Book: Вилла мертвого доктора



Вилла мертвого доктора

Александр Грич

Вилла мертвого доктора

Купить книгу "Вилла мертвого доктора" Грич Александр

Живая музыка — это живая музыка… Разве можно сравнить живое звучание скрипки с тем, что доносят до тебя восемь или шестнадцать динамиков самой изощренной аудиосистемы?

Да хоть не восемь, а восемьсот — Олега в один из его приездов в Лос‑Анджелес привели в помещение, где хозяин устроил аудиосистему из более чем тысячи динамиков. На экране заходил на посадку самолет, и звук смещался соответственно.

Какие‑то фанаты скажут, что звук музыки в такой системе — куда лучше натурального. Может, и лучше, думал Олег, но это все равно не живая музыка.

Виртуальность — она и есть виртуальность. А то, что происходит здесь и сейчас — хорошее ли, плохое, — оно подлинное.

Поэтому Олег Потемкин не любил смотреть в записи решающие матчи по теннису. Если уж нельзя каждый год летать в Уимблдон или на US Open — есть живая трансляция. А когда ты смотришь игру в записи, даже не зная результата, — все равно не то ощущение, не то впечатление: ты ведь знаешь, что матч уже состоялся, все, что должно произойти, — произошло, и страсти, бушующие на экране, борьба нервов и характеров, отчаяние от неожиданной ошибки и тщательно скрываемое торжество от ошибки соперника — все это уже на самом деле давно прошло, все принадлежит истории, игроки и сотни миллионов людей знают результат, а ты сидишь в тиши своего дома и делаешь вид, что вернул время назад. Тщетные попытки…

То же и с живой музыкой.

Олег любил еще с первых своих приездов в Лос‑Анджелес ходить в огромный зал под открытым небом — «голливудский котел», Hollywood Bowl.

Вмещал этот котел то ли пятнадцать, то ли шестнадцать тысяч человек, в темном небе над ним на первых порах во время концертов скрещивали прожекторы — чтобы полицейские или теленовостные вертолеты не помешали вдруг случайно концерту. Сейчас эти времена давно уже позади, и в темном небе над залом только проплывают облака да в дни национальных праздников распускаются букеты салютов.

И вот ты сидишь на скамейке на самом верху огромного амфитеатра, или на стуле где‑нибудь в середине, или в кресле, в кабине‑ложе у самой сцены, попиваешь вино или шампанское, которое купил перед входом в зал, и слушаешь музыку. Самое главное — ее хорошо слышно, Олег ясно помнил, как лет двадцать назад, в один из первых приездов в Калифорнию, он попал сюда на концерт Хворостовского. И вот объявили «Ноченьку». И Хворостовский пел а капелла — и Олег, сидя на самом верху, слышал отчетливо каждую ноту…

Что же касается остальных тысяч людей, которые слушают музыку с тобой рядом, — ты их не замечаешь, а они не замечают тебя. Прекрасная и страшная черта этой страны — ты везде один. Нет, аплодируют все вместе и встают, когда начинают играть национальный гимн, — тоже, но никто не мешает тебе слушать музыку. Одиночество в толпе — в Hollywood Bowl — это хорошо.

И вот Потемкин наслаждался этюдами Шопена, потягивал себе красное вино из любимой калифорнийской Лунной долины и получал удовольствие.

Время от времени он позволял себе так бездумно расслабляться, причем всегда один — никого рядом ему было не нужно, когда он слушал музыку, — ни приятелей, ни очередной дамы сердца, ни коллег из спецгруппы — их уж точно не нужно. Добрые отношения и все такое существуют, конечно, но это служба, а одна из целей, когда слушаешь живую музыку, — забыть обо всем остальном и отдохнуть.

В антракте здесь совсем не так, как в театре, где люди гуляют по фойе или ходят по рядам… Кто‑то выходит покурить, поскольку в амфитеатре это категорически запрещено, многие приносят закуски и устраивают импровизированные пикники на траве — с вином и бутербродами, а кто‑то, как Олег, просто сидит на месте, лениво и беззаботно оглядывая зал. Лос‑Анджелес — не Москва, но и здесь иногда на концертах встречаешь знакомых. С Олегом это бывало редко — круг общения тут весьма ограничен, но, как ни странно, на этот раз знакомые были.

Прошла по проходу впереди чета программистов Торенсов, улыбнулась приветливо, кивнула. Слегка коснулся плеча, проходя мимо, Стивен Крейнц из соседнего отдела, а из ложи у сцены махал Фелпс, известный кардиолог, к которому Олег водил в прошлый приезд на консультацию гостя из России.

Вряд ли они с врачом запомнили бы друг друга, если бы не случайно выяснившаяся общая страсть к филателии. Так установились ничего не значащие добрые отношения, которые Олег с удовольствием поддерживал. Группа (так называли между собой сотрудники подразделение, для которого работал Олег), помимо прочего, настоятельно рекомендовала сотрудникам иметь таких добрых, ни к чему не обязывающих знакомых в самых разных жизненных сферах.

Так почему бы и не Фелпс? Готовясь к визиту, Олег знал, что это медик, широко известный в стране, имеющий высокую деловую репутацию и пользующийся авторитетом у коллег. Кроме основной работы, он был известен еще и критикой существующей медицинской системы в США.

Критиковал он эту систему, не стесняясь в выражениях, а поскольку рот ему было закрыть трудно, выступления эти имели довольно широкий резонанс.

Фелпс, помимо прочего, просто по‑человечески был приятен Олегу. Знаете, как бывает в жизни? Человек не сделал тебе ничего плохого, а ты с ним не хочешь видеться. А бывают, напротив, люди, располагающие к себе. Ричард Фелпс, безусловно, к себе располагал. Был он человеком широким, обаятельным, умным, ироничным и, как считалось, имел большое будущее.

И конечно, Олег Потемкин, сотрудник Группы, москвич, приехавший в Лос‑Анджелес «по обмену опытом», и думать не думал, что на этом вечере Шопена он видит Фелпса в живых в последний раз.


* * *


Неширокая улица была полностью перекрыта. «Скорая помощь», машины парамедиков, полиция… Олег оставил свой «Кадиллак» в соседнем квартале и, предъявив удостоверение, прошел за желтую ленту.

Хопкинс позвал его к себе час назад и без особого удовольствия предложил оставить текущие дела и выехать в Вудланд‑Хиллз.

— Там убили кардиолога… Этого, борца против нашей медицинской системы… Ричард Фелпс, помнишь такого?

Хопкинс прекрасно знал, кого и как Олег помнит, потому и позвал его.

— Когда?

— Часа два назад. Мне звонили из министерства. Журналисты уже там, и наши опасаются, как бы делу не был придан политический оттенок. У них там, кажется, в семье были нелады. Да ты знаешь, наверное…

— Понятия не имею.

Олег действительно и знать не знал о семейных отношениях Фелпсов. Жена Ричарда однажды появилась во время их беседы, сказала что‑то незначительное и исчезла. Олег про себя отметил, что она, очевидно, из тех женщин, которые любят контролировать все и всех вокруг. Но семейные отношения Фелпсов его никак не интересовали.

— Теперь поинтересуешься. — Хопкинс словно прочитал мысли Олега.

— Ребят я пока не беру. — Олег дождался, пока Хопкинс кивнул в ответ. — Может, там ничего особенного…

Вопрос этот имел двойную цель: предупредить Хопкинса, что он пока выезжает один. И второе — чтобы Хопкинс был готов к тому, что уже завтра понадобится вся группа — и это вовсе не инициатива Олега, а самого Хопкинса.

Бюрократические игры везде похожи — в самых разных организациях и в самых разных странах…

— Да, — услышал Потемкин уже на пороге. — По поводу Фелпса звонил конгрессмен Рэдфорд, Мэлвин Рэдфорд. Из влиятельных. Так что не удивляйся, если я что‑то понимаю, он с тобой еще свяжется. И не раз.

— Знаю, ты меня никогда не оставляешь без подарков, — хмыкнул Олег, выходя.

Клиника Фелпса даже внешне была необычна — трехэтажное здание на холме, небольшой, но уютный особнячок с черепичной крышей и прозрачной шахтой наружного лифта, этакая современно‑сказочная избушка на курьих ножках, увидишь — не забудешь. Здание было построено в начале прошлого века известным тогда лос‑анджелесским архитектором, по его фамилии особняк был назван Шеппард‑Хауз. Говорят, в нем жил какой‑то знаменитый актер. И был известен этот Шеппард‑Хауз не только своим необычным видом, но и тем, что там время от времени случались странные истории. То ли привидение появлялось, то ли предметы сами по себе места меняли, то ли что еще — Олег хмыкнул про себя, когда впервые об этих ужасах услышал, подумав, что все еще молодая Америка никак не избавится от привычки копировать старую добрую Англию — и замки им, американцам, подавай. И непременно с привидениями…

Фелпс Олегу об этом сам говорил, рассказывая, как ему три года назад, когда он решил купить этот особняк, категорически не советовали этого делать.

— А мне он нравится, — сказал тогда Фелпс жизнерадостно. — Мне он сразу понравился. Честно вам скажу — я его заприметил давно, очень давно… — Фелпс мечтательно улыбнулся и вроде бы еще что‑то хотел сказать, но прервал себя. — Вот вы когда впервые приехали в ЭлЭй?

— В девяносто седьмом, кажется.

— Много ли домов вы помните просто так, по внешнему виду? — и, не дожидаясь реакции Олега: — Да нет, конечно. Считаные единицы. А я — сторонник того, чтобы делать что‑то запоминающееся. Потому и решил его купить. Хотя и недешево было. И лифт пришлось построить, чтобы больным было удобно… Но вот — я тут, и клиника тут. Вам нравится?

— Безусловно.

Олег говорил вполне искренне. Фелпс сумел создать в клинике действительно атмосферу сказки — нестандартную для медицинского офиса. Три раза приезжал сюда Олег со своим протеже — и никогда не было скопления больных ни у кабинета Фелпса, ни у процедурных, ни в приемных других врачей (в клинике, кроме Фелпса, работали еще трое или четверо).

— Ну вот видите! — заключил тогда Ричард. — А они меня все пугают!

Сколько времени прошло с этого разговора?.. И вот Олег осматривает место преступления.

Фелпс был убит в своем кабинете двумя выстрелами в висок. Выстрелов никто не слышал, применялся пистолет двадцать второго калибра. Обычно — спортивное оружие, но этот был профессиональный «Ругер». Удобная штука — компактная, почти бесшумная, с высокой точностью.

Как рассказала Олегу все еще не пришедшая в себя после случившегося помощница Фелпса Кристина, день у Ричарда проходил как обычно.

Он пришел в клинику очень рано (обычно сам вместе с охранником открывал ворота стоянки в шесть). С утра — работа с бумагами, прием ранних больных — почти всегда было два‑три человека, которым удобны были для приема эти утренние часы, чтобы успеть на работу пораньше.

После — просмотр утренних новостей, работа с коллегами по интернету, ответы на имейлы… И снова — больные. В этот «регулярный» прием в тот день прошли через кабинет Фелпса двое, ждала приема еще одна пожилая дама, Эрнестина Вессон. Эрнестина утверждает, что в кабинет после того, как вышел предыдущий больной, мужчина спортивного вида, средних лет, — так вот, после него в кабинет никто не заходил.

Эрнестина терпеливо ждала приема — доктор обычно приглашал больных сам, Кристина занималась другими делами. Прошло пять минут, десять… Миссис Вессон точно знала, что доктор Фелпс не заставляет ждать. И тогда она решила постучаться в кабинет к Кристине. Та попыталась позвонить доктору — он не ответил. Кристина вошла в кабинет и увидела, что Фелпс лежит на письменном столе — руки раскинуты, в правой — пистолет, вокруг головы расплылась лужа крови.

На крик Кристины прибежали другие врачи.

Вызвали полицию и «Скорую» — но медикам здесь делать было уже нечего.

Медэкспертам — другое дело, они еще работали с телом. Но окончательные результаты вскрытия будут не раньше вечера.

Из кабинета готовился выйти медэксперт Глетчер, давний знакомый Олега. Он задержался в дверях, еще раз окинул комнату взглядом, словно проверяя, не забыл ли чего. На самом деле, знал Олег, Глетчер никогда и ничего не забывает, а задержался просто по привычке ничего не делать быстро. Этот Глетчер как‑то в ходе расследования убийства на Малхоланде, когда страсти были накалены, и дело было на спецконтроле, и начальство требовало немедленных результатов, — повернулся и демонстративно ушел с места преступления. Олег, у которого тогда уже были с ним доверительные отношения, пошел следом. И не зря.

Глетчер отошел буквально метров на сто, продемонстрировав, что отделил себя от общей суматохи, и неторопливо закурил сигарету. Олег смотрел на него вопросительно.

— Надо помнить мудрость древних, — сказал тогда Глетчер после паузы, вкусно затягиваясь. — А знаете, в чем одна из их главных мудростей? Когда Платона — или Ксенофонта, кажется, спросили, что в мире ему всего неприятней, — знаете, что он ответил? — Глетчер снова затянулся и произнес почти по слогам: — Вид спешащего! А потому, друг мой, я взял за правило не спешить — никогда и никуда, чтобы не быть посмешищем. В первую очередь — для себя самого.

Олегу была по душе эта особенность Глетчера, а потому он и сейчас спокойно дождался, пока эксперт освободится и сам обратит на него внимание. Минуты через три это произошло.

— На самоубийство не похоже, — проговорил Глетчер, не дожидаясь вопроса. — У него — рана в виске. И пистолет вложили в руку. Но как‑то все это сделано… Небрежно, что ли? Пистолет — в правой руке, а смертельная рана — в левом виске. Попробуй так тянуться — неудобно. Нет, он не был левшой, я уже поинтересовался. И еще эта записка на столе — вот, полюбуйтесь.

Записка была и впрямь необычная. На стандартном листе писчей бумаги большими печатными буквами было аккуратно выведено: «NOTHING PERSONAL». «Ничего личного» — вряд ли такие слова стал бы писать на прощание человек, решивший покончить счеты с жизнью.

— А теперь, — попросил Потемкин, — немного нашего личного…

Глетчер кивнул — в знак того, что помнит эту их с Потемкиным условную фразу. Олег как‑то, в одном из давних расследований, попросил Глетчера поделиться, так сказать, неформальными, личными впечатлениями по делу. Тогда это оказалось полезным, и термин прижился…

— Вот вам личное. Невольно вспомнил — и сравниваю. Три года примерно назад покончил с собой другой замечательный врач — Ленни Квинс. Нашли его в машине. Тоже выстрелил себе в висок. Только в правый. Тоже пистолет в руке. И даже калибр, по‑моему, тот же — двадцать второй. Следствие тогда долго не могло решить — самоубийство это или убийство.

— А вы что думаете?

— А что мои думы? Там начинается долгая история. С одной стороны — этот Ленни, каким я его знал, пятерых бы уложил, прежде чем стрелять в себя. С другой — он был алкоголиком, и мы при вскрытии обнаружили большую дозу алкоголя в крови. То есть он был сильно пьян в момент смерти… С третьей стороны — решающих улик не было. In dubio pro reo[1]. Так все и кончилось… Но смотрю сюда, — Глетчер кивнул на стол Фелпса, — и вспоминаю… Итак: во‑первых, стреляли с близкого расстояния, почти в упор, — продолжал Глетчер. — У меня впечатление, что Фелпс знал стрелявшего. Судя по положению тела, профессор оторвался от бумаг на письменном столе, чтобы просто ответить зашедшему в кабинет на какой‑то вопрос. Если бы он почувствовал что‑то угрожающее, он бы вскочил на ноги, что‑то сделал или по крайней мере попытался сделать. А тут… Полная безмятежность, я бы сказал. Если завтра позвоните, сообщу подробности. А пока… — Глетчер шутовски приподнял неизменную свою кепочку. — Берегите себя, джентльмены.

Олег отошел в угол и стал присматриваться к обстановке небольшого кабинета. Ничего необычного — разве что на стене вместо неизбежных в медицинских офисах печатных недорогих репродукций живописной классики — здесь увеличенная старая фотография Шеппард‑Хауза. Снята, судя по всему, лет восемьдесят назад, вокруг сказочного домика еще совсем мало строений — тогда это была городская окраина.

Замечательный снимок. Да еще на стене за креслом Фелпса в рамке небольшая миниатюра — Олег вспомнил, как Фелпс горделиво показывал ее — это подарок от какого‑то восточного шейха, которого Фелпс вылечил. Оригинал средневековой персидской миниатюры — стоит наверняка изрядную сумму, но вот она на стене, а чего стоило корыстному убийце положить ее в карман да и унести?

Значит, не за этим приходил или приходили к Фелпсу.

Кто, кстати, приходил? И откуда?

Олег осторожно прошел к дверям в задней стене кабинета. Что там? Комната отдыха? Да, примерно что‑то в этом роде. Раскладной диван, кресло, небольшой столик с лампой. На нем — включенный лэптоп. На экране дружно водили смычками музыканты, и из динамиков тихо лилась музыка. Дальше — небольшая ванная комната. Перед ней — что‑то вроде прихожей. А вот о двери, ведущей из этой прихожей, Олег ничего не знал. Дернул — закрыто. Попросил, ему открыл стоявший неподалеку перепуганный комендант здания, он же — ночной сторож.

Дверь вела в коридор, но не в тот, по которому больные шли в приемную, а, так скажем, служебный — им пользовались те, кто поднимался не на лифте, а по лестнице — врачи и сотрудники офиса.



Олег прошелся по коридору, спустился по винтовой лестнице, выходившей прямо на улицу, и снова поднялся в кабинет. Этим путем сюда мог прийти кто угодно и когда угодно — если только дверь в кабинет оставалась открытой. Впрочем, чтобы открыть замок при необходимости, не надо быть специалистом высокой квалификации.

Ричард Фелпс оставался верен себе — меры безопасности в его клинике были, можно сказать, нулевые. Хотя, с другой стороны, — а кого и чего бояться знаменитому профессору?

Основные его противники были, как понимал Олег, отнюдь не среди знаменитых лос‑анджелесских гангстеров, а в совсем других сферах — в сенате, скажем, или в конгрессе.

А с ними нужны совсем иные меры безопасности.

Олег позвонил в группу — смуглому курчавому пареньку по имени Лайон, новому помощнику. Назначил совещание на сегодня в пять.

Увы, малой кровью и формальным отчетом здесь дело не обойдется.

Придется поработать.

Вон Хопкинс звонит по мобильному и наверняка затребует срочный отчет.


* * *


Олег так привык к Хопкинсу, что иногда ему самому казалось, что он знал его всегда. Между тем трудно было найти двух людей со столь несхожим жизненным опытом, привычками, взглядами. Можно сколько угодно говорить о том, что противоположности сходятся. Говорить можно вообще что угодно и о чем угодно — всегда найдутся люди, которые вашу точку зрения примут. Точно так же можно ручаться, что найдутся и другие, которые с ней категорически не согласятся. Впрочем, о дружбе Олега и Хопкинса знали немногие — не то чтобы они свои отношения скрывали, они их просто не афишировали, и в этом стремлении вносить в свои жизни как можно меньше гласности и публичности они были совершенно едины.

А началась эта странная дружба лет за десять до описываемых событий, в осенней Москве 1997 года. Страна с трудом начинала приходить в себя после передела и кровавых разборок начала девяностых. Новые реалии уже приживались, хотя и с трудом. Новоиспеченные олигархи и просто разбогатевшие люди начинали привыкать к своему богатству и осознавать свою новую социальную роль. Передел власти в столице был в основном завершен, но то тут, то там еще вспыхивали огни раздора. Конфликты решались — чаще всего еще кроваво и жестоко, но решались.

Криминальные разборки, стрелки и терки перестали быть ежедневными. Одним словом, жизнь понемногу входила в нормальную колею. Завершался этап первоначального накопления и все ужасы, с ним связанные.

Работать в правоохранительных органах в те годы было еще очень трудно. Старые кадры были разогнаны или сами перешли на службу в частный сектор — в корпорации или охранные агентства, где их профессионализм ценили и оплачивали соответственно. Те, кто остался, на нищенскую зарплату выживали с трудом. Но милицейское начальство старалось делать все что можно, чтобы органы работали и в существующих тяжких условиях. Платили премии, материальные стимулы придумывали, организовывали приезды в Москву представителей полицейских служб разных стран для «обмена опытом» — так это называлось.

Вот тогда Олега и вызвал генерал Федченко — он в главке отвечал за подготовку кадров, поэтому по работе они не сталкивались, и Олег видел его впервые. В небольшом генеральском кабинете господствовал привычно‑советский стиль: зеленые скатерти, панели мореного дуба, батарея телефонов на столе, в том числе два цвета слоновой кости, с гербами СССР на дисках. Словом, все как обычно, только привычный красный флаг за спиной хозяина кабинета заменен на триколор, да двуглавый орел прилепился к стенке над ним, да вместо портрета генерального секретаря — портрет Ельцина.

Федченко выглядел усталым. Время в Москве было трудное — как раз в эти дни давняя кровавая вражда между двумя крупными соперничающими бандитскими группировками перешла в стадию вооруженного конфликта, и милицейские руководители не уходили с работы сутками.

— Мне вас рекомендовали, — сказал генерал без предисловий. — На вас возлагается ответственное поручение. Приказать я вам не могу, но, не скрою, я ваш отказ буду расценивать как неподчинение. И выводы сделаю соответственные.

Олег слушал, не открывая рта. Кто и как рекомендовал его Федченко — он не знал, так же как не знал пока, для чего его, собственно, вызвали и какое дело хотят поручить. Но худший зачин для разговора найти было трудно… Олег, как любой, наверное, человек, больше всего ценил личную свободу и уважение его прав как личности. Когда служишь в системе, где необходимо четкое подчинение, во многом приходится смиряться с неизбежным. Но при этом уговариваешь себя, что это необходимая специфика работы… Собственно, поэтому Олег ухитрялся в любые времена числиться не оперативником, а консультантом‑аналитиком. Так что зря вы, товарищ генерал, сделали такое вступление… Этого внутреннего монолога Федченко, естественно, не услышал, но продолжал так, как будто Олег говорил вслух.

— Вы, я вижу, напряглись… — Федченко порылся в бумагах на столе. — Это нормально. Сейчас попробую пояснить, о чем речь. К нам сюда приезжает специалист‑криминолог из США. Из калифорнийского департамента, аналитик. По отзывам их начальства — один из лучших их специалистов и самых светлых умов. Фамилия его — Хопкинс. Тут для меня посмотрели ребята, что о нем известно, — он несколько крупных дел раскрыл. Самое крупное — помните, в девяностом было дело колумбийской наркомафии с массовыми арестами? Вот там он, говорят, здорово поработал. Сенатора Перкинса тоже он прищучил… Переговоры о приезде к нам их представителя шли уже год. Месяц назад согласовали сроки его приезда — но месяц назад у нас было тихо. А вот теперь он приехал, так сказать, делиться опытом. Момент — хуже некуда. Про нашу ситуацию говорить не буду. Но мы просто не имеем права, чтобы этот визит был бесплодным или чтобы этот Хопкинс уехал с превратными впечатлениями о том, что у нас тут происходит и как мы работаем. Руководство главка решило прикрепить вас к нему на две недели, пока он у нас будет. Мы понимаем, что это не ваша специфика, а с другой стороны — никто не сумеет выполнить эту работу лучше вас.

— А люберецкое дело?

— Все дела, которые на руках, передайте Васину. Вам предстоит ввести этого Хопкинса в курс дела в Москве. Скрывать от него ничего не надо, но и в детали вдаваться особо, как вы понимаете, не следует. Одним словом…

Конечно, Олег был слегка обескуражен разговором, но понимал, что деваться некуда. И кроме того, было ясное осознание факта, что этот благополучный американец приехал в Россию, которую они считают дикой, и, кроме преступного беспредела и плохой работы полиции, не увидит ничего — а вот этого Олег допустить не хотел.

Хопкинс оказался смуглым, короткие черные волосы, дорогие очки, скромный костюм и галстук.

— Послушайте, — попросил он Олега сразу при встрече. — Я так понял, что меня повесили вам на шею в качестве детской игрушки к празднику и, наверное, долго рассказывали, как вы за это должны быть благодарны мне и вашему руководству. Так вот — знаете, что такое «булл шит»? Давайте с вами этой субстанцией не заниматься. Мне сказали, что вы — отличный профессионал. Я тоже в своем деле вроде неплох. Вот на это и будем ориентироваться.

— А чтобы лучше ориентироваться, давайте поужинаем сегодня вместе, — предложил Олег, которому такое начало общения, безусловно, понравилось… — В «Национале», идет?

— Вы — мой босс на эти дни, — коротко улыбнулся Хопкинс. И они разошлись, неожиданно довольные началом получившегося знакомства. Так родилась их дружба, которая за десять лет прошла многие испытания. Они хорошо взаимодействовали. И высоко ценили друг друга как профи. А потому в нынешний приезд Олега по обмену опытом Хопкинс, как всегда, постарался найти ему дело поинтереснее…

А тут как раз случилось убийство Фелпса.


* * *


В этот приезд у Олега были помощники.

И когда ровно без трех минут пять они зашли к нему в кабинет, он смотрел на них с удовольствием.

Лайон Гринвальд — курчавый смуглый крепыш, внешне совершенно левантинско‑ближневосточного типа, но на деле коренной ирландец, чья семья переехала в Штаты уже добрых полтора века назад. Он не только внешностью был необычен. Редкое сочетание высокого, около ста шестидесяти, IQ, энциклопедических знаний — и закваски профессионального спортсмена. Лайон был отличный велогонщик, выигрывал не раз в крупных состязаниях. Но в группу пришел после работы в частной юридической компании, отказавшись, как говорили, от блестящих карьерных возможностей.

К Олегу относился почтительно и почти не по‑американски трогательно. Олег не раз спрашивал себя, откуда у этого парня, который по всем параметрам должен бы быть представителем американской «золотой молодежи», такая чистота и традиционное отношение к работе и семейным ценностям, в современном обществе почти утраченное.

В работе был педантичен, четок во всем, отслеживал любую мелочь. Про себя Олег называл его бульдогом — если Лайон вцеплялся во что‑то, то разнять его мертвую хватку было почти невозможно.

Лайон задержался в дверях, пропуская вперед Сандру. Тоже нечасто, увы, в наш век эмансипации. Подойти и открыть женщине дверцу автомобиля, подержать ей пальто, пропустить вперед — часто ли мы это видим? Бывает, особенно в Штатах, женщины недовольны проявлением такой заботы. Она, эта забота, подчеркивает, видите ли, что они — «слабый пол», а они не хотят быть слабыми.

Для борьбы с этим явлением изобретен специальный термин, «сексизм» — дискриминация по сексуальному признаку.

Но нет, к Сандре это не относится. Яркая брюнетка, тонкая и стройная — вот она целиком соответствовала своему испанскому типу. Она и была испанского происхождения, и испанский язык был у нее ничуть не хуже английского, кроме того, она знала еще три языка, отлично танцевала, а когда на выезде в полицейских участках начинала давать собравшимся сотрудникам инструкции, мужчины невольно переглядывались — такой у Сандры был низкий завораживающий голос, что трудно было полицейским перейти к сути — этот голос хотелось просто слушать… Впрочем, Сандра, прекрасно знавшая свои достоинства, умела просто и ненавязчиво возвращать офицеров к реальности, причем так, чтобы никто не обижался.

В группе аналитиков Сандра специализировалась на сексуальных преступлениях и была хорошим специалистом. Может быть, как считал Олег, излишне эмоциональным — но nobody is perfect.

Наконец, Ким. Воплощение восточной невозмутимости. Самый молодой в группе — и по возрасту, и по стажу. Черный пояс по карате, диплом с отличием Калтека — одного из лучших технических вузов США. Мог при случае процитировать японскую или американскую классику — но только классику. Ким сам не раз подчеркивал, что совершенно незнаком с современной литературой. «Не знаю почему, мне она неинтересна». Зато все, связанное с миром компьютеров, Ким знал фантастически. Настолько хорошо, что, как поговаривали, у него в свое время были неприятности, связанные с проникновением в какие‑то сверхсекретные системы. Точнее, попыткой проникновения — так говорили знающие люди или, по крайней мере, такова была официальная версия.

На этой почве его и пригласили в свое время в группу для беседы — не столько дружеской, сколько служебной. Олег встречался с коллегами‑экспертами, которые тогда занимались Кимом, и выслушал от них крайне лестные его характеристики. Никаких других грехов за ним тщательные проверки не показали. В работе Ким хорош — немногословный, четкий и, безусловно, профессионал высокого класса. В жизни он держался чуть особняком, но это совершенно неудивительно — все остальные сотрудники группы, так или иначе, были связаны с юриспруденцией, со следственными процедурами, с миром раскрытия преступлений — а Ким попал сюда совершенно со стороны, и многое ему было непривычно и наверняка многое непонятно.

Ровно в пять Олег стукнул карандашом по стакану.

— Начинаем. Лайон, информируй о прессе.

Лайон коротко и толково рассказал о том, как освещают убийство Фелпса телевидение и интернет, что готовится к выходу в двух ведущих газетах.

Акцент делался на общественной деятельности Фелпса, на его острой критике существующей системы здравоохранения в стране. Далее журналисты уходили от убийства и переходили к предмету здравоохранения — а тут уж можно было говорить что хочешь и сколько хочешь…

Полиция ограничилась коротким официальным заявлением с традиционными заверениями в том, что принимаются все необходимые меры к раскрытию преступления. Правда, в последнем, четырехчасовом выпуске было сообщено, что задержан подозреваемый.

— Они не назвали имя, — пояснил Лайон, — но я связался с ребятами в управлении, и они со мной поделились — задержан некий Хесус Хернандес, монтер кабельного телевидения «Уорнер», который с утра работал в Шеппард‑Хаузе по вызову — у них были неполадки с приемом некоторых каналов. Работал Хесус, по его словам, все время на крыше, в здание не заходил, пока не поднялся шум, и он тогда спустился взглянуть, что, собственно, происходит. Пожалуй, пока все. — Лайон поглядел на Олега выжидательно.

— Добавлю немногое… — Олег вкратце рассказал о впечатлениях с места события. — Сегодня мы точно знаем одно: это не самоубийство. Для тех, кто не в курсе: Фелпс — человек с именем и авторитетом. Я его немного знал — могу сказать, что общаться с ним было приятно. Не производил он впечатления человека, который может принимать участие в криминальных разборках — ну никак… Хотя… — Олег оглядел сотрудников, — мы с вами знаем, что это означает всего лишь малую вероятность события. Исключать, понятно, мы ничего не можем. Есть соображения по возможным версиям?

Зазвонил служебный телефон.

— Сэр, с вами хочет говорить конгрессмен Рэдфорд, — это помощница Хопкинса перевела звонок. Олег, извинившись, поднял трубку.

— Господин Потемкин, — услышал он хорошо поставленный энергичный голос — так говорят успешные продавцы, политические деятели и проповедники. — Я думаю, вас уже информировали о моем звонке по поводу этого мерзкого преступления. — И, не дожидаясь подтверждения: — Я хотел бы подчеркнуть свою личную заинтересованность в скорейшем раскрытии этого дела.

— Как вы понимаете, конгрессмен, мы делаем все необходимое.

— Бывают ситуации, сэр, когда всего необходимого оказывается мало… — И снова почти без паузы: — Я буду в ваших краях по другим делам примерно через час. Не возражаете, если зайду к вам?

— Рад буду. — Олег положил трубку. Да, когда Хопкинс о чем‑то предупреждал, это всегда оказывалось серьезным. Иметь во время следствия по убойному делу рядом с собой представителя власти, который, судя по всему, был близок убитому, никто этого не любит — ни оперативники, ни аналитики. В другой ситуации Олег и бровью бы не повел, отказавшись давать информацию кому бы то ни было… Но Хопкинс никогда ничего не говорил зря. Придется терпеть. — Так какие соображения по возможным версиям?

Это была одна из профессиональных черт Потемкина — он никогда не забывал, на каком именно месте прервался предыдущий разговор. — Сандра?

— Семья? — сказала Сандра нерешительно. — Я о его семье ничего не знаю, но статистически семья — самое уязвимое место успешных людей. Хоть Линкольна возьмите, хоть Толстого, хоть Хемингуэя…

Сандра вышла на любимую тему и могла не останавливаться долго. Впрочем, разве не о семье Хопкинс сказал в первую очередь?

— Раз. — Олег поднял палец. — Вот мы с тобой и будем встречаться с семейным кругом. Еще версии?

— Не знаю, насколько это серьезно, — Лайон покрутил головой, — но я столько уже слышал об этом таинственном Шеппард‑Хаузе… Вы там были, сэр, какое впечатление?

— Чудный домик, прямо сказочный. И внутри очень своеобразный. Я что‑то слышал неясно‑неблагоприятное перед тем, как туда попасть, да и сам Фелпс мне рассказывал. Как его отговаривали от покупки, а он только смеялся… Не знаю, я никакой гнетущей атмосферы там не ощутил. И тем не менее — дыма без огня не бывает. На чем‑то ведь все эти легенды основаны. Лайон, разберись. Встретишься со всеми, кто там работает. Составишь график перемещений на сегодняшнее утро — поминутный. Кроме того, постарайся получить общее впечатление. Ну бывает, скажем, человек задержался, уходит с работы поздно вечером… И слышит какие‑то подозрительные шорохи…

— И из стены выходит тень бабушки старого Шеппарда, — произнес Ким бесстрастно.

— Вот именно, — продолжал Олег без улыбки. — Кроме того, найди предыдущего владельца особняка и побеседуй. Найди риелтора, который продавал особняк. Ну и так далее…

— Ким, — Олег мотнул подбородком, — ты проверишь по всем сетям и источникам все, что можешь нарыть о Фелпсе, начиная с юности. Мы должны знать все о его семье, привычках, склонностях — тогда, может быть, хоть что‑то прояснится. Ну а Сандра займется любимым делом, и я ей в этом помогу.



Вопросы есть?


* * *


— Вам дали самые лестные характеристики, причем самые разные люди. — Конгрессмен Рэдфорд удобно сидел на отодвинутом стуле, закинув ногу на ногу, и глядел на Олега открыто и доброжелательно. — Я и с Джо Веллингтоном успел о вас поговорить, и с вашим руководством. Я их просил, чтобы дело поручили именно такому человеку. С одной стороны — человеку высокого профессионализма и высоких моральных качеств, а с другой — чтобы у него был нестандартный подход, чтобы он смотрел на вещи… — Рэдфорд сделал небольшую паузу, ровно настолько, чтобы подчеркнуть, что он ищет нужное слово, а с другой стороны — не создавать аудитории затруднений в восприятии того текста, который он до нее доносит. — Чтобы он смотрел на вещи… иначе. Не рутинно, не так, как обычно принято. А главное, почему я к вам приехал, — я прошу и настаиваю, чтобы те, кто совершил это страшное преступление, были найдены как можно скорее. И чтобы на это были брошены все силы и средства.

Потемкин слушал Рэдфорда и думал о том, к чему за время работы в Штатах возвращался не раз. Как похожи бывают друг на друга люди, выросшие на разных концах земли, в разных странах, в разных политических системах. «Как будто их одна мама рожала», — подумал он по‑русски и чуть не улыбнулся — но улыбаться, конечно, было никак нельзя. Симпатичный и дружелюбный конгрессмен вел себя так, как было ему привычно, не допуская никаких оплошностей, ничуть не принижая собеседника, наоборот — стремясь показать, насколько партнер по разговору важен для него и насколько значима эта встреча.

— Господин Рэдфорд, — начал Олег негромко и сразу получил то, чего ожидал.

— Просто Мэл. Ни «господинов», ни титулов. Для вас я — Мэл, и прошу вас именно на таком уровне со мной общаться. Кстати, не возражаете, если я вас буду звать Ал? Или Алек? Терпеть не могу, когда коверкают имена, а эти я точно произнесу правильно, будьте уверены.

— Спасибо. Алек — привычнее… Итак, Мэл, позвольте мне не морочить вам голову общими словами и правильными соображениями, не имеющими отношения к делу. Хопкинс говорил мне о вас. Вы будете знать все, что не составляет служебной тайны. Хочу отметить, что я ценю добрые отзывы, которые вы обо мне выслушали. Что сказать? Следствие в самом начале, и мы активно работаем. Я бы хотел узнать подробнее о ваших отношениях с профессором Фелпсом. Вы вот упомянули Джо Веллингтона. Но в том деле[2] речь шла об убийстве его сына. Сегодня — сумасшедший день, я еще не успел навести справки, но, кажется, Фелпс не был вам родственником…

Рэдфорд встал, прошелся по кабинету. Хозяйская повадка — он ходил из угла в угол, уверенный, что его не прервут, не поторопят. Потемкин прислушивался к себе и с удивлением отмечал, что, как ни странно, этот человек его, Олега, не раздражает — как раздражало бы большинство представителей этого класса… сословия… Про себя Олег говорил «этой породы» — вроде достаточно точно и емко.

Американские политики — в дорогих (но не чрезмерно дорогих) костюмах, в безукоризненных (но опять‑таки достаточно демократичных) сорочках, в неизменно голубых или алых галстуках (оттенки могут варьироваться, но никогда — никогда, слышите! — не наденет представитель этой породы галстук желтый или зеленый…). И вот поведение этих людей так же регламентировано, как их костюмы. И манера общения их — отработанная в сотнях и тысячах публичных выступлений — тоже никогда не меняется.

Олег глядел на молчаливо шагающего по комнате конгрессмена Мэлвина Рэдфорда и вспоминал, как он общался в Москве с замечательными актерами, которых знала вся страна. Сперва он познакомился с Курильским, потом — с Гребельским. По ходу следствия о пропаже драгоценностей из квартиры знаменитой актрисы Олегу пришлось долго и подробно беседовать с каждым из них. И Потемкин все задавал себе вопросы — что не так в общении с этими умными и доброжелательными людьми? Да нет, все было нормально… Просто Потемкин не переставал спрашивать себя — какую именно из своих замечательных ролей играет, разговаривая с ним, его собеседник?

Вот и с Рэдфордом так.

— Знаете, не все и не всегда определяется родством. — Рэдфорд остановился напротив и взглянул Потемкину прямо в глаза. — Признайтесь, вы ведь сейчас думали о том, когда этот чудак из конгресса, то есть я, оставит вас в покое со своими хорошо выученными речами и даст вам спокойно работать. — Он поднял руку, как бы отгораживаясь ладонью от протестующего жеста Олега. — Вы — профессионал и еще наведете обо мне справки. Скажу доверительно: я занимаюсь политикой больше двадцати лет. Как вы понимаете, за это время случалось всякое. Но никогда я не обращался к полицейским или следователям с теми просьбами, с какими обращаюсь сейчас к вам. Никогда — за двадцать лет. Убедительно?

Он снова прошелся по комнате.

— Во всяком случае, ничего убедительней я придумать не могу… Мотивы? Ричард Фелпс был человек редкий. Он был человек, я бы сказал, не от мира сего. Нет, все у него в жизни было, как у нормального человека, ни святым, ни отшельником, ни тем более монахом он не был. Но, поверьте мне, по роду работы я встречаюсь с разными людьми. С сотнями людей, я бы сказал. А второго такого Фелпса не было и не будет.

Потому что у Фелпса были принципы, от которых он не отступал никогда, ни при каких обстоятельствах. И все, кто знал его, знали эту его особенность. А если не знали — то чувствовали. Он помогал мне не раз избираться в конгресс. Люди в нашем округе его знали и ему верили как никому другому… Это продолжалось много лет. Я и на следующих выборах на него рассчитывал.

— Мэл, мне тут говорили о другом замечательном враче, который погиб при неясных обстоятельствах.

Рэдфорд поднял на Олега тяжелый взгляд — то ли припоминая что‑то, то ли проверяя, почему задан вопрос.

— Это вам наверняка о Ленни Квинсе наболтали. А чего тут неясного? Он был алкоголик — а это, знаете ли, приговор. Так он и жил, так он с собой и покончил. И никаких сравнений с Ричардом Фелпсом тут быть не может. Тут и говорить не о чем.

Конгрессмен сел и облокотился на стол совсем по‑домашнему.

— Помогите мне… — сказал он тихо. — Я уверен — вы сможете.

Он поднялся, поправил галстук и протянул Потемкину руку.

— Я уверен, сэр, — голос его снова звучал как с трибуны, — уверен, что вы приложите все усилия для немедленной поимки этих ублюдков и торжества справедливости!

Это уже опять говорил конгрессмен Рэдфорд.

Рукопожатие его, конечно, было энергичным и крепким.

Когда за ним закрылась дверь, Олег подумал, что забот у него и его помощников теперь точно прибавится.


* * *


Уоррен Митчелл, предыдущий хозяин особняка, согласился на встречу сразу. Он принял Лайона у себя дома, в десяти минутах езды от Шеппард‑Хауза. Небольшой двухэтажный домик постройки пятидесятых годов прошлого столетия, когда город Лос‑Анджелес стал всерьез осваивать долину Сан‑Фернандо. Теперь эта долина — по существу, отдельный огромный город с пятимиллионным населением. Лайон знал, что у предприимчивых политиков в конце прошлого века даже возникла идея — официально отсоединиться от Лос‑Анджелеса и создать совершенно независимую городскую структуру. Однако жители при голосовании высказались решительно против.

— На хрена мне еще дополнительных бездельников кормить? — сказал тогда Лайону знакомый электромонтер. — Ты считаешь, они о нас думают? Хрена! Они думают, как создать новую структуру и взятки собирать… Нет, уж лучше я буду терпеть тех, кто уже есть, раз с ними ничего сделать не могу.

Наверное, так думал не только он один — во всяком случае, вопрос этот был похоронен и больше не возникал.

— Да, — сказал Митчелл, указывая в окно, откуда открывался прекрасный вид на застроенную долину. — Вы — человек молодой и не можете помнить того, что у нас, стариков, в памяти… Представьте себе — никаких построек, никаких городских кварталов, а бескрайние рощи — апельсиновые, глядишь в это окно — два цвета: оранжевый и изумрудный… И редко — черепичная крыша. Застройка настоящая, массовая, здесь началась только после войны. А прежде тут была апельсиновая долина…

— Но вы‑то пришли сюда раньше?

— Не я, мой отец. — Митчел указал на каминную полку, где стояла выцветшая фотография человека в джинсах, в ковбойской шляпе и техасских туфлях на высоких каблуках.

— Техас? Сан‑Антонио?

Митчелл поглядел на Лайона с интересом.

— Ну то, что Техас, — это детективом быть не надо. Но почему Сан‑Антонио?

— Рисунок на шляпе характерный… Я там работал год. Но, впрочем, могу и ошибиться. Техас велик.

Митчелл взглянул одобрительно.

— Да, Техас велик, вы правы. И никто из тех, кто нас, техасцев, толком не понимает, не сможет с нами нормально работать.

— Штат одинокой звезды… — Лайон бросил на Уоррена Митчелла быстрый взгляд, подумав про себя: «Может, уже хватит лирики?»

— Отец купил здесь землю за бесценок, — рассказывал Митчелл, отхлебнув из низкого широкого стакана. — И построил несколько домов. Тот, из‑за которого вы сегодня ко мне пришли, построен среди первых, а этот, где мы с вами сидим, уже позже. И благодаря тому, что отец купил тогда эту землю и пригнал сюда строителей, я имею возможность сейчас здесь с вами сидеть, пить этот бурбон восемнадцатилетней выдержки и ни о чем особенно не беспокоиться. Как понимаете, я не бездельник. — Уоррен вытянул к Лайону большие красные руки — руки ковбоя и строителя, не человека, просидевшего век за письменным столом. — Я всю жизнь работал, и зарабатывал, и детей вырастил, и то, что оставил отец, удвоил. Утроил даже. Но он начинал на ровном месте, когда сюда приехал, а я шел по его следам. Разницу вам, может, и трудно различить, но она огромная. Отец рисковал всем. А мне в жизни полно встречалось людей, да и вам, наверное, — Уоррен отхлебнул снова, — которые теоретически все знают и умеют, но вот рисковать — ни разу в жизни не рисковали…

— Вы по‑прежнему владеете всеми этими домами?

— Некоторыми, скажем так. Вот Шеппард‑Хауз, по поводу которого вы ко мне явились, доктор Фелпс меня просто уговорил продать, я этого совсем не хотел. Что, вы там были? — И, увидев, что Лайон помотал головой, продолжил: — Ну так побываете еще. Дом в этом огромном городе — единственный в своем роде. Второго такого просто нет. И не собирался я его продавать, но вы же не знали Фелпса? Он, если чего‑то ему в голову взбредет, всегда своего добивался… Был из тех, кто рискует и не боится, — с такими работать трудно, но в результате — хорошо. Они — надежные. Но неудобные для многих.

— Кому же профессор Фелпс был неудобен?

— А вот это вы с вашими коллегами, как я понимаю, сейчас и выясняете. — Митчелл прищурился. — Политикам, это ясно. Да, потом, и коллегам‑медикам многим, наверное, его позиция была не в жилу. Вы человек здоровый, я тоже, бог милостив, но каковы у нас медицинские страховки и сколько людей их просто не может купить — это вы наверняка знаете. Но система сложилась десятилетиями и многих людей, особенно богатых, вполне устраивает. Попытайтесь что‑то изменить — тут же кричат о социализме и пугают Кубой…

Я — человек совсем небедный, — Митчелл сделал паузу, — но я живу, как отец научил, и своих детей так же воспитал. Чем больше у тебя есть, тем больше ты должен думать о тех, у кого этого нет… А социализм — этим пусть политики друг друга пугают.

Лайон слушал, не перебивая. В конце концов, это все — об убитом Фелпсе, и все правда — он многим мешал. И кто знает, кто нажал курок — и кто велел нажать?

Дождавшись паузы, он спросил у Митчелла:

— О Шеппард‑Хаузе всякое говорят. Что странная у этого дома история. Вроде даже привидения там появлялись?

— Стыдно вам, молодой человек. Вы хоть раз в жизни видели привидения? Вы посмотрите на этот научно‑технический прогресс, который сейчас на каждом шагу. Интернет, скайп, социальные сети — вы в скольких состоите? На Фейсбуке проводите полдня, на Твиттере, где еще?

— Но это — черта нашего времени, — возразил Лайон. — Без этого сейчас никакая работа невозможна!

— Странно… А как же все эти работы делались лет двадцать назад, не говорю — пятьдесят? Да нет! — Уоррен махнул рукой. — Вы мне не начинайте рассказывать о необходимости всего этого и полезности. Просто — не знаю, задумывались ли вы об этом или нет, — все в этом мире двояко. Атомную бомбу сделали раньше атомной электростанции. И этот ваш интернет — он прекрасен и необходим, но сколько порнухи, насилия, убийств — и никак от этого не защитишься. Опять же — личная ваша жизнь, ничего не осталось, что вам принадлежит, только вам одному. Вот настоящие привидения, а вы мне о чем говорите?

— А я вам говорю о странностях Шеппард‑Хауза. Они на самом деле есть или выдумки все это?

Уоррен сделал долгую паузу.

— Я бы вам по‑хорошему мог сказать, что ничего такого не было, и все тут. Но вы умеете слушать. И когда я за бутылкой выходил и вернулся в комнату, вы поднялись с кресла. Не знаю, кто ваши родители, но вас хорошо воспитали. Поэтому давайте я порассуждаю вслух, а вы послушайте. Может быть, вам это пригодится, может быть — нет. Но ссылаться на меня вы не будете ни в коем случае. А если даже сошлетесь — я ничего не подтвержу, а факты… Нет никаких фактов. Ни у кого.

Значит, первым арендатором Шеппард‑Хауза был Джей Хонкин — тогда замечательный актер, звезда Голливуда. Как все голливудские звезды тогда и сейчас, пользовался бешеным успехом. Потому он и въехал в Шеппард‑Хауз. Дом ему понравился — это само собой, но и то его привлекало, что далеко это было от тогдашнего города, вроде бы небольшое загородное имение. И поклонницы его здесь не так доставали. Конечно, у него еще был дом, в Беверли‑Хиллз, там он вел, так сказать, светскую жизнь. А здесь — прятался от докучливых почитательниц. В доме постоянно жили трое — служанка Сесилия, дама средних лет, английского воспитания — так мой отец рассказывал, захотите — покажу фотографии, есть где‑то старый альбом. Такая пуританка с поджатыми губами. Она вроде бы и не улыбалась никогда. Шофер Дэвид — он водил для Джея «Линкольн L» — тогда, в начале двадцатых годов двадцатого века, — последний писк моды. И еще жила в доме любимая женщина Джея — Анжелика Кресчент…

Лайон уже окончательно попрощался с заранее намеченным жестким расписанием. Ладно, опять будет рабочий вечер, переходящий в ночь, — ему не привыкать. Удивляло другое — Уоррен Митчелл, очевидно, вообще способный рассказчик, вел разговор так, как будто все это видел своими глазами.

— Нет, я родился в тридцатом… — Митчелл спокойно поглядел на Лайона. — Просто вы уже поняли — я очень любил отца, до сих пор у меня мало что есть дороже этих воспоминаний. Нас было в семье трое детей — две старших сестры и я. И отец не то чтобы очень меня выделял, он всегда и везде старался быть справедливым, такой у него пунктик был, но все равно — меня и наказывали строже в случае чего, но и перепадало многое такое, чего сестры не знали. Он меня и на охоту брал, и на рыбалку. А так как человек он был простой, по‑моему, и школу не окончил, не то что университет, то рассказывал мне вместо литературных историй истории из жизни.

И из техасского его прошлого — как они там стада пасли и с непокорными индейцами воевали, и потом — из Калифорнии. Его самого в этих рассказах не было, но умел он говорить так, что я до сих пор некоторые истории помню. А истории иногда бывали очень даже страшненькие.

И одна такая страшная история как раз и связана с Шеппард‑Хаузом, это вроде старинного семейного предания. И посвящена она как раз этому звездному парню, Джею Хонкину. И я обещал отцу, что никогда и никому об этом рассказывать не буду, если только речь не идет о человеческой жизни. Но сейчас… — Митчелл посмотрел Лайону прямо в глаза. — Сейчас именно о жизни и идет речь.


* * *


Где может жить преуспевающий американский врач? Да где угодно, ответят вам. Но это «где угодно» содержит в каждой местности строго очерченный круг дорогих районов, городков или просто закрытых комплексов. В Лос‑Анджелесе это вовсе не обязательно Бель‑Эйр или широко известный благодаря Голливуду Беверли‑Хиллз. Это может быть вполне и Студио‑Сити, и добротный зеленый Шерман‑Оакс… Олег сам жил в Шерман‑Оакс и потому узнал без удивления, что дом семьи Ричарда Фелпса как раз здесь и расположен. Ну, конечно, к югу от бульвара.

Для человека, который в Лос‑Анджелесе не жил — это, естественно, пустой звук. Какой там юг и какой еще бульвар? Ответы несложные: юг — это сторона света, а бульвар — в данном случае одна из центральных лос‑анджелесских магистралей. Называется точно — бульвар Вентура. Совсем неширокая улица, по два ряда движения в каждую сторону, но битком набитая магазинами, мелкими и крупными бизнесами, кафе, ресторанами…

Иметь офис или бизнес на Вентуре — это престижно, адрес не вызывает дополнительных вопросов. Иметь дом к югу от Вентуры — тоже престижно, здесь дома, даже в одном квартале от бульвара, уже стоят значительно дороже. А еще южнее — еще дороже, потому что там сначала зеленые предгорья, а потом горы. А в них уже — кто что может и желает, от уютных небольших домиков до просторных вилл. Как и ожидал Олег, дом Фелпсов можно было отнести примерно к середине этого ряда — не рядовой дом, конечно, но и не вилла.

— Миллиона на два с половиной, — пробормотала Сандра вполголоса, и Олег знал, что ей можно доверять. Занимаясь по службе семейными проблемами, Сандра легко на глазок определяла стоимость любого лос‑анджелесского жилья.

Нажав кнопку переговорного устройства, Олег назвал себя. Ворота медленно открылись, и «Кадиллак» плавно заскользил вниз, мимо теннисного корта на сваях, мимо служебных помещений, туда, где перед домом была разбита яркая цветочная клумба и автомобильная дорога изгибалась полукольцом.

Олег и Сандра остановились у входа, вышли из автомобиля. Оглядеться по сторонам не успели — от дверей навстречу к ним шла хрупкая женщина, Олег узнал в ней жену Фелпса. Звали ее Зоя.

Олег знал еще с предыдущих встреч, что ничего русского в корнях и биографии Зои нет. В то время, когда она родилась, в Америке была мода на Зой — только и всего. Как сейчас, когда услышишь «Таня» или тем паче «Маша», — не вскидывайся, ища глазами русских. Увидишь или черную даму, или типичную мексиканку… Ну и англосаксонские дамы своим вниманием эти имена в последние десятилетия не оставляют.

— Спасибо, что приехали, — сказала Зоя суховато. — Предпочла бы, чтобы вы появились не по службе, а в гостях. Я не раз говорила Ричарду, что вас следует пригласить. Он, как всегда, мне все обещал, и, как всегда, все делал по‑своему. И вот что из этого вышло. И ничего хорошего получиться не могло, уверяю вас. А вы… — Зоя перевела взгляд на Сандру.

— Консультант Амальдено, — представил коллегу Олег. — Вы не возражаете, если мы зададим вам несколько вопросов?

— Ну конечно… — Зоя продолжала говорить, пока они шли к дому. — Вы не представляете, как это тяжело — отвечать на бесконечные вопросы полиции, не иметь возможности остаться наедине с собой… Хорошо, что журналисты не разнюхали пока адрес — дом на мое имя, а у меня фамилия другая, не мужа, ну да вы знаете, конечно… Но уверяю вас, скоро и здесь покоя не будет… И все это я должна выносить, как всегда, на своих плечах.

Олег увидел, как Сандра чуть приподняла брови, и подумал, что да — вот для этой милой женщины по имени Зоя смерть ее мужа значит, по всей вероятности, куда меньше, чем те неудобства, которые ей приходится доблестно переживать.

В гостиной в креслах у журнального столика сидели трое.

— Майкл Сатырос, бизнесмен, — представила их Зоя, — Элен, моя подруга, Грэг — он известный актер, вы его, наверное, знаете по экрану.

— Сожалею, но я — человек не экранный, — сказал Олег сухо. — Когда я говорил о том, что мы хотим с вами побеседовать, я не знал, что у вас гости…

— Близкие люди пришли выразить соболезнование, — сказала Зоя чуть вызывающе. — Что в этом плохого?

— Ничего, конечно… — Олег после минутной паузы спросил неожиданно: — Может быть, вы разрешите нам пройти сейчас в кабинет… в кабинет профессора? Это ни в коем случае не обыск или досмотр. Просто я многое слышал о вашем муже, и мне важно понять, в какой обстановке он работал, что окружало его… Это прямого отношения к расследованию не имеет, но нередко помогает, и очень.

— Отчего же… — Зоя была слегка озадачена и поглядела на Грэга, будто спрашивая у него разрешения. Тот кивнул медленно и очень театрально… Олег так и представил себе, как этот человек с идеальным пробором все время видит себя со стороны, и подумал, что актер он, скорее всего, плохой.

— Прошу прощения, Элен и Майкл, я сейчас провожу наших… гостей (перед словом гостей была заметная пауза), да, провожу их и вернусь, и, надеюсь, ничто больше нам не помешает.

Домашний кабинет Фелпса оказался неожиданно большим. И вообще — не так выглядели разнообразные кабинеты, в которые привык входить Олег. В тех, привычных, доминировали книжные полки, уставленные томами, и огромные, как танки, письменные столы. В некоторых кабинетах на столах и на полках царил беспорядок, в иных они были образцово организованы… С дорогими чернильными приборами под старину, старинными пепельницами, изысканными настольными лампами — все это должно было внушить вошедшему мысль о значимости хозяина и огромной (под стать размерам письменного стола) работе, которую этот хозяин проводит.

Другое дело, думал Олег, что во многих случаях (далеко не во всех, конечно) хозяева кабинетов сами забыли, когда подходили к этим полкам, книги в таких кабинетах годами стояли нетронутые, а столы, лампы и шкафы представляли собой прекрасно продуманную декорацию для приемов посетителей, а в последние годы — и для разговоров хозяина по скайпу. В тщательно продуманный, хотя и сделанный с должной долей рабочей небрежности кадр попадало все, что нужно, в нужном количестве и качестве, и человек, глядящий с другой стороны страны или планеты на хозяина кабинета, должен был испытать необходимое почтение и проникнуться масштабом значимости своего собеседника.

Ничего подобного не было в кабинете Фелпса. Огромное, почти во всю стену окно с потрясающим видом на долину, где над дальними горами горел закат.

Легкие столы с компьютерами — они образовывали что‑то вроде полукруга, и компьютеров было не меньше пяти. Исписанная синим и красным маркерами белая доска на стене.

Большой телеэкран — опять же на стене. Все это скорее походило на какой‑то пункт управления, диспетчерскую, может быть, чем на пристанище почтенного профессора‑медика.

— А профессор‑то наш молодец, — заметила Сандра вполголоса, и Олег кивнул. Хорошо, когда коллеги оценивают ситуацию в том же ключе, что и ты. Олег представил себе, какие озадаченные лица были бы у некоторых его знакомых, сюда попавших, и улыбнулся про себя.

— Если я вам здесь не нужна, — проговорила Зоя, — я вернусь в гостиную. — Мне неловко заставлять людей ждать, они же пришли ко мне… Разумеется, я полагаюсь на вашу скромность, наружный осмотр — и это все.

— Благодарю вас. — Олег с Сандрой подошли к столам и стали смотреть на экраны компьютеров.

Один был включен на сайт медицинской библиотеки, на другом виднелись неровные линии биржевых котировок, на третьем шла новостная программа, на четвертом был персональный медицинский сайт Фелпса. Олег нажал на кнопку — более пятидесяти вопросов за сегодня, активность немаленькая… Разбираться, кто и о чем спрашивает, он пока не стал.

— Посмотрите! — Сандра стояла у противоположной стены, большая часть которой была укрыта матерчатой занавеской. Так в былые времена в целях секретности укрывались карты в каких‑нибудь военных или полицейских кабинетах. — Я думаю, что, если мы сюда заглянем, это не нарушит нашего обещания о поверхностном досмотре…

Олег подошел к коллеге, отодвинул в сторону занавеску. Опять же — доска, но на этот раз стеклянная, с налепленными вырезками из газет, фотографиями и цифрами.

Олег разобрал названия крупных медицинских страховых компаний Blue Shield of California, Blue Cross of California, Kaisers и еще, и еще — они были соединены стрелками с квадратиками поменьше, где тоже были какие‑то названия, Олегом слышанные, но непонятно, в какой связи. Крупные зеленые и желтые цифры рядом с каждым квадратом, обведенные фломастером вырезки из газет, какие‑то странные фото людей, групповые и портретные, — все это больше напоминало оперативные схемы, какими пользуются спецслужбы при расследовании текущих дел, и никак не ассоциировалось с профессорским кабинетом…

Олег посмотрел на Сандру.

— Еще не знаю, — сказала Сандра раздумчиво, — вроде что‑то с системой здравоохранения?

— Похоже. Сделай пока фото, чтобы потом подробнее разобраться.

Обойдя неторопливо кабинет, Олег подошел к книжным стеллажам — они занимали стену, противоположную окну. Энциклопедической литературы и подписных изданий здесь вообще не было. Только отдельные книги. Дорогих фолиантов — раз‑два и обчелся, главным образом — рабочие обыденные книги. Корешки поблекли, золотое тиснение стерлось — видно было, что к ним возвращались неоднократно.

Специальная литература по кардиологии занимала три полки. Имена авторов Олегу ничего не говорили, да и названия работ, если честно, мало о чем могли сказать неспециалисту. Рядом — книги по философии. Очень интересный выбор философов — от древних до современных. Рядом на одной полке — и Платон, и Кьеркегор, и Декарт, и Паскаль. И рядом фамилии, которых Олег не знал, видимо, современные философы, а Олег уже и забыл, когда в последний раз открывал книгу по философии.

И целая секция художественной литературы. Эта полка, подумал Олег, могла бы находиться в квартире любого московского интеллигента — настолько привычен для человека русской культуры был выбор книг: европейские классики, от Гюго и Бальзака до Свифта и Голсуорси. Американская литература — от Лонгфелло и Эмерсона до Джона Огдена… И Достоевский. И Толстой. Про себя Олег подумал, что это — редкая коллекция, где случайных книг, по‑видимому, просто нет. А это что за маленькая, почти невидная полочка слева внизу? Уже не книги, а несколько коробочек — лекарства, видимо. Что, интересно, профессор здесь держал? Среди препаратов, Потемкину незнакомых, — коробочка с красноречивым черепом и костями, нарисованными фломастером. Внутри — тонкие ампулы с белым порошком, похожим на сахарный песок. Цианид калия? Похоже… Зачем это Фелпсу в рабочем кабинете?

Да, замечательный профессор Фелпс… Был замечательный профессор Фелпс, уточнил про себя Олег и почувствовал ломоту в правом виске — первый признак вечерней мигрени…

Сандра времени не теряла — она сделала снимки и общего вида комнаты, и книжных полок, и компьютерных экранов — будет Киму завтра дополнительный материал для работы.

— Ну что, пообщаемся с гостями? Ты начнешь?

— Пошли, шеф!

Приближаясь к гостиной, они слышали веселые голоса и женский смех. На траурную поминальную вечеринку это мало походило. Олег кашлянул нарочито громко, и голоса затихли.

— Спасибо за разрешение побыть в кабинете покойного профессора Фелпса. — Олег говорил нарочито официально. — Это мне и моей коллеге уже дало многое, теперь, если можно, несколько вопросов. Но, хочу вас предупредить, вопросы могут быть такие, которые никто не склонен обсуждать даже в присутствии близких друзей.

— Так что, если хотите, — вступила Сандра, — наши беседы можно перенести на завтра. Может быть, имеет смысл так и сделать?

— Я не собираюсь ехать в полицию. — Зоя была раздражена.

— Мы не полиция, мадам. — Сандра парировала без тени раздражения. — И, что касается вас, мы с шефом можем завтра зайти к вам снова. И с вашими друзьями можем встретиться таким образом, чтобы не слишком нарушать их планы.

— Я у себя с утра до шести — в любое время, — с готовностью отозвался Майкл Сатырос, протягивая Сандре визитную карточку. — Заходите, рад буду помочь.

— У меня — репетиции с утра до трех. Потом можем встретиться в удобном месте. Честно говоря, мне не с руки принимать вас в театре… — Грэг был снова слегка пафосен.

— Я живу неподалеку отсюда, в Студио‑Сити, — сообщила Элен. — День у меня завтра практически свободен — ну после двенадцати, конечно, до этого я ничего не назначаю, потому что никогда не знаю, как у меня пройдет ночь. Бывает, до утра глаз не сомкнешь… Значит, после двенадцати — и до семи. В семь у меня заседание благотворительного комитета.

Зазвонил мобильный, и Олег, коротко ответив, попросил собеседника обождать:

— Я должен договорить, консультант Амальдено условится с вами о наших встречах завтра. Жду в машине, — это уже Сандре.

Он прижал телефон к уху и вышел из дома. Подошел к автомобилю и сел, не заводя мотор. Разговор по телефону он закончил быстро, и мысли его, признаться, были сейчас далеки от приятеля, который приглашал его на концерт замечательной певицы. Олег испытывал, как это принято говорить, смешанные чувства. Во‑первых, он был раздосадован тем, что не удалось поговорить с Зоей сегодня. Убийства раскрываются по горячим следам — или не раскрываются вообще, эту мудрость своего учителя Бене Олег хорошо помнил. Во‑вторых, Олег не был уверен, что посещение друзей не было Зоей организовано специально, уже когда она с Потемкиным договорилась о встрече. Если это так, дама не хочет общаться. Почему? То, что она мужа не любила или, во всяком случае, относилась к нему критически, она сама демонстрирует на каждом шагу. Для чего, кстати? Могла бы и совсем иначе вести себя, создать некую видимость траура, надеть большую черную шляпу и глубоко черное платье с блестками… Олег знал, кого имел в виду, — так одевалась в трауре по мужу лет семь назад госпожа Венесус, Милендия Венесус, которая, как потом выяснилось, и организовала убийство своего мужа Горацио, наркобарона.

В‑третьих… В‑третьих — эти друзья Зои. Они явно оказались в доме неслучайно. Америка — не Россия, здесь внеплановых визитов не бывает, а если придет кто‑то — дверь, конечно, откроют, но вот пригласят ли в дом — большой вопрос. Ладно, так или иначе — они пришли, чтобы Зоя не была одна в эти минуты… Понятно. Похвально. Но почему именно эти трое? Какую роль они играли в жизни семьи Фелпс? Или, подумал Олег, тут не о жизни семьи Фелпс надо говорить, а о жизни Зои — может, именно это она и хотела сотрудникам группы сказать? Что у нее — своя жизнь. Пожалуй, именно так. Потому что Элен — это ее ближайшая подруга, об этом Олег знал из материалов дела. Этот бизнесмен Сатырос — друг Элен. Значит, надо узнать, что он за бизнесмен — на корпоративного деятеля он никак не похож. Кто он? Гражданский муж — так это называлось в России, а здесь это называют «бойфренд». Даже если бойфренду и герлфренд по восемьдесят — только так и называют. И они сами не разрешают называть себя мужем и женой — ибо очень ценят имеющийся статус. Ладно… Чужая жизнь — потемки. Кто остается? Грэг. Он представлен как выдающийся актер. Забудем, однако, на минуту о его профессиональных качествах. Кто он для Зои? Любовник? Друг? Товарищ детства? А вот тут уже явное противоречие с правилами американской пуританской морали. Тут к браку или даже к содружеству «бойфренд — герлфренд» относятся очень серьезно. Если ты не занят — и быстрые знакомства, и моментальный, почти мимолетный, секс — нет преград: ты свободный человек в свободной стране, в школе учат правильно применять противозачаточные средства, по интернету ты видишь такие подробности любого интима, которые предыдущим поколениям и сниться не могли… Свобода! Но! Но. Но… Если у тебя на руке кольцо, будь готов, что тебя презрительно отвергнут. И это не будет показухой. Правило — если женат, то будь только с женой, — общепринятое правило, и в Штатах к нему относятся очень всерьез.

Итак, Грэг — скорее всего, любовник Зои. И предстоит выяснить, какие у них отношения, какие у него могут быть планы в связи со смертью Фелпса — в общем, все, что надо знать в этих случаях. Вот этим Сандра и займется завтра — прямо по специальности.

Но вот что мучило сейчас Олега больше всего — полная неясность с мотивом убийства. Обычно на исходе первых суток расследования Олег уже внутри себя знал примерно, чего ждать. Не в смысле деталей, нет, даже не в смысле имен или фактов… Он для себя знал, с какой примерно стороны была угроза убитому. Из семьи? С работы? Из внесемейных личных отношений? Из внерабочего бизнеса, которыми жертва тайно занималась? Наконец, из стечения необычных обстоятельств, пока никому не ясных? Они прояснялись обычно потом, в процессе следствия, но наличие каких‑то темных поначалу факторов уже обозначалось на первой стадии расследования.

А в этот раз Олег вслушивался в себя — и не слышал ровным счетом ничего. И злился, и досадовал. Даже наличие «темных факторов» никак не проявлялось пока.


* * *


— Вам не наскучила стариковская болтовня? — Митчелл посмотрел на Лайона пристально. Видимо, остался удовлетворен, потому что налил себе еще на два пальца виски и приготовился продолжать.

Что до Лайона — ему даже профессиональных навыков применять не приходилось для того, чтобы выказать искреннюю заинтересованность. Он был из породы людей, которых президент Грант называл беседчиками — в те давние времена, когда не существовало опросов общественного мнения, а потребность изучать это самое мнение уже была, — тогда вот «в народ» направлялись беседчики — люди с целью беседовать на ту или иную нужную тему. Эта професcия, как, может быть, никакая другая, требует умения заинтересованно и вдумчиво слушать.

И Лайон этим умением обладал вполне. Тем более он уже смирился с тем, что из офиса сегодня до ночи не уйдет — так что спешить некуда.

— Так вот, любви между Джеем Хонкином и Анжеликой, судя по рассказам тех, кто их знал, и моего отца в том числе, можно было только позавидовать.

В книгах пишут о такой любви в великих книгах типа Шекспира, которого знают все, или в бульварных романах, которые вы можете купить в лавке старых книг по девяносто девять центов, а если захотите свежачка — они вам обойдутся немного дороже, — так вот, в любовных романах — в них тоже пишут о такой любви, и никогда — слышите, никогда — не переведутся женщины, которые будут плакать и вздыхать над этими романами… А университетские профессора и прочие ценители нам будут рассказывать басни о большой литературе…

Не удивляйтесь, молодой человек, в моей долгой жизни кем только мне не пришлось побывать — я и книги писал. Воспоминания свои. И понял, что это занятие столь же презренное — и столь же благословенное, если хотите, — как любое другое. Ни из чего в этой жизни не надо делать фетиша.

Лайон кашлянул в кулак.

— Я ценю вашу деликатность, — продолжал Уоррен, — ваше здоровье! Но я не ушел от темы. Дело в том, что эта любовь между Джеем и Анжеликой была в Голливуде тех дней своего рода легендой.

Они и были, я думаю, единственными в своем роде, потому что Джей настолько эту любовь ценил, что никогда и нигде — ни на голливудских приемах или раутах, ни на балах, ни на официальных мероприятиях — с Анжеликой не появлялся. А этих мероприятий тогда уже было достаточно. Умные цепкие ребята, хозяева Голливуда, поначалу видевшие в кино то, чем оно и было, — прибыльный бизнес, так вот, в двадцатых годах эти ребята начали соображать, что у них в руках не просто бизнес, а нечто большее — управление стилем жизни, мыслями и стремлениями миллионов.

Вот тогда и начала создаваться голливудская психология, которая триумфально шествует по миру и сегодня… А тогда только закладывались ее основы — но это как на стройке: здания еще нет, а каркас уже поднимается.

Джей Хонкин ни в коем случае не хотел, чтобы его возлюбленная участвовала во всей этой суматохе. Он ей прямо говорил: «Я тебя слишком люблю, чтобы ставить эту любовь под угрозу. Я не хочу тебя терять!» И ей это поначалу даже нравилось, потому что, чтобы оставаться с ней, он не ходил на самые фешенебельные приемы, пропускал встречи с сенаторами, президентами и другими тузами, — словом, это льстило ее самолюбию, тем более что Джею ничего имитировать не нужно было — он ее и вправду безумно любил.

Но почему я сказал, что ни из чего, слышите — ни из чего в этой жизни не следует делать фетиша? А вот поэтому и сказал. Фетишированная любовь Джея и Анжелики оказалась домом на песке.

Я уже сейчас и не знаю точно, как это началось, но, думаю, все было очень обычно. Красивой молодой женщине надоело оставаться в тени. Ну да, Джей уделял ей много внимания, но у Джея помимо нее была огромная жизнь — и съемки, и балы, и поездки на яхтах, и полночная охота с какими‑то миллионерами… А у нее был Шеппард‑Хауз, служанка и шофер, который мог в любой момент отвезти ее куда угодно, но только не туда, где был Джей, — об этом Анжелика знала точно.

Что? Да, вы правы — именно поэтому ей безумно хотелось туда, куда Джей закрыл ей вход — как он уверял, ради их прекрасной любви.

И вы уже понимаете, что ничем хорошим это закончиться не могло — и не закончилось.

Жизнь, конечно, умнее нас. И в жизни все было не так просто, как сейчас выглядит в моем пересказе. Но отца в свое время эта история очень затронула — поймете скоро, почему. С этого и начались всякие разговоры о «тайнах Шеппард‑Хауза»…

Но тогда, в середине двадцатых, до этого было еще далеко, Джей купался в лучах славы, Анжелика — в море его любви, и ничто не предвещало краха.

А крах начался, как это нередко бывает, там, где его совершенно никто не ждал. Крах начался в Голливуде. Сейчас уже никто об этом не помнит, но где‑то в конце двадцатых «великий немой» заговорил. Сначала робко, а потом все смелее на экран пошли звуковые фильмы. Для нас с вами это просто факт, и не более… Мы сейчас привычны к любым техническим усовершенствованиям, экранам любой формы, звуковым эффектам и прочему… А тогда, в годы, о которых я говорю, в кино произошла революция. И не только техническая — эта революция сменила власть — не в Голливуде, разумеется, — голливудская верхушка от этого переворота только окрепла. Сменилась власть актеров — потому что те, кому не было равных в немом кино, в звуковом, за редчайшими исключениями, просто не могли работать. Потому что речевые характеристики и вообще необходимость говорить на экране не были сильными сторонами этих, безусловно, талантливых людей.

В те годы было много голливудских трагедий, даже самоубийств… Сейчас об этом все забыли. Люди вообще с готовностью все забывают, вы замечали, наверное?

Но представьте себе на минуту, что переживал тот же Джей? Звезда, кумир, человек, которому везде рады и, кажется, все подвластно — и вдруг… не получается одна звуковая роль, без успеха проходит другая, а третьей ему просто не предлагают.

И вот он видит, как люди, вчера искавшие его расположения, отводят глаза, переходят на другую сторону улицы, не отвечают на телефонные звонки. Кроме того, Джей привык жить на широкую ногу. Пока поток денег притекал к нему исправно — все было в порядке. Но вот вместо потока образовался ручеек, а потом и вовсе прекратились поступления. Сбережения? Это сейчас у ведущих актеров есть финансовые консультанты, которые, по существу, управляют их делами, тогда киноиндустрия была в поре рассветной, и ничего подобного не было. У Джея Хонкина, во всяком случае, потому что он был из категории людей, которые умеют с удовольствием пользоваться жизненными благами, не слишком задумываясь о том, что будет завтра.

Но задуматься пришлось. И дом в Беверли‑Хиллз, и Шеппард‑Хаузе, и автомобили, и прислуга — все это требовало больших денег. Не говоря уже об Анжелике, которая привыкла, что все, что ей только приглянется, немедленно для нее приобреталось. Изначально сама Анжелика была девушкой достаточно скромной и неизбалованной, но попробуйте пожить так, как она жила, — вы увидите, как быстро привычка к роскоши войдет в вашу плоть и кровь.

Джей Хонкин переживал свое падение ужасно. Он продал дом в Беверли‑Хиллз, рассчитал многих слуг, продал вторую машину — но месяцы летели, работы не было, и деньги вновь подходили к концу.

Помимо всего прочего, Джей потерял уверенность в себе. Былая, «дозвездная», жизнь не воспитала из него борца. Он был неплохим актером — но выяснилось, что для звукового кино он нехорош. Он был неплохим парнем — но мы с вами знаем, что это не профессия. А бороться за себя Джей не умел.

Дальше… Дальше было плохо. Знаете, когда какой‑нибудь самец, «мачо», как их теперь называют, вдруг теряет уверенность в себе в постели? Это может случиться даже тогда, когда у человека все в порядке, а у Джея порядка как раз и не было… И вот неуверенность в себе стала проявляться в быту. Он нервничал, устраивал скандалы — прежде этого совершенно за ним не замечалось. Он придирался по мелочам к прислуге. И он стал ревновать Анжелику.

Потому что, когда ситуация его стала шаткой и он перестал быть суперзвездой, он изменил прежнему правилу и начал появляться с Анжеликой повсюду. Красивая женщина рядом — это в глазах людей тоже один из символов преуспевания, теперь Джей вынужден был с этим считаться, хотя вряд ли он себе когда‑нибудь сам признавался в этом. Анжелика, естественно, пользовалась успехом — она была и красива, и сообразительна, и разговор умела поддержать. Возле нее образовался круг поклонников. Тут были и актеры, и режиссеры, и художники… Джей про себя наверняка скрежетал зубами, но поделать ничего не мог.

Служанка слышала однажды вечером после приема, как он говорил Анжелике: «Ты знаешь, как я тебя люблю. Ты знаешь, что, если я увижу тебя с кем‑то, я тебя просто убью…» «И глаза у него при этом, — сообщила намного позже полиции эта почтенная леди, — глаза у него при этом наливались кровью так, что страшно было на него смотреть».

Тем не менее внешне они еще долго выглядели идеальной парой. Возможно, и в самом деле Анжелика не шла ни с кем дальше обычного флирта. Может быть, она и вообще никогда Джею не изменяла. Но вот на сцене появился Генри Шоэн — преуспевающий бизнесмен, строитель, инвестор, который вкладывал деньги во все, что можно, — и в нефтяной бизнес, и в золотые прииски — и вкладывал удачно, везде выигрывал. Он стал потихоньку пробовать силы и в кино. Один фильм, другой… А третий фильм, «Джипси», — слезливая мелодрама — принес ему настоящий коммерческий успех.

В начале тридцатых он стал другом четы Джей — Анжелика. И вот через какое‑то время Джею после большого перерыва предложили роль — разумеется, в фильме, где продюсером был Генри Шоэн. И разумеется, он принял это предложение. Фильм получился так себе, но фильм есть фильм, Джей снова стал получать какие‑то деньги, приободрился — и казалось, что жизнь налаживается.

Джей даже после долгого перерыва встретился с моим отцом (а надо сказать, жилец он был очень аккуратный, что бы там у него ни происходило — плату за аренду дома вносил день в день, одним словом — мечта владельца дома…). Перерыв в их встречах был потому, считал мой отец, что самолюбивый Джей не желал, чтобы домовладелец его видел не в привычном публике образе героя. А теперь вот Джей снова договорился о встрече, посидели они с моим отцом, выпили, Джей заплатил за три месяца вперед, чего уже давно не делал, и пригласил моего родителя на премьеру нового фильма.

Отец рассказывал мне, что выглядел Джей как в лучшие времена — бодрый, цветущий, полный планов на будущее. Тем не менее это был последний раз, когда отец видел Хонкина живым.

Прошла премьера фильма, а через неделю Джей и Анжелика исчезли.

Просто исчезли, никому ничего не сказав, никого ни о чем не предупредив…

Вначале это не вызвало особого беспокойства — Голливуд есть Голливуд, и прихоти здешних обитателей привычны.

Обыватель что считает? Раз это звезды, они просто должны себе позволять то, чего он, обыватель, позволить себе не может. Тем более что у четы Хонкин в последнее время все было в большом порядке.

Через неделю, однако, началось беспокойство. Первым забил тревогу Брайан Уэлси — режиссер следующего фильма, который продюсировал Генри Шоэн. Как вы понимаете, у него Джей тоже должен был сниматься. Но не появился ни в назначенный день и час, ни на следующий день.

Брайан приехал в Шеппард‑Хауз, где не нашел никого, кроме изнывающих от безделья служанки и шофера — вполне уверенных, впрочем, что все в порядке и хозяева не сегодня завтра вернутся.

Ничего не дал и звонок Шоэну — тот решительно ничего не знал или, по крайней мере, сказал, что не знает. Шоэн, отвечая своему режиссеру, тоже не проявил внешне особого беспокойства, но человек он был активный и деятельный — а потому, не сказав ничего Брайану, тут же предпринял свои шаги — нанял знакомого частного детектива, который уже не раз выполнял для него всякие щекотливые поручения, связался с общими приятелями — без успеха, впрочем, и, прождав еще три дня, велел Брайану найти другого актера на роль, которую должен был играть Джей.

Бизнес есть бизнес, тогда вообще средний фильм снимался за месяц, а деньги терять никакая дружба не заставит.

Особенно долго ждать, однако, не пришлось. Частный детектив позвонил из Солт‑Лейк‑Сити, где в гостинице застрелился Джей Хонкин. Он там провел в одиночестве последние три дня, по словам менеджера отеля, пил беспробудно, а на четвертый день утром горничная, пришедшая в его номер убирать, застала его за столом, уставленным бутылками с шампанским (он почему‑то все эти дни пил только шампанское), с пулевой раной в правом виске и пистолетом, валявшимся рядом. У полиции не было сомнений, что произошло самоубийство, на том и порешили. Зенит славы Хонкина к тому времени давно миновал, да и приехал он в таком виде, что узнать в нем прежнего экранного героя было трудновато.

Правда, когда стало известно, кто именно покончил с собой в номере отеля «Сплендид», туда кинулись журналисты не только из Солт‑Лейк‑Сити, но и со всей страны. Имя Джея, как в былые времена, появилось на первых полосах газет, репортеры терялись в догадках, полиция Юты и Лос‑Анджелеса не так много могла прибавить к известному. Выяснилось, что Джей уехал из Лос‑Анджелеса на старом автомобиле, который купил в предыдущий понедельник утром у владельца какой‑то заштатной автомастерской. Приехал он сначала в Лас‑Вегас. Вегас тогда только начинался. И вот в первом казино, «Пэр‑о‑Дайс», он провел три дня. Играл в блэк‑джек и опять же пил не просыхая. Менеджер, давний знакомый Джея, был удивлен: никогда в прошлые приезды Джей себя так не вел, но мало ли? В Неваде (а Лас‑Вегас — уже Невада), в отличие от Калифорнии, официально разрешена проституция. По словам сотрудников отеля, Джей Хонкин этой услугой широко пользовался. Вы еще не устали, молодой человек?

— Я здесь, чтобы вас слушать. — Лайон совершенно не представлял, как эта давняя история возвышения и краха актера может отозваться на убийстве, которое он расследует. Однако Олег учил его, что никогда не знаешь, что именно в расследуемом деле будет важным, — а Лайон относился к Олегу трепетно, и его профессиональные советы были для Лайона почти катехизисом. — Я вот хочу спросить, а что же стало с Анжеликой?

— Молодой человек, я ведь опытный рассказчик, как вы заметили. — Митчелл довольно улыбнулся. — Я и паузу сделал для того, чтобы вы имели возможность задать этот вопрос… Да, а где же Анжелика? А нигде. Уже и тело Джея привезли в Лос‑Анджелес и устроили пышные похороны на кладбище Форрест‑Лоун (платил за все, разумеется, Генри Шоэн), уже и газетная шумиха смолкла, ушли работать к новым хозяевам англичанка и шофер Хонкина, уже и три месяца, оплаченные Джеем, прошли, и мой отец стал не торопясь подумывать о том, кому сдать особняк — а от желающих отбоя не было. Наши люди, как вы знаете, обожают соприкасаться с чем‑то, связанным с жизнью знаменитостей. А тут звезда первой величины — смерть Джея временно вернула его в этот ранг. Так что было много желающих поселиться в Шеппард‑Хаузе, но мой отец не спешил. Он был такой вообще человек — никогда не спешил. Особенно если решение выглядело очевидным.

Такая у него привычка была — дать событиям «отстояться» и тогда уже сделать окончательный шаг. Он мне так говорил: «Время часто решает многое само по себе. Иногда промедлишь час — и упустишь миллион. Но чаще промедлишь месяц — и найдешь этот самый миллион. В этом и есть мудрость бизнесмена: решать где ждать, а где спешить…»

Что‑то, видимо, ему мешало сдать этот особняк немедленно, неужели он что‑то чувствовал? — поверить не могу. Однако, раньше или позже, въехали в Шеппард‑Хауз новые жильцы. Понаслаждались тем, что живут там, где жили легендарные личности, — и все пошло своим чередом. Вскоре все и думать забыли об этой истории — люди вообще все быстро забывают. Разве что время от времени появлялась в какой‑нибудь бульварной газетенке статья типа «Тайна Анжелики и Джея». Или «Таинственное исчезновение красавицы»…

А потом и этих публикаций не стало. Так жизнь и шла своим чередом, пока в Вудланд‑Хиллз не случился — уже, кажется, году в сороковом или около того — огромный пожар. Ну вы в Калифорнии не первый день и знаете, как здесь все легко загорается и хорошо горит. Особенно дорогие районы, горные склоны, поросшие лесом. Вон Малибу, совсем недавно я там проезжал — весь склон черный, обгоревший, или Калабасас. Сейчас это непросто себе представить, но тогда и Шеппард‑Хауз стоял практически в лесу — не было еще в том районе массовой застройки. Ну и начался как‑то летом пожар, и огонь подступил вплотную к дому. Жильцы, естественно, были заранее эвакуированы — когда пламя еще только начиналось, время было. Вы видели, как дом стоит? Туда и сейчас, если со стороны холма, автомобиль не подгонишь, а уж тогда и подавно. Одним словом, не сумели пожарные отстоять особняк, и то крыло его, которое к горам обращено, ночью загорелось. К счастью, ветер, который мешал пожарным, стал стихать, и дом потушили довольно быстро, большая его часть осталась огнем не затронута. А отец — он тогда уже был немолод, но всю ночь был на месте и наблюдал за происходящим, как он мне рассказывал, — вздохнул с облегчением. Поблагодарил пожарных и уехал домой спать, рассчитывал вернуться днем, чтобы оценить, какие потери и что надо сделать для будущего ремонта.

Но долго спать ему не пришлось — позвонил шеф пожарных, давний знакомец отца: «Срочно приезжай!» — «Брось, Клайд, я утром все равно приеду. Двое суток не спал…» — «Пожалеешь!» — только и сказал Клайд и бросил трубку.

Конечно, отец через полчаса был на месте.

И Клайд Петерс, ни слова не говоря, повел его в обгоревшее крыло. Пробирались они через какие‑то балки, отодвигали куски обгоревшей материи. Наконец Петерс остановился:

— Вот, смотри…

Отец мне рассказывал потом, что глазам своим не поверил. В руинах дома стоял, прислоненный к стене, обгоревший скелет. А там внизу было такое помещение потайное — отец о нем и думать забыл. Его Шеппард, архитектор, сделал специально, как секреты делали в старых шкатулках… Вообще, про этого Шеппарда — отдельный разговор. Дом он построил прекрасный. О нем говорят — сказочный. Поэтому его профессор Фелпс и купил. Но, скажу вам откровенно, я его поэтому и продал. Не хочу на старости лет никаких секретов, хочу, чтобы все было просто и ясно.

А эта комната — внизу, в полуподвале, — была так хитро расположена, что можно годами жить в доме и о ней ничего не знать. Что, собственно, с жильцами, которые Джея Хонкина сменили, и произошло. Сам мой отец мне признавался, что он о существовании этой комнатки и думать забыл. А вот теперь, стоя над обгорелым скелетом, вспомнил. И вспомнил, что Джей знал про эту комнату. А больше — никто.

И стало быть, скелет в Шеппард‑Хаузе должен был принадлежать Анжелике, больше некому. И правда, наклонившись, увидел отец на запястье скелета довольно массивный браслет из золотых монет. Его Анжелика никогда не снимала — он у нее вроде бы талисманом был.

— Полицию вызвали уже? — спросил отец.

Клайд кивнул.

— Сам понимаешь, я скандала не хочу, но тут иначе никак.

Приехавшим детективам отец все и рассказал. Просил об одном — обойтись без огласки. Как ни странно, это получилось. Журналисты к нашим пожарам привыкли, знали, что ловить тут нечего, а о скелете никто из пожарных не проговорился — повезло отцу.

Дом быстро отремонтировали, жильцы, естественно, еще до ремонта съехали, а новых отец брать не стал: рассказывать о находке в доме он не хотел, а не рассказывать, по калифорнийским законам, нельзя. Так что отец сам в этот дом переселился да и жил припеваючи.

Только однажды надумал он кое‑что в доме перепланировать. Вызвал строителей, набросал чертежи.

И что вы думаете? Нет, трупов и скелетов больше не находили, а вот нашли дополнительное помещение, где стоял маленький алтарь и было изображение какого‑то индейского бога — Вишны, кажется. Шеппард, оказывается, исповедовал индуизм, вообще он увлекался эзотерикой. Отец тогда рассвирепел, но обижаться было не на кого — Шеппарда к тому времени давно на свете не было.

И, что самое плохое, эту историю подхватили журналисты. И стали обсуждать на все лады, что еще Шеппард‑Хауз скрывает. Вот так и началась дурная слава этого дома.

— А что же с Анжеликой?

— Отец ничего не стал делать. Родственников у нее не было, никто ее поисков не вел — так что для всех ее исчезновение осталось тайной, да и только.

— Но отец‑то знал?

— Он и сообщил полиции о том, что знал…


* * *


Помощников хорошо иметь — всегда можно на них спихнуть то, что делать не хочется. В данном случае беседы с Зоей и ее друзьями Олег, не колеблясь, поручил Сандре, вполне уверенный, что получит вечером грамотный подробный доклад со всеми цифрами и фактами.

Означало это, кроме всего прочего, что решительных прорывов он на том фронте не ждал. Правда, были у него от этих людей только внешние, поверхностные впечатления — но не было сигнала тревоги. Да, Зоя мужа не любила, но если подсчитать, какое количество жен собственных мужей на дух не выносят — ууу‑уу… А что это означает? Ну не мотив для убийства, точно.

Олег закончил с утра дела, которые прервал в связи со срочным вызовом, пересмотрел свежую почту, ответил на имейлы — он на них обычно отвечал немедленно. А потом направился в клинику Фелпса — ни с кем не созваниваясь, ни о чем не договариваясь. Было у него желание посмотреть, как эта клиника работает в обычный будничный день.

Неторопливо проехал он по бульвару Голливуд, мимо китайского кинотеатра и зала «Кодак», где постоянно толпа, где люди теснятся, рассматривая автографы звезд в бетоне и отпечатки их ладоней и ступней.

«Интересно, — думал про себя Олег, — почему люди наделены потребностью создавать себе кумиров и потом им старательно поклоняться? Что привлекает туристов со всей земли на этот стометровый отрезок мостовой, где по тротуарам вмонтированы звезды розового мрамора с медными сердцевинами и именами, которые никто не знает… В самом деле, как ни мощна голливудская рекламная машина — а мощнее, пожалуй, в мире нет, — все равно людская память избирательна. Сколько имен любимых актеров вы помните? Пять? Десять? Ну никак не больше пятнадцати… А звезд — их вон сколько… И по американской политкорректности звезды посвящены не только актерам, но и операторам, и звуковикам, и монтажерам, и художникам… Идут люди, читают незнакомые имена, радостно толкают друг друга локтями, когда увидят знакомое имя — будто и вправду встретили живого Джона Траволту или Роберта Де Ниро. Кумиры, кумиры, никак мы без вас не можем…»

Этот участок города, известный всем теперь как перекресток Голливуд — Хайланд, в нынешнем виде создавался на глазах Олега. Когда он впервые попал в Лос‑Анджелес, китайский кинотеатр и многие окружающие отели, музеи и магазинчики, конечно, были. Но вот зала «Кодак», пятизвездного отеля «Ренессанс» и многоэтажного торгово‑туристического комплекса между ними не было и в помине. И гигантского подземного паркинга не было. Все это построили после, и построили очень быстро — когда принято решение, американцы это умеют. И вот тогда этот комплекс приобрел сегодняшний вид, и число туристов, и так немалое, удвоилось.

Но вот толпы приезжих со всего мира и развлекающие их неизбежные грубо загримированные Мэрилин Монро, Майклы Джексоны, Бэтманы, Кинг‑Конги и индейцы на тротуарах (чтобы туристам было с кем фотографироваться) остались позади, еще одна загруженная улица — и выезд на фривей. В это время дня он не то что свободен — свободных фривеев в ЛА не бывает ни днем, ни ночью, но, скажем так, не перегружен.

Остался слева въезд Голливуд‑Боул, и Олег не то чтобы вспомнил — просто увидел перед собой Ричарда Фелпса, который машет ему из ложи… Олег перестроился и стал на знаменитый 101, который тянется отсюда до Сан‑Франциско точно, а куда дальше — Олег просто не знал. Но так далеко ехать ему сейчас не надо было. Сколько там до Вудланд‑Хиллз? Миль десять‑двенадцать. По лос‑анджелесским меркам, вообще ничто. Нормальный фривей — это миля в минуту…

Съехав на Вудлейк, Олег повернул на неширокую улицу и уже через три минуты был у Шеппард‑Хауза. Он не стал заезжать на паркинг клиники. Хотелось просто для начала погулять вокруг, оглядеться. Войти в обстановку. Это Олегу помогало не раз. И даже помимо рабочей необходимости улицы и дома имеют свой язык, свои привычки, свои приметы. Иногда внешне ничем не примечательное здание куда интереснее и важнее, чем места, куда народ валом валит. А тут — ничего себе, особнячок с таким архитектором, такими хозяевами и такой историей. Олег вспомнил утренний доклад Лайона и покачал головой. Говорят, и часто, что писатели выдумывают жизненные ситуации, приукрашивают происходящее. А ведь жизнь нередко бывает литературнее и театральнее любых придумок. Взять хотя бы историю дома, вокруг которого неторопливо прогуливался сейчас Олег.

Но история историей, а пока следовало проверить, как именно можно попасть в особняк. Есть два входа — снаружи, так сказать, центральный. И еще один — сзади, с паркинга. Есть и еще малозаметная дверь в боковой части здания. Непонятно, это дверь, ведущая в подсобные помещения, или просто дверца какого‑то встроенного шкафа, где хранится оборудование. Дверь выкрашена неброской бежевой краской и заперта.

Дверей больше нет, но вот с другого конца здание опоясано живописным балконом. Непонятно, какие помещения там были раньше — небось гостиная с видом на долину. Сейчас там, кажется, приемная. Но не весь балкон принадлежит приемной, а куда выходит остальная часть? Это важно, хотя бы потому, что горный склон подходит тут к балкону очень близко, и физически нормально подготовленный человек может оказаться на балконе без особых усилий… А дальше — путь открыт. Куда? Проверить.

Боковых наружных пожарных лестниц, как в Нью‑Йорке, в Сан‑Франциско или в том же даун‑тауне Лос‑Анджелеса, в Шеппард‑Хаузе нет. Значит, надо посмотреть, где ход на крышу. Тот замечательный монтер, которого полиция задержала — скорее всего, просто, чтобы создать видимость активности, — как он залезал на крышу и спускался?

В здании между тем шла обычная работа. Вот она, жизнь… Хозяина и создателя этой клиники совсем недавно застрелили здесь, в его кабинете, а сегодня все идет так, как будто ничего и не произошло. Так все и должно быть, наверное.

Больных немного, но в клинике Фелпса дело было поставлено так, что их никогда не бывает много.

— Вы же знаете, доктор Ричард терпеть не мог, чтобы кто‑нибудь долго ждал приема. — Кристина, помощница и доверенное лицо Фелпса на протяжении многих лет, называла профессора только по имени. Олег догадывался, в чем тут дело. Кристина была филиппинка. Об исполнительности, внимательности, услужливости филиппинских женщин ходили легенды, да Олег и сам это знал, еще после первого, очень давнего визита в Манилу. Но филиппинцы не могут произносить букву Ф. Совсем не могут. И пытаться тут что‑то исправить трудно, почти невозможно. Значит, нужно искать выход. И выход находится: «Доктор Ричард, босс Ричард». Чем плохо?

Между прочим, не такой уж экзотический это недостаток, как может показаться. Сколько в России людей, для которых произнести букву Р — целая проблема. Вот они и выбирают такие слова, где нет этой буквы. Все естественно.

— И вообще я не знаю, — сказала Кристина тихо, — как я дальше буду здесь работать.

У Олега с Кристиной возникли доверительные отношения еще тогда, когда он приводил к Фелпсу своего московского знакомца. Олег и сам не знал, как и почему это произошло — может быть, потому, что в разговоре Олег упомянул имя Хосе Рисаля, национального героя Филиппин, а потом и прочел две строки из его стихов, которые давно знал.

И Кристина это запомнила и оценила. Вряд ли она была любительницей поэзии, для нее наверняка тут другое было важно — что культуру ее народа знает и ценит человек, выросший в совсем другой культуре.

— Я это вам говорю, — продолжала между тем Кристина. — Знаете, как сейчас тяжело найти работу. Всегда тяжело, а сейчас — особенно.

Олег знал. Шел 2007 год, в стране рецессия, цифры безработицы угрожающе поднимались, и особого просвета видно не было.

— У меня к вам дело. — Олег решил сменить тему. — Я хочу побыть у вас тут некоторое время. Просьба — не обращайте на меня внимания. Время от времени я буду у вас что‑то спрашивать, какие‑то детали мне понадобятся. А какое‑то время буду просто ходить по коридорам и смотреть — объясните сотрудникам, если к вам обратятся, что тревожиться не надо, ничего необычного не происходит. Договорились?

Кристина кивнула с готовностью.

— Тогда — первая просьба: пойдемте к вам в кабинет, и вы мне покажете, как и что вы делаете.

Работать с Кристиной оказалось легко и приятно. Она четко отвечала на вопросы, не говорила лишнего, обращала внимание на важные, с ее точки зрения, моменты.

Особенно интересной для Олега была та часть разговора, которая касалась документального оформления лечебного процесса. Олег, как и большинство людей, не имеющих к медицине профессионального отношения, о медицинских документах не особенно задумывался. Больному нужно, чтобы его вылечили. Помогает лечение — он доволен, не помогает — ругает медицину и докторов на чем свет стоит.

Но то, какое количество времени тратят врач и его помощники на записи в истории болезней, на введение файлов в компьютеры (тогда, в 2007‑м, отчетность в медицине еще была во многом «бумажной»), на заполнение десятков различных форм, — об этом Олег просто не задумывался.

С другой стороны — что же тут необычного? Пациент пришел и ушел, а как следить за тем, какое лечение назначено, какие лекарства, процедуры, какие анализы? Что и как сделано по этим назначениям, что они дали или не дали — как это все запомнишь? Невозможно, конечно, хотя память хорошего врача сродни памяти актера, которая иногда кажется бездонной… Но у актера на сцене есть суфлер, а врач работает без страховки.

Но это — одна сторона дела.

А есть вторая — за врачом осуществляется надзор. То есть никто не лезет в его текущие дела и не отменяет или обсуждает назначенное им лечение — за исключением особых случаев, разумеется.

Но это все — пока дело идет гладко. Но вот ситуация, когда лечение не помогло больному. Он продолжает болеть или, боже упаси, помирает. Вот тут‑то все бумажные и электронные документы уже чуть не в лупу рассматривают в поисках ошибки.

— Минимум четверть рабочего времени на это уходит, — поясняла Кристина. — А я еще вам не говорю о получении денег со страховок. Во‑первых, существует, вы знаете, такая должность — биллер, это человек, который оформляет счета. Врач принял больного — все оказанные ему услуги должны быть положенным образом обработаны, закодированы и переданы в страховую компанию, которая уже будет производить оплату.

Если учесть, что у многих людей страховых компаний как минимум две, — уже понятна сложность задачи.

— Это сначала кажется, что все просто и логично. — Кристина села на своего конька. — Но вот посчитайте, сколько услуг оказывает одна наша клиника. Четыре врача — четыре профиля, у каждого — свой инструментарий, своя техника, свой аппарат. Кроме того, у нас работают специалист по ультразвуку, рентгенолог… Ну а остальные необходимые процедуры и анализы мы делаем на стороне — в специализированных лабораториях. И это — у нас! — Кристина перевела дыхание. — У нас маленькая клиника, доктор Ричард хотел именно такую. А представьте себе — попадаете вы в отделение экстренной помощи! Там десятки специалистов разного профиля, и каждый принимает участие в вашем лечении, и отовсюду приходят вам счета. Это огромная машина. Размеры этой машины даже мне самой трудно представить. Босс, кстати, очень эту систему не любил и ей не доверял. Вы смотрели его выступление две недели назад, на их семинаре? Нет? Хотите кассету? У меня, кажется, осталась запись.

Да, Олег, конечно, хотел посмотреть кассету. Он ведь никогда не видел Фелпса на трибуне. Что же касается счетов за лечение… Скажите о них любому американцу и посмотрите на выражение его лица. У каждого найдется чем поделиться… Олег до сих пор помнит, как один раз оказался в «эмердженси» — здешнем отделении «Скорой помощи». Считалось, что с сердечным приступом, но ребята оказались грамотные и быстро разобрались, что речь идет о неполадках в желчном пузыре. Приступ ликвидировали, Олега отправили ночевать домой, а потом пошли счета — от анестезиолога, от кардиолога, от гастроэнтеролога. И еще — из лабораторий: анализы, анализы, анализы. Да, Олег примерно представлял себе, как работает эта гигантская машина, и про себя не раз молился о том, чтобы с ней не сталкиваться.

Отложив кассету, принесенную Кристиной, на стол в ее кабинете, Олег отправился гулять по клинике. Проверил балкон — так и есть, большая часть его выходит в приемную, но есть еще одна, угловая дверь, ведущая внутрь. Из коридора на этом помещении надпись: «Процедурная». Заперто. Надо проверить, кто и когда здесь бывает. С боковой дверью все просто — там подсобка у здешних техников. И с крышей вроде проблем нет — все именно так и обстоит, как техник кабельного телевидения описывал.

Итак, я пациент и пришел на прием. Выйдем из здания. Вероятно, меня подвезли на паркинг — это сразу уровень второго этажа. Я зашел в клинику и поднимаюсь на третий этаж, скорее всего, в лифте. Прозрачная шахта, и лифт бесшумно скользит в ней, а за стеклянными стенами — чудесный горный склон и небо над ним. Удивительно, но даже орел парит в небе — вроде бы для полной живописности.

Итак, выход в коридор. Общая регистратура. Две девушки с наушниками и микрофонами — чтобы руки не были заняты. Стандартная улыбка.

— Вы к кому на прием?

Олег показал удостоверение. После вчерашнего у девушек вопросов нет. Напротив, ожидание — будет ли Олег спрашивать о чем‑нибудь?.. Нет, не будет пока. Значит, записаться в стандартном листе пришедших. Сесть в кресло и ждать.

— Можно попросить у вас расписание работы врачей?

Пройтись по общему коридору, из которого, как маленькие бухты, углубляются в здание уютные приемные, а в них — кабинеты докторов. У Фелпса и приемная побольше, и кабинет. Но нет, Олег пока сюда не зайдет. Он еще раз воспользуется лифтом — спустится в нем на первый этаж, поднимется на третий. Поможет въехать в лифт старушке в инвалидном кресле — и снова на второй. А здесь ее уже ждут: «Почему вы спустились сами, миссис Сандерсен? Я же сказал девушкам, что я здесь и уже поднимаюсь за вами!» Интеллигентного вида плотный человек решительно вошел в лифт, взялся за ручки кресла и покатил старушку к выходу. Олегу показалось, что он посмотрел в его сторону не очень дружелюбно. С чего бы это? А с того, что человек на работе. А работы тут никто не хочет лишиться… Итак, покатил водитель старую леди. Грамотно покатил — заранее широко распахнул прозрачную дверь вестибюля, двинулся к ожидающему микроавтобусу. Оставил на минуту свою даму в кресле и откинул панель механического подъемника. Давно уже все машины, занимающиеся медицинской транспортировкой, оборудованы такими подъемниками. Недешевое удовольствие, но, если хочешь зарабатывать, — умей и тратить. А бизнес в медицинской транспортировке в Калифорнии огромный. Еще бы — пожилых людей становится все больше, у каждого из них — льготы…

Так, теперь выйти из лифта и проделать весь путь по лестнице пешком. Тут — другой коридор, Олег это уже видел вчера. И отсюда врачи могут входить в свои кабинеты, минуя общую приемную. В начале коридора — дверь коменданта здания. Олег взял у него ключи от кабинета Фелпса — от внутренней двери и от наружной.

— У кого, кроме вас, есть дубликаты ключей?

— Насколько я знаю, ни у кого. — Комендант был озадачен и еще, видимо, не до конца пришел в себя после случившегося. — То есть, конечно, у каждого доктора есть ключи от их помещений, но так, чтобы все, — нет, ни у кого.

— Значит, когда нужно что‑то отремонтировать или, к примеру, попасть в помещение в неурочное время, — это по вашей части? Только к вам обращаться?

— Выходит, так. Хотя… — комендант почесал в затылке, — хотя у профессора тоже были свои ключи от всего. Я вот сейчас думаю — где он их держал? В сейфе у себя, что ли? Я это потому говорю, что он в смысле хранения сам‑то себе не очень доверял. — И продолжал, отвечая на вопросительный взгляд Олега: — Нет, конечно, он все помнил отлично и не терял ничего — я не это имею в виду. Просто он все, что можно было отдать кому‑нибудь на хранение, тут же и отдавал. Если бумаги — Кристине, если что‑то по хозяйственной части — обычно мне… Я почему говорю, я же не придумываю. Он и свой комплект ключей мне хотел отдать. А я ему и говорю — какой, говорю, смысл держать два комплекта ключей у одного человека? Идея же вроде в том, чтобы они в разных руках находились? Он рассмеялся, и больше я этих ключей не видел.

…Теперь войти в кабинет Фелпса с задней стороны. Прикрыть дверь. Все это время, пока Олег беседовал с охранником, в коридоре никого. Идеальный путь прохода к шефу в этой немноголюдной клинике. Олег достал мобильный, набрал Сандру. Звонок приняли немедленно.

— Слушаю, шеф!

— Ты уже беседовала с Зоей?

— В процессе.

— Пожалуйста, не забудь узнать, есть ли у нее ключи от клиники. Или не так: они наверняка есть. Постарайся их получить. Пока все.

— Есть, сэр. — Сандра обожала время от времени демонстрировать официальную субординацию.

Итак, снова кабинет Фелпса. Вот он сидит за своим столом. Приходу нового человека не удивился. Вдвойне примечательно — значит, вошел знакомый. Человек, который появился со стороны внутренней двери — комнаты отдыха и коридора. И это хозяина кабинета совершенно не удивило — стало быть, происходило это не в первый и не во второй раз. Таких людей у любого руководителя не так много — во всяком случае, куда меньше, чем тех, которые без стука входят в основную дверь.

Кто же ты, человек, пришедший к профессору в разгар рабочего дня и потом таинственно исчезнувший? Мотив, мотив нужен, мотив…

Кстати, как это он сумел исчезнуть так бесследно? Да, клиника маленькая, но это все же клиника — пациенты, техники, врачи, медсестры… Что же он — вышел на паркинг и уехал? Кто‑нибудь да заметил бы постороннего в машине.

И камеры слежения, хоть нынешний комендант их расположил бездарно, а Фелпс никогда этим не интересовался — уж он‑то с его аналитическим умом в два счета расставил бы все как надо. Но что теперь говорить? Что было, то прошло, и камеры стоят бездарно, и все‑таки въехать на паркинг незамеченным невозможно. Олег вчера просматривал с Кристиной записи — она, сверяясь с записью больных, пришедших на прием, уверенно назвала все автомобили, кроме «Лексуса»‑внедорожника. Но и это прояснилось вчера же — у уролога был на приеме новый пациент. Ему позвонили, он подтвердил, что этот «Лексус» цвета мокрого асфальта — его авто.

Значит, тот, кто стрелял в Фелпса, пришел пешком. Олег неторопливо вышел из кабинета, тщательно запер дверь и снова без лифта спустился на паркинг — на ту его сторону, где он не был до этого. Паркинг занимал сравнительно небольшую — метров тридцать на десять — асфальтированную площадку на склоне горы. С одной стороны — Шеппард‑Хауз, с другой — въезд на паркинг с улицы, а с двух других сторон вплотную подступают деревья. Лес не лес, но и не ухоженный сад, уж это точно. Олег прошел вдоль метровой высоты бордюра, которым кончался асфальт, и вскоре нашел, что искал, — в глубь деревьев вверх по склону уходила тропинка.


* * *


Рэдфорд позвонил в машину уже на обратном пути.

— Алек, как вы, дружище? Что‑то проясняется? — И, выждав минуту: — Я понимаю, что не все просто. Я тут поручил помощнику порыться в своем архиве — он нашел приличное количество видео и публикаций, где фигурирует покойный Ричард. Там и выступления перед выборами, и интервью, и домашние какие‑то записи, наверное. Что скажете, это может помочь?

— Все может помочь, Мэл.

— Тогда завтра это будет у вас. А вы, если что нужно, звоните мне на мобильный. Я вам дал свой личный номер?

— Тот, что сейчас у меня на экране?

— Он самый. Как вы понимаете, он не для всех.

— Понимаю. Спасибо большое.

— Знаете… — Рэдфорд вздохнул. — Не выходит у меня это убийство из головы. Вы — человек с большим опытом, вам не привыкать. Мы в политике — люди тоже не слишком жалостливые, прямо скажу. Сам не знаю, почему меня так зацепило… Но я знаю, что, когда мне наносят личное оскорбление, я этого не прощаю. А убийство Ричарда — это для меня именно личное. Простите, у меня вторая линия, не отключайтесь…

И через несколько секунд:

— Алек, поделюсь с вами — я даже жене об этом не рассказывал — скажет, совсем парень на старости лет тронулся… Одним словом, я сегодня видел сон. Как мы с Ричардом в горах, лезем по скальному склону. Подъем трудный, он впереди. Он был альпинист получше меня, зато в теннис я его постоянно «наказывал». Да… Он — впереди. И вдруг страховочный крюк срывается. То ли он его плохо забил, то ли камень треснул… И Ричард летит вниз. А я пытаюсь его удержать, но рывок такой сильный, что я чувствую — вот‑вот сам сорвусь… И просыпаюсь. Что скажете?

— Даже не знаю, Мэл. Я редко вижу сны.

— Сны видят все, только большинство из них мы забываем. И я, и вы. Ладно, и это забуду. Просто хотелось с кем‑то поделиться, а вы, я знаю, к Ричарду хорошо относились…

— Спасибо, это так.

— Завтра, значит, все пришлю. Берегите себя, Алек.


* * *


— Какие‑то эти ребята… — Сандра долго искала нужное слово. — Какие‑то они… мелковатые, что ли? — И, поскольку Олег выжидательно смотрел на нее, она продолжила мысль: — Это, может быть, и не по делу, сэр… По вашим рассказам, по той информации, которую собрал Ким, по разговорам — этот профессор покойный, Фелпс, — он был человек крупный. Значимый был человек — я правильно понимаю? А жена его — ну не знаю, не за этим я к ней ходила, но впечатление такое — когда идешь рыбачить и ожидаешь крупную рыбу, а на леске вытягиваешь пучок травы.

— Ты считаешь, она ни при чем? — Потемкин с симпатией относился ко всем своим помощникам, а к Сандре — в особенности. Острый глаз, быстрый ум, язык как бритва. И при том — осторожность и здравый смысл. Редкое сочетание. Для красивой женщины — особенно редкое…

— Она при том, что сделала его семейную жизнь невыносимой — это я точно могу сказать. То‑о‑чно, — протянула Сандра. — Но к убийству она непричастна. Она — не той категории человек. Она могла отравлять и наверняка отравляла мужу жизнь, дико ему завидовала вместо того, чтобы радоваться его успехам. Она считает, что именно и у кого лучше в жизни устроено — а мы с вами понимаем, что у соседей на газоне всегда трава зеленее… Словом, типичный несостоявшийся человек. По тому, что она рассказывает, как помогала Фелпсу писать докторскую диссертацию, — можно подумать, она была его соавтором по меньшей мере. А то и идейки свежие ему подкидывала… Тогда как реально это участие заключалось в том, что она от руки ему выполняла некоторые иллюстрации — Фелпс почему‑то доверял это ей.

— Как это — «почему‑то»? — усмехнулся Олег. — Из твоих же собственных слов следует, что Зоя эта страдает от ощущения собственной незначительности. А Фелпс был человек умный. Вот и старался как‑то сгладить ситуацию…

— Ключи у нее, — продолжала Сандра, — монолог, который я выслушала по поводу забывчивости и неорганизованности профессора, я опускаю. Зоя уверяла, что никому и никогда этих ключей не давала. Однако если учесть, что лежали они в гостиной, прямо на полке, на видном месте — потенциальный злоумышленник мог их взять без труда.

— Ты их оставила ей?

— Вы что, меня собираетесь уже увольнять? — Сандра кокетливо подняла глаза. — Нет, конечно. Вот они. В лабораторию?

Ключи уже в прозрачном кульке, Сандра была профессионалом высокого класса и понимала Олега с полуслова, а иногда — и без слов.

— Меня интересует главным образом недавнее дублирование — делали с этих ключей копии или нет. Попроси обратить особое внимание вот на эти три. — Олег указал на ключи от кабинета Фелпса, один — от главной двери, два — от запасного выхода. — Какие еще впечатления?

— Она скорее довольна жизнью… Пока. Разумеется, не демонстрирует это, но и не скрывает особенно. — Сандра вдруг стала серьезной. — Не понимает, еще не понимает, что этот ее актер никакой радости ей не принесет. Он настолько замкнут на себе, что все остальное для него — только декорации, и она в том числе.

— Она что‑нибудь говорила об их отношениях?

— Неопределенно. По моим впечатлениям, она в него влюблена — насколько женщины этого типа вообще могут быть влюбленными. Она готова его содержать, тратить на него деньги, делать подарки, ничего не ожидая в ответ. А Грэг принимает это все как должное. Десять лет разницы… — Сандра вдруг вскинулась. — Да ерунда — эти десять лет разницы, когда люди нормальные.

Олег побарабанил пальцами по столу.

— Значит, Грэга ты тоже в расчет не берешь?

— Некого брать в расчет, шеф. Третьестепенный актеришка на содержании у богатой тети.

— Консультант Амальдено, — спросил Олег совершенно серьезно, — вы ведь не собираетесь закрывать наш отдел? Откуда такая категоричность? Каждую неделю практически у нас новое дело, и каждую неделю мы убеждаемся, что в самой слабости может скрываться преступная сила, в самой тишине — угроза. Я с вами согласен — этот Грэг, видимо, плохой актер и человек не из лучших, только вот способен он на убийство или нет? Уточню: способен ли убить сам и способен ли подготовить убийство — хотя бы самым примитивным способом?

— Нет, сэр, точно — нет. — Сандра говорила грустно. — Простите, если я позволяю себе ненужные отклонения, то это только потому, что преступных намерений я в этих людях не вижу. Преступное разгильдяйство — да, пожалуйста. Они могут способствовать убийству, сами того не зная, но быть его инициаторами — на любом уровне и в любой форме — вряд ли могут. Нет, сэр, не могут, — твердо добавила Сандра после паузы.

— А третий? Этот бизнесмен…

— Сатырос… — тут же подхватила Сандра. — Самый хищный из трех. У него авторемонтная мастерская средней руки в Бурбанке. Не самая маленькая — пять подъемников. Есть там у него какой‑то партнер — то ли из Молдовы, то ли из Украины — простите, я их не очень различаю. Этот Майкл Сатырос был самым вежливым и радушным из трех, и вообще как личность произвел самое самостоятельное впечатление. Он хитрый, хищный и себе на уме — впрочем, чего еще ждать от эмигранта в первом поколении, который прошел все то, что им положено пройти, — и уцелел. От людей этой породы можно ждать чего угодно — хотя бы потому, что, попав к нам и обнаружив, что тут существует свобода не только в том, чтобы ругать президента, но и свобода делать бизнес и еще свобода обманывать государство и потребителей… — Сандра перевела дыхание. — Самое главное — знать, как именно обманывать, чтобы за это не поплатиться. Узнав это, некоторые люди начинают этим заниматься.

— Постой, постой… — Олег и вправду был озадачен. — Портрет этой категории яркий, но к нам‑то это какое имеет отношение?

— Почти уверена, что никакого. — Сандра вздохнула. — Потому что я не вижу никаких связей между Сатыросом и Фелпсом. То, что они раз в три месяца виделись, когда Зоя была с Фелпсом, а ее подружка Элен — со своим Майклом, — это еще не связь.

По словам Майкла, он к покойному профессору относился почтительно. Я ему верю. Знаете, есть люди малограмотные, которые ненавидят тех, кто знает больше них, — получается, они весь мир ненавидят… Утрирую, конечно. А есть люди, которые по тем или иным причинам не получили нужного образования, знают меньше, чем сами хотели бы, но это заставляет их к тем, кто знает больше — таким, как Фелпс, к примеру, — относиться с уважением. Это уважение люди типа Сатыроса не считают нужным даже скрывать. Они в этом куда мудрее и сильнее тех, первых… И знают это. Вот Сатырос наш — бизнесмен именно такой породы. Думаю, что он искренне уважал Фелпса, относился к нему как младший к старшему. Хотя и склонен слегка иронизировать над ним.

— Элен?

— Эта — покрупнее Зои. Стремится, и не без успеха, над ней шефствовать… Такая, знаете ли, дамская дружба‑соперничество. Сама она — хороший бухгалтер. По‑моему, даже сдала экзамен на бухгалтера высшей квалификации — так она говорит. Я еще не проверяла — с людьми этого типа каждое слово надо проверять, но думаю, что в данном случае она не врет. Раньше работала в крупной компании, примерно год назад ушла. Но не просто ушла — предварительно подготовила себе клиентуру для частной практики. Так что теперь работает дома, на отсутствие клиентов, кажется, не жалуется. То есть материально хорошо обеспечена, имеет домик в горах — опять‑таки, я пока не проверяла, но, судя по ней, думаю, что дом для среднего класса вполне приличный. С Сатыросом они уже года три — и это тоже показатель. Насколько я вижу из того, что Ким мне передал, у него, после очень короткого первого брака, всегда были любовницы, но он никогда и не думал жениться. И любовницам особенно задерживаться в этой должности не давал — то есть избегал образования более тесных отношений, более сильных привязанностей… А вот Элен у него задержалась — что само по себе для него необычно.

Характер у нее сильный. И она — себе на уме. Вот если бы она была женой Фелпса, я бы так определенно об отсутствии угрозы с этой стороны не говорила.

— Но Зоя ведь под ее сильным влиянием, разве не так?

— Так. Но я говорила об Элен только в смысле потенциальной угрозы. А мотивов ее возможной агрессии против Фелпса у нас нет никаких.


* * *


— А теперь, уважаемые дамы и господа, я счастлив, что могу внести некоторое разнообразие в плавное течение нашего вечера. — Председательствующий в смокинге обвел глазами зал. Камера прошла по круглым столикам, за которыми сидели дамы в вечерних туалетах и драгоценностях и черные как жуки мужчины.

В массивных серебряных канделябрах горели витые свечи.

— Слово имеет наш почетный гость, человек, таланты и обаяние которого наша ассоциация по достоинству ценит уже много лет, а наши избиратели уважают его за то, что благодаря его мудрому представительству их голос слышен в верхних эшелонах власти нашей великой страны. Сейчас он выйдет на трибуну, чтобы представить вам нашего следующего оратора. Слово — конгрессмену, достопочтенному Мэлвину Рэдфорду.

«Даже так…» — Олег покачал головой. Теперь он понял, чье лицо ему казалось в зале таким знакомым. В смокинге и в бабочке Рэдфорд выглядел иначе, чем у него в кабинете… Ну да ладно. Значит, настолько они близки, что именно Рэдфорд представляет Фелпса. Хорошо.

— Уважаемый председатель! Члены президиума ассоциации! Дамы и господа! — Рэдфорд, взошедший на трибуну с широкой улыбкой, сейчас говорил подчеркнуто серьезно и сосредоточенно.

— Все мы озабочены судьбами нашего непростого сегодняшнего мира. Все мы в меру сил работаем над тем, чтобы сделать этот мир лучше. Мы обязаны делать это потому, что на нас лежит ответственность за жизнь и судьбу следующих поколений нашей великой страны…

Дамы и господа! Сейчас перед вами выступит человек, который никогда и никого не оставляет равнодушным. Хотя неравнодушие это может быть очень разным. Меня, скажем, добрая часть того, что он говорит обычно, повергает в ужас… — Человек на трибуне под одобрительные смешки зала поднял руки, как бы сдаваясь на милость победителя. — Тем не менее — мы все ценим неординарность. Мы все чтим благородство помыслов. Мы все приветствуем стремление сделать наш мир лучше.

Вот почему я с удовольствием предоставляю слово блестящему члену вашего сообщества профессору Фелпсу!

Фелпс поднялся на сцену из‑за столика, за которым остались Зоя и пара незнакомых Олегу респектабельных людей. «Поручить Лайону узнать, кто это, а Киму — пробить по базе, — отметил Олег про себя, остановив изображение и записав время кадра, чтобы легче было искать. — На таких приемах организаторы очень озабочены тем, чтобы соседи по столу не были людьми случайными или друг другу неприятными».

— Уважаемые дамы и господа, благодарю вас за оказанную мне честь выступить на нашем ежегодном приеме. — Фелпс обвел глазами притихший зал. — Мне было лестно слушать выступление уважаемого председателя в той части, где он характеризовал мои скромные таланты. Я буду говорить о проблеме, которая жизненно важна для всех нас, и о том, что я считаю нашей национальной трагедией. В нашей богатейшей в мире стране одна треть населения живет без какой‑либо медицинской страховки…

Видеозапись, которую Кристина предоставила Олегу, была обычная — камера сосредоточена на трибуне и президиуме, изредка показывая реакцию зала.

Но Ким — незаменимый Ким, увидев эту запись, немедленно раздобыл Олегу исходные записи приема еще с двух камер, которые там работали.

Эти две камеры снимали разные части зала. Первая — ту, что ближе к трибуне. Вторая, установленная в середине зала, — более отдаленную его часть.

Таким образом, перед Олегом были три картинки, и все его внимание было сосредоточено на зале, а голос Фелпса звучал как бы фоном…

— …Американские медицинские страховые компании — коммерческие, доходные организации, чей главный интерес — профит, — говорил Фелпс. — А страховым компаниям всех других развитых индустриальных стран мира запрещено получать прибыль со страхования базовых медицинских услуг. Кроме того, их страховые компании (в отличие от наших) не могут отказаться принять клиента, у которого диагностирована серьезная болезнь.

Олег смотрел на лица слушающих. Интересное занятие — изучать лицо человека, который не знает, что за ним наблюдают. В зале все понимают, что работает на эфир в основном камера, показывающая оратора. И потому на местную камеру, стоящую рядом и «ходящую» по рядам, вскоре перестают обращать внимание, «делать лицо» специально для камеры или «принимать позы» с той же целью. Вот тут‑то и раскрывается человек. Нет, скажем осторожнее: приоткрывается. Да, без восторга смотрят на Фелпса эти джентльмены в смокингах.

— …При этом европейская страховая компания (в отличие от американской), — продолжал Фелпс, — оплачивает врачебный счет мгновенно. А, скажем, в Швейцарии, уважаемые дамы и господа, — если страховая компания не оплатит ваш счет через пять дней, вы освобождаетесь от очередного взноса.

Кто‑то недоверчиво покачал головой, кто‑то потянулся за салфеткой… А вот этого седого господина, рядом с которым молодая дама в сильно декольтированном платье цвета морской волны, просто надо запомнить. Он, как, вероятно, и все в этом зале, умеет носить на лице маску непроницаемого равнодушия. Но какие‑то полужесты, поворот головы, поднятый подбородок и еще — отсутствие даже попытки аплодировать, когда весь зал хлопал… Надо узнать, кто это, — и Олег записал номер камеры и минуту.

— Хочу вам напомнить, — доносился до него голос Фелпса, — что в у нас первые медицинские страховые компании — Blue Cross и Blue Shield — тоже были некоммерческими. И они прекрасно работали. В Германии страховые компании конкурируют между собой за число клиентов — от этого зависят зарплаты сотрудников. Кроме того, те же компании могут продавать страховки от пожаров, полисы страхования жизни и получать доход от продажи дополнительных страховок на покрытие необязательных медицинских услуг: выращивание волос, омоложение, увеличение груди, виагра. Пусть и наши компании подрабатывают так же!

…А вот еще кандидат для знакомства, отметил про себя Олег. Столик номер тридцать один. Лысый благообразный человек с бачками и бородкой. Этакий кинематографичный интеллигент. Этот, напротив, и аплодирует оратору, и улыбается… И во всем его облике — полнейшее равнодушие к происходящему. Язык тела — это серьезная вещь. Вот этот человек и рта не раскрыл, а Олег ясно представил, как он вечером скажет приятелю: «Опять потерял время в этом зверинце…» Ну или что‑то вроде этого.

— …Разумеется, нигде страховые компании не имеют таких гигантских доходов, как в нашей стране. — Фелпс говорил теперь совершенно спокойно, без всякого пафоса. — Во всех остальных странах давно пришли к выводу, что забота о здоровье и забота о прибыли плохо совмещаются. Напомню уважаемой аудитории: в Швейцарии в начале шестидесятых годов попробовали ввести некоторые принципы американской практики, в частности разрешили страховым компаниям получать доходы при медицинском страховании. Страховые компании тут же перестали принимать невыгодных клиентов — то есть больных людей. И сразу же появились жители, не обеспеченные медицинской страховкой. Когда их число достигло пяти процентов населения, разразился скандал, и все новшества отменили.

Дамы и господа! Вот почему европейцы и канадцы так же панически боятся медицины классовой, как мы, американцы, боимся медицины социалистической. Но я уверен, если каждый взглянет в себя самого и спросит, имеет ли он право спать спокойно, когда каждый третий человек в его стране не имеет медицинской помощи, — ответ будет однозначным. Благодарю за внимание.

Олег выключил экраны, снял трубку и продиктовал Киму номера камер и хронометраж кадров тех людей, которые его интересовали.

Ему было ясно одно: миллиарды и миллиарды долларов прокручивает система здравоохранения этой великой страны. И прибыли на этих миллиардах делаются баснословные.

Фелпса убил кто‑то, кому перепадала доля от этих миллиардов, — вот это ощущение у Олега появилось точно. Но с какой именно стороны был подготовлен удар — это пока яснее не стало.


* * *


Следующая встреча Лайона была с риелтором, продавшим Фелпсу Шеппард‑Хауз. Кент Слимсон, который провел в торговле недвижимостью чуть ли не всю свою сознательную жизнь, был фигурой колоритнейшей. В красной рубашке, дорогих полинявших джинсах с широченным поясом, украшенным серебряными аппликациями, и туфлях с тиснением из дорогой кожи, он выглядел в Калифорнии по меньшей мере необычно, и, судя по всему, это было именно то, чего он добивался.

Плюс к тому — он водил красный «Мазератти», неизвестно какого года выпуска, но в том возрасте и в том состоянии, когда говорить надо не о старости автомобиля, а о его раритетности.

Разговаривал Кент громко, на собеседника смотрел прямо, не отрывая глаз, и интонация разговора была такой, что временами было непонятно — кто, собственно, работает в группе и кто именно ведет дознание. В довершение ко всему, Кент курил вонючие сигары. Лайон был человеком идейным и по долгу службы приучил себя не реагировать, хотя бы внешне, на многие жесты и поступки окружающих. Но сигары Слимсона — это было настоящим испытанием. Напомним, в те годы блокада Кубы и, соответственно, строжайшее эмбарго на все ее товары были делом обычным, и если кто и покуривал контрабандные сигары, то делал это втихомолку. Кто‑то, но не Кент Слимсон.

— Плевать я хотел на этих сопливых политиков! — гремел он, заботясь, кажется, только о том, чтобы его услышало побольше народу. — Если они лишили меня возможности ходить к кубинским шлюхам, которые меня обучили сексу еще в ранней юности, то возможности курить то, что я курил всегда, они меня лишить не смогут. Пусть они сами научатся делать что‑то, хоть вполовину такое же стоящее, как сигары, которые я курю, — тогда, может быть, у меня будет повод с ними разговаривать.

Кента в общем‑то любили окружающие, хотя многие коллеги относились к нему с опаской: когда человек демонстративно делает то, что не принято, и ведет себя не так, как принято, это всегда вызывает некоторые вопросы. В самом деле, что скрывается за этой бравадой? Наработанный образ рубахи‑парня? Или придуманный специально для коллег и клиентов некий киношно‑голливудский стиль? Или — многие, особенно из тех риелторов, что постарше, думали об этом, — или такая манера поведения свидетельствовала, что человек близок к спецслужбам и носит удобную маску, под прикрытием которой можно легко разглядывать всех и делать выводы о том, кто чего стоит и кто о чем думает?

Однако Слимсона ценили клиенты, и у него, в отличие от других агентов, даже опытных, от клиентов отбоя не было и в хорошие времена, и в трудные, кризисные. Причем клиенты были у него не те, которые покупают в так называемых мексиканских кварталах Лос‑Анджелеса, где в недорогих домах и квартирах живут и шумно празднуют свадьбы и дни рождения многодетные семьи выходцев из Мексики и других стран Южной Америки. Клиенты Кента были людьми, для которых цифры стоимости их домов начинались примерно с миллиона и уходили иногда гораздо выше, в заоблачные высоты. Словом, Кент приносил офису деньги и престиж, отсюда и отношение к нему.

— А я говорил этому вашему профессору, ныне покойному, — кричал Кент, размахивая сигарой, — я ему говорил, что не надо брать этот пеханый Шеппард‑Хауз! При свидетелях говорил! Я предлагал ему другие особняки — ничуть не хуже, а некоторые и гораздо лучше этого. Я его просил повременить! И мне плевать, что я в этом случае лишался хорошей сделки и жирных комиссионных, — плевать, говорю я вам. Я не бедный! Вот послушайте: по закону, когда продаешь дом — хоть виллу, хоть курятник захудалый, — ты обязан сообщить о смерти, которая в нем была. Кажется, в течение пяти лет до дня продажи. Ну хорошо… Слушай, парень, я продал в этом штате десятки домов — всяких разных. Но никогда, слышишь, никогда не продавал дом, где в стене был замурован скелет, да еще и в потайной комнате. Ты ведь уже встречался с Уорреном, наслушался его баек? Так вот, мне плевать, что этой истории со скелетом сто лет в обед. Я знаю, что в этом мире ничего просто так не бывает. И ты должен знать это тоже, если работаешь там, где ты работаешь. Поэтому наши законы о продаже домов такие строгие. В них все предусматривается: если в земле под твоим участком вдруг найдут нефть или золото, что делать тогда, и как тебе поступать, если рядом пролегают общественные коммуникации, и как себя правильно вести и что декларировать, если в доме кто‑то умер. А если совершено самоубийство — начинается сплошное светопреставление. Ты об этом не знаешь, конечно… А надо вызывать целую бригаду для уборки и очистки дома и подготовки его к продаже. И это в зависимости от размера дома обходится во многие десятки тысяч. А если в доме совершено убийство, тут сложностей еще больше.

Ты помнишь, парень, дело Симпсона? Помнишь, конечно. Так вот, тот дом, где все, что произошло, произошло, умные люди обходили за версту, когда его поставили на продажу. И скажу тебе, правильно делали, что обходили! Посмотри на меня: разве я похож на исправного прихожанина, который ходит к воскресным проповедям с женой и детьми, а раз в три месяца исповедуется? Ни хрена не похож, это ты прав! — продолжал Кент, хотя Лайон не кивнул, не улыбнулся, вообще никак не реагировал на его слова — но Кенту, похоже, и не нужна была реакция собеседника. Он, Кент Слимсон, был самодостаточен и знал это давно и хорошо.

— Они не понимают, эти умники, — продолжал Кент, — ни хрена не понимают, что существует… — тут он неожиданно остановился, подыскивая слово, — существует память стен, понимаешь ты меня или нет? Как каждый из нас волочит на себе груз всего плохого, что сделал за жизнь, и всего хорошего — тоже, так и дома и их стены — все помнят. Ты вот замечал, — Кент нацелил на агента палец, — замечал, что иногда приходишь в дом, он и нарядный, и марафет наведен, и материалы дорогие пошли на ремонт — «бронза и мрамор», я это так называю. Так вот, приходишь ты в такой дом, а у тебя внутри неспокойно, нехорошо у тебя внутри, не хочется там находиться… И правильно! Ты себе верь — пусть ты никогда не узнаешь, отчего у тебя это чувство и что в этом доме произошло на самом‑то деле… Если тебе дискомфортно — ни в коем случае не покупай этот дом… Но и по‑другому бывает: внешне домик так себе, ничего особенного, а у него энергетика хорошая. Я правильно выражаюсь? Это, собственно, не я, это моя экс‑жена придумала, а я вот, оказывается, запомнил. И вот тебе выложил. Потому что ты, по всему видно, парень не промах, и неглупый, и собеседник неплохой.

Лайон впервые за эту беседу позволил себе улыбнуться, но возражать, естественно, не стал. Он забавен, конечно, этот Кент Слимсон, — но ведь это просто живой шарж на каждого из нас. Разве не тот для нас самый лучший собеседник, кто нас внимательно и заинтересованно слушает и молчит при этом? Да, конечно, сто раз да!

— Так вот, твой профессор покойный, — Кент был доволен, что собеседник отреагировал на его реплику, — профессор твой был голова, спору нет. И все он понимал, что я тебе сейчас рассказываю. Он и гораздо больше понимал. Но в нем, видишь ли, сидел дух противоречия. Он, по‑моему, из тех, кто всю жизнь себя тренирует, жучит, спуску себе не дает. Не хочешь что‑то делать — значит, сделай немедленно. Боязно куда‑то идти — значит, иди! Предупреждают тебя со всех сторон: «Не делай этого!» Так вот, для людей типа Фелпса это все равно как красная тряпка для быка. «Не надо?» — значит, надо. Ты что‑нибудь понял из этого моего замечательного монолога, парень? — И Кент выпустил сигарный дым куда‑то в сторону Лайона.

— Давайте подведем итоги… — сказал Лайон суховато. — Я о вас, господин Слимсон, наслышан. Помимо того, о чем известно всем, мне вас чрезвычайно рекомендовали и мои коллеги из группы. Они говорили, что вы — человек необычайно зоркий и эта зоркость может во многом помочь следствию.

Лайон взглянул на собеседника и с удовлетворением отметил, что его короткий монолог не пропал даром — тщеславием господин Слимсон обделен не был.

— Говорите, что надо, — все еще грубовато, но уже почти по‑дружески спросил Слимсон. — Все, что я вам сказал до этого, — чистой воды правда.

— Честно говоря, меня тревожат две вещи. — Лайон сделал недлинную паузу. — Первая — не могу поверить, чтобы такой человек, как вы, делал выводы, базируясь на таких зыбких вещах, как ощущения, эзотерические какие‑то пассажи. Это все и умно, и тонко, и интересно послушать за столом. Но человек такого класса, как вы, и с такими подходами несомненно должен базироваться — и, я уверен, базируется, — Лайон посмотрел Слимсону прямо в глаза, — на вещах, гораздо более реальных и осязаемых. Хотел бы я знать, на каких именно. И второе: ваш пламенный монолог звучал очень интересно, но его произнес человек, который совершенно не удивился тому, что профессор Фелпс был на днях убит в своем рабочем кабинете. Как будто мы где‑нибудь в Латинской Америке… Но даже там убивают скорее политиков, а не замечательных профессоров‑врачей, можно сказать, цвет нации. И вот мой собеседник, который, как отмечено, человек отнюдь не заурядный и знает, и чувствует нашу страну, говорит об этом убийстве безо всякого удивления… И хочет, чтобы я это воспринимал как должное.

— Ерунда все это, — вдруг сказал Кент обычным голосом. Куда девались бравада, и размахивание руками, и панибратство? — То есть то, что я вам сказал, — вполне серьезно, и у вас будет случай в этом убедиться. Потому что с этим самым Шеппард‑Хаузом что‑то не так. А то, что я не удивлен гибелью Фелпса, — это ты, сынок, правильно подметил. Огорчен я — да, очень. Но не удивлен. Этот человек не очень заботился о том, где и как наживет себе врагов, — а за такое рано или поздно приходится расплачиваться.

— У вас есть какие‑нибудь мысли о том, кому именно это убийство пошло на пользу?

— Тут уже мы вступаем на опасную почву. — Слимсон снова со вкусом затянулся и выпустил дым. — Мешал‑то он многим, спору нет. Но вот положа руку на сердце — представить себе не могу, кому понадобилось его убирать. Видно, кого‑то он зацепил покруче, чем просто своими дурацкими речами… Не знаю, не знаю…


* * *


Ким быстро разобрался с двумя почтенными медиками, заинтересовавшими Потемкина при просмотре выступления Фелпса на видео. Того, что сидел с непроницаемым лицом рядом с сильно декольтированной дамой, звали Кен Фишер, и был он одним из известных здесь урологов. Второй — академик Бортмиллс, председатель медицинской ассоциации «Передовые врачи Калифорнии». Потемкин решил начать свои «медицинские» контакты с Фишера — уж очень холодно‑равнодушным тот выглядел, слушая выступление Фелпса.

Встретиться договорились за ланчем, в симпатичном ресторанчике в Шерман‑Оакс, благо оба жили неподалеку. И вкусы оказались одинаковые — оба, как выяснилось, давно заприметили это уютное место на берегу небольшого озера, которое неизвестно откуда взялось в центре города.

Олег внутри себя настраивался на трудный разговор, но неожиданно встреча началась так, будто за столом сидели два давних знакомых.

— Здесь хорошо готовят карпа, — сказал Фишер, едва присев, — хотите попробовать? — Сделал заказ и продолжал: — Я понимаю, что вы меня пригласили говорить о Фелпсе. — Элегантный, подтянутый Фишер смотрелся совсем не так, как на экране, на той видеозаписи, что проглядывал Олег. — Вы были знакомы?

— Да, но не близко.

— А я его знал давно. И потому не знаю, кто кому должен выражать соболезнование, скорее уж вы — мне. Потому что я высоко ценил Ричарда как человека и его профессионализм. Его смерть — это большая утрата.

— Позвольте быть с вами откровенным? — Потемкину нравился этот человек с открытым взглядом и свободными манерами. — Я смотрел ряд выступлений Фелпса — о его взглядах на систему медицинского обслуживания. И видел в зале и вас — среди многих… И мне показалось, что вы не разделяете взглядов Фелпса.

— Это не имеет никакого значения. И никак не отменяет того, с чего я начал. Что же до его взглядов в этом вопросе — я сам считаю, что система нуждается в реформировании, но в другом. И более того — система нуждается в жестком контроле. Я говорю вам это сейчас, в 2007 году. Мы на пороге небывалого в истории явления — эры дееспособных стариков. Выходит на пенсию так называемое поколение бэби‑бумеров. Все они будут иметь государственные медицинские страховки. Система не приспособлена к такому количеству людей на государственном обеспечении, а его надо предоставлять, хотим мы или нет. И тут есть разные аспекты — политический, экономический… И медицинский тоже, разумеется. Я вас не утомил?

— Да что вы! — Олег говорил совершенно искренне. — Я вообще слабо понимаю тонкости системы, так что для меня мнение такого эксперта, как вы…

— Ну и ладно, — перебил Фишер. — Тогда слушайте. Я, как вы знаете, не политик и не экономист. Как врач, я буду говорить о медицине. А поскольку говорю с вами — буду говорить о той медицине, которая вам интересна. О преступной медицине. Как вам такой поворот? — И продолжал, не дожидаясь ответа: — Дело в том, что эта сторона медицины приобретает сейчас очень важное значение. Повторю — никогда, нет, никогда! — не было столько людей на государственных страховках. Сейчас их около пятидесяти миллионов, будет значительно больше. И в связи с этим появились небывалые прежде возможности обворовывать государство.

Девушка в бежевом платье с черным кантом по вороту принесла рыбу. Собеседники принялись есть, и Фишер продолжал неторопливо говорить и во время еды — видимо, многолетняя тренировка на бизнес‑ланчах сказывалась.

— Как это работает? Я имею в виду «преступную» по самой задумке медицину? Ну как… Это уже бизнес. Во‑первых, строится или чаще снимается в специальных «медицинских зданиях» помещение для клиники. Все, как положено, с соблюдением всех норм, правил и требований. Дальше — как в любом бизнесе. Ищется оборудование по минимальной цене. Идеально — найти какой‑то госпиталь, который закрывают. Там это оборудование берется буквально за гроши. Далее — находится врач, под чью лицензию такую клинику открывают. Нормальный врач на это дело, естественно, не пойдет. Значит, это либо очень пожилой человек, либо тяжело больной, либо знающий о характере будущей клинике и на это согласный. Он многим рискует, но тут есть для чего рисковать — при верной постановке дела деньги зарабатываются очень большие.

Дальше? Дальше находятся так называемые биллеры, специалисты по составлению счетов. Они как бы переносят оказываемые услуги на бумагу, кодируют и отправляют страховым компаниям. Я же говорю — из воздуха делаются очень большие деньги.

Как? А очень просто — помимо реальных больных и реально оказываемых им медицинских услуг, оказываются услуги и делаются «процедуры», о которых сами больные и понятия не имеют. Пока все ясно?

Потемкин кивнул.

— Чем больше таких больных, тем больше таких услуг. Вот в связи с этим эта преступная схема приобретает все большую актуальность… У государства крадутся миллионы долларов… Миллиарды даже. На мой взгляд, здесь корень зла. Об этом нужно думать, когда говоришь о медицинской реформе, а не о том, о чем покойный Ричард говорил.

— А что, государство так спокойно на это взирает? — Потемкин и впрямь недоумевал.

— Нет, конечно. — Фишер доел свою жареную рыбу и принялся за лимонад. — Медикер старается, проводит проверки, пытается, как любая бюрократическая организация, увеличить штаты. И ваши коллеги время от времени этим занимаются. Был в Майами один доктор — его посадили… лет на пятьдесят, кажется. А второго — на сорок пять. Но это, увы, исключения, подтверждающие правила. Преступники эффективнее, чем система борьбы с ними, и именно на этом направлении надо работать — я в этом уверен.

— Красиво тут. — Олег обвел взглядом озеро. — Я люблю здесь бывать.

— А попробуйте оставить это озеро без присмотра? — Фишер промокнул губы салфеткой. — Двух месяцев не пройдет — все зарастет тиной, лебеди подохнут и утки тоже… Пока о них заботятся и защищают — нам с вами есть где позавтракать… Вы хотите меня о чем‑то еще спросить?

— Не спросить, а попросить. — Олег протянул свою визитную карточку. — Если вы вспомните что‑то касающееся Фелпса и достойное внимания — сделайте любезность, позвоните…

— Вы мне нравитесь, потому что умеете слушать, — заключил Фишер. — Обещаю, позвоню.


* * *


Потемкин поднимался по склону вслед за экспертом, которого ждал полтора дня. Никогда не знаешь, начиная дело, кто именно тебе понадобится в помощники. Наш век — могучая техника, интернет, расшифрованная структура ДНК, видеоконференции по всей земле, электромобили. А Джон Райан, который шел сейчас на пять шагов впереди Олега, был представителем профессии древней, как само человечество, — следопыт. Райан был следопыт высокого класса, из тех, что, казалось бы, вымерли во времена Майн Рида и Шерлока Холмса, чтобы никогда не вернуться. Но нет — работая вот уж столько лет, Олег снова и снова убеждался, что бывают в мире нестареющие профессии. И где только люди из Группы этого Райана в свое время достали? Но — достали, и он сейчас нужен был Олегу как воздух.

В самом деле, Олег про себя даже не очень упрекал ребят из полицейского убойного отдела и их экспертов. Все они сделали на месте грамотно и нормально. А вот поиски следов под окнами, да еще экспертиза отпечатков обуви — да полноте, что за старина. Come on! — как говорят американцы. То есть, говоря по‑русски, куда ты лезешь? Кому сейчас это нужно? Но дело в том, что вечных истин в профессии сыщика еще никто не отменял.

И не надо, думал Олег, твердить об анализах ДНК и целой уйме прочих анализов, о которых пару десятков лет назад еще никто не знал, а теперь они применяются в обязательном порядке, как говорится, в школе этому учат. Все это верно, но если в прошлом хороший сыщик догадывался, не имея возможности доказать, то сейчас слишком часто доказывать умеют, а догадываться — не могут и не хотят. А ведь умение догадываться атрофируется так же, как и прочие способности.

Олег так и не научился за многие приезды в США спокойно смотреть, как американцы, даже самые молодые, при необходимости произвести простейшие вычисления лезут в карман за калькулятором. Или как врачи, предлагая стандартные решения и анализы, не дают себе труда задуматься, как, собственно, выглядит сегодня пациент, перед ними сидящий. В отличие от какого‑нибудь российского земского врача девятнадцатого века, который, поглядев, как больной выглядит, как держится и как разговаривает, уже мог предположить диагноз. И как часто этот диагноз бывал точен!

Да, тут дилемма: с одной стороны, невероятное повышение общего уровня медицины — с точки зрения аппаратуры, препаратов, методов диагностики и лечения. С другой — явное снижение индивидуальности врача. Он становится частью огромной медицинской машины, и не более того.

Вот и в работе сыщика то же самое. Олег знал, что он всегда не хотел и боялся стать несамостоятельным. Решение задач, когда они уже найдены, раскрытие убийств выглядит чаще всего просто, и только хорошие профессионалы знают, чего стоит эта простота.

Одним словом, Олег поднимался по склону за Джоном Райаном и по‑мальчишески скрещивал в кармане указательный и средний пальцы — американская привычка keep fingers crossed, чтобы не спугнуть удачу. Олег уже позавчера поднимался по этому склону, осторожно, сбоку, чтобы не ступить на тропинку и, боже упаси, не затоптать чего‑либо. Это что‑либо, он уверен, там было. Олег знал за собой это чувство, предощущение близкой удачи, когда рассеивается туман первоначальной неопределенности и внутри звучит чуть слышный шепот: «Вот оно!» Конечно, у каждого по‑разному, и никакой нормальный профессионал не станет делиться такими интимными подробностями — но, когда возникало это чувство, Олег двигался дальше спокойнее и увереннее, хотя до решения задачи было еще ой как далеко…

Да, позавчера на тропинке были следы. Олег из аккуратно сфотографировал, но шум поднимать не стал. Он ждал Райана. В конце концов, полиции никто не мешал обследовать этот склон. Эти ребята были здесь раньше него, и у них были все возможности. Теперь мяч на его стороне корта. Но Олег не спешил с эмоциями. Не спешил даже внутри себя, пока не услышит эксперта.

— Да, кто‑то здесь был, — сказал наконец Райан. — Провел тут час как минимум. Сколько надо времени, чтобы выкурить пять сигарет, причем не как‑нибудь, а прямо до мундштуков. Хромает на одну ногу, следы разной глубины, видите? Невысокого роста, достаточно крепкого сложения. Пришел он на эту горку не со стороны автомобильной стоянки, а вот оттуда. — Райан указал налево, где сквозь деревья просвечивала проволочная изгородь соседнего дома. — И ушел он тем же путем.

— Это все?

— Нет. — Райан еще раз огляделся вокруг. — Этот ваш парень оригинал. Он использует не зажигалку, а спички. Знаете, какие спички? Деревянные! Где он их берет? Их, кажется, только в сувенирных магазинах продают… Я такого уже сто лет не видел. И еще знаете что странно? Мне кажется, он иностранец.

— Джон! — Олег принял строгий вид, хотя внутри был очень доволен даже теми первыми данными, которые услышал. — Джон, может, хватит подтверждать, что ты классный специалист? Я это и так знаю, зрителей тут нет, а отзыв твоему начальству я так или иначе дам высокий — впрочем, ты сам об этом прекрасно знаешь.

— О́лег. — Райан всегда делал ударение на первом слоге, и Олег за долгие годы знакомства уже к этому привык. — О́лег, при чем тут отзывы? Смотри, вот тут он сидел на корточках. — Райан развел руками. — Убей меня, если ты покажешь мне американца, который, если, скажем, у него была бы необходимость чего‑то ждать здесь, в кустах, сел на корточки.

— А как бы он ждал?

— Стоя, скорее всего. Или присел бы вот там, на поваленное дерево. Это если он средних лет. А если молодой, просто сел бы на землю и задрал ноги вон на тот ствол. Ты что, не видел, как молодые ездят на автомобиле на переднем сиденье, высунув ноги в окно? Видел? Вот. А этот сидел на корточках, смотри, какие следы. Вон, кстати, на стволе и нитка от его свитера или куртки, спиной прислонялся. Я тебе больше скажу: он откуда‑то из Восточной Европы. И, скорее всего, сидел в тюрьме. Я видел, как эти ребята из России или откуда‑то еще там садятся на стройке во время перекура — нашим это и в голову не придет. А у них привычка за годы.

И Олег прямо увидел человека, сидящего здесь, на холме, среди деревьев, наблюдая за окнами кабинета Фелпса. И верно, профессор выходил перед убийством…

— Подробный отчет получите завтра, до полудня, — подытожил Райан задумчиво. — А сейчас дайте мне побыть здесь одному, я кое‑что хочу проверить.

Олег бочком аккуратно спустился по склону. Пусть Джон работает, раз захотел остаться один, значит, что‑то у него еще наклевывается.

Не доходя до автомобильной стоянки, Олег остановился. Да, вся внутренняя часть клиники Фелпса отсюда как на ладони. И — теперь уже можно говорить об этом определенно — отсюда в клинику вошел человек. Коренастый, чуть прихрамывающий. Он не волновался и не торопился — просто делал свое дело. Очевидно, не в первый раз. Судя по следам, был он в кроссовках. Имел при себе пистолет «Ругер» 22‑го калибра. Интересно оружие этого калибра, обычно любительское и спортивное. Тот ствол, из которого убит Фелпс, — специальная переработка фирмы для спецслужб. Высокая точность, бесшумность, надежность. Человек, который его выбирал, знал, что делал. Что еще? Ричард Фелпс пришедшего знал. Более того, этот человек появился из внутреннего коридора, и профессора это совершенно не удивило. Значит, человек был ему знаком. Откуда? Уж точно, что человек, куривший на холме одну за другой недорогие «Лаки Страйк», наблюдая за клиникой, к кругу коллег Фелпса или людей, равных ему по социальному положению, не принадлежал. Тогда — кто? Следующая большая группа обычно — личные знакомые и родственники. Кстати, надо узнать подробнее о родственниках Фелпса. Родители не в счет — они благоденствуют в одном из дорогих домов для престарелых, и оба, увы, уже почти не в состоянии понять, что произошло с их сыном, — Альцгеймер. Был у Фелпса старший брат — погиб во Вьетнаме. Пошел воевать сам, добровольцем. Как иронически сказала Зоя, «решил вырабатывать мужской характер». Сестра Фелпса, психолог, живет и работает во Флориде, с братом отношения чисто формальные, на похороны не прилетала. Вот и вся семья. И потом — такие или сякие, — все родственники Фелпса принадлежат его кругу. А я ищу, думал Олег, совсем другого человека. Если из семьи, то, так сказать, «паршивую овцу». Человека, который опустился, спился, сел на наркоту. Тогда хоть предпосылки более или менее понятны. С этой категорией все. То есть ничего пока.

Еще одна возможная категория — так называемый обслуживающий персонал. Кто сюда входит? Медсестры, уборщицы, шоферы, посыльные разного рода. Вот тут, пожалуй, теплее. Посыльные. Они забирают образцы на анализы, приносят медицинские документы и деловые бумаги, они везут срочные и несрочные пакеты. Сколько их? Да даже в такой небольшой клинике, как у Фелпса, пожалуй, не меньше десятка.

Как правило, это люди, знакомые персоналу клиники. Приезжают сюда через день, если не каждый день. Есть среди них и такие, которые приносят персональные пакеты документов прямо Фелпсу. Если это так, то нечего и удивляться, что он воспринял появление такого курьера спокойно. Более того, предупрежденный, он мог специально оставить заднюю дверь открытой: в кабинете могут быть больные, а тут профессор вышел на минуту и вернулся — прием не прерывается…

Может быть, даже Фелпс получил звонок от человека, который находился на холме среди деревьев. Вышел, открыл для него заднюю дверь. И тот, убедившись, что все в порядке, вошел в здание. Все это Олег додумывал, уже входя в кабинет Кристины.

— Мне срочно нужен список всех, решительно всех, кто бывает в клинике, — курьеров, водителей, посыльных, уборщиков, ремонтников — всех. Оставьте все другие дела и сядьте, если надо, с комендантом. Запишите в точности все, что найдете, — имена, фамилии, телефоны, названия фирм, где они работают…

Кристина молча кивнула, хотя была удивлена. Прежде такой вежливый и сдержанный, пожалуй, даже холодноватый сотрудник Группы сейчас распоряжался, будто не очень воспитанный мексиканский менеджер на ее прошлой работе. Но Потемкина не интересовали детали. Было ощущение, что он наконец найдет что‑то.


* * *


Известие о Колде Блументале принес, конечно, Лайон. Он уже не впервые умел находить для дела людей и события, которые поначалу оставались в стороне. При этом скромно пожимал плечами и делал вид, что ничего особенного не произошло. Вот и на этот раз он доложил Олегу о своей находке подчеркнуто бесстрастно.

— Шеф, утверждают, что ближе этого Клода у покойного Фелпса человека не было…

— Кто утверждает?

— Медики, коллеги по ассоциации… А его жена, когда я ей позвонил, проявила такой холод и недовольство, что мне показалось — мы нашли действительно что‑то ценное.

— И что же мадам Зоя сказала? — Олег представил себе, как именно вдова Фелпса выражает свои антипатии, и усмехнулся про себя.

— Она сказала, что это наша работа — рыться в чужом грязном белье. А на дополнительные вопросы ответила, что так хорошо знает этого Блументаля, что не испытывает никакого желания о нем говорить. И попросила ее с этим не тревожить.

— Расскажи, пожалуйста, что мы о нем знаем?

— Дело в том, что пока я ничего не могу подтвердить. Я передал Киму все его данные — ответ будет через пару часов. Они с Фелпсом росли вместе — в Огайо, кажется. В каком‑то маленьком городке, где их семьи жили по соседству. И мальчишки с детства дружили. Семьи были типичного среднего класса — этакая провинциальная аристократия: у Фелпса отец был, кажется, судья, у Блументаля — юрист средней руки, когда‑то вроде был даже мэром.

Фелпс с Блументалем ровесники, решили оба учиться в Калифорнии. Почему именно здесь — не знаю, может быть, слава либерального Беркли, может, еще что… Во всяком случае, они оба были приняты. Дальше — ничего особенного. Все очень типично для юношей из этой среды. Необычность разве в том состояла, что они счастливо избегали обычных для молодых студентов соблазнов: никаких загулов, наркотиков, нарушений режима — ну ничего такого. Об этом мне двое коллег Фелпса рассказали без дополнительных вопросов, поэтому я и думаю, что это, скорее всего, верно. И, что самое главное, — они все эти годы сохраняли между собой отношения дружбы и привязанности. Над ними шутили, подзуживали, пытались между ними вбивать клинья — ничего не получалось, они дружили тесно, и никому их верность в дружбе не удавалось нарушить.

И это все несмотря на то, что были они между собой достаточно несхожи — и внешне, и внутренне. Фелпса вы знаете — он с молодости был достаточно агрессивен, напорист, иногда даже конфликтен в быту. А Блументаль — полная противоположность: этакий увалень, добродушный и неторопливый в решениях и в действиях — казалось бы, они совершенно друг другу не подходят. Но человек предполагает, а судьба располагает. И в результате они друг другу помогали там, где другие давно бы разошлись. Клод Блументаль не раз сдерживал Фелпса, когда тот по горячности готов был полезть на рожон и наломать дров, и напротив — Фелпс помогал Блументалю «не проспать» там, где тот по неповоротливости мог пропустить возможности. Одним словом, идиллия.

— Которую, конечно же, нарушила женщина?

— Ну да, почти сюжет бульварного романа. Кэрон Ронсфельд ее зовут, она — из того же городка в Огайо, и дружили они втроем. Дальше — не знаю точно, что и как было, но она стала женой Блументаля. Ненадолго, впрочем… Было это уже и после университета, и после медицинской школы у этих ребят. А Кэрон стала психологом. Жили они с Клодом Блументалем в Сан‑Диего. Там она, насколько я знаю, и осталась, когда они разошлись, а Клод теперь живет в Сан‑Франциско. Довольно интересная личность — по отзывам коллег. Никто не сомневается в его высоком профессионализме, но коллеги с усмешкой говорят, что он — из тех врачей, которым мало традиционной профессиональной медицины.

— То есть?

— То есть у него прекрасная практика, непререкаемый авторитет, но он все время пытается, вроде бы достаточно успешно, выйти за пределы традиционной работы. То предлагает необычные сеансы группового гипноза, то проводит семинары по новым методикам питания. Вы, шеф, не удивляйтесь — все эти предложения и сотни других и вы, и я встречали десятки раз, у десятков авторов. Вопрос в том, что все эти предложения, методики и прочее — всегда коммерческие в своей основе. То есть что бы ни предлагали — это завершается предложением купить порошки, новые витамины, пилюли, препараты, участие в семинарах, словом, заплати за то, что тебе предложили, и будь счастлив! А у Блументаля — ничего похожего. При том, что живет он для преуспевающего врача более чем скромно.

— Почему ты решил, что он нам будет интересен? — спросил Олег. — Ну да, человек он близкий, если твоя информация точна, но неизвестно, когда и на чем они с Фелпсом расстались, какие у них сейчас были отношения и что он вообще может сообщить? Ты не допускаешь мысли, что это — пустышка?

— Вы сами учили, сэр, что пустышки в нашем деле — только там, где мы пропустили источник, который мог бы оказаться важным.

— Ну‑ну… Хорошо, созвонись с ним и слетай во Фриско. Кстати, — остановил Олег Лайона уже в дверях кабинета, — скажи Сандре, чтобы зашла ко мне. Попрошу ее побеседовать с Кэрон в Сан‑Диего.


* * *


Поработать Киму пришлось изрядно. И дело вовсе не в объемах задания — по разным делам приходилось отсматривать и отслеживать материалы на сотни и тысячи людей, а не на десятки, как в этом случае.

Дело здесь было в том, что значительную часть людей, входивших в здание за три недели, никто не мог толком опознать. Пациенты, пришедшие к врачам, работники технического персонала, посыльные, сотрудники вспомогательных служб — если хотя бы точно знать, кто есть кто…

Образовалось примерно три группы неопознанных личностей. Исключили людей пожилого возраста, которые двигались с трудом. Исключили женщин. Для семи оставшихся человек Ким вывел на экраны более или менее качественное изображение. Тут дела пошли немного полегче. Четверо оказались клиентами, трое из них — врача‑уролога, один — невропатолога. Из троих оставшихся — двое курьеры, один — помощник председателя медицинской ассоциации.

— Кто‑то из них хромает?

Ким застучал по клавиатуре, на дисплее сменяли друг друга списки и графики.

— Пока ничего не вижу… Впрочем, вот — Люкас Келлер десять лет назад был в тяжелой автокатастрофе. Повреждение правого голеностопа. Наверное, и сейчас хромает.

— А сколько лет он в стране?

— Двенадцать. Въехал из России, но, судя по тому, что я вижу, жил чуть не в десяти странах.

— Специальность?

— Рабочий‑строитель вроде бы… Не очень понятно, на каком основании он сюда въехал…

— Пожалуйста, подготовьте самым тщательным образом все, что на него есть. — Олег помедлил минуту. — И поднимите международные базы данных — мне важно знать, чем он занимался до США. И еще… Есть хорошая его фотография в полный рост? Распечатайте мне, и несколько файлов с камер наблюдения — там лица может быть не видно, но я хочу посмотреть на него в движении.

«Вот и появилось имя, — думал Олег, двигаясь к своему кабинету. — Господин Люкас, который умеет часами сидеть в засаде».

Фото, видео и информацию принесли через пятьдесят минут. На Олега смотрел человек лет пятидесяти, с тяжелым подбородком и сломанными ушами боксера. Был он коренаст, одет в черную кожанку, под ней — свитер грубой вязки. Колоритный типаж. И биография колоритная. Родился в Аргентине. Жил в Чили, на Кубе, переехал в восьмидесятых в Европу — Германия, Россия, Польша, опять Россия. В Германии дважды задерживался по подозрению в разбойных нападениях, оба раза был оправдан за недостатком улик. В Соединенных Штатах в преступной деятельности замечен не был. Работал в строительной компании, замечаний от руководства не имел, поощрений — тоже. Автомобильная авария, в которой Келлер получил травму, была тяжелой — вина, судя по документам, не Люкаса. Погибла женщина, которая вела машину, — «Форд Торас» не вписался в поворот и врезался в дерево по дороге к горному озеру Эрроухед. После выздоровления Келлер получил инвалидность, но дома не сидел. Подрабатывал в разных мелких компаниях — чаще всего водителем. Или на так называемом медикал транспортейшн — это компании, которые обслуживают людей больных, или немощных, или бедных — в Лос‑Анджелесе не так просто добраться к врачу, не имея автомобиля: огромный город, а автобусное сообщение хоть и существует, но на нормальный городской транспорт это похоже мало — автобусы по многим маршрутам ходят с интервалами в сорок‑пятьдесят минут. А сменить бывает необходимо два‑три автобуса. Лучше, чем ничего, но больной до врача вряд ли доберется… Разумеется, все эти медикал транспортейшн обслуживают только тех, кто имеет право, то есть соответствующее страховочное покрытие. Да, а где этот Люкас работает сейчас? «Мючуал грин транспортейшн». Олег нашел номер компании и поднял трубку телефона.


* * *


— Знаю, что у вас есть новости, — заявил Рэдфорд с порога. — И не собираюсь обременять расспросами. Если хотите поделиться деталями — я к вашим услугам.

— Рад вас видеть… — Потемкин и бровью не повел, но то, что конгрессмен был в курсе фактов, о которых Олег доложил Хопкинсу только вчера вечером… Хмм… Хопкинс с конгрессменом точно не стал бы делиться — или поставил бы Потемкина в известность. Значит, шеф группы. Олег знал по опыту, что выходы на контакт с ним чрезвычайно трудны для людей любого ранга. Но, значит, не для всех.

Рэдфорд глядел на Олега с интересом, по всей видимости, он отлично понимал, о чем Потемкин думает. Ну конечно.

— Кандидатура этого самого Люкаса — не помню, как его фамилия — для нас с вами желанный просвет после череды обманутых возможностей. А что говорит ваше оперативное чутье? Я‑то профессионалом себя не считаю.

Отмалчиваться в такой ситуации было бессмысленно.

— Пока трудно сказать определенно… — Олег пожал плечами. — Он, безусловно, человек с темным прошлым, это понятно даже по первым проверкам. С другой стороны — живя в Соединенных Штатах, он вроде бы ни в чем предосудительном замечен не был. И по месту работы о нем хорошо говорят.

— Будьте смелее и решительнее, Алек! Не то чтобы я призывал вас в какой‑либо форме хоть на йоту нарушить закон — ни в коем случае. Но я буду настаивать — сейчас, с вами, и с вашим руководством, — чтобы подозреваемого немедленно задержали. И, если хотите, арестовали даже. Делать это надо немедленно, пока он ничего не подозревает. В противном случае он просто исчезнет из города. А мне рассказали, что он не только городов много сменил, но и стран. Ему не привыкать. Поймите: убийца профессора Фелпса не должен остаться безнаказанным.

— Мэл, как вы прекрасно понимаете, ордер на арест подписываю не я и не вы. А доказательная база пока не очень…

— Будете ждать доказательной базы — преступник скроется, помяните мое слово.

Вот тут и начинался самый неприятный момент, когда с материалами следствия знаком посторонний, да еще посторонний, обладающий определенной властью. Дело даже не в том, чего он требовал, — как частное лицо Потемкин готов был под его словами подписаться. Но как сотрудник группы, проводивший расследование, он обязан был думать о формальностях и строжайшим образом их выполнять. Что отвечать собеседнику в таких случаях? А есть определенные спасительные фразы, которые мало что означают, но помогают выйти из ситуации — иногда, по крайней мере.

— Приложим все усилия, — твердо сказал Олег, глядя в глаза конгрессмену. — Я дололжу о вашем мнении руководству.

Но от Рэдфорда избавиться было не так просто.

— И вот еще что, Алек, — продолжал он, никак не отреагировав на реплику Потемкина. — Вы ведь получили материалы, которые я послал? Так вот, перебирая их перед отправкой, я наткнулся на сиреневый конверт. Ричард передал мне его примерно месяц назад. В конверте был один листок бумаги, на листке — одна фраза, написанная буквами, вырезанными из газет. «Ты плохо кончишь» — вот что там было написано. И Фелпс со мной советовался, насколько это серьезно… Я созвонился со своими ребятами в полиции, один детектив приезжал тогда к Фелпсу, побеседовал и, насколько я понял, ничего серьезного не нашел. Я об этом и думать забыл, но совсем недавно Ричард в разговоре мне упомянул, что снова какой‑то листок. И снова — в сиреневом конверте. Говорил он об этом со смехом, так что я это всерьез не воспринял. И только теперь, увидев старый конверт в почте, я вспомнил об этой истории. Вот, я принес вам свой конверт сегодня.

Олег вдруг ясно, словно на экране, увидел место преступления: стол Фелпса, небольшая лужица крови, «Ругер», включенный компьютер, какие‑то медицинские формы по сторонам. И — он мог бы поручиться — в кипе документов слева — бледно‑сиреневый конверт из дешевой бумаги. Он был один такого цвета. Потемкин тогда открыл его, убедился, что он пуст, и положил на место. Но сиреневый конверт в кабинете Фелпса существовал, это точно.

— Благодарю вас, Мэл. Займемся этим посланием.


* * *


— Будем брать, — решил Хопкинс. — Того, что ты сказал, вроде бы хватит. Я даже несколько удивлен очевидностью происходящего — если ты понимаешь, о чем я говорю.

Олег понимал, конечно. Опыт работы да и просто житейский опыт подсказывали ему, что когда все складывается слишком гладко — тогда жизнь готовит какой‑то подвох. Не обязательно, но очень вероятно. Как там звучит эта преферансная поговорка, одна из основополагающих? «Купил две взятки — закажи на одну меньше» — так, кажется.

— Ты в курсе, что мне Рэдфорд уделяет внимание?.. До этого звонил, вчера даже заходил. Очень настаивает на аресте Келлера.

— Ну, ему — настаивать, а нам — решать… — Хопкинс помедлил. — Но вроде мы ошибки не делаем…

— Да, хотел тебя спросить, — вспомнил Потемкин. — Мне Глетчер, наш эксперт, рассказал о самоубийстве другого известного врача несколько лет назад. И о том, что дело было вроде сомнительным — то ли убийство, то ли суицид…

— А, это о Ленни Квинсе. Дело было громкое. Он вообще‑то врач был отличный, но алкоголик. И вот его нашли пьяным, в его машине, ночью. Вроде бы выстрелил в себя, будучи в депрессии. — Хопкинс покачал головой в ответ на незаданный вопрос Потемкина. — Нет, дело вели не мы. Поговаривали, что у Квинса были какие‑то нелады по бизнесу. Вроде он злоупотребления какие‑то разоблачал… Но это — так, разговоры… И вот еще что… — Хопкинс, переходя к текущим делам, слегка замялся, но только на мгновение. — Пусть арестом Келлера этого займется полиция. Это — их земля. Мы, в конце концов, гости — помогли чем смогли, и ладно. Не возражаешь?

— Нет, конечно. — Олег ценил в Хопкинсе эту деликатность и желание ни в чем не ущемить друга. Как же — ищейка идет по следам, охотничий азарт, потянул за нужную ниточку, выходишь к финалу, а тут — вот тебе, отдавай дела ребятам из полиции. Однако Олегу было совершенно ясно, что, кто бы ни арестовал Люкаса Келлера, — дело никуда от него, Олега, не уйдет, а стало быть, и волноваться нечего. Тем более что ничего особенного в предстоящем задержании Олег не видел.

На работе, в «Мючуал грин транспортейшн», о Люкасе отозвались хорошо, по телефонному разговору с менеджером выходило, что он был работником обязательным, аккуратным, вежливым, водил машину грамотно, штрафов в последние годы не имел, с больными и персоналом был предупредителен и корректен. «На Доску почета, немедленно», — ухмыльнулся про себя Олег.

И единственное, о чем он попросил Хопкинса:

— Пусть его возьмут дома. По возможности тихо. Мне пока совершенно непонятно, играет ли его компания, эта самая «Транспортейшн», какую‑либо роль в этой истории. Поэтому не надо шума.

Шум, однако, получился — но совсем не того рода, какого опасался Олег. Вечером Хопкинс, который был на каком‑то ответственном совещании, позвонил Олегу на работу.

— Ты у нас — создатель героев, — заявил он без предисловия. — Включай телевизор!

— Какой канал? — спросил Олег машинально. Работая с Хопкинсом, он привык не удивляться самым неожиданным поворотам дела, хотя в данном случае понятия не имел, о чем речь.

— Любой канал, слышишь, любой! — и Хопкинс отключился.

Было четверть девятого, время первых вечерних новостей по основным лос‑анджелесским каналам. Олег нажал кнопку и увидел на экране вертолетные съемки — полиция вела преследование какого‑то белого фургона, стремительно двигавшегося по фривею.

Щелкнул кнопкой, перешел на другой новостной канал — и там то же самое. И на третьем. Олег пожал плечами — за много лет и много уже приездов в Штаты он так и не привык к этой американской манере — показывать сверху, с вертолетов, в реальном времени погоню за нарушителем, который по каким‑то причинам удирает на автомобиле от полиции. Тем не менее — нравилось это Олегу или нет — рейтинги таких показов были невероятно высоки, и о чем бы в новостях ни шла речь — о визите президента, о делах государственной важности, о военных операциях, о голливудских любовных историях — обо всем, что, безусловно, первенствует в обычное время, — новостные каналы безоговорочно прерывали трансляцию и давали в эфир прямые репортажи полицейских погонь. Кто именно убегает — грабитель или подросток, укравший машину, или просто подвыпивший водитель, не пожелавший остановиться, или опасный преступник, — разницы (по крайней мере, в момент преследования) никакой. «СкайКЭМ» — небесная камера каждого из телевизионных новостных вертолетов передавала на землю подробности погони, и миллионы телезрителей затаив дыхание смотрели эти кадры. Хотя в самих кадрах, в отличие от многих блестяще поставленных и выполненных голливудских погонь, не было ничего интересного или захватывающего.

Вон видно сверху — мчит по фривею светлый автомобиль. Он выделяется из общего потока дисциплинированных водителей — петляет, подрезает, создает нервозность. Жмутся к обочине, услышав звук полицейской сирены, другие авто. Основная задача полицейских, конечно, задержать нарушителя, но при этом первая заповедь — не навредить. И потому там, где активное движение, полицейские авто не пытаются таранить убегающего: тараны, выталкивания с дороги и прочая милая киношникам тематика — все происходит уже тогда, когда убегающий окажется на безлюдных улицах, где риска повредить кому‑то нет или, во всяком случае, он минимален.

Все это хорошо, но с каких пор Хопкинс интересуется этими преследованиями? И почему это он наградил Олега титулом «создатель героев»? Олег стал вслушиваться в текст, звучавший за кадром. По‑человечески он всегда сочувствовал журналистам, которые вели такого рода прямые репортажи. Судите сами: вы — в прямом эфире, заготовок и так называемых «резинок» — то есть фактов и сюжетов, которые к делу прямо не относятся, но помогают заполнять эфирное время, — тоже никаких. А действие, в отличие от, скажем, футбольного матча или схватки борцов, ни особой динамикой, ни разнообразием не блещет. Мчится автомобиль по скоростному шоссе, за ним полицейские машины, иногда — одна, чаще — две‑три, бывает, что чуть не десяток — к погоне подключаются те, что перекрывали улицы на возможном пути убегающего…

Но динамики в действии маловато. Автомобиль с правонарушителем едет себе и едет. Полиция — за ним. Это может длиться часами… Нет, телевизионщики не станут все время держать этот сюжет в прямом эфире, но, вернувшись к текущим новостям, они станут то и дело, каждые десять‑двенадцать минут возвращаться к погоне. А когда она перейдет в финальную стадию, опять перейдут на сплошной непрерывный репортаж.

А пока до финала, видимо, далеко, держать зрителей на «беззвучной картинке» никак нельзя, и журналисты — и сверху, из вертолета, и из студии — повторяют в общем‑то одно и то же — обстоятельства того, как началась погоня и по каким маршрутам угонщик пытается скрыться. Полицейские, услышал Олег, пытались задержать этого водителя в Бурбанке, около супермаркета «Вонс». Он, однако, не подчинился, подбежал к автомобилю, на большой скорости сорвался с места, «чуть не сшиб с ног двух прохожих» — возбужденно сообщала журналистка, но в результате никого не сшиб, иначе об этом сейчас уже трубили бы все каналы… А так — они сообщали, что водитель пулей вылетел со стоянки и, нарушая все правила движения и ежесекундно создавая опасные ситуации, помчался в сторону фривея «пять». Очевидно, хорошо знал район, потому что не петлял, маршрут проложил логичный и наикратчайший — это Олег понял из перечисления улиц, по которым убегающий вышел на фривей.

Ну а на фривее он получил передышку — даже если он не профессиональный преступник, он знает, что в потоке автомобилей брать его полиция не будет. Значит, надо просто держать высокую скорость и решать, что делать дальше…

— Бурбанк, подумал Олег, плаза «Вонса»… Он полез за адресом Люкаса Келлера, которого сегодня должна была арестовать полиция. Ввел адрес в компьютер — ну да, «Вонс» — в двух кварталах. Но это еще ни о чем не говорит — город гигантский, и этих «Вонсов» в разных районах полным‑полно. Олег набрал Лайона:

— Привет. Ты можешь проверить, как прошло задержание Келлера сегодня?

— Только что позвонили из полиции, я просто не успел вам перезвонить. Келлера не было дома, соседка сообщила, мол, только вышел в магазин по соседству. Они решили его брать там, на плазе «Вонса», но не тут‑то было… Он вскочил в машину — и деру.

— Так это его сейчас показывают по всем каналам? — Олег попрощался, недослушав толком ответа. Вот тебе и тихий, исполнительный Люкас Келлер. И беспроблемное задержание.

Впрочем, любой оперативник знает, как часто в сыске беспроблемное оказывается ну очень проблемным. Ладно, надо думать, размышлял Олег, глядя на экран. Репортаж там шел своим чередом. «Если нарушитель продолжит движение в этом направлении, — говорил комментатор, — он неминуемо окажется в пробке на подъездах к даун‑тауну. Вряд ли это то, что ему нужно, и тогда для него все кончится очень быстро». Словно услышав эти слова (впрочем, может, он их и слышал, телевизор в автомобиле и тогда был не редкостью), водитель фургона резко сошел с фривея на улице Аламида и, нажав на газ там, где другие автомобили тормозили, двумя резкими левыми поворотами встал на въезд на ту же «пятерку», но ведущую на север.

Проскочил по свободной линии «карпула»[3], активно вписался в движение — и пошел в отрыв со все возрастающей скоростью. Движение на север в это время было гораздо менее активным, чем к даун‑тауну. Теперь, если не перекрыть ему дорогу или если из‑за внезапной аварии не будет остановки движения, ничто ему не мешает, автострада идет на север чуть не 400 миль — до Сакраменто, столицы штата Калифорния, и дальше, и дальше…

Так что остаются всего два лимитирующих момента — бензин и интенсивность движения впереди. Интенсивность — Олег проверил по компьютеру загруженность системы фривеев, — увы, все в порядке, никаких заторов. Бензин… Никуда он не уедет, даже если у него полный бак. Примерно через час, когда преследуемый выедет за пределы большого Лос‑Анджелеса, преодолеет горы и начнет рейд по плоской как стол степи, — полиции будет легче его остановить. Там уже можно просто перекрыть дорогу — скажем, перед развилкой на Фресно… Так что далеко он не уйдет. «Другое дело, — размышлял про себя Олег, — для чего ему понадобилась эта голливудская погоня?» Ответа на этот простой вопрос он пока не знал. Оставалось наблюдать.

«Преследуемый миновал улицу Линкольна, — устало сообщала журналистка, — и Голливуд‑вэй. Вскоре после бульвара Ланкершим — идет слияние с автострадой 170. Там обычно движение потока замедляется. Замедлится оно и на этот раз — я вижу, что скорость там падает с семидесяти миль до сорока. Как по вашему, может это помочь задержанию? Я передаю слово моим коллегам в студии…» — и она выключила микрофон, как показалось Олегу — с явным облегчением.


— Оставайтесь с нами, — подхватил бодрый мужской голос. — Напоминаю — это Крэг Рилкс, я слежу за погоней вместе с вами из нашей студии. Сейчас у нас на связи представитель патрульной службы города — Марио Аринделло. Как по‑вашему, офицер, пойдут ли ваши коллеги на задержание в ближайшие минуты?

— Вряд ли, — сказал спокойный Марио. — Сейчас начинается тот этап, который у нас называют «игра на выживание». То есть внешне мало что будет происходить, помешать беглецу на фривее в черте города практически невозможно. На такие меры мы по инструкции идем только тогда, когда преследуемый представляет непосредственную опасность для других участников движения.

— Но разве сейчас это не так?

— Мне трудно делать выводы, но, судя по тому, что я видел, он пока стремится не навредить — то есть не таранит автомобили, вроде бы даже не задел никого. Конечно, такой автомобиль, идущий на высокой скорости и совершающий непредсказуемые маневры, все равно опасен, но мы с вами сейчас говорим о степени опасности.

— Тогда — какой ваш прогноз?

— Первый и главный прогноз — нарушитель будет задержан, кем бы он ни был. Когда и как это произойдет — сейчас сказать трудно. Он, скорее всего, понимает, что, если он выедет из города, полиции будет легче задержать его на безлюдной там «пятерке». Но что он решит — мы с вами не знаем. Он может в любой момент оставить фривей и попытаться скрыться в небольших улицах. Хотя шансов у него маловато. Практически никаких, я бы сказал.

— Вот мы наблюдаем погоню уже около часа, — не отставал журналист, прекрасно понимая, что лучше офицера патруля никто эфирное время сейчас не заполнит. — Как, по‑вашему, исходя из вашего опыта, можно что‑нибудь сказать о человеке, ведущем автомобиль, который преследует полиция?

— Это непросто, но какие‑то предположения сделать можно. Во‑первых, он, видимо, водитель опытный. Мы с вами говорили только что — он старается не создавать дополнительных опасных моментов, и у него это пока получается. От коллег, которые начали погоню, мы знаем, что это — мужчина средних лет. Фургон, который он ведет, ему не принадлежит, он зарегистрирован на… словом, на другого человека — но это, как мы с вами понимаем, само по себе еще ни о чем не говорит.

— Как, по‑вашему, есть ли у него шансы уйти от погони?

— По его следу идут наши люди, они — хорошие профессионалы. Шансы его, я бы сказал, исчезающе малы…

— Простите! Внимание! Преследуемый выходит с фривея на… что это за выход? Роксфорд, кажется. Да, он выходит с фривея на Роксфорде и, видимо, попытается оторваться от преследователей на небольших улицах… Там у него могут быть шансы, кто знает? Оставайтесь с нами!

Дальше все было по самым лучшим правилам неважного детектива. На выезде с фривея беглецу успели подложить во всю ширину дороги ленту с острыми зубьями, чтобы проколоть покрышки. Неожиданно для Олега, заметив препятствие, беглец резко затормозил, вытащил из багажника и бросил на ленту куски плотного картона… Откуда картон взялся в автомобиле? Не мог же Люкас знать о готовящемся аресте и преследовании? Тем не менее реагировал он молниеносно. Но, как говорит одна из основных преферансных поговорок, «все хорошо не бывает». До сих пор для беглеца все складывалось благоприятно — от ухода от полиции у «Вонса» до картона в багажнике. Но вот он стартанул слишком резко, лист картона сдвинулся, и задняя правая покрышка оказалась пробита.

Беглец пытался продолжать побег, не снижая скорости, но автомобиль заносило, искры сыпались с обода, на котором теперь вместо покрышки шел фургон.

— Теперь — заключительная стадия, — пробормотал Олег и налил себе на два пальца «Скотс Лайон». Он с давних пор выделил для себя этот сорт виски и пил именно его — и в Москве, и в Европе, и в Штатах. Он бросил в низкий стакан пять кубиков льда и расположился поудобнее.

Телевизионный репортаж тем временем заметно оживился — на экране стало происходить непрерывное действие, и журналистам не надо было мучительно заполнять паузы.

«В принципе, — думал Олег, — теперь Келлеру, если это он, остались два варианта: либо заглушить мотор, положить руки на руль и сдаться полиции… Ждать долго не придется — и минуты не пройдет, они уже прибудут, наденут наручники, и дальше начнется рутина. Второй вариант — если беглецу эта местность знакома, попробовать убежать — уже без автомобиля».

Люкас выбрал второй вариант. После двух или трех быстрых поворотов он вдруг стремительно остановил машину, выскочил и махнул через ближайший забор, стремительно пересек двор — и… камера потеряла его. Он скрылся в тени мелких строений, которые хаотично сгрудились в этом квартале. Видимо, местность была бегущему хорошо знакома — он знал, что делал. Полицейский вертолет, который оказался здесь, включил прожектор. Чуть поодаль последовали его примеру два новостных вертолета. Но не так просто высветить с высоты бегущего по земле человека, особенно если он умеет прятаться. А этот беглец, судя по всему, умел.

Словом, комментаторы ошибались, говоря, что теперь погоня практически окончена и исход ее предрешен.

Уже позже Олег узнает, что беглец несколько лет жил в этом районе, хорошо знал именно ту его часть, где остановил и бросил машину.

А в тот вечер телетрансляцию пришлось прервать — после того, как стало ясно, что беглецу удалось скрыться. Пообещав держать аудиторию в курсе, журналисты из студии попрощались со зрителями, улетели теленовостные вертолеты. Над местом действия остался только полицейский вертолет, который описывал круги над кварталом, освещая прожектором темные улицы. Олег знал, как это выглядит, — однажды, во время дела Франклина, в таком же районе брали группу людей из наркомафии. Только тогда полиция действовала на земле, и бойцы SWAT (специальное подразделение захвата) в черных костюмах и шлемах, в масках и с автоматами оцепили три небольших дома, где скрывались преступники. Олег находился поодаль, у автомобиля с рацией, откуда руководил операцией Хопкинс. И вертолет кружил над районом, и оказаться на сумеречных улицах в его слепящем луче было совсем некомфортно…

С Люкасом Келлером дело обстояло, как узнал потом Олег, проще и будничнее. Он заранее знал, куда бежит, — перемахнул через два забора и в тени, не освещаемый прожектором, постучался в дом давнего приятеля. По словам хозяйки дома, открывшей дверь, он вошел не поздоровавшись и уединился с товарищем.

Чудес не бывает — уже через считаные минуты район был оцеплен и полиция начала систематическое прочесывание, стучась в дом за домом.

Неизвестно, о чем говорили Люкас Келлер со своим знакомым, но только Люкас не стал дожидаться стука в дверь и вышел к полицейским с поднятыми руками.

Естественно, поздние новости все это показали в деталях. Лицо задержанного было по правилам закрыто от зрителей «мозаикой», имя его полиция не называла — об этом Хопкинс договорился.


* * *


В Москве сейчас поздняя осень. Температура — около нуля. Выпал, говорят, первый снег — робкий, но так сразу все меняющий. И теперь можно просыпаться от того, что старательный дворник Хаджамат скребет тротуары. «Шварк‑шварк!» — работает деревянный скребок.

В Пироговском саду малыши, которые в первый раз видят снег, в полном восторге, а родители лепят для них снежки, и визг стоит над детской площадкой. Больше всего первому снегу рады собаки — прогулка по утреннему морозцу, где все окружающее — как новенькое, и цвета, и запахи, — все новое и так хорошо бежать, натягивая поводок и приглашая хозяина ускорить шаг.

…Как раз такая вот погода была в тот день, когда они наметили встретиться с Хопкинсом и погулять по Москве. Утром гость присутствовал на планерке, потом Олег возил его в милицейскую академию, где руководство рассказывало обязательные в таких ситуациях вещи, а Хопкинс внимательно слушал, никак не выражая своих эмоций.

По дороге назад, в управление, он довольно нерешительно сказал Олегу:

— Может, мы с вами после обеда просто погуляем где‑нибудь и вы мне расскажете о каких‑то сторонах здешней жизни, которые мне не очень понятны?

Олег с удовольствием согласился, встретиться договорились на метро «Парк культуры». Олег подошел к месту встречи, как обычно подходил, — на пять минут раньше условленного срока. Но оказалось, что Хопкинс пришел еще раньше, и зря времени американскому криминологу терять не пришлось. То ли его дорогие, необычные по тем временам для Москвы, пальто и шапка привлекли внимание, то ли явно непривычная внешность… Короче говоря, Олег издали увидел, что к Хопкинсу подошли трое братков — очень типичные для той поры ребята с короткими шеями, в черных кожаных куртках. Олег ускорил шаг, но события вокруг Хопкинса развивались стремительно: первый из подошедших толкнул американца в грудь. Расчет был на то, что человек потеряет равновесие — и тут в дело вступят еще двое братков, что стояли на подхвате. В реальности все случилось по‑другому: Хопкинс, очевидно, был готов к такому развитию событий. Шаг в сторону, молниеносный, почти незаметный удар снизу — и первый из нападающих лег на асфальт, второй, успевший достать нож, получил удар в пах и выбыл из игры. Третий, однако, уже замахнулся на Хопкинса куском водопроводной трубы, и плохо пришлось бы гостю, но Олег уже оказался на месте и вырубил нападавшего.

— Я сожалею, — только и сказал Олег Хопкинсу, который отряхивал с пальто налипший снег.

— О чем? — удивился Хопкинс. — Как у вас положено в таких случаях, будем ждать полицию?

— Я думаю, точно так же, как у вас. Время терять неохота, но не оставлять же их тут…

Вызванный Олегом наряд милиции появился на удивление быстро. Впрочем, особенно удивляться не следовало — на дни работы Олега с гостем ему был выдан специальный телефон, на любые звонки с которого реакция обязана была следовать немедленно. Но этого Олег гостю не рассказывал. Сдав братков на попечение подъехавшему наряду, они с Хопкинсом отправились гулять. И тогда, во время прогулки, Олег стал сначала осторожно, а потом все откровеннее рассказывать американцу о непростых временах, которые переживает Россия, и о том, что через все это надо пройти, если хочешь, чтобы страна изменилась.

Хопкинс оказался хорошим слушателем — внимательным, доброжелательным, понимающим. У него не было и намека на комплекс превосходства. Не было поползновений читать нравоучения или демонстрировать пренебрежение.

В результате этой прогулки они еще сблизились, и теперь обычно всегда непроницаемо‑официальный Хопкинс позволял себе во время некоторых обязательных скучных мероприятий посмотреть в сторону Олега и почти незаметно заговорщицки прикрыть глаза — и они понимали друг друга.

Когда совместно попадаешь в переделку, даже мелкую, это очень сближает. Так же, как прогулки по первому московскому снегу.


* * *


С Кэрон Ронсфельд Сандра встретилась в уютном саду ее дома в Ла Хойя — так называется один из самых престижных районов большого Сан‑Диего. Тишина и легкий предвечерний ветерок — один из блаженных калифорнийских вечеров, когда кажется, что жизнь прекрасна и гармонична и все вокруг идеально. А потом тебя возвращает к действительности то ли истошный звук полицейской сирены, то ли пролетающий вертолет, то ли просто слова собеседника.

— Агент, что вам налить? — Кэрон смотрела на Сандру выжидательно.

— Не агент, консультант… Скотч на льду, если можно. — Сандра, проходя мимо столика, заметила свою любимую бутылку Glenlivet двенадцатилетней выдержки. Пила она редко и мало, но напитки предпочитала мужские, крепкие. Пить сейчас она не собиралась, но раз и навсегда заручилась разрешением руководства — не отказываться, если это поможет беседе. «Не отказываться выпить — это не значит пить вместе с тем, с кем беседуешь», — гласило старое правило. И Сандре совершенно не хотелось отталкивать привлекательную женщину, которая наливала ей виски, склонившись к низкому столику.

Эта женщина была Сандре симпатична — и тем, как глядела прямо в глаза, не обращая обычного дамского внимания на детали одежды и прически, и тем, как без церемоний предложила выпить, и тем, что сразу взяла быка за рога.

— Давайте обойдемся без вступлений. — Кэрон, сухощавая и темноволосая, сделала хороший глоток. — Мы ведь с вами по чистой случайности не стали коллегами. Если вам придется копаться в моем досье, вы увидите, что меня приглашали к вам на работу — и я не отказывалась поначалу. Много лет назад это было… — Кэрон усмехнулась. — А не пошла я к вам знаете почему? Потому что у меня должна быть полная свобода решать для себя, чего я хочу и чего не хочу. Ну или иллюзия такой свободы, по крайней мере. И вот я испугалась. Испугалась, что лишусь этой свободы навсегда. О гибели Ричарда я узнала из газет. — Кэрон не делала никакого перехода, даже паузы не было. — Для меня это огромная потеря. И дело даже не в детской дружбе, которая протянулась на десятилетия — а это, вы знаете, одна из самых сильных привязанностей. Дело в том, что Ричард и Клод, у которого ваши коллеги, полагаю, успели уже побывать, а нет — так сделают это в ближайшие дни… Так вот, Ричард и Клод были моими самыми близкими людьми. Ближе родителей, ближе двоюродных братьев и сестер — родных у меня не было. И, как это всегда бывает в жизни, мы бываем наказаны за все самое хорошее, что есть у нас.

У нас с Ричардом и Клодом это все замыкалось на мне. Мы взрослели, становились подростками. Первая любовь у меня была с Ричардом. Случилось это, кажется, в седьмом классе. Причем росли мы в семьях консервативных, да вся страна была иная, чем сейчас, когда любая информация доступна всем. Теперь люди стали свободней, раскованней, но — и за это тоже надо платить — мы лишились многих тайн, которые делали жизнь прекрасной. Тайны любви в том числе. Сейчас, когда школьникам чуть не с тринадцати лет выдают противозачаточные средства прямо в школе, я не ужасаюсь — наверное, так и надо, но я знаю, что ничего похожего на нашу любовь с Ричардом Фелпсом у них нет и быть не может.

А знаете, какая у нас с ним была любовь? Неземная, поэтическая, рыцарственная с его стороны… Никогда в жизни у меня не было после ничего похожего. Да, думаю, теперь уже и не будет — откуда?

— Но замуж вы вышли за Клода Блументаля.

— И, как видите, это кончилось ничем… — Кэрон отставила стакан в сторону. — Сейчас, когда Ричарда нет, мы можем с вами не морочить друг другу голову. Я даже сама не знаю, для чего я вам это говорю. Какое отношение может иметь моя первая любовь к тому ужасному, что произошло? Никакого, наверное… Но ведь прошлое так тесно связано с настоящим — мы чаще всего об этом и не подозреваем. — Кэрон умолкла на секунду и посмотрела на Сандру пристально, словно решая, продолжать или нет? Но ей хотелось продолжить…

— Послушайте, его клиника ведь размещается в Шеппард‑Хаузе, верно? А знаете, что Ричард Фелпс увидел этот самый Шеппард‑Хауз со мной вместе лет этак тридцать пять назад? Мы с ним тогда отправились в Лос‑Анджелес на рождественские каникулы. Океан, Голливуд, праздничные толпы… Все это и сейчас здорово, а тогда, после нашего тихого провинциального городка… Любовь наша была в самом разгаре, и после трех шумных дней мы решили уехать в какой‑нибудь пригород, где тихо. И где бы нам никто не мешал наслаждаться обществом друг друга. Да, мы так чувствовали… И сняли гостиницу в Вудланд‑Хиллз — и недалеко, и спокойно. Целые дни мы гуляли по горам, и каждый поворот горной тропы открывал нам чудные виды, обещал новые впереди… Вот на одной из этих прогулок мы и увидели Шеппард‑Хауз — сказочный домик с красной крышей на зеленом склоне. Я от него глаз отвести не могла — уж и не знаю, почему. Говорят, он и сейчас красив, а тогда…

— Я видела старый снимок. — Сандра чувствовала, что Кэрон сейчас скажет что‑то важное.

— И вот я сказала Ричарду, что хотела бы жить в таком доме, когда мы поженимся. Думала, он пропустил это мимо ушей, а он, оказалось, все запомнил. Хотя, как вам известно, мы никогда не поженились… И разве могли мы тогда предположить, что переживаем лучшие дни нашей жизни? Зачем я вам это говорю? Так, воспоминания… А теперь — никакой поэзии, только проза.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Мы вообще‑то не виделись годами. А тут он приехал ко мне за месяц примерно до того… до того, что случилось. И знаете, он был необычно бодр, весел даже. И заявил, что собирается наконец сделать мне предложение. «Около пятидесяти жизнь начинается снова, почему бы и нам не попробовать?» — примерно так он мне сказал — прямо с ходу, чуть не на пороге… Но он не шутил. Так что… Могло бы, но не случилось.

— А ваша блистательная карьера? О вас лестные отзывы в профессиональной прессе, статьи в энциклопедиях, десятки книг, сотни публикаций… А профессор Фелпс с его авторитетом в медицинских кругах и общественной борьбой?

— Жизнь человека — это прежде всего его личная жизнь, часто никому не заметная. А публикации, звания, награды и все остальное, что так часто тешит людское тщеславие и на что обращает внимание публика, — поверьте, это вторично. И нередко является отражением или, если хотите, замещением того, что не состоялось. Не получилось у меня ничего, и у Клода, и у Ричарда… Но этого никто не знает, потому что все озабочены чисто внешними признаками — да и откуда людям знать больше и для чего им идти глубже?

— Поверьте, миссис Ронсфельд, я ценю ваше доверие. — Сандра внимательно посмотрела на собеседницу. — Но иногда идти глубже бывает просто необходимо. В частности, в связи с убийством профессора Фелпса. Признаюсь чистосердечно — следствие в затруднении. Был еще похожий случай — около трех лет назад. Тоже погиб известный врач — был убит или покончил с собой. Ленни Квинс — вы могли его знать…

— Еще бы… — Кэрон сделала хороший глоток. — Он был человек очень приметный. Шумный, громкий, жизнерадостный… Да, он пил. Не так часто это бывает с людьми нашего круга, но гораздо чаще, чем принято думать… Не о многих людях я вспоминаю так тепло, как о нем. А почему вы сейчас?..

— Два известных врача. Два неясных дела…

— А знаете, — Кэрон тряхнула головой, — спасибо, что напомнили! Фелпс мне ведь говорил еще до смерти Квинса — они были не то что близкие друзья, но друг другу симпатизировали и доверяли, — так вот, Фелпс мне точно рассказывал, что Ленни натолкнулся на какие‑то злоупотребления и мошенничества. То ли его хотели вовлечь в какие‑то темные делишки — не помню точно… А Ленни политиком не был, у него что на уме, то и на языке. И вот он пригрозил кому‑то там разоблачениями. И со смехом рассказывал Фелпсу, как ему угрожали: звонили по ночам, письма какие‑то писали, кажется…

— Кому он пригрозил, вы не помните? — Сандра не хотела показать волнения, но голос дрогнул.

— Абсолютно. Не уверена, что Фелпс мне вообще об этом говорил. Он ведь рассказывал о ситуации, вроде как занятная история — и ни он, ни я не могли тогда даже и подумать, чем это закончится. А потом мы к этой теме не возвращались. Мы ведь общались с Ричардом с большими перерывами.

— А в последние недели перед тем, что случилось… Были с Фелпсом какие‑то разговоры?

— Как ни странно, может быть, я вам в чем‑то и помогу. — Кэрон Ронсфельд глядела на Сандру в упор и продолжала сухо, почти официально: — За две недели до убийства я получила от Ричарда короткое, буквально в три строки, письмо. На конверте пометка: «Вскрыть, если меня не станет». Оно у меня, но искать сейчас не буду. В нем говорилось примерно следующее: «То, что находится в подвале Шеппард‑Хауза, принадлежит тебе. Я не смог дать тебе счастья, но это тебе оставляю». В плотный картонный конверт, кроме этой записки, был вложен ключ на серебряной цепочке. То ли от сейфа, то ли от сейфовой двери. Вот такая информация. И вот у меня к вам вопрос — что же находится в подвале Шеппард‑Хауза?

— Честно говоря, не знаю… Выясню, немедленно вам позвоню. — Сандра помедлила. — Кэрон, так вы нам дадите ключ?

— Сначала надо понять, от чего этот ключ… Но он у меня, и вы на меня можете рассчитывать.

— Не знаю, как благодарить, миссис Ронсфельд. О тайнах Шеппард‑Хауза вообще ходят легенды.

— Я не люблю легенд, — вымолвила Кэрон устало. — История юношеской любви с продолжением — вот все, о чем я сказала. Но вы ведь хотели еще о чем‑то спросить?

— У нас есть различные версии случившегося, но ни одна из них не выдерживает серьезной критики. Более того, поделюсь с вами, как с человеком, который мог быть нашим сотрудником, — у нас есть подозреваемый, против которого имеются и улики — прямые и косвенные, но мотивы его действий остаются нам неясны.

— Он что же, — Кэрон внимательно поглядела на Сандру. — другого поля ягода? Не того круга человек, у которого могли бы быть личные дела с Ричардом?

— Почему вы так думаете?

— Агент, или консультант, — как хотите! Вы сами послушайте, что вы мне рассказали. Что вы задержали человека, что против него есть улики… Верно? Тут бы и забыть об этом и перейти к другим делам. А ваш коллега вместо этого звонит Клоду в Сан‑Франциско, вы приезжаете ко мне. Ответ может быть только один — вы не верите, что человек этот действовал сам, без чьих‑то указаний. Полагаете, что он скрывает истинного заказчика, выдвигая какой‑то ложный мотив. — Кэрон еще раз внимательно посмотрела на Сандру и закончила: — И этот мотив настолько личный, что, по вашему мнению, никак не может связывать задержанного уголовника с почтенным профессором. — Ронсфельд с удовольствием посмотрела на обескураженную Сандру и сделала еще глоток. — И я вам сейчас даже назову этот мотив. Речь идет о женщине, верно?

Сандра вышла на улицу, села в автомобиль, но не торопилась завести мотор. Совсем того не ожидая, она вдруг узнала о тайне Фелпса. Тайне, которая длилась всю его жизнь.

«Вот почему он на самом деле так воевал за Шеппард‑Хауз! — думала Сандра. — Кэрон — вот причина. Его любовь и память о прошлом. А красота и необычность особняка и все прочие доводы — это для публики…»


* * *


…А здесь, в Лос‑Анджелесе, никак не кончается вечная калифорнийская весна. Цветут бугенвиллеи, нежным цветом занимаются чернильные деревья, и кажется, что зимы никогда не будет. Кого‑то это, может, и радует, но когда человек привыкает к этой вечной весне, она тоже начинает надоедать — так уж мы устроены.

Олег шел по зеленой улочке, которая вела от Шеппард‑Хауза дальше, в горы. Вчера улетел по срочному заданию куда‑то в Юго‑Восточную Азию Хопкинс. Он оставил Олега главным на деле Фелпса, и в группе это ни у кого особых вопросов не вызвало — в конце концов, этот русский со своей странной улыбкой, всегда приветливый и всегда непроницаемый, уже не раз руководил здесь ответственными операциями, подчиняясь напрямую или заместителю начальника группы, или даже самому шефу. Взять хотя бы дело Франклина или нашумевшее в свое время убийство в мемориальном парке «Изумрудные луга»… Непонятно, откуда у этого русского такой американский английский, с некоторым даже нью‑йоркским акцентом, и непонятны его неожиданные отъезды и приезды. Но люди в группе твердо усвоили, что спрашивать, если речь не о дознании, — привилегия слабых, а они на работе для того, чтобы находить ответы. А потому вопросов никто не задавал.

Когда‑то Олегу это нравилось. Уже давно он ясно понял, что без этого порядка работать было бы просто невозможно. «Делай свое дело и своевременно рапортуй руководству» — вообще, как выясняется, прекрасный принцип, и именно из этого и надо исходить. Делай свое дело… Дело Ричарда Фелпса и вправду становилось для Олега все больше своим.

Позавчера звонил Рэдфорд. Поздравил с задержанием опасного преступника. Выразил надежду на то, что возмездие будет быстрым и неотвратимым… Словом, выдал весь джентльменский набор расхожих фраз, как обычно. А потом вдруг спросил совершенно по‑человечески: «Алек, как, по‑вашему, расколется он?» — «Ничего не знаю, — ответил Потемкин искренне. — Он — тертый калач». — «Во всяком случае — вы можете перевести дыхание, — продолжал Рэдфорд. — Опасный преступник задержан, это — главное, верно?» — «Боюсь вас разочаровать, — отвечал Потемкин, — но для нас еще далеко не все ясно. Большая работа еще предстоит». Рэдфорд хмыкнул — не то одобрительно, не то иронически — и попрощался.

Итак, Люкас Келлер арестован. С ним работают. Скорее всего, он признается в убийстве Фелпса. А если не признается? Характерный прикус на мундштуках сигарет, кроссовки, на которых остались следы глины с того самого холма у клиники, запись его входа в клинику как раз за минуты до убийства… Все улики, но косвенные. Нет сегодня человека, который видел, как Келлер вошел в кабинет Фелпса. И еще остается неясным, почему понадобилось уголовнику идти на убийство знаменитого медика…

Если бы принятие решений зависело только от Олега, он бы подержал Келлера еще на свободе. Поизучал связи, понаблюдал, запросил бы данные о прошлой жизни. Но, очевидно, вмешательство Рэдфорда оказало свое воздействие, и вот — Келлер арестован.

Шагая по асфальтовой дорожке, Олег отодвигал руками нависающие ветви. Тут уже район жилых домов, и, как часто бывает в дорогих районах в холмистой части Лос‑Анджелеса, тротуаров или совсем нет, или они есть, но чисто символические. Узенькая дорожка вьется у самой стены или живой изгороди. Поэтому лучше идти посередине дороги (во всяком случае, в светлое время суток), уповая, что никакой лихой автомобилист не выскочит из‑за поворота на скорости.

Да, Люкас Келлер арестован. Олег наблюдал через полупрозрачное стекло, как с ним работали коллеги по группе. Похоже, парень затвердил свою версию и отклоняться от нее не собирался. Это второе впечатление. А первое — допросы и полицейский прессинг были Келлеру не в новинку. Олегу даже показалось, что он испытывал своего рода удовлетворение, когда его привели на допрос. Нечто вроде того, что испытывает хороший профессионал, возвращаясь после долгого перерыва в знакомую обстановку.

Похоже, Келлер был неплохо подготовлен к задержанию. Пока он «отрабатывал» полное отрицание своей причастности к убийству. Держался он при этом почти покровительственно — так держится человек, задержанный по досадному недоразумению, когда знает, что ему ничего не грозит, и могучие силы, которые его спасут, — уже в дороге: то ли хороший адвокат, то ли сотрудник посольства с заявлением о дипломатической неприкосновенности. Но какая уж там неприкосновенность у Люкаса Келлера? Олег даже головой помотал на ходу. Строжайшие иммиграционные правила, если им строго следовать, перекрывают в Штаты путь таким, как Келлер… На пушечный выстрел он не должен был подойти к границам столь охраняемой благословенной страны. А вот ведь подошел, да еще ухитрился получить чуть ли не статус политического беженца, хотя Олег по впечатлениям от первой недолгой беседы с Люксом готов был об заклад побиться, что его собеседник вряд ли вообще когда‑нибудь в жизни читал газету — профессия у него была совсем другая.

В спину Потемкину ударил свет фар, заурчал мотор. Олег шагнул в сторону — мимо, к вершине холма неторопливо проехал вэн, светло‑серый, кажется, не разобрать в начинающихся сумерках.

Да, Келлер получил визу в США, а вместе с ней, скорее всего, отсек «хвост», избавился от преследователей. А у таких людей преследователи не только и не всегда в правоохранительных органах. Годами, десятилетиями даже в преступном мире тянутся за людьми неотработанные «хвосты», невыплаченные «должки», и забывать их профессионалы не привыкли. Так что, если понять мотивы, по которым Келлер в свое время так спешил эмигрировать, может, стало бы яснее, почему он пошел на нынешнее убийство.

Олег остановился у кромки улицы, где рядом с асфальтом тянулась над обрывом недлинная песчаная дорожка шириной метра в три. Этакий карман, чтобы поставить автомобиль и выйти полюбоваться долиной. И было чем любоваться — в дымке тянулось вниз ущелье, из зелени то тут, то там просвечивали крыши домов, а совсем вдали темнел океан и два белых паруса, похожие отсюда на две белые черточки, виднелись в его смутной синеве. Красивы холмы города ангелов, красивы… А ты, господин аналитик, стоишь над этим прекрасным видом и вовсе не о красоте его думаешь, а об уголовнике по имени Люкас Келлер. Как он поведет себя? Будет и дальше запираться или признается? И этот сиреневый конверт, если он связан с Келлером — тогда все ясно. А если нет — неизвестных в задаче прибавляется…

«Ладно, пора домой!» — Потемкин еще раз оглядел долину и зашагал вниз. И снова, и снова он неторопливо прокручивал про себя обстоятельства дела, спускаясь по асфальтовой дорожке. Он был уже почти внизу — до «нормальной» улицы оставалось, может, минуты три ходу, когда услышал позади в вечерней тишине даже не звук мотора, а вкрадчивое шуршание шин по асфальту. Оглянулся — сверху катился вэн, без огней, с выключенным двигателем. Водитель увидел, что Олег обернулся, взревел мотор, вэн резко рванул и сейчас несся прямо на Олега. Деваться было некуда.


* * *


— Вы не там ищете! — Седовласый академик Бортмиллс, председатель медицинской ассоциации «Передовые врачи Калифорнии», был с Лайоном любезен и никуда не торопился. — Профессор Фелпс был почетным членом нашей ассоциации и еще ряда других уважаемых организаций. И в первые дни после его ужасной смерти я, признаюсь вам, изрядно устал, отвечая на звонки и личные вопросы журналистов и полиции. Из вашего ведомства у меня вроде тоже кто‑то побывал, сейчас уже не помню. И всем им я говорил одно и то же — наши отношения с покойным Ричардом были, можно сказать, идеальными. Ассоциация никогда не поддерживала резкую критику системы медицинского страхования, с которой профессор Фелпс выступал, но и не осуждала никогда его линию, ибо он, как любой член нашей организации, имел право на свое, совершенно независимое мнение.

— А ваши личные с ним отношения?

— Абсолютно ровные и доброжелательные. — Бортмиллс счел нужным пояснить: — Видите ли, я считаю, что наше общество тем и отличается от тоталитарно‑коммунистического, что тут никто и никому ничего не навязывает. Живи, плати налоги — и к тебе ни у кого не будет претензий. Хочешь учиться — учись, хочешь работать — работай. Ты обязан сам себя всем обеспечить. В том числе и достойной медицинской помощью, иначе будешь лечиться в клинике для бедных.

— Значит, вам позиция Фелпса не нравилась?

— Давайте уточним. Не просто не нравилась — она была для меня лично совершенно неприемлемая. Ужасающая, я бы сказал, ибо то, что он предлагал, — на мой взгляд, чистой воды социализм, а я не хочу социализма здесь ни в каком виде, слышите — ни в каком! Это — первое. А второе — то, что Фелпс, как человек и как профессионал, был мне вполне симпатичен. Как профессионал — даже вызывал уважение. А его речи — знаете, каждый, в конце концов, имеет право на самовыражение. И я уверен, что его громкие выступления, даже подхваченные прессой, совершенно системе не угрожали — система пережила и не такие нападки, и видите — ничего с ней не случилось.

— Вопрос не по расследованию, если позволите. — Лайон достал из кармана «Лос‑Анджелес таймс» и ткнул пальцем в полосу предвыборных дебатов. — Идет 2007 год, на носу выборы. Вот тут, скажем, у Обамы содержится серьезная критика системы здравоохранения. И не у него одного… Представим, что кто‑то из критиков победит в 2008 году. И начнется реформа…

— Ничего не начнется, уверяю вас. Потому что разумная часть общества понимает, что мы сильны не революциями… А дебаты? Чего только не услышишь в дебатах, вы со мной согласны? Чего только политики не обещают перед выборами.

— Стало быть, со стороны официальных медицинских или каких‑то других кругов заинтересованности в устранении Фелпса быть не могло?

— Я бы руку дал на отсечение, что нет. Хотя бы потому, что, несмотря на все жуткие проявления терроризма, внутреннего терроризма у нас нет и, думаю, быть не может… А реформы — что же… Сказать, что наша система медицинского страхования идеальна, может только безумец. Она, эта система, уязвима. Злоумышленники воруют из нее миллионы, миллиарды, и очень трудно этому противостоять. Эта система настолько бюрократизирована, что иногда удивляешься, что она еще работает. Но, поскольку она работает, я бы очень опасался тронуть ее.

Лайон вышел после разговора с Бортмиллсом слегка разочарованный. Вот система. Все понимают ее несовершенства. А сделать вроде бы и ничего нельзя. Может, Фелпса и убили потому, что он считал иначе?


* * *


Времени на раздумье у Потемкина не было. Не сознание работало — подсознание. Годы тренировок, казалось, напрочь забытых — а вот нет же, что‑то оставалось. Именно это «что‑то» и спасло Олегу Потемкину жизнь тогда, на узкой дороге в серых сумерках Вудланд‑Хиллз. Анализ, словесное восстановление ситуации — все это было уже позже, много позже. «Вы должны ждать нападения всегда, в любую минуту, в ясный день и в непогоду, днем и ночью. Всегда, всегда, всегда!» Бене, любимый учитель. Всегда правый Бене — потому он и выжил там, где другие не выживали. Потому он и учил тому, чему никто другой научить не мог.

«Нет, — признавался себе потом Потемкин. — Я не ждал нападения». Тогда, в предвечерних горах, Олег думал о совсем других опасностях, и вэн, что подкрадывался сзади, услышал чудом. Но услышал, увидел и сделал единственно возможный, как оказалось потом, при анализе, спасительный шаг. Не шаг это был, конечно, а отчаянный прыжок. Справа от дороги возвышалась примерно на метр живая изгородь из стриженых, плоских, как полка сверху, кустов туи. За зеленью — глухая каменная стена, и такая же стена слева. Шансов увернуться от автомобиля — никаких. Только и успел Олег, что сделать два коротких шага, оттолкнуться и взлетететь, как прыгун в высоту, горизонтально над зеленой изгородью и шлепнуться на нее плашмя, царапая лицо, раздирая одежду — но вне дороги. Вне досягаемости для водителя вэна, который пронесся в нескольких сантиметрах и, не снижая скорости, скрылся за поворотом, только тормоза завизжали…

Олег выждал минуту. Спустился на землю, привел себя в порядок, огляделся. Узкая улочка была по‑прежнему тихой и пустынной. Ни души, ни звука. Так бы и лежал здесь господин Потемкин, а точнее, то, что от него осталось, пока не подъехал бы кто‑то из здешних жителей, не вызвал бы «Скорую»…

Веселенькая перспектива. Но Олег, спускаясь вниз, к своему автомобилю, думал о другом. На него, как и на любого человека на подобной работе, совершали нападения не раз. И в России, и в Южной Африке. «Теперь появился и американский опыт, — подумал Потемкин невесело. — Надо привыкать».

Случайности подобного рода вряд ли возможны. Значит, сегодняшнее нападение — ответ на арест Келлера. Так, что ли?

Олег заехал домой, переоделся, залепил царапину на щеке пластырем, другую замазал тональным кремом — он знал, где Хопкинс его держит специально для таких случаев. Потемкин сомневался поначалу, следует ли говорить о случившемся в офисе. Что говорить? Ни номера вэна он в сумерках не разглядел, ни водителя. Тем не менее обязательно надо предупредить всех, кто работает по делу Фелпса. Раз совершено одно покушение — могут быть и другие. И не обязательно на Потемкина. То, что атака серого вэна как‑то связана с делом Фелпса, — в этом у Потемкина теперь сомнений не было.


* * *


Шлыков позвонил, как всегда, ночью.

— Да у тебя там уже семь утра! — удивился он. Прозвучало это не слишком искренне. Олег точно знал, что Шлыков представляет себе распределение временных поясов в Соединенных Штатах так же ясно, как в свое время представлял себе всю «карту» бандитов своего района. Просто манера у него была такая — работать под простака. Манера, за много лет ставшая почти второй натурой. Что же, наверняка в этом были какие‑то преимущества.

— Это в Нью‑Йорке семь утра, — ответил Олег нейтрально. — А у меня в Лос‑Анджелесе — четыре.

— Ну извини. — Шлыков и не подумал сказать что‑то вежливое типа «Перезвоню позже». Это было за рамками его правил. — Четыре так четыре. Надеюсь, ты в состоянии меня послушать.

— Слушаю вас. — Олег подошел к окну. Темная южная ночь, редкие фонарики в саду вокруг клумбы и у бассейна. Сейчас бы спать да спать.

— Тут нужно с твоими американскими коллегами одного человечка проверить. А у нас один ты американец. Поможешь?

— Николай Николаевич, вы сами знаете, что я здесь на птичьих правах. Нужен официальный запрос. Это пойдет по начальству. А начальство, как вы понимаете, торопиться не любит.

— Ты мне это, — Шлыков запнулся, как всегда, когда надо было не приказывать, а просить. — Ты это… не рассказывай. Запрос уже неделю назад ушел. А нам точно надо понять, что происходит. Так что… — Шлыков помялся. — На тебя одна надежда. Генерал так прямо и сказал.

Олег отлично понимал, что ничего подобного генерал не говорил. Но то, что Шлыкова серьезно припекает, это точно.

— Дайте координаты, Николай Николаевич. И расскажите, чем этот пассажир вас так достал.

— Координаты все — это, понимаешь, у тебя в почте. И координаты я тебе сбросил, и вопросы. Тут у нас, не знаю, ты следишь или нет, громкое дело идет. Арестовали Арсена, вора в законе. Ты его знаешь… А тот на этого фигуранта ссылается. Это ты сам в почте все прочтешь — не хочу по телефону говорить.

«Как будто не понимает Шлыков, что мою почту так же контролируют, как и мои разговоры», — хмыкнул про себя Олег, но вслух, понятно, говорить этого не стал.

— Товарищ полковник! — Олег всегда называл Шлыкова по старосоветскому образцу, зная, что ему это нравится. — Товарищ полковник, постараюсь всячески. Хотя сами понимаете…

— Да уж как понимаю! — Шлыков заговорил вдруг неформально, почти тепло, что случалось с ним чрезвычайно редко. — Выручай, Кириллыч!

Это обращение по отчеству Потемкин слышал от Шлыкова раза два за тринадцать лет работы. Сон прошел, будто его и не было.

Попрощавшись, Олег лег в постель и понял, что уже не заснет. Встал, вышел на широкую террасу, окаймляющую дом, сделал несколько обязательных утренних упражнений, принял душ, сварил себе в микроволновке овсяную кашу «Квакер» из бумажного пакетика, на воде, — ежеутренняя процедура.

До того как подойти к компьютеру, он уже знал, что постарается помочь Шлыкову. Надо дать поручение Киму. Конечно, все не так просто. То, о чем говорил Шлыков, не имеет никакого отношения к расследованию дела Фелпса. Конечно, перепроверять каждое поручение Олега Киму вряд ли кто‑нибудь из начальства станет. Но, в принципе, это серьезное нарушение — запрос информации для третьих лиц.

Система корпоративного доносительства в этой стране очень сильна. И она, как убедился Олег, бывает и эффективна… Где бы ты ни работал, чем бы ни занимался, ощущение того, что тебя просвечивают насквозь, имеет место быть.

Одним словом, приятного в просьбе из Москвы было мало. Но для Олега решающим фактором было то, что это именно просьба, а не приказ. И он сел за стол и включил компьютер, не ожидая для себя ничего хорошего.


Послание Шлыкова и впрямь не принесло особой радости. Речь шла об известном в России уголовном авторитете Скворчике, по паспорту, во всяком случае по одному из его паспортов, — Дятлове Виталии Владимировиче, неоднократно судимом, имевшем две ходки и на рубеже веков неожиданно оказавшемся в США. Оставалось только гадать, каким образом это получилось — впрочем, как раз это Олег будет знать довольно скоро.

По тем данным, которыми располагала российская сторона, сначала Скворчик пребывал в Штатах тихо, работал чуть ли не таксистом и жил очень скромно. Потом все изменилось словно по мановению волшебной палочки — он переехал из Нью‑Йорка в Калифорнию, купил дом… Собственно, не один дом, а несколько домов подряд, на разные имена. Олег сделал себе пометку — проверить в системе торговли недвижимости, что именно происходило с этими покупками. К этому времени Скворчик был уже владельцем нескольких бизнесов, и, видимо, эти бизнесы процветали, иначе откуда деньги на дома и прочее — их от людей не спрячешь, значит, надо быть готовым отвечать перед налоговым управлением в первую очередь. Если ты хочешь быть лояльным американским гражданином — научись правильно платить налоги. Эту истину Олег наблюдал не раз на примерах многих своих американских знакомых… Стало быть, налоги Скворчик платил. Завтра будет яснее, как именно, за что и сколько. И неужели дома куплены за наличные? Хотя на улице — 2007 год и в системе недвижимости и финансов — хаос, предвещающий не то что американский — всемирный кризис. Но все равно — откуда у Скворчика деньги? Пожалуй, этот философский вопрос Шлыкова и других российских коллег Олега интересовал больше всего. То есть откуда реально шли деньги Скворчика? Первоначально — из России, это уж как пить дать, здесь ему на первых порах так заработать ну никак невозможно было. Но вот что было дальше — это Шлыков и просил Олега выяснить. Дело в том, что арестованный Арсен прямо указывал, что получал от Скворчика для различных целей значительные суммы денег. И Шлыкова весьма интересовал вопрос: действительно ли Скворчик так хорошо наладил свой неизвестно какой бизнес в Штатах, что мог помогать Арсену? То, что эта помощь была небезвозмездной, — в данном случае дело десятое. Русских следователей всерьез интересовало, откуда берутся миллионы, которыми в последние годы ворочали Арсен и его команда. Если они «добыты» в России — значит, Арсен врет следствию и надо раскрыть реальные источники его доходов — а тогда вся картина деятельности его группы может измениться. Если же деньги идут действительно из‑за границы — от Скворчика ли или из другого какого‑то источника, — это значит, Арсен говорит в этом случае правду. Чище перед законом он в этом случае не становится, но, во всяком случае, картина его преступной деятельности тогда становится много яснее, и следователи могут продолжать работу на уже намеченных направлениях.

Вот с этими мыслями Олег и закрыл свой ноутбук и отправился в офис. Позвал Кима, поручил подготовить данные по Скворчику. Данные получил достаточно быстро. Да, Дятлов за это время успел стать богатым. У него целый ряд бизнесов, в том числе и медицинская транспортировка, и медицинский лабораторный бизнес, и «соавторство» во владении по меньшей мере двумя медицинскими офисами. Как человек в короткий срок смог этого добиться — пока неясно. Зато ясно другое, чего Олег меньше всего ожидал, — значительная часть данных о Скворчике была снабжена грифом повышенной секретности. Потемкин не имел полномочий на выход к этим данным. Он поблагодарил Кима и решил дождаться приезда Хопкинса — в конце концов, надо понять, откуда ноги растут у поразительных успехов Дятлова.

Ждать, однако, долго не пришлось — Хопкинс позвонил в конце дня, и Олег, рассказав о текущих делах, попросил помощи и по Дятлову — Хопкинсу‑то он мог всегда объяснить, что к чему.

— Ладно, диктуй данные, — немедленно отреагировал Хопкинс. — Не успеешь тебя оставить одного, а ты уже берешься московским коллегам помогать, я тебя правильно понял?

— Тут мы и себе можем помочь, — сказал Олег многозначительно. И не понимал в эту минуту, насколько он может оказаться прав. — Кстати, — добавил Потемкин, не акцентируя, — я себя теперь в Калифорнии чувствую почти совсем как дома. Меня уже и убить пытались.

В трубке наступила тяжелая тишина.

— Рассказывай! — потребовал Гэри. И, выслушав Олега, резюмировал: — Паршиво. Прилечу, будем разбираться.


Хопкинс перезвонил уже вечером, голос у него был глухой.

— Не даешь ты мне скучать, приятель. Мало того, что твой опыт оказался заразным, на меня тут засаду сегодня пытались устроить, так ты мне еще и загадки задаешь… В общем, так. Один ты это дело с твоим Дятловым продолжать не сможешь. Степень секретности поднята потому, что этим человеком плотно занимается ФБР. Насколько плотно — пока не могу сказать, но есть у меня там один добрый знакомый, и он обещал, в порядке любезности, частично ввести тебя в курс дела. Настолько, насколько это возможно. И при условии, что дальше меня и тебя эта информация не пойдет. Москвичам ты можешь уже сегодня, не дожидаясь встречи с Коммингсом (этого моего знакомца Коммингс зовут), так вот — москвичам уже сегодня можешь подтвердить то, что их интересует. Деньги у Дятлова есть, и он, судя по всему, систематически перекидывает крупные суммы в Россию. Почему он это делает, когда все нормальные бизнесмены из страны деньги вывозят, — я понятия не имею. И как он это делает — этого мы с тобой тоже не знаем, пусть твои коллеги немного посопят, поднапрягутся — может, тогда и выяснят. Но это все, что мы можем им сообщить, и то неофициально. Хочу еще раз подчеркнуть: наша с тобой задача — не подвести ребят, которые дали нам эту информацию. Завтра ты будешь знать точнее, что там и как, но, по‑моему, там они готовят что‑то достаточно серьезное. Как поняли меня?

— Вас понял хорошо, сэр. Можно спросить, кто на вас собирался устроить засаду?

— Вот когда ты окажешься в моем кабинете, я буду готов рассказать тебе все в подробностях. Можешь мне поверить, что ничего отрадного в этой ситуации не было. Ну а в общем и ничего из ряда вон выходящего. — Хопкинс помедлил. — Еще раз напоминаю тебе о том, что говорить москвичам.

— Ten — four. — Олег положил трубку.

«Десять — четыре». Почему эти цифры в спецслужбах Штатов означают «Понял вас»? Кто его знает… Мы живем в таком количестве условностей, что иногда страшно делается. Но если ты хочешь понимать, что происходит, и хочешь, чтобы тебя понимали, — без знания условностей не обойтись.


* * *


Убирала дома у Хопкинса мексиканка по имени Лаура — подтянутая женщина лет пятидесяти, хорошо следившая за собой и на уборщицу в традиционном понимании этого слова совершенно непохожая. Экономкой она вполне могла быть, в том числе и в богатом доме, — и никто в этом не увидел бы ничего необычного. Ее, кстати, на работу экономки приглашали, и не раз — Лаура с удовольствием об этом рассказывала, а Олег охотно верил, что все это так и было.

— Для меня, — говорила Лаура, сметая пыль с огромного обеденного стола в гостиной, — главное — независимость. Я — женщина аккуратная и обязательная. Не какая‑нибудь, которая на час. Я у господина Хопкинса уже четыре года работаю, а есть дома, куда я и по десять лет хожу — и все довольны. У кого‑то я работаю раз в неделю, у кого‑то — дважды в неделю, а кому‑то и раза в месяц за глаза хватает. Неважно. А что важно мне? Что я сама себе принадлежу. А когда ты начинаешь работать на кого‑то одного — вот тут и получается, что ничего не получается… Лаура лихо процитировала эту поговорку по‑испански и подняла глаза на Олега — понятно ли? Олег знал испанский прилично. Далеко не так, как английский, конечно, но поддержать беседу и разобрать текст мог довольно сносно. Другое дело, что это свое умение он по ряду причин старался не демонстрировать — на службе, особенно на такой, как у него, встречаешься с самыми разными людьми, и иногда то, что посторонние при тебе говорят, считая, что ты не понимаешь говорящего, дает преимущества, и немалые.

Вот во время дела Франклина, когда «братки» из колумбийского концерна общались при нем свободнее, чем надо было бы, — это помогло прикрыть их группу в Кейптауне гораздо быстрее и эффективнее, да и жизней много спасло. Впрочем, ситуации с языком не всегда драматические. И география может быть самой разной. Скажем, разрабатывая группу по нелегальной торговле автомобилями с Японией во Владивостоке, Олег нежданно‑негаданно оказался в ситуации, когда ему позарез нужен был передвижной подъемный кран, чтобы срочно «перекрыть» выезд из одного из портовых терминалов, причем перекрыть не силой оружия, а вроде бы случайно, «в рабочем порядке». Коллеги были бессильны — нужного крана в порту не было. Развел руками и начальник транспортного хозяйства.

— Подскажите, у кого он может быть? — попросил Олег. — Мне кран сейчас — позарез.

— Работают тут ребята из Мексики, — сообщил начальник транспорта. — Строители. И есть у них кран, как раз такой, как тебе потребен… Но у них менеджер такой мужик — Горацио зовут. Гонора — выше крыши, к нему на сраной козе не подъедешь.

Но Олег был уже в машине и через десять минут общался с Горацио. Времени не было — и он сразу заговорил по‑испански.

— Янки? — Горацио действительно был парнем бывалым, раз с налету услышал нью‑йоркский акцент Олега.

— Москва, амиго. — Олег достал удостоверение. И вопросов не было, и через двадцать минут кран уже работал, перегораживая какими‑то контейнерами выезд из нужного оперативникам терминала. Так удалось взять с поличным торговцев, которые давно уже работали под прикрытием местных властей, да так бы и продолжали работать, если бы не этот подъемный кран. Вот тебе и испанский язык…

Что же до Лауры — с ней Олегу всегда было легко общаться. Она никогда не начинала разговор первой. Правда, если она начинала говорить, то остановить ее было уже непросто. Но вот что интересно — в ее разговорах, помимо обычных тем — болезней, роста цен, неблагополучия в сфере обслуживания, и вообще — «Теперь, господа, все совсем не так, как было двадцать лет назад», — на что Олегу всегда хотелось ответить: «Конечно, не так, вы же были на двадцать лет моложе…» Так вот, помимо этих общих тем, Лаура всякий раз рассказывала что‑то, чего не знал Олег. Потому что, когда ты оказываешься в чужой стране, любая мелочь может быть интересной и важной, а всем мелочам никакая спецшкола не учит, а здешние коллеги о них не рассказывают, потому что для них это вещи, не заслуживающие внимания. Вот в прошлый раз сообщила Лаура, как «прокололся» ее племянник, который не захотел подавать иск против компании, где работал. У него угнали машину в рабочее время со служебной стоянки. Он никуда не обратился. Мотивировал племянник тем, что лично обязан владельцу компании. То есть соблюдал кодекс чести, как понимал его… А того не понимал, что компенсацию ему платит не владелец, а страховка… Потерял, по словам Лауры, большие деньги.

А до этого поведала Лаура историю, как приходят людям имейлы, где сообщается, что с их счета снято, скажем, полторы тысячи долларов за определенный заказ и сам заказ готов к отправке. И — номер телефона, куда надо звонить, если есть вопросы. Естественно, человек кидается к телефону, на телефоне его держат длинными сообщениями, переключениями, музыкой и любыми уловками минут двадцать. Потом недоразумение разрешается. И человек, довольный, кладет трубку. А в конце месяца приходит счет, и выясняется, что разговор этот стоил, скажем, десять долларов в минуту. Двести долларов ушли, как дым. А сколько тысяч человек звонили за разъяснениями? Умножьте… Вполне приличная сумма выходит. И попытки найти несуществующую компанию, естественно, обречены на провал.

Так что в рассказах Лауры всегда было рациональное зерно.

На этот раз Олег заговорил с ней, когда Лаура закончила уборку дома и убиралась в гостевом домике, где обычно жил у Хопкинса Олег. Спросил о чем‑то несущественном — просто Олег понимал, что это нелегкая работа — убирать целый день, вытирать пыль, пылесосить, наводить блеск на сантехнику и кухонные агрегаты. А у Олега до его вечерней программы было время — вот он и включил Лауру в разговор. И был вознагражден, потому что после привычной уже преамбулы о независимости Лаура принялась рассказывать вещи, Олегу совершенно незнакомые.

— Вот, скажем, Тильда, моей золовки соседка, — повествовала Лаура, ни на минуту не прекращая работать. — У нее такой бизнес — она ходит по врачам. Все время ходит. Чуть не по два раза в день.

— Такая больная? — Олег поначалу слушал вполуха, занятый мыслями о Люкасе и его «медикал транспортейшн» и о том, что ситуация с Фелпсом вроде бы проясняется. Но только вроде бы…

— Да она здоровее меня! — Лаура всплеснула руками. — Она просто из этого сделала настоящий бизнес. Я не удивлюсь, ежели она больше меня зарабатывает. Мистер Хопкинс мне вот платит чеком, и еще многие. И я в конце года дяде Сэму со всех своих доходов налоги плачу… А у нее — вся плата наличными. Такой бизнес! — Слово «бизнес» Лаура повторяла с видимым удовольствием. И Олег заинтересовался.

— Лаура, послушайте… Может, я ничего не понимаю, тогда вы меня поправите… Бизнес — это там, где люди зарабатывают деньги. Я знаю, что в Америке медицина очень дорогая. Знаю, что и врачи, и медсестры зарабатывают много, некоторые — очень много. Но ваша знакомая — она же не врач?

Лаура посмотрела на Олега покровительственно и с видимым сочувствием.

— Да, я все время забываю, что вы не здесь живете. Просто я к вам давно привыкла и держу за своего. А вам, наверное, скучна эта женская болтовня. Вы уж меня извините.

— Напротив. Это вы мою непонятливость извините. — Олег уже начал догадываться, о чем речь, но ему хотелось, чтобы Лаура продолжала говорить.

— Ну понимаете… — Лаура поглядела на Олега с сомнением еще раз, но соблазн рассказать иностранцу то, чего он не знает, был слишком силен. — Понимаете, везде же конкуренция. Государство наше заботится о престарелых и неимущих. У них, у неимущих, такие условия страхования, что работающий человек может о них частенько только мечтать. Теперь — что выходит? Значит, есть человек, которому государство платит за его медицинское обслуживание. Он может пойти к врачу раз в год, заплатят. А может — сто раз в год, и за него опять заплатят. И вот разные медицинские организации часто воюют за то, чтобы человек пришел именно к ним, чтобы именно у них был номер его социального страхования и все данные. Аптеки, лаборатории, «медикал транспортейшн», разные клиники, где пожилым людям за ногами ухаживают — чего вы брови поднимаете, — и такие есть… Многие из них приплачивают людям, чтобы ходили именно к ним. Потому что, если к ним люди ходить не будут — их бизнесу конец. А когда человек к ним пришел, что именно ему провели, какие именно процедуры проделали — пациент же сам этого не знает. Многие пенсионеры — из тех, что приехали уже в пожилом возрасте, даже и английского не знают, — им дают бумажки подписывать, они и подписывают. А хозяева бизнесов — я им в карман не заглядывала, но они, конечно, чего только там не накручивают. Чтобы страховки им платили побольше.

— Но у вашей‑то знакомой откуда большие деньги? — Олег продолжал расспросы, потому что заинтересовался всерьез.

И Лаура, впервые за время их знакомства, попросила у Олега разрешения сделать перерыв и, присев на стул, стала ему рассказывать — горячо, взахлеб, даже переходя временами на испанский. Потемкин слушал не перебивая.


* * *


— Хочу вам сказать, что я вполне удовлетворен, — рокотал хорошо поставленный баритон Рэдфорда в трубке. — Я всегда говорил, что ваша служба на голову выше многих ваших… гмм… коллег. Так или иначе, опасный зверь за решеткой, и вы можете вздохнуть спокойно. Расслабиться. В Павильоне Чандлера завтра Пласидо Доминго. У меня есть для вас билеты. Учтите, у перекупщиков — минимум пятьсот долларов. А?

— Спасибо, Мэл. У меня тут — свои концерты. Всего не расскажешь…

Рэдфорд помолчал.

— Алек, вам известен американский принцип работы, о котором мало кто знает? — спросил он неожиданно. И сам ответил: — Этот принцип: не работай слишком хорошо. Вот в оригинале Декларации независимости, который хранится под стеклом, — три грамматические ошибки. Их исправили от руки — и ничего! Документ от этого хуже не стал. Вы арестовали убийцу. Опасного преступника. Честь вам и слава. А теперь расслабляйтесь… Да, в воскресенье — прошу пожаловать ко мне на пятнадцатилетие сына. Его друзья будут в субботу, а узкий круг наших с Лиз знакомых — человек тридцать — на следующий день. Адрес моя помщница сбросит по почте. Идет?

— Благодарю вас. — Олег был озадачен. — Но вы же знаете — я не дипломат и не политик… И на приемах бывал редко.

— Ерунда. Познакомитесь с интересными людьми. Жду.

И Рэдфорд отключился.


* * *


— Я прошу, подождите еще минут пять‑десять! Я понимаю, что вы на улице, но я вас просил не выходить, пока водитель не позвонит. Он не может приехать раньше — на фривее была авария, он в пробке, но сейчас уже уйдет с фривея и тогда доберется до вас. Может быть, вернетесь домой, подождете, я вам перезвоню? — Мужчина средних лет положил трубку и вопросительно посмотрел на Лайона, но в это время зазвонил другой телефон — их было три на столе.

— Придется вам посидеть… — И он снова снял трубку.

Невзрачный офис компании «Мючуал грин транспортейшн», занимающейся перевозкой больных и престарелых, располагался в той округе города Бурбанк, которую называют промышленной — здесь нет ни широких улиц, ни нарядных зданий, ни вилл, ни просто уютных домиков, утопающих в зелени.

Здесь вообще зелени маловато, а тянутся один за другим молчаливые скучные строения, похожие то ли на склады, то ли на старомодные ангары, где разнобой не слишком нарядных разномастных вывесок автомастерских, мелких предприятий, где длинные ряды серых, непрестижных офисных зданий. Вот в какой округе эта контора располагалась. Ни мрамора, ни сверкающего никеля, ни выхоленных охранников, ни отделанных красным деревом лифтов — ничего, без чего невозможны офисы преуспевающих врачей, банкиров, адвокатов — словом, просто престижные офисы. Тут ни о какой престижности речь не шла, этот офис из четырех небольших комнат был сугубо рабочим. В той комнате, где находился сейчас Лайон, трое сидели за телефонами, и перерыва в звонках за те пятнадцать минут, что он тут находился, не было. Более того, сидящие на телефонах общались с клиентами по крайней мере на трех языках, а то и на четырех. Преобладали английский и испанский, но Лайон тренированным ухом уловил еще по крайней мере два: русский — в этом он почти не сомневался. И еще восточный, гортанный — армянский, может быть.

— Знаю, что вы в парикмахерской и освободились раньше, — терпеливо втолковывала невидимой собеседнице миловидная девушка за дальним столом, — но поймите, водитель уже на маршруте. Я не могу сделать, чтобы он приехал пораньше. Сядьте и почитайте — там же есть газеты и журналы, в вашей парикмахерской, наверняка есть. Что? Я вам и не думала грубить, но я же не ясновидящая, чтобы предугадать, когда вы освободитесь…

— Да, — говорила возбужденно женщина средних лет с расплывшимся макияжем. — Да, я слушаю вас внимательно. — Она прижимала трубку к уху и пыталась в то же время укусить солидный гамбургер и запить его кофе из бумажного стакана с крышечкой — видимо, опоздала на работу и пыталась компенсировать опоздание на ходу. — Да, я с вами совершенно согласна. Он обязан вас из машины высадить и помочь вам дойти до ступенек. Да… — Она с видимым удовольствием давала собеседнице высказаться, не прерывая ее — и не теряя ни мгновения. Гамбургер заметно уменьшался в размере, и кофе в стаканчике наверняка стало намного меньше. Женщина краешком глаза взглянула на Лайона и убрала гамбургер в ящик. Отвела глаза и продолжала разговор.

Лайон терпеливо сидел на стуле, который ему никто не предлагал, и ждал, пока хоть кто‑то им займется. Внимание‑то на него, конечно, тут обратили сразу, но звонки продолжались, и Лайон подумал было, что зря он явился сюда с самого утра, но в это время дверь на улицу отворилась, и в помещение зашел сухощавый высокий человек, быстро поздоровался и прошел в третью комнату — видимо, его кабинет. Не прошло и минуты, как он выглянул оттуда и кивком пригласил Лайона.

— Вы, наверное, тот журналист, который мне вчера звонил? Да? И чего это вас потянуло? Двадцать лет я в этом бизнесе и ни разу не слышал, чтобы журналисты нами интересовались.

«А они вами и не интересуются, — подумал Лайон. — И я не виноват, что мне велено явиться сюда и провести здесь часа три‑четыре, чтобы представить, как проистекает нормальный рабочий день. При этом чтобы ни одна собака не заподозрила, где я работаю на самом деле…»

— У нас новая рубрика — что‑то вроде «Самые обычные работы», — выдал Лайон хозяину заранее приготовленную версию. Редакционной жизни он не знал совершенно, но исходил из того, что и его собеседника она не слишком интересует.

— У вас есть визитная карточка?

— Нет, к сожалению. Нам печатают новые. Если есть вопросы, вы можете позвонить в «Таймс» Джею Макринальду, вот его телефон. (Джея предупредили из группы, он был в курсе).

— А если не секрет, какая у вас вообще специальность в журналистике, о чем вы больше пишете?

— Бизнесы и банковское дело. Специализируюсь на мелких бизнесах. — Лайон мысленно похвалил себя за то, что подготовился дома. Впрочем, он всегда был хорошим учеником.

— Меня Горди зовут. — Человек поднялся из‑за стола и протянул руку. — Если будут вопросы — отвечу как смогу. Только ребят, прошу, не отвлекайте. Видите, у нас с утра сумасшедший дом.

— Каждое утро?

— Ну если нет праздников, то все примерно так и происходит. У нас вообще непростой бизнес. — Горди хотел продолжить, но в комнату без стука вошел человек в куртке с зеленой эмблемой и названием фирмы.

— Я не собираюсь этому старому пердуну жопу вытирать! — заявил он с порога, не обращая на Олега никакого внимания. — Если ему сто лет — это его проблема. По мне — хоть сто лет, хоть двадцать, — ты будь человеком, это все, что от тебя люди ждут. Неужели он этого не понимает? Но, если не понимает, я его научу. Клянусь святым Патриком, если бы я, Горди, не работал у тебя и не дорожил честью компании, я бы ему крысиного яду подсыпал! Или просто табуреткой дал по голове — и все дела.

Лайон смотрел на Горди и на вошедшего с явным интересом, но человек за столом и ухом не повел.

— Сколько раз я тебе говорил, Авен, что нервничать не следует? Я‑то тебя знаю, знаю, что ты ко мне приходишь пар выпустить, а так — и мухи не обидишь. Но вот сидит господин, который обо всем этом и понятия не имеет. Он журналист, собрался познакомиться с нашим бизнесом — сам подумай, какое у него может сложиться впечатление. Кстати, познакомьтесь — это Авен, один из наших лучших водителей, а это господин…

— Лайон, просто Лайон…

— Да, господин Лайон из «Таймс».

Авен протянул крепкую и широкую, как лопата, руку. Он не был смущен.

— Мы стариков возим. Они многие совсем уже того. — Он покрутил рукой у виска. — Но того или этого, а требуют, чтобы с ними деликатно обращались. Но при этом, если он мне на всю машину пердит, неужели я должен это все переносить молча?

— Вот ты уже и успокоился. — Гарди обнял Авена за плечи и вывел из кабинета на улицу. Было видно, как за окном он что‑то неторопливо и обстоятельно втолковывает ему. Тем временем зазвонили телефоны на столе у Гарди — один, потом другой.

Лайон тоже вышел на улицу, дождался, пока менеджер (или владелец? — Лайон точно не знал) закончит беседу с Авеном и, хлопнув по плечу, отправит его в машину, как он коротко побеседует с еще двумя людьми в фирменных куртках — впрочем, совершенно не торопясь.

Видно было, что утренняя суматоха, мелкие конфликты и скандалы этому человеку привычны и, похоже, даже доставляют удовольствие. Гарди неторопливо вернулся в офис и, не дожидаясь затишья, поднял руку. Сотрудники прервали телефонные разговоры, держа трубки в руках — видимо, поставили собеседников в режим ожидания.

— Всем внимание! Представляю господина Лайона из «Таймс». Он интересуется проблемами малых бизнесов и сегодня у нас в гостях. Я получил разрешение Гарднера. Пусть господин журналист сидит, смотрит, слушает. Беседовать с ним можно в ваше личное время. Я надеюсь, наш гость поймет, какие вы все замечательные специалисты своего дела. У меня — все. Вопросы?

Вопросов не было, и рабочий день продолжался. Часам к одиннадцати интенсивность звонков стала спадать. Теперь в офис возвращались водители, сдавали путевые листы, получали новые маршруты. Некоторые садились в комнате для ланча — и оттуда скоро послышался стук домино.

— Это те, кто возит стариков по детским садам, — пояснила Лайону женщина, доевшая гамбургер. — Они их развезли утром, теперь часа в два‑три снова соберут и отвезут по домам. А пока им делать нечего.

Лайон заглянул в комнату для завтраков. Это помещение было попросторнее других. Стены обшиты недорогим заменителем дерева, у стены в углу — стол, на котором микроволновая печь, в углу — холодильник, на столе еще кофеварка. Над столом укреплены шкафчики — в них бумажные тарелки, салфетки, одноразовые вилки и ложки. Банка с растворимым кофе, упаковки чайных пакетиков. В углу — стойка с неизменным в офисах десятигаллонным баллоном воды. Все как везде, чтобы в отведенные для перерыва недолгие минуты люди могли перекусить и выпить стакан чаю…

Игроки в домино занимали сейчас два стола, расположенные ближе к двери, и им никто не мешал. Видимо, эти игры входили в распорядок жизни офиса. Только эмоции играющим приходилось сдерживать, и даже костяшки на стол ставили аккуратно — очевидно, именно такой порядок тоже был установлен и согласован. Не шуметь!

Что привлекло внимание Лайона — это плакаты на стене. Рядом с обычными в учреждениях извещениями и выписками из трудовых правил штата Калифорния тут совершено неожиданно был плакат давнего концерта «Пинк Флойд» в Голливуд‑Боуле, реклама балета «Щелкунчик» — это Мариинский театр приезжал когда‑то на гастроли в Лос‑Анджелес. Тоже ничего особенного. Зато третий плакат остановил внимание Лайона. Женщина в красной косынке с лицом суровым и непреклонным, внимательно глядя на слушателя, прижимала палец к губам. Если бы Лайон знал русский, он легко прочел бы алую надпись: «НЕ БОЛТАЙ!», которую видно было издалека. Но кто‑то потрудился, чтобы текст стал яснее. Внизу черным фломастером был сделан английский перевод, да еще и с припиской — «Кругом шпионы!».

— Это какой язык? — на всякий случай поинтересовался Лайон, ни к кому прямо не обращаясь. Но ответ не замедлил себя ждать. Водители давно поглядывали на чужого человека, а вот теперь был повод поговорить.

— Русский, конечно. А ты не говоришь по‑русски? — с выраженным восточноевропейским акцентом спросил худощавый мужчина, даже в помещении не снимавший кепки.

— Нет, к сожалению. А у вас тут много русских?

— Русских у нас совсем немного. Хотя в вашем, американском, понимании мы все русские. — Худощавый отложил в сторону костяшки домино. — У вас как? Спрашиваете вы у нас: «Ты откуда?» Человек ему отвечает: «Из Украины, из Белоруссии, из Ташкента, из Азербайджана, из Армении»… А ваш слушает и заключает: «А, русские, значит…» Потому что для вас мы все — на одно лицо. Что, я не так говорю?

— Наверное, так. — Лайон был настроен вполне дружелюбно, тем более что вопросы этнической принадлежности водителей фирмы «Мючуал грин медикал транспортейшн» его в данный момент не очень интересовали. — Но это же не случайно так вышло, что столько человек, говорящих по‑русски, в вашей компании, которая не так уж и велика.

— Конечно, не случайно, — вмешался в разговор человек мексиканской внешности — у него английский был безупречный. — Какая тут может быть случайность? Один из хозяев компании — русский. Или как они себя там называют — неважно. Важно, что он говорит по‑русски и набирает водителей таких же, они друг друга понимают лучше.

— У вас проблемы с руководством компании?

— Нет у меня проблем. Мы тут в цене — имею в виду, кто по‑испански говорит. Так что я не о жалобах… Я тебе скажу, что среди стариков, которых мы возим, русских тоже порядком…

Он хотел продолжить разговор, но дверь в комнату открылась, и в проеме показался голубоглазый мужчина с гладко зачесанными назад длинными волосами. Был он, единственный из собравшихся в конторе, в костюме и в галстуке, причем и костюм, и галстук были, как сразу определил Лайон, недешевые. А точнее — дорогие были костюм и галстук, не очень соответствующие обстановке в офисе, да и самому офису, и зданию, в котором он находился. И даже району, где заведение располагалось.

В комнате сразу стало тихо — и, хотя водители остались на местах, Лайон как бы ощутил в каждом желание встать. Во всяком случае, все как‑то собрались и подтянулись, и даже игроки за вторым доминошным столом прервали свою партию.

— Здравствуйте, все, — негромко сказал вошедший, и Лайон без труда уловил уже знакомый русский акцент. — Продолжайте, пожалуйста. Вы — господин Гринвальд, верно? Я — совладелец этой компании Дятлов, с удовольствием уделю вам время.

«Надо же, не поленился и фамилию узнать, — подумал Лайон, входя за Дятловым в его кабинет. — Ну хорошо, приятно, когда тобой интересуются».


* * *


Олег ожидал, что встреча с представителем федералов Коммингсом будет нелегкой. Во‑первых, Коммингс в первом же разговоре дал понять, что согласился увидеться только благодаря особым отношениям с Хопкинсом — и ничему больше. Во‑вторых, не уставал подчеркивать секретность и закрытость темы. В‑третьих… Были и в‑третьих, и в‑четвертых, но и первых двух с лихвой хватило Олегу, чтобы предварительное впечатление от встречи было испорчено.

Хотя что значит — испорчено? Работа — это не поход в стрип‑бар, как говаривал любимый учитель Олега Бене еще в спецшколе. Сам Бене, насколько Олег его помнил и понимал, в стрип‑бар в жизни не ходил — разве что по делу или на задержание. Но умением абстрагироваться от обстоятельств и сосредотачиваться на нужном этот мастер обладал в высокой степени и этому обучал своих питомцев.

«Настроение — это такая штука, непостоянная, — говаривал Бене, вертя в руках авторучку, — а работа — напротив, очень постоянная. Если ты хороший профессионал — ты всегда на работе. И вот сам посуди — если ты, к примеру, сегодня в прекрасном настроении, а тебе надо выполнить очень неприятное задание. Тебе это настроение поможет? Навряд ли. Или — ты в плохом настроении, а по делу — ты должен блистать и очаровывать окружающих… И значит, будешь очаровывать, и нет никому дела до твоего так называемого настроения. Отсюда выходит главный вывод. — Тут Бене обычно делал паузу и смотрел на небольшую аудиторию, где все слушали его раскрыв рты. Бене любили и уважали, даже за то немногое, что знали из его легендарной биографии… — Так вот, главный вывод очевиден. Основа нашей работы — целесообразность. Из этого и надо исходить. И уметь не обращать внимания на настроение. Кладите его в карман, как носовой платок. Потечет из носа, понадобился платок — достали. А нет — так и не надо…»

Все это, конечно, верно, но в общем случае лучше держать «в кармане» хорошее настроение и благоприятные предварительные впечатления. А впечатления перед встречей с Коммингсом у Олега были не слишком благоприятные.

Внешний рисунок дел при встрече, впрочем, не совпал с плохими ожиданиями Потемкина. Коммингс оказался этаким типичным «средним американцем», которых снимают на рекламных плакатах и в видеороликах в роли отцов благополучных семей. Среднего роста, круглолицый, добродушный, улыбчивый. Улыбался он почти все время — даже пояснил Олегу в начале беседы:

— Ты не обращай внимания, это я по натуре такой смешливый, меня из‑за этого чуть с работы не вышибли, ну а потом сообразили, что эту мою улыбку можно использовать с пользой для дела — люди, когда им улыбаешься, лучше идут на контакт, их легче к себе расположить. — Посмотрел на Олега внимательно и добавил: — Впрочем, к тебе это, наверное, не относится. Ты ко мне не расположен.

Олег собрался было прояснить что‑то, но Коммингс не дал ему и рта раскрыть:

— Послушай, я не буду тебе повторять все, что сказал по телефону. Добавлю, что о нашей сегодняшней встрече я информировал своего шефа и взял разрешение. Ты не маленький, понимаешь. И, помимо того, что я Хопкинсу должен, есть еще один факт, почему я нашей сегодняшней встречи при всем своем желании избежать не мог. Раз вы заинтересовались этими ребятами, вы будете копать. И что бы вы там ни накопали, почти наверняка ваша деятельность будет замечена теми, кто вас интересует, верно? Их реакцию предугадать нетрудно — они насторожатся или предпримут какие‑то ответные действия. Какие — я предсказать не берусь, но мне никакие не нужны. Послушай! — Коммингс перестал улыбаться, и лицо его сразу сделалось холодным и неприятным. — Мы занимаемся этими ребятами… и другими такими же уже почти год. Это огромное дело. Преступная группировка, охватывающая семь штатов по меньшей мере. Не могу тебе точно сказать, сколько там действующих лиц, но их — многие десятки. Чтобы ты представлял себе масштаб их деятельности — имею в виду не отдельные группки, а в целом, — это десятки миллионов долларов, похищенных у медицинских страховок. А может, и сотни миллионов, это уж следствие дальше выяснит.

У этих ребят методы самые разнообразные. Создаются медицинские учреждения, которых в действительности не существует. Но там «работают» реальные врачи — с действующими лицензиями, имеющие все права. И там лечатся реальные пациенты — их номера социального страхования, адреса и прочее — все по документам должно быть в порядке. А чем этот человек болен, сколько раз и по какому поводу и к каким врачам он ходил — кто же это проверит? Или вот в том учреждении, одном из тех, которым твой Дятлов руководит, — что они делают? Реально они обслуживают, предположим, пятьдесят больных. Оказывают им транспортные услуги — возят, привозят. А на бумаге этих больных — не пятьдесят, а пятьсот. И выездов по обслуживанию им можно написать знаешь сколько? Вот так эти ребята работают.

— Давно? — только и спросил Олег.

— Всегда! — так же лаконично ответствовал Коммингс. — В последние годы побольше, чем в предыдущие. Возросла активность этих ребят, возросла. И знаешь, что интересно — серьезную роль в этой активности играют твои бывшие земляки.

— То есть?

— То есть — не знаю уж, почему, этот бизнес очень привлекает эмигрантов недавней волны. И ваши — в первых рядах. Хотя почему я говорю, что мне это непонятно? Тут как раз все ясно. То, что новые эмигранты активны и им надо занять свое место под солнцем, — это как пить дать. А то, что ваши среди них лидируют, — и тут, если разобраться, нет ничего неожиданного. От вас, из России, приезжают люди с образованием. Они грамотные, они тренированные — ворочают мозгами и сразу соображают, где у системы слабые места. Я иногда смотрю на них и думаю — как будто их специально в вашем тоталитарном режиме готовили для того, чтобы «работать» в наших условиях. Успешно многие работают. На лице Коммингса снова появилась улыбка. — Еще как успешно. И инженеры, и ученые, и программисты. А по количеству врачей и юристов ваших на душу населения — так вы на одном из первых мест. Вместе с корейцами, если не ошибаюсь. Но мы ведь с тобой не доклад конгрессу готовим о полезности иммиграции для страны. Мы с тобой о нашей специфике говорим — а ты ее зацепил, занимаясь совсем другими делами. И запретить вам этим заниматься мы никак не можем, к сожалению, — я проверял… А потому у меня к тебе большая просьба: попробуй ограничить свою работу так, чтобы этих ребят ни в коем случае не спугнуть. То есть ты расследуешь убийство — о’кей! Но их медицинской деятельности, о которой я тебе сказал, бога ради, не касайся ни словом, ни намеком! Тогда все нормально. Больше того — ты, раз ты ими уже занимаешься, сможешь наверняка и мне помочь, потому что масштабы там — у‑у‑у! — Коммингс покрутил головой.

— Спасибо. И — откровенность за откровенность — я сейчас сижу на деле профессора этого, которого убили… Фелпса.

— Да. Интересно. — Коммингс потеребил воротник рубашки. — А вы там с какого бока?

— Вот послушай… Он же был как раз активный борец против нынешней системы медицинского страхования. И одна из версий — что именно поэтому его и убрали. Вот я этим и занимаюсь, с первых дней.

Коммингс прищурился:

— И какие успехи?

— Трудновато. Полиция в первый же день задержала подозреваемого — но это все совершенно не по делу. Отпустили. Мы сейчас арестовали человека, который имел отношение к убийству — почти наверняка. Но он, как говорят в России, в глухой несознанке. И судя по тому, что я видел, не очень‑то большие шансы его расколоть. Я имею в виду — выявить заказчика.

— А он без заказчика тебе не сильно интересен, я так понимаю…

— Ну да… Хотя тут много неожиданного. И «Медикал транспортейшн» этот выплыл, и Дятлов. И по другим линиям все идут медицинские дела, о которых я думал в связи с убийством Фелпса. Но вот я тебя послушал — и думаю, что наши субъекты могут во многих случаях пересекаться. Поэтому еще раз спасибо, и обещаю, что постараюсь помочь чем могу. А насчет осторожности — веришь ли, как чувствовал. Я в эту транспортную компанию сам не пошел, послал сотрудника, и даже не просто послал, а под «крышей» — вроде он журналист.

— Да? — заинтересовался Коммингс. — И что он тебе интересного рассказал?

— Да вроде контора как контора, но об одном из ее хозяев, господине Дятлове, я тебе, думаю, могу сообщить много деталей, о которых ты можешь и не знать… — И Олег коротко ввел Коммингса в курс тех деталей биографии Скворчика, которые помнил. И пообещал куда больше подробностей в ближайшем будущем.

— Все‑таки надо себе доверять. Было у меня чувство, что не зря я с тобой сегодня встречаюсь, — резюмировал Коммингс. — Знаешь, по официальным каналам — пока это все получишь… И что именно получишь… Ладно, это Дятлов. А общие впечатления у тебя какие?

— Высокая занятость. Много звонков, особенно в утренние часы. Водители, которые азартно играют в домино, если ты знаешь, что это за игра.

— Я больше блэк‑джеком увлекаюсь. Ну‑ну, продолжай…

— Да, вот водители тоже говорили о том, что много русских — и среди персонала, и среди тех, кого компания обслуживает. Да, и деталь — русский плакат на стене — из каких‑то стародавних времен, я такие уже не застал. Что‑то типа: «Не болтай! Враг не дремлет!»

— А про этот плакат ты к чему говоришь?

— Да странно просто тут его увидеть. Я этот плакат только по старым книгам знаю. В Союзе, видишь ли, культ секретности всегда был. Все секретили — что надо и что не надо… На этом поколения вырастали. А увидеть его здесь…

Олег поглядел на Коммингса. У собеседника было такое лицо, как будто он собирается сказать что‑то, но никак не решится. Самое лучшее в таких случаях — отстраниться и сделать вид, что ты совершенно не заинтересован. И Олег полез в карман — вроде бы за носовым платком, который в этот момент был ему совершенно не нужен. И вспомнил снова Бене и его разговорчики о носовом платке.

— Вот что, — наконец решил для себя Коммингс. — Разговор у нас вроде получается. И если ты так чувствуешь ситуацию, что послал туда парня под видом журналиста, — ладно, давай я тебе про эту комнату еще расскажу. Знаешь, как называют ее между собой хозяева этой транспортной компашки? Они ее зовут «комната откатов». Водители оттуда часа в два разъезжаются, и комната стоит совершенно пустая. Но, как говорят, «свято место пусто не бывает». В эту комнату приходят люди, которые от хозяев компании получают наличные за свой труд. А труд их неустанный знаешь в чем заключается? — Коммингс внимательно посмотрел на Олега. — Нет, не знаешь, конечно. Труд их заключается в том, что они вроде бы непрерывно ездят по врачам. У кого — два визита каждый день, у кого — три…

— Но это же невозможно.

— А вот когда ты посмотришь бумаги этой компании и их, так сказать, коллег — ты убедишься, что все возможно. Два визита в день ни у кого вопросов не вызывают, верно? Ну а если компаний таких три — это уже шесть визитов… Так они работали. А потом увидели, что все это, что называется, сходит с рук. И понеслось. Есть у них такие заслуженные деятели, которые на этих несуществующих вызовах «зарабатывают», так сказать, по полторы‑две тысячи в месяц. Можешь себе представить, сколько надо украсть у страховки, чтобы заплатить столько на месте? А ты вон мной был недоволен, что я излишнюю секретность развожу.

— Насчет секретности… Откуда такие подробности? Разговоры о «комнате откатов» и прочем? Не камеры же у тебя там стоят?

— Вот именно. Уже давно стоят камеры. Поэтому мы много чего про этих ребят знаем, но объемы работ там огромные — все надо подтвердить фактами, бумагами, накладными, счетами. Одно меня утешает, если уж мы с тобой так откровенно беседуем, — что одна из камер в этой комнате расположена совсем рядом с плакатом, где они сотрудников призывают не болтать. Это предмет моей, если хочешь, небольшой гордости. Эти жулики, видишь ли, уверенные в торжестве демократии, считают, что в лице государства и нас с тобой имеют дело с олухами, которые все простят и все вынесут. А мы в меру сил постараемся все‑таки убедить их в обратном.

Олег расхохотался.

— Ты чего? — не понял Коммингс.

— Забавно. Скрытые камеры ФБР за русским плакатом сталинских времен: «Не болтай!» Нарочно не придумаешь… — И Потемкин снова перешел к серьезным делам. — Скажи, у этих транспортных компаний сколько хозяев? Двоих я знаю — Дятлов и Гарднер, слышал. Есть еще?

— Сколько помню, есть еще один с фамилией, которая, на мой вкус, очень смахивает на греческую — хотя кто их разберет? Сотиус, кажется…

Коммингс хитро улыбнулся.

— Ладно, раз ты такой хороший парень, сделаю тебе на прощание подарок, так и быть. У них там, похоже, борьба между двумя подпольными группировками. Гарднер — это старые деньги, он окопался давно и плотно в самых разных медицинских сферах. А грек, о котором ты спросил, — конкурент. Новые деньги. На первых порах Гарднер помогал ему, а потом тот отпочковался и стал совершенно независимым. У него аналогичные компании — и в Лос‑Анджелесе, и в пригородах и близлежащих маленьких городках. Друг друга Гарднер и этот грек совершенно не переносят. До перестрелок не доходит, не то время все‑таки, но готовы друг другу напакостить всячески. Хотя внешне — мир и спокойствие.

— А Дятлов?

— Дятлов — видно, битый. Умен и спокоен. Старается поддерживать ровные отношения и с теми, и с другими. Вот такой, понимаешь, там расклад.


* * *


Хопкинс приехал бодрый, как с курорта.

— Тебе, господин Хопкинс, покушения на твою жизнь явно на пользу! — приветствовал его Потемкин, входя в кабинет.

Хопкинс поглядел на него иронически:

— О тебе этого не скажешь… Понимаю, у тебя сейчас как в круглосуточных магазинах, 7х24… Но все же давай с этого инцидента начнем. Садись и все подробно, по порядку.

Он выслушал Олега, не задавая вопросов. Встал из‑за стола, с хрустом потянулся.

— Хреновато… Я и по телефону тогда понял, что вариант случайности тут не проходит, но знаешь, как бывает, все сомневаешься: а вдруг? А тут — никаких надежд. Все чисто и красиво, и застали они нас с тобой врасплох.

— Меня застали, — поправил Олег мрачно.

— Нет, нас. Потому что и я от этого дела таких крутых поворотов не ожидал. Что могу сказать? Кляузная, выходит, работа… С одной стороны, погоня за этим Келлером, с другой — на твою жизнь покушаются, с третьей — начальство проходу не дает.

— Если ты о Рэдфорде, то справедливости ради должен тебе сказать, что мне его не в чем упрекнуть, — пожал плечами Олег. — Он ведет себя корректно, материалов много прислал… Ты меня знаешь, я с начальством так же, как ты, работаю безо всякого удовольствия. Но Мэл выглядит достаточно серьезно… Пока, во всяком случае. Да, хотел с тобой посоветоваться — он зовет меня на воскресенье в их дом где‑то на побережье, справлять день рождения сына. В числе друзей семьи.

— Вот даже как, — протянул Хопкинс иронически. — Не завидую. Но пойди обязательно, поделишься потом.

— Рэдфорд вообще считает дело законченным… — проговорил Олег. — И по этому поводу, думаю, больше сильно тревожить нас не будет. Мне, кстати, он еще одну версийку подкинул… — И Олег рассказал о сиреневом конверте.

— И что удалось выяснить? — заинтересовался Хопкинс.

— Пока немного. Конверт стандартный, этой серии напечатаны пять тысяч экземпляров. Буквы вырезаны точно из воскресного выпуска «Лос‑Анджелес таймс», Сандра с ними общалась. Второй конверт, со стола Фелпса, я нашел в полиции — он из той же серии. Так что уцепиться вроде бы не за что. Одна деталь: на конверте Фелпса в углу на задней стороне — следы жира. Анализ показал женский питательный крем. Я в этом не разбираюсь, но Сандра уверяет, что он, скорее всего, модный и редкий. Марку не помню. Пока все.

— Келлер?

— Категорически отрицает, что видел когда‑нибудь конверт. Но он пока все категорически отрицает.

— Продолжай копать. С Коммингсом ты встречался, я знаю. Твои впечатления?

— Во‑первых, тебе спасибо. Во‑вторых — очень полезно. Откуда мне было знать, что там, в Бюро, происходит? В‑третьих, это может оказаться очень близким к делу Фелпса — вот такая штука.

И Олег подробно рассказал о материалах, с которыми ознакомил его Коммингс. И добавил, что это только самый краешек расследования. А пересечения уже есть: и Дятлов — Скворчик, и Бортмиллс из «Передовых врачей Калифорнии»… Кроме того, друг семьи Фелпса, о котором я тебе говорил, — этот самый Сатырос, помнишь? Я намечал встречу с ним так или иначе, но теперь, пожалуй, потороплюсь.

— А вот торопиться я бы не стал, — заметил Хопкинс раздумчиво. — Нет, не стал бы я с ним сейчас разговоры разговаривать. Тем более что он варится в котле у Коммингса и этих ребят.

Олег взглянул недоумевающе:

— Ты что, предлагаешь его оставить в покое?

— Отнюдь нет. — Хопкинс даже не отреагировал на недоумение Олега. — Я предлагаю тебе пригласить Кима и дать ему точное поручение «прочесать» подоплеку этого Сатыроса — и официальную, законную, и то, что может быть скрыто. Не уверен, что мы многое узнаем, но, во всяком случае, перед разговором это тебе необходимо.

В тот же вечер Ким засел за работу.

А Потемкина не оставляли мысли о разговоре Сандры с Кэрон. Юношеская любовь с Фелпсом — это ладно, этого можно было ожидать. Но то, что эти чувства длились годы… И он незадолго до смерти ей сделал предложение? И что за ключ он прислал? И странное письмо о подвале Шеппард‑Хауза? Опять этот Шеппард‑Хауз…


* * *


— Сэр, я не знаю, как формулировать это задание. — Лайон выглядел недоумевающим, да, впрочем, и на самом деле недоумевал. — Вы понимаете, что я в состоянии обеспечить вам в любой точке Калифорнии практически любого инженера. Но я должен знать, для чего их вызываю — для анализа почвы под зданием, для проверки несущих конструкций, для контроля качества сделанных при последнем ремонте нововведений… Итак?

— Ты прав, конечно. — Олег думал про себя о том, что Келлер, ушедший в глубокую защиту, все еще и не думал сознаваться, а улик катастрофически не хватало, и арестованный прекрасно понимал это. Тем не менее следствие должно вестись по всем направлениям — по крайней мере, до тех пор, пока одно из них не станет приоритетным. — Олег тряхнул головой, отгоняя мысли о Келлере. — Лайон, смотри, о чем я хочу узнать. Давай я расскажу тебе ситуацию, а ты поможешь мне верно сформулировать то, что мне надо. Наверное, так будет легче.

Значит, что мы имеем относительно Шеппард‑Хауза? Здание полно тайн. Часть из них ты раскрыл — я имею в виду то, что рассказал тебе старый Уоррен Митчелл. Мало кто, кроме нас, знает эту легенду о прекрасной голливудской любви, которая закончилась обнаружением в подвале обгоревшего трупа. Дальше — больше: находят, судя по твоему рапорту, некую тайную молельню с алтарем… Все это плодит вокруг особняка бесчисленные слухи, большинство людей они отпугивают, но кого‑то, напротив, подстегивают. И Фелпс, который вообще любил делать все не так, как все, становится хозяином Шеппард‑Хауза.

Вроде все гладко… Прекрасно. Но погляди, чем это завершается? Фелпс, профессор, медик с мировым именем, среди бела дня оказывается убитым у себя в кабинете в этом же самом Шеппард‑Хаузе, между прочим. И мы все вот уже сколько дней бьемся над разгадкой случившегося — а на деле почти так же далеко от этой разгадки, как вначале. Ты меня знаешь — я прагматик. Если бы у меня была самая невероятная версия убийства Фелпса, которая может оказаться рабочей, — я бы ее расследовал. Если бы мне сказали самую несусветную чушь, а у меня не было бы в руках ничего лучшего, — я бы тоже не отвернулся. И вот я подвожу итоги — и впервые формулирую это вслух. Дурная слава Шеппард‑Хауза может иметь к убийству Фелпса какое‑то отношение. Какое именно — я понятия не имею.

Ты знаешь, Сандра только что беседовала с Кэрон Ронсфельд — они с Фелпсом друг друга любили с детства. И вот Кэрон призналась, что еще в юности увидела Шеппард‑Хауз и влюбилась в это здание… — Олег рассказал о письме Фелпса и о ключе. И суммировал: — Ты меня достаточно знаешь, чтобы понимать: я не верю в привидения и потусторонние силы. Но могут быть силы вполне объяснимые и реальные, базирующиеся на вполне объяснимых и реальных особенностях этого здания, которых мы сегодня просто не знаем…

Потемкин поднял на Лайона глаза, красные после бессонной ночи.

— Как бы ты теперь сформулировал цель инспекции дома? После сказанного?

— Проверка всех конструкций и помещений на точное соответствие проектной документации. — Лайон выглядел спокойно и уверенно. — И подробное перечисление любых отклонений — сколь угодно больших и сколь угодно малых. Сожалею, что я вас не понял сразу — очень ясное задание.

— Ну тогда займись… — Олег перевел дыхание. — Чем быстрее, тем лучше.

— Отлично, сэр. С этим нет вопросов. Но вот еще одна штука — даже не знаю, стоит ли она вашего внимания… — и Лайон достал из папки сиреневый конверт. — Глупость, наверное… Вот, получил сегодня.

— Лайон, ты знаешь, как мы ценим твои знания и опыт? — Олег говорил официально, и в группе знали, что у него это означает крайнюю степень недовольства. — Какое ты имел право НЕ доложить мне об этом? Что там?

Лайон протянул листок с косо наклеенными буквами:

«ВЫ ВСЕ ПЛОХО КОНЧИТЕ» — все те же слова, все те же буквы, вырезанные из газетных заголовков.

— Немедленно передай это Сандре, — велел Потемкин. — Она у нас занимается этими сиреневыми письмами.


* * *


Не то чтобы Олег ожидал от Шлыкова благодарности — не тот типаж, благодарность от таких людей получить очень трудно. Просто некоторые слова люди типа Шлыкова физически не умеют выговаривать. Слово «спасибо» — в числе таких слов. Благодарность таких людей выражается в действиях… Если выражается, конечно.

Но реакция на данные, которые Олег Шлыкову сообщил, была в самом деле неординарная. Шлыков долго молчал у телефона — Олег даже решил было, что связь прервалась.

— Да здесь я, здесь! — с досадой, как показалось Олегу, ответил Шлыков на его повторное «Алло!». — Ты мне скажи, насколько точно то, что ты мне сообщил? Я‑то, честно говоря, считал, что у Арсена нашего это все так… художественное творчество. И тогда была бы ясная и логичная картина происходящего. А то, что ты говоришь — а я ведь понимаю, что ты мне далеко не все говоришь, — это в корне меняет дело. Тут такие бабки задействованы, такие международные связи, что хочешь спать ложись, хочешь песню пой.

— Николай Николаевич, все так и есть. И ничего не могу прибавить. Разве что вот… Скворчик каким‑то боком цепляет и одно из наших дел — и тут я постараюсь его по полной прокрутить. И с моим начальством относительно передачи информации вам мне все‑таки легче договариваться.

— Ты это… — Шлыков снова помедлил. — Я тебя утром твоим наберу, нашим вечером, значит.

— Постарайтесь не глубокой ночью, — не удержался Олег.

Шлыков будто и не услышал иронии.

— Ты это… Пойми, все может очень серьезно повернуться, понимаешь меня?

Олег промолчал, потому что единственное, что он сейчас понимал, — у Шлыкова затруднения, и он, Шлыков, сам еще точно не знает, как из этих затруднений выходить. Но затруднения, судя по всему, серьезные.

— Вот что, Потемкин… Ты передай этому своему Хопкинсу… ну и еще кому нужно благодарность нашего руководства. Мы должны с ними взаимодействовать, понимаешь ты? И если с нашей стороны что потребуется — за нами дело не станет.

— Николай Николаевич, вы мне говорили, что это — ваша личная просьба. Я действовал, исходя из этого. Если я стану от руководства благодарности передавать — это уже другой уровень, и музыка совсем другая. Кого из руководства конкретно вы имеете в виду, чтобы я хотя бы ориентировался?

— Да ты прямо как этот… как студент, — взвился Шлыков. — Никого я не имею в виду. И когда я тебе этот запрос посылал — это и была моя личная к тебе просьба. Все так и было до твоего сегодняшнего звонка. До того, что ты мне рассказал о Скворчике. А теперь мне без начальства дальше не двинуть, хочешь не хочешь… Ладно, вечером соединимся. — И Шлыков дал отбой.

Олег подошел к окну, все еще держа в руке трубку. Посмотрел на клены и березы в саду. Почему Хопкинс посадил березы? Сколько раз Олег хотел его спросить, да все никак не собрался.


* * *


Американцы не зря называют Лос‑Анджелес «деревня у фривеев». В гигантском мегаполисе полно настолько деревенски‑идиллических районов, что представить себе, что рядом магистрали, офисы, городские кварталы, бывает порой трудновато. А если и вправду встать на фривей и поехать, к примеру, на север, то минут через сорок ты уже на берегу океана. В самом Эл Эй тоже есть прибрежные городки, но если отъехать чуть‑чуть — это еще лучше, дыхание гигантского города здесь совсем не ощущается, будто его и нету.

У семьи Рэдфорда был загородный дом в одном из таких курортных микрогородков, Мандалай‑Бэй. Чудный дом с видом на океан, а до океана — только белый песок, и, хотя дома вдоль пляжа вытянулись сплошной полосой, — почти никого вокруг. Здесь Рэдфорды и отмечали пятнадцатилетие сына Алекса.

И вот Потемкин на берегу, и служитель в красной куртке открывает дверцу автомобиля, и идет Потемкин ко входу — с букетом цветов и бутылкой красного вина урожая 2003 года с Райского холма в долине Напа. За эту бутылку, слегка поморщившись, заплатил господин Потемкин двести пятьдесят девять долларов. Естественно, Олег заранее посоветовался с Хопкинсом. «Кто их знает? — почесал в затылке Гэри. — Тут благодаря тебе я стану вхож в высшее общество, так, что ли? — И, заметив озадаченный вид Олега, улыбнулся. — Смотри: букет цветов — не из супермаркета, индивидуальный. Вино — не безумно дорогое, но и не дешевое… — Увидев, что Потемкину нужно что‑то более конкретное, пояснил: — Ну не дешевле ста пятидесяти и не дороже трехсот. Понимаю, что мы с тобой такого для себя не покупаем, но… сам понимаешь! Можно, конечно, на все это наплевать, — продолжал Хопкинс задумчиво, — и пойти так, как ты ходишь в гости к нормальным людям. Но я же тебя знаю, ты в жизни этого не сделаешь!»

И хорошо, подумал про себя Олег, что я пришел именно так, а не иначе. Рэдфордовские тридцать человек — это на деле пятьдесят, не меньше. Легкие светлые костюмы мужчин, нарядные платья дам. В просторном дворе — столики на четверых под большими круглыми зонтами, слева за зеленой изгородью — бассейн, дальше, судя по сетчатому ограждению, теннисный корт.

Хозяин с женой встречали на входе, Рэдфорд был сердечен, но тут же отвлекся: подъехали новые гости.

Распорядитель приема попросил у Потемкина визитку, взял подарки и проводил его к столику, где уже сидела пожилая чета и человек средних лет в гавайской рубашке. Как обычно бывает, когда собираются вместе незнакомые? Или проходят томительные минуты вынужденного молчания, а после кто‑то начинает разговор о погоде или о чем‑то столь же существенном… Либо разговор, как костер, вспыхивает сразу.

— Я — Айрин, — представилась Олегу его визави. — Это — Билл, мой муж. А это — Джейсон. Что он в точности делает, никто не знает, но на бирже он зарабатывает, судя по всему, очень неплохо.

— Все любят говорить о том, сколько я зарабатываю, — охотно поддержал ее Джейсон, — но когда биржа обвалилась и мои убытки исчислялись семизначными цифрами, добрые знакомые как‑то сразу перестали этим интересоваться.

— А чего интересоваться? — вступил в разговор Билл. — Когда дела у ближнего идут плохо — это как раз то, что его знакомым нужно. А то, что среди них не было желающих одолжить тебе несколько миллионов, — ну уж прости…

Олег назвал свои имя и фамилию.

— Приятно оказаться среди людей, которые играют по‑крупному, — подхватил он реплику Билла. — Но должен вас предупредить, что я — всего‑навсего скромный государственный служащий, и масштабы у меня, соответственно, скромные…

— Ну да, как у нашего хозяина на его государственной службе, — под хохот окружающих заключила Айрин. — Алек, приятно с вами познакомиться. А вы, кстати, случайно, не тот знаменитый детектив, который ведет дело этого бедняги Фелпса?

За столом наступила пауза.

— Вот уж думать не думал, что я знаменит. — Олег не стал менять тональность с шутливой на серьезную. — Да, я занимаюсь этим делом, и хозяин дома, кстати, мне очень помогает.

— Да? — Айрин смешно наморщила нос. — Они ведь и вправду были дружны когда‑то. Но я слышала, что в последнее время между ними черная кошка пробежала… А может, я ошибаюсь — в любом случае это неважно. Вы мне лучше скажите, откуда у вас такой великолепный английский?

— Нас хорошо учили… — улыбнулся Олег. — А если совсем серьезно, мои родители работали в советской дипломатической миссии в Нью‑Йорке. Так что по‑русски я долгое время говорил с акцентом. А вы, Айрин и Билл, конечно, имеете отношение к Голливуду?

— Вот тебе на! — Билл выглядел искренне заинтересованным. — Только не начинайте сейчас играть роль Шерлока Холмса и говорить, что вы узнали о нашей профессиональной принадлежности по моим запонкам или по косметике Айрин.

— Нет, мне Мэл сказал, что среди гостей будут замечательные представители мира кино, вот я и подумал…

И закрутился, зажужжал, как юла, обычный светский разговор — о кино, о политике, о выставке в музее Нортон Саймон, о предстоящих выборах.

Прошла, так сказать, официальная часть, когда были подняты тосты за именинника, за его родителей и за его будущее. А потом все поднялись из‑за столиков, и началось своего рода броуновское движение, внешне совершенно хаотичное, но знающий человек, если бы присмотрелся, нашел тут строгие закономерности.

«Центрами активности», естественно, были хозяева дома. Конгрессмен и его супруга переходили от одной группы гостей к другой, шутили, смеялись, поднимали тосты — никто не должен был чувствовать себя обойденным вниманием.

Еще одним притягательным центром был худощавый маленький человек в сером костюме в полоску и черных лакированных туфлях. К нему выстроилась как бы незримая очередь — Олег заметил, что, стоило кому‑то отойти от него, его место тут же занимал другой гость, ожидавший момента поблизости.

— Кто это? — спросил Олег у Скотта, журналиста из «Таймс», знакомого еще по прошлым приездам и, к удовольствию Потемкина, тоже оказавшегося здесь.

— Оуэн. — Скотт, которого трудно было чем‑нибудь удивить, говорил с уважением. — Этот маленький человечек сто́ит примерно столько же, сколько все остальные гости, вместе взятые. Финансист.

— Конечно, вы расположились в сторонке, поскольку Скотт курит! — К ним приближался с широкой улыбкой Рэдфорд. — Ну как, Алек, вы себя чувствуете? Ваши друзья по столу находят вас превосходным собеседником, а у них ведь голливудская школа. Умеете очаровывать людей!

— Я от Голливуда далек, но с твоим новым другом, Мэл, приятно общаться, — это подошел Джейсон с бокалом в руке.

— Тогда у нас созрел тост! — провозгласил Мэлвин Рэдфорд. — За моего нового друга Алека. За важнейшую работу, которую он делает. Она уже успешно завершается. Значит, за удачу!

Отпили по глотку, и Рэдфорд, извинившись, направился к следующей группе гостей.


* * *


Они работали втроем — мужчины в мышиного цвета комбинезонах с яркими ромбами на правом нагрудном кармане — эмблемой фирмы, куда обратился Лайон для инспекции Шеппард‑Хауза. Работали спокойно, не торопясь и не теряя даром ни минуты.

Олег заехал в особняк по пути в бюро, ему надо было кое о чем поговорить с Кристиной. И он остановился в коридоре, наблюдая за тем, как действуют инспектора — знал от Лайона, что инспекция начнется сегодня. Знал, что они начали с общих замеров здания, просмотрят стены и чердак и спустятся в подвал. Сейчас они работали, проверяя стены первого этажа. Впереди двигался плотный крепыш с каким‑то незнакомым Олегу прибором — ультразвуковым, может быть? Он шел в наушниках и после каждого проверенного пролета делал отметки на бумажном чертеже и электронной планшетке. Следом за ним шел второй, помоложе и ростом поменьше, — он работал с устройством, на экране которого возникали и исчезали синеватые ломаные линии. Третий работал в другом конце коридора, производя замеры рулеткой. В стороне стоял треножник с теодолитом.

«Так они и внешние размеры здания проверить решили? Ну, Лайон, молодцом!» Олег, впрочем, и не сомневался, что Лайон все организует как надо. Всю жизнь Олег с большой внутренней симпатией относился к людям, которые обладали умениями и навыками внешне, может, и простыми, но которыми он, Олег, не обладал. Систематичность и пунктуальность в деталях были сильной чертой Лайона.

Олег позволил себе понаблюдать за работой инспекторов минут десять. Он знал за собой эту черту — в течение дня, даже сумасшедшего, вдруг остановиться и отключиться, глядя на вещи совершенно посторонние и не думая о деле, которым сейчас занимался. Куда смотреть при этом — было почти все равно. Дома, в Москве, он смотрел на проспект, по которому в шесть рядов шли машины и днем и ночью не стихал гул моторов. На даче — на берег реки, где сонно колыхался камыш и видна была узкая полоска медленно движущейся зеленой воды. Здесь, у Хопкинса в доме, выручал камин — смотреть на огонь можно было часами, и это хорошо восстанавливало. Об океанской стихии и говорить нечего — там подзаряжаться лучше всего, но, господи боже мой, вся жизнь Олега прошла так далеко от океана! «Бодливой корове бог рог не дал…» — покачал головой Олег. Но жизнь умнее нас — и, хоть это может и показаться странным, иногда не стихия и не природа, а размеренные целенаправленные перемещения людей оказывали на Олега такое же успокаивающее и расслабляющее действие.

Вот и работа инспекторов… Ничего особенного вроде бы. Но — собранность, осмысленность, целеустремленность. Ни капли расхлябанности, ни проволочек. Хороший внутренний ритм, который отмечает любую слаженную работу.

Вот преподнесут тебе завтра отчет примерно на ста страницах, одернул себя Олег, управлению выставят счет на несколько тысяч долларов, и ничего ровным счетом к нашим знаниям о Шеппард‑Хаузе это, боюсь, не прибавит… Но, так или иначе, инспекцию необходимо было провести хотя бы для того, чтобы этот пункт вычеркнуть из рассмотрения навсегда.

Значит, все сделано нормально.

Олег отправился к Кристине.

Кристина неожиданно сама позвонила ему вчера и попросила о встрече. По телефону говорить категорически отказалась, но все время повторяла, что разговор очень важен.

— Мне Лайон сказал, что вы арестовали Люкаса. — Кристина была взволнована и не старалась это скрыть. — Это правда? Вы подозреваете, что это он… убил доктора Ричарда?

— Кристина, вы же понимаете, что пока идет следствие, я не могу ни с кем об этом говорить… Даже с вами.

— Со мной — можете, — заявила вдруг Кристина с неожиданной для нее категоричностью. — Потому что я после вчерашнего разговора с Лайоном закрыла глаза и стала опять вспоминать в подробностях тот страшный день. И вспомнила то, чего я вам не говорила: я в тот день видела Люкаса выходящим из кабинета профессора. Было это в заднем коридоре, вот там, и Люкас меня не видел. Коридор был пустой, как обычно. Он вышел из кабинета, аккуратно запер за собой дверь — я еще подумала, что никогда не знала, что у него есть ключ, — и неторопливо пошел к лестнице. Я провела в коридоре буквально несколько секунд — меня окликнули, я вернулась к себе, и тут же в мою комнату вошла встревоженная посетительница… И я направилась в кабинет к доктору. И когда увидела его, мертвого, — мне стало плохо. А когда мне плохо, я почти ничего не помню. Вот и этот день вообще плохо помню…

А с Лайоном… Мы же вместе отбирали для вас фото — кто тут в этот день был. Когда я увидела фото Люкаса, во мне что‑то вроде шевельнулось внутри… Но так смутно — ощущение, ничего больше. И вот вчера, когда говорили о преследовании на фривее, ну которое недавно по телевизору показывали, и Лайон сказал мне, кто беглец, я сосредоточилась и стала вспоминать. И увидела — как в кино… И позвонила вам.

Кристина продолжала говорить, и Олег узнал много важного.

Вроде бы у Люкаса Келлера были давние романтические отношения с Самантой Ривера, одной из медсестер, работавших прежде с Фелпсом. И вроде бы Келлер не мог переносить периодические приставания профессора к объекту его любви. По словам Кристины, выходило, что Саманта действительно когда‑то состояла в тесных отношениях с Люкасом. Нет, это был не гражданский брак, они не жили вместе, но регулярно встречались. Так что американская градация «бойфренд — герлфренд» по всем признакам была здесь вполне применима. Что же касается возможных «посягательств» профессора на отношения с сотрудницей — Кристина начисто отрицала это.

Сама же Саманта, если верить Кристине, не была так категорична. Она не говорила ничего конкретного, не выдвигала никаких обвинений, но и не отрицала: да, Саманта знала, что она нравится профессору. А о наличии у них более тесных отношений вовсе отказывалась говорить. Таким образом, существовала неопределенность — а ее как раз в этом случае и нельзя было допустить.

— А где теперь работает Саманта?

— Она перешла в другой медицинский офис. К Сатыросу, кажется, — не знаю точно…

И тут, на этом неожиданном повороте, думал Олег, выходя из Шеппард‑Хауза, придется еще работать. Потому что отношения профессора Фелпса с женщинами, видимо, играли в его жизни немалую роль. И кто знает — может быть, та или другая нить из этой женской паутины и вела к трагическому концу? Сейчас не знает никто, кроме преступника. А знать обязан он, Олег Потемкин… И опять выплыло имя Сатыроса. Что он, вездесущий, что ли?


* * *


Встретиться с Самантой Ривера удалось не сразу — ее не было в городе. Карибский круиз — это всегда хорошо. Но Сандра связалась с ней по мобильному и назначила встречу на следующий день после возвращения Саманты из Флориды. И вот агенты едут на встречу.

— Чего вы ожидаете от любовницы Келлера, сэр? — Сандра глядела на Олега с интересом.

— А это уж ваша прерогатива, миссис специалист по вопросам личных отношений, — отпарировал Потемкин, не мешкая. А про себя отметил, что думает сейчас вовсе не о женщине, с которой они будут встречаться, а о другой, которая сидит рядом. Работа работой, Олег был человеком строгих правил и служебных романов в жизни не заводил. Но, как говорила одна его знакомая, «если я на диете, то ничто не мешает мне заглянуть в меню». Олег знал, что Сандра ему определенно нравится. А вкупе со сказанным выше это означало только то, что требовалась повышенная осторожность в отношениях.

Сандра, как любая женщина, все прекрасно понимала и без слов, но, надо отдать ей должное, никогда не провоцировала Олега — ни словом, ни взглядом, ни жестом. Хотя, наверное, этот мрачноватый обаятельный человек ей тоже был небезразличен.

— Если серьезно, — продолжил Потемкин после короткой паузы, — никогда я ничего про себя не загадываю и вам не советую. Предварительное мнение, что на плюс, что на минус, мешает объективности.

Саманта Ривера жила в Панорама‑Сити — одном из тех районов Лос‑Анджелеса, где обитают в подавляющем большинстве мексиканцы. Это как бы общее место: люди в чужой стране имеют тенденцию кучковаться по национальному признаку. Собственно, что тут нового? В скольких американских городах есть китайские Чайна‑тауны? А в Лос‑Анджелесе, кроме того, и Кореа‑таун, и маленький Токио. Это не считая «маленькой Армении» и «маленького Таиланда» — не счесть даже формализованных поселений. А сколько еще наций и народностей тут живет, сколько еще языков звучит? Как‑то на званом вечере Олега познакомили с легендарным русским профессором Вячеславом Ивановым, который много лет преподает в одном из лучших калифорнийских университетов. А уже после Олег нашел в интернете ссылку на мнение ученого, считающего, что люди в Лос‑Анджелесе говорят на двухста сорока двух языках — фантастика, да и только. Люди, приехавшие из Союза, так называемая «третья волна», селились поначалу в Западном Голливуде. Потом подрастали дети, уходили из семей, расселялись… И то, что раньше было своего рода российским очагом, со временем почти исчезло. Нет, есть, конечно, еще улицы, где полным‑полно русских магазинчиков и ресторанов, но живут здесь теперь по преимуществу люди пожилые.

Молодые и те из старших, кто поудачливее, давно покинули эти районы, чтобы никогда не вернуться. И пусть счет им на сотни тысяч — в многомиллионном мегаполисе они размазаны, как тонкий слой масла на поверхности бутерброда, и вместе их никогда и никто уже не соберет. Они уже принадлежат другой стране и другой культуре.

С мексиканцами, а шире говоря — латиноамериканцами (их так и называют в обиходе между собой — «латинос»), выходцами из всей Южной Америки, дело обстоит иначе. Во‑первых, их много, и число их постоянно растет. Что бы ни говорили об усилиях по прекращению нелегальной иммиграции — а фактически приток через огромной протяженности мексиканскую границу не прекращается, и вряд ли у кого хватит сил остановить его. Демографы говорят, что к 2030 году население Большого Лос‑Анджелеса достигнет около двадцати пяти миллионов, и половину из этого числа будут составлять латинос.

К таунхаусу Саманты вел узкий проход: слева — забор, справа — крохотные огороженные дворики — патио, и двери, чаще всего защищенные металлическими решетками. От двери к двери Олега и Сандру сопровождал заливистый собачий лай — началось с собаки из первого к воротам таунхауса, а затем псы «вели» их, как бы передавая один другому. Лай раздавался главным образом из‑за дощатых перегородок — микропсы честно отрабатывают свой кусок хлеба. Жители этого района почему‑то любили чуал и других мелких собак. Почему, интересно? Вроде этим ребятам с их идеалами мужества куда больше к лицу были бы здоровые породистые псы… Впрочем, кто знает.

Саманта ждала их на пороге — стройная и подтянутая, выглядящая куда моложе своих тридцати, в джинсах и цветной ковбойке в мелкую клеточку.

— Не обращайте внимания на собак! Если могла бы, я бы их всех передушила, честное слово. А тут такая ситуация, что у меня, чуть ли не единственной из всех, нет собаки. Поэтому даже жаловаться бессмысленно — только отношения испортишь… Заходите, пожалуйста!

Она пропустила Олега и Сандру вперед. Сандра заметила, что, пока они проходили и садились на диванчик в маленькой, но уютной и со вкусом обставленной гостиной, Саманта успела наметанным взглядом оценить часы, стрижку, марку джинсов ее начальника и фирму ее собственной итальянской сумки. Сандра бы не удивилась, если бы она и марку одеколона Олега установила. И точно…

— Люблю, когда мужчины используют «Армани», — сказала Саманта задумчиво и посмотрела Олегу прямо в глаза. Олег не то чтобы смутился, но удивился.

— У вас уютно… — Сандра, идя сюда, вовсе не собиралась говорить с Риверой об особенностях ее быта. Но она, честно говоря, и не ожидала, что у арестованного Люкаса Келлера такая подруга… Впрочем, мало ли что в жизни бывает? Такой женщиной, как Саманта, мог заинтересоваться и Фелпс — вот этого Сандра до очного знакомства точно не ожидала.

— Вы давно здесь живете? — спросил Олег.

— Вы имеете в виду — в этой квартире или в стране?

— И то и другое…

— Я — американка. — Саманта посмотрела на Олега с некоторым вызовом. И он подумал, как легко бывает задеть какие‑то чувствительные струнки в душе человека. На его глазах на вполне невинный вопрос «Откуда вы?» — его русские знакомые, живущие здесь уже двадцать лет, а то и тридцать, — отвечали с некоторым вызовом: «Из Лос‑Анджелеса!» или «Из Нью‑Йорка!» либо «Из Чикаго…». Подоплека этого невинного внешне разговора была между тем совершенно ясна. Собеседники, коренные американцы, задавали вопрос, услышав заметный акцент, который и вообще исчезает с трудом, а у людей старшего поколения практически неистребим. Те, у кого спрашивали, напротив, не хотели признавать, что их можно так вот запросто отличить от аборигенов — отсюда и вызывающие ноты в ответе.

Здесь, у Саманты, обратное. У нее, естественно, великолепный английский, американские манеры и стиль — и тем не менее ее, вследствие ее явно латиноамериканской внешности, спрашивают о том, когда она приехала в страну… И опять‑таки пришло воспоминание: когда‑то давно, приглашенный в компанию людей, говоривших по‑русски и живших в Америке уже не первый десяток лет, Олег с интересом приглядывался к течению вечера. За столом, как почти всегда здесь, была очень интернациональная компания — и украинцы, и евреи, и русские, и армяне. Были и американцы англосаксонского типа. И двое мексиканцев. Был и чернокожий гость, звали его Билл — бойфренд одной из русских девушек, сидевших за столом.

Вечеринка тогда получилась скорее русская, чем американская, — культура общего застолья с тостами и общими беседами в Штатах не слишком популярна, а наши люди, естественно, стараются жить как привыкли. И потому было весело и легко, до тех пор, пока один из подвыпивших гостей — Боря из Киева, кажется, — не стал приставать к Биллу с вопросами о том, из какой страны он приехал в Америку. Олег с интересом наблюдал за развитием их диалога. У Билла, что называется, и мускул не дрогнул на лице. Он ответил, что родился в Америке. Все бы на этом и закончилось, но то ли Борис выпил больше положенного, то ли не обладал душевной деликатностью — кто знает. «Нет, ты мне скажи, из какой страны ты приехал сюда?» — продолжал он с пьяным упорством.

Билл, однако, был хорошо воспитан и хорошо тренирован.

— Послушайте, — отвечал он негромко, потому что разговоры за столом, как это бывает, вдруг затихли, и все прислушивались к их беседе. — Сколько я знаю свою родословную, все мои предки родились в Америке — и отец, и дед, и прадед… Так что мы — именно американцы. Я думаю, это понятно…

Наверняка это было понятно всем, но подвыпивший Борис собирался продолжить свои вопросы, и хозяину дома пришлось под каким‑то благовидным предлогом увести его из‑за стола.

Олег тогда немедленно заговорил с Биллом о чем‑то сиюминутном — то ли о котировке акций «Майкрософта», то ли о скачках… Хотелось сгладить неприятное впечатление — и это получилось, и вечер покатился себе дальше — и вроде никто ничего и не заметил. А ведь подоплека была так проста — белый человек, совсем недавно въехавший в страну, но уже слегка освоившийся, ощущал себя хозяином этой страны. И по праву хозяина допытывался у чернокожего, семья которого жила здесь уже то ли сто лет, то ли двести, откуда этот чернокожий, собственно, родом. Так что надо быть осторожным, если не хочешь обидеть человека.

— Конечно, я имел в виду, сколько лет вы в Лос‑Анджелесе…

— Лет двадцать, наверное. У меня отец служил в армии, заканчивал службу здесь, здесь мы и осели.

— А до того?

— Где мы только не жили… И на востоке страны, и за границей. Но я рада, что он остановился в Калифорнии. Здесь тепло. А я люблю, когда тепло. Но вы же не о климате пришли со мной беседовать?

— Нет, конечно. — Сандра, как было договорено у них с Олегом, после вступительной части, когда она наблюдала за Самантой со стороны, взяла инициативу в свои руки: — Саманта, вопросов у нас на самом деле много, но главных — два. Первый — как вы относились к доктору Фелпсу?

Саманта зябко повела плечами.

— Как бы я к нему ни относилась — какое это теперь имеет значение? Когда его нет? — Она отвернулась и провела рукой по лицу — слезу стерла или играет?

— Мы ищем убийцу. И от того, что вы расскажете, может зависеть очень многое.

— Все у меня в жизни не так, как у людей… — Саманта присела на стул напротив Сандры и посмотрела на нее в упор. — Вы женщина, вы поймете… Любить женатого мужчину всегда трудно. А особенно здесь, среди всеобщего лицемерия. Если я вам скажу, что много лет его любила, — вы вряд ли мне поверите. А если добавлю, что он меня тоже любил, — не поверите совсем. Тем не менее это правда.

— Как долго это длилось?

— Лет семь, я думаю… Только учтите, что, когда я говорю о любви Ричарда ко мне, я себе не строю иллюзий… В том смысле, что я у него была не одна. Он вообще в отношениях с женщинами не очень себя утруждал выбором. То ли оттого, что у него с женой сразу все не так пошло, то ли он всегда был таким — понятия не имею. Не знаю и знать не хочу. Но то, что он всегда возвращался ко мне, — это точно. Нет, жениться на мне он не хотел, — сказала Саманта, как бы отвечая Олегу на незаданный вопрос. — Он говорил, что хватит с него и одной женитьбы. А вот очень хотел, чтобы у нас был ребенок. Тут я не соглашалась. А теперь вижу, что зря. Ему, Фелпсу, вообще трудновато приходилось в жизни, хотя все считали, что он везунчик. Но со мной он не притворялся… Знаете, он мне даже говорил не раз и не два: «Я спокоен, потому что, если эта свора меня достанет окончательно, у меня всегда есть возможность уйти достойно».

— Вы представляете себе, кого он имел в виду?

— Кто же его знает? Жену — это наверняка. Но и этих его — по бизнесу. Фелпс всегда занимался бизнесом, а бизнесмен он был, по‑моему, не очень… Он не был хищником, понимаете? А рядом были люди, которые никого не жалели.

Она замолкла. Олег и Сандра тоже молчали. И это был вовсе не тактический ход — надо было понять, что происходило с Самантой на самом деле. Совсем не похоже было то, что они услышали, на заранее подготовленную ложь. Но они‑то шли к Саманте, имея в виду совершенно другую схему отношений и вроде бы даже других действующих лиц…

— Тогда вопрос номер два. Как то, что вы мне сейчас рассказали, вписывается в ваши отношения с Люкасом Келлером? — Сандра задала вопрос напористо, грубовато даже.

— А он тут при чем? — Саманта была удивлена. Играет? Не очень похоже. Но тем не менее…

— Он задержан по подозрению в убийстве Фелпса.

Саманта закусила губу, закрыла лицо руками да так и осталась сидеть. Когда она опустила руки, лицо ее было серым. Сандра даже удивилась, как это бескровное лицо изменилось за считаные секунды. Взглянула на Олега. Тот опустил веки — это означало: «Продолжай!»

Саманта открыла рот, словно собираясь сказать что‑то, но не решилась, и Сандра прервала молчание:

— Откуда вы знаете Келлера?

На этот раз Саманта сдерживаться не стала.

— Будь он проклят, этот ваш Люкас Келлер, — сказала она негромко, но с такой силой, что ее гостям стало не по себе. — Подонок, для которого ничего нет святого, кроме его кармана… Человек, который вас ударит в спину, уйдет и не оглянется, и не вспомнит потом о том, что сделал.

Думайте обо мне что хотите, но он — страшный человек, именно страшный. И тем страшнее, что внешне он — совершенно нормальный, можно с ним общаться годами и ничего особенного не заметить. Он умеет притворяться, умеет делать вид такой… Благопристойный. Он, знаете, внешне для всех хорош. Потому, когда надо было какие‑то документы доставить не только в контору — по домам владельцам, это именно Келлеру поручали. И все их домашние от него были в восторге. Зоя Фелпс — в первую очередь. Он, видите ли, и благовоспитанный, и обходительный. Вот и для меня он выглядел поначалу сильным, надежным. Человеком, на которого можно опереться в трудную минуту. Но такой бездны мерзости, которая за этим прячется, я в жизни своей до сих пор не встречала и, надеюсь, не встречу больше. Я не знаю, убивал он Фелпса или нет, но то, что на его счету не одна загубленная человеческая жизнь — это точно, у меня в этом ни на минуту сомнений нет.

Олег жестом попросил Сандру остановиться и спросил безо всякого нажима:

— Вы говорите страшные вещи. И сами знаете, что говорите страшное. Откуда вы это можете знать? И, если вы это знаете на самом деле, то почему вы об этом не сообщили раньше?

— Да полно вам… — Саманта махнула рукой. — О чем сообщать? О чувствах? О подозрениях? Не скажи вы о том, что он задержан по подозрению в убийстве Фелпса, я и вам бы ничего не стала говорить. Просто вы о нем сказали в связи с Ричардом — вот меня и прорвало… Келлер никогда не говорил о своем прошлом. И вообще раскрывался очень редко. Но когда раскрывался — это было страшно. Как‑то раз, когда я ему определенно сказала, что не хочу с ним иметь ничего общего, он как с ума сошел. Ударил кулаком в стену — там до сих пор вмятина, вон, я салфетку повесила… Раздавил в руке бокал — мы вино с ним пили. И говорит: «Ты зря со мной так! Ты не знаешь, что я с тобой могу сделать. Ты Ленни Квинса, этого докторишку, помнишь? Хочешь, чтобы и тебя так же в машине нашли?» А я знала Квинса, одно время работала с ним… Там темная какая‑то история.

Видно, у меня такой ужас был на лице, что Люкас опомнился. «Ладно, — говорит, — это я пошутил, конечно, но ты со мной поосторожнее…» И именно поэтому я подумала: а ведь он правду сказал… Знаете, какие слова Келлер очень любил повторять? Слова Бенджамина Франклина: «Трое могут хранить секрет, только если двое из них мертвы». Откуда он это взял — ума не приложу, он и не читал никогда ничего…

— Но он говорит о том, что вы с ним долгое время поддерживаете… неформальные отношения. — Сандра внимательно вглядывалась в собеседницу, проверяла реакцию.

— Ага… Так я и думала. Поделом мне, дуре, поделом. — Саманта глубоко вздохнула. — Никуда не деться, была я с ним. И больше того — не тайно была, а в открытую. Демонстрировала свою независимость. Было это давно, когда у Фелпса было очередное увлечение. Ну и я решила показать, что я тоже человек независимый и могу собой распоряжаться. Говорят же — не делай никогда того, что тебе несвойственно. А я эту простую истину забыла, вот и наказана. Вдвойне, втройне — сколько хотите называйте, все равно мало не будет. — Саманта достала бумажную салфетку и, уже не скрываясь, утерла слезы. — Фелпсу, из‑за которого я все это делала, эта моя эпопея была почти безразлична. Он, когда пришла пора, вернулся ко мне обратно. Мои отношения с Люкасом к этому времени уже закончились — во всяком случае, я так считала. А Фелпс мне сказал: «Привязывать тебя к себе я не хочу и не могу. Никаких обязательств на тебя накладывать — тоже. Но если ты хочешь, чтобы я был с тобой, — постарайся, чтобы с тобой был только я, иначе у нас ничего не получится…»

— А Люкас?

— В том‑то и дело, что он стал меня нашими прошлыми отношениями шантажировать. И на работе персоналу намекать, что мы с ним по‑прежнему и чуть ли не навсегда. И до Фелпса через Кристину, кажется, пытался это доводить. А меня просто пугал, говорил, что не вынесет моей неверности и за жизнь мою, если что, не ручается.

— Послушайте, Саманта. — Олег глядел на молодую женщину с искренним желанием помочь. — То, о чем вы говорите, называется «шантаж». Шантаж — дело известное, но обычно у того, кто шантажирует, ясная цель. Чаще всего — деньги. Но вы сегодня ни слова о деньгах не сказали. Предположим, мы верим вам на слово насчет того, какой негодяй этот Келлер. То, что вы сообщаете, очень важно для следствия. Мы сегодня у вас почти неформально — познакомиться, побеседовать. Давайте так: завтра в одиннадцать у нас в офисе дадите показания официально, с видеозаписью. А теперь — еще о Келлере. Я не понимаю, какой ему был смысл вас домогаться.

— Он утверждал, что никогда так не любил женщину и не желает меня ни с кем делить.

— Но, судя по всему, это неправда? Вы ему, во всяком случае, не очень верили?

— Да конечно же, неправда… Не нужна я ему была. Хоть обидно об этом говорить — я и как женщина не очень‑то ему нужна была с самого начала.

— Тогда — что?

— Ричард Фелпс ему нужен был. Не сам Фелпс, конечно, а какие‑то его архивы. Когда мы были вместе, я Келлеру и помогала. Тем более что зла была в это время на Ричарда.

— Какие архивы?

— Понятия не имею. На мой взгляд — самые обыкновенные, медицинские архивы. Шеппард‑Хауза тогда еще не было. Клиника Фелпса помещалась совсем в другом месте. А помимо клиники был еще довольно большой архив с данными на больных, историями болезней — ну всякая такая медицинская ерунда. Тогда все это было еще в бумагах, конечно. Не в электронном виде. Не знаю уж, почему, но Фелпс этот архив очень берег. О его существовании, кроме меня и Кристины, кажется, и не знал никто.

— И? — Сандра даже приподнялась со стула.

— И я пускала Люкаса в архив. Часа на два‑три, чтобы никто не знал, и Кристина тоже не знала. Он после каждого такого визита становился со мной особенно нежен, торты приносил, конфеты. Он в жизни вообще‑то человек не щедрый. Скупердяй, проще говоря.

— А вас не интересовало, зачем такому человеку, как Келлер, вообще понадобился медицинский архив?

— Да ему он совершенно без надобности. Ему деньги постоянно были нужны. Видно, когда‑то он почуял вкус жизни на широкую ногу, а на пенсию‑то его с зарплатой вместе не очень‑то разгуляешься… Ну, видимо, ему кто‑то хорошо платил за доступ в этот архив. Я его как‑то, когда мы еще вместе были, пыталась по‑женски так выспросить — как и что. Но на него где сядешь, там и слезешь… «Мадам, — говорил он мне, — запомните. Крепко спит тот, кто мало знает». И опять дурацкую эту фразу Франклина: «Трое могут хранить секрет, только если двое из них мертвы». И добавлял: «А я хочу, чтобы ты была жива…» Да я и сама подумала: мне‑то что? Государственной тайны в этом архиве быть не может, преступления я не совершаю — разве что против Фелпса, но я на него в это время была настолько зла, что только и мысли было — ему насолить.

— Кстати, Саманта! — вспомнила Сандра уже в дверях. — Мы совсем забыли вас поздравить с возвращением из круиза. Карибы — это мечта. О впечатлениях даже не спрашиваю, знаю, что прекрасно. Вы давно эту поездку планировали?

Саманта почему‑то оглянулась, как будто кто‑то мог услышать ее.

— Да я ее и не планировала вовсе. Такой получился сюрприз. Мне этот круиз, честно сказать, нынешний хозяин подарил… Как бы премия за отличную работу. Ну и духа не хватило отказаться.

— Можно узнать, кто же это такой щедрый?

Саманта пожала плечами:

— Можно, конечно. А только чего сейчас, в дверях? Я же завтра все равно буду у вас — расскажу все подробно, если хотите.

Автомобиль Олег оставил довольно далеко — места у тротуаров были заняты. Шли молча. А потом Сандра сказала негромко:

— Если я хоть что‑то понимаю, она любила Фелпса по‑настоящему.

Олег посмотрел на Сандру внимательно и отвел глаза, чтобы эксперт по личностным отношениям не прочла в них чего‑нибудь, что не должна была видеть.


Разговора с доктором Блументалем у Лайона не получилось. Нет, доктор принял его, как обещал, вежливо выслушал, но отвечал поначалу односложно, хотя и четко. В просторном, солнечном кабинете Блументаля, выходящем на океан, бриз раздувал занавески. С лужайки на берегу слышались повторяемые хором звуки мантры: «Ом‑мм! Бху‑тхуа своа…»

Лайон мельком глянул в окно — там занималась группа человек в пятнадцать, от сорока лет до семидесяти…

— Ваши питомцы?

— Здесь все мои питомцы. И люди, и деревья, и цветы. А все мы вместе Его питомцы. — Доктор указал рукой в сторону то ли океана, то ли высокого небосвода над ним, и «Его» прозвучало в устах Клода так, что иначе как с прописной буквы его ни за что не напишешь.

— Скажите, а как профессор Фелпс относился к вашим увлечениям?

— Это не увлечение, молодой человек. — Блументаль подошел к окну. — Это — жизнь. Которую каждый, как известно, проживает в силу своих способностей и возможностей… — Он помедлил. — Ричард Фелпс считал, что борется за жизнь своих клиентов и вообще всех людей тем, что воюет с системой по поводу медицинских страховок. И возможно, он был прав, что тут говорить. А вот я выбрал другой путь — и нисколько об этом не жалею. — Блументаль взглянул на часы. — Знаете, мне пора.

— Вы уже отвечали на этот вопрос, но позвольте все же его повторить. — Лайон стремился говорить как можно убедительнее. — Поймите, профессор, мы и в самом деле испытываем серьезные затруднения. Человека известного, уважаемого, далекого от всякого криминала убивают, и мы не можем найти никаких видимых мотивов. Между тем вы с этим человеком не просто дружили много лет — вы были ему ближе брата родного. Кто, кроме вас, имеет хотя бы шанс, если не подсказать, то хоть идею высказать — кому это убийство должно быть выгодно. Поймите, я здесь не для формальностей…

— Агент, вы — профессионал. — Клод Блументаль смотрел Лайону прямо в глаза. Лайон не отвел взгляда, и Блументаль заговорил. Поначалу — с трудом, потом — взволнованно: — Во всяком случае, вы должны быть профессионалом. Да, Ричард был мне близок. Мало кто мне был так близок за всю жизнь. Все, что я вам сейчас скажу, — говорю, считая, что вы хотите представить себе яснее, что за человек был Фелпс. Может, это действительно поможет вам найти убийцу. Так вот: он был из тех, кто родился, как говорят, с серебряной ложкой во рту. Везунчик. Все и всегда давалось ему легко. И всего и всегда ему было мало. Отличный врач, доктор, профессор. Живи, лечи, совершенствуйся! Так нет — мало. Он начинает эту свою деятельность за медицинскую реформу. Приобретает на этом имя. И поверьте, я не удивился бы, если бы он на следующий срок выставил свою кандидатуру в конгресс. Знаете, он бы прошел! Потому что ему всегда и во всем везло. Деньги у него не держались… Да, он был щедр — но другой на его месте давно уже угодил бы в долговую яму. А на него, как по волшебству, валились деньги… То удачный бизнес, то влюбленная в него женщина‑инвестор… А то вот месяца два назад дядя у него умер в Аргентине. Он с этим дядей вроде бы лет десять не виделся… А теперь ему миллионы остались. Но Ричарду — как будто так все и должно быть. Он, кажется, даже не удивился… Но надо же меру знать и быть осторожным! А Фелпс — нет. Он всегда вел себя вызывающе. — Блументаль постучал пальцами по столу. — А если человек ведет себя вызывающе, причем тем более вызывающе, чем влиятельнее его собеседник, — разве это к добру? Месяц назад у меня был конгрессмен Рэдфорд. Говорил, помимо прочего, как несносен стал Фелпс. И что с ним невозможно договориться. Неделей позже гостил президент их ассоциации Бортмиллс. И — почти текстуально — то же самое.

Вот вы изучали историю. Скажите, кто и за что убил Кеннеди? Неприятный вопрос, верно? Доклад комиссии Уоррена на пять тысяч — или сколько там — страниц… Ликвидация всех участников эпизода и всех, имевших прямое отношение к делу, — тридцать четыре человека, кажется. Десятки высказанных профессионалами и любителями версий, снятые художественные и документальные фильмы, сотни книг, тысячи публикаций на разных языках. И что в результате? Мы так ничего и не знаем. И не говорите мне слов о том, что Кеннеди — это Кеннеди. А вот Фелпс — это Фелпс. Убийство — это вам не годовой бонус в успешной корпорации. Убивают тех, кто мешает кому‑то. Вот и ищите, кому мешал Ричард. Я вам могу сказать только одно: с его характером и желанием вечно все делать наоборот он был обречен… Я никогда не думал о возможности убийства, боже упаси, но всегда знал, что он в опасности из‑за своего характера. Вряд ли я что‑то могу к этому добавить.

Блументаль проводил Лайона улыбкой, но никакой сердечности в этой улыбке не было.


* * *


Сандра чувствовала себя измотанной после разговора с Самантой. В той накопилось слишком много негативной энергии, которую она, Саманта Ривера, должна была куда‑то выплеснуть. Утрата любимого, предательство, подозрения — высказанные и невысказанные… А Сандра с поры своей юности знала за собой эту особенность — люди с удовольствием делились с ней тем, о чем с другими молчали. Потом, когда Сандра увлеклась эзотерикой, она узнала термины «энергетический вампиризм», «доноры»… Сандра была выраженным донором, она относилась к тем, на кого люди с удовольствием сваливают свои страдания и проблемы, чьей энергией подпитываются. Для группы это была хорошая профессиональная характеристика, человек, с которым охотно общаются, — ценный сотрудник. Что касается самой Сандры — она точно знала, что, какие «энергетические защиты» по всем канонам эзотерики ни ставь, после таких бесед ты возвращаешься домой разбитый, и нужно потом время, чтобы прийти в себя.

— А у нас подарочек! — Голос Потемкина вернул Сандру к действительности.

У левого переднего колеса «Кадиллака» стояла трехгаллонная канистра с бензином. Мало того: на ней лежала зажигалка оранжевого цвета.

— Это — чтобы мы с тобой не расслаблялись, — пробормотал Олег задумчиво. — И поставили‑то как заботливо, на самое видное место. Такое послание, которое нельзя не заметить…

Судя по запаху, в канистре был именно бензин. Потемкин достал из багажника большой черный пластиковый мешок, бережно опустил в него канистру, завязал. Зажигалку осторожно, чистым листком — в прозрачный маленький пакет. Застегнул пластиковый «зип».

— Пусть лаборатория поработает… Может, нароют чего…

Уже позже, по дороге в офис, Потемкин спросил у Сандры:

— Если отбросить эмоции, какие у тебя впечатления от Риверы?

— Главное впечатление: она знает гораздо больше, чем нам сказала. И она хочет говорить, — ответила Сандра не раздумывая.


* * *


Представитель фирмы, проводившей инспекцию Шеппард‑Хауза, попросил Олега встретиться с ним в особняке.

— Так будет яснее, о чем речь, — сказал он почти виновато. Впрочем, это только манера. Дон Энгль был отличный инженер и строитель милостию божьей — так о нем отозвался один из знакомых Хопкинса. Так вот, Дон Энгль комплексом неполноценности отнюдь не страдал. Он знал цену себе и своим коллегам. Необычность задания по Шеппард‑Хаузу его, как настоящего профессионала, только раззадоривала.

— Вы хотели, чтобы мы нашли что‑то… — сказал он Олегу и Лайону после приветствий.

— Мы хотели получить исчерпывающую картину соответствия этого здания… — начал было аккуратный Лайон, но Дон поднял руку.

— Я не сомневаюсь, что вы помните ваше собственное поручение. Я сейчас говорю не языком техники, а, так сказать, на бытовом уровне. Вся документация, естественно, будет вам передана, и у вас будет время с ней ознакомиться… Я пока хочу сказать вам, что мы нашли в этом особняке помещение, о котором ни комендант здания, ни кто‑то другой из персонала, судя по их ответам на наши вопросы, не знает. Я полагаю, что как раз чего‑то в таком роде вы и ваши коллеги ожидали, приглашая нас. — Он с видимой гордостью поглядел на собеседников, ожидая вопросов. Но Олег молчал, глядя на Дона, и Лайон, у которого десяток вопросов был на языке, взглянув на него, тоже предпочел хранить молчание.

— В здании есть еще ряд отклонений от утвержденного проекта, — продолжил Дон уже достаточно сухо и бесстрастно. — Эти отклонения мелкие и чисто технического характера. Все они будут перечислены в выводах инспекции, но угрозы для эксплуатации здания в них нет, а потому и никаких запретов в этом смысле с нашей стороны не последует, необходимые рекомендации будут сделаны, и, я надеюсь, ваша организация будет довольна проделанной работой.

— Дополнительное помещение, которое вы обнаружили, — это что? Тайник? Почему о нем не знают сотрудники? Оно как‑нибудь скрыто или специально замаскировано? — не выдержал Лайон. Он поглядел на Олега, чтобы убедиться, что тот не возражает против его вопросов.

— Да. Ведущая туда дверь замурована наглухо. Без специальных приборов ничего не видно — стена и стена. Это небольшое помещение у задней стенки подвала. Оно примерно шести футов высотой, площадь, скажем, пять футов на десять. Дверь, как я сказал, заложена, да еще снаружи к ней прислонен деревянный щит. Назначения этого щита я не знаю, на таких обычно в офисах вешаются разного рода информационные листовки и объявления. Но не в подвале, разумеется. По моему мнению, этот щит поставлен там, чтобы к стене никто не подходил. Ну, кому, скажите, придет в голову, спустившись в подвал, оттаскивать от дальней стены тяжелый деревянный щит? А потом еще простукивать стену, чтобы найти скрытую в ней дверь. Так что без нас вы бы ничего не нашли, — закончил Энгель с улыбкой.

— Вы наверняка хотите нам показать вашу находку? — улыбнулся Олег. Он поглядел Дону Энгелю в глаза, желая смягчить возможную неловкость ситуации. Не потому он до сих пор молчал, что был недоволен работой инспекторов или словоохотливостью Дона. Уже по дороге в Шеппард‑Хауз он ожидал услышать нечто похожее. В особняке была какая‑то тайна — это ощущение не покидало Олега с самого начала следствия. Слушая Дона, он боялся упустить неявную ему самому пока мысль о том, что именно скрывает тайник. Теперь, когда он задал инспектору вопрос, он знал это почти наверняка.

Да, Олег был уверен, что знает о содержимом тайной комнаты.


* * *


В назначенное время Саманта Ривера в офис группы не явилась. На работе ответили, что она предупредила, что выйдет во второй половине дня — имелось в виду, вероятно, что на утро у Саманты намечена встреча с Потемкиным. Домашний и мобильный телефоны не отвечали. «Поеду к ней домой?» — полувопросительно‑полуутвердительно сказала Сандра Олегу. Тот кивнул, занятый другими делами. Мало ли почему молодая женщина не сумела явиться в назначенное время? У нее всегда найдутся тысячи причин. Но раз Сандра принимает все, что происходит с Самантой, так близко к сердцу — что ж, пусть едет…

Когда Сандра позвонила через полтора часа, голос ее звучал как будто издалека.

— Сэр, я звоню отсюда… От Саманты. Я думаю, вам надо приехать.

— Что случилось? — спросил Олег механически, потому что, едва услышав голос Сандры в трубке, уже знал, что случилось.

— Ее нет, сэр…

Ворота жилого комплекса были огорожены полицейской желтой лентой, вход в таунхаус Саманты — еще одной. Полиция, прокуратура, эксперты… Обычная работа на месте убийства.

Риверу задушили на диване. Похоже, что убийца начал душить подушкой, а потом душил руками. В комнате работал телевизор — один из многочисленных здесь каналов на испанском языке. Когда телевизоры включены — с громкостью в этих районах особенно не стесняются. До одиннадцати вечера, во всяком случае. Поэтому никто из соседей, кроме звука работающего телевизора, наверняка ничего и не слышал. А уходя, убийца убавил звук — и никто бы и не знал, что Саманта Ривера не встала сегодня рано поутру и не ушла на работу. Люди здесь могут не видеть даже близких соседей неделями…

По мнению экспертов, убийство произошло между семью и восемью вечера. Отпечатков в квартире найти не удалось. Нехитрая ювелирка Саманты оказалась нетронутой. В шкатулке у трельяжа лежали деньги. Видимых следов похищений нигде не было. Единственная, пожалуй, зацепка — Саманта отчаянно сопротивлялась. У преступника на лице или на руках должны были остаться царапины. А под ногтями у Саманты Ривера остались микрочастицы кожи — совсем немного. Но достаточно, чтобы эксперты могли получить данные по ДНК преступника.

Мало что дал и опрос соседей. Одна только мексиканская бабушка, целыми днями сидящая у окна крытого балкончика, расположенного над узкой аллейкой, куда выходят двери всех таунхаусов, сообщила, что к Саманте Ривера вчера приходили около пяти вечера мужчина и женщина (Потемкин и Сандра, надо полагать), а около восьми — еще мужчина, высокий, худой. Белый, черный, латинос, ориентал — ничего она сказать не может, было темно. Но то, что высокий и худой, — это точно…


* * *


Ким отправил Олегу записку по электронной почте. Он просил срочной встречи. Потемкин никак не мог в тот день освободиться до восьми вечера, тогда и позвонил Киму — он знал, что в группе не принято уходить домой, когда рабочий день формально закончен, особенно если ты занят на расследовании какого‑то «горящего» дела.

Ким явился немедленно, и Олег отметил, что обычно невозмутимый сотрудник выглядит как‑то необычно. Потемкин даже не мог сказать, в чем именно эта необычность выражается, — смуглое лицо Кима было бесстрастным, как всегда, так же нетороплива была его походка, взвешены и продуманы жесты.

А все‑таки что‑то не так было с Кимом, и Олег с интересом смотрел на него. Но того, что рассказал Ким, Потемкин услышать не ожидал. За годы сыскной работы — в России, в Интерполе, в Америке — Олег привык, что нештатные ситуации встречаются в жизни куда чаще штатных, что логические построения — это одно, а действительность — совершенно другое. Словом, привык к тому, что исключение из правила в его работе и есть правило. Из этого он исходил, к этому всегда был внутренне готов.

Монолог Кима оказал на Олега столь неожиданное воздействие именно потому, что, запрашивая данные на Сатыроса, Потемкин ожидал получить компрометирующие факты на более или менее удачливого предпринимателя, который ведет средней руки бизнес — типаж этот был знаком и понятен, и лишняя сотня тысяч годового оборота к нему мало что прибавляла или убавляла. Но Ким рассказал о бизнесе, повадках и привычках совершенно другого человека — не того, которого видел Олег в доме у жены покойного профессора Фелпса, и не того, с кем беседовала проницательная Сандра.

Потемкин слушал Кима, глядел на распечатки, Кимом принесенные, и чувствовал, как лицо его заливает краска стыда… Эх ты, господин Потемкин! Вот что такое инерция мышления. Значит, это о Сатыросе говорил тебе федерал Коммингс как о конкуренте Гарднера! Да, он не помнил фамилии — но ты‑то, Олег, просто обязан был все проверить! Но нет, образ Сатыроса, сидящего где‑то в офисе у себя в гараже, был слишком силен. А оказывается, можно и из гаража вертеть миллионами!

Впрочем, недаром, недаром всезнающий Гэри Хопкинс посоветовал запросить у Кима данные перед беседой с Сатыросом. Честно говоря, немного Олег видел в жизни людей, интуиция которых была сильнее его собственной. Он не раз и не два убеждался, что Гэри Хопкинс обладает «шестым чувством» ситуации, наделен им в высокой степени. Кроме того, Хопкинс всегда был на шаг впереди всех в смысле информированности. Олег иногда поражался — откуда Гэри известны вещи, которых человек его служебного уровня просто не мог и не должен был знать… Однако знал. Система связей и дружеских отношений, которую Хопкинс выстроил, в глазах Олега не имела равных. Неужели Хопкинс и о том, что Ким сейчас рассказывал, знал заранее, просто не хотел обсуждать до поры?

«Не удивлюсь, если так», — думал Олег, внимательно слушая Кима и делая пометки в блокноте. Пометки, впрочем, он делал почти механически. Потому что внутри себя снова и снова возвращался к вопросу — как и почему он мог не «почувствовать» Сатыроса…

Ладно, что было, то прошло. Надо заниматься тем, что есть. Ким далеко не все раскопал, многих деталей не хватало, многие связи были неясны. Однако контуры работы предприятия Сатыроса выходили далеко за рамки скромной авторемонтной мастерской.

— Не могу сказать, какая в этом бизнесе иерархия и кто кому подчинен, — это потребует отдельной работы, — продолжал бесстрастно докладывать Ким. — Но организация большая… — Он помедлил. — Очень большая. Если бы я был журналистом, я бы сказал даже, что это своего рода медицинская империя. — Ким посмотрел на Олега выжидательно и, не увидев реакции, продолжал: — Географически это, помимо Лос‑Анджелеса, ряд городов страны — Детройт, Нью‑Йорк, Майами, Тампа, Хьюстон… годовые обороты в десятки миллионов долларов. А может, и сотни — пока трудно сказать. Я не могу пока утверждать точно, но речь идет о целой системе медицинских учреждений… — Ким снова остановился. — Сэр, я могу ошибаться в деталях, но та отчетность, которая существует в компьютерах Сатыроса — в его основном и в целой сети компьютеров, с ним связанных, — не оставляет сомнений в характере этих организаций.

— Вы хотите сказать, что Сатырос является владельцем разветвленной сети медицинских учреждений, — резюмировал Олег негромко. — Мы этого действительно не знали, но владеть медицинскими учреждениями — это еще не преступление. У вас было всего двое суток — так что многого проверить вы физически не могли. Тогда на чем мы базируемся? Вы заметили какие‑то вопиющие несоответствия в отчетности? Или какие‑то подтасовки в бухгалтерии? Что, собственно, вызывает вашу настороженность?

— Два фактора, сэр. — Ким даже вытянул руки по швам, будто рапортуя в строю. — Первый — я посмотрел статистику, усредненные цифры затрат на медицинские услуги по Калифорнии и по стране — они значительно ниже, чем то, что получается по отчетам клиник Сатыроса. И по врачам, беря в расчете на одного, и по лабораториям, и по физиотерапии, и по ультразвуковым обследованиям… Может, они в этих клиниках так ударно работают? Не знаю, я не эксперт, но очень сомнительно.

Второй фактор — есть клиники чисто виртуальные, там врачи консультируют по интернету, используя скайп, а анализы приходят по почте. Хорошая штука для отдаленных районов — получить помощь от классного врача из крупного медицинского офиса. Представьте себе, сэр, какая гениальная схема: никаких затрат — ни на аренду помещения, ни на медицинский персонал, ни на оборудование, которое может стоить и десятки тысяч, и сотни… Больные якобы лечатся, счета за их лечение аккуратно предъявляются к оплате страховым компаниям, страховые компании что‑то платят, а что‑то не платят — обычная работа. С той только разницей, что деньги выплачиваются за услуги, которые не были оказаны.

— Хорошо, Ким! Хорошая работа. — Олег придвинул к себе распечатки. — А теперь меня срочно интересует пересечение с Сатыросом по любым линиям двух человек — Ричарда Фелпса и Владимира Дятлова. У Дятлова могут быть и другие фамилии, разберетесь. Его кличка — Скворчик. Копните хорошенько, это очень важно.

Олег поблагодарил Кима и отпустил его домой. На сегодня… Судя по той информации, которую Киму удалось извлечь на свет, спокойная жизнь ни Олегу, ни его помощникам не светит.

Потемкин проглядел оставленные Кимом распечатки — да, масштабную организацию создал господин Сатырос. Или те, на кого господин Сатырос работает. Тут копать и копать. Но, очевидно, этим уже занимаются федералы. Надо сегодня же проинформировать Хопкинса, тот свяжется с Коммингсом или с кем‑то еще. Федералы, судя по тому, что говорил Коммингс, знают о «медицинской» стороне работы Сатыроса, но, может быть, находки Кима помогут, и в их масштабном проекте появятся новые страницы.

Помимо врачей и медицинских сестер, помимо дорогостоящего медицинского оборудования, помимо помещений для медицинских клиник, которые оказывают несуществующую медицинскую помощь, должно быть еще нечто — едва ли не главное. Должны быть люди, которым эту помощь оказывают.

Олег подошел к темному стеклу. Офис был уже почти пуст. Освещение вполовину убавлено. Из окна видны два потока огней на сто первом фривее: белые огни — на юг, к офису, и красные — на север, туда, далеко — по всей Калифорнии.

Калифорния — большая страна, думал Олег. Именно страна, тут давно подсчитали, что ее валовый национальный продукт, если бы она была отдельным государством, был бы то ли шестым в мире, то ли седьмым… Масштабный штат Калифорния, а аппетиты преступников еще масштабнее. Что там в распечатке — Массачусетс, Флорида, Айова, Иллинойс, и даже Северная Каролина затесалась откуда‑то…

И нити из всех этих далеких штатов идут сюда, где сидит в ничем не примечательном гараже за компьютером бизнесмен по имени Сатырос, к которому из воздуха стекаются деньги. Деньги за лечение больных, которых никто не лечил. Деньги за лечение болезней, которых отродясь не существовало… А тем временем сотни тысяч людей живут без медицинской помощи вообще, Фелпс это не только знал — знают об этом все, Фелпс воспринимал боль этих людей как свою — а это уже удел немногих… А когда «официальная» система дает сбои — разворачиваются вовсю проходимцы, ибо не зря сказано «свято место пусто не бывает»…

Когда‑то очень давно, думал Олег, человек в далеком сыром и туманном Санкт‑Петербурге придумал и написал книгу о мертвых душах. С тех пор многое было и быльем поросло. И крепостничество отменено, и России той, былой, и в помине нет, а вот тебе — в далекой цветущей Калифорнии я вас вспоминаю, Николай Васильевич, и низко кланяюсь вашим бессмертным идеям.

Мертвые души! Да, чтобы деньги текли рекой, должны быть люди, которым медицинскую помощь оказывают. Ну не обязательно люди всегда должны присутствовать, так сказать, телесно. Физически приходящие тоже, наверное, нужны — не зря же Лаура рассказывала Олегу о своей родственнице. Не одна такая родственница существует — это уж точно. Но в остальном нужны не люди, а их адреса, номера социального страхования, желательно — их предыдущие диагнозы.

Как все просто и прозаично выходит, размышлял Потемкин. Люди гоняются за сокровищами, ищут клады. Серега Вихров — водитель у нас в конторе, в Москве, все выходные проводит за городом с металлоискателем — уверен, что найдет клад и обеспечит себе счастливую жизнь. Может, у него и получится — кто знает?

А тут — никаких тебе кладов, парусов и кораблей, никаких тебе пиратов, пушечных залпов. Сидит человек в своей авторемонтной мастерской, в каморке на втором этаже, наблюдает, как работают его механики, и ругается с хозяином помещения по поводу чрезмерного поднятия арендной платы — на сто пятьдесят долларов в месяц. А тем временем на его и его подельников счета стекаются миллионы долларов, изящно вынутые из карманов налогоплательщиков. И не нужны для этого тайные карты дальних островов — тут другие вещи становятся валютой в наш прагматичный век. Адреса, фамилии и номера социального страхования людей — вот валюта!

Вот что было в закромах у Фелпса, вот за что платили деньги Люкасу Келлеру, вот чем он занимался в профессорском архиве — переснимал данные из файлов. Нужно это было кому‑то для медицинской системы, распечатки из которой лежали сейчас перед Олегом.


* * *


Чем хороша калифорнийская зима — в теннис можно играть на открытом воздухе практически всегда, за исключением разве что короткого сезона дождей, когда не то что корты — центральные улицы Лос‑Анджелеса залиты водой и крайние полосы некоторых автострад… Ливневая канализация в огромном мегаполисе старая и давно с дождями не справляется, каждый очередной мэр обещает принять неотложные меры, но, извините за каламбур, меняются мэры, не принимаются меры… Проходят сезоны дождей, и обыватели забывают о пенящихся потоках на асфальте, через которые и внедорожники проезжают медленно, оставляя по сторонам густые водяные «усы». И жизнь снова становится прекрасной и солнечной, и так до следующих дождей.

Но дождливых дней все же немного, так что любителям тенниса не стоит заботиться о поисках зимнего зала. Можно играть и вечером, после работы — корты в большинстве прекрасно освещены часов до десяти. Но Олег предпочитал все же утренние часы — солнышко еще невысоко, воздух прозрачен и свеж, и никто не успел с утра испортить тебе настроение или просто загрузить неизбежными заботами. Только с партнерами в Лос‑Анджелесе был напряг. В Москве за годы сложилась добрая мужская компания — шесть человек с небольшими вариациями… Никаких неожиданностей, никаких новых лиц — и это всех устраивало. В ЭлЭй такой компании взяться неоткуда. Хопкинс в теннис, увы, не играет. Другие знакомые — тоже. Можно, конечно, повесить на общественных кортах на доску объявлений табличку типа: «Ищу партнера». Партнеры, конечно, найдутся. Но как с ними условишься, если он, Олег Потемкин, сам не знает своего расписания даже на сегодняшний день?

А тут повезло. Когда Олег рассказывал Хопкинсу о результатах, полученных Кимом, тот помолчал, подумал и резюме выдал совершенно неожиданное:

— Ты знаешь, это моя недоработка. Когда ты только взялся за это дело, я имел в виду свести тебя с кем‑то, кто хорошо знает здешнюю медицинскую систему — так сказать, с изнанки. Потом закрутился, упустил. Не беда! Вот я сейчас позвоню… угадай кому?

— В смысле?

— Ну вот ты, аналитик, догадайся о профессии человека, которому я буду звонить?

— Врач, конечно.

— Конечно, нет. Вторая попытка.

— Кто‑то из области страхования.

— И снова нет. Ладно, не стану тебя, грешного, дальше мучить. Я тебе лучше анекдот расскажу. — Посмотрел на заинтересованное лицо Потемкина (в самом деле, Хопкинс, рассказывающий анекдоты, — это что‑то новое). И продолжал, довольный произведенным эффектом: — Значит, анекдот. Ты входишь в комнату. Там — тигр, змея и юрист. А у тебя в револьвере только два заряда. В кого ты стреляешь?

— Понятно, в кого — в тигра и в змею. — Олегу хотелось подыграть Хопкинсу, но правильного ответа он, естественно, не знал.

— А вот и нет! — Хопкинс торжествующе поднял палец. — Правильный американский ответ: стреляй в юриста дважды! — Он насладился произведенным впечатлением и пояснил: — У нас в стране к врачам ежегодно обращается примерно пятьдесят процентов населения. А судится, если не ошибаюсь, семьдесят семь процентов. Или около того. Юристы в нашей жизни совершенно незаменимы — народу это, естественно, не нравится, отсюда и анекдоты вроде того, который я тебе рассказал. Короче, я сейчас позвоню юристу, с которым мы давно знакомы, и попрошу Роджера тебя по этим медицинским делам просветить. Не возражаешь? — Хопкинс заметил на лице Олега тень сомнения и добавил: — Он, кстати, в теннис прилично играет. Так что совместишь приятное с полезным.


Роджер Блатт действительно играл в теннис очень прилично и даже пригласил поиграть в своем клубе. Почему бы и нет, хотя и на воздухе было бы неплохо… Олегу пришлось попотеть, чтобы выиграть первый сет 6:4. Второй он уступил с таким же счетом — спасибо тебе, мудрейший и благородный наставник Бене, который учил: «Никогда не теряй партнера!» Поплавав минут пятнадцать в бассейне и приняв душ, Потемкин с Блаттом сели за столик в буфете. Настроение после выигрыша у Роджера Блатта было превосходное, и он с удовольствием спросил Олега:

— Гэри сказал, что вы хотите покопаться в нашем медицинском дерьме, я правильно понял? С чего начнем? Там же целая картинная галерея.

— Я целиком полагаюсь на ваш вкус, — улыбнулся Олег.

— Смотрите: я буду говорить как бог на душу положит. Могу увлечься и упилить куда‑то в сторону. Не стесняйтесь, останавливайте. Далее — язык у вас блестящий, профессионал вы, как сказал Гэри, тоже хороший. А я Гэри верю, он — волк. Тем не менее каких‑то реалий, которые здесь понятны всем, вы можете просто не знать. Спрашивайте, не стесняйтесь. Идет?

— Идет.

— Значит, первое: подход. Забудем на минуту о спасении людей, о лечении, о всяких благородных мотивах. Речь идет об организации предприятия. Кто‑то открывает магазин, кто‑то газету, кто‑то — мастерскую, а вы решили открыть медицинскую клинику. Для чего? Чтобы зарабатывать деньги, разумеется. Что нужно, чтобы зарабатывать больше денег? Ответ старый, как мир, — купить подешевле, продать подороже. Вложить поменьше, вытащить побольше.

Вы — бизнесмен, вы — не медик, и вы хотите заработать. Что нужно? Прежде всего врач, под лицензию которого будет открыта клиника. Или фармацевт, под лицензию которого будет открыта аптека. А вы — так называемая «менеджмент компани», компания, которая управляет. И вот тут в дело первый раз вступают юристы — надо так составить договор, чтобы как можно больше обезопасить врача и переложить максимальную ответственность на менеджмент.

Дальше приобретается или строится помещение, отвечающее всем требованиям, — с этим строго. Закупается или берется в прокат оборудование — желательно по дешевке. Нанимается персонал — хоть члены семей, хоть кто… Поэтому в этих «клиниках» никогда не знаешь, с кем разговариваешь: вроде бы он коридор подметает, а оказывается, он тут самый главный. И дальше начинается основная часть «медицинской» работы — маркетинг. Чтобы заработать, нужны люди. И вот… ну если говорить о бывших ваших соотечественниках — не возражаете? — ну вот, у них есть такое любимое место — Пламмер‑парк. Они там дышат воздухом и играют в домино. Приходит туда человек. Заводит разговор: «Вы где лечитесь?» — «Там‑то». — «И что вы за это имеете?» — «Ничего». — «А не хотите ли иметь, например, лишние сто долларов в месяц?» Ну кто откажется? «Хочу, — отвечает человек, — а что для этого надо?» — «Ничего, просто перейти лечиться в такую‑то клинику. А если вы еще знакомых к нам приведете, то получите еще долларов по пятьдесят за каждого». Вот такой маркетинг — очень действенный, между прочим. И Пламмер‑парк я так привел, для примера. То же самое проделывается с контингентом любых национальностей на всех языках.

— Ну пришел человек. И дальше?

— А дальше начинается самое интересное. Самая ответственная и важная часть работы начинается. Человек, который пришел, нередко не знает английского. А если и знает нормальный разговорный язык, то языка юридических бумаг точно не знает. Вот вы абзацы, что в разного рода договорах печатают мелким шрифтом, — вы это читаете?

— Если не по работе, то я и крупный‑то шрифт читаю через пень‑колоду, — усмехнулся Олег.

— Вот. И таких, как вы, — девяносто процентов. А может, девяносто девять. И вот человеку в клинике дают подписать бумаги — одну, вторую, третью, пятую. Он подписывает. Часто понятия не имея, что расписался в том, что ему проделали процедуры или предоставили услуги на многие сотни долларов, а то и на тысячи.

И с подлинными подписями этого человека уходят эти документы для оплаты в государственные медицинские страховые компании.

Или вот — вы врач. И вы приняли за день пять больных. А менеджмент компани вместе с теми, кто составляет счета и кодирует данные для страховок, оформляет бумаги о том, что приняли вы, скажем, пятнадцать человек. И если документы оформлены грамотно, обнаружить этот подлог очень и очень непросто.

— Вам что‑то говорит имя Ленни Квинса? — спросил Олег неожиданно. Он и сам не знал, почему — видно, не выходил этот Квинс у него из головы и напоминал о себе в самые неожиданные моменты.

Но Роджер Блатт был не из тех, кого легко удивить.

— А что вы знаете о Квинсе? — Реакция была молниеносной, как фехтовальный выпад.

— О его деле говорят разное…

— Ага… И вы мне о нем напоминаете, когда мы с вами разбираемся в механизме медицинских афер. Справедливо. Так вот, в чем‑то Квинс был похож на Фелпса, хотя это люди совершенно разные. Но в одном они были схожи — они оба были мужики сильные и внутренне независимые, и заставить их молчать, если они хотели говорить, было трудновато. Вот что я могу сказать. Еще не устали?

— Это я у вас должен спросить.

— Позвольте тогда философское отступление. Вот мы с вами сейчас сидим и приятно беседуем. Мы получили удовольствие, сыграв в теннис два хороших сета. Теперь вопрос: что остается от этого утреннего удовольствия, равно как и от нашей с вами беседы? Ну, да, физическое удовлетворение от тенниса, пополнение запаса знаний от разговора… Но это ведь все лирика! А реально не остается ни‑че‑го! Ничего, понимаете? Вот и от врачебной деятельности остаются только записи на бумаге. А какое они имеют отношение к действительности — это уж, извините, как получится…

— Страшно вас слушать, — пожал плечами Олег.

— Я думаю, вы не из пугливых. — Роджер смотрел выжидательно.

— А проверки?

— Ну да, они есть, и суровые. И их все больше. Но число людей на государственном страховании растет невероятно. И будет расти. И число таких клиник, как та, о которой мы говорим, — соответственно. Поэтому простор для деятельности этих людей огромен.

— Фальшивые анализы, фальшивые процедуры. Ведь, помимо денежного, есть и медицинский аспект?

— Случаются накладки. — Роджер со смаком потянулся. — Ну вот смотрите, реальный случай: пришел недавно к врачу пациент. Тот видит — у него рак. Застарелый. Большая опухоль. «Что же, — говорит, — вы, любезный, эмэрай не делали? Давно бы узнали, и лечили бы вас». А тот в ответ: «Как это — не делали? Вот ответ». А по ответу судя — у него все в полном ажуре, никакой опухоли… А этого быть никак не могло. Скандал.

Или другое — у какого‑то доктора с медсестрой начались нелады. И медсестра отправляется в «Медикэр» и рассказывает, сколько больных и как врач принимает на самом деле и на скольких просто заполняются бумаги… В «Медикэре» с удовольствием выспрашивают подробности, записывают, подсчитывают, просят продолжать… И через какое‑то время в клинике — проверка. И ультиматум — либо погасите то, что вам несправедливо выплатили, либо тюрьма.

— А федералы?

Блатт оглянулся.

— О’кей, мы с вами знаем, что сейчас идет большая работа. Скажу вам как человеку от Хопкинса, вы даже не представляете, в скольких клиниках и аптеках сейчас работают люди «под прикрытием». Надеюсь, скоро будут результаты.

Блатт поднялся и протянул Потемкину крепкую руку.

— На сегодня мне пора бежать. Но вы звоните без стеснения. Пойдемте, я вас провожу до машины. — И, одобрительно глядя на SRX «Кадиллак» Олега, заметил:

— Моя любимая марка. У нас с вами вкусы сходятся.


* * *


Шлыков опять позвонил на рассвете. Голос был усталый.

— Слушай, Олег, не знаю, какая каша там у тебя заваривается, но мне сейчас все это не с руки. Давай будем считать, что я у тебя ничего по Дятлову не запрашивал, а ты мне ничего, соответственно, не сообщал. Тем более что и официально на наш запрос никакого ответа не было — да и не будет, наверное, а когда будет — пришлют какую‑нибудь отписку, знаем мы с тобой, как это работает.

— А как насчет вашей благодарности руководству?

— Да что я, тебя первый день знаю? Ты же и не думал никому никакой благодарности передавать, да и потом — за что? Ничего же, по сути, не сделано. В общем, голову мне не морочь. Забудь про это дело — и все. — Шлыков сделал длинную паузу. Олег ждал. — Тебе, это вот, — моя благодарность, потому что теперь я хоть примерно ориентируюсь, что происходит. По Интерполу этот Дятлов с «зеленым углом»[4] проходит, но никаких подробностей его американской жизни у нас не было. А ты мне, хоть с оговорками, но помог.

— Старался, Николай Николаевич.

— Знаю, что старался. И знаю, что пока не можешь со мной нормально на эту тему разговаривать, потому тебе и звоню, что знаю, что ты не подведешь. — И после новой долгой паузы Шлыков сказал вдруг уже совсем по‑домашнему: — Понимаешь, Потемкин, тут бы со своими делами разобраться, голова кругом идет, а теперь вот тебе — дела размаха не только российского, а международного. И в каждой стране — свои законы, своя юрисдикция. Мне бы этого нашего Дятлова, Скворчика дорогого, сюда. А как? Требовать его экстрадиции не за что. Он здесь свое получил. Не сомневаюсь, что и там он свое получит — но это уже, как ты понимаешь, от нашего ведомства далековато.

Олег понимал, что большего Шлыков сейчас сказать не может — да и не надо было. Собственно, весь его звонок был извинительный — выходило, что недавнее обращение к Олегу было зряшным.

Но оба они понимали, что без этого обращения и без информации, которую Олег передал — пусть он не мог сообщить всего, что выяснил, — так вот, без этой информации невозможно было бы принятие решения, о котором сейчас сообщил Шлыков. Простое решение — оставить пока Дятлова в покое, во всяком случае, в связи с Арсеном его не копать.

— Как у вас погода, Николай Николаевич? — Вопрос бесцельный, чтобы просто дать Шлыкову возможность плавно и без обид закончить разговор.

— Погода у нас — как в песне: «А за окном — то дождь, то снег!» — откликнулся Шлыков. — Ладно, дипломат, хорошо, что ты меня понял. Бывай!


* * *


Контуры двери тайника инспекторы указали точно. Рабочие сбили штукатурку, тут же убрали мусор, срезали цифровой замок с «ушек» и отошли в сторону. Олег потянул ручку на себя, и дверь нехотя отворилась.


Тайник в подвале и впрямь оказался набит документами. Набит, что называется, под завязку. Это не имело ничего общего с архивом или библиотекой, где требования удобного доступа к информации — всегда на одном из первых мест. Тут маленькая комнатка была похожа на туго набитый бумагами ящик. Тому, кто попытался бы войти, надо было сперва вынести определенное количество папок и ящиков с бумагами, и тогда можно было протиснуться на освободившееся место. Похоже, эти бумаги складывали сюда не для того, чтобы ими пользоваться. Каким бы ни был Фелпс, но в делах никакого легкомыслия не допускал. Его рабочие архивы и картотеки и дома, и в клинике содержались в образцовом состоянии. Здесь же бумагами были плотно забиты не только металлические сборные стеллажи, занимавшие все пространство у стен, но и все подходы к ним.


По команде Олега двое сотрудников стали освобождать доступ к полкам, вынося папки из тайника и аккуратно складывая их у прилегающей стенки.

— Кристина, взгляните, что это за бумаги?

Помощница Фелпса взяла одну папку, другую, третью… Аккуратно отстранив санитара, вошла в комнатушку, проглядела файлы на стеллажах.

— Это все — личные архивы доктора Ричарда. Он давно их собирал и очень берег. Не могу точно сказать, но, по‑моему, это те самые архивы, которые хранились у нас прежде в отдельном помещении, в Вэн‑Найсе[5].

— Что же они в таком беспорядке, если он их берег? И что это за сейф там, в углу?

(Когда бумаги вынесли, поодаль стал виден небольшой сейф, наполовину заглубленный в стену.)

Кристина выглядела слегка растерянной.

— Ничего не знаю о сейфе. А бумаги… Дело в том, что я вообще не знала, что они здесь, в Шеппард‑Хаузе, — проговорила она наконец. — Доктор мне ничего не говорил о том, что их сюда перевез. А раз я не знала, значит, и никто другой не знал, — добавила она с неожиданной горячностью.

— Значит, они для вашей текущей работы не нужны?

— Это не файлы доктора… как вам сказать? Не рабочие файлы. Они, по‑моему, вообще не его больным принадлежат. Дайте я еще раз взгляну…


Кристина еще несколько минут возилась с бумагами. Потом вышла из комнатки и сказала Олегу вполголоса:

— Не стоит здесь об этом говорить. Если сможете, поднимитесь ко мне наверх.

— Есть в клинике место, где можно разместить эти документы безопасно — до завтра, скажем?

— Пусть поднимут их в комнату Z на второй этаж, я их там запру.

Олег дождался, пока в тайнике был наведен относительный порядок, и сам выборочно проверил файлы. Ничего неожиданного — все истории болезни. И далеко не все — здешние, лос‑анджелесские. Есть и Бостон, и Майами, и какие‑то маленькие городки, названия которых ровно ничего Олегу не говорили. Олег попросил поднять извлеченные папки наверх, позвонил в офис и договорился о грузовике для перевозки. Завтра часть команды Хопкинса сядет за работу по разборке и сортировке файлов. И кто его знает — может, найдутся соответствия с той распечаткой, которую подготовил для него Ким? Что касается сейфа — он, конечно, заперт. Наверное, ключ именно от этого сейфа послал перед гибелью профессор Фелпс Кэрон, своей юношеской любви? И, если так, что он решил ей оставить в этом сейфе?..

Потемкин позвонил Сандре и попросил связаться с Кэрон Ронсфельд.

— Сказать ей, чтобы прислала ключ? — уточнила Сандра.

— Если она захочет приехать сама — еще лучше…

Кристина ждала Олега в своей комнате.

— Я все заперла, как вы сказали. Ваши за бумагами приедут?

— В конце дня. Они к вам обратятся. — Олег посмотрел на Кристину испытующе. — Вы еще что‑то вспомнили? То, что вы нам сообщили о Келлере, оказалось очень важным.

— Еще я вам забыла упомянуть, что он был в своей компании как бы… доверенным лицом, что ли. Не в том смысле, что был начальником, но из всех водителей ему доверяли больше. Если что‑то там важное доставить домой хозяевам или в неурочное время — посылали Келлера.

— Но вы, Кристина, что‑то хотели сказать про этот архив… Или мне показалось?

Кристина помотала головой.

— Это личный архив доктора Ричарда. Он у него уже лет семь, это точно. Могу ручаться, это то, что я знаю сама, — может, он и раньше существовал, этот архив, до меня. История тут такая, насколько я знаю, — связано это с его общественной деятельностью. Он же выступал с лекциями по всей стране — проехал, по‑моему, двадцать семь штатов. Тратил на это большие деньги — и не из фондов каких, не собранные для благотворительности, хотя это была самая настоящая благотворительность. А он тратил свои собственные средства, хотя над ним и коллеги посмеивались, а его жена, миссис Зоя, — она просто места себе не находила.

— Вы бывали у них дома?

— Бывала, конечно. Но для того, чтобы услышать ее скандалы, вовсе не нужно было у них дома бывать — она их и в клинике устраивала, и не очень стеснялась присутствия посторонних…

— А профессор?

— Доктор Ричард — он был очень терпеливый. Он никогда не вступал с ней в пререкания, никогда ей ни словом не возразил. Сидит, бывало, за столом, смотрит на нее внимательно, иногда даже головой кивает — как будто с ней соглашается. Ну миссис Зоя побушует, хлопнет дверью и уходит. Я как‑то раз сразу после ее ухода зашла к доктору в кабинет, специально за дверями дожидалась, пока скандал кончится, — надо было какую‑то срочную бумагу подписать. Зашла я, он сидит, рукой голову подпер и смотрит в стол. Я ему: «Доктор Ричард, подпишите!» Он подписал не глядя… Он после первого года нашей совместной работы все бумаги, что я приносила, подписывал не глядя, — сообщила Кристина с гордостью. — Доктор смеялся еще: «Ты только смертный приговор на Фелпса мне самому на подпись не приноси!» Так вот, подписал он бумагу и глядит на меня, будто хочет что‑то сказать. А я на него смотрю — и тоже молчу. Вот он помолчал‑помолчал, покачал головой и говорит так горько: «Наверное, это удел всех великих людей, чтобы жены их и в грош не ставили. Так что гордись, Кристина, своим шефом — я в одном ряду с Линкольном и с…» — тут Кристина замялась. — По‑моему, он русского какого‑то назвал.

— Льва Толстого, — сказал Олег почти автоматически. — Продолжайте, пожалуйста.

— Так вот, он привозил из своих поездок медицинские файлы людей, которые, так или иначе, были ущемлены страховкой. Кому отказали в операции жизненно важной, кого‑то лечили неверно — потому что нужное лечение страховка не покрывала, кому‑то просто отказывали в страховке. Вы же знаете такой термин — prexisting condition[6]. Так вот, людей с тяжелыми диагнозами, которых отказывались принимать как своих клиентов страховые компании, — их же десятки тысяч. А может, и сотни — мне‑то откуда знать. Я дальше носа своего не вижу, и не нужно мне это. То, что я вам рассказываю, я от доктора Ричарда услышала и запомнила, потому что он этому жизнь отдавал.

— И он привозил с собой истории болезней таких пациентов и другую медицинскую документацию?

— Ну да. Не оригиналы, конечно, привозил он, а копии, и в каждой указано, где и когда эта копия сделана. Доктор Ричард был уверен, что придет день — и эти документы понадобятся в конгрессе людям, которые будут принимать новые законы о новой системе медицинского обслуживания в этой стране. А может, в правительстве понадобятся — я даже и не знаю. И не знаю, кому они теперь нужны… По мне, их хоть сейчас выброси, кроме доктора, никто ими теперь заниматься не будет.

— Вы сказали, что до переезда сюда этот архив хранился в Вэн‑Найсе?

— Так и было. Причем доктор старался, чтобы об этом архиве поменьше людей знало, — понятия не имею, почему ему это было нужно. Во всяком случае, склад этот, где архив хранился, он снимал у давнего своего знакомого, а ключи были только у него и у меня.

— И вы никому этих ключей не давали?

— Без его ведома — ни одной живой душе.

— Но ведь кому‑то он разрешал туда заходить?

Кристина тяжело вздохнула.

— Вообще‑то почти никому. Если ему нужно было — за документами ездили либо я, либо Саманта. — Кристина всхлипнула. — Бедняга, она была такая славная… За что ее убили?


* * *


Лайон постучал в кабинет Потемкина — без вызова и без звонка, это было для него необычно. И как раз сейчас Олег не мог уделить ему время — надо было просмотреть срочные бумаги и подготовиться к допросу Келлера. Однако… Лайон не мог появиться просто так. Что‑то произошло.

Потемкин жестом предложил Лайону сесть и, закончив страницу, поднял голову:

— Что у тебя?

— Звонил Рэдфорд.

— Почему тебе?

— Он объяснил, что в кабинете вас нет, а по мобильному он не хотел звонить, чтобы вас не тревожить, так он выразился… Сказал, что у него ничего срочного, просто он поздравляет вас с тем, что архив Фелпса найден, и желает успехов.

Олег напрягся внутренне, чтобы никак не выказать удивления. Однако! Конгрессмен отлично информирован о том, что в Шеппард‑Хаузе происходит… Ладно, пусть Лайон думает, что Рэдфорд знает все от Потемкина, но сам‑то Олег понимал, что это не так.

— Что‑нибудь еще?

— Конгрессмен сказал, что вы наверняка понимаете, как Сатыросу и другим нужен был этот архив…

— Лайон, — спросил Олег после паузы, — ты ничего не путаешь?

— Нет, сэр. Я вот думаю: хорошо, что нам помогают такие люди.

— Конечно, хорошо… — подтвердил Олег задумчиво. — Значит, Сатырос?


* * *


Люкас Келлер был не из тех людей, которых приятно встретить ночью в темном переулке. Грубое, словно высеченное из камня лицо, обветренная кожа, резкие морщины, глубоко посаженные глаза — острые, буравящие собеседника, и неожиданно непропорционально маленький подбородок. Плюс длинные руки, при ходьбе, казалось, чуть не до колен.

Почти как у горилл, близких наших родственников, отметил про себя Олег, наблюдая, как Келлера вели по коридору в комнату допросов. Он поглядел через полупрозрачное стекло, как задержанный устраивается за столом и оглядывается — привычно, почти по‑хозяйски.

Трудновато с ним будет, отметил про себя Потемкин. Господин Келлер хорошо подготовлен. Непонятно только, кто его готовил? Впрочем, что за вопрос? Тот, кто нанял, конечно.

— Снимите наручники! — это уже вслух было сказано, конвоиру. — Как вы себя чувствуете, Келлер?

— Можешь со мной по‑русскому, гражданин начальник. Ты ведь оттуда? — Голос у Келлера был высокий, звонкий, прямо хоть в пионерский хор направляй. — Вы мне сегодня что новое скажете — или мне сразу адвоката вызывать? — Келлер перешел на английский. Говорил он с сильным акцентом, но объяснялся довольно свободно. — Задолбали меня ваши люди, честно скажу.

— Давайте попробуем восстановить то, что произошло. — Олег оставил желание Келлера с самого начала обострить беседу совершенно без внимания. — В день убийства профессора Фелпса вы отвозили ему пакет от вашего руководителя, верно?

Келлер кивнул.

— Ну вот, с этим вы согласны. А теперь давайте по этапам, и там, где я буду неточен, вы меня поправите… Приехали вы в клинику профессора Фелпса. Многие приезжают — и пациенты, и медики, и курьеры. Но только все паркуются на стоянке, а вы запарковались на улице, в двух кварталах от дома. Странно?

— Пройтись хотел, воздухом подышать, — протянул Люкас.

— Ну да, конечно. Воздухом вы, кроме того, дышали на склоне горы, за клиникой, среди деревьев и кустов — тоже не очень понятно. — Олег выждал, но Келлер безмолвствовал, глядя на него в упор. — Продолжим. На этом склоне горы вы дышали воздухом чуть не час — при этом курили, звонили по телефону… А знаете, почему вы это делали?

— Да, интересно, почему? — Улыбку Келлера приятной никак нельзя было назвать.

— А потому, что ждали, пока профессор Фелпс останется один, чтобы занести ему пакет, который вы привезли. И, когда вы убедились, что он один, вы направились в клинику, вошли через задний коридор в кабинет профессора и…

— Не надо только мне сказки рассказывать. — Келлер напрягся. — Что я там среди деревьев ждал — это точно, мне позвонить должны были, я не хотел на виду торчать. А то эти девчонки мигом моим боссам позвонят, что, мол, курьер без дела болтается… А потом я вошел в клинику, оставил пакет в регистратуре и ушел себе потихоньку.

— Зачем вы звонили Фелпсу перед приходом?

— Пакет важный был, он должен был знать, что я его доставил.

— Часто бывали такие важные пакеты?

— Да не знаю я… Раз в два‑три месяца. Но в тот день к нему в кабинет я точно не заходил.

— Неверно, Келлер. Заходили вы и в клинику, и в кабинет. Как ни старались вы не попасть на камеру, а мелькнули — и как раз за минуты до убийства профессора.

— Так я же не отрицаю, что зашел в регистратуру.

— В том‑то и странность, что девушки в регистратуре, которые вас хорошо знают, категорически отрицают, что видели вас в тот день. И пакет ваш оказался у Фелпса на столе, как вы это объясните?

— А это пусть они объясняют, если у них с памятью проблемы. Я тут ни при чем.

— Хорошо, допустим. Но вы все‑таки заходили к Фелпсу в кабинет. Может, вам поручили ему на словах что‑нибудь передать, так ведь тоже бывало?

— Не заходил я к нему!

— Но вас видели. Видели, как вы вышли и аккуратно заперли за собой дверь. И это подтвердят под присягой.

Келлер отвел глаза.

— Более того, под присягой подтвердят, что вы неоднократно грозились убить профессора. Свести личные счеты. У вас ведь были личные счеты с Фелпсом? Что вы молчите, Келлер? Было такое?

Снова молчание. И Олег, выдержав паузу, решился на добавочный аргумент — рискованно, но кто знает?

— Зря ты играешь в молчанку, Люкас. Признался бы от души — и следствие это учло бы. А так твой патрон, как его? Дятлов? Или Сатырос? Они на свободе. Гуляют и шикарно живут, а ты как будто назначен всегда и за всех отдуваться. Потому что было все в реальности так: ты приехал с пакетом, с необычным — из тех, что тебе время от времени велели передавать Фелпсу лично в руки. На этот раз в пакете были обычные бумаги, и ты его действительно мог бы просто сдать в регистратуру, но все было задумано так, что ты, как всегда в этих случаях, дождался, пока Фелпс откроет заднюю дверь в кабинет. После этого ты со своим «Ругером» в кармане вышел из укрытия, поднялся в задний коридор и быстро зашел к Фелпсу в кабинет. Фелпс сидел за столом — ты оказался от него сзади и слева. Он, естественно, знал, что это именно ты, а потому не обернулся, махнул рукой, приглашая тебя войти, а сам продолжал дочитывать страницу какого‑то документа. Момент был удобный, а потому ты решил не медлить, «Ругер» у тебя уже был готов, оставалось только достать его и выстрелить почти в упор. Потом ты действовал по плану, подготовленному заранее. Пистолет вложил Фелпсу в правую руку — твоих отпечатков на нем не было, ты был в перчатках. Ты и из кабинета, кстати, вышел в перчатках, снимал их уже потом, в коридоре, — это тоже люди видели. Перед мертвым Фелпсом положил записку, которую тебе дали. «НИЧЕГО ЛИЧНОГО».

Так что вот такая ситуация. У следствия дополнительные улики могут появиться, у тебя дополнительных защитных доводов нет. Вот и подумай, как присяжные будут реагировать на все это? С адвокатом посоветуйся, если хочешь. Убийство с отягчающими — признавайся или не признавайся. Думай.

Потемкин поднялся и теперь говорил, глядя на Келлера сверху вниз:

— Тут вот добрые люди толкуют, что у тебя за душой много чего… Например, был такой доктор Ленни Квинс… Говорят, то ли он покончил с собой, то ли убили его. Следствие ведь может захотеть и к этому вернуться. Так что думай. А как закончишь думать — дай мне знать, я готов тебя выслушать. И еще одно тебе важно знать — если решишь сотрудничать, это зачтется. — Уже стоя в дверях, Потемкин, глядя на Келлера, добавил: — Выйдя из клиники, ты позвонил Дятлову, одному из своих хозяев. Говорил с ним полторы минуты. Следствию будет интересно, о чем вы говорили.

Олег повернулся и вышел из комнаты. Он не был уверен в результатах. Ему надо было довести до сведения Келлера три факта: первое — его, Люкаса, видели выходящим из кабинета, два — Саманта рассказала об угрозах Люкаса в адрес Фелпса, а стало быть, и о его походах в архив. И Саманта помнит о его словах относительно доктора Квинса. Это — факты бесспорные. Саманты, увы, нет в живых — и Келлер наверняка знает об этом. Но тем более важно, чтобы он знал о том, что Саманта успела о многом рассказать следствию.

Ну а о Дятлове‑Скворчике Олег добавил почти по наитию — вполне могло быть, что Дятлов разговаривал о чем‑то с говорящим по‑русски Келлером. А может быть, и поручал ему что‑то. Что именно — Олег и понятия не имел.


* * *


Сандра Амальдено была хорошим профессионалом и знала это. Именно поэтому, приняв внешне рисунок поведения беззаботной красивой испанской женщины — просто потому, что это было ей удобно, да еще и давало ощутимые профессиональные преимущества, — внутри себя Сандра жестко контролировала все свои поступки, все разговоры. Если бы кто‑то увидел, как по воскресеньям вечером она, запершись дома в своем маленьком кабинете, тщательно анализирует все сделанные за неделю записи, оценивает каждое свое слово и каждое действие, — человек, увидевший это, наверняка не поверил бы глазам своим или решил, что сошел с ума. И совершенно зря — потому что консультант Амальдено была прежде всего профессионалом и с этой точки зрения подходила ко всему, что делала.

И именно поэтому она бывала недовольна собой, когда позволяла себе какие‑то внешние выражения чувств — тогда, когда этого не хотела и не планировала. И злилась на себя Сандра, когда люди, которые ей не нравились — ну, просто не нравились, ни за что, ни почему — так же бывает у всякого! Так вот, Сандра злилась на себя, когда эти люди чувствовали ее неприязнь.

Именно так с первой встречи было у Сандры с вдовой профессора Фелпса Зоей. Буквально с порога эти двое друг друга невзлюбили. Ну Зоя невзлюбила консультанта Амальдено, и ладно — Сандре не привыкать. Но тем более она, Сандра, должна была вести себя совершенно нейтрально и непроницаемо. А вот не выходило… И уже в давней второй беседе — без Потемкина, с глазу на глаз, Сандра старалась, как могла, быть нейтральной и холодной. Но, видимо, плохо у нее это получалось, потому что Зоя, вдова Фелпса, которая была кем угодно, но никак не дурочкой, сказала тогда Сандре — как бы невзначай, в конце разговора:

— Знаете, у вас все‑таки не женская работа.

— То есть?

— Ну трупы… Драки… Беседы — такие, как у нас с вами сегодня. — И, глядя прямо в глаза Сандре, продолжила: — Я ведь прекрасно понимаю, что именно вы обо мне думаете. И по вам видно, что вы всей душой на стороне моего покойного мужа. И меня оцениваете соответственно… Мне это, в общем, все равно, но по делу это неверно. Это ведь может помешать вам сделать точные выводы, разве нет?

Удар оказался точным. Если бы Зоя грубила, пыталась уязвить, впадала в истерику, Сандра нашла бы, что и как ей ответить. Но в ту минуту Зоя была права — и крыть Сандре было нечем. Нет, ничего страшного не произошло — Сандра умело перевела разговор на другую тему, продемонстрировала спокойствие и доброжелательность. Но урок Зои запомнила и сейчас, готовясь к новой встрече с ней, вспоминала из всего долгого разговора именно этот Зоин выпад.

А тема новой встречи была — сиреневые конверты, лежавшие у Сандры в синей бумажной папке. Сандра, в принципе, перепробовала уже все что смогла — и с производителями конвертов беседовала, и с торговцами из различных писчебумажных магазинов, и с журналистами — определяли, откуда именно вырезаны буквы… Опрошены были и Кристина, и Саманта, и сотрудницы регистратуры Шеппард‑Хауза. Никто ничего определенного сказать не мог. Вернулся из лаборатории конверт, который Олег видел на столе Фелпса в день убийства. На нем был отпечаток крема сзади — и в лаборатории определили, что это очень дорогой крем для лица, скорее всего «de la Mere». Это давало хоть какие‑то шансы, потому что такие кремы продают в магазинах «Сакс 5‑я авеню» или подобных — это совсем не ширпотреб.

«Вряд ли, — думала Сандра, — тот, кто пользуется этим кремом, будет вырезать буквы из «Таймс» и вкладывать свое письмо в дешевый сиреневый конверт… Непохоже». И вот Сандра договорилась о встрече с Зоей — не раскрывая ей темы предстоящего разговора.

Сандре казалось, что она хорошо подготовилась к встрече — и совершенно неожиданно для нее встреча оказалась удачной. То ли Амальдено сумела с самого начала взять правильный тон, неформальный, дружелюбный, то ли тема разговора понравилась Зое, потому что эта тема позволяла высказываться о муже, не очень себя стесняя, — словом, разговор получился.

Сандра, коротко рассказав предысторию, достала конверты. Объяснила Зое, как важна ее помощь — с лучшей своей подругой Сандра не смогла бы говорить теплее и доверительней, — и была за это вознаграждена.

— Я рада, что наконец могу оказаться хоть чем‑то вам полезной, — заявила Зоя, взглянув на конверты. — Вот этот, он сейчас пустой, я, по‑моему, даже в руках держала. Ага… Видите, жирная метка? Муж явился ко мне в ванную, когда я накладывала крем вечером, чтобы пожаловаться на отправительницу. Да, не удивляйтесь, он прекрасно знал, кто пишет эти письма. С этой женщиной у него когда‑то что‑то было — хотя он меня уверял, что ничего не было. Он же ни одну юбку пропустить не мог. И вот она много лет посылала ему любовные послания. Настолько безграмотные, что он мне их показывал… Считал, видимо, что алиби себе так создает. В последнее время она перешла на угрозы — неопределенные, но неприятные. Письма шли, насколько я знаю, без каких‑то определенных интервалов. То раз в полгода, то раз в месяц, но, по‑моему, не чаще.

— А вы не думаете, — спросила Сандра осторожно, — что она могла?..

— Абсолютно исключено. — Зоя даже руками всплеснула. — Вы вот найдете ее — у меня где‑то ее имя должно быть записано — и сами убедитесь. Фелпс вообще был удачлив по части похождений. Другой давно уже бы нарвался на неприятности, а ему все сходило с рук. Ему многое по жизни вообще сходило с рук. Вот потому он и зарвался — и то ему нужно было, и это…

— Что вы имеете в виду?

— А ему всего было мало. И женщин его, и карьеры, и выступлений публичных. Я думаю, ему в последнее время уже власти хотелось…

Зоя встала и подошла к окну.

— Я раньше не понимала, когда слышала, что за все, что мы делаем, надо платить, — сказала она негромко. — А с годами понимаю. Все яснее.


* * *


Ньют Дэвис, один из старейших репортеров «Таймс», назначил Потемкину встречу в японском ресторанчике «Дзен», неподалеку от Шеппард‑Хауза.

— Я в тех краях все равно буду по делам, — сообщил он, хотя Олег его об этом не спрашивал. — Шеф в «Дзене» делает нигири с лососем — просто класс. Вы любите суши?

— Ну если у вас там знакомый шеф, не откажусь, — сказал Потемкин деликатно. Он и на самом деле любил и ценил японскую кухню. К тому же зачем лишать будущего собеседника возможности как‑то раскрыться? Человек ведь рассказывает о себе каждым словом, каждым жестом. И то, что Ньют уже по телефону охотно пошел на контакт, Потемкина обрадовало — журналист, если только он хороший профессионал, может знать многое…

Поговорить именно с Ньютом Дэвисом рекомендовал Олегу Хопкинс — а рекомендации Хопкинса никогда не делались наобум. И Скотт, давний знакомый из «Таймс», подтвердил — да, Ньют, как говорится, в теме… Правда, начало разговора Потемкина, честно говоря, удивило.

— Я о вас слышал, — заявил Дэвис с места в карьер. — Вы тот русский следак, который в свое время утер нашим нос в деле об убийстве какого‑то «нового русского». Признавайтесь, было такое?

— Никому я нос не утирал, — парировал Олег, глядя в выцветшие голубые глаза Дэвиса и соображая, какого рода журналистский трюк его, Потемкина, ожидает. — Мы же, как вы понимаете, не спортом занимаемся…

— Ага… Да, конечно. Порядочность — во‑первых, и корпоративная солидарность — во‑вторых. К тому же у вас, у русских, как я слышал, вообще считается неправильным себя выставлять вперед. А у нас деловая этика, как вы уже наверняка заметили, совершенно другая. Иди вперед — хоть по трупам, но иди и будь первым. Как у вас там писали в газетах? Звериный оскал капитализма…

Ньют посмотрел на Потемкина испытующе. Но, увидев, что собеседник улыбается, заметно расслабился:

— Слава богу, у вас с чувством юмора все в порядке. Так что первый тест Дэвиса вы прошли успешно. У копов, знаете ли, с чувством юмора всегда нелады…

— А второй тест?

— Очень простой, но весьма значимый. Как вы отнесетесь к двойному бурбону в два часа дня?

— Три двойных бурбона! — сказал Потемкин подошедшему официанту.

— Вы кого‑то ждете?

— Я жду, Ньют, когда мы с вами поговорим…

— Черт! — Дэвис почесал в затылке. — У вас такой нью‑йоркский выговор, что я все время забываю, откуда вы. Никому, кроме русского, не придет в голову заказать для собеседника сразу два двойных. Но, поскольку вы так хорошо понимаете человеческую натуру, то спрашивайте. Я давно уже продал душу дьяволу… А вы, как официальный представитель закона, должны больше смахивать на доброго ангела. Итак, чем могу?

— Все, что вы знаете об убитом Фелпсе, о конгрессмене Рэдфорде и о других людях, так или иначе вовлеченных в этот круг медицинского бизнеса.

— Ну да, вы, значит, читали мой давний материал об этих замечательных людях?

— Нет, не читал пока.

— Ну прочтете. Хотя и прошло несколько лет, там достаточно фактов, над которыми внимательному человеку захочется задуматься. И о Рэдфорде, и о его дружках — как вы выразились «из медицинской сферы». Они очень разные, эти дружки. Честно вам скажу, когда я для себя открыл эту тему, то думал, что напал на журналистскую золотую жилу. Хотя то, о чем было написано и о чем я сейчас вам расскажу, — факты достаточно заметные, но это ведь, что называется, самый первый слой. Там копать не перекопать, на годы хватило бы.

И вот публикация состоялась. Шум, гам, звонки, меня со всех сторон поздравляют. Я, воодушевленный, продолжаю копать с удвоенной энергией… И вдруг… Наступает какая‑то странная тишина. Мне никто ничего не говорит, но меня просто перестают замечать. Нет, никакого бойкота — но и никакого интереса к делу, никаких вопросов. И вот я кладу на стол продолжение материала — подгадал, чтобы успеть в номер. Вместо этого шеф аккуратно откладывает материал в сторону.

— Ньют, — говорит он, аккуратно изучая собственные запонки. — Ньют, ты пока временно переключись снова на городскую тематику.

— А это? — чуть не кричу я в недоумении. — А Рэдфорд? А новый закон о лекарствах? Да вы знаете, что я там нарыл?

— Я уверен, что там много интересного, — говорит шеф с видом патологоанатома, завершившего вскрытие. — Но всему свое время, и сейчас ты нужнее в городских событиях. Кстати, о медицине — там намечается интересная конференция медиков, вот оттуда и готовь материал — ты же их специфику хорошо изучил…

Ньют Дэвис поглядел на Потемкина.

— Как вы догадываетесь, больше никто со мной о том материале не заговорил. Никогда. Как будто его и не было. И продолжение, естественно, опубликовано не было. Говорили, что люди от Рэдфорда вышли на издателя… Но до нашего издателя не так‑то просто дотянуться. Я имею в виду — изменить его точку зрения на что‑то. Итог — я так и не знаю, кто именно это сумел. Но сумели, и эффективно.

Дэвис допил первый бурбон и взялся за второй.

— Я обещаю вам, что без вашего разрешения ни слова… — начал было Потемкин, но Дэвис остановил его.

— Смотрите: почти все то, что я вам говорю, я при необходимости могу подтвердить документально. И, честно вам скажу, я на них зол. Они ведь даже не сделали попытки поговорить со мной, объясниться, опровергнуть что‑то… Ничего подобного. Мне просто заткнули рот — знают, что я в «Таймс» уже двадцать лет и деваться мне особенно некуда.

Я пытался предложить материал в другие издания — картина та же самая: ахи и охи в начале, а потом — тишина и пустота. Выкладывать в интернет? Становиться, как выражаются прогрессивные деятели, «на путь борьбы»? Мне лень. Да я и не борец. Я — ищейка, продажный писака. И вот, пожалуйста, пожинаю плоды этой благородной деятельности.

— Я могу включить магнитофон? — спросил Олег деловито.

— Да ради бога… Значит, пункт первый. Господин Рэдфорд был среди тех, кто вел в конгрессе активную борьбу за расширение списка медикаментов, которые покрываются государственными медицинскими страховками, — Медикэр в первую очередь. Что это означает? Это означает, попросту говоря, государственные субсидии фармацевтическим компаниям, производящим эти лекарства. А суммы там — миллиарды долларов.

Не один Мэлвин Рэдфорд этим делом занимался, конечно, но он был, что называется, в первых рядах. И был вознагражден соответственно. Про щедрые взносы в очередную выборную кампанию я не говорю, но он получил в подарок дом на побережье, в Мандалай‑Бэй. Этот дом числится за одним из вице‑президентов «Фарм Текса», одной из крупнейших наших фармакологических компаний. Но живет там семья конгрессмена Рэдфорда. Разумеется, это не их основное место жительства — основное у них в Бель‑Эйр. Но вся обстановка дома принадлежит Рэдфордам, и в этом доме, кроме них, никто не бывает. Забавно, правда? Причем позиция Рэдфорда, и иже с ним, неуязвима. Они формально как раз на стороне Медикэра, защищают интересы государственных страховок — то есть десятков миллионов простых людей.

Но понаблюдаем за развитием событий. Проходит год, проходит два, фармацевтические компании делят небывалые барыши. А Медикэр пытается законодательно закрепить положение, когда страховка могла бы торговаться с производителями лекарств о ценах. В интересах своих клиентов, разумеется. Идут слушания в конгрессе. И Рэдфорд — в первых рядах тех, кто выступает против этого положения — фармкомпаниям оно невыгодно. И путем долгих и успешных маневров добивается того, что это предложение отстраняется. Фармацевтические компании могут спать спокойно. Как выразилась их благодарность Рэдфорду, я не знаю, но предполагаю, что она была весомой. Хотите верьте, хотите нет, но я почти уверен, что тщательный обыск у конгрессмена Рэдфорда мог бы дать очень интересные результаты…

— Но ведь то, о чем вы рассказали, будни законодателей. Это всегда происходило и, наверное, происходит…

— Наверное, да. — Ньют Дэвис после выпитого выглядел как спортсмен после хорошей разминки. Плечи расправились, глаза заблестели. — По накатанной схеме так готовят себе путь наши замечательные конгрессмены, собираясь покидать место на Капитолийском холме. Их принимают с распростертыми объятиями, в нашем случае — те же фармакологические корпорации. Высокая зарплата, огромные бонусы — и не придерешься. Но Мэлвин Рэдфорд палату представителей покидать пока не собирается. Вон пятого февраля у нас Супервторник, праймериз. В этом году все смотрят, кто кого свалит — Хиллари или Обама… Но вы должны знать, что в этот же день пройдут выборы в конгресс. И наш дорогой Рэдфорд будет бороться за свое место… Бороться… — Ньют потряс головой. — Насколько я знаю, по его округу и кандидатов нет других. Он у нас человек основательный, хочет избежать случайностей.

— А кроме фармакологии?

— Есть у него давние друзья среди деятелей, которые работают с государственными страховками. Или поставляют за рубеж медицинское оборудование. К вам, в Россию, между прочим, тоже. Или в Африку… Вот им оказывается содействие, чтобы контракты заключали именно с компанией Гарднера или какого‑нибудь Сатыроса, скажем, а не какой‑то другой. А в компанию Гарднера можно в порядке любезности взять на работу близкого родственника Рэдфорда. Да мало ли как можно человека отблагодарить?

Ньют Дэвис смотрел на Потемкина очень прямо.

— Если этим делом на самом деле кто‑то займется, я готов помочь. Есть фактики, есть… А сейчас давайте попробуем суши и сашими по моей программе, не возражаете?


* * *


Хорошая погода имеет свои преимущества, да еще какие! Когда ведешь машину по свободной автостраде — не настолько пустой, чтобы ты незаметно для себя самого вышел на скорость девяносто миль в час вместо положенных семидесяти и стал легкой добычей полицейского патруля, потому что рядом никого нет, и даже сослаться в разговоре не на что — «мол, весь хайвэй шел с такой скоростью, я тут ни при чем»…

Нет, совершенно пустые автострады — это как‑то неуютно. Почти так же неуютно, как когда они битком набиты и автомобили двигаются бампер к бамперу. Только в последнем случае ты еще и едешь до цели в два, в три, а то и в пять раз дольше, чем рассчитывал. А совсем пустая автострада зовет — и обманывает, не уследил за скоростью — и вот сотрудники HWP уже тебя тормозят, вежливо беседуют, выдают тебе квитанцию, а потом домой к тебе по почте приходит «Тикет» — штрафной талон долларов на триста пятьдесят — четыреста. Это если ты не произвел на полицейского отрицательного впечатления. А если произвел — полиция имеет право штрафы удваивать… Нет, пустые фривеи нехороши, да и редко их можно найти в Америке, пустые фривеи. Днем и ночью идут по автострадам потоки машин, и нет им ни конца, ни края, иногда кажется, что эта страна вся куда‑то переезжает, да только куда?

Самые лучшие фривеи, считал Олег, — это когда автомобили идут свободно, совершенно не мешая друг другу, и в то же время нет одиночества на дороге. И ты обгоняешь одних, надолго на автопилоте пристраиваешься к другим, если решил отдохнуть, спокойно идешь «за лидером» с повышенной скоростью — всегда можно сослаться на то, что следовал в потоке и на спидометр не смотрел. Как воспримет твои аргументы полицейский — это уже другой вопрос.

Остались за спиной домики Сан‑Бернардино, дорога пошла через горы — всегда могущественные, всегда прекрасные в их зеленых одеждах и со снеговыми шапками зимой. Еще миль двадцать — горы кончатся и начнется пустыня. Точнее, один необычный ее участок, который Олег Потемкин очень любил. «Марсианский пейзаж» — кажется, так он выражался, рассказывая о долине Коачелло, которая через десятки миль переходит в огромную безводную пустыню.

А что в пейзаже марсианского? Красноватые пески. И стройные серебристые громады ветряков, производящих электрическую энергию. При слове «ветряки» у читателя возникает перед глазами нечто традиционно старинное, связанное с мельницами, речками, деревянными крыльями… А тут — стройные, как мачтовые сосны, могучие, как фюзеляжи истребителей, «стволы» и три стремительные серебристые лопасти… Когда едешь в Палм‑Спрингс, мировую столицу гольфа, куда съезжаются каждую зиму лучшие игроки со всего мира, — по дороге не минуешь долину Коачелло, где стоят эти серебряные произведения искусства… Каждый раз на пути сюда Олег готовился к их появлению и здоровался с ними, как с давними приятелями.

Он не знал, какое экономическое значение эти серебряные ветровые электростанции имеют — да его и не очень это интересовало. И вряд ли бы он запомнил это место, скорее всего даже и внимания на него бы не обратил, если бы тут стоял один такой ветряк. Или десять… Или даже сто. Но в этой долине бок о бок правильными рядами разместились около трех тысяч ветряков. И когда дул ветер — а здесь ветер не утихал почти никогда, — все эти девять тысяч вращающихся серебряных крыльев производили впечатление фантастическое. И, непонятно почему, всегда поднимали Олегу настроение.

Вот и сейчас, глядя на это серебряное войско, он улыбнулся про себя и подумал, что поездка может получиться удачной.

А ехал Олег в легендарный Палм‑Спрингс с определенной целью — в знаменитое казино Agua Calliente. «Аква Каллиенте» на испанском — горячая вода. Олег как‑то раз останавливался здесь, проживая с коллегами после работы на соседнем курорте, в Индио. То расследование было связано с крупными махинациями по покупке в этой местности земельных наделов, в которых были замешаны и российские коммерсанты. Дело было, в общем, рутинное — расследовали его быстро, виновных выявили, материалы собрали, и осталось тогда два дня, чтобы отдохнуть в этом пустынном климате. И климат, и местность Олегу тогда понравились. Понравилось и казино — вроде бы ничего особенного, но комфорт и даже некоторая роскошь посреди пустыни — такое встретишь нечасто. Тогда и узнал Олег историю этого, да и многих других калифорнийских казино.

Дело в том, что игорный бизнес в Калифорнии запрещен. То есть настоящие казино с тысячами игровых автоматов и т. п. здесь не разрешаются. Есть игорные дома, где играют в покер и в блэк‑джек — они невелики, и размах совсем не тот. А те, настоящие, сверкающие хрусталем, одетые в мрамор и гранит казино с многоэтажными отелями и огромными гаражами для автомобилей игроков — они в Калифорнии тоже существуют, но существуют на индейской земле.

Комплекс вины завоевателей — загнав когда‑то индейцев в резервации, им создали теперь очень даже вольготные условия для жизни. Одно из них — право заниматься безналоговыми прибыльнейшими бизнесами, в частности игорным. И еще — продажей табака.

Ну и денежное пособие официальным членам индейских племен выплачивается немалое. Так что сейчас очень многие захотели бы стать индейцами, да только те свои права, естественно, ревностно охраняют… А казино существуют и приносят огромные прибыли — такова уж специфика этого бизнеса. Вот Олег и думал о том, что уже давно не играл и что неожиданно для самого себя может получить удовольствие от этой неожиданной служебной поездки. А необходимость поездки назревала день ото дня. Время, прошедшее после допроса Люкаса Келлера, было насыщено событиями.

Во‑первых, Ким продолжал «раскопки» по Сатыросу, и данные становились все полнее и интереснее.

Дальше — больше. На следующий день после допроса признался в убийстве Фелпса Люкас Келлер. Перед этим он долго совещался со своим адвокатом, а потом сделал официальное заявление. Так как Олега не было в офисе, выслушал его Лайон. И что же? Люкас сознался в убийстве на почве ревности. Он поведал Лайону о давних отношениях с Самантой и о том, что профессор преследовал его женщину, а он, Люкас, никак не мог с этим мириться.

— Что думаешь? — спросил Лайона Потемкин.

— Врет, по‑моему, — сказал Лайон очень серьезно. — То есть не о том врет, что убил, а о мотивах. Мне Сандра рассказывала о Саманте. И о том, как она к Келлеру относилась. Увы, теперь ее в суд не вызовешь…

— Ну да. Суд учтет раскаяние Келлера, да и мотив такой… гуманный. Господин Келлер решил сократить себе срок отсидки. Похвально, похвально…

Лайон поглядел на Олега озадаченно:

— Вы что же, ему верите?

«А какая кому разница — во что мы с тобой, дорогой мой господин Лайон, верим, а во что не верим? — хотел сказать ему Олег. — Важно — что мы соберем и представим суду. А сейчас у присяжных получается логичная законченная картина…»

Но ничего этого он Лайону говорить не стал, зато вечером, докладывая Хопкинсу о ходе расследования, попросил:

— Гэри, ты мне можешь оказать личную любезность?

Хопкинс поглядел на Потемкина с интересом:

— Послушайте, сэр, если бы мне пришло в голову суммировать все личные одолжения, о которых вы попросили в ходе этого расследования, и если бы я решил выставить вам счет — хотя бы очень скромную сумму за единицу этих одолжений, — я бы уже, пожалуй, разбогател. — Хопкинс кашлянул и стер с лица улыбку. — Говори, что еще случилось…

Олег кратко рассказал о ситуации вокруг Сатыроса и пояснил:

— Процентов на девяносто федералы его заберут себе — там слишком многое наворочено.

— Так чего ты хочешь?

— Чтобы по делу Фелпса я с ним побеседовал. Других его дел касаться не будем… Договоришься с Коммингсом?

— А о чем конкретно ты с ним будешь беседовать?

— Точно никак не касаясь его бизнеса — «закрытого», я имею в виду, чтобы не спугнуть. Но я же с ним знакомился дома у Фелпса. Они поддерживают какие‑то отношения с его женой. Хочу порасспросить о том, что он может мне, так сказать, неофициально по поводу Фелпса преподнести.

— Цель?

— Понимаешь… Этот Люкас Келлер как‑то очень уж странно себя ведет. Все — начиная с этой дурацкой погони через весь город с трансляцией по телевидению, потом — с полным отрицанием причастности к убийству. Дальше, после долгих бесед с адвокатом — признание вины, и тут же возникает личный мотив — профессор, оказывается, приставал к его женщине. Женщину сначала пытались спрятать от беседы с нами — кстати, Сатырос ее вдруг премировал поездкой в круиз. А потом просто убрали физически — и полиция не слишком продвинулась в расследовании.

Но тогда что получается? Получается, что мотив ревности и мести — явно выдуманный. И вряд ли у Келлера хватило бы ума его выдумать самому. Ему подсказали, значит. Кто? Очень может быть, тот, кто все это убийство затеял, спланировал и в итоге осуществил. Руками Келлера. Что ты думаешь?

— Думаю я… — Хопкинс потер подбородок, — думаю я, что догадки у тебя, мой друг, как всегда, блестящие…

— А с доказательной базой, как всегда, неполадки, — подхватил Олег. — Ладно, господин Хопкинс, так я за этой базой и хочу к Сатыросу обратиться. Не впрямую, разумеется.

— Что с тобой делать? — Хопкинс вздохнул. — Действуй, прикрою.


* * *


Встретиться с Майклом Сатыросом оказалось не так просто. Домашний телефон не отвечал. На автоответчике Олег оставил подробное сообщение — тоже безответное. В офисе дама, поднявшая трубку, сообщила, что господин Сатырос уехал на конференцию и будет назад только во вторник.

— Могу я узнать, по какому делу вы звоните? — поинтересовалась дама.

Олег представился.

— Знаете, он нам нужен довольно срочно, а мы никак не можем ему дозвониться.

Дама была сама любезность и предупредительность.

— Я запишу ваши телефоны, он как минимум дважды в день звонит на работу, постараюсь передать как можно скорее.

Этот путь оказался реальным. Сатырос перезвонил Олегу часа через два. Вел себя при этом как добрый старый знакомый — и Потемкин с удовольствием принял игру.

— Это Майкл Сатырос. Мне тут сообщили, что я нужен, вот и звоню подтвердить, что я всегда к вашим услугам.

— Кто бы сомневался! — подхватил Олег самым добродушным тоном. — У нас тут дел невпроворот, зашиваемся, а вы, видите ли, науку вперед движете, на международные конференции ездите.

— Алиса, секретарь мой, вечно тумана напускает, — посетовал Майкл. — Никак не научу ее — кому и что говорить. Для вас, сугубо по секрету, — ни на какой конференции я не был и не буду. У меня дом в Палм‑Спрингс, я вам не рассказывал? Так вот, время от времени я сюда сматываюсь — просто отдохнуть от городской суеты, подышать чистым и здоровым воздухом пустыни и вообще расслабиться.

— Завидую вам, — сказал Олег почти искренне. То есть если бы это был какой‑нибудь собеседник из числа действительно близких, искренность была бы стопроцентной… А так… — Что же вы там, купаетесь в бассейне с минеральной водой? Или поднимаетесь в горы и бродите по снегу?

— Вам, господин Потемкин, признаюсь в том, в чем никому почти не признаюсь. Для меня отдохнуть — не в бассейн с минералкой бухнуться, хотя он у меня действительно есть, вы правы. И даже не в горах… А оттягиваюсь я по‑настоящему в казино.

— В Вегас, что ли, ездите?

Наступила пауза…

— А, я и забыл, что вы — не местный! — воскликнул Майкл. — Нет, нам здесь Вегас не нужен. У нас тут свои казино, ничуть не хуже. Приезжайте, убедитесь.

— А в чем же вы находите отдохновение души? — Олегу был противен дурашливый тон беседы, никак не отвечавший реальным отношениям, но — взялся за гуж…

— В покере, единственно в покере. — Майкл продолжал доверительно: — Когда вы играете на автоматах — вы можете, конечно, выиграть, чего в жизни не бывает, но вероятность очень мала. Если взять долгосрочный период — вероятности выигрыша вообще нет. То есть вы садитесь за стол, чтобы проиграть. Больше проиграть или меньше, быстрее или медленнее — это уже другое дело, но вероятности вашего выигрыша просто нет. И в блэк‑джек — то же самое. Есть единственная игра, в которой вы можете выиграть, — это покер. Причем, когда я говорю «выиграть», я имею в виду не только сегодня или завтра, а в какой‑то долгосрочной перспективе. Только так настоящий игрок и должен к этому относиться. «Играть — чтобы выиграть! Или — вообще не играть».

В трубке наступило молчание, и за эти секунды Олег принял решение.

— У вас там, конечно, есть членство VIP? — спросил он как можно беззаботнее.

— Естественно.

— И вы имеете право пригласить на игру кого‑то со стороны — под вашу гарантию, разумеется?

— Легко.

— Хотите, чтобы я заехал к вам на денек, в субботу, скажем? У меня как раз дела в том районе, я, так или иначе, собирался.

— Счастлив буду вас увидеть. — Сатырос говорил бодро, но чуть озадаченно, не ожидал такого гостя.

— Я никак не нарушу ваших планов?

— Напротив! А после игры я вас приглашаю в ресторан с видом на долину — ручаюсь, ничего подобного вы не встречали!

— Не обещаю насчет ресторана, — резюмировал Олег. — Но повидаться хочу, так что постараюсь выбраться.

Вот какая встреча ожидала Потемкина в казино Agua Callientе.


* * *


В гостинице Олег останавливаться не стал — у кого‑то из друзей Хопкинса оказался уютный, как говорили, домик в небольшом закрытом коммьюнити гольфового клуба городка Ранчо‑Мираж.

Олег даже не удивился — у Хопкинса везде были друзья, причем, когда с ними встречаешься — как Олег встречался с Коммингсом сейчас или с другими прежде, — видно было, что дружбу с Хопкинсом они ценят и дорожат ею.

Что же до дома — все нормально, зачем платить деньги за гостиницу, если можно пожить на благоустроенном клубном курорте. Слово «клубный» тут определяющее. Потому что одно дело — посетить один из курортных городков в здешней пустыне, побродить по его более или менее стандартным улочкам, заходить в его более или менее стандартные магазины, отличающиеся от других, пожалуй, только тем, что летом из трубок, протянутых по периметру больших матерчатых козырьков, укрывающих витрины от солнца, так вот, из этих трубок распыляются весь день мельчайшие брызги воды, и ты можешь, остановившись перед витриной, не только спокойно рассматривать ее содержимое, но и вдыхать живительную прохладу.

Да, одно дело — просто приехать в такой городок. Можно получить удовольствие или нет — это уж в зависимости от настроения. И совсем другое дело — когда ты приезжаешь, но не просто в город, а в один из привилегированных клубов, отделенных от остальной территории шлагбаумами, где рядом — ленивые охранники в форме с бляхами на груди.

В этих клубных поселках — сотни домов, разного стиля и разной стоимости, но при этом все устроено так, чтобы в таком поселке жили люди примерно одного достатка. Дом здесь может стоить триста тысяч или, скажем, шестьсот, но не больше. И не меньше. А неподалеку — другие поселки, где территория побольше, дома попросторнее, но там и цены другие.

Олег подъехал к воротам для постоянных жильцов, сунул в пропускное устройство врученную ему Хопкинсом карточку и миновал шлагбаум. Перед тем, как двигаться «домой», неторопливо проехался по поселку — приятно было смотреть вокруг. Много бассейнов — больше, чем в нормальных лос‑анджелесских поселках такого типа, много зелени. Посередине комплекса — большое, метров двести в длину и пятьдесят в ширину, озеро, где плавают утки и гуси. Поднимешь глаза от озерной глади, от зеленых травяных газонов и увидишь за черепичными крышами домов снежные вершины гор. И если вспомнишь, что все это великолепие находится в самом центре выжженной солнцем пустыни, — дух захватывает.

Потемкин подъехал, как ему объяснил Хопкинс, к северной части озера, где шумел, ниспадая по камням, небольшой водопад, поглядел налево — дом 319, все так, как ему говорили. Внутри было прохладно и тихо. Олег умылся с дороги, вышел на дворик, обращенный к озеру, сел в кресло — под матерчатым навесом, в тени.

Вскоре он встретится с Майклом Сатыросом. Причем не просто встретится, а за игорным столом. Никто Потемкина не приглашал — сам напросился. Потемкин, впрочем, совершенно не жалел об этом своем шаге, услышав о котором, Хопкинс только присвистнул. Олег предпочитал об этом не распространяться, но он любил покер. Куда уж там — хорошая черта в послужном списке, что для российского полицейского, что для американского! Тем не менее что было, то было. Играл Потемкин редко — просто потому, что если играть в покер профессионально, то это занятие на всю жизнь. Точно так же, как и любое другое. Литература, скажем. Или теннис. Или сыскная работа… Достигать успехов мимолетно, не тратя жизнь на суровую и неблагодарную работу, могут разве что гении. Олег к гениям относился с некоторым опасением. Ему гораздо интересней были те, кого он называл хорошими профессионалами, — люди, которые, овладев ремеслом, совершенствовались в нем каждый день и каждый час, и их успехи произрастали из этой ежедневной работы.

Да, но как тогда быть с покером? А никак. Профессиональным игроком Олег никогда не собирался становиться, эта игра была для него как игра, не более того. Да, собственно, это и есть игра, причем во многом спортивная. Всплеск небывалой ее популярности во всем мире, чуть не ежедневные телевизионные трансляции, проводящиеся регулярно чемпионаты — тому свидетельство.

Но у Потемкина, кроме этих общих соображений, был к покеру профессиональный интерес. Это игра, где человек раскрывается — причем очень явственно. Что при этом отличает именно покер? Это игра индивидуальная, но в коллективе, пусть небольшом. И тут, как, может, в никакой другой игре, видны человеческие сильные и слабые стороны: гнев, досада, сдержанность, эмоциональность, восторг — все как на ладони. Но вот в чем дело — в отличие от любой другой игры, эти эмоции могут быть реальными, а могут — показными, ложными. Отвлекающий маневр. Обманные действия, блеф — это в покере не нарушение норм, а неотъемлемая часть стратегии. То и отличает классного игрока, что он даже на слабой карте может срывать большие куши: ведь пока карты не открыты, за столом идет война нервов, ты можешь повышать и повышать ставку, рассчитывая на победу. А можешь выйти из игры, имея на руках выигрышные карты, но не имея смелости рисковать.

Между тем твоя информация о том, какие карты на руках у партнеров за столом, складывается из десятков факторов — как они держат карты в руках, куда смотрят перед тем как сделать ставку, как поднимают со стола и кладут на кон фишки, делая ставку, — твердо, со стуком, или кидают небрежно… Еще — глаза… Ну да, они — зеркало души, но каждый начинающий знает, что блефовать следует с как можно более уверенным видом. И вот игрок делает ставку, глядя тебе, сидящему напротив, прямо в глаза. А уж твое дело — понять, глядит он тебе в глаза потому, что у него действительно сильная карта, либо потому, что он блефует, либо потому, что он хочет, чтобы ты подумал, что он блефует… Сделать правильный вывод при наличии практики и наметанного глаза вполне возможно, но для этого надо понять характер и стиль игрока, его манеру поведения за столом, его склонности и стереотипы поведения в различных ситуациях.

Покер Олег сравнивал для себя с ведением допроса, когда человек на другой стороне стола умен и хорошо подготовлен. Его задача — внушить тебе то, что он хочет внушить. А хочет он тебе внушить, что он невиновен и что все твои доводы, так или иначе, несостоятельны. А ты хочешь, чтобы он начал говорить правду. И заставить человека заговорить откровенно и высказать то, что он при других обстоятельствах ни в коем случае говорить не стал бы, — это большое искусство. И практически то же самое — за покерным столом. Если ты правильно ориентируешься в картах партнера — это процентов восемьдесят выигрыша. Только тут, в отличие от допроса (а иногда — и на допросе то же самое!), и тебе надо попытаться обмануть соперника, ввести его в заблуждение.

Сегодняшний его соперник будет серьезным. Майкл Сатырос и сам не знал, что имеет перед Потемкиным фору, что до встречи за карточным столом он уже сыщика однажды обманул — тем, что принял его Олег за человека иного типа и масштаба, отнюдь не такого, которым Сатырос на деле является. Не знает об этом Майкл — и пусть не знает. Олег ни в коем случае не собирался просвещать его по этому поводу. Но если бы не раскрылся следствию истинный масштаб деятельности Сатыроса, вряд ли стал бы Потемкин тратить день на поездку в Палм‑Спрингс. Он хотел увидеть Майкла в обстановке неформальной и почувствовать, чего от него можно ожидать. Что он знает о Фелпсе? Какие‑то детали, которые помогли бы найти заказчика… А может, этот заказчик — сам Сатырос? По ходу расследования его имя возникает то тут, то там… Потемкин не очень верил в такого рода случайности.

Сатырос не заставил себя ждать. Вскоре раздался его звонок.

— Вы уже в наших краях? Где остановились?

— «Кантри‑клаб» в Ранчо‑Мираж.

Человек на другом конце провода помедлил мгновение.

— Я всегда говорил, что представителям наших доблестных спецслужб должны создаваться специальные условия.

— А что тут специального? — удивился Олег. — Благоустроенный курортный поселок. Мне удобно — это главное.

— Играть не раздумали?

— Помилуйте, — улыбнулся Олег, — как можно? Но вы же понимаете, что до игры я хочу кое о чем вас спросить?

— Как не понять… — Сатырос что‑то прикинул про себя. — Давайте тогда я вас встречу в казино около большого бара — того, что по ковровой дорожке, — в центре зала, прямо напротив лифтов. Там… скажем, в шесть выпьем по коктейлю, поговорим, а в семь — за стол.


* * *


Потемкин не стал спрашивать о форме одежды — в большинстве случаев в Штатах она не лимитирована, даже в VIP отделениях клубов, это — не Европа. Зато, когда требования «черного галстука» или смокинга для того или иного мероприятия существуют, вам не преминут напомнить о них и раз, и два, а если вы вздумаете явиться одетым не по форме, вас, скорее всего, просто не пустят.

Это забавная черта американцев, думал Олег. Демократия — всегда, демократия — во всем, демократия — превыше всего. Но, когда речь идет о соблюдении какого‑то заведенного распорядка — в корпорации, в компании или в гольф‑клубе, — формальности соблюдаются со строгостью, которая человеку со стороны кажется излишней. Например, есть корпорации, где обязательны каждый день костюм, свежая сорочка и галстук. А по пятницам можно приходить в джинсах и кроссовках. А в четверг или во вторник — ну никак… Или есть компании, где женщины не имеют права приходить на работу без чулок или колготок. Лето, жара — это неважно. Нельзя — значит, нельзя. Это называется «дресс‑код», правила одежды. И соблюдаются они строго.

Короче говоря, джинсы и любимая полотняная сорочка поло цвета хаки — так Олег явился в казино и убедился, что выбор верный. Сатырос уже ждал его у бара — причем одет он был подчеркнуто недорого, разве что кроссовки — такие стоили хорошего ужина в ресторане. Майкл снял темные очки и широко улыбнулся, шагнув навстречу Олегу:

— Добро пожаловать! Что пьете?

— «Том Коллинз».

Сатырос заговорил, не ожидая реакции собеседника. В принципе, очень профессиональная и верная манера — когда ты на своей территории, в привычной обстановке, самый верный способ помочь партнеру акклиматизироваться — такой ни к чему не обязывающий разговор, во время которого собеседник привыкает к обстановке, к тебе и дальше уже вечер идет своим чередом. Все это мелькнуло в мыслях Олега, и он, потягивая коктейль, не мешал Майклу Сатыросу играть роль гостеприимного хозяина, а сам потихоньку оглядывался по сторонам.

Народу в казино было много. Главным образом — люди среднего возраста. Из семи столов для рулетки играют пока на трех. За одним — игра завязалась, оттуда доносится дружный хор голосов — то восторг, то стоны разочарования, то аплодисменты. У игровых автоматов тоже тесно — главным образом у тех, где наверху «колеса фортуны». Там, когда выигрываешь, колесо начинает вращаться, и ты можешь многократно увеличить выигрыш. Можешь и потерять…

Сигаретный и сигарный дым плавает в воздухе. Вентиляция отличная, но казино — чуть не единственные в Калифорнии места, где разрешено курить. А, вот и тут веяния времени — немаленькая часть зала отгорожена, и над ней плакат «Для некурящих». Ходят между рядами автоматов девушки на высоких каблуках, в черных чулках сеточкой и в юбочках, похожих на пляжные, разносят бесплатно вино, пиво, виски — кому что… Казино живет своей жизнью, в нормальном рабочем ритме.

— …Зато начиная с мая все эти городки пустеют, — продолжал свой экскурс Сатырос. — Не так много желающих проводить здесь лето — тут сто десять градусов (по Фаренгейту, разумеется) чуть не каждый день. Правда, воздух очень сухой — для астматиков и аллергиков здесь просто рай. И знаете, я сюда даже летом люблю приезжать — в таких закрытых комплексах, как у меня… — он сделал паузу, — да и у вас тоже, народу ну совсем немного. А я люблю бывать в одиночестве.

— Понимаю вас. Спасибо за введение… — Олег показал рукой на окружающее. — Пока нам с вами здесь не мешают, у меня есть вопросы. Вы готовы?

— Вполне. — Сатырос отставил бокал на стойку. — Я к вашим услугам.

— Что вы можете сказать о Фелпсе? Я буду вам признателен, если вы расскажете как можно подробнее, мне все интересно.

— А вы с этим делом еще не закончили? — Сатырос улыбнулся, но улыбка была натянутая. — Я слышал, что убийца уже арестован… Но раз вы сюда для этого приехали, я понимаю, что дело серьезное. Давайте так — Бенджамин Франклин, один из наших отцов‑основателей, учил всегда делить большие вопросы на мелкие — так ответы получаются более подробными и легче узнать именно то, что хочешь.

Так вот… Я вам сейчас расскажу вкратце историю наших с покойным Фелпсом отношений — так, как я ее помню. Но на память я не жалуюсь, благодарение небесам. А у вас наверняка возникнут еще вопросы. И на них я отвечу после игры, казино работает круглосуточно, нам никто не помешает. Идет?

И продолжал практически без паузы:

— Значит, так: говорят — о покойниках или хорошо, или ничего. Я это правило собираюсь нарушить. Не потому, что я к Фелпсу плохо относился, — а просто вы мне внушаете доверие — уж не знаю почему. С тех пор, как мы познакомились тогда, в доме у Зои. И говорить с вами я буду так, как будто Фелпс жив. Еще одна оговорка: все, что я скажу, — мое личное мнение. Я его никому не навязываю, но и отказываться от него не собираюсь. — Сатырос перевел дыхание. — Вот какое дело: он, Фелпс покойный, был, конечно, и блестящий профессор, и талантливый ученый, и так далее и тому подобное… «Бла‑бла‑бла», как говорят в Америке. Но, на мой взгляд, он был показушник. Все, что он делал, — делал напоказ, а на поверку ничего толкового не мог. Вот смотрите — женился на красивой женщине. Витрина. А семьи нормальной создать не мог, и детей нет. Зато ни одной юбки не пропускал… Я сам женщин люблю, это во‑первых, я никого не осуждаю — это во‑вторых, но мы с вами ведем речь о том, что за человек был наш профессор. Дальше — бизнес. Взять хотя бы его Шеппард‑Хауз этот. В Лос‑Анджелесе — тысячи медицинских клиник, а вот вы мне ответьте: есть ли хоть одна, похожая на эту? Сказочный домик он решил, видите ли, построить! Показуха, опять показуха… Я вам больше скажу — он и бизнес строить не умел. Бизнесмен он был, прямо скажу, никакой. Тут люди на медицине огромные деньги делают, а он еле концы с концами сводил. — Сатырос поглядел на Потемкина пристально, Олег не мигая выдержал взгляд, и Майкл отвел глаза и продолжал после паузы: — Он, если уж на то пошло, у меня деньги занимал. И не только у меня — я ему помогал деньги доставать.

— Он успел вам отдать долг?

— Давно он деньги отдал, речь не о деньгах. Я вам говорю о его характере… Все он пытался показать, что он — не такой, как все. И, как я вам рассказываю, мало что у него из этого получалось. Потому что надо стоять ногами на земле и не делать вид, что ты — лучше и выше людей, с которыми ты имеешь дело…

«Даже если это такие люди, как Майкл Сатырос», — добавил про себя Олег, а вслух сказал только:

— Продолжайте, пожалуйста. Мне важно все, что вы говорите.

— И эта его борьба с системой нашего здравоохранения. Внешне все не то что благопристойно — просто красиво. И благородно. Но это — внешне. А реально — система эта существует десятки лет, и никто ее менять не будет. Выходит, все его эти речи и громкое имя — это приобретение политического капитала. Лично я так это расцениваю — докажите обратное.

Майкл Сатырос посмотрел на золотые часы «Картье» и сказал вдруг озабоченно и без всякого пафоса:

— Нас уже ждут. Вот такое у меня вступление. А теперь, как говорил Бенджамин Франклин: «Лучше красиво делать, чем красиво говорить!» За игру!

— Это приятно, что вы любите Франклина, — заметил Олег, направляясь рядом с Майклом по красному ковру в зал VIP.


* * *


Игру начинали впятером. Компания была достаточно разношерстная — и по возрасту, и по внешности. Типичный то ли фермер, то ли мастеровой — в Калифорнии таких называют «ред нек»[7], — в ковбойке, джинсах, с шелковым зеленым платком на морщинистой шее и в серой велюровой шляпе. Руки — красные, потрескавшиеся, хриплый голос. Другой партнер — темнокожий, или, как принято в Америке говорить, афроамериканец, — единственный из присутствующих — в дорогом темном костюме, сорочке в мелкую клетку и галстуке. После первого часа игры он снял пиджак, после второго, извинившись перед партнерами, — галстук. За весь вечер ни разу не повысил голоса, не проявил сколько‑нибудь сильных эмоций — разве что морщился недовольно, когда карта приходила не та, или когда он хотел показать, что карта не та, — кто знает? Третий, самый молодой, парень лет двадцати пяти с искусственно осветленными волосами и одной зеленой прядью, в майке с надписью «Sick My Duck»[8], с перстнями на руках, с талисманом на шее — Олег так и не понял, то ли это зуб акулы, оправленный в серебро, то ли маленький серебряный рог, — и с проводом от плеера в ухе, который он так и не вынул за весь вечер… Этот — самый эмоциональный, он и вскакивал, и по столу стучал кулаками, и выбегал, чтобы немедленно вернуться. Сатырос и остальные, привыкшие, видимо, к его эскападам, только добродушно посмеивались. Потому что, если он рассчитывает так ввести постоянных партнеров в заблуждение, это навряд ли получится. А если и в самом деле выходит из себя — для партнеров это хорошо: за карточным столом как в жизни — каждый за себя и каждый хочет победы, но не каждый ее получает.

Вечер шел в общем спокойно, Потемкин исподволь приглядывался к игрокам, не особенно рискуя поначалу, изучал обстановку. Вот темнокожий — этот тип игрока условно называют «Скала».

Он не слишком озабочен тонкостями игры, он не следит за поведением партнеров, кажется, чем меньше они его отвлекают, тем ему лучше.

Он сидит за столом, как за игровым автоматом, ожидая, когда придет сильная карта. Можно дать руку на отсечение, что он блефовать не станет. Поэтому и играть против него почти бесполезно — если он поднимает ставки, значит, у него на руках действительно сильная карта. Конечно, и для него возможен крупный выигрыш — когда против него игрок, у которого тоже сильная комбинация. Тогда банк растет, и все решают характер игрока и госпожа Удача.

Фермер — неожиданно сильный игрок. Работает под простачка, но его блеклые голубые глаза все за столом видят, он делает ставки и ведет себя неторопливо, все между тем успевает анализировать, и блефует умело, и выходит из игры вовремя.

Юноша с зеленой прядью — по‑видимому, сынок богатых родителей. Таких называют «находка для партнеров». Немаленький размер начальных ставок его не волнует, его, похоже, вообще не слишком волнует денежная сторона дела — он играет на выигрыш, в своем понимании, разумеется. Это значит, что карты он не просчитывает, за партнерами следит, но вполглаза, а руководствуется так называемой интуицией. Руководствоваться интуицией — это тоже совсем неплохо, но на это можно пойти раз или два за вечер. Постоянно терзать и эксплуатировать возможность предугадать события, не имея достаточного материала для анализа, — занятие неблагодарное. И опыт жизни, и практика покера это вполне подтверждают. Такой тип игроков профессионалы называют «автоответчик». Они — желанные гости в любой компании, причем тем желаннее, чем сильнее партнеры за столом. «Автоответчик» может, конечно, покинуть вечер с выигрышем, и даже с крупным, — Фортуна, как известно, дама, умеющая улыбаться. Но если говорить о системе — в основном ценность такого рода игроков для присутствующих в том, что они проигрывают значительно чаще и больше, чем выигрывают.

Одним словом, в силе остается золотое правило покера: «Всякий раз, когда вы разыгрываете комбинацию отлично от того, как вы бы играли, если бы видели карты всех ваших противников, они выигрывают; и всякий раз, когда вы разыгрываете комбинацию так, как поступили бы, видя все их карты, они проигрывают. И наоборот: всякий раз, когда оппоненты разыгрывают свои комбинации отлично от того, как они бы это сделали, видя все ваши карты, вы выигрываете; и всякий раз, когда они разыгрывают руки таким же образом, как если бы видели все ваши карты, вы проигрываете»

Всему, однако, приходит свой черед. Проигрывал сегодня молодой человек с зеленой прядью. Играл неудачно человек в костюме. Фермер, Сатырос и Потемкин шли практически на равных. Олег уже после двух часов игры достаточно ориентировался в манере и стилях соперников. Фермер — опытный и умный, рискованный, но знающий меру. Уязвимая черта — слабо считает, не может оценить вероятность выхода карты. Но отличный психолог: умело и незаметно следит за соперниками и «читает» их очень верно. Олег специально для него предпринял кое‑какие отвлекающие маневры, имитировал сильную карту, имея двойку на руках, симулировал раздумья и сомнения на ясной игровой карте — Фермер «читал» все верно и реагировал адекватно.

И Сатырос был в игре хорош — он действовал достаточно свободно и решительно, над картами не раздумывал, решения о продолжении игры или о выходе принимал быстро, не давая партнерам возможности понаблюдать за его реакциями и сделать те или иные выводы.

Потемкин чувствовал себя уверенно. Вечер шел без неожиданностей. И карта к нему приходила неплохая, так что он лидировал. Сатырос, правда, весь вечер подавал иронические реплики типа: «Ну что у вас за везение, господин Потемкин… Это же неприлично». Или «Я бы на вашем месте в рулетку играл. Представляете, сколько бы вы там выиграли…»

Олег ясно видел, что это — всего лишь приемы, чтобы вывести его из равновесия. И играл уверенно — на чистый блеф не шел, необходимости не было, но вот контбеты, продолженные ставки применял нередко — и в большинстве случаев выигрывал.

Договорились после полуночи игру не возобновлять. Последний банк Потемкин взял в 12.17. К финальному кругу они остались втроем с Фермером и Сатыросом. Фермер уверенно поднимал. Сатырос поддерживал — по наблюдениям Олега, скорее по инерции, уж очень не хотелось, чтобы Потемкин встал из‑за стола победителем. Банк рос. И на определенном этапе Олег решил завершать игру. В другой ситуации он продолжал бы постепенный подъем, чтобы увеличить выигрыш, с флешем на руке он практически ничем не рисковал. Но если бы и произошло маловероятное и рука кого‑то из партнеров оказалась сильнее — тоже ничего. Так или иначе, Олег был в выигрыше. И он поднял ставку вдвое, чтобы прекратить игру. Фермер долго колебался и уравнял. Сатырос сжал зубы и бросил карты. Нет, чуда не произошло — у Фермера был стрит.

Разошлись от стола наблюдавшие болельщики, попрощался, дав ему на прощание визитную карточку и пригласив приезжать в гости, Фермер. Звали его Уильям, и у него оказались большие сельскохозяйственные угодья во Фресно. Оставил свою визитку и Джейсон — тот, кто начинал игру в костюме и при галстуке, он был владельцем строительной компании в Индейских Колодцах, неподалеку от Палм‑Спрингс. Молодой человек с талисманом на шее оказался Крисченом, профессиональным музыкантом из Лос‑Анджелеса, пообещал прислать свой диск. Олег с благодарностью всех выслушал и, извинившись за отсутствие визитных карточек, попросил держать с ним связь через Сатыроса — «он у вас здесь завсегдатай, так будет проще…».

— Еще раз приглашаю поужинать. Повар здесь — мой знакомый, так что все будет ОК. — Сатырос не вполне остыл пока от проигрыша, но держался молодцом.

— Спасибо. Давайте просто посидим где‑нибудь.

— Тогда — в бар. Там закрыто до двух ночи, мы будем одни.

Когда они устроились за столиком, Олег спросил без вступлений:

— Вы Фелпса не любили и не скрываете этого. Я благодарен вам за откровенность и хочу ответить тем же. Мы нашли человека, который убил Фелпса, — это вы, верно, слышали. Но я уверен, что он — только исполнитель. Он с Фелпсом — люди слишком разные, чтобы допустить, что он его убил по личным мотивам.

Сатырос рассмеялся — на этот раз, похоже, искренне.

— Да полно вам, господин Потемкин. Это что же — для того, чтобы убить профессора, надо быть по меньшей мере доктором философии, что ли? Или Итон закончить? Или в Беркли стажироваться?..

Олег не реагировал на иронию.

— Я хочу еще раз вас спросить: кому реально было нужно убить Фелпса и зачем — хотя бы теоретически? Вы его довольно хорошо знали. Хоть это было не тесное знакомство, но все же… Психологический портрет его вы составили такой, что иной профессионал позавидует. Итак?

— Давайте вместе переберем возможности. — Сатырос достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб. — Ни с кем другим, клянусь, я бы этого делать не стал. Но вы сюда ехали из Лос‑Анджелеса не для того же, чтобы меня в покер обыграть?.. Хотя, надо признать, играете вы профессионально. Потом, если захотите, расскажете, где вы этому научились. Ладно, давайте перебирать. За что убивают? За деньги прежде всего. Не думаю, чтобы Фелпс сделал такие долги, за которые его надо убить. И потом — здесь это все так не делают. Второе — так называемая политика. Которая опять же, будем откровенны, сводится к деньгам. Не думаю, что Фелпс тут наступил кому‑то на мозоль. Если перемены в медицине даже и начнут когда‑нибудь — не Фелпс бы их осуществлял. А то, что шумят… не он один шумит. Вон их сколько, шумников. Нет, за это не убивают. Из‑за женщины? Вполне возможный вариант. Я не знаю, сколько именно у него было связей и каких — но он их почти не скрывал, вроде бы даже гордился. Он, правда, был человек осторожный и на рожон не лез — вряд ли Фелпс связался бы с кем‑то, кто мог бы принести ему проблемы. И все же исключать этот вариант нельзя. Наконец, и это мне кажется самым вероятным, какой‑то секрет. Тайна какая‑то, в которую он оказался посвящен — почти случайно. А как говорил Бенджамин Франклин, которого, как вы уже заметили, я очень уважаю: «Трое могут хранить тайну, только если двое из них мертвы». Очень точно сказано, правда? Так вот, если бы мне предложили пофантазировать, кто и почему решил убрать Фелпса, я бы сказал — это из‑за того, что он что‑то знал, чего знать не должен был, — так, по‑моему, получается схема достаточно логичная.

— Недавно была убита ваша сотрудница, Саманта Ривера. Что вы об этом думаете.

— Думаю, что вы уже заранее знаете, что я скажу, поэтому и спрашиваете. Я полицейским отвечал на этот вопрос. Саманта была хорошей работницей — исполнительной, грамотной, аккуратной. Я не представляю, кому и за что потребовалось ее убивать…

Сатырос достал сигару, обрезал конец специальным ножичком и закурил.

— Вы в курсе ее отношений с Фелпсом?

— Я вам уже говорил — у Фелпса этих отношений было много. И профессор не то чтобы ими хвастал, но любил так… ненавязчиво намекнуть. Меня эта сторона его жизни не касается.

— Насколько хорошо вы знаете Люкаса Келлера?

— Который арестован, что ли? Настолько, насколько любого развозчика. У меня, конечно, гараж, авторемонт и транспортейшн, а не чисто медицинский бизнес, — Сатырос снова посмотрел на Потемкина пристально, — но он ко мне время от времени какие‑то документы привозил. У меня знакомые самые разные, в том числе и медики… А кроме того, в моей мастерской их вэны ремонтируют. Вот и все, что я об этом человеке знаю.

— Скажите, Майкл, а как случилось, что вы премировали Саманту Риверу поездкой в круиз чуть ли не в день убийства Фелпса?

Сатырос покачал головой.

— Это надо же! До чего доходит пытливая человеческая мысль! Кто вам это сказал, хотел бы я знать? Можете посмотреть график отпусков в моей конторе… Я этим не занимаюсь, для того менеджер существует. Но уверен, что ничего там экстраординарного не было.

Майкл взглянул на часы и поднялся.

— Пожалуй, это все, чем я могу вам помочь. Из наших общих знакомых вам может быть полезен еще, пожалуй, Виталий, Вик. Никак не научусь произносить его фамилию… Диатев? В общем, вы знаете, кого я имею в виду. Насколько я знаю, они с Фелпсом пересекались по делам довольно часто. Вы знакомы с Виком?

— Знаю о нем, но лично не встречались.

— А вот с Фелпсом он встречался часто. Это — во‑первых. Он, насколько я знаю, — ваш земляк. Это — во‑вторых. А в‑третьих, он говорить вообще не любит. Но если уж решит вам что‑то сказать — поверьте, эта информация будет бесценной.

— А в‑четвертых, в его компании работал человек, задержанный по подозрению в убийстве.

Сатырос и глазом не моргнул:

— Вот видите! Еще одна ниточка, вы же сейчас, пока нет ничего лучшего, за все должны хвататься.

Олег поморщился. Именно это и почти теми же самыми словами он внушал вчера утром своим сотрудникам. И хотя Сатырос в данную минуту говорил абсолютно верные вещи, соглашаться с ним Олегу совсем не хотелось.

Вам наверняка знаком этот эффект — есть люди, от которых мы не принимаем даже само собой разумеющиеся, совершенно неинтересные и заурядные вещи. А есть другие, которых мы слушаем затаив дыхание и готовы поверить всему, что они рассказывают, даже если рассказы их совершенно невероятные. Сатырос был в данном случае абсолютно прав. Но правда также и то, что слушать его Олегу было неприятно. И еще эти его ссылки на Бенджамина Франклина! Олегу показалось, что цитату о секретах, которые могут хранить трое, только если двое уже мертвы, он где‑то слышал.

И только на следующий день в офисе, в самый неподходящий, казалось бы, момент, Потемкин вдруг вспомнил: эти же слова великого американца повторяла ему в разговоре Саманта Ривера. И сообщила, что слышала их не раз от Люкаса Келлера.

Впрочем, это все произошло после. И до следующего дня в офисе, как говорит русская народная мудрость, надо было еще дожить.


* * *


Потемкин вернулся в Лос‑Анджелес только следующим утром, переоделся, побрился и поехал в офис, предупредив Хопкинса звонком.

— Картина такая, — рассказывал в кабинете Гэри Потемкин. — Представь: выхожу вчера из казино «Аква Каллиенте» в Палм‑Спрингс. Сатырос, как хороший хозяин, меня провожает. Дарит мне бутылку домашнего вина из винограда, который выращивают на его участке. Бутылка домашнего вина в память о встрече. Допустимо. Я собираюсь положить эту бутылку на заднее сиденье — Сатырос очень деликатно и с извинениями напоминает мне, что по калифорнийским законам незапечатанную бутылку в салоне везти нельзя. «Я понимаю, что вы — это вы, — говорит он, — но если вдруг вас остановит полиция — могут быть неприятности». Значит, я открываю багажник. В багажнике у меня такой же порядок, как на рабочем столе, — это правило, ты знаешь. А тут вдруг… У правой стенки — какой‑то картонный ящик, прикрытый куском коричневого полотна. Снимаю полотно. Ящик как ящик, вроде посылочного. И тут Сатырос становится белее полотна, хватает меня за рукав и тянет в сторону.

— Пойдемте! Пойдемте отсюда! Быстрее… — И, отойдя метров на двадцать: — Надо немедленно звонить в полицию! Это может быть взрывное устройство. Как недавно в Вегасе, помните?

— Интересные у тебя партнеры в покер по воскресеньям, — процедил Хопкинс. — Ну?

— Я посылаю его предупредить администрацию казино. На паркинге в любой момент могут появиться люди — после игры, после ресторана… Пока я звоню в полицию, три выхода на паркинг перекрывают три охранника в малиновых пиджаках. У въезда поставили оранжевые конусы и встал четвертый охранник. Ну ладно — хоть за это можно быть спокойным, за то, что никто посторонний не пострадает. Приезжает сначала обычная полиция, потом — саперы. Опускаю подробности. В ящике оказывается самодельное взрывное устройство с часовым механизмом. Должно было сработать примерно через полтора часа. В это время, предположительно, я был бы в дороге домой.

И вот, когда я после всех формальностей сижу в тамошней службе безопасности, не оставляют меня скучные мысли: «Кто? Зачем?»

Сразу тебе скажу, ничего путного я пока не придумал.

Про себя я сначала думал, что если кого и подозревать, то, наверное, Сатыроса. Не послушался бы я его, положил эту бутылку вина на заднее сиденье или там же, в специальный карман на дверце, — грех невелик. И остался бы этот ящик в багажнике. И произошло бы то, что, по мысли организаторов покушения, должно было бы произойти. А Сатырос всегда бы мог сказать, что уговаривал меня открыть багажник, да я не согласился.

А с другой стороны, Сатырос — человек южный. Я вроде бы был его гостем. Не соответствует людям этой ментальности такое обхождение с гостями. Если бы он решил от меня избавиться — он бы придумал что‑то другое. А тут, если бы взрыв действительно произошел, кроме Сатыроса, вряд ли кого‑то вообще стали бы искать.

Ладно, не Сатырос — тогда кто? Кто‑то ведь положил эту бомбу в багажник? На камере слежения что‑то видно было, но неясно. Казалось, это женщина, довольно хрупкая. Женщина или подросток… Лица не видно — скорее всего, она или он знали, где камера. И кроме того, «закладчик» был в куртке с капюшоном, не поймешь толком, кто это…

Зазвонил телефон. Хопкинс послушал говорившего и поднялся.

— Ладно… Главное, что ты жив‑здоров. Напиши докладную подробно. Остальное — вечером.


* * *


— К вам совсем немного вопросов, Виталий Владимирович. — Потемкин глядел на собеседника максимально доброжелательно. Скворчика он видел впервые в жизни, но в кругу блатных тот пользовался непререкаемым авторитетом, несмотря на неординарность манер и поведения, и в угро об этом хорошо знали. Вот тут Сатырос шутил давеча о том, что, мол, профессора должен убивать доктор наук, и не меньше. Виталий Владимирович Дятлов на эту роль внешне вполне подошел бы. Олег легко представил себе, как Скворчик в интеллигентной компании представляется доктором наук, профессором, артистом, художником, военным. Как там в песне, что Пугачева поет: «Ну настоящий полковник!»

И продолжение в песне, думал про себя Олег, вполне соответствует нашему случаю. «Так вот под этой личиной, скрывался, блин, уголовник… А какой был мужчина!»

Ничего не скажешь, Скворчик был мужчина видный, такие женщинам нравятся. И судя по тому, что Олег о нем слышал, Дятлов умел выдерживать линию. Если бы Скворчик закрутил, как в песне, курортный роман, его подружка так и уехала бы домой очарованной, вспоминая о бравом, представительном и щедром военном.

— Ваш коллега, Олег Кириллович, со мной провел уже достаточно времени, — сдержанно отвечал Дятлов. — Правда, тогда мне было неизвестно, что наш сотрудник задержан по подозрению в убийстве. Но вы‑то это знали, и ваш Лайон тоже знал наверняка. Но — так или иначе — выбирать мне, как я понимаю, не приходится.

— Что вы можете сказать о Люкасе Келлере?

— Он в компании уже лет пять. Из тех, кто пришел еще до меня. Что вам сказать? Звезд с неба не хватает, но ему по роду его деятельности это и не надо вовсе. Жалоб не было. Ни в каких конфликтах не участвовал. Приходит вовремя, сверхурочные отрабатывает нормально, даже охотно, кажется. По‑моему, ему деньги всегда нужны. Как‑то года два назад мне пожаловался кто‑то из водителей, что Люкас, мол, заносчивый и грубый. Оказалось, тот парень, что жаловался, он родился в Америке, решил что‑то нелестное об эмигрантах сказать — ну а Люкас оказался рядом и не смолчал. Хорошо, он ему еще не навешал… — Дятлов поглядел на Олега заговорщицки, улыбнулся — как свой своему, и совершенно неожиданно сменил лексикон: — Вы же понимаете, что спускать фраеру оскорбления, такому, как Келлер, — западло. — Дятлов снова принял официальный вид, и лексика вернулась соответствующая. — Так что — трудолюбив, исполнителен, даже инициативен.

— Настолько инициативен, что решил свести счеты с профессором Фелпсом, что, к сожалению, и осуществил.

— Это уже вопросы мужской чести. — Дятлов смотрел серьезно. — Я в это дело не влезаю, но, по‑моему, любой суд присяжных к этому с пониманием отнесется. Понятия не имею, что там на самом деле было, но если все так, как наши водилы говорят, — значит, Люкас за честь свою вступался. Это в любой стране понимают.

— Виталий Владимирович, а что за пакеты Келлер возил Фелпсу от вас?

— Почему от меня? Он эти пакеты каждый день по всему городу возит — есть у нас такое направление работы.

— Я имею в виду пакеты, которые он возил в Шеппард‑Хауз. И не все, а только специальные, которые, как он говорит, вы требовали передавать Фелпсу лично в руки.

— Честно — не понимаю, о чем вы говорите. Надо спросить у наших сотрудников. Иные пакеты адресуются лично профессору — ему и доставляются, некоторые — Кристине, есть там у него помощница такая, большинство — в приемную. Что может быть в этих пакетах? Это же не «кремлевка» советских времен, когда большие начальники в конвертах, говорят, ежемесячно денежки получали, и солидно… — Дятлов посмотрел на Олега, ожидая, какое впечатление произведут его исторические экскурсы.

Произвели они впечатление, произвели… Времени прошло — всего ничего, а сколько людей и понятия не имеют, как жила огромная мировая держава во времена совсем недавние. А вот Скворчик помнит.

— А вы не думаете, что Келлер не за свою любовь мстил, а исполнял чье‑то поручение? Вы часто виделись с Фелпсом в последние годы — может, предполагаете, кому надо было его убрать?

— У нас же были чисто деловые отношения. При этом мы вели разные стороны бизнеса: он — медицинскую, я — чисто деловую. И стили жизни, и жизненные устремления у нас были, как вы понимаете, совершенно разные. Сейчас вы мне скажете, что все взаимозависимо. Согласен. Но все‑таки разделение было, и пересекались мы не так часто. А когда пересекались — споры тоже, в общем, не возникали. Мы, знаете ли, оба скорее конформисты — во всяком случае, в совместной работе мы так себя вели.

— Виталий, вы меня уже покорили вашей эрудицией, — не выдержал Олег. — Но вы же понимаете цель нашей с вами беседы? Были у вас с Фелпсом конфликты? Сатырос говорит, что в последние годы вы с ним общались тесно. И, я так понял, не всегда это общение шло гладко.

— Не было у меня с Ричардом конфликтов никогда, — с досадой парировал Дятлов. — У Сатыроса на все может быть своя точка зрения, я ему не указчик. Пусть он вам расскажет, как он сам с Фелпсом раньше дружил, как деньги ему давал, как в его компаниях за медицинскую реформу участвовал. Официально никак не засвечивался — Сатырос вообще публичности не любит, но под столом очень даже ему помогал. А потом в один непрекрасный день это все закончилось. Не знаю, какая кошка между ними пробежала, но вот разошлись они как в море корабли. И стали друг друга избегать — разве что здоровались на людях, но и только… Так что если кто‑то из моих знакомых и был Фелпсом недоволен, так это Майкл.

— Почему Люкас Келлер позвонил вам после того, как вышел из Шеппард‑Хауза, убив Фелпса?

Дятлов помрачнел.

— Подстава. Чистой воды подстава. Он меня действительно набрал, а я, естественно, взял трубку — развозчики и курьеры время от времени звонят среди дня, если возникает какая‑либо неожиданная ситуация. Мне реже звонят, чаще — в офис. Но я не запрещаю, чтобы и мне звонили, — так, знаете ли, руку держишь на пульсе, а это в бизнесе необходимо. Так вот, в тот день Люкас мне действительно звонил. Я это точно помню, потому что в конце дня об убийстве сообщили. Слышимость была плохая, я слышу, что это Келлер, он что‑то пытается сказать, но я ничего разобрать не могу. Пробовал я ему перезвонить, но не дозвонился. Вот и все. Я даже и не спрашивал потом, чего он хотел, когда им нужно, они сами находят нас и обращаются.

— Скажите, а ваш третий партнер, Гарднер, он в бизнесе вообще появляется?

— Олег Кириллович, мы же не дети. У Гарднера таких бизнесов… много. И совсем ни к чему ему появляться в каждом. Или вообще где‑нибудь. Он появляется там, где он появляется, и меня совершенно не интересует, где именно. Он не занимается текущими вопросами.

— Тогда чем же он занимается?

— Честно вам скажу — понятия не имею. Осуществляет общее руководство. Определяет стратегию. Контролирует внешние связи, без которых никакой бизнес невозможен. Могу вам еще какую‑нибудь чушь наговорить, которая хорошо выглядит, но какой смысл? Я его и вижу‑то в лучшем случае раз в год.

— Еще о Келлере. Давали вы когда‑нибудь ему какие‑то личные поручения? Ну куда‑нибудь поехать, что‑нибудь для вас привезти… Или, скажем, в библиотеке для вас найти нужные материалы, в архиве?

— Вы что‑то путаете. Какая библиотека? Люкас не по этой части. А поручения — так мы же не государственная компания. Так или иначе, оплата ему идет из моего кармана, что бы он ни делал. Но, поскольку я не один хозяин, такие поручения редко бывают. Но бывают, конечно…

— А как вы к Фелпсу относились помимо работы?

— А чего? Он — нормальный мужик. Не был бы нормальный — я бы с ним дела иметь не стал. Думаю, вы обо мне такие сведения имеете.


* * *


С Хопкинсом удалось увидеться вечером. Надо же — всего‑навсего девять часов, а оба уже дома. Олег дождался, пока Гэри принял душ и вышел в гостиную.

— Будешь свою дурацкую «Историю большого взрыва» смотреть? Или «Лейкерс»? — поинтересовался Потемкин.

— А нет ничего стоящего… И потом, если честно, столько материалов сегодня обработал — глаза устали. Давай мы с тобой посидим у камина и сделаем вид, что мы в доброй старой Англии. И условимся, как настоящие джентльмены: вечером о делах — ни слова. О попытке тебя взорвать я прочел твою докладную, и мне пока добавить нечего. Разумеется, кроме того, что все предположения тамошней службы безопасности будут самым тщательным образом отрабатываться. С этим — все… Так что давай отдыхать.

— Согласен, только минут десять я на дела все равно украду, чтобы завтра тебя не дергать.

— Куда от тебя денешься? — проворчал Хопкинс, укладывая в камине поленья. Минуту — и занялось пламя, сначала робкое, потом — все уверенней и сильней.

Вот вам буржуазная идиллия — двое мужчин среднего возраста, но, что называется, еще в полной силе, один блондин, другой брюнет, расположились вечером у большого камина. Дрова потрескивают — настоящие, пластиковых имитаций ни Хопкинс, ни Олег не любили. Чуть пахнет березовым дымом. За окном — калифорнийская ночь. Так и хочется что‑нибудь добавить о черном южном небе, усыпанном яркими звездами, — но нет, не станем поддаваться соблазну, потому что всякий, кто бывал в Лос‑Анджелесе, знает — небо над огромным мегаполисом чаще всего облачное, и вечерами отражают облака багровый отсвет городских огней.

А вот ветер есть — и вода в бассейне подернута рябью, и шевелятся ветви эвкалиптов, сосен и пальм, а еще — берез и кленов, — все они мирно сосуществуют в Калифорнии…

Мужчины курят сигары, неторопливо попивают виски, смотрят в огонь и молчат. Говорить неохота ни Потемкину, ни Хопкинсу. Редко, очень редко им выпадают такие мирные вечера. Наконец Хопкинс, отпив глоток, поставил стакан на низкий столик.

— Ну давай говори. Я же вижу, тебе не сидится.

Олег не заставил повторять.

— Почему убили Саманту Ривера? Не говорю сейчас даже о том — кто… Говорю: почему? Очевидно, она могла рассказать многое, что было опасно тем, кто направлял Келлера. Настолько опасно, что они решили не рисковать. — Потемкин осторожно, чтобы не стряхнуть пепел, уложил сигару в бронзовую массивную пепельницу и продолжал: — Смотри, что выходит. Мы же с тобой этих деятелей крупного ранга по их основным «медицинским» делам совершенно не трогаем — с федералами такая договоренность. Но по делу Фелпса у меня ясности нет. Взяли мы этого Келлера. Конечно, он преступник, и прошлое у него соответствующее. В то, что он так безумно любил свою Саманту, я не верю. Дальше можно разводить много литературных красивостей, но…

— Но ты, опытный детектив, ни на минуту не веришь в то, что тебе говорят Келлер и его адвокат, — подвел итог Хопкинс. — Дальше?

— Смотри продолжение: эта вчерашняя бомба… Находят ее после моей долгой и откровенной беседы с Сатыросом. И ведь взрывное устройство — уже третий эпизод за короткое время. Первым был этот серый вэн, который меня собирался сбить… Мне повезло, но, как ты сказал тогда, первое предупреждение мы с тобой получили… Так? Дальше — канистра, полная бензина, оставленная на виду, да еще с зажигалкой. И зажигалку‑то подобрали оранжевого цвета, чтобы мы ее точно заметили… Акт устрашения, это однозначно. А на канистре, между прочим, почти стертый ярлык фирмы, которая занимается развозкой больных и стариков. Ребята в лаборатории поработали и даже адрес восстановили — фирма в Сан‑Бернардино расположена. И знаешь, кому принадлежит? Ага, Сатыросу.

Кстати, тебе наверняка Коммингс рассказывал, что у них там, в преступных околомедицинских кругах, которыми федералы сейчас занимаются, идет тихая война. Гарднер — с одной стороны, Сатырос — с другой, Дятлов — вроде посередке.

А дальше — очень коротко: вот Сатырос, который сумел нас, — Олег посмотрел на Хопкинса и поправился, — ну меня, во всяком случае, на первом этапе следствия просто обмануть. Я‑то принял его за мелкого бизнесмена, иммигранта в первом поколении с большим чувством собственного достоинства. А он, говоря официальной терминологией, — дерзкий преступник. И притом умеющий хорошо маскироваться и хорошо прятаться. Для такого убрать с дороги мешающего ему человека — раз плюнуть. Сам он говорит о Фелпсе совсем неуважительно — хотя, по другим данным, они и дружили в свое время, и были близки. Но потом резко разошлись, и причин их размолвки никто не знает. Зачем ему сейчас понадобилось бы убивать Фелпса — непонятно. Нельзя исключать и расчетов за старое — в этих кругах, сам знаешь, срока давности на иные дела не имеется… И еще, — Олег перевел дыхание, — у малообразованного Келлера одна из любимых поговорок — высказывание Бенджамина Франклина…

— Вот это фокус, — ухмыльнулся Гэри. — Уголовники с цитатами из великих. И что же именно он цитировал?

— «Трое могут хранить секрет, только если двое из них мертвы». Но дело не в этом. Дело в том, что за партией в покер Майкл Сатырос постоянно цитировал Франклина. И эту цитату тоже приводил, и даже не раз.

— Дальше…

— Саманта Ривера в последние годы работала у Сатыроса. Он отказался комментировать ее отношения с Фелпсом. Что же касается ее неожиданной поездки в круиз — Сатырос уверяет, что все было по графику и ничего неожиданного нет. Случайное совпадение, не более того.

— Резюмируем. У Сатыроса есть мотивы для убийства Фелпса и могут быть прямые и достаточно прочные связи с Келлером — иначе откуда у того такой интеллектуальный багаж? — Хопкинс осторожно стряхнул пепел с сигары. — Дальше.

— Виталий Дятлов. Человек из России с давним преступным прошлым. Не знаю, каким образом он оказался здесь, но оказался. Кому ваши чиновники разрешают въезд — понять не могу, объяснишь потом.

— Если ты соберешься мне объяснить, что и когда делают ваши чиновники, я с удовольствием отвечу. Давай, вперед.

— Так вот, Сатырос пытался мне внушить, что Дятлов в последние годы тесно контачил с Фелпсом и иногда они ссорились. Не знаю, все данные, которые у меня есть на Дятлова, конфликтов не подтверждают. Еще деталь — почти сразу после убийства Келлер позвонил Дятлову. Они говорили около минуты. Дятлов утверждает, что ничего не слышал из‑за помех. Правда, тут было единственное место в нашем разговоре, где он немного заволновался. Резюмируем: очевидных мотивов у Дятлова — никаких. Связей с Келлером, кроме чисто рабочих, — никаких. И говорил он о Фелпсе благожелательно. И вот — последнее, но по порядку, а не по важности. Дятлов, конечно, понятия не имеет, как и Сатырос, какие тучи над ними нависли со стороны федералов. Но если не принимать во внимание эти тучи — ведет он себе в Штатах жизнь законопослушного, преуспевающего бизнесмена. Совершать какие‑то резкие поступки ему совершенно не с руки. А уж тем более — убийство партнера…

— Значит, Сатырос или Дятлов. Сатырос гораздо более вероятен, Дятлов менее. Я правильно понимаю? — Хопкинс поглядел на Олега испытующе. — Есть еще что‑то?

— Еще есть некий архив профессора Фелпса, который оказался скрытно помещенным в тайник в Шеппард‑Хаузе, — помнишь, я тебе рассказывал?

— Помню, но не придал значения. Архивы, тайники… Шпионские страсти какие‑то.

— Да? А твой Коммингс сказал, когда я переслал ему по имейлу краткое описание содержимого архива, что там информации — на миллионы. Для его клиентов, разумеется.

— О — вау! — Хопкинс и впрямь был удивлен. — Так, может, мы с тобой не там ищем, дружище? Может, все дело как раз в этом архиве? Тем более что все наши субъекты, похоже, как раз из тех, кто из этих старых бумажек делает миллионы. — Хопкинс помедлил. — Ты хочешь, чтобы мы Сатыроса сразу взяли?..

— Нет у меня внутренней уверенности. Подождем пока.


* * *


— Когда пристроили лифт? — Кристина, похоже, была удивлена вопросом, но пока шло следствие — о чем только ее не спрашивали. — Нет, далеко не сразу после покупки. Там нужны были немаленькие деньги, доктор говорил… Я думаю, год назад, может, чуть больше.

— Мне нужен телефон и адрес компании, которая вела строительство.

— Вас кто интересует — строители или те, кто лифт устанавливал?

— Строители.

…И вот небольшой домик в Северном Голливуде — вполне рабочая часть города, никакого отношения ко всем известному киночуду не имеющая. Компания «Кволити Констракшн», где Олега без промедления повели в кабинет руководителя — Лена Кроуфилда, пожилого сухопарого джентльмена, даже не скрывавшего, насколько он удивлен неожиданным визитом.

— Кофе? Воды? Есть и что‑то покрепче, но не предлагаю, потому что понимаю, что вы на работе.

— Кофе — с удовольствием.

И пока хозяин возился с хорошей блистающей никелем кофеваркой — эспрессо из зерен, никаких пакетиков и капсул, — и божественный запах породистого итальянского кофе заполнил небольшой кабинет, Олег неторопливо оглядывался. Диаграммы динамики строительства по Южной Калифорнии на стене, какие‑то дипломы с золотыми печатями (кто в Штатах придумал эту моду увешивать стены любых кабинетов этими знаками отличия?), обязательная фотография жены с тремя взрослыми детьми — на столике у телефона, так, чтобы хозяин кабинета видел любимые лица, когда разговаривает, но одновременно — и так, чтобы посетителям фото было видно и вносило свою лепту в создание имиджа хозяина.

— Итак, чем могу быть вам полезен?

Кофе был и впрямь хорош, и Олег с удовольствием сделал глоток.

— Мой вопрос может показаться странным и мелким, но он важен, потому я к вам и приехал. Надеюсь, если не вы, то кто‑то из ваших работников окажется в состоянии мне помочь. Вы помните Шеппард‑Хауз?

Кроуфилд поглядел внимательно:

— Теперь понимаю. Ваш приезд как‑то связан с этим ужасным убийством доктора Фелпса? Я его хорошо знал, любил и ценил и, позвольте заметить, думаю, что и он ко мне относился неплохо. Жуткое злодеяние. Вам удалось найти убийцу?

— Думаю, да. Но многое еще надо уточнить. — Потемкин пытался сообразить, как лучше сформулировать вопрос, не раскрывая карты. Он не хотел сам говорить строителю об обнаруженном тайнике. Надеялся услышать от него самого подробности, вот и думал над наводящим вопросом. — Скажите, было ли во время строительства что‑то странное? Необычное, что ли? Не удивляйтесь, просто постарайтесь припомнить.

Кроуфилд покачал головой:

— У нас тут странностей каждый день хватает, но, боюсь, это не то, о чем вы спрашиваете. Да и времени прошло порядком… Что там, в Шеппард‑Хаузе? Работа рутинная, возведение шахты лифта, насколько я помню, и мелкий ремонт каких‑то помещений на первом этаже. Нет, ничего не припоминаю.

— У вас много объектов по всему городу, даже по всей Южной Калифорнии, я вижу. — Кроуфилд удовлетворенно кивнул. — Поэтому вы можете и не знать деталей по каждому конкретному объекту. Но ваши сотрудники знают наверняка.

— Кто у нас там был за старшего? Алваро Фуэнтес, кажется. Если так, вам повезло. Его нынешний объект — рядом, в пяти минутах езды.

Алваро оказался круглолицым добродушным мужичком лет тридцати пяти.

— Босс звонил, сказал что вы, мой друг, интересуетесь Шеппард‑Хаузом. Да, делали мы эту работу. Помню все хорошо.

— Алваро, подумай, было ли что‑то необычное?

— Вы, мой друг, задаете интересный вопрос. Что там может быть необычного? Пришел, отработал и ушел. Сдал инспекции работу, когда надо.

— В общем, ничего особенного — и в самой шахте лифта, и рядом с ней, в доме?

Маленькие глазки Алваро забегали.

— Ах, вы вот о чем! Кажется, теперь я понимаю, мой друг. Я говорил профессору тогда, что в нашей нынешней жизни секретов не бывает. А теперь вот и его самого, бедняги, нет. Так что нет и секрета. Вы ведь о той комнате в подвале, которую я для него замуровал? Да?

Олег кивнул, а Алваро продолжал увлеченно:

— Он только одному мне и доверял там работать, мой друг. Никто об этом не знал, и мой босс тоже. Так что, если вы ему расскажете сейчас, — у меня будут неприятности, мой друг. Можем мы этого избежать? — И, получив заверения Олега, заговорил вновь: — Эту комнатку надо было отремонтировать. Я оставался сверхурочно, когда все уходили. Профессор мне платил. Наличными, мой друг, вы меня понимаете? Поставил я по стенам металлические стеллажи, как он сказал. В углу сделал нишу, поместил в нее маленький сейф — его профессор мне дал. А потом, когда все было готово, он сказал: «Алваро, я доверяю тебе секрет. Сюда привезут бумаги, и ты дверь замуруешь намертво, чтобы ее и не видно было. А стену закрасишь — так, чтобы никто об этой комнате и не вспоминал. Сделаем это завтра вечером, идет? Только чтобы никто не знал».

И вот на следующий вечер, смотрю — останавливается грузовичок фирмы «Ю‑Хаул», знаете, они почасово грузовики небольшие сдают в прокат. За рулем — я, мой друг, глазам своим не поверил, за рулем сам профессор, а в кабине — трое мексиканцев. Не строителей, а, знаете, из тех, что стоят у «Хоум Депо» или подобных магазинов и ждут, кого из них возьмут на какую‑нибудь работу. На два часа или на два дня — это, мой друг, уж кому как повезет. Выскакивают эти ребята и в темноте начинают таскать бумаги. Заполняют все стеллажи, что я там для профессора установил, а потом и всю комнатку забивают — чуть ли не до потолка, мой друг. Заняло у них это минут тридцать‑сорок, профессор посмотрел, не осталось ли чего в кузове, и говорит мне: «Приступай, Алваро. Я этих ребят отвезу, так я им обещал, и вернусь». Ну пока он вернулся, пока к себе в кабинет поднялся — у меня, мой друг, работа была уже закончена. Он мне хорошо заплатил — вы понимаете, мой друг, что я имею в виду? И никогда мы больше об этой истории не говорили. Я вам помог?

— Еще как! — улыбнулся Олег. — А не помнишь, Алваро, не говорил ли профессор чего‑нибудь про эти бумаги, которые спрятал?

— Врать не буду, не помню такого, мой друг… Хотя нет, чего‑то он все‑таки сказал… Вроде так: в хороших руках эти бумаги могут много хорошего сделать, а в плохих руках — много плохого. А я вообще не понимаю, как бумага может что‑то хорошее или плохое сделать, у нее же ни рук нет, ни ног, не так ли, мой друг?


* * *


Олег с Кристиной пили кофе в «Старбаксе». Просто удивительно, как расцвела в Лос‑Анджелесе сеть этих кафе — в предыдущие приезды Олега их было совсем немного, а теперь — чуть не на каждом углу. Олег позвал Кристину сюда, чтобы беседа не носила официального характера.

— Кристина, Саманта нам рассказала в разговоре, что Келлер брал у нее ключи от архива Фелпса. Кому это могло понадобиться, как, по‑вашему? И вообще, постарайтесь вспомнить обо всем, с этим связанным, как можно подробнее.

— Точно я ничего не знаю. — Кристина зябко повела плечами. — Да и страшно говорить… Видите, что с Самантой случилось? Давайте так: я вам здесь скажу все, что думаю, но повторять нигде не стану… Поможет вам это?

Потемкин кивнул.

— Тогда так… Один из хозяев компании Келлера — Гарднер. Он, я так понимаю, в компании не бывает и текущими вопросами не занимается. Он у них вроде главный…

— А почему этот Гарднер выбрал для работы в архиве Келлера, как вы думаете? По вашим рассказам судя, Келлер — не тот человек, который приспособлен к работе с книгами, рукописями, ну вы меня понимаете…

— Я думаю, потому, что они эту работу скрывали от всех. И Гарднер точно знал — Келлер болтать не станет. Он ему доверял. Они давно были знакомы. Говорил мне кто‑то, что, когда Люкас приехал в Америку, он почти сразу попал в дом Гарднера на работу. У Гарднера большой дом, вилла, я так слышала, и много обслуги. Вот Келлер там и работал — мелкий ремонт и все такое. Не знаю уж, какие именно услуги он Гарднеру оказывал, но Гарднер его ценил. Звонил ему по телефону нередко с какими‑то поручениями — это точно, даже при мне несколько раз было. А после взял его в этот «Мючуал транспортейшн». Келлер хвастал, что может на этой работе что хочешь себе позволять — мол, с главным хозяином у него самые лучшие отношения и тот ему ничего плохого не сделает.

— Это как — с главным хозяином?

— Откуда мне знать? Я слышала, что у Гарднера несколько медицинских бизнесов — разных: тут и клиники, и транспортейшн, и лаборатории.

— А могло быть так, что Гарднер его еще до Америки знал?

— По‑моему, так и было. Где‑то в Европе они когда‑то давно встречались. В России — или еще где?


* * *


Доклад Кима по проверке данных Сэмюэля Гарднера подтвердил сказанное Кристиной.

Гарднер или возглавляемые им компании и корпорации владели двумя десятками компаний, связанных с медицинским бизнесом. Помимо названных, там были компании по медицинской диагностике, несколько магазинов по продаже разного рода медицинских приспособлений населению. Кроме того, Гарднеру принадлежали три офисных здания, «населенные» медицинскими офисами: одно — в Беверли‑Хиллз, другое — в Глендэйле, третье — в Шерман‑Оакс.

Сам Сэм Гарднер, видимо, старался на виду не держаться. Сын богатых родителей, за плечами — безоблачная юность, Йель, где он учился ни шатко ни валко, но окончил без особых эксцессов. С правоохранительными органами дело имел только по мелочам: в студенческие годы наркотики — нет, боже упаси, не распространение — употребление только, однажды пьяная драка на кампусе, а так — ничего. Тишь да гладь.

В зрелом возрасте занялся бизнесом, связанным с медициной. Видимо, бизнесменом был умелым и удачливым, потому что список его компаний день ото дня рос, росли, соответственно, и доходы. Был одним из первых американских предпринимателей, занявшихся поисками возможностей на территории постсоветского пространства. Судя по всему, опять же удачно. Открыл ряд предприятий в Москве, на территории России и сопредельных новых государств.

В дефолт 1998 года добрая половина этих предприятий прекратила существование, но оставшиеся выжили и успешно работают. В те годы, в середине 90‑х, Гарднер довольно часто ездил в Росиию. После перестал. Естественно, через него, точнее через его офис, шла активная деловая переписка, и Потемкин подумал, что и добрая часть предприятий — действительных и мнимых, «виртуальных», так сказать, которые они в отделе «изучали» по компьютеру Сатыроса, — могли в реальности принадлежать Гарднеру. Гарднер с Сатыросом были, судя по базе данных, хорошо знакомы, но тесных отношений не поддерживали. Похоже, Гарднер вообще избегал тесных отношений с кем бы то ни было. Круг знакомств у него был чрезвычайно широк, что при таком размахе деятельности неудивительно, но в личную свою жизнь он очень мало кого допускал.

Жил он одиноко, никогда не был женат. Ни братьев, ни сестер у него не было, из близких родственников — престарелая тетя в Канзас‑Сити, о которой он трогательно заботился, непременно посылал подарки к Рождеству и навещал на день рождения в августе.

И был еще один друг — единственный, с молодых лет. «Ба! — воскликнул про себя Потемкин, дойдя до этого абзаца. — Знакомые все лица!» Потому что другом этим был не кто иной, как Мэлвин Рэдфорд. Потемкин просматривал в свое время информативные данные на конгрессмена, но, честно говоря, очень поверхностно. А видимо, зря… Что же, посмотрим повнимательнее…

Рэдфорд ушел в политику чуть ли не сразу после университета. Работал по организации избирательных кампаний Буша‑старшего, потом получил место в его администрации в Белом доме. Должность небольшая, но престижная. В период Клинтона вернулся в Калифорнию, баллотировался в конгресс.

Со второй попытки был избран, и теперь неизменно заседает в конгрессе — вот уже который срок. Мэлвин Рэдфорд — о нем говорят как о политике с серьезным настоящим и большим будущим, и он во всем старается этой репутации соответствовать. Женат, двое детей. В отличие от Гарднера общителен и контактен. Любит и умеет взаимодействовать с людьми, а это — залог успеха в политике. Опять же, в отличие от Гарднера, не избегает контактов с журналистами. Напротив — у Потемкина, когда он читал интервью с Рэдфордом за последние годы, создалось впечатление, что он руководит созданием и поддержанием в нужном тонусе и статусе своего имиджа в СМИ так, как умелый костровой поддерживает пламя костра на нужном уровне: чтобы не разгоралось чрезмерно — так, что приходится отодвигаться от огня, и чтобы не затухал огонь — ни в коем случае! Интервью были сделаны грамотно — разнообразные, с должным чувством юмора, дающие читателю образ человека, который, будучи достаточно близок к вершинам власти, все‑таки хорошо знает и чувствует дела и заботы простого американца.

С Сэмом Гарднером — отношения теснейшие. Но в числе многочисленных друзей‑приятелей Рэдфорда Гарднер решительно стоял совершенно особняком. Рэдфорд и члены его семьи — чуть ли не единственные, кого Гарднер принимает дома. Довольно часто они проводят вместе выходные — либо в горах Сьерра‑Невады, там имение у Гарднера, либо — в Техасе, на ранчо Рэдфордов.

Есть какие‑то смутные слухи, что Рэдфорд не раз и не два помогал Гарднеру в его работе — скажем, содействовал прохождению законопроектов, выгодных бизнесу Гарднера. А были вроде бы случаи, когда он способствовал благополучному завершению некоторых сделок, которые могли кому‑то показаться сомнительными… И написал об этом статью какой‑то журналист — года три назад. А известно, как современная пресса умеет раздувать скандалы — и тут ей никто не помеха, не то что конгрессмен, а даже и президент страны. Олег, однако, понимал, что для того, чтобы кампания в прессе и на телевидении набрала нужные обороты, в дело должны вступить определенные силы, которые эту кампанию поддерживают. И чем влиятельнее эти силы, тем больший общественный резонанс достигается.

В данном случае та публикация, в которой выражались сомнения в моральности, скажем так, взаимодействия Гарднера и Рэдфорда, осталась единственной. Не нашлось, значит, желающих раздувать этот скандал, а с другой стороны, может, и вправду материалов для скандала не было, кто знает?

Ценные дополнения к информации на Гарднера пришли из России. Шлыков на запрос Олега отреагировал немедленно — видимо, памятуя о недавней оперативности Потемкина в ответ на его запрос. Сообщил он следующее: Гарднер в 1995 году в Москве работал «под прикрытием» известной тогда чеченской группировки. Отношения с этой группировкой в период становления бизнеса были тесными. Сэм Гарднер, прагматик по натуре, понимал, что в России того времени иначе делать бизнес невозможно. Саид, глава группировки, ценил Гарднера и берег. В отличие от иных, быстро возвысившихся в те годы и так же быстро канувших в Лету преступников, Саид видел дальше многих и понимал, что первая цель — выжить. Но так же ясно понимал Саид, что эта первая цель — лишь подспорье для достижения главной цели — получения реального богатства и реальной власти. А потому богатый американец, хорошо воспитанный, не пытающийся хлопать собеседника по плечу (Саид этого не выносил), джентльмен, никогда не повышавший голоса и выказывавший все необходимые для Саида признаки уважения, заработал доверие и признательность недоверчивого от природы горца. Сотрудничество было взаимовыгодным — преступным группировкам той поры и в голову не пришло бы строить такие бизнесы, как строил Гарднер, а он не смог бы ничего реализовать без их поддержки. Деньги зарабатывались уже тогда немалые — и честно делились. В результате Саид не только помогал Гарднеру в те годы в России, он очень прислушивался к его мнению, к его практическим советам. И оберегал Сэма, вот для этой цели и был приставлен к нему Люкас Келлер — единственный из членов группировки, во‑первых, говоривший по‑английски, а во‑вторых, имеющий опыт общения с иностранцами. Люкас и его брат Рино примкнули к группировке примерно за два года до приезда Гарднера. Детство и юность в Аргентине, кодекс понимания мужской чести, нравов и обычаев у испанцев и горцев во многом схожи — видимо, поэтому Келлеры работали с чеченцами. Хотя могли быть и другие причины, кто знает?

Работу телохранителя и советника Люкас Келлер, очевидно, выполнял неплохо. Советником он был, разумеется, не в вопросах бизнеса — просто Сэму Гарднеру, совершенно не знавшему и не чувствующему многого в жизни незнакомой для него страны, чисто практические советы требовались на каждом шагу, иначе можно было попасть впросак. А в те крутые годы — и жизни лишиться. Но Люкас Келлер, как пишут в служебных характеристиках, вполне соответствовал занимаемой должности.

Итак, Гарднер уехал, но связь его с Келлером не прервалась. В записке Шлыкова высказывалось предположение, что Гарднер вполне мог приложить руку к неожиданному для многих членов группировки отъезду Келлера в США. Ходили разговоры, что над Келлером к этому времени сгущались тучи, в группировке «бригадиры» поговаривали, что он, как говорят в тех кругах, «высоко занесся»… Так или иначе, информатор сообщал, что свой отъезд Люкас готовил в тайне. Саид, наверное, был в курсе дела — но, может быть, у Саида с перемещением Люкаса за рубеж были связаны свои планы. А брат Люкаса, Рино, уезжать не захотел. У него, в отличие от Люкаса, была семья и планы открыть собственный бизнес.

Дальнейшее известно. Келлер оказался в Штатах и начал безбедную, но однообразную жизнь скромного рабочего. До этого скромного уровня эмигранту, особенно немолодому уже, тоже не так легко дорасти — и тут уж помощь Гарднера была налицо. Люкасу не пришлось проходить терзаний и унижений, через которые проходят многие иммигранты. С самого начала у него был, как говорится, кусок хлеба, а это значит — благоустроенная квартира в благополучном районе, недурной автомобиль — может, не новый, но фирмы «Вольво», которую Келлер любил, и все небогатые (но и не бедные) блага массовой культуры.

И все это — благодаря незримому Сэму Гарднеру, который в давние года выделил Люкаса Келлера из прочих.

Интересная деталь: при первичной проверке телефонных разговоров Келлера Сэма Гарднера не было ни среди его абонентов, ни среди тех, от кого он получал звонки. Соответственно — это Ким признал с сожалением, — он дальше и копать не стал. А копать особенно и не надо было. Нужно было обратить внимание на то, что при обыске в квартире Келлера найдено еще два телефона. Один из них был старый и не использовался уже. Таковым посчитали и второй. И ошиблись. При перепроверке выяснилось, что этот телефон хоть и старый, но вполне рабочий. И еще — что звонит на этот телефон исключительно Сэм Гарднер, и звонки Люкаса с этого номера адресованы именно ему.

Дальше — больше. Интенсивность телефонного общения Гарднера и Келлера в дни перед убийством была гораздо выше обычной. И еще немаловажная деталь — «Ругер» 22‑го калибра, вложенный в руку убитого Фелпса, принадлежал Альфонсо Перейра, садовнику Гарднера. Допрошенный Перейра божился, что потерял пистолет за неделю до убийства и все собирался заявить в полицию, да времени не выбрал…

Картина наконец как будто становилась ясной. Но, чтобы эта ясность была окончательной, требовалось, чтобы Люкас Келлер заговорил.


* * *


Олег стоял у окна приемной Фелпса и глядел на тихую улочку, когда у подъезда клиники остановился серый BMW и из него вышла стройная высокая женщина, державшаяся очень прямо. Потемкин по фотографиям узнал Кэрон Ронсфельд и, невидимый с улицы, наблюдал за ней.

Кэрон не спешила войти в дом, она отошла на другую сторону дороги, пошла налево, до тихого перекрестка, и уже оттуда, обернувшись, долго смотрела на Шеппард‑Хауз. Так долго, что в нормальном европейском городе наверняка бы привлекла внимание прохожих — на что эта элегантная дама смотрит так пристально? Но в Лос‑Анджелесе почти нет пешеходов, стало быть, и прохожих нет, и никто не мешал Кэрон.

И вот она двинулась по тротуару вверх, обратно, к особняку, не отрывая от него глаз. «Что она вспоминает? — думал Олег. — Как они шли здесь с Фелпсом тридцать пять лет назад? Каким прекрасным казалось им все вокруг — и этот мир, и этот огромный город, празднующий Рождество, куда они попали из своей тихой провинции? И этот особнячок на горном склоне — сказочный домик, почти игрушечный… Никогда, никогда не можем мы предугадать, мечтая, что готовит нам жизнь в действительности…»

Между тем Кэрон вошла в клинику, и Потемкин поспешил из приемной, чтобы встретить ее у лифта. Ронсфельд в жизни оказалась именно такой, как рассказывала о ней Сандра, — простой в общении и располагающей к себе с первой минуты. Отказалась от кофе, не захотела зайти ни в приемную Фелпса, ни в кабинет.

— Зачем? — сказала она просто. — Все равно ничего уже не вернешь… После визита вашей сотрудницы я много думала: почему Ричард написал мне это письмо? Судя по тому, что она мне рассказала, его смерть была полной неожиданностью для всех. Но, видно, он чувствовал что‑то… У Ричарда была эта способность — предчувствовать. — Кэрон тряхнула головой, словно отгоняя наваждение. — Ладно, теперь и это не имеет значения. В жизни ему это не помогло. Не зря говорят, что нет пророка в своем отечестве.

— Хотите пройти к сейфу?


Они спустились в подвал. Потемкин открыл замок на двери.

— Как вам рассказали, все это было наглухо замуровано, — пояснил он. — А помещение было набито бумагами, точнее медицинскими файлами с историями болезней тысяч пациентов. Сейф стал виден только потом, когда их убрали.

Кэрон подошла к сейфу и, не вынимая ключа, положила руку на дверцу.

Потемкин спросил негромко:

— Если хотите, я оставлю вас одну.

— Нет… — Кэрон помедлила. — Вы не мешаете.

Она постояла еще немного, потом, решившись, достала из сумочки ключ и вставила в прорезь. Ключ подошел. Щелкнул замок, отворилась толстая дверца. Сейф был почти пуст — только маленькая коробочка темно‑синего бархата и лист бумаги.

В коробочке было серебряное кольцо с крупными темно‑синими сапфирами. Кэрон аккуратно достала его, бережно повернула — и отблески отраженных лучей будто озарили полумрак комнатки. Странно: синий — холодный цвет, а лучи казались теплыми…

— Кольцо матери Ричарда, — выговорила Кэрон негромко. — Семейная реликвия.

Она медленно развернула сложенный вчетверо лист бумаги. Всего две строчки было на листе, а Кэрон держала его в руках и глядела на него долго‑долго.

Потом опустила письмо и повернулась к Олегу.

— Судьба распорядилась так, что именно вы, чужой человек, со мной в эту минуту, а я верю судьбе. Хотите взглянуть? И никто больше этого не увидит…


На бумаге были две строки:

«A man remembers the three women: the first, the last, and the only one. I only remember you»[9].

Далее — подпись, число и место — Вудланд Хиллз, Шеппард‑Хауз.


* * *


На этот раз с Келлером работали вплотную — не пытали, нет, конечно, но изнурительные многочасовые допросы, когда следователи сменяли один другого, дали понять Люкасу, что ситуация, которую он считал для себя психологически комфортной, закончилась и уже не вернется.

Когда Олег вошел к Келлеру, тот выглядел усталым, но продолжал упорно молчать. Потемкин и не ожидал другого.

— Вы помните, как мы с вами общались в прошлый раз? — спросил он у Келлера по‑русски. Тот кивнул.

— Я рад, что после того нашего разговора вы посоветовались с адвокатом и решили признаться в совершенном убийстве профессора Фелпса. Это был дальновидный шаг с вашей стороны.

Келлер смотрел на Потемкина выжидающе. Добрый следователь после суточного жесткого допроса — значит, готовится какая‑то западня. Тем не менее он помнил Олега по предыдущим встречам — тот вел допросы четко, не размениваясь на мелочи. Кроме того, судя по всему, понимал Келлер, человек, сидящий перед ним, знал больше и обладал большей властью, чем рядовой следователь. А потому Келлер прервал молчание:

— Сигарету… И гамбургер с беконом. Мне целый день жрать не давали…

Сигареты Олег на такие допросы всегда носил с собой. Насчет гамбургера — попросил Лайона заказать. Открыл пачку красного «Мальборо», протянул Люкасу сигарету, подвинул зажигалку. Дождался, пока человек, сидевший напротив, с наслаждением сделает первые затяжки, и продолжил:

— Да, ваше первое признание было верным шагом. Теперь я жду, что вы пойдете дальше по этому верному пути.

— Что такое? — Люкас, похоже, в ту минуту и впрямь не соображал, куда клонит Потемкин.

— Во‑первых, в том, что я тогда рассказал об обстоятельствах убийства, все ли было точно?

— По большей части. Не помню, может, детали какие отличались.

— Но, в общем, вы убили Фелпса именно так, как мы с вами говорили, верно?

— Верно, и я сказал, почему это сделал.

— К этому мы еще вернемся. А совершив убийство, кому вы почти сразу позвонили?

— Дятлову. Он меня просил информировать.

— О чем? Об убийстве?

— Да нет, он ничего не знал об этом. Он просил позвонить, когда я от Фелпса выйду, — поручение у него какое‑то было, что ли…

— Так. И что он вам поручил?

— Ничего. Слышно было плохо. А перезванивать у меня куража не было.

— А потом кому вы позвонили?

— А потом — никому.

— Припомни хорошенько, Келлер. Мы с тобой здесь не в прятки играем. Кому ты позвонил, убив Фелпса. Подумай, прежде чем отвечать!

— Нечего вспоминать, начальник. Никому не звонил.

— А как насчет Сэма Гарднера? Ты ведь ему звонил через десять минут после убийства. И потом еще вечером звонил. И утром того дня — тоже звонил… Припоминаешь теперь? Распечатка на все твои разговоры с Гарднером лежит у меня в столе. Ты ведь человек технически не очень грамотный — ты даже из своего телефона отметки об этих разговорах не смог удалить. Но если бы ты даже в точности выполнил инструкции Гарднера и их удалил — все равно на сервере, обслуживающем вашу мобильную связь, все сохранилось.

Келлер понуро молчал.

— Послушай, мы знаем о твоих отношениях с Гарднером. И как они начались в Москве, и как ты его не раз выручал, и как он тебе за это признателен. И знаем, что сюда тебе помог выехать Гарднер, а Саид разрешил отъезд — чтобы ты ему тут оказал кое‑какие услуги. Но об этом после. Сейчас я хочу убедиться, что ты меня полностью понимаешь. Если хочешь, давай перейдем на английский, чтобы тебе легче было.

— Говори по‑русски.

— Нет, это ты говори…

— А что я тебе скажу? Да, разговаривал я с Гарднером. И в тот день, и до того дня, и после. Это ничего не доказывает.

— А это — как посмотреть. Ты, говоришь, убил из ревности, верно? Для чего же тогда эта записка: NOTHING PERSONAL? Когда у тебя, по твоим словам, как раз все было очень даже рersonal. И дальше — пистолет, который садовник Гарднера вдруг так вовремя потерял, неожиданно оказывается у тебя… Звонишь ты, убив человека, сразу Гарднеру. А с Дятловым — это ты придумал забавно. Позвонить, стрелки перевести… Не просил он тебя ни о каком звонке. А Гарднер просил. Точнее, велел позвонить и подтвердить, что твоя работа выполнена. Ты что же думаешь, присяжные поверят, что Гарднер так интересовался твоим убийством на почве ревности? Жди…

Снова угрюмое молчание Келлера. Впервые с момента ареста он оказался в ситуации, к которой не был готов.

Потемкин продолжал без нажима, мягко:

— Тебе объяснили, что за убийство на почве ревности тебе много не дадут. Пообещали хорошего адвоката. А ты знаешь, что Гарднер свои обещания выполняет. И вот ты хорошо заработаешь на безбедную старость, получишь мягкий приговор, отсидишь половину — и выйдешь, и станешь наслаждаться обеспеченной жизнью, так ведь? А я тебе скажу, Люкас, доктор, которого ты убил, излечил тысячи людей и мог бы еще десяткам тысяч помочь. Он стал Гарднеру поперек пути — и тебе велели его убрать. Объяснили, что риск невелик. Так?

Келлер покачал головой и уставился в пол.

— Так, конечно. Но вот что я тебе сообщаю совершенно официально: с теми уликами, что есть сейчас, мягкого приговора ты не получишь. Убийство первой степени. Значит, электрический стул. Инъекции в этом штате вроде бы отменили… Но смертную казнь в Калифорнии не отменят, не надейся… А не казнь — тогда пожизненное заключение, это в лучшем случае. Единственный твой шанс — пойти на сотрудничество со следствием. Расскажешь откровенно про Гарднера — тогда у тебя есть шансы выжить и выйти через какое‑то время из тюрьмы. И даже спрятаться тебе, может быть, помогут. Это твой шанс. Все теперь зависит от тебя и от того, что ты расскажешь.

Потемкин чувствовал, что Келлер находится на грани. Люкас боялся Гарднера — это точно, но и становиться для него козлом отпущения в таком раскладе Люкас тоже не собирался.

И Олег понял, что время пришло. Он огляделся с видимым безразличием и, наклонившись через стол к Келлеру, сказал ему доверительно:

— Ты ведь знаешь, откуда я приехал, верно? А я знаю, что твой братец Рино в Москве сейчас неплохо живет, успешный бизнес у него и семья хорошая.

— Не трожь Рино, ты! — У Келлера заблестели глаза. — Он завязал давно, при чем тут он?

— Ты знаешь, Люкас, другой твой и Гарднера общий знакомый любит Бенджамина Франклина цитировать. Соображаешь, о ком я? Так вот, Бенджамин Франклин говорил — бывают ситуации, для которых нет срока давности, все в руках божьих. Я думаю, мы с тобой друг друга поняли.


* * *


Резкий, бесцеремонный стук: «Откройте двери! ФБР!»

И, отстранив открывавших, пять человек в бронежилетах с надписью FBI, с пистолетами в руках ворвались в дом конгрессмена Мэлвина Рэдфорда, поставили лицом к стене самого законодателя, его жену Лиз вместе с какой‑то еще женщиной (родственницей, гостившей в Лос‑Анджелесе, как потом оказалось), кухарку, уборщицу и повара. ФБР в иных ситуациях не стесняется некоторой театральности — была бы делу на пользу. Когда к тебе в дом в уютном уголке Бель‑Эйр, где усадеб дешевле пяти миллионов попросту нет, утром с громким топотом вваливаются пятеро с оружием в руках — это производит впечатление.

— Кто у вас тут старший? Вы вообще понимаете, чей это дом? Агент, вам что, надоела ваша работа? — Рэдфорд был не на шутку взбешен — меньше всего он ждал подобного начала рабочего дня. Однако вошедшие, судя по всему, были подготовлены к такой именно реакции.

Трое с пистолетами бросились наверх, в спальни, и оттуда донеслись крики: «Чисто!», «Никого!», «Чисто»…

Двое оставшихся подошли к Рэдфорду.

— Мэлвин Рэдфорд? Именем закона вы арестованы. Сложите руки за спиной.

— Можете передать вашему начальству, что я гарантирую им крупные неприятности. И в очень скором времени, — произнес красный от гнева Рэдфорд очень спокойно и внятно. Но руки за спиной послушно сложил.

Если его слова и произвели впечатление на агентов, то внешне это было никак не заметно. Пока один из вошедших деловито надевал на конгрессмена наручники, другой произнес необходимые слова:

— Мэлвин Рэдфорд, вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете свои права?

Рэдфорд мрачно кивнул и, сопровождаемый агентами, двинулся к джипу с затемненными стеклами. Из дверей соседних домов смотрели соседи — при подъезде агенты не выключали сирену, на крышах черных внедорожников и перед радиаторами и сейчас мигали красные и синие огни.

Три автомобиля один за другим проследовали по обычно тихой улочке и свернули на магистраль. Почти правительственный кортеж — только мотоциклистов сопровождения не хватает.

Впрочем, еще два автомобиля остались у дверей дома конгрессмена, где начался обыск. Никаких неожиданностей он не принес, но уже совсем перед уходом неугомонный Коммингс решил разгрузить морозильную камеру. И оказалось, не зря — в плотном пластиковом пакете были запечатаны девяносто четыре тысячи долларов стодолларовыми ассигнациями. Об их происхождении жена конгрессмена Лиз ничего не могла сказать.


* * *


Примерно такие же события произошли в то утро в доме Сэмюэля Гарднера. Хозяин был арестован и доставлен в ФБР, где ему было предъявлено обвинение в организации убийства профессора Фелпса. А дома у него был произведен тщательный обыск. Ни наличных, ни драгоценностей в доме Гарднера не нашлось, зато было изъято значительное количество материалов по его медицинским бизнесам, изучением которых немедленно занялись.


* * *


Прошло три дня.

«Афера века!», «Разнузданный бандитизм», «Массовые аресты медицинских грабителей!» — все первые полосы газет пестрели этими заголовками. А дальше шокированные обыватели читали:


«В минувший вторник ФБР и полиция США задержали более сотни мошенников, занимавшихся хищением средств, которые были выделены по программе медицинского страхования.

Большинство арестованных — это врачи, владельцы аптек и хозяева клиник… Известно, что десятки подозреваемых были задержаны в Лос‑Анджелесе. Кроме того, аресты прошли в Детройте, Нью‑Йорке, Майами, Хьюстоне и Тампе. В этой операции участвовали более 400 сотрудников правоохранительных органов.


По данным прокуратуры, злоумышленники похитили 260 миллионов долларов из фондов американской федеральной программы оказания помощи престарелым и инвалидам Medicare. Они выставляли счета за ненужные или несуществующие медицинские услуги. Например, в Лос‑Анджелесе один врач представил фальшивые документы о лечении пациентов на дому, на основании которых мошенники получили 23 миллиона долларов.


Кроме того, обвиняемые платили престарелым людям взятки за то, чтобы они разрешали пользоваться их именами при предъявлении фальшивых документов на денежную компенсацию.


В последние годы, когда американские власти усилили борьбу с мошенничеством в сфере медицины, были арестованы уже более 1,9 тысячи человек. Суммарный ущерб от их деятельности оценивается в 6 миллиардов долларов. Один из руководителей расследования, сотрудник Минюста NN, назвал произошедшее «разнузданным бандитизмом».


Для сбора улик следственные органы использовали сотрудников полиции, работающих под прикрытием, скрытые камеры и слежку по GPS.


Отметим, что в мошенничествах с медицинскими страховками оказались замешаны и русские эмигранты. Буквально на днях в Калифорнии был вынесен приговор двум обвиняемым — MM и RR. Они владели в США компанией, оказывавшей услуги по перевозке пациентов, преимущественно проходящих процедуру диализа и включенных в программу медицинского страхования Medicare.


MM с ведома RR вместе с остальными сообщниками из компании дал указания нескольким сотрудникам компании скрывать от этих пациентов состояние их здоровья, переделывать документы, необходимые для возмещения расходов, и создавать фиктивные основания для перевозки, в которой не было медицинской необходимости.


За последние три года министерство здравоохранения США было вынуждено отобрать лицензии у 17 000 фирм, оказывающих услуги по программе Medicare и Medicaid.


* * *


На следующий день после массовых арестов Потемкин пригласил целую группу людей в комнату переговоров Шеппард‑Хауза. Состав приглашенных был разнородным, на первый взгляд странным даже: вдова Фелпса Зоя, ее подруга Элен и приятель Грэг, помощница профессора Кристина, по настоятельной просьбе Олега приехали из Ла Хойа Кэрон Ронсфельд, из Сан‑Франциско — Клод Блументаль. Присутствовали помощники Потемкина — Лайон, Сандра и Ким — и адвокат покойного доктора Фелпса Артур Гринберг.

Провести итоговую встречу в Шеппард‑Хаузе Потемкин решил давно. Здесь работал покойный Фелпс, здесь был убит, здесь в тайнике хранился архив, сыгравший в его жизни роковую роль. Этот особняк был связан и с его первой любовью. И, как выяснилось, много чего другого было связано с Шеппард‑Хаузом…

Потемкин стоял у окна, пока собирались приглашенные. Какие разные люди, разные мысли, разные настроения… Его команда — Сандра, Лайон и Ким. Золотые ребята. Сейчас — мрачноватые, сосредоточенные. Потемкин их понимал: с одной стороны — завершилось сложное дело, и настроение вроде должно быть приподнятое. С другой — даже они, сотрудники группы, до сих пор не имели полной картины происходящего. Что же, работа есть работа. Не всегда и не все знают даже свои.

Зоя появилась, одетая скорее как для званого ужина, чем для прихода на место работы убитого мужа. Правда, она никогда и не делала вид, что глубоко переживает убийство. Поздоровалась и устроилась с недовольным видом у длинного стола, всячески выражая свою поддержку и заботу Элен, друг которой Сатырос был вчера арестован. Партнер Зои — Грэг, актер, тоже присутствовал. Он не произнес за весь вечер ни слова, но вид у него был, как обычно, сосредоточенный и многозначительный.

Кристина осталась после работы — только белый халат сняла и прическу поправила. Выглядела озадаченной и слегка испуганной — у нее не было опыта присутствия на таких встречах, как нынешняя, и она робела. «А между тем, — подумал Олег, — она помогла в этом деле, пожалуй, побольше, чем другие…»

Кэрон и Клод обнялись в коридоре у дверей. Не по‑американски обнялсь, когда объятия — акт чисто символический. Обнялись крепко и дружески. Видно было, что эти люди друг другу важны и дороги. Наверняка давно не виделись и, пока не начался общий разговор, оживленно беседовали вполголоса.

Адвокат вел себя индифферентно — видимо, был привычен к любой обстановке.

Ровно в пять Потемкин, подойдя к столу, поблагодарил всех за согласие присутствовать и коротко представил каждого.

— Дело об убийстве, случившемся здесь, в Шеппард‑Хаузе, оказалось многослойным и запутанным. Хочу сразу подчеркнуть — вчерашние аресты никак не связаны с убийством Фелпса. Арестованным предъявлены обвинения, касающиеся преступлений в области страховой медицины. Основное расследование в течение долгого времени вело ФБР. Нашим коллегам пришлось основательно поработать, но результаты убедительные.

Мы сегодня здесь, чтобы поговорить о других преступлениях — о самом убийстве профессора Фелпса, о связанном с ним убийстве его бывшей сотрудницы Саманты Ривера и о серии покушений на сотрудников правоохранительных органов, это убийство расследовавших.

— Мы ничего не знаем о покушениях, — заявила Кэрон, обведя взглядом собравшихся.

— Верно. Поэтому, с вашего позволения, я с них и начну. Случайными они быть не могли. Судите сами: на горной дороге вечером на меня несется вэн без огней. Повезло — успел увернуться. И это было началом целой цепочки событий. Через несколько дней кто‑то демонстративно оставил под багажником нашего автомобиля канистру, полную бензина, и зажигалку. Мол, на этот раз машину не сожгли, но в следующий раз — берегитесь. Автомобиль стоял неподалеку от дома Саманты Ривера — мы с консультантом Амальдено, присутствующей здесь, как раз в это время с Самантой беседовали. И договорились встретиться с ней на следующий день у нас в офисе. Но Саманта была убита вечером, после нашего ухода. Кому‑то очень не хотелось, чтобы она говорила… Позже я расскажу, как расследовалось это убийство. А пока — дальше, по цепочке… В багажнике моего автомобиля в Палм‑Спрингс было обнаружено (по чистой случайности, кстати) взрывное устройство. А был я в Палм‑Спрингс в гостях у господина Сатыроса…

— Почему вы не говорите, что благодаря Сатыросу вы и обнаружили это устройство? — высоким взволнованным голосом заговорила Элен. — Что именно он и поднял тревогу?

Олег поднял руку, прося внимания.

— В свое время… А сейчас — давайте вернемся к тому вэну в Вудланд‑Хиллз. Чтобы спастись, я запрыгнул на живую изгородь — больше некуда было, — и, когда вэн пронесся в сантиметрах от моего лица, я увидел узкую зеленую полосу над окнами автомобиля. И это все. Увидел — и забыл. И честно говоря, думал, что никогда этот вэн мы не найдем. Но вот Лайон Гринвальд, наш сотрудник, который тоже здесь присутствует, вернулся из своего похода в «Мючуал грин транспортейшн» и рассказал много интересного. Тогда, проглядывая снимки, которые Лайон сделал, я вдруг увидел на стоянке фирменные вэны этой компании. И были они очень похожи на тот, печально мне знакомый… И у каждого над окнами была узкая зеленая полоса, точно такая, как я видел.

Тут появилось что искать. Ким, наш сотрудник, взялся за дело, и очень скоро мы знали, что все вэны из отделения компании в городе Бурбанк — это близко, это Лос‑Анджелес, — в тот вечер, когда была попытка наезда, стояли на месте, в гараже. Зато поздно вернулся в гараж такой же вэн из отделения компании в Сан‑Бернардино. Туда езды — полтора часа. Поясню: отделение компании в Бурбанке принадлежит Гарднеру. Отделение в Сан‑Бернардино принадлежит Майклу Сатыросу. По данным компании, шофер вэна выполнял в этот вечер какую‑то работу в Лос‑Анджелесе. Дальше — больше. Этот же вэн, оказывается, был в Лос‑Анджелесе в тот злосчастный вечер, когда мы с консультантом Амальдено беседовали с Самантой Ривера. И в тот же вечер Саманта была убита… Кстати, канистра, которую оставили у нашей машины, была маркирована. Ярлык грязный, затертый, но эксперты восстановили на нем адрес фирмы из Сан‑Бернардино. Фирмы Сатыроса.

— Разве вы не понимаете, что Сатыроса хотят подставить! — выкрикнула Элен.

— Нам о многом пришлось подумать… — продолжал Потемкин. — Мы перебирали самые разные варианты. Точку помогло поставить упомянутое взрывное устройство в моей машине… Дело было, повторю, в Палм‑Спрингс, в казино «Аква Каллиенте». Мы там встречались с Сатыросом и долго беседовали о Фелпсе. Потом Сатырос проводил меня к автомобилю — и вот вам бомба в багажнике. Да, если бы не Сатырос — я бы с ней и уехал. А так… Бомбу обезвредили, но кто ее подложил? Тоже поначалу вроде бы никаких концов, глухо. Но тут неожиданно помог местный руководитель службы безопасности. В казино, как вы знаете, с этим все в порядке. Такого наблюдения, как ведется в игорных залах, пожалуй, и в конгрессе нет. Так вот, этот руководитель, Келвин Кранц, в прошлом — морской пехотинец, узнал по записи на камере человека, подложившего ящик. Некий Рик Линелл, в прошлом — прекрасный программист, а ныне — субъект опустившийся и постоянно находящийся на грани нищеты. А точнее, даже за гранью. Нет, он не наркоман, не алкоголик. Он — игрок. И у него это приняло патологический характер, образовалась зависимость — ничуть не лучше наркозависимости. Его хорошо знали сотрудники и без труда нашли, да он ничего и не отрицал. Объяснил, что коробку ему передали, сказали, что это сюрприз для владельца «Кадиллака» (и ведь не обманули!). Заплатили сто долларов. А он был как раз в проигрыше, стоял у банковского автомата и боролся с искушением снять со счета последние деньги. И, если бы не этот ящик, наверняка бы снял деньги и оставил семью голодной, как бывало уже не раз…

Объяснения Рика о «заказчике» были крайне невнятными. Передал ящик худощавый высокий человек, скромно одетый. Ничем не примечательный. На правой скуле, кажется, ссадина. А может, просто свет так падал. Словом, мало толку. А казино «Аква Каллиенте», напомню, расположено в прекрасном пятизвездочном отеле. Мы проверили, нет ли знакомых среди тех, кто в эту ночь в отеле остановился. И представляете себе — был там этой ночью Рауль Менендес из Сан‑Бернардино. Работает шофером… Где? Опять — на фирме Сатыроса.

Потемкин сделал паузу и вскользь посмотрел на Элен — но она теперь молчала.

— Включилась полиция вместе с нашими коллегами… Менендес сначала ни в чем не признавался. Но отпираться ему было сложно. Устроили очную ставку с Риком — тот без колебаний опознал человека, вручившего ему ящик. Взяли анализ ДНК — и оказалось, что кожа под ногтями покойной Саманты принадлежит Менендесу. Деваться ему было некуда, и тогда он заговорил. Признался и в убийстве Ривера, и во всех трех покушениях или актах угроз — как хотите…

Судьба у этого Менендеса весьма типичная. Рос в Мексике, в трущобах Гвадалахары. Большая семья, нищета, отец рано умер. Словом, парня растила улица. В четырнадцать лет он впервые оказался в тюрьме. Вышел — и вскоре снова сел… Всего мы о его преступных деяниях, конечно, не знаем, но у него были и тяжкие преступления — и разбой, и попытки убийства… Когда ему было около двадцати пяти, Рауль, скопив деньги «за переход», нелегально пересек границу. Его дальний родственник много лет работает у Гарднера, по этой рекомендации взяли и его. Причем тоже полулегально, на нищенскую зарплату. Потом Рауль решил переехать в Сан‑Бернардино, потому что жизнь там существенно дешевле. Сатырос его принял — по просьбе Гарднера. Но Гарднер, не стесняясь и не спрашивая Сатыроса, загружал парня поручениями разного рода — не только служебными… Менендесу выбирать или тем более отказываться не приходилось. Дамоклов меч депортации висел над ним всегда. Сатырос про «деликатные» поручения ничего не знал. Он вообще был не в восторге от ситуации, когда его работник практически не ему подчинен… Но взаимоотношения между Гарднером и Сатыросом всегда были отнюдь не безоблачными. Дело в том, что поначалу Гарднер помогал Сатыросу войти в новый для него бизнес. А Сатырос, когда окреп, захотел работать полностью самостоятельно — и удачно это осуществлял. На явный конфликт Сатырос пока не шел, просьбы Гарднера выполнял, но их компании конкурировали, и это была жесткая конкуренция. Возникновение открытого конфликта было лишь вопросом времени.

Гарднер это понимал, конечно, а потому в его действиях была и вторая цель: потопить Сатыроса. Или, по крайней мере, скомпрометировать и привлечь внимание следователей к работе Сатыроса… А потому все преступления Менендеса организовывались так, чтобы малозаметные вроде бы следы вели к Майклу Сатыросу. Более того — Менендес получил инструкции, если будет арестован, «признаваться», что все свои задания получал от Майкла Сатыроса. Он так и сделал.

Но следствие насторожили эти прямые и косвенные «наводки» на Сатыроса. А сам Менендес путался в деталях, не мог создать достоверную картину… И мы убедились в том, что и эта часть его показаний «спланирована» Гарднером. Что и подтвердилось. Что же до Сатыроса — он отнюдь не ангел, но в убийстве Саманты и покушениях на работников группы не замешан. Зато к материалам по обвинению Гарднера расследованные полицией и нами эпизоды, несомненно, прибавятся.

— Послушайте, агент, эти попытки запугивания, а то и убийства — не одна, не две — зачем они? Ваши люди продолжали работать как работали, убийца арестован, так в чем же дело? — Клод Блументаль говорил спокойно, но оттенок раздражения присутствовал. Пока — только оттенок…

— Зачем вообще совершаются покушения и убийства, доктор? — Потемкин не повысил голоса, и интонация была самая дружелюбная. — Наехал бы на меня этот вэн в горах — и я сейчас точно не докладывал бы вам о результатах расследования… Произошла трагедия с Самантой Ривера… Она, как теперь ясно, могла стать для обвинения ключевой фигурой. Нашей встрече те, кто боялся, что Саманта заговорит, просто не успели помешать. Но вечером того же дня Саманту убили. А Саманта знала многое. Об архиве Фелпса и о том, как за этим архивом охотились. И о том, что за человек Келлер. И даже о возможном участии Келлера в убийстве доктора Ленни Квинса, происшедшем три года назад, но замаскированном под самоубийство, она тоже знала. Мы передали полиции некоторые дополнительные материалы. Не исключаю, что они будут работать с Люкасом Келлером по этому эпизоду — и это может дать новые штрихи к тому, как расправляются с неугодными, кто бы они ни были.

Сейчас, когда Менендес полностью признался и дал подробные показания, можно говорить о том, что и убийство Саманты, и все эти покушения были инициированы Гарднером. Цель их, и кстати, очевидно, и цель плотной работы с нами конгрессмена Рэдфорда, была одна — любыми путями, так сказать, кнутом и пряником остановить следствие на аресте Келлера. Ненавязчиво помочь нам квалифицировать это убийство как «семейное», на почве ревности… И тогда — убийца найден, дело закрыто, слава нашей полиции, мир праху Фелпса. Все довольны. — Олег оглядел собравшихся.

— А при чем тут вообще конгрессмен Рэдфорд? У вас, господин Потемкин, сплошные загадки… — поинтересовалась Кэрон.

— Я и сам удивлялся поначалу тому, как горячо конгрессмен воспринял это убийство. Но со временем кое‑что приоткрылось. Выяснились тесные связи Гарднера и Рэдфорда. Причем не только дружеские. В трех предприятиях Гарднера совладельцем является сводный брат Рэдфорда — Роберт, который носит другую фамилию. Еще в двух — в советах директоров и в совладельцах — числится жена конгрессмена. Самим нам это вряд ли удалось бы раскопать — федералы из‑за их расследования подняли степень секретности даже для совершенно невинных документов. Но теперь мы это узнали. Господин Рэдфорд настаивал на аресте Келлера не случайно. Он понимал, что такого рода дело нераскрытым остаться не может. Ошибся конгрессмен в одном — он решил, что, когда мы арестуем Келлера и улики против него будут весомыми, мы посчитаем это дело закрытым. Но вот арест состоялся, и я, в ответ на поздравления, искренне уверил конгрессмена, что для следствия все еще только начинается. Потому что если то, что именно Келлер убил Фелпса, доказано, то я совершенно не верил, что Келлер убил профессора на почве ревности. В принципе, ревность — сюжет распространенный. Чуть ли не треть убийств совершаются на этой почве. Но в случае Фелпса — Келлера в этот мотив верилось с трудом. Уж слишком они разные люди.

Так или иначе, почтенный Мэлвин Рэдфорд был моей реакцией недоволен. Он это внешне никак не проявлял — он ведь человек опытный и знает, что проявлять реакции, так сказать, визуально, — последнее дело. И вот начались… странные, а иногда — страшные события, о которых я вам рассказал. Цель — помешать следствию.

— Но почему понадобилось убивать Фелпса именно сейчас? — почти выкрикнул Блументаль. — Я понимаю, недовольство им, опасность того, что Ричард узнал о махинациях со страховками, этот тайный архив — но это все ведь не вчера началось?

— Боюсь, мы теряем время… — поддержала его Зоя.

— А вот тут следует вернуться к материалам, которые нашли при обыске у Гарднера, — подхватил Потемкин. — Среди них есть весьма любопытные. Один имеет прямое отношение к нашей беседе. Это видео, снятое при вашей, Зоя, встрече с конгрессменом Рэдфордом. На диске — помимо всего прочего — и точное указание дня и часа, когда эта встреча проходила. Вы ведь ее хорошо помните, Зоя?

И, выждав паузу, Олег продолжал:

— Для остальных собравшихся — очень коротко. Миссис Фелпс за неделю до убийства встретилась с Рэдфордом, чтобы информировать его о том, что Ричард Фелпс принял окончательное решение баллотироваться в конгресс — по тому же округу, что и Мэлвин Рэдфорд. Фелпс считал, что шансы у него хорошие, но готовил свое выдвижение втихомолку — не хотел преждевременно вызывать огонь на себя. Он и Зое о своем решении не сообщал, видно, отношения у них уже были далеко не радужные. Так что она подслушала его разговор по телефону. И немедленно обратилась к Рэдфорду… Зачем — вот вопрос. «Остановите его! — вот суть ее просьбы. — Фелпса надо остановить, это в наших общих интересах!»

Ну, что касается интересов Рэдфорда — тут все ясно, и вы, Зоя, обратились по адресу. Что до ваших интересов — Рэдфорд их не знал. Посчитал, что вами руководит стремление досадить нелюбимому человеку — и только. Но разговор предусмотрительно записал на пленку — со всеми вашими жалобами на вздорный характер Фелпса, на его связи с женщинами, с Самантой в частности… Что же, эта запись пригодилась…

Рэдфорд вежливо поблагодарил вас за информацию и обещал подумать. Какие были эти думы — мы теперь знаем. Времени до прекращения выдвижения кандидатур оставалось совсем немного, надо было спешить. Потому грязная часть работы была поручена Келлеру — через Гарднера, разумеется. И уже не в первый раз. А в качестве «защитной» выбрана история с Самантой. И саму Саманту тоже решили убрать — так что теперь опровергнуть эту версию труднее.

— Ну да, я не любила Фелпса! Это все знают, — истерически выкрикнула Зоя. — Но зачем мне его убивать?

— Присутствующий здесь господин Гринберг, адвокат покойного, информировал нас, что Фелпс за неделю до случившегося забрал у него свое старое завещание и заявил, что собирается начать с вами процесс развода. Вы, конечно, в курсе того, что стало последней каплей — Фелпс узнал о вашей связи с господином Грэгом, удачно, что он тоже тут.

Незадолго до этого Фелпс получил информацию о смерти своего дяди в Аргентине. Вы об этом тоже узнали — письмо пришло домой, и вы без колебаний вскрыли его. Наследство серьезное — около семи миллионов в акциях и недвижимости… Причем условия дядюшка Фелпса, который, видимо, вас не очень жаловал, поставил такие, чтобы дать племяннику возможность развестись с вами и распоряжаться этими деньгами и имуществом самому. Так что вам надо было спешить, чтобы Фелпс не успел предпринять шагов по разводу.

— Все‑таки я вас недооценила, — сказала Зоя, с холодной ненавистью глядя на Олега. — Жаль, не я была за рулем в том вэне — я бы не промахнулась.

— К сожалению, для вашего ареста нет юридических оснований, — заключил Потемкин. — Но кое‑что профессор успел все же сделать.

Олег жестом пригласил к разговору адвоката.

— По новому завещанию профессора Фелпса, — худощавый аккуратный Артур Гринберг поправил хорошего тона муаровый галстук, — составленному с соблюдением всех формальностей, предусмотренных штатом Калифорния, наследство скончавшегося в Аргентине господина Найдорфа, завещанное Ричарду Фелпсу, будет помещено во вновь образуемый Фонд помощи студентам‑медикам, пожизненным президентом которого по воле покойного назначается Кэрон Ронсфельд.


* * *


«Правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой».

Олег Потемкин отложил зачитанную книжку Оскара Уайльда в бумажной обложке. Эта книга останется здесь, в Шерман‑Оакс, в доме Хопкинса. Гэри давно уже сказал Олегу: «Ты оставляй здесь какие‑то свои вещи, которые тебе могут в будущем понадобиться. Чего каждый раз все начинать с нуля? Все равно же вернешься».

Да, дело закрыто, скоро домой. Потемкин взял на сегодня day off — отгул, попросту говоря. Сейчас уже трудно припомнить, когда у него был выходной. Похоже, и вовсе не было их из‑за этой истории с Шеппард‑Хаузом. Поездка в Палм‑Спрингс? Общение с Майклом Сатыросом? Это отдыхом не назовешь. «Отдых с бомбой в багажнике», — усмехнулся Олег.

Рэдфорд активно работает с адвокатами. Судя по тому, что говорят, он полон энергии и желания отстоять себя. В конгресс он не вернется, это точно, а так… Отсидит свой срок, выйдет. Начнет свою карьеру заново. Юристом? Лоббистом? Тоже почтенная профессия в Штатах.

Гарднеру отказано в освобождении под залог. Обвинения в организации убийства Фелпса и Саманты Ривера и доказательства, собранные группой, добавят ему к федеральным обвинениям. Вряд ли он выйдет из тюрьмы, хотя — кто знает?

Келлер смирился с неизбежным и дал показания на Гарднера.

Менендес предстанет перед судом, и приговор, вероятно, будет суров. Но то, что он чистосердечно признался, возможно, как‑то облегчит его участь.

И Сатыроса арестовали. Многие знакомые по этому делу теперь под стражей. И Дятлов, и Гарди из «Мючуал транспортейшн», и Бортмиллс из ассоциации. У них у всех теперь трудные времена. Судя по тому, что говорил Коммингс, материала, который на них собран, хватит на долгие сроки в тюрьме для каждого.

А с другой стороны — все они люди, много наворовавшие. Богатые, значит. У них достаточно денег на хороших адвокатов. Стало быть, долгое следствие и долгий, иногда очень долгий суд и, возможно, мягкий приговор. А потом — досрочное освобождение за примерное поведение. На свободу. Что же, они не вернутся к старому? Хотелось бы верить.

Многие (это Олег по опыту точно знал) пойдут на сделки со следствием. Это приветствуется. «Раскаявшийся» получает от Фемиды значительное послабление, а следователи приобретают бесценные свидетельские показания, от которых подследственному уж точно не отвертеться.

А вот Фелпса нет. И Саманта погибла.

Уехала к себе в Ла Хойя Кэрон Ронсфельд, вернулся во Фриско Блументаль. С гибелью Фелпса оборвалась последняя нить, которая их связывала с юношеской дружбой и любовью. Да, путь наш — путь потерь… В этом поэты правы.

Погоревали искренне те, кто профессора Фелпса любил, порадовались втихомолку те, кому он мешал. А в общем жизнь продолжается. И вместо арестованных продолжат обворовывание государственных страховок другие Гарднеры и Сатыросы. И другие Рэдфорды будут им помогать. И какие‑то другие продолжатели идей Фелпса будут бороться за справедливую систему медицинского обслуживания. Будут искать правду. Ту самую правду, которая в жизни торжествует далеко не всегда.

Олег Потемкин еще раз взглянул на томик любимого Уайльда.

«Правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой».


Вилла мертвого доктора

Примечания

1

In dubio pro reo — (лат.) сомнения — в пользу обвиняемого.

2

Имеется в виду рассказ «На Малхоланде темно» с тем же главным героем.

3

Сarpool — полоса, по которой могут ехать только автомобили, где находятся как минимум два человека

4

«Зеленый угол» (greennotices) — так называют уведомления, издаваемые Интерполом в отношении активных членов организованных преступных формирований, а также лиц, ранее совершавших преступления, не имеющих процессуальных статусов подозреваемых или обвиняемых. Издаются для предупреждения о возможной опасности, исходящей от таких людей, а также для сбора дополнительной информации и установления зарубежных связей фигурантов.

5

Van Nuys — один из районов Большого Лос‑Анджелеса.

6

Рrexsisting condition — букв. состояние, существовавшее прежде (англ.) — в практике страховых медицинских компаний США, — состояние здоровья, наступившее до того, как пациент пришел в данную страховую компанию. На практике часто означало категорический отказ принимать в компанию клиентов, больных тяжелыми заболеваниями, чье лечение заведомо дорого и невыгодно страховке. Отменено ныне при разработке и осуществлении новой системы медстрахования в США.

7

Red neck (англ.) — красная шея.

8

Sick my duck (англ.) — больная моя утка — игра слов, при перестановке гласных получается грубое ругательство (ред.).

9

A man remembers the three women: the first, the last, and the only one. — Мужчина помнит трех женщин — первую, последнюю и единственную (Р. Киплинг). Я помню только тебя.


Купить книгу "Вилла мертвого доктора" Грич Александр

home | my bookshelf | | Вилла мертвого доктора |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу