно, понял, что я действительно хочу услышать эти стихи. Он встал, пригладил ладонью кудри и прочитал:

На вечную верность ему до скончанья

Поклялся себе я пред Богом незримым,

И все, что имею я в мире изгнанья,

Отдать в искупление Иерусалима…

Я спросил: «Только до сих и не дальше? Раньше ты вроде знал еще одну строфу».

Он прочел:

Отдать ему жизнь мою, сердце и разум

Без лишнего слова, без лишнего счета.

Ведь он наяву и во сне — моя радость,

И будней веселье, и праздник субботы.

Я сказал: «Ты как будто нарочно останавливаешься. Что, ты больше не запомнил? Если я не ошибаюсь, там были еще строфа или две».

Он продолжил:

Мой город великий и многострадальный,

Хоть нет в нем царей и бедны человеки,

Он Господом избран уже изначально

И красною нитью с Ним связан навеки.

Тут он взял руки Рахели в свои и дочитал:

И в день, когда будет грозить мне могила,

Иль мертвых соседство, иль тьма преисподней, —

Молю тебя — дай мне надежду и силу,

О город величья и славы Господней.

Я посмотрел на часы: «Кажется, пришло время попрощаться».

«Почему так рано?» — спросила Рахель.

«Хочу успеть на ужин».

«В гостинице господину тоже не дадут его любимые маслины, — сказала Рахель, — поэтому он с таким же успехом может поужинать с нами. А если господин боится, что мы накормим его фазанами в молоке, то да будет ему известно, что я тоже не ем мяса».

Она поднялась, принесла хлеб, масло, крутые яйца, блюдо из риса и чай и поставила все это на стол. Мы сидели, и ели, и пили, и разговаривали. О чем мы говорили? О чем только мы не говорили! Обо всем, что рождалось в сердце и находило себе слова в душе, — о Стране, о ее пейзажах, о евреях и арабах, о людях и их мнениях, о кибуцах и коммунах. Говорили и говорили, о чем только не говорили. Рахель сидела, откинувшись на стуле, и слушала. Ее лицо все больше бледнело, и муж раз-другой просил ее прилечь, но она слышать не хотела об этом.

Потом Йерухам встал, подложил в печь еще несколько поленьев, а Рахель принесла нам чай, снова села и очистила нам еще один апельсин. Она уже уловила, как это делают, — сняла шапочку и сделала надрезы в точности так, как чистят апельсины жители Страны. В воздухе повеяло восхитительным ароматом очищенного апельсина. Тихо и спокойно было в комнате. За окном расстилались снежные поля, но огонь в печи позволял забыть тот страх, который они вызывали. Рахель сидела и ела апельсин, дольку за долькой. Много уже лет ни она, ни весь Шибуш не видели апельсинов, и вдруг на тебе, целый ящик!

Сладкое солнце Страны Израиля светится в глазах Рахели. Вряд ли она сердится на Йерухама за то, что тот покинул Страну, — ведь если бы не это, они бы не поженились, — но она явно удивляется его поступку. Однако она умная женщина и не открывает всего, что у нее на душе. Она привязана к мужу, но у нее есть и собственные суждения, и она не пытается согласовать свои и его взгляды, когда видит, что им лучше быть раздельными. Сидит, положив ногу на ногу, и слушает, что рассказывает ее муж.

А ее муж рассказывает о своих товарищах в Стране. Он не говорит, будто он такой же, как все другие, потому что, даже если б он так сказал, кто бы ему поверил. Но он так рассказывает о них, что стороннему человеку может показаться, будто перед ним вполне благополучный израильтянин, который с удовольствием обсуждает дела своих знакомых, и радуется, и смеется при этом. Он радуется и смеется, во-первых, потому, что душе его в эту минуту хорошо. А во-вторых, потому, что в Стране Израиля каждый человек иной, каждый отличается от другого, а если и найдется такой, который не отличается, то он отличается уже тем, что не отличается.

Скучает ли Йерухам по Стране и по своим товарищам? Если угодно, можно сказать, что он выбросил из сердца все свое прошлое. А если хотите, можно то же самое объяснить иначе: у парня в первый месяц после женитьбы вся голова занята только его женой. Но скажу вам по секрету: если бы он мог сейчас проделать дыру в небе и посмотреть через ту дыру на Страну Израиля, он бы непременно проделал и посмотрел.

Рахель сидит молча, голова ее втянута в плечи. Иногда она слегка прикрывает глаза, и ее ресницы дрожат, словно хотят задержать и то, на чем не задерживается ее взгляд, а иногда открывает глаза и пристально смотрит на мужа. Йерухам чувствует, что она смотрит на него, но делает вид, будто не видит этого: поднимает руку к кудрям, разглаживает их и продолжает рассказывать. Тогда Рахель кладет руку на сердце, как мирт, чьи листочки прикрывают его ветви. И я смотрю на нее с удивлением. Я всегда полагал, что главное обаяние Рахели — в ее стройности, а вот оказывается, что, даже когда она сидит наклонившись, она тоже полна обаяния.

Вернемся, однако, к разговору и послушаем слова нашего общего друга Йерухама. Или лучше так: я перескажу вам его слова, а вы навострите уши и слушайте.

Йерухам с детства мечтал взойти в Страну Израиля, хотя не принадлежал к группе шибушских сионистов, которые были старше его на годы. И возможно, именно потому, что он не принадлежал к кругу сионистов, он понял, что разговоры без дел ничего не стоят. А может, эта мысль пришла к нему позже, но он отнес ее к тому периоду своей жизни. Так или иначе, мысли о Стране Израиля у него были, и он все время сердился на Святого и Благословенного, что Тот не торопится сделать его более рослым, большим и сильным и повести в Страну Израиля. Раз или два он сбегал из дома своих приемных родителей, но его возвращали с дороги. В конце концов он понял, что эти попытки не приведут его в Страну Израиля, и был этим очень опечален, подавлен и раздражен. И вот пришла война, и его занесло в Вену. «И тут, — сказал Йерухам, — мне вдруг стала весело, хотя весь мир был печален. Во-первых, я попал в город Герцля. А во-вторых, Вена ведь на полпути к Стране Израиля». Но в этом он ошибался. Война удалила эти страны друг от друга. Теперь только стрелы смерти их объединяли.

О том; что делал Йерухам в Вене, мне раньше рассказала госпожа Зоммер — вместе с Йерухамом Бахом и Ариэлой учился в педагогическом училище, расскажу теперь, что он делал после войны. Когда война кончилась, он и Йерухам Бах отправились в Страну Израиля. Йерухам Бах, как все нормальные люди, поехал поездом, а потом на корабле, тогда как Йерухам Хофши не сумел поехать, как все нормальные люди, — ему не дали паспорт, потому что его имя, видите ли, было неправильно записано в документах. Он взял палку, закинул сумку на плечо и двинулся пешком. Измерил собственными шагами несколько стран, пересек горы и холмы, леса и озера, много раз был в опасности, встречая разных головорезов — дезертиров, бандитов, солдат, вернувшихся с войны и наводивших страх на всех дорогах, ускользал от пограничников, которые избивали и убивали всех, кто хотел перейти границу без документов. Днем прятался в лесах, среди скал, в норах и пещерах, ночью поднимался и шел. Но поскольку он не знал пути, то иногда дорога возвращала его обратно на то место, откуда он вышел.

Он сказал: «Ты когда-то написал историю Хананьи[186], который нашел сердечных людей и добрался с ними до Земли Израиля, но я не нашел таких, кроме одного, с которым и вошел. Случилось так, что однажды я увидел издали какого-то человека. Я подумал, что это пограничник или бандит, и хотел спрятаться. Но увидел, что и он хочет спрятаться. Весь сжимаясь внутри от страха, я все-таки приблизился к нему и спросил: „Что ты здесь делаешь?“ — а он в ответ спросил меня: „А ты чего тут ищешь?“ Я рассказал ему, что пробираюсь в Страну Израиля и у меня нет паспорта, а он рассказал мне точно такую же историю — что он тоже пробирается в Страну Израиля и у него тоже нет паспорта. Мы решили идти вместе. Через несколько дней мы пришли в какой-то порт. Нашли там дряхлый корабль местных контрабандистов и уплатили им, чтобы они высадили нас на берегу Страны Израиля. И поплыли с ними, и все это время нас носило по морю без воды и без пищи. В конце концов они высадили нас в каком-то пустынном месте и сказали: „Отныне спаси вас Господь“. Еще через несколько дней мы нашли другое контрабандистское судно с грузом гашиша, и уже на нем добрались до берегов Страны Израиля. Когда мы ступили на сушу, нам казалось, что мы уже на Земле спасения. Мы поцеловали эту благословенную землю, на которой надеялись забыть все наши муки. И действительно, то, что мы испытали в дороге, вскоре забылось, вытесненное арабскими волнениями, которые прокатились по всей стране. Несколько наших друзей, которые приехали раньше нас, были убиты. А когда волнения утихли, мы вышли на работу».

В Стране была работа, только работодатели, да поможет им Бог, не были похожи на Йерухама. Он много чего об этом рассказал. То, что нам с вами самим известно, я обойду молчанием, а то, что нам неизвестно, не стоит упоминать, чтобы не навлечь на нас всю строгость Небесного суда. В общем, сказал мне Йерухам: «Таков уж наш народ — его не устраивает получить страну, если эта страна ведет себя так, как ему не нравится». И в результате ушла любовь из сердца Йерухама, он ожесточился против Страны, связался с теми, с кем связался, и совершил несколько неправильных поступков. А может, и правильных — ведь если волк бросается на тебя, нелепо гладить его по шкуре. Так или иначе, но в конце концов государство вмешалось и выслало его и несколько его товарищей из страны.

Рахель смотрела на мужа, и лицо ее оживлялось. Вся усталость, которая была в ее теле, словно куда-то исчезла. Она жадно впитывала каждое слово мужа. Видно, он многое уже рассказывал ей раньше, но главное рассказал только сейчас. Он тоже почувствовал, что у нее на сердце, и сказал, повернувшись к ней: «Ты еще услышишь вещи поважнее».

Я сказал Йерухаму: «Одного я не понимаю. По складу твоего характера ты взошел в Страну Израиля не так, как взошли я и мои товарищи из второй алии. Нами, молодежью второй алии, двигало то, что жило в наших сердцах: истории народа, которые мы слышали в хедере, Тора, Пророки и Писания, которые мы изучали в детстве, Гемара и Мишна, которые мы учили в юности, и, если угодно, даже те песни, которые мы пели, вот что возбуждало наш дух и вот с чем и ради чего мы взошли в Землю обетованную. Но ты и твои товарищи, извини меня за эти слова, переступили через все эти вещи и отринули их. Почему же ты сказал, что взошел в эту страну из-за меня и моих стихов? Разве такой человек, как ты, настолько уж восторгается рифмой „незримым — Иерусалима“? Подумай над этим, дорогой мой, и ответь мне. Я не прошу ответа немедленно, но мне бы хотелось выяснить этот вопрос».

Рахель сказала: «Я-то думала, что вы уже кончили все свои счеты, но вот теперь господин пришел с новым счетом в руках».

Йерухам переложил свои кудри слева направо и улыбнулся: «Не расстраивайся, Рахель, мне есть чем уплатить по этому счету».

Я сказал: «Давай, дорогой, интересно услышать, что ты можешь мне ответить. Но знаешь что — давай лучше отложим уплату на другое время, а то сейчас уже близко к полуночи, и вы с Рахелью устали».

Я достал часы. Ого, я просидел у них целых пять с половиной часов! Я поднялся, надел пальто, распрощался и вышел. Йерухам пошел было проводить меня, но я отправил его обратно, чтобы его жена не сидела одна. Он вернулся к себе, а я пошел своей дорогой.

Глава тридцать девятая

В лунном свете

О чем нам поразмыслить сейчас по дороге домой? Быть может, о Рахели и Йерухаме? Но Рахель и Йерухам давно уже спят, не будем впутывать их в наши ночные размышления. Подумаем, быть может, о рабби Хаиме, которому я отдал ключ от Дома учения? Садит себе сейчас, наверно, в Доме учения и припоминает свои странствия из Шибуша в землю своего пленения и из земли своего пленения в Шибуш. А может, поразмыслим о самом Шибуше, который с такой готовностью выталкивает своих сыновей прочь, а потом столь же охотно принимает их обратно. Эдак, пожалуй, и Элимелех-Кейсар в один прекрасный день вернется закрыть глаза своей матери. Ведь всякий умерший страшится, если чужая рука закрывает ему глаза, потому что чужая рука опускается на его глаза без всякой жалости. А может, не будем размышлять ни о чем, а просто вернемся в гостиницу да ляжем спать? Полночь уже, луна и звезды говорят об этом, да и мои часы, если угодно, тоже. Правда, мои часы почему-то стоят, но мое сердце подсказывает мне, что они, наверно, остановились в ту минуту, когда я вынимал их у Йерухама, чтобы посмотреть, который час.

Луна освещала безлюдную улицу, сугробы, разрушенную стену и лежащие под ней огромные камни, которые напоминали стадо овец, укрытых снегом. Молчаливо движется она по небосводу, освещая путь себе и мне. Я прислушивался к звуку своих шагов и к шуму вытекающего из скалы источника — того источника, к которому мы обычно ходили с отцом, благословенна память его, на исходе субботы, чтобы отпить от вод его, потому что на исходе субботы источник Мириам[187] обходит все другие колодцы и источники в мире, и всякий, кто зачерпнет в нем воды и выпьет ее, вылечится от всех болезней. Источник журчал, как обычно, и его прозрачная вода стекала в бассейн для стирки, а оттуда в реку Стрыпу, сейчас покрытую льдом. Снег лежал на горах и их склонах, и в свете полной луны заснеженные горы тоже казались огромным стадом овец.

И вдруг снег этот исчез, и настоящие овцы усеяли склоны гор. То было чуда какое-то — ведь Шибуш не в Стране Израиля, где овцы бродят по горам и в зимние дни. И тут же мне послышалось звяканье колокольчика, и я увидел какого-то возчика, медленно приближавшегося ко мне со своей телегой. Я задрожал, и мои волосы встали дыбом от стража, потому что я вспомнил, что именно здесь, в этом самом месте, какой-то возчик однажды спускался к реке напоить свою лошадь и поскользнулся на спуске, и оба они, и возчик, и лошадь, упали в воду и утонули.

Возчик приблизился, и я увидел, что его голова лежит на шее лошади. Он тоже спускался к источнику. Я собрался с духом, снова поднял глаза и понял, что это Ханох. Я сказал: «Ханох, разве ты здесь?» Ханох ответил: «Здесь». Я спросил: «И Хенох тоже здесь?» Лошадь затрясла головой, словно хотела сказать: «Да, и я тоже здесь». Я спросил: «Ханох, что ты здесь делаешь?» Ханох ответил: «Приехал напоить лошадь». Я спросил: «Разве ты не умер?» Он промолчал и ничего не ответил. Я посмотрел ему в глаза и сказал: «Лучше бы ты пошел к своей жене, ведь она все время тебя оплакивает. Ты не слышишь?» Он ответил: «Слышу». Я сказал: «Тогда вернись к ней». Он ответил: «Нет, я хочу сначала сойти в еврейскую могилу». Я сказал: «Ты сошел с ума, Ханох, — выглядишь как живой, а говоришь как мертвый». Он повторил: «Мертвый». Я сказал: «Если ты мертвый, так обратись во прах». Ханох произнес: «А кто тогда напоит мою лошадь?» Я спросил: «А разве она жива?» И тут лошадь заржала, как будто живая.

Я сказал: «Как ты думаешь, Ханох, если бы я сделал тебя постоянным служкой в нашем Доме учения и положил тебе постоянную зарплату, с тобой бы не случилось то, что случилось? Я вот почему спрашиваю — говорят, что в мире нет ничего случайного и, если с тобой случилось то, что случилось, значит, так должно было случиться. Тогда выходит, что, даже сделай я тебя постоянным служкой и дай я тебе постоянную зарплату, это вроде бы ничего не могло изменить?»

Он поднял голову и проговорил: «Но ведь выбор имеет силу».

Я спросил: «При чем тут выбор?»

Он прошептал: «Дана свобода выбора[188], и выбору дана сила, поэтому силой выбора можно изменить хорошее на лучшее, и наоборот».

Мое сердце стало мягким, как воск.

Я преодолел эту слабость и сказал сердито: «Значит, по-твоему, это я повинен в том, что случилось с тобой? Но ведь ты жив, значит, с тобой ничего не случилось. А если с тобой ничего не случилось, то я ни в чем перед тобой не виноват. Ну что же ты молчишь?!»

Ханох ответил: «Я не расслышал, что сказал господин».

Я сказал: «Ты не расслышал? Значит, тебе наплевать, что я тут мерзну на холоде, в то время как должен был бы лежать в теплой кровати и спать без задних ног?»

Ханох негромко ответил: «Пусть господин меня простит. Я занят поиском могилы, где бы я мог упокоиться».

Я удивился: «Зачем тебе могила?»

Он ответил: «В снегу лежать тяжело».

Я отвел от него глаза, посмотрел на его лошадь и сказал: «А что с твоим Хенохом?»

Ханох сказал: «Он идет за мной, чтобы я не заблудился».

Хенох стоял на месте, и взгляд его был обращен куда-то внутрь, опавшие ребра непрерывно и мелко дрожали, а потемневшие зубы так и ходили во рту, как будто он с удовольствием пережевывал слова Ханоха. Потом он застенчиво опустил голову, словно бы говоря: «Кто я такой, чтобы следить за своим хозяином?» Но по наклону его шеи можно было понять, что он с гордостью сознает, что без него хозяин бы давно заблудился. При виде этой фальшивой скромности «кобылицы моей»[189] меня почему-то охватило раздражение, и мне захотелось сказать Хеноху: «Эх ты, опущенная шея, и ты, потрепанный хвост, завели вы Ханоха в беду, а теперь гордитесь собою». Но тут «кобылица моя» ударила копытом по снегу и обдала меня снежной крупой, а потом спокойно опустила ногу и утробно заржала. В моей душе проснулся гнев, и мне захотелось ее ударить. Хенох как будто бы понял мой гнев, потому что он снова заржал, не столько угрожая мне местью, сколько вызывая на ссору. Я сделал вид, что не замечаю его ржания, и снова повернулся к Ханоху: «Мне кажется, ты находишься в мире блуждающих духов».

Ханох воздел руки и не ответил ни слова.

Я сказал: «Помнишь, я уже говорил тебе однажды, что у тебя нет силы воображения. Будь она у тебя, ты бы сейчас знал, где находишься. Поэтому я задам тебе более простой вопрос, который не требует силы воображения. Скажи мне, какой мир лучше, — тот, из которого ты вышел, или тот, в который ты вошел? Или они оба одинаково плохи, особенно для того, кто покинул один мир и не вошел в другой? Кстати, ты бы мог, если хочешь, произнести кадиш для вознесения своей души. Почему ты не отвечаешь? Ты боишься раввина, который запретил твоему сыну говорить кадиш по отцу, а твоей жене запретил по тебе скорбеть? Но можно ли верить этому раввину? Разве он правильно поступил, например, с рабби Хаимом? Почему ты не отвечаешь? Ты спишь? Если так, то, боюсь, с тобой опять случится то, что один раз уже случилось».

Да, Ханох спал. И лошадь его спала. Только колокольчик на ее шее тихонько позванивал в тишине. Холод уже сковывал мои члены, и глаза мои начали слипаться от усталости. Я махнул рукой и побрел в гостиницу. Но перед тем, как распрощаться с ними, напомнил им про возчика, который именно на этом месте поскользнулся и упал в реку, и попросил поберечься, чтобы с ними не случилось то же самое.

Я напомнил им об этом, чтобы сердце мое потом не упрекало меня в том, что я оставил их на волю судьбы, не предупредив об опасности. Однако я вполне вправе был бы уже и сейчас сказать, что в том, что случилось с Ханохом, не было моей вины, и конец его это подтвердил воочию. Но не буду забегать вперед. Лучше вернусь к своему рассказу, а когда придет надлежащее время, оно само откроет мою правоту.

Глава сороковая

Соучастники

Оказывается, в тот вечер, который я провел у Йерухама и Рахели, в гостиницу приходила женщина и спрашивала меня. Если вас это интересует, то была вдова покойного рабби Якова-Моше, благословенной памяти, сына покойного рабби Авраама, благословенной памяти. А если вас интересует, кто этот рабби Авраам, то скажу лишь, что в свое время он был украшением нашего города: сын ученого и сам ученый, сын богача и сам богач, по линии отца и по линии тестя — знатный потомок гаонов, великих в Торе и в мудрости, и сам гаон, написавший книгу «Руки Моисея»[190], которая была прочтена во всех общинах рассеяния и удостоилась множества комментариев. Есть даже места, где ее изучают в специальных группах и блюдут ее язык, как язык первых толкователей. Так что если вам доводилось слышать, что в Шибуше есть богатые люди, то знайте, что рабби Авраам был богатейшим среди них. А если вам доводилось слышать, что в Шибуше есть знатоки Торы, то знайте, что рабби Авраам был одним из них. Что же касается знатности, то такого знатного, как он, в Шибуше вообще больше не было. Как-то раз сидели мы в клойзе вместе с внуком рабби Авраама и разговаривали о великих людях Израиля. И зашла у нас речь о знаменитом в поколении гаоне, у которого была та же фамилия, что у рабби Авраама. Я сказал этому внуку: «Наверно, он ваш родственник». Но он только махнул рукой: «Нет, он нам не родственник». И по тому, как он махнул рукой, понятно было, что я уронил честь его семьи, приписав ему в родственники гаона, который не имел той знатности, что рабби Авраам.

Точно так же, как рабби Авраама женили на дочери раввина и гаона, так он сам женил своих сыновей на дочерях гаонов того поколения, а те, в свою очередь, поступали точно так же со своими сыновьями. Помню, как-то раз во время «трех дней ограничения»[191], как раз накануне свадьбы одного из внуков рабби Авраама, в Шибуш приехали все родственники невесты. И когда все эти раввины отправились из города в лес, в память о заповеди «Быть готовыми к третьему дню», и стояли там, опершись о деревья, а деревья эти были в цвету, и они читали из Галахи и Агады, мы все подумали: «Это тот самый лес, который встретил наших предков, когда они впервые пришли в Польшу, и на каждом дереве „вырезан был трактат из трактатов Талмуда“»[192].

Один раз я видел рабби Авраама. Я тогда поднялся рано утром, чтобы идти в школу, и по дороге увидел старика, красивого и лицом, и статью, в сатиновом одеянии, который поднимался по ступеням Дома молитв с сумкой для талита и тфилин в руке. Мне показалось, что он так и родился вместе с этой бархатной сумкой для тфилин и талита. А еще один раз я видел его у него дома. Было так: он и мой отец сидели рядом на праздничной трапезе, и мой отец сказал что-то из Торы, а рабби Авраам возразил ему. Отец зашел в Дом молитв, порылся там и нашел в книге «Руки Моисея» свидетельство своим словам. Он тут же послал меня к рабби Аврааму, и я нашел того в большой комнате, разрисованной красивыми картинами и увешанной зеркалами по всем стенам, кроме одной, на которой вместо зеркала был квадрат размером локоть на локоть, незарисованный и ничем не украшенный. Рабби Авраам спросил меня: «Кто ты, сын мой?» — и я ответил: «Я сын того человека, который возражал рабби Аврааму. Пусть господин посмотрит в книгу „Руки Моисея“, что у меня в руках, и увидит, правильны ли слова моего отца». Он посмотрел в нее две-три секунды и сказал: «Твой отец был прав». Я воспарил духом. Мое лицо смотрело на меня из каждого зеркала, и я видел множество похожих на меня детей.

Рабби Яков-Моше, сын рабби Авраама, дружил с моим отцом, они симпатизировали друг другу и рассказывали друг другу все, что узнавали нового для себя в Торе, а по субботам посылали друг к другу своих сыновей проверить у них уроки. Он и после смерти не расстался с отцом и перед тем, как умер в дни войны, назначил его опекуном своих сирот. Сейчас, когда я услышал, что его вдова приходила спрашивать обо мне, я вспомнил ее знатных предков и ощутил стыд, что такая почтенная женщина дала себе труд прийти ко мне. Я тотчас закутался в пальто и отправился к ней.

Дом ее был в развалинах, и крыша с него давно слетела. Человек, с которого слетела голова, уже не жилец — и дом то же самое. Даже тот первый этаж, что сохранился, этакое основание бывшего тела, где когда-то была большая лавка, кормившая несколько семей, теперь, не поймешь, то ли еще существовал, то ли тоже был разрушен. Тем не менее Сара как-то втиснулась туда, и не только она, но и все четыре ее невестки, вдовы братьев ее мужа. Некоторые из этих братьев погибли на войне, другие умерли от голода.

Сара удивилась, увидев меня. Я бывал у них дома ребенком, а сейчас достиг уже возраста ее покойного мужа. Много лет прошло с того времени, и, если бы они прошли благополучно, она улыбнулась бы мне и сегодня, как улыбалась тогда, но, поскольку они прошли далеко не безоблачно, она лишь ласково посмотрела на меня и тяжело вздохнула. Потом взяла стул и поставила передо мной. Я сидел перед ней и молчал, и она тоже сидела и молчала. Я хотел было спросить о ее детях, но прикусил язык: а может, и они, не дай Бог, умерли. С того дня, как на нас навалилась эта война, уже не знаешь, жив ли еще твой друг, а если жив, то можно ли это назвать жизнью. Прошли те славные годы, когда можно было спросить о человеке и тебе рассказывали, что у него в доме свадьба, или обрезание, или празднуют бар мицву, или зять строит себе третий этаж. Справедлив Ты, Господь, и суды Твои праведны. Только Ты знаешь: те страдания, что Ты послал на Израиль, — к добру они или не к добру?

Пока мы сидели, в комнату одна за другой вошли четыре женщины — четыре Сарины невестки, оставшиеся вдовами. Многих еврейских женщин война сделала такими. Мне вспомнился стих Иеремии: «Он стал, как вдова»[193]. Когда пророк Иеремия увидел разрушение Первого храма, он написал Книгу Плача, и душа его не успокоилась во всех этих плачах, пока он не уподобил народ Израиля вдове, написав: «Стал, как вдова» — не настоящая вдова, а как женщина, у которой, к примеру, муж ушел в море, но намерен к ней вернуться. Но когда мы приходим оплакивать это последнее разрушение, мы не успеваем сказать «как вдова», мы говорим просто «вдова», настоящая вдова, без сравнительного слова.

И вот сидит этот оплакивающий перед пятью достопочтенными вдовами из знатных семей, чьи мужья ушли и уже не вернутся. Ищет в душе, что им сказать, чем утешить, но, поскольку отнято у него сравнительное «как», не находит для них утешения.

Наконец Сара заговорила: «Пусть господин простит меня за то, что я его побеспокоила. На самом деле не нужно было ему трудиться приходить к нам, я бы пришла сама снова». Я склонил перед ней голову и сказал: «Напротив, для меня большая честь прийти сюда. Я вспоминаю этот дом, когда смотрел на него со смирением и думал: „Счастлив этот дом, где сосуществуют величие Торы и величие ее знатоков, и счастливы жильцы, которые исполняют Тору в богатстве своем“».

Одна из невесток сказала: «Из всего этого богатства не осталось ничего, кроме одной книги». Вторая добавила: «И эту книгу мы хотим теперь продать». Третья спросила: «Не поможет ли нам господин в этом деле?» А четвертая закончила: «Эта книга, „Руки Моисея“, досталась нам от нашего деда-гаона».

Я сказал: «Возможно ли, что от такого гаона остались какие-то рукописи и их до сих пор не напечатали?»

Сара пояснила: «Мы имеем в виду книгу „Руки Моисея“…»

Я заметил: «Но ведь эта книга уже печаталась несколько раз».

Одна из невесток сказала: «Книга печаталась, но рукопись находится у нас». А вторая добавила: «И она оказывает особое влияние на женщин во время родов. Я тоже спаслась с ее помощью, когда рожала своего сына, мир ему». И, упомянув своего сына, она залилась слезами, потому что сын ее погиб на войне — снаряд разорвал его на куски, и он не удостоился захоронения в еврейской могиле. Третья сказала: «Оставь, Сареле, оставь, ты уже столько наплакалась, не буди меру суда, не дай Бог». И тоже залилась слезами.

Четвертая сказала: «Я объясню господину. Дело вот в чем. У этой рукописи есть необыкновенное свойство. Если женщине, которая затрудняется родить, положить на бок эту книгу, она тут же рожает с легкостью. И скажу вам, что с того дня, как это свойство нашей книги стало известно, не было еще ни одной неудачи среди рожениц. Сделай одолжение, Сареле, принеси эту книгу».

Сареле встала, вышла в соседнюю комнату и вернулась с книгой — огромной, как трактат «Шабат» или «Бава батра»[194]. Она положила ее на стол передо мной и сказала: «Вот эта книга».

Комнату заполнил запах карболки и лекарств, поднявшийся от ветхого фолианта.

Я открыл книгу и стал листать. Шрифт был четкий и ясный, буквы красивые и разборчивые, какими писали наши предки сто лет назад, когда ценили каллиграфию, — каждая буква сверкала на бумаге, а сама бумага сверкала, как зеркало. Но мое удовольствие не было полным. Глаза мои радовались виду книги, но сердце в этой радости не участвовало. Я еще раз полистал страницы, посмотрел немного там и сям — слова были божественные, недаром эта книга была с восторгом встречена во всех странах рассеяния. И тем не менее я не почувствовал большего волнения, чем чувствует человек, который держит в руках обычную рукопись. Что-то подсказывало мне, что это не почерк автора.

Но если так, почему же эта рукопись спасает рожениц от боли?

Я еще раз с тоской полистал страницы, думая про себя, что ответить этим женщинам, которые ждали моих слов. И, листая так, дошел до места, где было написано: «Скопировано с собственного писания священной руки учителя нашего гаона служащим в святости Эльякимом, по прозвищу Гец». Я был в полном недоумении: неужели в руке простого служителя оказалось столько силы, что через нее приходит спасение и милосердие? Но как бы то ни было, я не знал, что с ней делать. Книга печаталась несколько раз, она есть у многих, и, даже если бы это была рукопись самого автора, непонятно, кто захочет ее купить.

Но тут мне вдруг пришла в голову некая хитрая мысль. Я сказал: «Вы меня удивляете, дорогие женщины, — наш город удостоился такой книги, а вы хотите отдать ее другим. Что же будет с теми здешними женщинами, которым она потребуется?»

Они разом вздохнули: «Если б в ней нуждались в нашем городе, мы бы не продали ее ни за какие деньги».

Я сказал: «Что значит — если бы нуждались? А что, разве в нашем городе женщины подобны диким животным и не нуждаются в средствах для облегчения родов? Завтра у вас попросят эту книгу, и что вы скажете? Что вы ее продали? Так ведь вам скажут: „Для чего вы делаете такое дело?“ — как сказал фараон повивальным бабкам[195]. Но фараон это сказал потому, что повивальные бабки оставляли детей в живых, а вы… но не буду открывать рот дьяволу. В общем, если хотите послушать моего совета, то не продавайте эту книгу, даже если вам дадут за нее все деньги и золото мира».

Сказала одна из них: «Фараон велел умерщвлять только сыновей, а наши здешние женщины не хотят рожать и девочек. Видел ли господин со дня своего приезда сюда хоть одну качающуюся колыбель?»

Я сказал: «Не вдовец народ Израиля. Я сам подписал недавно ктубу[196] дочери хозяина гостиницы. Вы ведь знаете Рахель, его младшую дочь, которая пошла под хупу с кудрявым парнем по имени Йерухам Хофши?»

Тяжело было мне видеть их огорчение. В доме нечего есть, и вся их надежда была на деньги, которые они выручат за эту книгу, а я им рассказываю о какой-то дочери хозяина гостиницы, которая вышла замуж за какого-то кудрявого парня.

Я сказал: «Дорогие женщины, кто открыл вам, что эта рукопись имеет такую силу, о которой вы говорили?»

Одна из них сказала: «Наш дед, праведник, когда к нему приходили женщины просить помощи, отправлял их прочь, указывая им на дверь мундштуком своей трубки, и говорил при этом: „Вы идолопоклонницы, прости Господи. Вы должны просить помощи у Святого и Благословенного, а вы поднимаете глаза на смертного. Если вам нужна помощь, просите у Него, у Благословенного, и Он вам поможет“. Но как-то раз он сел писать свою книгу, и тут пришла женщина с криком: „Рабби, рабби, спаси, моя дочь уже три дня не может разродиться!“ Охватила его жалость, и он сказал: „Те новые толкования, которые я записал сегодня в своей книге, помогут ей, твоей дочери, родить спокойно“. И как только он это сказал, она родила мальчика».

Я сказал: «Да, все то время, пока сей праведник был жив, живая Тора в его устах несла спасение. Но как знать, происходит ли такое и после его смерти?»

Одна из невесток молвила: «Но разве господина не учили, что великие праведники после смерти становятся еще более великими, чем при жизни? Сареле, Сареле, расскажи господину, как было дело с твоим мужем!»

Сара вздохнула: «Когда мой муж, мир ему, приходил на свет, родовые муки моей свекрови были так тяжелы, что они все почти отчаялись. А ее отца, праведника, тогда уже не было на свете. И они пошли помолиться на его могилу, но не нашли ее, потому что в ту неделю пошел большой снег и засыпал все кладбище до верха памятников. Этот праведник сам помог нескольким роженицам, а теперь, когда его дочь оказалась в большой беде, он спрятался, нельзя было найти его могилу. Тогда Святой и Благословенный надоумил повитуху, и она взяла эту его книгу и положила рядом с роженицей. И как только она положила ее рядом с роженицей, та тут же родила сына, и этот сын потом стал моим мужем. И вот так все узнали, что в этой книге есть целебная сила».

Я спросил: «А как вы думаете, что содержится в этой книге?» Одна невестка сказала: «Откуда мы знаем?» Другая добавила: «Нужно послать ее в Америку». А третья воскликнула: «Или Ротшильду!»

Я сказал: «Я готов послать эту книгу в любое место, куда вы захотите, но я не отвечаю за деньги».

Они удивленно подняли брови: «Неужели Ротшильд захочет, чтобы мы отдали ему эту книгу даром? Ведь мы бедные люди». Одна сказала: «Я думаю, что, если эта святая книга попадет в руки Ротшильда, он оценит ее на вес золота». А вторая добавила: «Господин гость приехал из Страны Израиля, ему ли не знать, как расположено сердце Ротшильда к этой стране. Ведь он каждому, кто только попросит, тут же дает там колонию».

Я сказал: «Ротшильд — да, у него доброе сердце, однако некоторые люди, которые его окружают, далеко не такие хорошие. Поэтому я бы хотел заранее знать, сколько, на ваш взгляд, стоит эта книга?»

Они спросили: «Сколько она стоит? Что мы в этом понимаем? А сколько она стоит, по мнению господина?»

Я ответил: «На книги нет определенных цен, тем более на такую святую книгу. Если б я был Ротшильд, я бы дал за нее пятьдесят долларов».

Лица вдов просветлели, они повторили за мной: «Пятьдесят долларов!» — закрыли глаза, и каждая прошептала: «Пятьдесят долларов, пятьдесят долларов!»

Я сказал: «Но поскольку я не Ротшильд, сколько я должен дать вам за эту книгу, если бы я сам захотел ее купить, для себя? Точнее, не для себя, а для того, чтобы с ее помощью делать добрые дела? Знаете, у нас, в Стране Израиля, есть одно поселение, в котором имеется родильный дом, и женщины отовсюду приходят туда рожать. И мне сейчас пришла в голову мысль послать туда эту вашу книгу».

Сара опять вздохнула: «Если бы эта книга принадлежала мне одной, я бы отдала ее за сорок долларов и даже за тридцать, лишь бы с ее помощью творились добрые дела». А ее невестки добавили: «Но только при условии, что мы тоже будем участницами этого доброго дела!» Я сказал: «Если вы обязательно хотите участвовать в этом добром деле, я не буду вам препятствовать».

Я дал им тридцать пять долларов и попросил: «Пусть пока книга лежит у вас. Если через тридцать дней вы не передумаете, я приду и заберу ее». Сара воскликнула: «Не дай Бог, мы не передумаем! Тем более что ту часть денег, которую мы скостили господину, мы посвятили доброму делу». А ее невестка объяснила: «Ведь господин сказал, что дал бы нам пятьдесят долларов, а дал всего тридцать пять, и, значит, на те пятнадцать долларов, которые мы ему уступили, мы стали соучастницами доброго дела в Земле Израиля!»

Я кивнул: «В любом случае оставляю книгу у вас, пока не приду за нею».

Однако на следующее утро Сара пришла в гостиницу, вручила мне их книгу и сказала: «Я слышала, что все, что посвящено Стране Израиля, запрещено задерживать в доме». О этими словами она положила книгу на стол, поцеловала ее, погладила и улыбнулась мне, как улыбаются соучастнику, потому что благодаря этой книге мы и впрямь стали соучастниками в общем добром деле.

Глава сорок первая

Конец зимы

Забыт Ханох, словно умер. Хотя раввин запретил его сыновьям читать по нему кадиш, а жене соблюдать траур, ни у кого не было сомнения, что Ханох уже мертв. И я тоже так думал. С той ночи, когда он встретился мне у источника, мне было ясно, что он мертв.

Его жена вынесла на рынок ящик и сделала себе там лоток. Соседки по рынку не прогнали ее. Напротив, если ей попадался ворчливый покупатель, они напоминали ему, что она вдова, и к тому же соломенная вдова, и в доме у нее полно сирот, но пуста хлебная полка, и поэтому зачтется как особенно доброе дело, если купить у нее что-нибудь. Даже крестьянки выделяли ее по-доброму, в память о ее муже, который был честным, работящим евреем, то и дело приносили ей на продажу яйца, овощи и мед, а иногда и курицу и ждали, пока она продаст и рассчитается.

Но ее лоток не приносил ей золотых динаров, а порой — даже медных грошей. И вообще, ее занятие, как и занятие ее подруг, не находило благословения у Всевышнего. Но они уже привыкли подолгу стоять без выручки, а она не хотела привыкать. И поэтому сидела, и ныла, и рыдала, а то и пускала в ход отголоски прежних рыданий, которые раньше сжимали сердца, а теперь вызывали одно лишь раздражение у окружающих. Конечно, от женщины, чья душа истерзана страданиями, нельзя требовать сладкозвучного голоса, но ведь и покупатель не обязан стоять и слушать ее причитания. Поэтому люди обходили ее лоток и покупали у других. Несчастная женщина — мало того что ты не проявляешь милосердия к ней, так ты еще и сердишься на нее за то, что она довела тебя до такого бесчувствия.

И вдобавок ко всему ее дом был далеко от рыночной площади, поэтому, пока она сидела на рынке, ее сироты оставались без горячей еды. А когда она возвращалась, ее тут же одолевал сон и она не успевала ничего сварить для них. Встряхнется ото сна — дети давно уже спят, а она сама уснуть больше не может. Лежит на кровати и видит, как Ханох возится со своей лошадью, пытаясь выбраться из снега. Она начинает кричать: «Ханох, Ханох!» — и тут сбегаются соседи и соседки, спрашивают: «Где он? Где он?» — а она только и может, что причитать: «Ей-богу, я только что видела его и его лошадь!»

Вначале соседи жалели ее и давали ей всякие капли, чтобы поддержать ее силы. Но когда это повторилось, они послушали, что она говорит, отвернулись и пошли по своим делам. А когда это произошло в третий раз, она стали даже насмехаться над ней и спрашивать: «Что ж ты не ухватила его лошадь за хвост?» Увы, лошадь, которую видишь во сне, за хвост не ухватишь.

Как-то раз мы сидели с рабби Хаимом в Доме учения. Кроме нас, уже никого не было. Я заметил, что с ним что-то происходит: он то встает, то снова садится, то снова встает и подходит ко мне, а потом опять возвращается на прежнее место, и так несколько раз. Я спросил: «Господин хочет мне что-то сказать?»

Он ответил: «Я хочу попросить кое о чем, но боюсь, не затруднит ли это господина».

Я сказал: «Тяжело или трудно, но, если это в моих силах, я постараюсь поступить правильно». Он опустил глаза, ухватился за край стола, помолчал, потом посмотрел на меня, опять опустил голову и сказал: «Если господину не жалко лишнего гроша, то я бы попросил….» Я перебил его: «Если вы хотите удостоить меня доброго дела, то пожалуйста». Он потупился: «Я прошу той же милости, которую господин оказывал Ханоху». Я поправил его: «Я не оказывал ему милость, я ему платил за его труды». Рабби Хаим сказал: «Так не согласится ли господин платить мне так же, как он платил Ханоху?» Я ответил: «С большим удовольствием, и даже готов платить больше, потому что Ханох не занимался светильниками и не разжигал печь, а ваша честь еще и поправляет свечи и следит за лампами, так что вашего труда здесь больше, и вы заслуживаете большей оплаты. Я только не знаю, какой именно». Рабби Хаим сказал: «Сколько вы платили Ханоху, ровно столько же платите и мне». Я сказал: «Увы, я не знаю, сколько я платил Ханоху. Я обычно засовывал руку в карман и давал ему когда так, а когда иначе, сколько рука вынимала. Но если хотите, я назначу вам определенную сумму, и не нужно будет уповать на руку, потому что рука человека иногда широко открыта, а иногда сжимается сама собой».

Я назначил ему плату, и он попросил, чтобы я платил ему каждый пятый день недели. С тех пор я стал давать ему его недельную плату каждый четверг утром. Но однажды я дал ему сразу за несколько недель, потому что заметил, что его дочь, маленькая Ципора, ходит в рваных туфлях, и подумал: «Если я дам ему сразу за несколько недель, он сможет купить ей новую обувь». Но он отсчитал плату за одну неделю, а остальное тут же вернул. А вскоре я узнал, что он всю свою недельную плату регулярно отдавал жене Ханоха. На что же жил он сам? Оказалось, что он живет на те деньги, которые ему давали в плену офицеры, которых он там обслуживал, а также на то, что заработал по пути из России домой, когда ему случалась какая-нибудь работа.

Тем временем прошла уже большая часть месяца адар. Снег, прежде лежавший огромными сугробами, совсем съежился, а тот, что шел иногда, таял, не долетев до земли. У рабби Хаима стало меньше работы. Если раньше он приносил дрова для печи два-три раза в день, то теперь только один раз, да и от этой охапки иногда оставалось на следующий день, потому что холод заметно ослабел и мы уже не так нуждались в дровах. И так же, как требовалось меньше дров, требовалось и меньше керосина, потому что дни стали длиннее. А когда ослабли холода и сошли снега, дороги очистились и люди вышли на работу. Те, у кого работа была в городе, стали приезжать в город, а те, кто работал в деревне, стали разъезжать по деревням.

И сам город обрел иной вид. Улицы, всю зиму пустынные, теперь заполнились людьми, и у входов в магазины шли оживленные деловые переговоры. На первый взгляд могло показаться, что Шибуш вернулся к прежним своим временам, но на взгляд второй, верный, видно было, что все эти люди по большей части толкутся без дела. Тем не менее на углах стало больше людей, чем в нашем Доме учения. Там мы теперь вынуждены были порой ждать, пока соберется миньян, а от учения люди и вовсе увиливали — едва помолившись, тут же уходили, не прочитав ни псалмы, ни главу из Мишны. Тем не менее в нашем Доме учения дела обстояли все-таки лучше, чем в большинстве других молитвенных домов, потому что у нас каждый день все еще молились коллективно, а в тех домах миньяны собирались уже не каждый день, и поэтому там молились когда так, когда эдак, в зависимости от числа пришедших. Исключение составляла Большая синагога, где всегда собиралось несколько миньянов и потому молились часто. Так что если у нас не набиралось десяти взрослых мужчин, мы посылали туда и просили одолжить нам парочку-другую молящихся.

В Большой синагоге молящиеся были в основном из простых людей, которые не любили наш старый Дом учения. Почему не любили? Потому что в прежние времена, когда евреи были сильны в городе и главы общин пренебрежительно относились к простым людям, в старом Доме учения тем, кто был малосведущ в Торе, не разрешали сидеть на скамьях, а приказывали стоять возле раковины. В субботу и праздники им не разрешалось также надевать высокий штраймл — только сподик[197], а в Субботу видения, предшествующую Девятому ава, дню траура по Иерусалимскому храму, когда ученые мужи сами надевали сподик вместо штраймла, простолюдинам даже сподик запрещался, велено было носить простую будничную шапку, потому что почет положен только мужам ученым, знающим Тору. И хотя сегодня в старом Доме учения нет уже ученых мужей, изучающих Тору, и образованные сравнялись с необразованными, но неприязнь простых людей к ученым мужам не исчезла. Как-то раз мы собрались на молитву, и нам не хватило одного человека для миньяна. Я попросил одного из Большой синагоги дополнить наш миньян. Он выпрямился, как столб, и сказал: «Вот как! Значит, Моше-рабейну и еще восемь таких же ученых, как он, не могут помолиться, пока не попросят Салпаада[198], сына Хефера, прийти и дополнить миньян, а когда нужда в Салпааде проходит, они рассказывают, будто видели, как он собирает ветки с деревьев в субботу и побивают его за это камнями?»

Рабби Хаим, как всегда, подмел пол, растопил печь, разложил скатерти и зажег свечи и керосиновые лампы. Мы спокойно помолились, встретили субботу и прочли вечернюю молитву аравит. Но когда кантор благословил вино, не нашлось ребенка, чтобы его выпить[199]. Я поискал конфеты у себя в кармане и спросил у одного из молившихся: «Где твой сын?» Он ответил, запинаясь: «Остался с матерью». Я спросил второго: «А ты почему не привел своего сына в Дом молитв?» Он ответил: «Я и себя-то самого чудом привел. Все будние дни человек изнуряет себя в поисках заработка, приходит суббота — хочется спокойно отдохнуть».

Как хороши были субботние вечера в то время, когда Дом учения был полон евреев и дети окружали пюпитр кантора и отвечали вслед за ним «Аминь»! А сейчас, когда отцы видят чудо в том, чтобы самим прийти на молитву, какое же чудо из чудес должно случиться, чтобы они привели и сыновей?

Я опять пошарил в кармане. Конфетные обертки давно порвались, и теперь конфеты прилипли к моим пальцам. Я обтер пальцы тряпкой и побрел в свою гостиницу подкрепиться. А после еды вернулся в Дом учения, чтобы объяснить людям прямые толкования и скрытые намеки в недельной главе Торы, как я обычно делал каждую субботу вечером. Пришли три человека и сели возле печки. Один зевнул, другие за ним, а когда он сам перестал зевать, они своими зевками снова его заразили. Я раскрыл книгу и стал прислушиваться к шагам снаружи. Прошло с полчаса, но никто больше не пришел. Я подумал: «А эти, что сидят со мной рядом, — эти почему не просят меня объяснить им что-нибудь? Ну если они сейчас попросят, я сам не стану им ничего объяснять!» Но они и не думали просить. И поскольку они молчали, я подумал: «Когда двое сидят и слова Торы звучат между ними, то Шхина пребывает тут же. Много их или мало, надо говорить. И даже если есть один-единственный, который хочет услышать слова Торы, нельзя отказывать ему в этом».

Но пока я так думал, эти трое выскользнули за дверь и ушли.

Странно чувствует себя человек, который наполнил чрево свое главами Торы и словами мудрецов, а никто не хочет его слушать. Тем более что в предыдущие субботы я не готовился специально, рассчитывая говорить то, что вложит мне в уста Всевышний, а на этот раз приготовил многое.

Я стоял один-одинешенек в Доме учения и глядел на горящие свечи. Сначала я сказал им: «Напрасно вы стараетесь», но потом подумал-подумал и поправил себя: «Нет, это не так, ведь вы стараетесь ради субботы».

Я разгладил чистую скатерть на столе и закрыл свою книгу.

Не для того я пришел сюда, чтобы пообщаться с людьми. И даже не для того, чтобы толковать главы Торы. И тем не менее это общение и эти толкования делали мое пребывание здесь приятнее. И может быть, во мне даже рождалась некая толика гордости, когда я стоял перед общиной и говорил. Но уж конечно эта гордость была не больше той, что испытывает указка, которой учитель указывает детям буквы.

Я встал и надел пальто. Но перед тем как уйти, я мысленно повторил все те слова, которые приготовил, чтобы произнести перед общиной.

Нынешняя недельная глава начиналась словами «Вот исчисление того, что употреблено для скинии, скинии откровения»[200], а слова, которые я хотел произнести, были связаны с окончанием главы: «Ибо облако Господне стояло над скиниею днем, и огонь был ночью в ней пред глазами всего дома Израилева во все путешествие их»[201].

Требуется определенная точность в понимании слов «перед глазами всего дома Израилева». Разве это о домах сказано «глаза»? И что хочет сказать нам Раши[202], благословенной памяти, когда объясняет, что места остановки тоже называются «путешествием»? Я намеревался вернуться к фразе: «И покрыло облако скинию собрания, и слава Господня наполнила скинию»[203] и напомнить, что слава Господня не составляет часть облака, поэтому облако покрывает скинию, а слава входит в нее и наполняет ее собою. И потому сказано, что Моисей не мог войти в скинию, потому что ее осеняло облако и занимала собою слава. И лишь когда облако поднималось, сыны Израилевы, то есть дом Израилев, вновь отправлялся в путешествие свое. А значит, слава Господня наполняла скинию и на остановках, и в пути, и потому путешествие — это и то и другое.

А почему в самом начале этой недельной главы сказано: «Вот исчисление того, что употреблено для скинии, скинии откровения», то есть почему слово «скиния» повторено дважды? Это повторение провозвещает, что скинии предстоит пережить два разрушения — Первого храма и Второго храма. И тут мы испытываем недоумение: ведь тот момент, когда народ Израиля строит скинию, — это момент радости и веселья, зачем же было Святому и Благословенному сообщать им такую дурную весть? Но наш вопрос тут же находит ответ в следующем слове — «откровение», оно же «свидетельство». Это Господне свидетельство для всех, вступающих в сей мир, что евреям даровано прощение. И в этом состоит великая весть. Тот факт, что Всевышний дважды исчерпал Свой гнев на камнях и деревьях Храмов, а евреи при этом дважды остались вживе, свидетельствует, что скиния — это залог еврейского существования. Именно потому и повторено: «скиния свидетельства» — что означает залог существования и свидетельство искупления евреев. И таково это издревле.

А в конце я хотел опять вернуться к началу главы, чтобы объяснить несколько мест, по поводу которых задавались те или иные вопросы, коснуться различных представлений о времени, содержащихся в нашей вечной Торе, а под конец — также разъяснить причины изготовления сосудов для скинии прежде изготовления шатра для нее. Хотя я не возражаю против тех толкований, которые утверждают, что сосуды, упоминаемые в Торе, подразумевают свойства человеческой души, но мне хотелось показать, что есть основания думать, что Тора намекает нам на необходимость утвердиться в наших добродетелях, прежде чем входить в святой шатер.

Свечи догорели почти до конца, но все же ярко освещали помещение. Еще ярче пылали лампы, которые рабби Хаим наполнил керосином. Я достал из кармана ключ, вышел и запер за собой дверь. А где же сам рабби Хаим? Я слышал, что он собирался пойти к жене Ханоха, прочесть там кидуш.

Улица была пуста, а мое сердце все еще было переполнено. Мне хотелось с кем-нибудь побеседовать по душам, но не было рядом близкой души. Только тень моя тянулась за мною. Выше и крупнее меня была эта тень, но я не обращал на нее никакого внимания, словно ее и не было. Мне вдруг пришло в голову заглянуть в общину Гордония — во-первых, чтобы выполнить давнее обещание: ведь в тот день, когда я пришел туда в поисках старого слесаря, просить его сделать мне новый ключ, я обещал этим нашим шибушским друзьям зайти к ним снова, а во-вторых, мне хотелось побыть в обществе друзей-евреев.

Но когда я подошел к дому общины, я не сразу нашел вход. А когда нашел вход, не нашел ступенек, чтобы к нему подняться. Через несколько дней мне рассказали, что сионисты-ревизионисты[204] утащили ступеньки сионистов Гордонии и бросили их в реку.

Я обошел дом со всех четырех сторон, посмотрел в окна, из которых пробивался тусклый свет, и повторил про себя несколько еврейских имен в надежде, что какое-нибудь из них вспомнится мне как имя члена Гордонии и тогда я смогу позвать этого человека, он выйдет и проведет меня внутрь. Но между нами говоря, даже если бы я выкрикнул все еврейские имена, упомянутые в книгах Торы, пророков и в Писаниях, это бы мне не помогло, потому что эти ребята в основном называли друг друга всякими вымышленными именами вроде Куба, Лунчи, Генрик или Янек.

Я глянул на свою тень, которая медленно поползла вверх, потом вернулась и разостлалась передо мной на земле. Если бы ей был дан рот, чтобы говорить, она, наверно, сказала бы сейчас: «И ты устал, и я устала».

Я снял шляпу и отер пот со лба. Тень послушно повторила мое движение. Если бы у нее был рот, чтобы говорить, она, наверно, сказала бы: «С тобою вместе я в беде».

Я достал оба моих ключа — от гостиницы и от Дома учения — и постучал ими друг о друга, чтобы немного заглушить уныние. Что сказать и что добавить? Мне казалось, будто я пытаюсь подбодрить себя песней, когда на сердце у меня тяжело.

Я сказал себе: «А не пойти ли тебе отсюда прочь?»

«Куда?»

«А в любое место, куда захочешь».

И поскольку я никакого такого места не мог придумать, то решил вернуться в гостиницу.

Внезапно на мою тень легла другая, и я увидел, что за мной вдет какая-то девушка. Я пожалел, что ушел с того места, где стоял. Если бы я оставался там, эта девушка, возможно, показала бы мне, как войти в дом Гордонии, и я теперь был бы среди людей, а не среди теней и, быть может, вел бы более интересный разговор.

Девушка поравнялась со мной и поздоровалась, я тоже поздоровался и спросил, что делает госпожа в такой поздний час на улице. Но Ариэла — ибо это была она — ответила в своем духе: «Во-первых, час совсем не поздний. А во-вторых, каждый, кто возвращается домой, обязательно должен идти по улице». Я сказал: «Ну, коли так, то нам по дороге». Она заметила: «Если двое встречаются на дороге, это еще не значит, что им по дороге». Я спросил: «Разве вы не идете домой?» Она кивнула: «Да, я иду к себе домой». Я сказал: «Ну вот, я же сказал, что у нас одна дорога. Ведь я тоже иду к себе домой, а моя гостиница и ваш дом находятся рядом». Она ответила: «Если господин имеет в виду географическую сторону вопроса, то он близок к истине. Но кроме географической, у данного вопроса есть и другие стороны, между которыми близости нет».

Я надел шляпу и вздохнул: «Отец Небесный, как человеку знать, что далеко, а что близко!»

Ариэла сказала: «Что значит — как человеку знать? Очень просто: то, что близко, — близко, а то, что далеко, — далеко».

Я шутливо произнес: «И все это госпожа узнала из географии?» Она ответила: «Во-первых, каждый образованный человек сам это знает. А во-вторых, каждый, кто учил географию, не сомневается ни в одном из этих утверждений». Я сказал: «И каждый, и каждая, география — она андрогин». Она с испугом посмотрела на меня, потом сняла очки, тщательно протерла их, вернула на место и спросила: «На основании чего вы так говорите? С точки зрения науки грамматики этому нет никаких подтверждений». Я поклонился и сказал: «Я не из гордецов и потому не утверждаю, будто всему, что я говорю, есть подтверждение в грамматике. А кстати, как поживает ваш маленький братец?» Она возразила: «Почему вы называете его маленьким? Если по возрасту, то он совсем не маленький, а если по уму, то он и тут старше многих, которые изображают из себя больших».

Я склонил голову: «Мы пришли, госпожа моя, вот ваш дом. И если бы я не опасался, что вы сочтете меня за чудотворца, то осмелился бы сказать, что предвижу вашу следующую фразу». Она отрезала: «Во-первых, я не верю в чудеса. А во-вторых, ни один человек не знает, что на сердце у другого».

Я повторил: «Смотрите, госпожа, этот человек, который сейчас стоит перед вами, знает, что в вашем сердце, и знает, что госпожа хочет ему сказать». Она ответила: «Боюсь, как бы этот человек не ошибся».

«Если так, то я скажу вам: вы хотите войти к себе в дом и сказать ему „прощайте“».

Ариэла усмехнулась: «Вот вы и ошиблись. У меня на языке было всего-навсего „до свидания“».

Увы, я действительно ошибся. Я забыл, что есть еще и такое слово.

Ариэла повернулась и вошла в свой дом, а я подошел к двери своей гостиницы. Вставил ключ в замок, но замок не открылся.

На звук вышла Крулька со свечой в руке: «Господин разучился открывать?» Я сказал: «Меня самого это удивляет». Но тут она увидела ключ в моих руках и улыбнулась: «Этот ключ не от нашей гостиницы». Я глянул — это действительно был ключ от Дома учения. Я спутал его с ключом от гостиницы.

Глава сорок вторая

У больного ребенка

Последняя святая суббота прошла не так, как все прочие. Когда Святой, благословен будь Он, хочет помучить Своих созданий, Он делает тяжелой их субботу.

После разделительной молитвы я зашел к Даниэлю Баху расплатиться за дрова. А перед тем как зайти, собрал все оставшиеся у меня конфеты. Я дал их Рафаэлю, больному ребенку Баха, и тот уложил их перед собой в форме сердца, а потом — в виде щита Давида. Затем взял одну конфету, дал матери, потом отцу, потом сестре. А под конец взял две и протянул мне.

Мать спросила его: «Почему ты не дал господину сразу же вместе с нами?»

Он ответил: «Не знаю».

Мать удивилась: «Как это ты не знаешь, сыночек? Я уверена, что ты знаешь».

Мальчик сказал: «Сначала я не знал, а теперь знаю».

«Тогда объясни и нам, сынок», — попросила мать.

Он объяснил: «Вначале я думал, что раз все конфеты его, то зачем ему давать».

«А что ты подумал потом, когда дал ему?»

«Потом я подумал, что он, может быть, не оставил себе ничего, и поэтому дал ему».

«А почему ты дал каждому из нас по одной, а ему две?»

Мальчик сказал: «Чтобы, если он захочет еще дать, у него было что дать».

Мать воскликнула: «Ну разве он не умный, не справедливый?! Дай я тебя поцелую, сынок!»

Даниэль произнес: «Лучше попроси господина рассказать тебе хороший рассказ».

Мальчик повернулся ко мне: «Если ты умеешь рассказывать рассказ, так расскажи мне, что сейчас делает мой дедушка».

Ариэла перебила его: «Это не относится к рассказам».

Мальчик спросил: «А к чему это относится?»

Ариэла сказала: «Вот когда ты узнаешь теорию литературы, ты поймешь, что называется рассказом, а что нет».

Мальчик спросил: «А тот, кто не знает эту теорию литературы, тот не знает, что такое рассказ?»

Ариэла сказала: «Конечно, не знает».

Мальчик удивился: «А почему ты не умеешь рассказывать рассказы, ведь ты учила теорию литературы».

Ариэла ответила: «Но зато я знаю, что рассказ, а что не рассказ».

Мальчик спросил: «А то, что делает дедушка, это не рассказ?»

«Нет!» — сказала Ариэла.

«А что это?»

«Если это важно, то это называется информация, а если неважно, то это ничего».

«Тогда пусть господин расскажет мне ничего», — попросил мальчик.

Ариэла уставилась на него своими очками и спросила с удивлением: «Что значит „ничего“? Если ничего, то нечего и рассказывать».

Мальчик возразил: «Но ведь дедушка что-то делает, значит, в этом что-то есть. Расскажи, господин, что делает сейчас мой дедушка».

Я провел рукой по лбу: «В эту минуту твой дедушка сидит во дворе, перед маленьким домиком, нет, не так — перед большим домом, — сидит, глубоко задумавшись, и говорит себе: „Какое чудо, Песах еще не пришел, а на улице уже жарко, как весной“».

«А Амнон, где он?»

«Амнон? Кто это Амнон?»

«Разве ты не знаешь? Амнон — это сын моего дяди Йерухама».

Я сказал: «Амнон сидит в детской комнате, и ест кашу с молоком, и ничего не оставляет в миске, потому что он хороший мальчик и ест все, что ему дают, и за это он получает от няньки яблоко. Хотя апельсины вкуснее, чем яблоки, но нянька считает, что детям яблоки полезнее. Как ты думаешь, дорогой, хорошо она делает?»

Он сказал: «Нет, это не так».

«Что — не так?»

«Амнон не сидит в детской комнате».

«А где же он сидит?»

«Пусть господин сам скажет».

Я сказал: «Подожди, дорогой, я должен немного подумать».

«Господин должен подумать?»

Я сказал: «Да, дорогой, а ты разве не думаешь?»

Он ответил: «Нет, я не думаю».

«А что же ты делаешь?»

«Я просто открываю глаза и вижу. А иногда я закрываю глаза и тогда вижу лучше». Он закрыл глаза и улыбнулся.

Я спросил: «А что ты видишь, сынок?»

Он сказал: «Нет, раньше ты скажи, что тебе пришло в голову».

Я признался: «У меня не было времени подумать. Сейчас я сделаю, как ты, — закрою глаза и посмотрю, что делает Амнон».

Я закрыл глаза и улыбнулся так же, как только что улыбался Рафаэль.

Рафаэль сказал: «Ну, пусть теперь господин скажет, что делает Амнон».

Я сказал: «Амнон сидит на коленях у своего деда, крутит его бороду и говорит: „Дедушка, когда я вырасту, я сделаю себе такую же большую бороду, как у тебя“. А дедушка ему отвечает: „Дай тебе Бог. — Целует его в губы и говорит: — Внучек мой, ты умнее всех парней в этом кибуце“».

Рафаэль не унимался: «А что делает мой дядя Йерухам в это время?»

Я сказал: «Откуда мне знать, сынок, ведь он сидит выше седьмого неба, по правую руку от Святого и Благословенного. Ты ведь знаешь, сынок, что те, кто убит в Стране Израиля, важнее всех перед Святым и Благословенным, и Он восхищается ими каждый день, и каждый час, и каждый миг».

Рафаэль спросил: «А в то время, когда они сидят по правую руку от Святого и Благословенного, что они делают?»

Я сказал: «Помолчи, сынок, я прислушаюсь. Знаешь, мне кажется, что они читают перед Ним Тору, главу „Жертвоприношение Исаака“, потому что мелодия такая же, как при чтении Торы на Рош а-Шана».

Он тоже прислушался, посмотрел наверх и сказал: «Верно. Ты прав».

Ариэла спросила: «Как ты можешь знать, что это верно, разве ты когда-нибудь был в синагоге и слышал чтение Торы?»

Мальчик сказал: «Да, я был в синагоге и слышал, как читают Тору».

Мать посмотрела на него с изумлением — как он может говорить такое, ведь он со дня рождения не вставал с кровати?! Потом печально опустила голову и промолчала.

Мальчик спросил мать: «Почему ты не говоришь Ариэле, что я был с тобой в синагоге в Рош а-Шана? Я тогда видел, как туда принесли голову рабби Амнона и поставили ее на пюпитр, и она сказала: „И придадим силу“[205]».

Мать с ужасом спросила: «Когда это было, сынок?»

Мальчик улыбнулся: «Давай, мама, я скажу тебе шепотом».

Он шепнул ей на ухо, и она воскликнула: «Что ты говоришь, сынок, ведь в тот год ты еще не родился?!»

Мальчик сказал: «Но я уже был на свете».

«Как, сын мой, как?»

Рафаэль улыбнулся: «В тот год ты упала в обморок в синагоге, и все женщины испугались и принесли тебе капли против обморока».

«Да, — пробормотала пораженная Сара-Перл, — это случилось, когда я была беременна тобой».

«Теперь ты видишь, мама, — сказал Рафаэль, — что я был в синагоге и все видел. Так скажи Ариэле, что я сказал правду».

Слезы стояли в глазах у Сары-Перл. «Какая сильная память у этого ребенка, — сказала она, — не сглазить бы».

Ариэла недовольно заметила: «Нехорошо поддерживать его в этих фантазиях».

Даниэль постучал пальцами по столу: «Слышу споры. Начали с рассказа, а кончили спором».

«А что такое спор, папа?» — спросил мальчик.

Даниэль сказал: «Ариэла, как ему получше объяснить?»

«Что значит — как объяснить? — удивилась Ариэла. — Это очень просто: то, о чем люди спорят, называется спор».

Даниэль повернулся к сыну с улыбкой: «Ты ведь учил Пятикнижие, сын, и ты помнишь, что говорил праотец Авраам перед Святым и Благословенным по поводу Содома[206]: „Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников?.. Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым“».

Мальчик сказал: «Это не спор».

«А что же, просьба и мольба?»

Мальчик посмотрел на отца: «Ведь это Тора».

Ариэла сказала: «У них все Тора».

Мальчик поправил ее: «Не все Тора. Только то, что написано в Торе, — Тора».

Даниэль повернулся к жене: «Не попить ли нам чаю? Что ты об этом думаешь?»

Госпожа Бах ответила: «Чайник кипит. Я сейчас принесу чай. Надеюсь, господин уважит нас и выпьет с нами чашку чаю. Жаль, я не испекла пирог».

Даниэль улыбнулся: «Моя жена полагает, что нельзя закончить субботнюю трапезу просто чашкой чаю. Откуда ты взяла, что чашка чаю требует пирогов? У немцев в Вене подхватила?»

Госпожа Бах покраснела: «Разве я и без этого не пеку тебе пироги?»

Муж сказал: «Пироги пекут на Шавуот»[207].

Она ответила: «Я надеюсь сделать тебе пирог до этого».

«Ну, если хочешь, — сказал Бах, — то я не препятствую. Но сейчас давайте выпьем чай, пока не остыл».

Я пил и рассуждал: «Весна на пороге, теперь у рабби Хаима станет меньше работы, печь уже не требует дров».

Госпожа Бах вздохнула: «Да, весенние дни наступают, а зимние дни удаляются».

Бах сказал: «И печи тоже нуждаются в отдыхе. Вы слышали, зять рабби Хаима давит на него, хочет, чтобы он шел жить к нему».

«И что ответил рабби Хаим?»

«Кто знает? Рабби Хаим не любит рассказывать».

Ариэла вдруг сказала: «И что, господин полагает, что хорошо поступил, забрав у этих женщин их книгу?»

«Какую книгу?» — удивился Бах.

«Ту книгу, я забыла ее название, которую кладут в изголовье глупых женщин во время родов».

«А вы боитесь, что город останется без талисмана?» — спросил я.

«Вовсе нет, — ответила Ариэла. — Но я опасаюсь фанатизма и того, что скажут, будто Страна Израиля нуждается в такого рода талисманах, камеях и прочих подобных глупостях».

Ее отец улыбнулся: «Напротив, Ариэла, это честь для Шибуша, теперь все увидят, что и у нас есть чудотворцы. И если мы не можем помочь Стране Израиля деньгами, так поможем хотя бы душами».

«Прошу прощения у отца, — сказала Ариэла, — но позволю себе спросить, какой смысл отец вкладывает в это слово?»

«Какое слово ты имеешь в виду, дочь моя?»

«Какое слово я имею в виду? Если отец не помнит, то я прошу разрешения напомнить ему. Что на самом деле отец имел в виду, когда сказал „помочь душами“? Это можно истолковать так, будто мы помогаем строительству Страны Израиля нашими душами».

Даниэль улыбнулся: «Нет, дорогая, я имел в виду, что если наш друг будет столь любезен, что пошлет в Страну Израиля эту книгу, то ни у одной женщины там не будет выкидыша. Вот и получится, что мы поможем им новыми живыми душами».

«Ты меня нарочно раздражаешь, отец», — недовольно проворчала Ариэла.

Госпожа Бах вмешалась в разговор: «Но ведь нельзя отрицать, что эта книга иногда делала такое, чего не могли сделать акушерки и врачи».

Ариэла сердито посмотрела на мать и пожала плечами: «Я, конечно, знаю, что глупцы еще не перевелись на этом свете, но порой трудно примириться с тем, что твои родители относятся к их числу».

Отец спокойно посмотрел на нее: «Наша дочь Ариэла убеждена: когда что-то не поддается разумному объяснению, то этим пользоваться нельзя, даже если оно приносит пользу многим людям, как мы это видели на примере данной книги, которая буквально спасла нескольких женщин».

«В чем тут польза, — возразила Ариэла, — если эти женщины родили детей, которые будут верить в такие глупости?»

Бах выпрямил свою деревянную ногу и примирительно сказал: «Моя дочь Ариэла — рационалистка. Может, выпьем еще чайку?»

«Нет, спасибо, — поблагодарил я. Похоже, что мне пора идти».

Бах сказал: «Наоборот, посидите еще немного, поговорим. Что нового в Стране Израиля? От отца уже несколько недель нет писем. Может, это неспроста? Может, он болен? А может, там опять беспорядки и арабы напали на Рамат-Рахель? Этот муфтий[208], кто он?»

«Он араб».

«А если он араб, то ему нужно, чтобы лилась еврейская кровь?»

«Он нападает не потому, что он араб. Просто сильный всегда нападает на слабого. И все время, пока мы малочисленны и слабы, мы можем ожидать любой беды, не приведи Господь».

Ариэла сказала: «Это просто смешно. Всякий, кто услышит такие слова, может подумать, что мы там сидим сложа руки и подставляем шею под нож, как здесь, в Шибуше. Всякий человек, который читает газеты, прекрасно знает, какие героические дела мы делаем там!»

Я покачал головой: «Я сам видел куда больше, чем написано в газетах. Но какая польза от героизма, во имя которого гибнут сами герои? Если герои вынуждены все время находиться в состоянии войны, они в конце концов теряют силы».

«Из ваших слов следует, что нам остается только подставить шею палачу. Как сказал Бялик в поэме о резне[209]: „Вот горло, палач! Подымись! Бей с размаха!“»

Я сказал: «Я не это имел в виду, госпожа».

«А что же вы имели в виду? Мне кажется, я понимаю смысл слова „герой“. Или, может быть, у него есть иное толкование, которое я не сумела найти в словаре?»

«Нет, у меня нет другого толкования. Но если человеку позволено отойти от словаря, то я скажу, что, на мой взгляд, герой — это тот, которого все боятся и на которого никто не решается напасть».

Она засмеялась: «Идиллия! Если господин ищет таких героев, ему нужно чаще ходить на спортивные соревнования — там он найдет таких героев».

Даниэль Бах вмешался в наш разговор: «И что же, так все и будет продолжаться вечно?»

«Именно это я спрашивал у тамошних умных людей, — сказал я, — и они не могли мне ничего путного ответить, пока не пришел один мудрый человек и не объяснил. Для этого человека дело было важнее рассуждений. В то время как большинство наших умников сидели за границей и произносили пылкие речи о сионизме, он взошел в Страну и сумел сделать то, что никакие слова сделать не могут. Его любимое выражение: „Делай и ничего не жди“. И по мере того, как он делал, его дела сложились в нечто внушительно реальное. Ибо таково свойство человеческих действий: сегодня человек совершает поступок, завтра совершает поступок, проходят дни, и все эти маленькие поступки собираются в одно большое дело. Когда арабы разрушили мой дом и не оставили мне крыши над головой, этот человек предложил мне кров и пропитание. Однажды он застал меня грустным. Он сказал: „Не грусти, все еще будет хорошо“. Я спросил: „Как может быть хорошо? То, что мы строим, наши соседи разрушают, то, что мы сеем и сажаем, наши соседи вырывают с корнем. А ты говоришь, что будет хорошо. Если бы что-то хорошее должно было прийти, оно уже пришло бы — ведь наши соседи знают, что мы превратили пустыню в цветущую страну, и они первыми выиграли от этого. А они в ответ сделали нам такое зло. Мне кажется, что первые наши дни в Стране были лучше нынешних, а ты говоришь, что будет хорошо. Ты, который всегда говорил: „Делай и ничего не жди“, вдруг стал адвокатом надежды?“ И тогда он сказал: „Вначале я действительно не ждал ничего, но сейчас ожидаю многого, потому что мы уже вступили во второй этап“. И объяснил мне: „Три этапа есть в становлении нации. Первый этап — когда соседи видят нацию малой, слабой и презренной, как бы даже несуществующей. И поскольку она униженная и презренная, они иногда жалеют ее и проявляют к ней доброту, как герой, проявляющий доброту к слабому. Второй этап — когда нация преодолела свою униженность и слабость и начинает становиться все сильней. Если ее соседи умны, они устанавливают с ней братские и дружеские отношения, и они вместе помогают друг другу укрепляться. А если они не умны, то все время мешают ей развиваться и в конце концов пытаются ее уничтожить. Народ защищает свою жизнь и собирает силы и мужество, ибо знает, что если враг победит, то ему не будет пощады. Поэтому он не боится поднятого щита и вражеского натиска. И как только его соседи видят это, они заключают с ним мир. А потом ищут с ним близости и начинают смотреть на него как на равный себе народ. Сначала сближаются с ним для собственной пользы, потом — для общей пользы, а под конец начинают помогать друг другу. Так вот, до сих пор мы были на первом этапе, на этапе нации униженной и презренной. А сейчас мы достигли второго этапа — стали нацией укрепившейся и набирающей силы. А наши сыновья — те, кто придут за нами, — сумеют достичь и третьего этапа, когда наш народ станет таким же, как все народы. Ну а что будет потом, никому пока не ведомо“».

Даниэль Бах сунул обе ладони за ворот, потер шею и посмотрел на задремавшего сына. Потом погладил рукой здоровую ногу и сказал: «Так или иначе, а пока что убийцы делают с нами что хотят».

Я тоже посмотрел на спящего ребенка и ответил: «До тех пор, пока мы находимся на втором этапе».

Он спросил: «А когда же мы доберемся до третьего этапа?»

Я поднялся со стула: «Это зависит от меня, и от вас, и от каждого человека в нашем народе. Когда мы все взойдем в Страну Израиля и присоединимся к нашим братьям, ведущим там войну».

Когда я выходил, госпожа Бах взяла меня за руку и подвела к постели сына: «Посмотрите на него, разве он не похож на ангелочка? Когда я думаю, что убийцы могут замахнуться на такого ребенка, у меня все сжимается внутри».

Я спросил: «Почему вы думаете, что они могут прийти?»

Она ответила: «Но ведь господин хочет, чтобы мы пошли к ним».

Я сказал: «К кому — к ним?»

«К этим убийцам, которые убили Йерухама».

«Вовсе нет, — возразил я. — Я хочу, чтобы все мы пришли к себе на родину и этим увеличили нашу силу и уменьшили возможности убийц».

Она сказала: «Но ведь вы сами убежали оттуда».

Я вздохнул: «Я убежал? Да, вы правы, можно сказать и так. Ведь каждый, кто покидает Страну Израиля даже на час, он уже беглец».

Глава сорок третья

Признаки весны

В воскресенье после завтрака я отправился, как обычно, в Дом учения. Приятный был день, и повсюду видны были признаки весны. Река вскрылась, и по воде плыли небольшие льдины. Лужицы талого снега дрожали вдоль всей улицы, и солнце пр-новому светило над ними. Из обеих городских церквей слышался звук колоколов, и горожане с горожанками входили и выходили оттуда. По случаю воскресенья все лавки были закрыты, и лавочники томились перед входом без дела, меж тем как их жены внутри шептались с клиентами, которые пришли тайком, чтобы забрать заказанный товар. Внезапно на рыночной площади появились два полицейских. Впрочем, может, это был один толщиной с двух. Все вокруг поснимали шапки, стали кланяться и угодливо улыбаться. Полицейский подкрутил усы и пошел себе дальше, а лавочники, заложив руки за спину, смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду. Появился Игнац, по случаю праздника украсивший себя всеми знаками отличия, которыми обзавелся во время войны — частично собственными, частично украденными у погибших. Шел, толкая прохожих выпяченной грудью, и требовал, как обычно, «пенендзы».

Потом мне встретился Йошке — а может, Вапчи или кто-нибудь другой из нашего Дома учения — и, подойдя ко мне, сказал: «Этот священник сегодня очень затянул службу». Я рассердился и хотел было сказать ему: «То-то ты уже несколько дней не приходишь в Дом учения. Чудится мне, что проповедь священника ближе твоему сердцу, чем наша совместная молитва». Но тут ко мне подошел еще кто-то и сказал: «Этот мамзер[210] накликает беду на нашу голову». Я было подумал, что он говорит об Игнаце, потому что об Игнаце ходил слух, будто он сын христианина от еврейской матери и к тому же занимается доносительством. Но мой собеседник, видимо, понял, что я думаю не на того, и спросил: «Разве вы не знаете, что у этого священника отец из Израиля?»

«Отец из Израиля?» — удивился я.

«Да, отец из Израиля, а мать христианка».

«Прелестная история, — сказал я. — Если это правда, то, возможно, не ложь. А с другой стороны, если это не ложь, то, возможно, и правда. Но как по мне, то лучше было бы с самого начала кое-что поменять в этой истории. Что именно? Пусть бы, к примеру, этот еврей из Израиля, отец священника, был мужем матери Игнаца, а отец Игнаца, наоборот, женился бы на матери священника. Вы случайно не перепутали историю Игнаца и историю священника?»

Он сказал: «Вы посмеиваетесь, а как по мне, так нужно плакать. С того дня, как этот мамзер появился в нашем городе, нам нет покоя — на каждый их праздник он в своих проповедях настраивает христиан против нас. Теперь вы верите, что есть правда в той истории?»

«Какая правда, в какой истории?»

«В той истории о богатой христианке, у которой был еврейский арендатор, человек представительный и симпатичный. Она его соблазнила на грех, и от этого греха у нее родился сын, которого она отдала монахиням на воспитание. Монахини отправили его в монастырь, а там монахи научили его своей вере и своим правилам поведения, и он стал потом главным священником в нашем городе».

Я покачал головой: «Ну, пусть будет так».

Он возмутился: «Но ведь я лично видел этого арендатора уже после того, как он раскаялся. Когда я увидел, как он сидит в мешковине, постится на пороге синагоги грузчиков и читает псалмы, у меня даже кости задрожали от жалости. Если бы он ушел в другой город, ему бы там приносили прошения, как хасидским цадикам».

Мои плечи вдруг отяжелели. Я распахнул пальто и пошел дальше.

Вот уже много дней я не навещал Шустера и его жену. Бедная больная женщина, никто не заходит ее проведать. Может, зайти к ним посмотреть, как там она? Или лучше не идти? Ведь если никто не приходит, она отвлекается от своих болезней, а он — от своих преувеличений. Так идти или не идти?

Зайду-ка я в Дом учения: если увижу, что печь топится, — пойду, если не топится — не пойду.

Войдя в Дом учения, я увидел рабби Хаима, склонившегося перед печкой. Я спросил: «Вы уже затопили?» Рабби Хаим ответил: «Я положил дрова и вот не знаю, зажигать или нет?» Я сказал: «Зима на исходе, но солнечные дни еще далеки. Как вы думаете, соберется сегодня миньян для дневной молитвы? Для утренней собрался с трудом». Рабби Хаим поднял руки, словно говоря: «Все в руках Неба».

Когда он вышел, я взял в руки книгу, но тут же вспомнил Шустера и его жену и сказал себе: «Итак, мы снова возвращаемся к вопросу: идти или не идти? Сделаем так: если я открою книгу и в начале страницы будет буква „н“, примем это за знак, что идти нужно, потому что с этой буквы начинается слово „нужно“».

Я открыл книгу и увидел в начале страницы букву «н».

Ну раз есть «н» — значит, НУЖНО идти. Но ведь, с другой стороны, «н» — это также начало слова «не», так что не исключено, что книга велит мне НЕ идти. Однако я ведь загадывал только на букву «н», а не на все слово, начинающееся с этой буквы, так что идти вроде бы все-таки нужно. Эй, киндхен, сказал я себе, ты зря тратишь время! С чего это вдруг ты вообще занялся Шустером? Или это не вдруг, а из-за того, что ты ощутил тяжесть своего пальто? Ну так давай, оставь в покое портного и подумай о чем-нибудь другом. Но о чем же подумать? Подумаю-ка я о злоключениях рабби Хаима. Буду представлять себе все эти его перемещения: из Шибуша в Варшаву, из Варшавы в Брест-Литовский, из Брест-Литовского в Смоленск, из Смоленска в Казань, из Казани по Волге… Как велик мир и как ничтожно место, отведенное в нем человеку! Вот, побывал рабби Хаим во всех перечисленных местах, а кончил тем, что ночует в дровяном сарае нашего старого Дома учения! Неужели здесь и суждено ему провести весь остаток своей жизни? Если бы он спросил моего мнения, я бы посоветовал ему идти жить к его старшей дочери — может быть, там он удостоится лучшего конца, чем тут в сарае.

Книга, которую я открыл в поисках указания, была не из тех, что предназначены для учения, поэтому я закрыл ее и взял другую. Та тоже оказалась не для учебы, поэтому я закрыл и ее и взял третью. Если бы я сразу взял Гемару и начал ее изучать, не пришли бы мне в голову все эти глупости. Я закрыл третью книгу и взял из шкафа Гемару.

Я взял ее в руки и задумался: что это за историю рассказал мне тот человек — будто отец священника раскаялся? Но ведь в сборнике рассказов я читал, что раскаялся в аналогичной истории сам священник? Что же они такое, все эти рассказы — истории подлинных событий или чьи-то выдумки? Но так или иначе, почему этих историй в наши дни стало меньше? Люди дела перевелись среди евреев или сила воображения у людей уменьшилась? Нет, ведь во всяком месте, где поселяются евреи, возобновляется и традиция добрых дел, и всюду они вдохновляются силой человеческого воображения и от него же получают свое благообразие и славу. Да, видимо, не во всяком месте, где совершаются добрые дела, находится человек рассказать о них: ведь сделать доброе дело куда легче, чем рассказать хорошую историю.

А кстати, в чем различие между историями о знаменитых хасидах и рассказами о других знаменитых людях народа Израиля? Если угодно, я бы сказал так: никакой особой разницы между ними нет, что есть в одних, то же есть и в других, но все другие знаменитые люди Израиля — это великие знатоки закона, и их помнят за их толкования и постановления. Хасидские же учителя — это люди действия, и их помнят за их деяния. И порой даже приписывают им то, что в народе уже известно о первых наших мудрецах. Иногда это вызвано просто совпадением имен: например, историю, произошедшую с рабби Меиром из Тиктина, приписывают цадику рабби Меиру из Перемышлян и так далее. Но с другой стороны, можно сказать и так, что между этими рассказами все-таки есть различие, потому что большинство рассказов о мудрецах Израиля призвано учить Торе и заповедям, морали и честному поведению, которым может научиться любой человек, тогда как хасидские истории призваны умножить славу самих цадиков, которые удостоены Небесами совершать такие невероятные чудеса, какие не под силу обычному человеку. Автор книги «Лекет Йошер»[211] писал ее для того, чтобы последующие поколения знали, как вел себя его великий учитель и гаон, и тем самым учил их праведному поведению, в то время как от хасидских историй замирает душа и радуется сердце, потому что ты не можешь совершить ничего, что сравнялось бы с их чудесами.

Так почему же хасиды перестали приходить в наш старый Дом учения? Ведь они уже заключили мир друг с другом и вернулись в Чортковский клойз? А может быть, они перестали приходить по той же причине, по которой перестало приходить и большинство других людей?

Я поднял голову и посмотрел на ту гору, что высилась напротив нашего Дома учения. Она еще не зазеленела, и прохладные влажные тени покрывали ее. Но скоро на ней взойдут травы, и их осветит солнце. А стоит мне закрыть на миг глаза, как я уже мысленно в другом месте, где всегда сияет солнце, и всегда цветут деревья, и вся земля покрыта травами и цветами, и овцы идут меж домами, и их вид согревает сердце. А за овцами идет пастух, на плече у него сумка, а в губах свирель. Молча идет стадо, поднимая пыль, и вдруг какой-то баран останавливается, роет ногой землю, ложится и блеющим голосом зовет к себе подругу. И та идет к нему, а пастух стоит над ними и играет на своей свирели. Быть может, предки этого пастуха были когда-то певцами в Храме и пели там псалмы, и звуки песен тех левитов возрождаются теперь в звуках этой пастушеской свирели? А может, его предки были, напротив, из числа тех, кто разрушил наш Храм, и в его свирели запечатлелся голос их боевых труб? Не могу понять, почему это так сильно волнует мое сердце?

В этих моих праздных размышлениях пришел полдень, и я снова закутался в пальто и отправился в свою гостиницу. Но, выйдя на улицу, я услышал громкие крики и увидел испуганных людей. Я спросил какого-то мальчика: «Что случилось?» — но он только посмотрел на меня со страхом и ничего не ответил. Я спросил у другого человека: «Что здесь стряслось?» — и он пробормотал: «Это Ханох».

Я увидел Игнаца и спросил: «Из-за чего все так волнуются?»

«Снег, господин, снег», — невразумительно ответил Игнац. Я удивился: «Ты что, сдурел, где тут снег?» Он протянул руку и сказал: «Там, там, там». Я рассердился: «Чего ты бормочешь „там-там-там“? Открой рот и скажи внятно, что там».

«Ханоха нашли. Там, где снег» — ответил он наконец.

«Нашли Ханоха? Мертвого?»

«А что, не мертвого?»

«Да как нашли, объясни?».

«Да как?»

Пока он так вот гнусавил, подошел кто-то из местных и все мне рассказал. Какой-то еврей ехал утром из деревни в город и увидел Ханоха. Тот стоял возле своей телеги, обнимая за шею свою лошадь. Видно, во время того великого снегопада он замерз и его засыпал снег, и его самого, и его лошадь, и телегу, а сейчас, когда снег сошел, все эти трое и открылись глазу. Скорее всего, сначала стала замерзать лошадь, и Ханох обнял ее, чтобы согреть, но потом и сам замерз.

Умер Ханох. Весь город шел за его гробом. Не было такого человека в городе, который не пришел бы отдать ему дань уважения. Мы шли за гробом с опущенными головами. В последнее время Ханоха стали уже забывать, а тут снова пошли рассказы, как он отправился в лютый мороз зарабатывать на жизнь, и как его нашли, и как он стоял в обнимку с лошадью, совсем как живой, так что человек, нашедший его, сначала хотел даже попенять ему за то, что тот не сообщил жене, что жив, но, когда присмотрелся, увидел, что он мертв.

А я шел и вспоминал, как рассказывал Ханоху о том, что праведники, которые умирают за пределами Страны Израиля, попадают в Страну немедленно и не должны ждать, пока все покойники из галута доберутся туда. И как Ханох слушал и завидовал им. А теперь вот Ханох не удостоился умереть во славу Божью, а умер из-за того, что добывал себе кусок хлеба, и ему придется вместе со всеми другими умершими в галуте ждать за пределами Страны Израиля, пока не придет Спаситель наш Мессия. Но тут мне подумалось, что те добрые ангелы, которые были сотворены его честным трудом, все же облегчат его душе превращения и в том, и в этом мире. И когда Царь-Мессия придет — да будет это вскоре, в наши дни, — и весь Израиль выйдет ему навстречу, и станут освобождать места в передних рядах для великих и знатных, чтобы они первыми встретили Царя, скажет им Царь: «Нет, пойдем прежде к нашим братьям, которых, из-за их малости и отверженности, люди раньше не замечали». И как только Царь-Мессия увидит Ханоха и его сотоварищей, он скажет им: «Вы нуждались во мне больше всех, потому я и пришел к вам первым».

Глава сорок четвертая

Праздник Песах

Праздник Песах уже ждал за порогом, и пришли мои пасхальные заботы. По правде говоря, в гостинице у меня ни в чем не было недостатка: стол всегда накрыт и заставлен едой, и, уж конечно, на Песах тоже ни в чем не будет недостатка, ведь хозяйка сказала мне: «Хотя ты не ешь мяса, но не беспокойся, голодным не останешься, я тебе приготовлю такие вкусные молочные блюда, каких ты в жизни своей не ел». Но душа человека жаждет на Песах быть в окружении родных и друзей, тем более если это для него первый Песах, когда он вдали от своих домашних.

Увы, в городе, где я родился, у меня не было ни родных, ни друзей. Кто не умер обычной смертью, как умирают все люди, тот погиб на войне, а кто не погиб на войне, тот умер из-за тягот войны, а кто выжил после войны, тот уехал в другую страну. Я снова был один, как и в первый день возвращения в Шибуш. Но в первый день по приезде я нашел себе гостиницу, а сейчас эта гостиница стала мне как чужая, потому что из-за желания быть в эту ночь в другом месте, я забыл, что у меня есть постоянное место в этом городе. Я уже было подумал, не пригласит ли меня городской раввин к своему столу, как вдруг мне пришла в голову мысль провести Песах с рабби Хаимом.

Весь тот день у меня не выходил из головы стих из Псалмов: «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе!»[212] Я готов был нанять женщину, чтобы она очистила дровяной сарай и помыла пол, а я внесу туда два стула, и расстелю на столе белую скатерть, и зажгу много свечей, и принесу подушки, чтобы положить вокруг, и выйду на рынок, и куплю мацу и вино, и принесу вкусную еду из гостиницы, и мы с рабби Хаимом сядем вместе. Как хорошо и приятно сидеть братьям вместе!

Я изложил свой план рабби Хаиму. Рабби Хаим сказал: «Я уже обещал вдове и сиротам Ханоха сидеть с ними». Я предложил: «Я буду сидеть с вами». Он посмотрел на мою одежду и сказал огорченно: «Господин не может сидеть с ними».

Я спросил: «Почему?»

«Из-за бедности».

«Разве я презираю бедных?»

«Совсем нет, но не всякий человек способен их вынести, потому что их бедность безобразна».

Я вспомнил несколько историй о людях, которые попали в отдаленные места, и настал Песах, и с ними произошло чудо — им встретился знатный и богобоязненный вельможа, который втайне от властей пригласил их праздновать с ним в его дворце. В наше время такие чудесные и удивительные дела уже не происходят. Но если правда, что у главного священника в нашем городе отец — из евреев, то он, возможно, привержен к их христианской вере только вовне, а у себя дома ведет себя как благочестивый еврей. Пойду-ка я к нему — может быть, он пригласит меня к себе на праздник.

Пока я забавлялся этой странной мыслью, привычка уже привела меня в гостиницу, и я оказался за праздничным столом.

Праздничное настроение царило в гостинице с самого начала пасхального седера[213] и до самого его конца. Тот, кто до этой пасхальной ночи никогда не видел господина Зоммера, мог бы по ошибке решить, что он весельчак. Его глаза были широко открыты, и я Не преувеличу, если скажу, что у него даже брови блестели. И эти его всегда полуприкрытые глаза были теперь не только широко открыты, но и смотрели на нас с явной симпатией. Рахель задала положенные четыре вопроса[214], Долек и Лолек доказали свою доблесть в обращении с винным стаканом, и нечего и говорить, что Йерухам превзошел всех в выпивке. Во время чтения отрывков из Агады[215] господин Зоммер предложил Йерухаму тоже прочесть, воскликнув при этом: «Посмотрим, посмотрим, как читает этот турецкий подданный!» — и Йерухам прочел Агаду сначала с сефардским произношением, потом с йеменским, а под конец — со странным русским, как читают принявшие еврейство новообращенные. А когда пришло время есть афикоман, оказалось, что Бабчи его украла. Отец обещал ей, как это принято, подарок взамен украденного афикомана, и тогда она его вернула, а он отказался дать ей кусок от украденного, пока она не откажется от об