Book: Такой чудесный день



Такой чудесный день

Айра Левин

Такой чудесный день

Фантастический роман

Ira Levin

This perfect day

© Ira Levin, 1970

Школа перевода В. Баканова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

В такой чудесный день

Мне повторять не лень:

Вуд, Уэй, Иисус и я —

Все вместе мы Семья.

Погиб Иисус и Вуд,

А Уэй и ныне тут,

Где парки и сады,

И больше нет вражды.

(Считалочка для игры в мяч.)

Часть первая

Детство

Глава 1

Посреди белых бетонных зданий, которые чем дальше от центра, тем становились ниже, расположилась широкая розовая площадка, где около двухсот детей играли и делали упражнения под присмотром десятка воспитателей в белых комбинезонах. Ребята, голенькие, загорелые и черноволосые, лазали сквозь красные и желтые цилиндры, качались на качелях и занимались вместе гимнастикой. В тенистом уголке, на плитах, выложенных мозаикой для игры в «классики», пятеро сбились в тесную, тихую кучку. Четверо слушали, один говорил.

– Они ловят зверей, едят их мясо и носят шкуры, – произнес рассказчик, мальчик лет восьми. – И еще они… это называется «дерутся», специально делают больно – руками, камнями и всякими штуками. Они друг дружку совсем не любят и никому не помогают.

Слушатели широко раскрыли глаза. Девочка помладше усомнилась:

– Браслет не снимается. Никак. – Она потянула пальцем свой собственный, показывая, какой он прочный.

– Снимается, если есть инструменты, – ответил мальчик. – Ведь снимают, когда добавляют звенья.

– На одну секундочку.

– Но ведь снимают?

– А где они живут? – поинтересовалась другая девочка.

– На вершинах гор. В глубоких пещерах. Везде, где их не найти.

– Они, наверно, больные, – сказала первая девочка.

– Конечно! – рассмеялся мальчик. – «Неизлечимый» – значит больной. Их называют неизлечимыми, потому что они очень-очень больные.

Младший из кружка, мальчик лет шести, спросил:

– А терапия?

Его старший товарищ посмотрел презрительно.

– Без браслетов? В пещере?

– Почему они болеют? – продолжал шестилетний мальчик. – У них ведь есть терапия, пока они еще не убежали?

– Терапия не всегда помогает.

Шестилетка изумленно выпучил глаза.

– Всегда.

– Нет.

– Вот те раз! Вы почему сидите так близко? – К ним подошла воспитательница с волейбольными мячами под мышками. – Во что играете? «Где спрятался кролик»?

Дети мгновенно отпрянули друг от друга, образовав круг пошире, – все, кроме шестилетнего мальчика, который не двинулся с места. Воспитательница посмотрела на него с любопытством.

Из динамиков донеслась короткая трель.

– В душ и одеваться, – велела воспитательница, и дети бросились прочь.

– В душ и одеваться! – крикнула она ребятам, игравшим в мяч.

Шестилетка встал, а она присела и озабоченно посмотрела на его хмурое, несчастное личико.

– Что случилось?

Мальчик, левый глаз которого был карим, как у всех, а правый – зеленым, заморгал.

Воспитательница бросила мячи, повернула запястье малыша, взглянула на браслет и мягко взяла его за плечи.

– В чем дело, Ли? Ты проиграл? Ты же знаешь: проиграть и выиграть – одно и то же.

Мальчик кивнул.

– Главное, что весело и полезно для здоровья, верно?

Мальчик снова кивнул и слабо улыбнулся.

– Уже лучше. Немного лучше. Ты больше не похож на старую грустную обезьянку.

Он улыбнулся пошире.

– В душ и одеваться. – Она облегченно развернула его и шлепнула по попе. – Давай, бегом!


Мальчик, которого иногда называли Скол, а чаще Ли, – цифроимя Ли РМ35М4419 – за ужином не проронил почти ни слова, зато его сестра Мира болтала без умолку, и родители не заметили молчания сына. Мать внимательно в него вгляделась, только когда все четверо сидели перед телевизором.

– Скол, у тебя что-то болит?

– Нет.

– Молчит весь вечер, – повернулась она к отцу.

– У меня ничего не болит, – повторил Скол.

– Тогда почему ты такой тихий?

– Ш-ш, – прервал отец.

Экран вспыхнул, настраивалось изображение.

Когда первый час подошел к концу и детям пора было спать, мама направилась в ванную, где Скол уже почистил зубы и отсоединял головку щетки от ручки.

– Что случилось? Кто-нибудь дразнил тебя из-за глаза?

– Нет, – ответил он и покраснел.

– Сполосни, – сказала она.

– Я сполоснул.

– Сполосни!

Он сполоснул чистящую головку, выпрямил ее и повесил на место.

– Иисус сказал. Иисус ДВ. Когда мы играли…

– Что сказал? Про глаз?

– Нет. Никто не говорит про глаз.

– Тогда что?

Скол пожал плечами.

– Про товарищей, которые… болеют и уходят из Семьи. Убегают и снимают браслеты.

Мать встревожилась.

– Про неизлечимых?

Он кивнул, еще больше волнуясь оттого, что она нервничает и что знает слово.

– Это правда?

– Нет, не правда. Нет. Я позвоню Бобу. Он все тебе объяснит.

Она поспешно вышла, на пороге чуть не задев Миру, которая застегивала пижаму.

– Две минуты. Они легли? – спросил в гостиной ее муж.

– Кто-то из детей рассказал Сколу про неизлечимых.

– Злость побери!

– Я звоню Бобу.

– Девятый час.

– Ничего, придет. – Она коснулась браслетом панели телефона, произнесла вслух цифроимя «Боб НЕ 20Г3018», напечатанное красными буквами на карточке под экраном, и нервно потерла руки. – Я чувствовала, что с ним что-то не так. За весь вечер не сказал ни слова.

Отец встал и направился к двери.

– Пойду поговорю с ним.

– Пусть лучше Боб! Уложи Миру, она еще в ванной!


Двадцать минут спустя пришел Боб.

– Он у себя, – сказала мать.

– Вы оба смотрите телевизор. Садитесь, садитесь. – Он улыбнулся. – Волноваться не о чем. Поверьте. Такое случается сплошь и рядом.

– До сих пор? – спросил отец.

– Конечно. И через сто лет будет то же самое. Дети есть дети.

На их памяти Боб был самым молодым наставником, – ему не исполнилось и двадцати двух; только год, как окончил Академию, а ни малейшей робости, наоборот: спокойствию и уверенности позавидовали бы пятидесятилетние.

Боб заглянул в комнату Скола. Мальчик лежал на кровати с книжкой комиксов, подперев подбородок рукой.

– Привет, Ли.

– Привет.

Боб вошел и сел на край кровати. Поставил телекомп на пол, придерживая ногами, потрогал лоб мальчика и потрепал его по волосам.

– Что читаешь?

– «Жизнь и борьба Вуда». – Скол показал обложку. Потом уронил книгу на кровать – она закрылась – и указательным пальцем принялся водить по толстой желтой букве «В» в слове «Вуда».

– Я слышал, кто-то наплел тебе ткань про неизлечимых.

– А это ткань? – спросил Скол, не отрывая глаз от пальца.

– Да, Ли. Когда-то давным-давно было правдой, а теперь нет, теперь – просто ткань.

Скол молчал, ведя пальцем по букве в обратную сторону.

– Медицина и химия теперь более развиты, – промолвил Боб, не сводя с него глаз. – Лет пятьдесят после Унификации товарищи – очень немногие – иногда заболевали, и им казалось, что они больше не товарищи. Некоторые убегали на пустынные острова, в горы, которые Семья не использовала, и жили там в одиночестве.

– Они снимали браслеты?

– Полагаю, да. Зачем браслеты, если все равно нет сканеров, куда их прикладывать? Верно?

– Иисус сказал: они… как это… «дрались».

Боб на секунду отвел глаза.

– Да. Только лучше говорить «вели себя агрессивно».

Скол поднял глаза.

– Они уже умерли?

– Умерли. Все до единого. – Боб пригладил его вихры. – Это было давным-давно. Сейчас такого не случается.

– Потому что теперь медицина и химия больше развиты, и терапия помогает.

– Правильно. И не забывай: в то время было пять разных компьютеров. Стоило только заболевшему товарищу оказаться на другом континенте, с ним полностью теряли связь.

– Мой дедушка помогал строить Уникомп.

– Знаю, Ли. Поэтому следующий раз, когда услышишь про неизлечимых, помни две вещи: во-первых, терапия сейчас гораздо эффективнее, чем много лет назад, а во-вторых, Уникомп следит за нами по всей Земле. По рукам?

– По рукам, – улыбнулся Скол.

– Давай-ка посмотрим, что он скажет про тебя. – Боб поднял на колени и открыл телекомп.

Скол сел и придвинулся, засучивая рукав пижамы над браслетом.

– У меня будет дополнительная терапия?

– Если нужно. Хочешь включить?

– Я? А можно?

– Конечно.

Скол осторожно повернул рычаг большим и указательным пальцами. Загорелись лампочки – голубая, оранжевая, еще оранжевая. Улыбнулся.

Боб, глядя на него, тоже улыбнулся.

– Коснись.

Скол приложил браслет к считывающей панели, и синий огонек рядом с ней превратился в красный.

Проворные пальцы наставника стучали по клавиатуре, потом нажали «ввод»; на экране загорелась одна зеленая строка, другая. Мальчик смотрел, как Боб читает.

Тот взглянул искоса и улыбнулся.

– Завтра в 12:25.

– Хорошо! Спасибо!

– Спасибо Уни! – Боб закрыл телекомп. – Кто сказал тебе про неизлечимых? Какой Иисус?

– Начинается с ДВ33… С двадцать четвертого этажа.

Щелкнули фиксаторы телекомпа.

– Он, наверное, разволновался не меньше тебя.

– Можно ему тоже дополнительную терапию?

– Если надо. Я сообщу его наставнику. А теперь спать, братец, завтра в школу. – Боб положил книгу комиксов на тумбочку.

Скол лег и с улыбкой уткнулся в подушку, а Боб погасил лампу, снова взъерошил волосы мальчика и поцеловал его в затылок.

– До пятницы, – пробормотал Скол.

– Да. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

В зале родители Скола взволнованно встали ему навстречу.

– Он успокоился. Уже почти спит. Завтра в обеденный перерыв дополнительная терапия. Вероятно, немного транквилизатора.

– Просто гора с плеч, – произнесла мать.

А отец добавил:

– Спасибо, Боб.

– Спасибо Уни, – ответил тот и направился к телефону. – Надо помочь другому мальчику, тому, кто ему рассказал. – Он коснулся браслетом телефонной панели.


На следующий день после обеда Скол спустился из школы на эскалаторе на три этажа. Когда он коснулся браслетом сканера на входе в медцентр, индикатор заморгал зеленым разрешительным огоньком; снова зеленое подмигивание перед отделением терапии, и еще раз – на двери процедурной.

Из пятнадцати кабинок работали четыре, и очередь скопилась приличная. Вскоре, однако, Скол уже взобрался на специальную детскую подножку и, высоко засучив рукав, протянул руку сквозь резиновое отверстие. Он, как большой, держал ее неподвижно, пока сканер на той стороне присоединялся к браслету, а теплый и гладкий инфузионный диск скользил по мягкому предплечью. В аппарате заурчало, забулькало. Синяя лампочка наверху загорелась красным, инфузионный диск защекотал, зажужжал и ужалил. Лампочка снова стала синей.

В тот же день Иисус ДВ, мальчик, который рассказал Сколу про неизлечимых, нашел его на игровой площадке и поблагодарил за помощь.

– Спасибо Уни, – ответил тот. – У меня была дополнительная терапия. А у тебя?

– Да. И у других ребят, и у Боба ЮТ. Это он мне рассказал про товарищей, которые болеют и убегают.

– Немножко страшно.

– Мне тоже, – сказал Иисус. – Но теперь такого нет, это было давным-давно.

– Терапия сейчас лучше, – добавил Скол.

– И Уникомп следит за нами по всей Земле.

– Ага.

Подошла воспитательница и подтолкнула их к огромному кругу из пятидесяти или шестидесяти детей, стоящих на расстоянии вытянутой руки и передающих друг другу мяч. Круг этот занял больше четверти всей оживленной площадки.

Глава 2

Имя Сколу дал дедушка. Он всем им придумывал имена вдобавок к настоящим: свою дочь, маму Скола, вместо Анны называл Сюзу; папа был у него Майком, а не Иисусом (и считал это полной глупостью), а Мира – Ивой. Она страшно сердилась: «Не называй меня так! Я Мира! Мира КД37Т 5002!»

Дедушка Ян был странным. Со странной внешностью. Естественно – все старшее поколение отличалось выраженными особенностями: на несколько сантиметров выше или ниже положенного, слишком светлая или темная кожа, крупные уши, кривой нос. Дедушка Ян был и выше, и смуглее других, с большими выпуклыми глазами и двумя рыжеватыми прядями на седеющей голове. Он не просто странно выглядел – он странно говорил, в этом-то и заключалась его главная странность. Хотя дедушка всегда разговаривал бодро и энергично, у Скола возникало чувство, что он так совсем не думает, а думает как раз наоборот. К вопросу об именах, например.

– Изумительно! Чудесно! Четыре имени для мальчиков, четыре имени для девочек! Никаких ссор, все одинаковые! Конечно, мальчиков называют в честь Христа, Маркса, Вуда и Уэя, как же иначе. Верно?

– Да, – ответил Скол.

– Еще бы! И коль скоро Уни дает четыре имени мальчикам, то и девочкам надо четыре, так? Естественно!.. Слушай! – Он остановил Скола, которому тогда стукнуло семь, присел и заговорил прямо в лицо, причем его глаза навыкате плясали, словно он вот-вот засмеется. (Был праздник, и они направлялись на парад по случаю Дня Унификации или Дня рождения Уэя.) – Слушай, Ли РМ35М26Д449977ЬЭЮЯ. Я расскажу тебе кое-что невероятное. Когда я был маленький – ты слушаешь? – существовало больше двадцати разных имен только для мальчиков! Представляешь? Правда! Клянусь любовью к Семье. Ян, Джон, Аму, Лев, Хига, Майк, Тонио! А во времена моего отца их было даже больше, может, сорок или пятьдесят! Вот умора! Имена разные, а товарищи-то все абсолютно одинаковые и взаимозаменяемые! Какая невероятная глупость, да?

И Скол кивал, запутавшись и чуя, что дедушка имеет в виду прямо противоположное и что сорок или пятьдесят разных имен для мальчиков – не глупо и не смешно.

– Только посмотри! – продолжал дедушка Ян, ведя Скола за руку через Парк единства к месту парада. – Совершенно одинаковые! Ну не чудо ли? Те же волосы, те же глаза, цвет кожи, фигура; мальчики, девочки – все одинаковые. Как горошины из стручка. Правда здорово? Разве не супер?

Скол покраснел (у него глаз зеленый, не как у всех).

– А что такое «гарошиныистручка»?

– Не знаю. Была такая еда, пока не появились макси-кейки. Шарья говорила.

Дедушка работал прорабом в ЕВР55131, в двадцати километрах от 55128, где жил Скол с родителями, и по воскресеньям и праздникам приезжал в гости. Его жена, Шарья, утонула во время крушения экскурсионного лайнера в 135-м, в тот самый год, когда родился Скол; больше он не женился.

Другие бабушка и дедушка, со стороны отца, жили в МЕКС10405, и мальчик видел их только по телефону в дни рождения. Тоже странные, но куда уж до дедушки Яна.


Сколу нравилось в школе и нравилось играть. Музей доунификационной истории, «До-У», тоже нравился, хотя некоторые экспозиции наводили страх, например, «копья», «пистолеты» и «тюремная камера», в которой «заключенный» в полосатой форме сидел на нарах и сжимал голову в нескончаемой скорби. Скол всегда смотрел на него – если нужно, даже убегал от своего класса – и всегда после этого быстро отходил.

Нравилось мороженое, игрушки и комиксы. Однажды в центре снабжения он прижал к сканеру браслет и этикетку конструктора. Индикатор замигал красным, и пришлось положить игрушку в корзину для возвратов. Скол растерялся – он ведь пришел в правильный день и выбрал товар из правильной категории. Сзади в очереди кто-то произнес:

– Должна быть причина, мой милый. Позвони наставнику.

Скол так и сделал. Выяснилось, что игрушку не дают временно: он где-то дразнил сканер, снова и снова прикладывая браслет, и теперь Уни учил его больше так не делать. Это было первое в жизни моргающее красное «нет», которое касалось чего-то важного, а не просто запретительный сигнал, когда по ошибке вошел не в тот класс или перепутал день терапии. Отказ расстроил и причинил боль.

Нравились дни рождения, Рождество Христово, Рождество Маркса, День Унификации и День рождения Уэя. Еще больше нравились, потому что были редкими, дни, когда в браслет добавлялись звенья. Новое звено долго-долго блестело ярче других. Потом он про него забывал, а когда спохватывался, все звенья были старыми, совершенно одинаковыми и неразличимыми. Как гарошиныистручка.


Весной 145-го, когда Сколу исполнилось десять, он с родителями и Мирой получил право посетить ЕВР00001 и увидеть Уникомп. Дорога между автопортами заняла час. Сколу казалось, что он никогда в жизни так далеко не ездил, хотя родители говорили, что в полтора года он перелетел из Мекс в Евр, а несколько месяцев спустя – из ЕВР20140 в 55128. Они поехали смотреть на Уникомп в апрельское воскресенье вместе с парой за пятьдесят (чьи-то странные дедушка и бабушка, оба ненормально светлокожие, а у нее к тому же неровно подстрижены волосы) и еще одной семьей, мальчик и девочка в которой были на год старше, чем Скол и Мира. Другой папа повел машину от поворота на ЕВР00001 до автопорта около Уникомпа. Скол с интересом наблюдал, как он переводит рычаг и нажимает кнопки. После стремительного полета было странно снова ехать колесами по земле.

Сфотографировались на фоне белого мраморного купола Уникомпа (белее и красивее, чем на картинах и по телевизору, потому что снежные вершины позади еще величавее, а Озеро вселенского братства – голубее и шире), постояли в очереди, коснулись сканера и вошли в округлый, ослепительно-белый вестибюль. Улыбающийся товарищ в голубой униформе проводил их к очереди в лифт. Подошел дедушка Ян, радостно ухмыляясь при виде изумленных лиц родных.

– А вы что тут делаете? – спросил отец, когда дедушка целовал маму.

Родители сказали ему, что получили право на поездку, но он ни словом не обмолвился, что тоже ее запрашивал.



Дедушка Ян поцеловал отца.

– Решил вас удивить, только и всего. Хотел рассказать моему другу… – он положил большую руку на плечо Сколу, – про Уни немного больше, чем диктор в наушниках. Привет, Скол.

Дедушка наклонился, чмокнул внука, и тот, дивясь, что стал причиной дедушкина появления, поцеловал его в ответ.

– Привет, деда.

– Здравствуй, Мира КД37Т 5002, – серьезно произнес дедушка Ян и поцеловал Миру. Она тоже поцеловала его и поздоровалась.

– Когда вы запросили поездку? – поинтересовался отец.

– Через несколько дней после вас, – ответил дедушка, не снимая руки с плеча Скола. Вместе с очередью они продвинулись вперед на несколько метров.

– Ты же был здесь всего пять или шесть лет назад, – сказала мама.

– Уни знает, кто его собирал, – улыбнулся дедушка Ян. – Для нас делают исключения.

– Неправда, – возразил отец. – Исключений не бывает.

– Словом, я здесь, – сказал дедушка и ласково посмотрел вниз на Скола. – Верно?

– Верно, – ответил Скол и улыбнулся в ответ.

В молодости дедушка Ян помогал строить Уникомп.


В лифт помещалось около тридцати товарищей, и вместо музыки в нем говорил мужской голос – «Добрый день, братья и сестры! Добро пожаловать в Уникомп!» – мягкий, дружелюбный голос, который Скол знал по телепередачам. «Как видите, мы начали движение. Наша скорость – двадцать два метра в секунду. Спуск на пятикилометровую глубину занимает более трех с половиной минут. Данная шахта…» Голос приводил данные о размере здания Уникомпа и его толщине, рассказывал о том, как он защищен от любых природных и антропогенных катаклизмов. Скол слышал все это раньше, в школе и по телевизору, но теперь, когда он в самом здании, внутри его стен, и вот-вот увидит Уникомп, рассказ звучал по-новому захватывающе. Он внимательно слушал, глядя на динамик над дверью лифта. Дедушка Ян все еще сжимал его плечо, словно удерживая. «Мы снижаем скорость, – объявил голос. – Желаю вам приятной экскурсии». Лифт мягко остановился, и створки двери разошлись в стороны.

Снова вестибюль, меньше, чем на первом этаже, снова улыбающийся товарищ в голубом и очередь, на сей раз парами к двойной двери в слабо освещенный коридор.

– Подождите нас! – крикнул Скол.

– Не обязательно идти всем вместе, – успокоил дедушка.

Они отстали от родителей и Миры. Те вопросительно оглядывались – родители то есть, Миру из-за малого роста не было видно. Товарищ впереди предложил их пропустить, но дедушка Ян отказался.

– Нет-нет, ничего. Спасибо, брат. – Он с улыбкой помахал родителям. Скол последовал его примеру.

Дедушка Ян осмотрелся, сияя глазами навыкате и по-прежнему улыбаясь. Его ноздри раздувались в такт дыханию.

– Итак, ты наконец увидишь Уникомп. Волнуешься?

– Да, очень.

Они прошли вперед вместе с очередью.

– Я тебя не виню. Потрясающе! Когда еще увидишь машину, которая выберет тебе профессию и назначит задания, решит, жить тебе или умереть, женишься ли ты на понравившейся девушке, а если да, то будут ли у вас дети и как их назовут. Как тут не волноваться?

Скол, чувствуя себя неуютно, вскинул глаза.

Дедушка Ян, по-прежнему улыбаясь, похлопал его по спине, и они вошли в коридор.

– Иди! Смотри на экспозиции, на Уни, на остальное! Все здесь специально для тебя. Смотри!

Скол взял наушник со стойки, как в музее. Странное поведение дедушки его встревожило, и хотелось быть там, впереди, с родителями и Мирой. Дедушка Ян тоже надел наушник.

– Интересно, что новенького мне скажут?! – хмыкнул он себе под нос.

Тревога и неловкость испарились, когда Скол увидел сверкающую стену, по которой носились сотни искрящихся огоньков. Тот же голос, что и в лифте, рассказывал ему в ухо, как Уникомп получает из опоясывающих мир ретрансляционных станций микроволновые импульсы с бесчисленных сканеров, телекомпов и прочего оборудования, как оценивает эти импульсы и посылает ответ на реле и в пункты запроса.

Уни – самый быстрый, самый умный, он везде-везде!

Следующая экспозиция демонстрировала работу блоков памяти; луч света вспыхивал над перекрещенным металлическим квадратом, освещая то одну, то другую его часть. Голос говорил о пучках электронов и сверхпроводниках, заряженных и незаряженных участках, которые становятся положительными и отрицательными битами информации. Когда Уникомпу задают вопрос, пояснил голос, он просматривает соответствующие биты…

Скол не понимал и оттого приходил в еще больший восторг. Уни знает все на свете! Так необъяснимо! Так сказочно!

Далее шла стеклянная перегородка, сквозь которую был виден он – Уникомп: два ряда разноцветных металлических кубов, как процедурные кабинки, только ниже и меньше, розовые, коричневые и оранжевые; между ними, в большом, освещенном розовым светом пространстве ходили десять или двенадцать товарищей в голубых комбинезонах. Они улыбались и считывали показания приборов, занося их на красивые голубые пластмассовые планшеты. На дальней стене красовался крест и серп. Часы показывали 11:08 воскр. 12 апр. 145 э. у. В ухо Сколу просочилась и набрала силу музыка: «Всё дальше, дальше…» – играл огромный оркестр так проникновенно и величаво, что на глаза наворачивались слезы радости и гордости.

Он стоял бы там часами, разглядывая деятельных веселых товарищей, мерцающие блоки памяти и слушая «Всё дальше, дальше…», а потом «Раса могучих», но музыка понемногу стихла (когда 11:10 превратилось в 11:11), и голос мягко, щадя его чувства, напомнил о ждущих в очереди и попросил перейти к следующей экспозиции. Скол неохотно оторвался от стеклянной стены. Вокруг него тоже вытирали глаза и кивали. Он улыбался, и ему улыбались.

Дедушка Ян схватил мальчика за руку и потащил к двери, рядом с которой висел сканер.

– Как тебе, понравилось?

Он кивнул.

– Это не Уни.

Скол широко раскрыл глаза.

Дедушка выдернул у него наушник.

– Не Уникомп, – продолжил он быстрым шепотом. – Коробки эти, розовые и оранжевые, – не настоящие! Просто милые игрушки на радость Семье! – Его выпуклые глаза были совсем рядом, капельки слюны брызгали Сколу на нос и щеки. – Он там, внизу! Под нами еще три этажа! Хочешь посмотреть? Хочешь увидеть настоящий Уникомп?

Скол только беспомощно таращился на деда.

– Хочешь? Посмотреть хочешь? Я могу показать!

Скол кивнул.

Дедушка Ян отпустил его руку и выпрямился.

– Хорошо, пойдем. – Взяв Скола за плечо, он повел его обратно мимо стеклянной перегородки, у которой толпились товарищи, мимо схемы блоков памяти с бегающим лучом, мимо экспозиции с сотнями огоньков, сквозь очередь – прошу прощения! – и по коридору в другую сторону, где было пусто и сумрачно, со стены свисал огромный неисправный телекомп, а рядом стояли носилки с подушками и сложенными одеялами.

В углу находилась дверь со сканером. Дедушка удержал его руку.

– Сканер, – произнес Скол.

– Не нужно.

– Разве мы не туда ид…

Не обращая внимание на сканер, дедушка Ян подтолкнул Скола вперед, вошел следом и с силой потянул на себя шипящую медленно закрывающуюся дверь.

Скол уставился на него, весь дрожа.

– Ничего страшного, – резко сказал дедушка, а потом, уже не резко, а ласково взял его голову обеими руками. – Ничего страшного. Все будет в порядке. Я делал так тысячу раз.

– Мы не спросили разрешения. – Скол все еще трясся.

– Ничего страшного. Смотри: кому принадлежит Уникомп?

– Как принадлежит?

– Ну чей он? Чей это компьютер?

– Он… всей Семьи.

– А ты член Семьи, так ведь?

– Да…

– Значит, это и твой компьютер! Он принадлежит тебе, а не наоборот – не ты ему, а он тебе.

– Нет, мы должны спрашивать разрешения!

– Скол, пожалуйста, верь мне. Мы ничего не возьмем и даже не будем трогать. Только посмотрим. Я для этого сегодня и приехал – показать тебе настоящий Уникомп. Ты же хочешь его увидеть?

Скол секунду поколебался.

– Да.

– Вот и не волнуйся, все в порядке. – Дедушка ободряюще посмотрел ему в глаза, а затем отпустил его голову и взял за руку.

С площадки, на которой они стояли, вела вниз лестница. Они спустились на четыре или пять ступенек – стало прохладно, – и дедушка остановился, придержав Скола.

– Жди здесь. Я на секунду. Никуда не уходи.

Скол испуганно смотрел, как дедушка поднялся обратно на площадку, осторожно выглянул и нырнул в дверь. Она медленно закрылась.

Скол снова затрясся. Сначала он не коснулся сканера, а теперь стоит в одиночестве на холодной пустынной лестнице – и Уни не знает, где он!

Дверь снова отворилась; показался дедушка с перекинутыми через руку синими одеялами.

– А то околеем, – пояснил он.


Завернувшись в одеяла, они вместе шли по тесному проходу между стальными стенами, которые соединялись в одну точку где-то далеко впереди, а вверх тянулись почти до светящегося белого потолка. На самом деле не стены, а параллельные, разделенные узкими зазорами ряды сдвинутых вплотную и запотевших от холода гигантских стальных блоков, аккуратно помеченных спереди на уровне глаз черной краской: Д46, Д48 – по одну руку, Д49, Д51 – по другую. Не меньше двадцати в ряду. Перпендикулярно, через равные расстояния, шли четыре прохода пошире.

Дыхание превращалось в пар, под ногами расплывались нечеткие тени. Тишину нарушал только шелест паплоновых комбинезонов да отдающееся эхом шлепанье сандалий.

– Ну? – поглядел на Скола дедушка Ян.

Тот плотнее закутался в одеяло.

– Наверху лучше.

– Да уж. Тут никаких тебе симпатичных молодых товарищей с ручками и планшетами. Никакого теплого освещения и уютных розовых приборов. Из года в год – никого. Безжизненно, пусто и холодно. Отвратительно.

Они стояли на перекрестке. Стальные ряды протянулись в одну сторону, другую, третью, четвертую… Дедушка покачал головой и нахмурился.

– Это неправильно. Не знаю, что именно, но неправильно. Мертвые планы мертвых товарищей. Мертвые идеи, мертвые решения.

– Почему так холодно? – спросил Скол, глядя на облачко пара, в которое превратилось его дыхание.

– Потому что мертво, – ответил дедушка, а потом покачал головой. – Блоки работают только при очень низкой температуре. Не знаю – моей задачей было доставить их на место и не разбить.

Они шли бок о бок вдоль следующего ряда: Р20, Р22, Р24.

– Сколько их всего?

– Тысяча двести сорок здесь и еще столько под нами. И это не предел; за восточной стеной уже вырезано вдвое больше места в расчете на то, что Семья вырастет. Шахты, система вентиляции…

Спустились дальше: все то же, что и этажом выше, только на двух пересечениях рядов – стальные колонны, а блоки памяти пронумерованы не черным, а красным. К65, К63, К61.

– Самый глубокий в мире котлован. Самое грандиозное задание – построить один компьютер, который заменит пять. Я был сопляком вроде тебя, и об этом каждый вечер говорили в новостях. Сообразил, что, когда мне исполнится двадцать, еще успею поучаствовать, если получу нужную специальность. И я попросил.

– Попросил?

– Именно. – Дедушка кивнул и улыбнулся. – В мое время такое бывало. Я попросил наставницу узнать у Уни… нет, не у Уни, тогда еще был Еврокомп, – короче, я попросил, она сделала, и – Вуд, Уэй, Иисус и Маркс! – я получил категорию 042С, строитель третьего разряда. И первое же мое задание – здесь. – Он оглянулся, все еще улыбаясь и поблескивая глазами. – Они собирались опускать эти громадины в шахту по одной. Я просидел без сна всю ночь и рассчитал, что закончить можно на восемь месяцев раньше, если прорезать туннель в Пике Любви… – показал большим пальцем через плечо, – и закатить их сюда на колесах. Еврокомп до такого простого решения не додумался. А может, просто не спешил расставаться с мозгами! – Он расхохотался.

Наконец дедушка смолк, и Скол впервые заметил, что голова у него совсем седая. Рыжеватые пряди бесследно исчезли.

– И вот они здесь, все на своих местах, доставлены по моему туннелю и работают на восемь месяцев дольше, чем было бы по изначальному плану. – Он посмотрел на блоки почти неприязненно.

– Ты разве не любишь Уникомп?

Дедушка Ян секунду помолчал.

– Нет. – Он кашлянул. – С ним нельзя поспорить, объяснить…

– Он все знает. Зачем объяснять и спорить?

Они разделились, огибая квадратную стальную опору, и снова сошлись.

– Не знаю… Не знаю… – Дедушка шагал в одеяле, не поднимая головы и насупившись. – Слушай, ты кем хочешь стать, когда вырастешь? Мечтаешь о каком-то особом задании?

Скол неуверенно поглядел на деда и пожал плечами.

– Нет. Назначат то, что мне подходит. Задания, которые полезны Семье. Все равно задание только одно – ширить…

– …Семью по всей вселенной. Конечно. По всей объединенной уникомповской вселенной. Пошли обратно. Мочи нет терпеть эту стужу, драка ее возьми.

Скол смущенно спросил:

– А еще этаж? Ты сказал…

– Туда нельзя. Там сканеры и товарищи, которые увидят нас и бросятся «на помощь». Да и смотреть там не на что – приемо-передающая аппаратура и холодильные установки.

Они направились к лестнице. Скол был разочарован. Дедушка почему-то им недоволен и, главное, нездоров: он хочет спорить с Уни, не касается сканеров и использует плохие слова.

– Тебе нужно сказать наставнику, что ты хочешь спорить с Уни, – произнес Скол, поднимаясь по ступеням.

– Я не хочу спорить. Просто хочу иметь такую возможность, если придет охота.

Скол совсем запутался.

– Все равно надо рассказать. Может, тебе назначат дополнительную терапию.

– Не сомневаюсь, – ответил дедушка Ян и мгновение спустя прибавил: – Хорошо, так и сделаю.

– Уни знает все про все.

Они поднялись еще на этаж и теперь стояли на площадке перед экскурсионным залом и складывали одеяла. Дедушка Ян закончил первым и ждал Скола.

– Готово, – сказал тот, прижимая одеяло к груди и разглаживая синие складки.

– Знаешь, почему я назвал тебя Сколом?

– Нет.

– От слова «осколок». Кусочек. Осколок своих предков.

– А-а.

– Я не имел в виду твоего отца или даже себя. Ты похож на моего дедушку. Из-за глаза. У него тоже был зеленый глаз.

Скол пошевелился, мечтая, чтобы дедушка скорее закончил разговоры и они бы вернулись куда положено.

– Знаю, ты не любишь о нем говорить, хотя стыдиться тут нечего. Немножко отличаться от других совсем не зазорно. Ты даже не представляешь, какие раньше все были разные. Твоего прапрадеда, очень отважного и одаренного товарища, звали Ганнон Райбек, – цифры к именам тогда не прибавляли. Он строил первую марсианскую колонию. Гордись, что у тебя его глаз. В наши дни ученые ковыряются в генах, драка их побери, – извини, пожалуйста, – но, может статься, с твоими вышла промашка и у тебя не только зеленый глаз, а и немного дедова таланта и смелости. – Он уже начал открывать дверь и тут снова повернулся к Сколу. – Попробуй хотеть чего-нибудь. За день-два до следующей терапии. В это время легче всего желать, беспокоиться…


Когда они вышли из лифта в вестибюль первого этажа, их уже ждали родители и Мира.

– Где вы ходите? – спросил отец, а Мира, держа в руке миниатюрный оранжевый блок памяти (невсамделишный), добавила:

– Мы заждались!

– Смотрели на Уни, – ответил дедушка.

– Так долго? – удивился отец.

– Да.

– Вы должны были уступить место другим товарищам.

– Это ты должен, Майк, – улыбнулся дедушка. – А мой наушник сказал: «Ян, дружище, сколько лет, сколько зим! Можете с внуком стоять и смотреть в свое удовольствие!»

Отец недовольно отвернулся.

Они отправились в столовую, запросили кейки и колу – кроме дедушки, который не хотел есть, – и пошли за купол на лужайку для пикника. Дедушка показал Сколу Пик Любви и подробнее объяснил, как бурили туннель, что очень удивило отца – туннель для тридцати шести не таких уж больших блоков. Дедушка сказал, что этажом ниже есть еще блоки, но не уточнил, сколько, какие они огромные и как там холодно и безжизненно. Скол тоже промолчал. Странное ощущение – знать, что они с дедом что-то скрывают; это выделяло их и в то же время роднило между собой.

Пообедав, они направились в автопорт и встали в очередь. Дедушка Ян проводил родных до сканеров и попрощался, объяснив, что вернется домой с двумя приятелями из Ривербенда, которые в тот день тоже должны были приехать на экскурсию. Он называл Ривербендом место, где жил, – 55131.

Когда Скол в следующий раз увидел Боба НЕ, наставника, он рассказал про дедушку Яна: что он не любит Уни и хочет спорить с ним и что-то ему объяснять.

Боб улыбнулся.

– Такое иногда приключается с ровесниками твоего деда. Не волнуйся.

– Надо сказать Уни. Пусть ему назначат дополнительную терапию или более сильные лекарства.

– Ли! – Боб наклонился через стол. – Производство препаратов для терапии – дело дорогостоящее и трудоемкое. Если пожилым товарищам давать их, сколько требуется, то может не хватить молодым, а они Семье все-таки важнее. Чтобы синтезировать для всех достаточно лекарств, пришлось бы забросить более важные задания. Уни знает, что делать, сколько чего есть в наличии и кому что нужно. Это только кажется, что твой дедушка недоволен, поверь мне. Он просто любит поворчать. Когда нам перевалит за пятьдесят, мы будем такими же.



– Он говорил плохое слово, на «д».

– Типично для пожилых. Они ничего такого не имеют в виду. Пойми, слова сами по себе не «грязные» – оскорбительны стоящие за ними действия. Товарищи вроде твоего дедушки говорят, но не делают. Это не очень хорошо, однако само по себе не болезнь. А как дела у тебя? Какое-нибудь напряжение? Давай предоставим дедушку его собственному наставнику.

– Нет, – ответил Скол, вспоминая, как не коснулся сканера и без разрешения Уни ходил на нижние этажи. Почему-то вдруг не захотелось рассказывать об этом Бобу. – Никакого напряжения. Все супер.

– О’кей. Когда мы с тобой снова увидимся? В пятницу?


Приблизительно через неделю дедушку Яна перевели в США60607. Скол с родителями и Мирой поехал в аэропорт ЕВР55130 его провожать.

В зале ожидания, пока остальные наблюдали сквозь стекло за идущими на посадку, дедушка отвел мальчика в сторону и ласково улыбнулся.

– Скол Зеленый Глаз.

Скол насупился, но тут же постарался себя перебороть.

– Просил для меня дополнительную терапию? – продолжал дед.

– Да. А ты откуда знаешь?

– Догадался. Береги себя, Скол. Помни, чей ты осколок и что я тебе говорил: попробуй хотеть чего-нибудь.

– Хорошо.

– Посадка заканчивается, – сказал отец.

Дедушка Ян поцеловал их всех на прощание и присоединился к выходящим пассажирам. Скол смотрел через стекло, как он, выделяясь ростом, шагает в сгущающихся сумерках к самолету, а в нескладной длинной руке болтается дорожная сумка. У трапа повернулся, помахал – Скол замахал в ответ, надеясь, что его видно, – и приложил запястье к сканеру. Темноту и пространство прорезал зеленый огонек. Дедушка ступил на трап и медленно поехал вверх.

Обратную дорогу в машине Скол молча думал, что ему будет не хватать воскресений и праздников с дедушкой Яном. Только с чего бы? Он такой старый, странный и необычный… Вдруг Скол понял, что в том-то и причина – он странный, необычный и никто его не заменит.

– Что случилось? – спросила мама.

– Я буду скучать по дедушке.

– И я. Но можно иногда видеться по телефону.

– Хорошо, что он уезжает, – сказал отец.

– А я не хочу. Я хочу, чтобы его перевели обратно.

– Вряд ли. Да оно и к лучшему. Он плохо на тебя влиял.

– Майк! – произнесла мама.

– Не начинай эту ткань. Меня зовут Иисус. А его – Ли.

– А меня Мира, – вставила сестра.

Глава 3

Скол ничего не забыл и часто думал о желаниях и мечтах, как дедушка в десять лет – о строительстве Уникомпа. Раз в несколько дней он размышлял перед сном о всевозможных заданиях и вспоминал известные ему профессии: прораб на стройке, как дедушка; техник-лаборант, как отец; специалист по физике плазмы, как мама; фотограф, как папа приятеля; врач; наставник; стоматолог; космонавт; актер; музыкант. Все они казались более или менее одинаковыми, и, чтобы по-настоящему захотеть, надо было сначала выбрать. Странная мысль – выбирать, решать. Сам себе кажешься маленьким. И в то же время – большим.

Однажды Скол вспомнил, как давным-давно строил домики из конструктора (моргающий красный запрет Уни), и подумал, что интересно проектировать дома. Это было накануне терапии, – подходящее, по словам дедушки, время, чтобы тренироваться в хотении. На следующий день мысли о больших зданиях уже не радовали. Собственно говоря, сама идея предпочитать определенную профессию казалась глупой и до-У, и он сразу же заснул.

Накануне следующей терапии он вновь придумывал дома – разные, а не только трех стандартных форм – и размышлял, почему интерес к этой идее месяц назад ни с того ни с сего пропал. Терапия предупреждает болезни, снимает напряжение, женщины не рожают слишком много детей, а у мужчин не растут волосы на лице. Почему же от нее интересная идея вдруг становится неинтересной? Факт оставался фактом: так было и в этом месяце, и в следующем, и потом.

Скол подозревал, что подобные мысли – своего рода эгоизм. Если и так, прегрешение невелико – часок-другой перед сном, ни разу во время учебы или просмотра телепередач, – и он не считал нужным говорить Бобу НЕ, как не сказал бы о минутном волнении или случайном сне. Каждую неделю на вопрос о самочувствии он отвечал «просто супер». Старался не заниматься хотением слишком часто или долго и всегда высыпаться, а по утрам, умываясь, разглядывал себя в зеркале, все ли в порядке. В порядке. За исключением глаза, конечно.

В 146-м семью Скола и почти всех ее соседей перевели в АФР71680. В их новом, только что построенном доме лежали зеленые, а не серые дорожки в коридорах, экраны телевизоров были шире, а мебель – мягкой, но не регулируемой.

Пришлось ко многому привыкать: жаркому климату, тонким и светлым комбинезонам, старому, медленному, вечно ломающемуся монорельсу, солоноватым и каким-то невкусным макси-кейкам в зеленоватой фольге.

Новой наставницей Скола и его семьи стала Мэри СЗ14Л 8584. Она была на год старше матери, хотя выглядела моложе.

Приноровившись к жизни в 71680 – школа, по крайней мере, ничуть не отличалась, – Скол возобновил развлечение хотением. Теперь он понимал, что профессии сильно разнятся, и гадал, что же выберет для него Уни, когда придет время. Уни, с его двумя этажами холодных стальных блоков и пустыми отдающими эхом коридорами… Жаль, что дедушка Ян не сводил его ниже, к людям. Было бы спокойнее думать, что профессию тебе выбирает не только компьютер, а и несколько товарищей; если что-то не нравится, можно попробовать объяснить…

Дедушка звонил дважды в год – запрашивал чаще, но не получал разрешения. Он постарел, в улыбке пряталась усталость. Часть США60607 перестраивали, и он руководил проектом. Скол с радостью сказал бы ему, что тренируется хотеть, однако рядом перед экраном стояли родители с Мирой. Однажды, в самом конце, он произнес: «Я стараюсь», – и дедушка Ян улыбнулся, совсем как раньше, и ответил: «Молодчина!»

После звонка отец спросил:

– Стараешься что?

– Ничего.

– Нет, ты на что-то намекал.

Скол передернул плечами.

Мэри СЗ во время следующей встречи тоже завела разговор.

– Что ты имел в виду, когда сказал дедушке, что стараешься?

– Ничего.

– Ли, – укоризненно поглядела Мэри, – стараешься что?

– Не скучать по нему. Когда его перевели в Сша, он просил меня не скучать, потому что все товарищи одинаковые и он в любом случае будет звонить при первой возможности.

– Ясно. – Она продолжала с сомнением смотреть на Скола. – Почему же ты сразу не объяснил?

Он пожал плечами.

– Ты по нему скучаешь?

– Немного. Стараюсь не скучать.


Начался секс, и думать о нем было еще круче, чем упражняться в хотении. Скол и раньше слышал, что оргазм – штука крайне приятная, но не ожидал такой почти невыносимой сладости собирания всех чувств в одно, восторга кульминации и следующей за ним блаженной бессильной истомы. И не он один – всему классу это было в новинку. Они ни о чем другом не говорили и с удовольствием посвятили бы сексу все свое время. Скол с трудом сосредоточивался на электронике и астрономии, не говоря уже о различиях между профессиями.

Несколько месяцев спустя, однако, они успокоились, привыкли и отвели новому наслаждению в недельной рутине его законный субботний вечер.

В одну из таких суббот, когда Сколу исполнилось четырнадцать, он с друзьями поехал на великах на красивый белый пляж в нескольких километрах к северу от АФР71680. Солнце тонуло в океане. Они прыгали, толкали друг друга и брызгались в розоватых пенных волнах, а потом сидели вокруг костра на песке и угощались кейками, колой и ломкими сладкими кусочками разбитого тут же кокоса. Слушали блокфлейту, на которой пытался играть один из ребят. А когда пламя распалось на угли, разошлись по парам, каждая на свое одеяло.

Девушку Скола звали Анна ВФ, и после оргазма – как показалось, самого лучшего в жизни – накатила нежность и захотелось ей за это наслаждение что-то дать. Карл ГГ подарил Йин АП красивую ракушку, Ли ОС своей спутнице – музыку, тихо наигрывая сейчас на флейте. У Скола для Анны не было ни ракушки, ни песни – совсем ничего, кроме разве что мыслей.

– Давай думать о чем-нибудь интересном, – предложил он, лежа навзничь и обнимая ее одной рукой.

– Ага. – Она прижалась теснее, положила голову ему на плечо, а руку – на грудь.

Он чмокнул ее в лоб.

– Например, о разных профессиях…

– М-м?

– Какую бы ты выбрала, если бы пришлось выбирать?

– Выбирать?

– Да.

– Как это?

– Выбирать. Иметь. Заниматься. Что тебе больше нравится? Врач, инженер, наставник…

Она подперла голову рукой и прищурилась.

– То есть?

Он вздохнул.

– Нам назначат профессию, так?

– Так.

– А если бы нет? Если бы пришлось выбирать самим?

– Дребедень какая-то, – отозвалась она, рисуя пальцем у него на груди.

– Интересно же.

– Давай опять трахаться.

– Погоди. Представляешь, всякие профессии. И нам решать…

– Не хочу. – Она перестала водить пальцем. – Это бред. А ты чокнулся. За нас выбирают, и думать тут не о чем. Уни знает, какие у нас…

– Да пошел он в драку! Притворись на минуту, что мы живем в…

Анна перевернулась на живот, затылком к нему, и напряженно застыла.

– Извини, – сказал он.

– Мне тебя жалко. Ты болен.

– Нет.

Она молчала.

Скол сел и в отчаянии поглядел на ее непреклонную спину.

– Нечаянно вырвалось. Прости.

Тишина.

– Это же всего-навсего слово, Анна.

– Ты болен.

– О, злость возьми!

– Вот видишь!

– Слушай. Забудь. Забудь все, а? Просто забудь. – Он погладил ее между бедрами, но она сомкнула их, не пуская его руку.

– Ладно тебе! Что ты дуешься! Я же извинился. Давай трахаться. Хочешь, полижу?

Через некоторое время она расслабила ноги и позволила себя пощекотать.

Потом села.

– Ли, ты больной?

– Нет. – Он выдавил смешок. – Вовсе нет.

– Выбирать профессию!.. Сказанул! Да каким образом? Мы не можем все учесть!

– Просто думаю об этом. Нечасто. Почти никогда.

– Чудные у тебя мысли. Звучит… прямо до-У.

– Больше не буду, обещаю. – Он поднял правую руку, и браслет съехал. – Клянусь любовью к Семье! Иди сюда, я тебя полижу.

Она с озабоченным видом опустилась на одеяло.

На следующее утро без пяти десять позвонила Мэри СЗ. Попросила зайти.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Хорошо. Иду.

– Зачем ты понадобился ей в воскресенье? – удивилась мать.

– Не знаю.

Скол знал. Анна ВФ позвонила наставнику.

Он ехал на эскалаторе, все вниз и вниз, гадая, много ли рассказала Анна и как ему теперь выкручиваться; неожиданно к горлу подступили слезы и захотелось признаться Мэри, что он больной и эгоистичный лгун. На соседних эскалаторах товарищи безмятежно улыбались и с удовольствием слушали бодрую музыку из динамиков; один он чувствовал себя виноватым и несчастным.

В отделении наставников было непривычно тихо. Кое-где переговаривались, однако большинство кабинок пустовало, на столах царил порядок, кресла ждали хозяев. В одной из кабинок товарищ в зеленом комбинезоне ковырял отверткой телефон.

Встав на кресло, Мэри украшала рождественскими флажками картину «Уэй обращается к химиотерапевтам». На столе лежали мотки красных и зеленых флажков, стоял открытый телекомп и контейнер чая.

– Это ты, Ли? – спросила она, не оборачиваясь. – Быстро!.. Садись.

Скол сел. На экране телекомпа горели зеленые символы. Кнопка «ввод» удерживалась в нажатом состоянии с помощью сувенирного пресс-папье из РОС81655.

– Не падай, – приказала Мэри гирлянде и, не отрывая от нее глаз, слезла. Флажки не шелохнулись.

Она придвинула кресло, улыбнулась и села; взглянула на экран, отхлебнула чая и снова улыбнулась.

– Товарищ говорит, что тебе нужна помощь. Девушка, которую ты вчера трахал, Анна… – Мэри бросила взгляд на экран. – ВФ35Х6143.

Скол кивнул.

– Я сказал неприличное слово.

– Два, но это не важно. По крайней мере, по сравнению с остальным. Ты предлагал представить, что нет Уникомпа, и выбрать себе профессию.

Скол принялся рассматривать красно-зеленые мотки флажков.

– И часто ты об этом думаешь, Ли?

– Только изредка. В свободный час или ночью; в школе и во время телепередач – ни разу.

– Ночь тоже считается. Ночью надо спать.

Скол молчал.

– Когда это началось?

– Не знаю, несколько лет назад. В Евр.

– Дедушка научил?

Он кивнул.

Мэри бросила взгляд на экран и снова посмотрела на Скола – с сочувствием.

– Тебе не приходило в голову, что «решать» и «выбирать» – эгоистично?

– Да, может быть. – Скол водил пальцем по краю стола.

– А я здесь на что, Ли? Зачем нужны наставники? Помогать, так ведь?

Он кивнул.

– Почему ты не сказал мне? Или наставнику в Евр? Зачем ждал, не спал ночами и тревожил эту девушку?

Скол пожал плечами, глядя на потемневший от нажима ноготь.

– Вроде как… интересно.

– Вроде как интересно… Было бы интересно вроде как поразмыслить, что за доунификационный хаос начался бы, выбирай мы сами себе профессию. Ты об этом думал?

– Нет.

– Так подумай. Представь, что сто миллионов товарищей решат стать актерами на телевидении и ни один не захочет работать в крематории.

Скол поднял на нее глаза.

– Я очень болен?

– Нет, хотя к тому шло, если бы не Анна. – Она сняла с телекомпа пресс-папье, и зеленые символы на экране исчезли. – Коснись.

Скол приложил браслет к считывающей панели, и Мэри застучала по клавиатуре.

– За время учебы в школе ты написал сотни тестов, и в Уникомпе хранятся результаты. – Ее пальцы летали над десятком черных клавиш. – У тебя были сотни встреч с наставниками, и Уникомпу тоже о них известно. Он знает, какие специалисты нужны и кто есть в наличии. Он знает все. А теперь скажи: кто сделает более правильный, обоснованный выбор: ты или Уникомп?

– Уникомп, Мэри. Я понимаю. Я не хотел сам это делать, просто думал, а как было бы, если бы… И все.

Мэри закончила печатать и нажала «ввод». На экране загорелись зеленые строчки.

– Ступай в процедурную.

Скол вскочил.

– Спасибо.

– Спасибо Уни. – Она выключила телекомп и щелкнула зажимами.

Скол медлил.

– Со мной все будет хорошо?

– Просто отлично. – Мэри ободряюще улыбнулась.

– Простите, что заставил вас прийти в воскресенье.

– Не извиняйся. В кои-то веки заранее развешу украшения.

Скол направился в отделение терапии. Работала только одна кабинка, но в очереди было всего трое. Когда настал его черед, он как можно глубже засунул руку в резиновое отверстие и с благодарностью ощутил сканер и теплое прикосновение инфузионного диска. Хотелось, чтобы щекотание, жужжание и укол длились подольше и окончательно и бесповоротно его вылечили. Все кончилось даже быстрее обычного, и он забеспокоился, что между Уни и кабинкой произошел сбой связи или в аппарате недостаточно лекарств. Вдруг в тихое воскресное утро кто-то недоглядел?

Однако тревога ушла, и, поднимаясь на эскалаторе, Скол смотрел на себя, Уни, Семью, мир и вселенную гораздо оптимистичнее.

Дома он первым долгом позвонил Анне ВФ и поблагодарил за помощь.


Когда ему исполнилось пятнадцать, его классифицировали как 663Д, генетика-систематика четвертой категории, и перевели в РОС41500, в Академию генетических наук. Он изучал основы генетики, лабораторные методы, модуляцию генов и их пересадку; катался на коньках, играл в футбол, ходил в Музей доунификационной истории и Музей достижений Семьи, МДС; у него была подружка Анна из Яп, а потом еще одна – Мира из Авст. В вудверг 18 октября 151-го он вместе со всей академией до четырех утра смотрел запуск «Альтаира», а потом отсыпался и бездельничал – полдня были объявлены выходными.

Как-то вечером неожиданно позвонили родители.

– У нас плохие новости, – сказала мать. – Утром умер дедушка Ян.

У Скола защемило сердце, и, наверно, он изменился в лице.

– Ему было шестьдесят два, сынок.

– Никто не вечен, – добавил отец.

– Да. Я и забыл, сколько ему. А как вы? Мире уже назначили профессию?

После звонка Скол пошел прогуляться, хотя часы показывали почти десять и по расписанию вот-вот должен был начаться дождь. Ему навстречу из парка выходили последние посетители.

– Шесть минут, – улыбнулся какой-то товарищ.

Плевать. Хотелось попасть под дождь и промокнуть до нитки. Почему, Скол и сам не знал.

В парке было пусто, все разошлись. Скол сидел на скамейке и ждал. Вспоминал дедушку Яна: как он говорил одно, а имел в виду другое, и как тогда в Уни, завернувшись в синее одеяло, сказал то, что на самом деле думал.

На спинке скамейки напротив кто-то нацарапал красным «ДОЛОЙ УНИ». А другой – или, быть может, тот же самый больной товарищ, устыдившись, – замазал надпись белым. Начался дождь; белый и красный мел, смешиваясь, потек розовой жижей.

Скол поднял лицо к небу навстречу струям и попытался представить, что плачет от горя.

Глава 4

В начале последнего, третьего, года в академии Скол принял участие в сложной рокировке спальными кабинками, предпринятой с целью разместить ближе партнеров по сексу. На новом месте он находился в двух кабинках от Йин ДУ и напротив товарища ненормально маленького роста по имени Карл УЛ, который таскал с собой зеленый альбом для рисования и, с готовностью поддерживая разговор, сам почти никогда его не заводил.

Этот Карл УЛ отличался на редкость сосредоточенным взглядом, словно вот-вот найдет ответ на непростые вопросы. Однажды Скол заметил, как он улизнул из зала для просмотра телепередач в начале первого часа и вернулся в конце второго. А в другой раз в общежитии, когда потушили лампы, из-под его одеяла пробивался слабый свет.

Как-то в субботу вечером – вернее, рано утром в воскресенье – Скол тихо возвращался от Йин ДУ. В кабинке напротив Карл сидел в пижаме на постели, наклонив альбом к фонарику на краю стола, и рисовал что-то быстрыми отрывистыми движениями. Линза фонаря была задрапирована, пропуская лишь небольшой луч.

Скол подошел ближе.

– Обошелся на этой неделе без девушки?

Карл вздрогнул и прикрыл блокнот. В руке у него была палочка угля.

– Извини, что испугал.

В темноте Скол различал только легкие блики на его подбородке и скулах.

– Ничего, – отозвался Карл. – Я быстро закруглился. Мира КГ. А ты почему не остался на ночь с Йин?

– Она храпит.

Карл весело хмыкнул.

– Ну, я на боковую.

– Что ты такое рисуешь?

– Диаграммы генов. – Карл отвернул обложку и показал первую страницу. Скол наклонился, разглядывая поперечное сечение генов в локусе B3, аккуратно нарисованное и заштрихованное ручкой. – Пробовал работать углем, – пояснил Карл, – ничего не вышло. – Он захлопнул альбом, отложил уголь и выключил фонарик. – Спокойной ночи.

– Спасибо. И тебе.

Скол нащупал кровать в своей кабинке, размышляя, правда ли Карл рисует диаграммы – уголь для них совершенно не подходит, младенцу ясно. Пожалуй, надо сообщить о его скрытности и нетоварищеском поведении наставнику, Ли ЮБ, только сначала лучше убедиться, что помощь на самом деле нужна. Нет никакого смысла зря отвлекать Ли ЮБ и тратить время, свое и Карла.


Спустя несколько недель праздновали День рождения Уэя, и во второй половине дня, после парада, Скол с десятком студентов поехал на электричке в парк аттракционов. Они катались на лодках и бродили по зоопарку. Остановившись с другими у фонтана, Скол заметил Карла УЛ. Тот сидел на ограждении загона с лошадьми и рисовал в альбоме на коленях. Скол извинился перед приятелями и подошел.

Завидев его, Карл с улыбкой закрыл блокнот.

– Парад что надо, – сказал он.

– Да, супер. Рисуешь лошадей?

– Вроде того.

– Можно посмотреть?

Карл секунду глядел ему в глаза.

– Само собой.

Он перевернул страницы и показал жеребца, вздыбившегося почти во весь лист. Под блестящей шерстью вздувались мышцы, глаз дико вращался, передние копыта перебирали в воздухе. Рисунок был выполнен энергичными угольными штрихами и поражал жизненной силой и мощью. Скол никогда ничего подобного не видел. Он даже слов не мог подобрать.

– Карл, это… потрясающе! Супер!

– Не похоже.

– Похоже!

– Нет. Иначе я был бы в Академии художеств.

Скол поглядел на живых лошадей в загоне, на рисунок и снова на лошадей. Ноги у них были толще, а грудь не такая широкая.

– Правда, – сказал он, рассматривая рисунок. – Не похоже. Но как-то даже лучше, чем на самом деле.

– Спасибо. Этого я и хочу. Тут еще надо подправить.

Глядя на него, Скол спросил:

– Других рисовал?

Карл открыл предыдущую страницу и показал сидящего льва, гордого и настороженного. В нижнем правом углу стояла обведенная кружком буква «А».

– Обалдеть!

Карл листал дальше: два оленя, обезьяна, парящий орел, обнюхивающие друг друга собаки и припавший к земле леопард.

Скол рассмеялся.

– Драка! У тебя тут целый зоопарк!

– Да нет.

На всех рисунках в углу стояла «А» в кружочке.

– Что за штука?

– Раньше художники подписывали картины. Чтобы показать, чья работа.

– Знаю, но почему не «К»?

– А-а… – Карл листал альбом обратно. – Первая буква от «Аши». Так меня сестра называет. – Он дошел до жеребца, добавил несколько штрихов на животе и устремил взгляд на лошадей в загоне – взгляд, сосредоточенность которого теперь была объяснима.

– У меня тоже есть другое имя – Скол. Меня так дедушка прозвал.

– Скол?

– От «осколок», кусочек. Говорят, я похож на прапрадедушку. – Он еще посмотрел, как Карл оттачивает линию задних ног, и отошел. – Пора к своим. Рисунки – супер. Жаль, что тебя не сделали художником.

Карл поднял глаза.

– Не сделали. Так что я рисую только по воскресеньям, праздникам и в свободный час. Никогда не отрываю время от работы и других обязанностей.

– Правильно. Ну, бывай.

В тот вечер, после телепередач, Скол обнаружил у себя на столе рисунок с лошадью. Из кабинки напротив раздался голос Карла:

– Хочешь?

– Да. Спасибо. Потрясающе!

Изображение стало еще более живым и мощным. В углу красовалась обведенная кружком «А».

Скол пришпилил рисунок к доске для объявлений над столом, и тут вошла Йин ДУ с позаимствованным у него экземпляром «Вселенной».

– Где ты это взял?

– Карл УЛ подарил.

– Очень красиво. Карл, ты хорошо рисуешь.

– Спасибо. Приятно слышать, – отозвался тот, натягивая пижаму.

Йин шепнула на ухо:

– Страшно непропорционально. Но ты не снимай, а то он обидится.


В свободный час Скол и Карл изредка ходили в Музей до-У. Карл рисовал мастодонта, бизона, дикарей в звериных шкурах и бесчисленных солдат и моряков в разнообразных мундирах. Скол бродил среди первых автомобилей, диктопечатов[1], сейфов, наручников и «телевизионных аппаратов»; рассматривал макеты и изображения старых зданий: церквей со шпилями и контрфорсами, замков с башнями, больших и маленьких домов с окнами и засовами на дверях. В окнах, думал он, есть свой резон. Приятно было бы глядеть на мир из дома или с рабочего места, ты чувствовал бы себя не таким маленьким; а ночью ряды светящихся огней, наверно, смотрелись симпатично, даже красиво.


Как-то днем Карл зашел к нему и остановился у стола, уперев кулаки в бока. Скол подумал, что у него температура или что-нибудь посерьезнее: багровое лицо, неподвижный взгляд прищуренных глаз. Но нет, это был гнев – гнев, какого Скол отродясь не видел, настолько сильный, что Карл едва совладал с трясущимися губами.

– Что случилось?

– Ли, слушай, поможешь мне?

– Конечно! Не вопрос!

Карл наклонился и зашептал:

– Запроси для меня альбом. Мне только что отказали. Драка! Их там пятьсот штук, вот такущая стопка, и пришлось положить обратно!

Скол смотрел на него во все глаза.

– Запроси, ладно? Любой человек может в свободное время немножко порисовать, так ведь? Сходишь вниз, о’кей?

– Карл… – смущенно пробормотал Скол.

Карл выпрямился, остывая.

– Нет, – сказал он. – Нет, я просто… сорвался. Извини. Прости, брат. Забудь. – Он хлопнул Скола по плечу. – Я в порядке. Запрошу опять на следующей неделе. Наверное, и так слишком много рисую. Уни виднее. – Он направился по коридору к ванной.

Скол сел за стол и трясущимися руками обхватил голову.

Была среда. Встречи с наставником – по вудвергам, в 10:40. На этот раз он расскажет Ли ЮБ о нездоровье Карла. Теперь уже никто не упрекнет его в паникерстве. Скорее, в медлительности и пренебрежении долгом. Нужно было действовать при первом же четком признаке, когда Карл сбегал с просмотра телепередач (рисовать, вне всяких сомнений), или даже когда Скол впервые заметил его необычный взгляд. Злость побери! Чего ради он тянул? В ушах явственно слышался мягкий, укоризненный голос Ли ЮБ: «Ты не очень-то заботишься о товарищах».

В вудверг утром, однако, Скол спустился в центр снабжения за набором комбинезонов и свежим выпуском «Генетика». Взяв журнал и одежду, он прошел по рядам дальше и оказался перед секцией для рисования. Посмотрел на стопку зеленых альбомов; не пятьсот, конечно, но штук семьдесят или восемьдесят, и никто ими не интересуется.

Он пошел прочь, думая, что, наверное, спятил. И все же, если бы Карл пообещал не рисовать, когда не положено…

Скол вернулся – «Любой человек может в свободное время немножко порисовать, так ведь?» – и взял альбом и упаковку угольных стержней; с колотящимся сердцем и трясущимися руками встал в самую короткую очередь; глубоко вдохнул, потом еще и еще раз.

Приложил к сканеру браслет и стикеры комбинезонов, «Генетика» и угля с альбомом. Все одобрено. Он уступил место следующему товарищу и вернулся в общежитие.

У Карла было пусто, постель разобрана. Скол положил комбинезоны себе на полку, а журнал на стол. Дрожащей рукой написал на первой странице альбома «С условием: только в свободное время». Потом бросил рисовальные принадлежности на свою кровать и раскрыл «Генетик».

Появился Карл и начал застилать постель.

– Это твое? – указал Скол на альбом и уголь. – Кто-то забыл.

– Ах да. Спасибо. – Карл подошел и взял их. – Большое спасибо.

– Ставил бы хоть цифроимя на первой странице, если кидаешь где попало.

Карл вернулся к себе и открыл первый лист; поглядел на Скола, поднял правую руку и одними губами произнес:

– Клянусь любовью к Семье.

Они вместе поехали вниз на занятия.

– Обязательно было портить страницу? – спросил Карл.

Скол ухмыльнулся.

– Я не шучу. Тебе не приходило в голову, что записку можно написать на ненужном клочке бумаги?

– Вуд, Уэй, Иисус и Маркс!


В декабре того же 152 года пришла ужасающая весть об эпидемии Серой Смерти, за девять коротких дней уничтожившей все, кроме одной, марсианские колонии. В Академии генетических наук, как и прочих научно-исследовательских учреждениях, наступило беспомощное молчание, сменившееся трауром и затем всеобщей решимостью помочь Семье преодолеть это сокрушительное поражение. Все трудились упорнее и больше: занимались по воскресеньям; в Рождество отдыхали только полдня; свободное время было сокращено наполовину. Только генетика могла сделать грядущие поколения жизнеспособнее. Каждый стремился поскорее закончить обучение и приступить к первому настоящему заданию. «СНОВА НА МАРС!» – кричали со всех стен белыми буквами черные плакаты.

Этот порыв продержался несколько месяцев. Первый полный выходной дали только на Рождество Маркса, и никто не знал, что с ним делать. Скол и Карл с девушками переехали на лодке на остров в парке аттракционов и устроились загорать на огромном плоском валуне. Карл рисовал свою подружку. Скол подумал, что впервые он взялся за изображение человека.

В июне Скол снова запросил для него альбом.

Учеба закончилась на пять месяцев раньше, и они получили распределение: Скол в исследовательскую лабораторию вирусной генетики в США90058, Карл – в Институт энзимологии в ЯП50319.

Вечером накануне отъезда из Академии они упаковывали дорожные сумки. Карл вытаскивал из ящиков стола зеленые альбомы – десяток из одного, пять из другого, потом еще несколько. Бросил стопку на постель.

– Не пытайся запихнуть все это в сумку – бесполезно, – заметил Скол.

– И не собирался. Они мне не нужны – там нет чистых страниц. – Он сел на кровать и полистал альбом, время от времени вырывая страницы.

– Можно и мне что-нибудь?

– Валяй. – Карл швырнул ему альбом.

В основном это были зарисовки из Музея доунификационной истории. Скол выбрал воина в кольчуге с арбалетом на плече и почесывающуюся человекообразную обезьяну.

Карл сгреб несколько альбомов и понес их к мусоропроводу. Скол взял следующий.

Посреди деревьев, вдали от глухих городских зданий, стояли нагие мужчина и женщина. Странно высокие, красивые и какие-то благородные. Женщина сильно отличалась – не только половыми органами, но и длинными волосами, выступающей грудью и общей мягкой выпуклостью форм. Рисунок был великолепен, и все-таки что-то в нем – а что, Скол и сам не знал – его встревожило.

Он листал страницы. Еще мужчины и женщины. Скупые решительные штрихи – художник оттачивал мастерство. Лучшие рисунки Карла. И в каждом что-то было не так, словно чего-то не хватало, какая-то дисгармония, обозначить которую Сколу никак не удавалось.

Вдруг он похолодел.

Браслеты! Их нет!

Снова полистал для проверки. От напряжения свело живот. Да, браслетов не было. Ни на одной работе. И никаких сомнений, что они закончены, – в углу каждой стояла обведенная кружком «А».

Он перешел к себе и сел на кровать; Карл вернулся, взял оставшиеся альбомы и с улыбкой их унес.

В зале были танцы, но из-за Марса – вялые и недолгие. Потом Скол пошел с девушкой в ее кабинку.

– Что случилось? – спросила она.

То же самое сказал Карл, когда утром они складывали одеяла.

– Что стряслось, Ли?

– Ничего.

– Грустно уезжать?

– Немного.

– Мне тоже. Давай выброшу твои простыни.

– Его цифроимя?

– Карл УЛ 35С7497.

Ли ЮБ записал.

– Что именно беспокоит?

Скол вытер ладони о бедра.

– Он рисует товарищей.

– Агрессивные действия?

– Нет. Они просто стоят, сидят, трахаются, играют с детьми.

– Ну и?

Скол отвел глаза.

– На них нет браслетов.

Ли ЮБ молчал. Скол поднял голову; наставник смотрел на него в упор.

– Рисунков много? – спросил он секунду спустя.

– Целый альбом.

– И все без браслетов?

– Да.

Ли ЮБ втянул воздух и выдохнул несколькими отрывистыми пыхами, не разжимая зубы. Посмотрел на блокнот.

– КУЛ 35С7497?

Скол кивнул.


Он разорвал изображение воина с арбалетом (агрессивное) и обезьяну. Отнес в мусоропровод. Уложил последние вещи в сумку: кусачки для ногтей, зубную щетку, фотографию родителей и дедушки Яна в рамочке, – поднажал и застегнул.

Пришла девушка Карла и сумкой на плече.

– Где он?

– В медцентре.

– А-а. Передай, что я заходила попрощаться.

– Конечно.

Они чмокнули друг друга в щеку.

– Пока.

– Пока.

Она ушла. Мимо проходили другие студенты, теперь уже бывшие; улыбались и говорили «до свидания».

Скол оглянулся на опустевшую кабинку. Рисунок лошади все еще висел на доске для объявлений. Он подошел и снова посмотрел на вставшего на дыбы жеребца, такого живого и неистового. Почему бы Карлу и дальше не рисовать животных в зоопарке? Зачем он перешел на людей?

Внутри зародилось чувство, – зародилось и росло, – что он поступил дурно, сказав Ли ЮБ про рисунки. Хотя разве не нужно помогать заболевшему брату? Неправильно было бы не сказать, как он делал прежде, и позволить Карлу рисовать товарищей без браслетов и усугублять недуг. В конце концов Карл мог начать рисовать агрессию. Драки.

Разумеется, он прав.

Однако чувство, что он поступил плохо, осталось и крепло, неосознанно превращаясь в вину.

Раздались шаги, и Скол стремительно обернулся, думая, что это Карл идет его благодарить. Оказалось, мимо просто прошел кто-то из уезжающих.

А ведь именно так и будет. Карл вернется из медцентра. «Спасибо за помощь. Теперь мне намного легче». – «Не меня благодари, брат. Спасибо Уни».

Внезапно Сколу захотелось исчезнуть, чтобы не принимать слова благодарности; он схватил сумку и бросился прочь. Потом вдруг запнулся в нерешительности, вернулся и сунул изображение лошади к остальным вещам, между страниц блокнота.

Боясь, что Карл его нагонит, он рысью спускался по эскалаторам, задевал товарищей, извинялся… Добежал до самого низа, где располагалась железнодорожная станция, и бросился к длинной очереди едущих в аэропорт. Стоял, не поворачивая головы.

Наконец оказался у сканера, секунду посмотрел на него и коснулся браслетом. Замигал зеленый огонек.

Скол торопливо шагнул вперед.

Часть вторая

Пробуждение к жизни

Глава 1

С июля 153-го по маркс 162-го Скол получил четыре задания: два в исследовательских лабораториях в Сша; одно, непродолжительное, в Институте генной инженерии в Инд, где он прослушал курс лекций по новейшим разработкам в области индукции мутаций; и пятилетнее – на заводе по производству химических веществ в Кит. Ему дважды повышали квалификацию и к 162-му сделали генетиком-систематиком второго разряда.

Внешне в эти годы он вел себя как обычный, удовлетворенный член Семьи. Добросовестно работал, участвовал в местных спортивных и праздничных мероприятиях; еженедельно имел половое сношение; раз в месяц звонил родителям и дважды в год их навещал; стабильно и вовремя приходил на просмотр телепередач и встречи с наставником; не жаловался ни на какой физический или психологический дискомфорт.

Внутри, однако, Скол был весьма далек от нормы. Чувство вины, с которым он покинул академию, побудило к скрытности в общении с новым наставником. Он лелеял это сильное, хоть и неприятное чувство, ибо оно, как ни странно, позволяло острее ощущать жизнь. А умалчивая о напряжении и разыгрывая перед наставником роль довольного, безмятежного человека, он с годами погрузился в состояние общей настороженности и начал закрываться и от остальных. Все казалось спорным: макси-кейки, комбинезоны, стандартные комнаты, мысли товарищей и особенно работа, которая, как он видел, вела только к упрочению вселенской одинаковости. Альтернативы, конечно, не имелось, он не мог ее себе представить, но сторонился окружающих, во всем сомневался и лишь первые несколько дней после очередной терапии был тем, кем притворялся.

Одно в мире казалось неоспоримо правильным: изображение лошади. Скол вставил его в рамку – не из центра снабжения, а самодельную, из отодранных от задней стенки ящика и зачищенных деревянных планок – и вешал у себя на стену в Сша, Инд, Кит… Смотреть на него было несравнимо приятнее, чем на «Уэй обращается к химиотерапевтам», «Маркс за работой» или «Изгнание торговцев из храма».

В Кит он стал подумывать о женитьбе, однако ему сообщили, что он не допущен к воспроизводству, и идея сама собой отпала.

В середине маркса 162-го, незадолго до того, как ему исполнилось двадцать семь, Скола вновь перевели в Институт генной инженерии в ИНД26110 и приписали к только что созданному Центру классификации. Новые микроскопы обнаружили доселе незаметные различия в генах, и он был в числе сорока систематиков второго и третьего разряда, которым поручили разрабатывать подклассы. Жил он в четырех зданиях от Центра, ежедневно совершал короткую прогулку пешком до работы и обратно и вскоре нашел себе девушку, этажом ниже. Нового наставника, младше его на год, звали Боб РО. Жизнь пошла по накатанной дорожке.

Как-то апрельским вечером, собираясь почистить зубы и лечь спать, Скол обнаружил, что из головки зубной щетки торчит что-то белое. В замешательстве вытащил сложенную втрое, плотно скрученную прямоугольную записку и прочитал следующий машинописный текст:


«Товарищ, вы не такой, как все: размышляете, к примеру, какая профессия вам по вкусу. Хотите познакомиться с другими необычными? Не торопитесь с ответом. Вы живы только отчасти и даже не представляете, как с нашей помощью все изменится».

Скола поразило, что кому-то известно его прошлое, и встревожила секретность, а также фраза «Вы живы только отчасти». Странное утверждение. Что бы оно значило? К чему все это послание? И какой дурак додумался сунуть его в зубную щетку?… Вдруг осенило, что лучше места не найти – здесь он обязательно его увидит, причем только он один. Хорошо, тогда кто же этот ловкач? Зайти сюда вечером или днем мог любой. В комнате побывали, по крайней мере, двое – на столе лежали записки от Миры СК, его девушки, и секретаря клуба фотолюбителей.

Скол почистил зубы, забрался в постель и перечитал загадочный текст. Его автор или кто-то еще из «необычных», видимо, имеет доступ к базе данных Уникомпа, и детских мыслей о выборе профессии оказалось достаточно, чтобы сделать вывод, будто Скол с ними заодно. Заодно ли? Они ненормальны, сомнений нет. А он? Он разве нормален? «Даже не представляете, как с нашей помощью все изменится». Что это значит? Какой помощью? В чем? И если он захочет встретиться, что тогда делать? Судя по всему, ждать следующей записки, какого-то знака. Тут сказано: «Не торопитесь с ответом».

Прозвенел последний звонок. Скол свернул обратно бумажку и сунул ее в корешок «Живой мудрости Уэя» на тумбочке. Выключил свет и стал думать. Мысли текли тревожные, но странные и интересные. «Хотите познакомиться с другими необычными?»

Он ничего не сказал Бобу РО. Всякий раз, возвращаясь к себе, проверял щетку, а по дороге на работу и домой, перед телевизором, в очереди в столовой или центре снабжения оглядывал товарищей в ожидании многозначительной фразы или взгляда и манящего кивка головой. Безрезультатно.

Через четыре дня он начал думать, что кто-то из больных товарищей просто пошутил или того хуже ему устроили проверку. Вдруг записку оставил сам Боб РО, чтобы поглядеть на его реакцию?

Вначале Скол заинтересовался, даже обрадовался и на что-то надеялся, толком не зная, на что. Теперь же – дни шли, а новой весточки не поступало – был разочарован и сердит.

И вот тогда-то, через неделю после первой, в зубной щетке появилась вторая записка: такая же сложенная втрое и скрученная бумажка. Опять нахлынули волнение и надежда. Скол развернул ее и прочитал:


«Если хотите встретиться и узнать подробности, приходите завтра вечером в 11:15 на Нижнюю площадь Христа между корпусами Ж16 и Ж18. Не касайтесь сканеров. Если увидите рядом товарищей, идите другой дорогой. Я буду ждать до 11:30».

Внизу, как подпись, было напечатано: «Снежинка».


Редкие прохожие, устремив взгляд перед собой, спешили по домам. Сделать крюк пришлось только раз. Скол прибавил шагу и оказался на Нижней площади Христа ровно в 11:15; пересек залитое призрачным светом белое пространство с выключенным фонтаном, в котором отражалась луна, и нашел Ж16 и темный проход, соединяющий его с Ж18.

Никого. Вдруг в тени, на расстоянии нескольких метров, он различил белый комбинезон и на нем, кажется, красный крест медработника. Подошел к товарищу, который молча стоял у стены Ж16.

– Снежинка?

– Да.

Голос женский.

– Касался сканеров?

– Нет.

– Забавное чувство, правда?

На ней была какая-то бледная тонкая, плотно прилегающая маска.

– Я так уже делал.

– Вот и молодец.

– Только однажды, и не по своей воле.

Она была старше. Насколько – он затруднялся определить.

– До нашего места идти пять минут. Нас шестеро, четыре женщины и двое мужчин – кошмарное соотношение. Надеюсь, ты его поправишь. Мы сделаем тебе предложение, и если ты его примешь, то однажды сможешь стать одним из нас; если нет, сегодняшняя встреча будет последней. В таком случае важно, чтобы ты не знал, как мы выглядим и где собираемся. – Она вытащила из кармана что-то белое. – Придется завязать тебе глаза. Отсюда и комбинезон врача – я тебя поведу и никто ничего не заподозрит.

– В такой-то час?

– Уже опробовано. Не возражаешь?

Он пожал плечами.

– Наверно, нет.

– Положи на глаза. – Она протянула два клочка ваты.

Скол приложил вату. Снежинка начала бинтовать вокруг головы и глаз; он убрал пальцы и наклонил голову, чтобы ей было удобно. Она наматывала все новые круги, частично захватывая лоб и щеки.

– Ты точно не из медцентра?

Она прыснула.

– Гарантирую.

Затем плотно прижала кончик липкого бинта, разгладила и поправила повязку, взяла его за руку и повернула в сторону площади.

– Не забудь свою маску, – сказал Скол.

Снежинка вздрогнула.

– Спасибо, что напомнил. – Она на секунду отпустила его руку, и они пошли.

В открытом пространстве их шаги изменились, стали бесшумными; ветерок, гуляющий по площади, холодил кожу ниже бинта. Рука Снежинки потянула его по диагонали налево, в противоположную от института сторону.

– Когда будем на месте, я заклею лентой твой и свой браслет. Мы стараемся по возможности не знать цифроимена друг друга. Я твое знаю – я тебя нашла, – но другие нет; для них ты просто потенциальный член. Позже, быть может, одному-двум придется сказать.

– Вы проверяете данные на всех, кого сюда переводят?

– Нет, а что?

– Разве не так ты меня «нашла» – потому что я думал о профессиях?

– Осторожно, ступенька вниз. Нет, это просто подтвердило догадку. И еще две ступеньки. Я заметила твой взгляд, взгляд товарища, который не на сто процентов в лоне Семьи. Если присоединишься к нам, научишься различать. Узнала, кто ты, а потом зашла к тебе в комнату и увидела лошадь на стене.

– Лошадь?

– Нет, «Маркс за работой»!.. Конечно, лошадь. Ты рисуешь так, как ни одному нормальному и в голову не придет. Тогда, уже после лошади, посмотрела твою биографию.

Площадь осталась позади; они шли по одной из западных аллей – К или Л, он не мог разобрать.

– А вот и нет. Лошадь нарисовал не я.

– Ты. Ты запрашивал альбомы и угольные стержни.

– Для другого товарища. Моего приятеля по академии.

– Очень интересно! Мошенничество с запросами – самый лучший признак. В любом случае рисунок нравится тебе так сильно, что ты его сохранил и вставил в рамку. Или рамку тоже сделал приятель?

– Нет, я, – улыбнулся Скол. – Ты ничего не упустила.

– Здесь направо.

– Ты наставница?

– Я? Злость!.. Нет, конечно.

– У тебя есть доступ к информации?

– Иногда.

– Работаешь в институте?

– Какой любопытный! Кстати, как нам тебя называть вместо ЛИ РМ?

– М-м… Скол.

– Скол? Нет, не первое, что на ум взбредет, а Пират, например, или Тигр. У нас есть Король, Лилия, Леопард, Тихоня и Воробейка.

– Меня так звали в детстве. Я привык.

– Ладно, хотя я бы придумала что-нибудь получше. Знаешь, где мы находимся?

– Нет.

– Отлично. Теперь налево.


Дверь, ступеньки, снова дверь, отдающий эхом зал… Они поворачивали то туда, то сюда, словно обходя произвольно расставленные предметы; поднялись по неработающему эскалатору и прошли по коридору, который изгибался вправо.

Снежинка остановила Скола и попросила поднять запястье; прилепила что-то к браслету и потерла. Скол пощупал: вместо цифроимени – гладкая поверхность. В сочетании с завязанными глазами это породило чувство бестелесности: вот-вот он оторвется от земли, просочится сквозь стены и растворится в пространстве.

Снежинка снова взяла его за руку. Прошли еще немного. Раздался стук. Скрипнула дверь. Послышались голоса, которые тут же смолкли.

– Привет, – сказала Снежинка, выводя его вперед. – Это Скол. Так ему нравится.

Задвигали стульями. Кто-то потряс ему руку.

– Меня зовут Король, – произнес мужской голос. – Рад, что ты решился прийти.

– Спасибо.

Снова рукопожатие, более сильное. Голос тоже мужской, постарше.

– Снежинка говорит, ты отличный художник. Я Леопард.

Еще руки, женские.

– Здравствуй, Скол, я Лилия.

– Воробейка. Надеюсь, будем видеться.

– Тихоня, жена Леопарда. Здравствуй.

Последний голос был старческим, два предыдущих – молодыми.

Скола усадили. Он нащупал перед собой гладкий пустой стол, не прямоугольный – то ли овальный, то ли большой круглый. Присутствующие тоже расселись: Снежинка – справа от него, кто-то еще – слева. Скол уловил запах гари, принюхался. Остальные, судя по всему, ничего не замечали.

– Что-то горит.

– Табак, – ответил слева от него пожилой голос Тихони.

– Табак?

– Мы курим, – пояснила Снежинка. – Хочешь попробовать?

– Нет.

Кое-кто засмеялся.

– От этого не умирают, – произнес откуда-то слева Король. – Подозреваю, что курение в некотором роде даже полезно.

– И очень приятно, – добавила сидящая напротив молодая женщина.

– Спасибо, не надо.

Снова смех и реплики. Потом голоса стихли. Снежинка накрыла его правую руку своей. Он хотел было ее убрать, но сдержался. Идиот. Зачем он пришел? Что делает здесь с повязкой на глазах среди больных товарищей с мнимыми именами? Табак! Сто лет как эту гадость полностью изничтожили. Где только, злость возьми, они его берут?

– Извини за повязку, – произнес Король. – Полагаю, тебе объяснили, почему она необходима.

– Да.

– Я объяснила, – подтвердила Снежинка.

Она больше его не держала, и он убрал руки на колени.

– Мы, как ты уже понял, ненормальны, – сказал Король. – И делаем многое из того, что принято считать нездоровым. Однако мы думаем – нет, убеждены, – что все совсем не так.

Голос был сильным, глубоким и властным. Скол вообразил крупного, могучего мужчину лет сорока.

– Не стану вдаваться в подробности – в твоем нынешнем состоянии они тебя встревожат и расстроят, так же как, очевидно, встревожил и расстроил тот факт, что мы курим. Со временем ты все сам узнаешь, если, конечно, наше знакомство продлится.

– В моем нынешнем состоянии? Что вы имеете в виду?

На секунду воцарилась тишина. Кто-то из женщин кашлянул.

– Ты притуплен и нормализован последней терапией, – ответил Король.

Скол неподвижно глядел в его сторону, пораженный абсурдностью этих слов. Еще немного подумал и произнес:

– Я не притуплен и не нормализован.

– Притуплен, – повторил Король.

– Как и прочие члены Семьи, – добавила Снежинка.

Справа, откуда-то из-за нее, раздался пожилой голос Леопарда:

– Все, не только ты.

– Из чего, по-твоему, состоит терапия? – спросил Король.

– Из вакцин, энзимов, контрацептива, иногда транквилизатора…

– Всегда – транквилизатора, – поправил Король. – А также ЛПК, который сводит к минимуму агрессию, радость, остроту восприятия и все остальное, на что, драка побери, способен мозг.

– Включая сексуальное желание, – вставила Снежинка.

– Да, – подтвердил Король. – Десять минут механического секса в неделю – ничтожная доля от возможностей человеческого организма.

– Я не верю. Все это ложь.

Его стали убеждать.

– Поверь, Скол!

– Это правда!

– Так и есть!

– Ты же работаешь с генами, – продолжал Король. – Разве не к этому стремится генетика? Убрать агрессию, подчинить половой инстинкт, встроить в психику отзывчивость, послушание и благодарность… А покуда генная инженерия ковыряется над ростом и цветом кожи, ее функцию выполняет терапия.

– Терапия нам помогает.

– Она помогает Уни, – возразила женщина напротив.

– И поклонникам Уэя, которые создали Уникомп, – добавил Король. – Терапия не помогает. По крайней мере, вреда от нее гораздо больше. Она превращает нас в роботов.

Скол помотал головой раз, другой…

– Снежинка говорила, – ровным тихим голосом, оправдывая свое прозвище, произнесла Тихоня, – что у тебя есть нездоровые наклонности. Ты никогда не замечал, что они набирают силу перед терапией и ослабевают сразу после нее?

Снежинка добавила:

– Спорим, ты сделал ту рамку за день-два до?

Он на секунду задумался.

– Не помню. Но когда в детстве я думал о разных профессиях, сама идея после терапии казалась глупой и до-У, а накануне была… интересной.

– Вот видишь, – сказал Король.

– Это нездоровый интерес!

– Еще какой здоровый, – возразил Король.

Женщина напротив добавила:

– Ты жил, чувствовал. Любое чувство лучше, чем полное их отсутствие.

Скол вспомнил об укорах совести, которые скрывал от наставников с момента окончания академии, и кивнул.

– Да. Возможно. – Он повернул лицо к Королю, женщине напротив, Леопарду и Снежинке, жалея, что не может открыть глаза. – Я не понимаю: вы тоже проходите терапию. Как…

– Сниженные дозы, – ответила Снежинка.

– Мы добились уменьшения концентрации некоторых компонентов, – пояснил Король. – И не настолько роботы, как думает Уни.

– То же самое мы предлагаем тебе, – продолжила Снежинка. – Шанс больше видеть, чувствовать, делать, получать больше удовольствия.

– И быть более несчастным. Не забудьте предупредить.

Это был голос второй молодой женщины, мягкий и чистый. Она сидела по ту сторону стола, слева, рядом с Королем.

– Неправда, – возразила Снежинка.

– Правда, – произнес чистый, почти девчоночий голос.

Ей не больше двадцати, прикинул Скол.

– Порой ты будешь ненавидеть Христа, Маркса, Вуда и Уэя и мечтать поджечь Уни. Придут мысли сорвать браслет и убежать в горы, как неизлечимые прошлого, чтобы делать то, что хочется, и самому решать, как жить.

– Лилия! – воскликнула Снежинка.

– Будут дни, когда ты возненавидишь нас за то, что мы тебя разбудили и ты перестал быть роботом. В этой вселенной уютно машинам, а люди – изгои.

– Лилия, – повторила Снежинка, – мы хотим привлечь его в нашу компанию, а не отпугнуть. – Она повернулась к Сколу. – Лилия у нас по-настоящему ненормальная.

– В ее словах есть доля правды, – вмешался Король. – Думаю, всем нам порой хочется, чтобы было место, куда можно уйти. Какое-нибудь поселение или община, где ты сам себе хозяин…

– Только не мне, – вставила Снежинка.

– И поскольку такого места нет, – продолжал Король, – иногда мы несчастны. За исключением тебя, Снежинка, я знаю. Да, за редким исключением способность испытывать счастье, судя по всему, предполагает и обратную сторону. Однако, как сказала Воробейка, любое чувство лучше и здоровее, чем полное их отсутствие, и грусть накатывает не так уж часто.

– Еще как часто, – возразила Лилия.

– Ткань! – снова встряла Снежинка. – Хватит уже про плохое.

– Не волнуйся, – заметила с противоположной стороны стола Воробейка, – если он попробует удрать, ты успеешь поставить подножку.

– Ха-ха! Злость!

– Снежинка! Воробейка! – остановил их Король. – Итак, Скол, каков твой ответ? Хочешь уменьшить концентрацию препаратов? Это происходит поэтапно. Первый несложен, и если через месяц тебе не понравятся ощущения, ты можешь сказать наставнику, что тебя совратила группа крайне больных товарищей, личность которых, к сожалению, тебе неизвестна.

После секундного колебания Скол произнес:

– Хорошо. Что нужно делать?

Снежинка сжала его руку.

– Молодец, – прошептала Тихоня.

– Сейчас, только раскурю трубку, – сказал Король.

– Вы все курите?

Резкий запах табака сушил и щекотал ему ноздри.

– В данный момент – нет, – ответила Тихоня. – Только Король, Лилия и Леопард.

– Но каждый пробовал, – добавила Снежинка. – Тут такое дело: то куришь, то бросаешь.

– Где вы берете табак?

– Мы с Тихоней выращиваем, – с гордостью ответил Леопард. – В лесу.

– В лесу?

– Вот-вот.

– У нас два участка, – сказала Тихоня, – а в прошлое воскресенье нашли место для третьего.

– Скол!

Он повернулся на голос Короля.

– Если коротко, этап номер один – изобразить эффект передозировки: снизить активность в работе, отдыхе, во всем. Немного, не слишком заметно. Сделай небольшую ошибку на работе, через несколько дней – еще одну. Симулируй проблемы с сексом. Прежде чем пойти к девушке, помастурбируй. Тогда неудача будет вполне убедительной.

– Что сделать?

– О ты, здоровый, полностью удовлетворенный член Семьи! – воскликнула Снежинка.

– Доведи себя до оргазма рукой, – объяснил Король. – А потом, когда с девушкой не получится, притворись, что тебе все равно. Хорошо, если она скажет наставнику. Ты своему не говори. Не показывай волнения по поводу ошибок, опозданий на встречи. Пусть другие замечают и докладывают.

– Сделай вид, что дремлешь перед телевизором, – подсказала Воробейка.

– До очередной терапии у тебя десять дней, – продолжал Король. – Если последуешь моим советам, на будущей неделе наставник прощупает тебя на предмет твоей заторможенности. Ты и тут не реагируй. Полная апатия. Справишься – депрессанты немного уменьшат, и через месяц захочется услышать о втором шаге.

– Вроде просто, – заметил Скол.

– Так и есть, – подтвердила Снежинка.

– Мы все справились, сможешь и ты, – добавил Леопард.

– Однако есть одна сложность, – предупредил Король. – Даже при снижении концентрации эффект препаратов в первые дни по-прежнему силен. Ты почувствуешь отвращение к содеянному и захочешь признаться наставнику, чтобы тебя лечили пуще прежнего. Сумеешь ли ты противостоять этому порыву, предугадать невозможно. У нас получилось, у других – нет. За последний год мы предлагали то же самое еще двоим; они успешно симулировали заторможенность, а через день-два после терапии во всем признались.

– Что, если наставник заподозрит неладное? Он, наверно, слышал про те случаи.

– Да, – ответил Король, – но заторможенность бывает и настоящей, когда уменьшается потребность организма в препаратах, так что, если ты убедительно сыграешь роль, все получится. Волноваться надо по поводу приступа откровения.

– Говори себе, – посоветовала Лилия, – что это химия заставляет тебя думать, будто ты болен и нуждаешься в помощи, лекарство, которое тебе впрыснули без твоего согласия.

– Согласия?

– Да, твое тело принадлежит тебе, а не Уни.

– Признаешься ты или выдержишь, – сказал Король, – зависит от резистентности мозга к воздействию препаратов, и тут особенно ничего поделать нельзя. Судя по тому, что мы о тебе знаем, шанс есть.

Последовали еще советы: разок-другой пропустить дневной макси-кейк, лечь в постель до последнего звонка, – а потом Король велел Снежинке отвести его обратно.

– Надеюсь, мы тебя еще увидим, – произнес он. – Без повязки.

– Я тоже надеюсь. – Скол встал и отодвинул стул.

– Удачи! – пожелали ему Тихоня, Воробейка и Леопард.

– Удачи, Скол, – последней сказала Лилия.

– Что будет, если я не поддамся порыву?

– Мы об этом узнаем, – ответил Король, – и кто-нибудь свяжется с тобой дней через десять после терапии.

– Как узнаете?

– Узнаем.

Снежинка взяла его за руку.

– Хорошо, – сказал он. – Спасибо вам всем.

Ему отвечали «не за что», «пожалуйста, Скол» и «рады помочь». Что-то было не так, и, когда Снежинка выводила его из комнаты, он вдруг понял: они не сказали «спасибо Уни».


Шли медленно, Снежинка держала его за руку не как медсестра, а как девушка, в первый раз в жизни гуляющая с парнем.

– Трудно поверить, – сказал он, – что я сейчас вижу и чувствую не в полную силу.

– Не в полную. Даже не в половину. Сам убедишься.

– Надеюсь.

– Так и будет. Я уверена.

Он улыбнулся.

– Насчет тех двоих ты тоже была уверена?

– Нет… Ну-у, в одном – да.

– Из чего состоит второй шаг?

– Сделай сначала первый.

– Сколько их всего?

– Только два. Второй, если получится, обеспечит значительное снижение препаратов. Вот тогда ты по-настоящему оживешь. Кстати, о шагах – сейчас три ступеньки вверх.

Они поднялись и продолжили путь; вышли на площадь. Стояла полная тишина, даже ветер куда-то пропал.

– Лучшее – это секс. Гораздо ярче, упоительней, и можно трахаться почти каждый день.

– Невероятно.

– И помни, пожалуйста, кто тебя нашел. Если хотя бы посмотришь в сторону Воробейки, я тебя убью.

Скол вздрогнул и приказал себе не сходить с ума.

– Извини, совершу в отношении тебя агрессивные действия, – поправилась она. – Мегаагрессивные.

– Ничего, ты меня не испугала… А Лилия? На нее можно?

– Пялься сколько угодно. Она любит Короля.

– Да ну?

– С первобытной страстью. Он создал нашу группу. Сначала присоединилась она, потом Леопард с Тихоней, я и Воробейка.

Их шаги зазвучали громче и гулче. Снежинка остановилась.

– Пришли.

Ее пальцы взялись за кончик бинта, и он наклонил голову. Она снимала повязку, отлепляя ее от кожи, по которой мгновенно пробегал холодок, разматывала дальше и дальше и наконец убрала вату. Он потер глаза и поморгал.

Снежинка стояла совсем рядом, засовывая повязку в комбинезон и дерзко поглядывая на него в лунном сиянии. Она уже успела надеть маску. «Это же не маска!» – вдруг оторопело понял он. Она была светлокожей. Таких светлых товарищей он и не видал, разве что среди тех, кому под шестьдесят. Совсем белая. Почти как снег.

– Маска на месте, – произнесла она.

– Извини.

– Да ладно, – она улыбнулась. – Мы все по-своему странные. Вон у тебя глаз какой.

Лет тридцать пять, острые черты, в глазах светится ум, волосы недавно подстрижены.

– Прости, – повторил он.

– Говорю же, не за что.

– Ничего, что я теперь знаю твою внешность?

– Скажу тебе вот что: не справишься – плевать я хотела, если нас всех залечат. Наверное, даже предпочту.

Она взяла лицо Скола обеими руками; ее язык коснулся его губ, проник внутрь, затрепетал. Крепко держа его голову, она прижалась к нему бедрами и сделала несколько круговых движений. Тело ответило эрекцией. Скол положил руки ей на спину и нерешительно двинулся языком ей навстречу.

Снежинка отстранилась.

– Учитывая, что это середина недели, надежда есть.

– Вуд, Уэй, Иисус и Маркс! У вас все так целуются?

– Только я, брат. Только я.

Они повторили опыт.

– Теперь ступай домой. Не касайся сканеров.

Скол сделал шаг назад.

– Увидимся через месяц.

– Да уж постарайся, драка тебя возьми. Удачи!

Он вышел на площадь и повернул в сторону института. Оглянулся. Между глухими стенами зданий зиял в лунном свете совершенно пустой проход.

Глава 2

Боб РО поднял глаза и улыбнулся из-за стола.

– Ты опоздал.

– Прости, – ответил Скол, усаживаясь.

Боб закрыл белый файл с красной закладкой.

– Как дела?

– Хорошо.

– Неделя прошла нормально?

– Ага.

Боб секунду смотрел на него, опершись локтем о ручку кресла и потирая нос.

– Хочешь поговорить?

Скол помолчал, потом мотнул головой.

– Нет.

– Вроде ты вчера несколько часов выполнял чужую работу?

Скол кивнул.

– По ошибке взял не ту пробирку.

– Перепутал бирку – взял не ту пробирку, – усмехнулся Боб.

Скол непонимающе поднял глаза.

– Шутка. Бирка – пробирка.

– А-а, – Скол улыбнулся в ответ.

Боб подпер подбородок, касаясь пальцами рта.

– Что случилось в пятницу?

– В пятницу?

– Я слышал, ты перепутал микроскоп.

Скол, казалось, не мог сразу сообразить.

– А-а, да. Вообще-то я его не трогал. Только зашел в кабинку. Настроек я не менял.

– То есть неделя выдалась не очень.

– Можно сказать и так.

– Мира СК говорит, в субботу вечером у тебя были сложности.

– Сложности?

– Сексуальные.

Скол потряс головой.

– Ничего такого. Просто я был не в настроении.

– Она говорит, ты пытался, но эрекция не наступила.

– Попробовал, ради нее, а вообще мне не хотелось.

Боб молча его разглядывал.

– Просто я устал.

– В последнее время ты как-то часто устаешь. Ты поэтому в пятницу вечером пропустил фотоклуб?

– Да, рано завалился спать.

– А сейчас как самочувствие? Опять усталость?

– Нет, нормально.

Боб посмотрел на него и с улыбкой выпрямился в кресле.

– О’кей, брат. Коснись и можешь идти.

Скол дотронулся браслетом до сканера телекомпа и встал.

– До встречи через неделю, – произнес Боб.

– Да.

– Не опаздывай.

Скол, который уже направился к двери, снова посмотрел на него.

– Что?

– В следующий раз не опаздывай.

– А-а. Да. – Он развернулся и вышел.


Скол считал, что справился неплохо, но проверить было невозможно, и по мере приближения очередной терапии он все больше нервничал. С каждым часом мысли о грядущем обострении чувств будоражили сильнее, а Снежинка, Король, Лилия и другие вызывали интерес и восхищение. Ну курят. И что? Это счастливые и здоровые товарищи – нет, люди! – которые нашли лазейку из стерильности, одинаковости и всеобщей механической правильности. Он хотел снова с ними встретиться; хотел целовать и обнимать необычно светлокожую Снежинку; по-дружески, на равных беседовать с Королем; слушать странные и волнующие речи Лилии. «Твое тело принадлежит тебе, а не Уни». Какое обескураживающее утверждение, прямо-таки до-У! Если оно не голословно, то следующие из него выводы приведут к… Он не мог придумать, к чему. К какому-то радикально новому взгляду на мир!

Так было накануне терапии. Он долго не мог уснуть, потом поднимался со связанными руками на заснеженную вершину, с удовольствием курил табак под руководством дружелюбного, улыбчивого Короля, расстегивал комбинезон Снежинки, глядя на ее белоснежное тело с красным крестом от шеи до ног, катался на старой, еще с баранкой, машине по коридорам огромного Центра генного умерщвления. У него был новый браслет с именем «Скол», а в комнате – окно, сквозь которое он смотрел на прелестную нагую девушку, поливавшую куст лилий. Она нетерпеливо поманила его, Скол пошел – и проснулся бодрый, энергичный и радостный, несмотря на странные сны, более живые и реальные, чем те пять или шесть, которые он видел за всю жизнь.

Наутро, в пятницу, у него была терапия. Журчание-жужжание-укол длились на долю секунды меньше, и, опуская рукав, Скол чувствовал себя все так же бодро и самим собой – последователем группы необычных, который видит яркие сны и водит за нос Семью с Уни. Он притворно медленно побрел в Центр, сообразив, что сейчас как никогда важно разыгрывать заторможенность, если хочешь добиться еще большего снижения препаратов в неизвестном и непонятно когда начинающемся этапе номер два. Скол радовался своей смекалке, удивляясь, что Король и компания этот момент упустили. Возможно, думали, что после терапии он будет в полном ауте.

В тот день на работе он сделал маленькую ошибочку: в присутствии еще одного генетика-систематика второго разряда начал печатать отчет, повернув микрофон не той стороной. Из-за этого обмана ему стало немного совестно.

Вечером, к своему удивлению, он по-настоящему задремал перед телевизором, хотя показывали довольно интересную передачу про новый радиотелескоп в Изр. И позже, на занятии фотоклуба, так клевал носом, что пришлось извиниться и пойти к себе. Он разделся, не потрудившись выбросить грязный комбинезон, забрался в постель без пижамы и выключил свет, гадая, что ему приснится на сей раз.

Пробудился Скол в страхе, с мыслью, что болен и нуждается в помощи. Почему? Он сделал что-то плохое?

И тут он вспомнил и, почти не в силах поверить в случившееся, потряс головой. Невероятно! Да как же это?! Неужели он настолько… поддался дурному влиянию горстки нездоровых товарищей, что сознательно допускал ошибки, хотел обмануть Боба РО (и, быть может, преуспел!), лелеял враждебные мысли по отношению ко всей его любящей Семье? О Вуд, Уэй, Иисус и Маркс!

Он вспомнил слова той молоденькой, «Лилии»: считать себя больным заставляет лекарство, впрыснутое ему без его согласия. Согласия! При чем тут оно? Терапия поддерживает твое здоровье и благополучие, а значит, здоровье и благополучие всей Семьи, неотъемлемой частью которой ты являешься! Даже до Унификации, в хаосе и безумии двадцатого века, у больного брюшным или сыпучим – или как его там – тифом не спрашивали согласия, а просто лечили. Согласие!.. И он преспокойно слушал ее бредни и ничего не возразил!

Прозвучал сигнал к подъему, и Скол с нетерпением выпрыгнул из кровати, желая скорее загладить свои немыслимые прегрешения. Выбросил вчерашний комбинезон, умылся, пригладил волосы, оделся и заправил постель; пошел в столовую и сел среди товарищей, сгорая от желания помочь, что-нибудь дать, продемонстрировать, что он верный и любящий, а не больной злоумышленник, каким был накануне. Сосед слева доедал макси-кейк.

– Хотите, поделюсь с вами? – предложил Скол.

Товарищ смутился.

– Нет, что вы. Но спасибо, вы очень добры.

– Я не добр, – ответил он, хотя слышать похвалу было приятно.

Затем поспешил в Центр и явился туда за восемь минут до начала. Взял свой образец, не перепутав пробирки, пошел к своему микроскопу, правильно надел очки и сделал все точно по инструкции. Почтительно запрашивал информацию (прости мои оскорбления, всезнающий Уни) и смиренно вносил новые данные (вот точная и достоверная информация о гене НФ5049).

Заглянул начальник отдела.

– Как оно?

– Отлично, Боб.

– Вот и хорошо.

К полудню, однако, стало хуже. Как же они, бедные больные? Он бросит их, беспомощных, с табаком, сниженной терапией и допотопными идеями? Завязав глаза, ему не оставили выбора. Их не вычислить.

Хотя… Он видел Снежинку. Сколько в городе женщин ее возраста с такой светлой кожей? Три? Четыре? Пять? Если Боб РО сделает запрос, Уни в мгновение ока выдаст их цифроимена. Когда ее найдут и пролечат, она назовет еще кого-то, а те – остальных. Всю группу можно разыскать и привести в норму за день-два.

Как Карла.

Эта мысль его остановила. Он помог Карлу и ощутил вину, за которую потом держался годы и годы, она не отступала и сейчас, став его частью. О Иисус Христос и Уэй Ли Чунь, как далеко зашла болезнь!

– Ты в порядке, брат? – спросила сидевшая напротив пожилая женщина.

– Да, все хорошо. – Он улыбнулся и поднес ко рту макси-кейк.

– У тебя вдруг стало озабоченное лицо.

– Да нет. Забыл кое-что сделать.

– А-а.

Помогать или не помогать? Как правильно? Он знал, как неправильно: не помочь, бросить, наплевать на товарищей.

Однако сомневался, что и помочь – правильно. А как может быть сразу и то и другое?

После обеда Скол работал с меньшим рвением, хотя добросовестно и без ошибок, все делая как следует. В конце дня завалился навзничь на кровать, нажимая основанием ладоней на глаза, отчего перед внутренним взором заплясали радужные круги. Он снова слышал голоса больных, видел, как нарочно берет не ту пробирку, попусту тратит время и энергию Семьи, не по назначению использует ее оборудование. Прозвучал сигнал к ужину, но он слишком запутался в мыслях и остался лежать.

Позвонила Мира СК.

– Я в холле. Жду тебя уже двадцать минут. Без десяти восемь!

– Извини. Спускаюсь.

После концерта пошли к ней.

– В чем дело?

– Не знаю. Последние дни я что-то сам не свой.

Она покачала головой и принялась активнее гладить его поникший член.

– Ничего не понимаю. Ты сказал наставнику? Я своему – да.

– Я тоже. Слушай, – он убрал ее руку, – на шестнадцатый этаж заехала целая группа новых товарищей. Найди себе кого-нибудь еще.

– Наверно, придется, – грустно ответила она.

– Вот-вот. Давай.

– Вообще ничего не понимаю. – Она встала с постели.

Скол вернулся к себе, разделся и, вопреки ожиданиям, сразу уснул.

В воскресенье он почувствовал себя еще хуже. Надеялся, что позвонит Боб, увидит, что он не в порядке, и вытянет из него правду – так можно сбросить груз с плеч и в то же время избежать ответственности и чувства вины. Скол сидел в комнате, глядя на экран телефона. Позвонили из футбольной команды; он ответил, что нездоров.

В полдень отправился в столовую, наспех поел и вернулся к себе. Позвонили из Центра – спросить чье-то цифроимя.

Неужели Боб до сих пор не знает о его странном поведении? Мира должна была рассказать. И товарищ из футбольной команды. И та женщина вчера в столовой. Наверняка ведь догадалась, что он лукавит, и запомнила его цифроимя! (Только полюбуйтесь: он ждет помощи от Семьи, а сам хоть кому-нибудь помог?!) Куда запропастился Боб? Хорош наставник!

Больше никто не звонил, ни днем, ни вечером. Один раз музыку прервали ради выпуска последних известий с межгалактического корабля.

В понедельник после завтрака Скол спустился в медцентр. Сканер ответил «нет», но он объяснил дежурному, что хочет поговорить с наставником, тот сделал запрос по телекомпу, и все сканеры заморгали «да», «да», «да». Часы в полупустом помещении показывали 07:50.

Скол сел в кабинке Боба, сложил руки на коленях и стал еще раз обдумывать, в каком порядке будет рассказывать: сначала о ложной заторможенности, потом о членах группы, что они говорили, делали и как их найти через Снежинку, и, наконец, о безотчетном нездоровом чувстве вины, которое он скрывал все эти годы после случая с Карлом. Первый пункт, второй, третий. Ему назначат дополнительную терапию, чтобы компенсировать то, что он недополучил в пятницу, и он выйдет из медцентра удовлетворенным членом Семьи, здоровым душой и телом.

Твое тело принадлежит тебе, а не Уни.

Допотопный бред. В Уни сосредоточена воля и мудрость Семьи. Уни его создал, дал ему пищу, одежду, кров, профессию. Дал разрешение на само его зачатие. Да, Уни его создал, и отныне…

Помахивая телекомпом, вошел Боб и резко остановился.

– Ли? Привет. Случилось что?

Он поглядел на наставника. Случилось. Не то имя. Он Скол, а не Ли. Опустил глаза на браслет: Ли РМ35М4419. Почему он ожидал увидеть «Скол»? Разве у него был когда-то другой браслет? Ах да, во сне, в том странном счастливом сне, где его поманила девушка…

– Ли! – Боб поставил телекомп на пол.

Уни назвал его Ли. В честь Уэя. А он Скол, осколок своих предков. Кто же он? Ли? Скол? Ли?

– В чем дело, брат? – Боб наклонился и взял его за плечо.

– Я пришел.

– Зачем?

Скол растерялся.

– Ты просил не опаздывать. – Он с тревогой посмотрел на Боба. – Я не опоздал?

– Опоздал?! – Боб отступил и прищурился. – Братец, ты явился на день раньше. Тебе назначено во вторник.

Скол поднялся.

– Прости. Тогда я пошел в Центр.

Он двинулся к выходу, но Боб поймал его за руку.

– Обожди.

Со стуком упал телекомп.

– Я в порядке. Попутал дни. Приду завтра. – Он высвободил руку.

– Ли!

Скол не остановился.


Вечером он внимательно смотрел телепередачи: соревнование по легкой атлетике в Арг, эстафету на Венере, новости, танцевальное шоу и «Живую мудрость Уэя», а затем отправился к себе. Хотел зажечь свет, но не вышло – на выключатель было что-то налеплено. Резко закрылась дверь, точнее, ее закрыл кто-то, стоящий рядом в темноте. Он уловил дыхание.

– Кто здесь?

– Король и Лилия, – раздался голос Короля.

– Что произошло утром? – спросила от стола Лилия. – Зачем ты ходил к наставнику?

– Чтобы рассказать.

– Но не рассказал.

– А нужно было бы. Уйдите, пожалуйста.

– Вот видишь! – произнес Король, обращаясь к Лилии.

– Все равно надо попытаться, – ответила та.

– Пожалуйста, уходите. Я больше не хочу вас видеть. Я уже не понимаю, что правильно, а что нет. Не знаю даже, кто я.

– У тебя около десяти часов, чтобы это выяснить, – сказал Король. – Утром наставник заберет тебя в центральную больницу. Мы рассчитывали, что осмотр назначат позже, недели через три, после дальнейшей симуляции. Тот самый второй этап. Однако это будет завтра. И, скорее всего, станет шагом назад.

– Не обязательно, – возразила Лилия. – Ты все еще можешь сделать второй шаг, если послушаешь нас.

– Я не хочу слушать. Просто уйдите. Пожалуйста.

Они молчали. Король пошевелился.

– Ты что, не понимаешь? – снова начала Лилия. – Если сделаешь, как мы скажем, тебе снизят концентрацию препаратов. А если нет, вернут прежние дозы. Вероятно, даже увеличат. Так, Король?

– Да.

– Чтобы «защитить» тебя. Чтобы ты больше никогда и не помыслил вырваться. Понимаешь? – Ее голос зазвучал ближе. – Другого шанса не будет. Ты станешь роботом на всю оставшуюся жизнь.

– Нет, не роботом, а членом Семьи. Здоровым товарищем, который выполняет задание – помогает Семье.

– Зря стараешься, Лилия, – промолвил Король. – Спустя несколько дней ты, может, до него и достучалась бы, а сейчас слишком рано.

– Почему ты утром не признался? Ты пошел к наставнику. Почему все ему не рассказал, как другие?

– Я собирался.

– И что помешало?

Скол повернулся прочь от ее голоса.

– Он назвал меня Ли. А я думал, я Скол. Все перепуталось…

– Так и есть! – Лилия подошла еще ближе. – Твое имя Скол, а не номер, который назначил Уни. Ты Скол, человек, размышлявший, какая профессия ему нравится. Ему, а не Уни!

В смятении он отодвинулся, затем повернулся лицом к неясным фигурам в комбинезонах: миниатюрной Лилии в двух метрах от него и Королю, справа, на фоне светлых очертаний двери.

– Не смей ругать Уни! Он дал нам все!

– Только то, что мы сами ему дали. Он отказал нам в гораздо большем.

– Он позволил нам родиться!

– А скольким не позволит? Твоим детям. Моим.

– В смысле? По-твоему, любой, кто захочет, может иметь детей?

– Вот именно.

Он помотал головой, отступил, опустился на постель. Она подошла и села на корточки, положив руки ему на колени.

– Пожалуйста, Скол. Мне не стоило бы говорить, пока ты в таком состоянии, но прошу тебя, поверь мне. Поверь нам. Мы не больные, мы – здоровые. Это мир вокруг болен – с одурманенными, исполнительными и услужливыми товарищами. Сделай, как я тебе скажу. Стань здоровым. Пожалуйста!

Ее искренний порыв тронул Скола. Он попробовал рассмотреть ее лицо.

– Какое тебе до меня дело?

Захотелось накрыть ее маленькие теплые руки своими. Скол с трудом различил ее глаза, большие и менее раскосые, чем у других. Необычные и прекрасные.

– Нас совсем мало, – ответила Лилия. – Если будет больше, кто знает, вдруг получится куда-нибудь убежать и жить свободно.

– Как неизлечимые.

– Тебя приучили так их называть. А может, на самом деле они были непобедимые и неподдающиеся.

Он снова всмотрелся в ее лицо.

– Мы принесли капсулы, которые замедлят рефлексы и снизят давление. Анализ крови покажет, что ты страдаешь от передозировки. Если выпьешь их утром до прихода наставника, в медцентре будешь вести себя, как мы скажем, и правильно ответишь на вопросы, то завтрашний день станет вторым шагом, а ты – здоровым.

– И несчастным.

– Да. – По голосу было слышно, что она улыбается. – Несчастным в том числе, хотя не настолько, как я говорила. Меня иногда заносит.

– В среднем каждые пять минут, – пробурчал Король.

Она убрала руки с его колен и встала.

– Согласен?

Скол разрывался.

– Покажите капсулы.

Король подошел ближе.

– После посмотришь. Они здесь. – Он вложил ему в руку маленькую гладкую коробочку. – Красную надо принять сегодня, а остальные две – как только встанешь.

– Где вы их берете?

– Один из нас работает в медцентре.

– Решайся, – произнесла Лилия. – Хочешь узнать, что нужно делать?

Он потряс коробочку, но ничего не услышал; посмотрел на смутные ждущие его ответа фигуры и кивнул.

– Хорошо.

Лилия села рядом на кровать, а Король пододвинул стул. Начался инструктаж. Сколу велели напрягать мышцы перед метаболическим тестом и смотреть поверх объекта при измерении глубинного зрения; научили, что говорить врачу и старшему наставнику; велели быть готовым к неожиданным звукам за спиной и предупредили, что его могут оставить одного, якобы забыв на столе отчет, и наблюдать. В основном говорила Лилия. Она дважды его коснулась: сначала ноги, потом плеча. Один раз он сам хотел дотронуться, но она мгновенно убрала руку.

– Это крайне важно, – произнес Король.

– Простите, что?

– Не игнорировать полностью. Отчет не игнорировать.

– Обрати на него внимание, – продолжала Лилия. – Взгляни и сделай вид, что лень читать. Как будто тебе, в общем, все равно.

Когда они закончили, было совсем поздно; звонок к отбою прозвучал полчаса назад.

– Лучше уходить по одному, – решил Король. – Сначала ты. Жди меня за углом.

Лилия встала. Скол тоже. Она нащупала его руку.

– Ты справишься, я знаю.

– Постараюсь. Спасибо, что пришли.

– Пожалуйста.

Он надеялся разглядеть ее, когда она будет выходить в коридор, но Король встал между ними, а потом дверь закрылась.

Секунду они с Королем молча стояли друг напротив друга.

– Помни. Красную капсулу – сейчас, две другие – когда проснешься.

– Ясно. – Скол нащупал в кармане коробочку.

– Должно пройти гладко.

– Не знаю, столько всего надо упомнить.

Снова помолчали.

– Большое спасибо, Король. – Скол протянул ему в темноте руку.

– Тебе очень повезло. Снежинка – страстная женщина. Вы с ней отлично повеселитесь.

Скол не понял, к чему он клонит.

– Надеюсь. Трудно поверить, что один оргазм в неделю – это не предел.

– Теперь остается найти мужчину для Воробейки. Тогда никто не будет обижен. Так оно лучше. Четыре пары – никаких трений.

Скол убрал руку. До него дошло, что Король приказывает ему держаться подальше от Лилии, определяет, кто с кем, и велит подчиняться. Вдруг он заметил, как он коснулся ее руки?

– Мне пора, – произнес Король. – Отвернись.

Скол послушался, и Король пошел к выходу. В слабом свете из коридора смутно проступили предметы; по стене скользнула тень; дверь затворилась, и комната вновь погрузилась во мрак.

Скол повернулся. Как странно! Мужчина любит женщину так сильно, что не хочет, чтобы кто-то еще ее касался! Неужели и он станет таким, когда снизят терапию? В это, как и многое другое, было трудно поверить.

Скол ощупал выключатель: липкая лента, а под ней что-то плоское и квадратное. Потянул за край, оторвал; нажал кнопку, зажмурившись от хлынувшего сверху слепящего света.

Когда глаза привыкли, разглядел ленту телесного цвета и приклеенный к ней квадратик голубого картона. Бросил его в мусоропровод и вытащил из кармана белую пластмассовую коробочку с крышкой на петлях. Внутри на подстилке из ваты лежали капсулы: красная, белая и белая с желтым.

Включил свет в ванной. Пристроил коробочку на краю раковины, взял с полки стакан и налил воды.

Начал думать, но вдруг, не поразмыслив как следует, положил красную пилюлю на язык и запил.


Им занимались два доктора, а не один: женщина за сорок и мужчина помоложе. Облачили его в голубой халат и водили из кабинета в кабинет, переговариваясь между собой и с другими специалистами; записывали что-то на прикрепленном к планшету листе. Женщина то и дело обнимала Скола за плечи, улыбалась и называла его «мой юный брат». По лицу мужчины, от виска до уголка губ, тянулся свежий шрам, а лоб и щеки были в синяках. Он не сводил со Скола глаз, лишь изредка заглядывая в отчет, и продолжал следить за ним даже в разговоре с коллегами. Когда они втроем переходили в следующий кабинет, он обычно отставал, и Скол все ждал, что сейчас раздастся какой-нибудь резкий звук.

Беседа с молоденькой старшей наставницей, по мнению Скола, прошла хорошо, а остальное – плохо. Из-за наблюдавшего за ним доктора он побоялся напрячь мышцы перед метаболическим тестом и слишком поздно вспомнил, что при оценке глубинного зрения нужно глядеть поверх объекта.

– Скверно, что ты пропускаешь целый день на работе, – произнес врач-мужчина.

– Наверстаю. – Он тут же понял, что совершил оплошность. Надо было сказать «что ни делается – все к лучшему» или «а я здесь на весь день?» или на худой конец равнодушно ответить «да».

В полдень вместо макси-кейка ему дали выпить стакан горькой белой жидкости, а затем продолжили осмотр и анализы. Женщина на полчаса уходила. Мужчина все время был рядом.

Около трех часов они, судя по всему, закончили и прошли в маленький кабинет. Мужчина сел за стол, Скол – напротив.

– Прошу прощения, я на пару секунд, – улыбнулась женщина и исчезла.

Мужчина минуту-другую изучал отчет, почесывая шрам, затем посмотрел на часы и отложил планшет.

– Пойду разыщу ее. – Он вышел и прикрыл за собой дверь.

Скол сидел неподвижно, потом шмыгнул носом и посмотрел на планшет. Наклонился, повернул голову, прочитал «активность холинэстеразы – в норме» и снова откинулся на спинку. Только не переборщить. Он почесал большой палец и принялся разглядывать картины на стенах: «Маркс за работой» и «Вуд представляет Договор об Унификации».

Они вернулись. Женщина села за стол, а мужчина – на стул рядом с ней. Она смотрела озабоченно и без тени улыбки.

– Мой юный брат, ты меня беспокоишь. По-моему, ты хочешь нас одурачить.

– Одурачить?

– В городе есть больные товарищи. Тебе это известно?

Он покачал головой.

– Да-да. Очень больные. Они завязывают глаза, отводят куда-то и уговаривают изображать заторможенность, допускать ошибки и притворяться, что пропал интерес к сексу. Они хотят сделать других такими же больными, как сами. Ты с ними знаком?

– Нет.

– Анна, я за ним наблюдал. Никаких причин полагать, что здесь что-то большее, чем показали анализы, – вмешался мужчина и повернулся к Сколу: – Очень легко поддается корректировке, не волнуйся.

Женщина покачала головой.

– Нет, что-то здесь не так. Мой юный брат, ты хочешь нам помочь?

– Никто не подговаривал меня делать ошибки. Зачем мне это надо?

Мужчина постучал пальцем по отчету.

– Посмотри на энзимологические показатели.

– Уже посмотрела.

– Налицо сильная передозировка здесь, здесь и здесь. Давай внесем в Уни эти данные и приведем товарища в норму.

– Я хочу показать его Иисусу ХЛ.

– Зачем?

– Я сомневаюсь.

– Не знаю я никаких больных товарищей, – заявил Скол. – Я бы рассказал наставнику.

– А почему ты пошел к нему вчера утром?

– Вчера? Я думал, это мой день. Перепутал.

– Прошу за мной. – Она взяла отчет и встала.

Они вышли из кабинета. Женщина обняла его за плечи, но не улыбнулась. Мужчина шагал сзади.

В конце коридора была дверь с номером 600А и коричневой дощечкой, на которой белыми буквами значилось: «Отделение химиотерапии. Главврач». В приемной за столом сидел товарищ. Женщина объяснила, что им нужно проконсультироваться с Иисусом ХЛ по поводу диагноза. Товарищ встал и вышел в другую дверь.

– Пустая трата времени, – промолвил мужчина.

– Поверь мне, я тоже на это надеюсь.

Обстановка приемной состояла из двух стульев, низкого голого стола и картины «Уэй обращается к химиотерапевтам». Скол решил, что, если его заставят все рассказать, он попробует не упоминать светлую кожу Снежинки и большие глаза Лилии.

Товарищ вернулся и открыл перед ними дверь.

В просторном кабинете за большим захламленным столом сидел сухопарый седовласый мужчина за пятьдесят, Иисус ХЛ. Он кивнул врачам, рассеянно скользнул взглядом по Сколу и махнул рукой на кресло у стола. Скол сел.

Женщина вручила Иисусу ХЛ планшет.

– По-моему, что-то здесь не так. Боюсь, он симулирует.

– Энзимологические показатели говорят об обратном, – возразил другой доктор.

Иисус ХЛ откинулся в кресле и пробежал глазами отчет. Врачи в ожидании стояли рядом. Скол попытался сделать вид, что ему любопытно, и только. Он секунду смотрел на Иисуса ХЛ, потом принялся разглядывать стол, на котором царил ужасающий беспорядок: стопки бумаг, отчеты, наваленные повсюду, даже на старом телекомпе в потертом футляре; набитый ручками и линейками контейнер для питья; фотография молодого улыбающегося Иисуса ХЛ на фоне купола Уникомпа; необычное квадратное пресс-папье из КИТ 61332 и круглое – из АРГ20400, ни одно из них не использовалось по назначению.

Иисус ХЛ перевернул планшет, загнул вниз страницу и прочитал обратную сторону.

– Я бы хотела оставить его здесь на ночь и утром повторить некоторые анализы.

– Пустая трата… – начал мужчина.

– А еще лучше, – повысила она голос, – допросить его сейчас под ТП.

– Пустая трата времени и препаратов, – повторил мужчина.

– Мы врачи или бухгалтеры?

Иисус ХЛ поднялся – врачи расступились, – обошел стол и остановился прямо перед Сколом, высокий, худой, в заляпанном желтыми пятнами белом медицинском комбинезоне.

Он взял руки Скола с подлокотников, перевернул, осмотрел блестящие от пота ладони.

Одну руку отпустил, а на запястье другой нащупал пульс. Скол заставил себя равнодушно поднять голову. Иисус ХЛ секунду испытующе в него вглядывался. Он что-то заподозрил – нет, понял наверняка – и презрительно улыбнулся. Скол ощутил внутри пустоту и горечь поражения.

Иисус ХЛ взял его за подбородок и наклонился совсем близко.

– Открой пошире глаза.

Голос Короля. Скол выпучился.

– Да, вот так. Смотри на меня, как будто я сказал что-то из ряда вон.

Никаких сомнений – это его голос. Скол открыл рот.

– Без разговоров, пожалуйста, – произнес Король-Иисус ХЛ, больно сжимая челюсть. Он пристально поглядел Сколу в глаза, повернул его голову в одну сторону, в другую… Наконец отпустил и вернулся за стол. Взял отчет и с улыбкой протянул его женщине.

– Ты ошибаешься, Анна. Не беспокойся. Я видел много симулянтов. Он к ним не относится. Но хвалю за бдительность. – Повернулся к мужчине. – Знаешь, Иисус, она права: не стоит превращаться в бухгалтеров. Мы можем потратить немного средств, когда речь идет о здоровье товарища. В конце концов, что такое Семья, если не сумма всех ее членов?

– Спасибо, Иисус, – улыбнулась женщина. – Я рада, что ошиблась.

– Введите информацию в Уни, чтобы наш брат… – Король посмотрел на Скола, – отныне получал нужную ему терапию.

– Да, прямо сейчас. – Женщина поманила Скола.

Он встал и направился за ней к выходу. В дверях обернулся.

– Спасибо.

Король поднял на него глаза из-за вороха бумаг – ни улыбки, ни намека на дружелюбие.

– Спасибо Уни.


Едва Скол зашел к себе в комнату, как позвонил Боб.

– Только что получил отчет из центральной больницы – был небольшой перекос в дозировке препаратов. Теперь все скорректируют, как требуется.

– Хорошо.

– Забывчивость и усталость в течение недели постепенно уйдут, и ты снова станешь самим собой.

– Надеюсь.

– Не сомневайся. Слушай, Ли, хочешь, выкрою для тебя время завтра? Или подождем до вторника, как обычно?

– Пусть будет во вторник.

– Прекрасно. – Боб расплылся в улыбке. – Знаешь что? Ты уже выглядишь лучше.

– Да, мне полегче.

Глава 3

Ему понемногу становилось лучше каждый день: больше бодрости и ясности, больше уверенности, что болезнь – это то, что с ним было раньше, а здоровье – то, к чему он идет сейчас. К пятнице, через три дня после осмотра, он чувствовал себя так, словно уже конец месяца, хотя последняя терапия была совсем недавно и впереди еще три с лишним недели, долгие и полные сюрпризов. Боб попался на его мнимую заторможенность, и дозировку снизили. В следующий раз, на основании осмотра, ее уменьшат еще больше. Какие чудеса ощущений ждут его через пять недель, через шесть?

В ту пятницу, спустя несколько минут после звонка к отбою, в комнате появилась Снежинка.

– Не обращай на меня внимание, – произнесла она, стягивая комбинезон. – Просто заглянула сунуть тебе записку в зубную щетку.

Она забралась в постель и помогла ему снять пижаму. Скол ощутил ладонями и губами ее кожу – более шелковистую, мягкую и волнующую, чем у Миры СК и прочих девушек. Его собственное тело отвечало на ласки, посасывание и поцелуи внезапной дрожью и, как никогда прежде, загоралось желанием. Он глубоко вошел в ее тугую плоть и мгновенно довел бы их обоих до оргазма, но она заставила его снизить темп, остановиться и выйти. Она принимала одну за другой причудливые и очень эффективные позы, и не менее двадцати минут они двигались, изобретая все новые способы и стараясь по возможности не шуметь из-за соседей за стеной и внизу.

Когда они отлепились друг от друга, Снежинка спросила:

– Ну?

– Супер, конечно, хотя, наслушавшись тебя, я надеялся на большее.

– Терпение, брат. Ты все еще на больничном. Придет время, и будешь вспоминать эту ночь как первое рукопожатие.

Скол рассмеялся.

– Ш-ш!

Он притянул ее и поцеловал.

– Что там сказано? В записке.

– В воскресенье в одиннадцать вечера, на том же месте.

– Без повязки.

– Без повязки.

Он их увидит, Лилию и остальных.

– Я как раз гадал, когда следующая встреча.

– Говорят, ты проскочил второй этап, как метеор.

– Лучше сказать, проковылял. Вообще бы засыпался, если бы не…

А она знает, кем работает Король? Рассказывать или нет?

– Если бы не что?

– Не Король и Лилия. Они пришли сюда накануне и научили, что делать.

– Естественно. Никто из нас бы не справился без капсул и всего остального.

– Интересно, где они их берут?

– Скорее всего, кто-то работает в медцентре.

– А-а. Да, это объяснило бы…

Она не знает. Или знает, но не уверена насчет него. Внезапно накатило раздражение, что нельзя быть полностью откровенным.

Снежинка села.

– Слушай, мне неприятно это говорить, но с девушкой продолжай, как раньше. Я про завтрашний вечер.

– У нее кто-то новый. Ты теперь моя девушка.

– Нет. Во всяком случае, не по субботам. Наставники могут задуматься, почему мы выбрали партнера не из своего здания. У меня на этаже есть милый нормальный Боб, а ты найди милую и нормальную Йин или Мэри. Но предупреждаю: быстрый перепих и ничего больше! Или я тебе шею сверну.

– Завтра вечером у меня, наверно, и по-быстрому не выйдет.

– Ничего, ты еще не совсем здоров. – Она окинула его суровым взглядом. – Серьезно, страсть прибереги для меня. И не забудь довольно улыбаться от звонка до звонка и прилежно выполнять задание. Только не перестарайся. Сохранить пониженную дозировку так же сложно, как ее добиться.

Она снова опустилась рядом и положила голову на его вытянутую руку.

– Смерть как хочется курить! Вот злость!

– Что, настолько приятно?

– Ага. Особенно в такие моменты.

– Надо попробовать.

Они переговаривались и ласкали друг друга, а потом Снежинка снова попыталась его растормошить. «Попытка – не пытка». Однако усилия пропали втуне. Она ушла около полуночи, бросив в дверях:

– В воскресенье в одиннадцать. Поздравляю!


В субботу вечером Скол познакомился в холле с товарищем по имени Мэри КК, парня которой только что перевели в Кан. На ее браслете значился тридцать восьмой год, то есть ей было двадцать четыре.

Приближалось Рождество Маркса, и они отправились на спевку хора в Парке равенства. Пока они ждали, когда заполнится амфитеатр, Скол внимательно рассмотрел Мэри. Острый подбородок, а в остальном нормальная: смуглая кожа, удлиненные, поднимающиеся к вискам глаза, подстриженные черные волосы, желтый комбинезон на худеньком теле. Сине-фиолетовый ноготь на ноге. Она улыбалась, глядя в противоположную сторону.

– Откуда ты? – спросил Скол.

– Из Рос.

– Кем работаешь?

– Сто сорок Б.

– Что это?

– Офтальмолог-лаборант.

– И чем занимаешься?

– Закрепляю линзы. – Она удивленно повернулась к нему. – В детском отделении.

– Тебе нравится?

– Конечно. – В ее взгляде читалось сомнение. – Почему ты спрашиваешь? И что так на меня смотришь? Никогда товарища не видел?

– Тебя – нет. Я хочу тебя узнать.

– Я такая, как все. Ничего особенного.

– Остренький подбородок.

Она в замешательстве откинулась назад. Вид у нее был обиженный.

– Прости. Я имел в виду, что в тебе все-таки есть что-то необычное, пусть и очень незначительное.

Она испытующе поглядела на него, потом снова перевела внимание на амфитеатр. Покачала головой.

– Я тебя не понимаю.

– Извини. Я болел. Меня только во вторник вылечили. Наставник водил меня в центральную больницу. Мне уже лучше. Не волнуйся.

– Вот и хорошо. – Секунду спустя она весело улыбнулась. – Ладно, ты прощен.

– Спасибо.

Ему вдруг стало ее жаль.

Она снова отвернулась.

– Хорошо бы спеть «Свободу народам».

– Обязательно споем.

– Обожаю. – Она с улыбкой принялась мурлыкать мотив себе под нос.

Скол продолжал ее разглядывать, стараясь больше не вызывать подозрений. Мэри сказала правду: она ничем не отличается от других товарищей. Что с того, что подбородок острый, а ноготь синий? Она точно такая же, как все его предыдущие Мэри, Анны, Миры и Йин: добрая, кроткая, трудолюбивая и услужливая. И все-таки грустно. Отчего? И было ли бы с другими так же, если внимательно вглядеться и вслушаться?

Он посмотрел на товарищей на противоположной стороне, на десятки рядов внизу и вверху. Все они походили на Мэри КК, все улыбались в предвкушении любимых рождественских песен, и от всех становилось грустно – сотен, тысяч, десятков тысяч, сидящих в этом амфитеатре. Их лица в гигантской чаше напоминали коричневые бусинки, нанизанные бесконечными плотными овалами.

Прожекторы высветили золотой крест и красный серп в центре арены. Раздались четыре знакомые трубные ноты, и товарищи запели:

Раса могучих, непобедимых,

Помыслом чистых и верой единых.

Трудится каждый на благо Отчизны

И получает все нужное в жизни!

Никакие они не могучие. Слабая раса, печальная и жалкая, тупая от химии и обезличенная браслетами. Кто могучий, так это Уни.

Раса могучих, щедрых душою.

Вуд, Маркс и Уэй нас ведут за собою.

Эго поправ и гордость сломив, мы

Ширим Семью в космосе мирном…

Он пел механически, думая, что Лилия права: снижение дозировки приводит к незнакомым доселе страданиям.


В одиннадцать вечера в воскресенье Скол снова был между домами на Нижней площади Христа. Он обнял и благодарно поцеловал Снежинку, радуясь ее чувственности, юмору, белой коже и горькому табачному привкусу – всему, что отличало эту женщину от других прочих.

– Иисус и Уэй! Как же я соскучился!

Она теснее прижалась к нему и ответила счастливой улыбкой.

– Общаться с нормальными – такой отстой, да?

– Чуть не стал утром на тренировке пинать команду вместо мяча!

Она рассмеялась.

После той хоровой репетиции Скол приуныл, а теперь ему полегчало, он взбодрился и даже как-то стал выше.

– Я нашел себе девушку. И, представь себе, запросто ее оттрахал.

– Злость!

– Не так долго и с меньшим удовольствием, но совершенно без труда. А не прошло, между прочим, и суток.

– Избавь меня от подробностей.

Он ухмыльнулся, скользнул руками вниз и сжал ее бедра.

– Думаю, я и сегодня справлюсь, – произнес он, поглаживая большими пальцами ее живот.

– Твое эго растет не по дням, а по часам.

– Не только оно.

– Пойдем, брат. – Она с усилием высвободилась и взяла его за руку. – Надо скорее увести тебя в помещение, а то сейчас начнешь петь.

Они двинулись по диагонали через площадь, над которой в тусклом свете далеких улиц виднелись флаги и провисшие рождественские гирлянды.

– Куда идем-то? – осведомился он, весело шагая рядом. – Где тайно встречаются сумасшедшие растлители невинной молодежи?

– До-У.

– В музее?

– Да. Что может быть лучше для обманывающих Уни психов? Самое место. Тише! – Она дернула его за руку. – Притормози.

Из аллеи навстречу им вышел товарищ с портфелем или телекомпом.

Скол сбавил темп. Поравнявшись с ними, товарищ – в его руке был все-таки телекомп – улыбнулся и кивнул. Они улыбнулись и кивнули в ответ, спустились по ступеням и покинули площадь.

– Кроме того, – продолжала Снежинка, – там с восьми до восьми – ни души. И сколько угодно курительных трубок, забавных костюмов и необычных кроватей.

– Вы что, берете их себе?

– Кровати оставляем. Только время от времени используем по назначению. Ту торжественную встречу в конференц-зале устроили исключительно в твою честь.

– Чем еще занимаетесь?

– Сидим, иногда плачемся в жилетку. Это в основном по части Лилии и Леопарда. Мне довольно секса и курения. Король иногда пародирует телепередачи; ты еще увидишь, как можно хохотать.

– Использование кроватей… происходит на групповой основе?

– Только парами, дорогой. Мы не настолько до-У.

– Кто же был твоей парой?

– Воробейка, само собой. А что поделать? Нужда заставит. Бедняжка, мне ее жалко.

– Уж конечно.

– Да, жалко! Впрочем, в зале девятнадцатого века есть искусственный пенис. Она не пропадет.

– Король говорит, нужно найти ей мужчину.

– Надо бы. Гораздо лучше иметь четыре пары.

– Вот и он сказал так же.


Они пробирались меж причудливых экспонатов первого этажа, светя ее фонарем. Вдруг сбоку ударил еще один луч, и где-то рядом сказали:

– Эй, привет!

Они вздрогнули.

– Извиняюсь. Это я, Леопард.

Снежинка навела фонарь на машину двадцатого века, и второй луч погас. Они подошли к блестящему металлическому автомобилю. Сидящий за рулем Леопард оказался пожилым круглолицым товарищем в шляпе с оранжевым пером. На носу и щеках виднелись темно-коричневые пигментные пятна.

– Поздравляю, Скол. Рад, что у тебя получилось.

Скол пожал протянутую в окно рябую руку и поблагодарил.

– Куда едешь? – поинтересовалась Снежинка.

– Только что смотался в Яп. Бензин на нуле. И все вокруг мокрое, по логике вещей.

Они заулыбались.

– Фантастика, да? – Леопард повернул баранку и перевел рычажок, торчавший вбок из рулевой колонки. – Водитель от начала до конца контролировал движение с помощью рук и ног.

– Тряская, надо думать, была езда, – заметил Скол.

– Не говоря уже, что опасная, – добавила Снежинка.

– Зато весело, – возразил Леопард. – Целое приключение: выбираешь, куда, по какой дороге, соотносишь свои действия с движением других машин…

– Неправильно соотнес – и каюк, – вставила Снежинка.

– Вряд ли это случалось так уж часто. Иначе передняя часть была бы гораздо массивнее.

– Массивнее – значит тяжелее и медленнее, – сказал Скол.

– Где Тихоня? – спросила Снежинка.

– Наверху с Воробейкой. – Леопард вылез с фонарем в руке. – Прибираются. Туда еще экспонатов навалили.

Он покрутил ручкой, поднял стекло до половины и с силой захлопнул дверцу. Поверх комбинезона у него красовался коричневый пояс с металлическими заклепками.

– А Король и Лилия? – осведомилась Снежинка.

– Где-то здесь.

«Используют по назначению кровать», – подумал Скол, шагая рядом со Снежинкой и Леопардом.

С тех пор как он увидел Короля и понял, какой тот старый, он много думал про них с Лилией. Ему пятьдесят два или пятьдесят три, если не больше. Разнице в возрасте – тридцать лет, по самым скромным подсчетам. Он вспоминал, как Король велел ему держаться подальше; вспоминал ее большие, менее раскосые, чем у других, глаза и маленькие теплые руки, когда она сидела перед ним на корточках и уговаривала жить более полной и осознанной жизнью.

Поднялись по неподвижному центральному эскалатору на третий этаж. Огоньки фонарей плясали на ружьях и кинжалах, выхватывали из тьмы светильники с лампами и проводами, окровавленных боксеров, монархов в драгоценностях и отороченных мехом мантиях, трех грязных бродяг, которые выставляли напоказ свое увечье и протягивали чашки за подаянием. Ширма за бродягами была сдвинута в сторону, открывая взгляду уходящий вглубь узкий коридор. Первые несколько метров освещались благодаря открытой слева двери, откуда доносился негромкий женский голос. Леопард шагнул внутрь, а Снежинка остановилась рядом с калеками и достала лейкопластырь. Послышался голос Леопарда:

– Пришли Снежинка и Скол.

Скол приложил пластырь к табличке браслета и крепко прижал.

В душной пахнущей табаком комнате две женщины, старая и молодая, сидели рядом на старинных стульях. На столе перед ними лежали два ножа и охапка коричневых листьев. Тихоня и Воробейка. Они пожали ему руку и поздравили. Тихоня – улыбчивая, с сеточкой морщин вокруг глаз. Воробейка – большерукая и большеногая, застенчивая, с потной горячей ладонью. Леопард стоял подле Тихони, тыкая электроспиралью в чашу изогнутой черной трубки и пыхая дымом.

Внушительных размеров помещение служило хранилищем. В глубине до самого потолка громоздились артефакты, старые и не очень: всевозможные агрегаты, мебель, картины, тюки с одеждой, мечи, утварь с деревянными ручками, статуя «ангела», то есть товарища с крыльями, и полдюжины ящиков, вскрытых и нет, на которых краской значилось ИНД26110, с желтыми квадратными наклейками по углам.

– Да тут хватит еще на один музей, – произнес Скол, оглядываясь.

– И все настоящее, – заметил Леопард. – На экспозициях есть подделки, как ты знаешь.

– Теперь знаю.

В передней части комнаты помещались разношерстные стулья и скамейки. Вдоль стен стояли картонные коробки с мелкими экспонатами, стопки рассыпающихся от ветхости книг и картины. Одна привлекла его внимание, и он отодвинул стул, чтобы лучше рассмотреть. Прорисованный до мельчайших деталей огромный камень размером почти с гору парил в голубом небе. У Скола мороз продрал по коже.

– До чего странная!

– Здесь таких полно, – отозвался Леопард.

– Христа изображают со свечением вокруг головы и совсем не похожим на человека, – добавила Тихоня.

– Я видел. – Скол все еще разглядывал камень. – Но такое – впервые. Завораживает: реально и сказочно одновременно.

– Унести не получится, – предупредила Снежинка. – Нельзя брать, если потом могут хватиться.

– Мне все равно негде ее повесить.

– Как ты себя чувствуешь после снижения дозировки? – спросила Воробейка.

Скол обернулся. Воробейка смущенно опустила глаза и сосредоточилась на табаке. Тихоня тоже проворно кромсала свернутые в рулон листья; у ее ножа росла кучка тонких полосок. Снежинка сидела с трубкой во рту; Леопард помогал ее раскурить.

– Просто чудесно, – ответил Скол. – Нет, правда, – сплошные чудеса. С каждым днем больше и больше. Я вам очень благодарен.

– Всего-навсего сделали то, чему нас учат, – помогли брату, – улыбнулся Леопард.

– За такую помощь по головке не погладят.

Снежинка протянула ему трубку.

– Готов курнуть?

Скол подошел. В теплой чаше тлели посеревшие листья. Он помедлил мгновение и с улыбкой поднес мундштук к губам; быстро втянул воздух и выпустил дым. Вкус был резким, но приятным, на удивление.

– Неплохо, – произнес он и затянулся снова, более уверенно. Закашлялся.

Леопард с улыбкой направился к двери.

– Найду тебе личный инструмент.

Скол вернул трубку, сел на потертую скамью темного дерева и стал наблюдать, как женщины режут табак. Тихоня улыбнулась.

– Где вы берете семена?

– С растений.

– А самые первые?

– Король дал.

– Что это я дал? – спросил, появляясь в дверях, Король, высокий, подтянутый, с ясными глазами и золотым медальоном на цепи поверх комбинезона. Сзади, держа его за руку, стояла Лилия. Необычная, очень смуглая, прелестная и юная. Скол поднялся.

– Семена табака, – пояснила Тихоня.

Король приветливо улыбнулся Сколу.

– Рад тебя видеть здесь.

Скол потряс протянутую ему ладонь. Рукопожатие было крепким и сердечным.

– Очень хорошо, что в группе появилось новое лицо, – продолжал Король. – Тем более мужское. Легче держать этих первобытных женщин в узде!

– Ха! – фыркнула Снежинка.

– Я тоже рад, – ответил Скол, которому польстило такое дружелюбие. Холодность в больнице, надо полагать, была притворной и имела целью избежать подозрений коллег. – Спасибо вам обоим. За все.

– От души поздравляю, Скол, – проговорила Лилия, не выпуская руки Короля.

Ее необыкновенно смуглая кожа была очаровательна: почти коричневая с легким розоватым отливом. Большие глаза чуть поднимались к вискам. Она высвободилась, подошла к Снежинке и чмокнула ее в щеку розовыми мягкими губами.

– Привет.

Лилии, похоже, максимум двадцать или двадцать один. Набитые чем-то верхние карманы комбинезона топорщились, придавая сходство с женщинами, которых рисовал Карл, и делая ее необъяснимо соблазнительной.

– Уже чувствуешь разницу, Скол? – поинтересовался Король. Он стоял у стола, сминая и укладывая в трубку табачные листья.

– Да, огромную. Все так, как вы говорили.

Вошел Леопард.

– Держи! – Он протянул ему желтую трубку с толстой чашей и янтарным мундштуком.

Приятная на ощупь и удобная. Скол поблагодарил, подошел к столу, и Король показал, как ее набивать. Золотой медальон при этом покачивался у него на груди.


Леопард повел Скола по служебным помещениям: другим хранилищам, конференц-залам, кабинетам и мастерским.

– Имеет смысл приглядывать, кто куда ходит во время наших собраний, и потом проверять, чтобы все было более-менее на месте. Обычно это делаю я. Женщинам не мешало бы вести себя аккуратнее. Может, когда меня не будет, ты примешь эстафету. Нормалы более наблюдательны, чем хотелось бы.

– Вас переводят?

– Нет. Я скоро умру. Мне шестьдесят два. Уже три с лишним месяца, как стукнуло. И Тихоне.

– Как жаль!

– Нам тоже. А что поделаешь?… Табачный пепел, конечно, оставлять опасно, но тут все худо-бедно за собой убирают. По поводу запаха не беспокойся; в семь сорок включается кондиционер и начисто его выдувает; я как-то специально остался до утра и убедился. Воробейка займется выращиванием. Мы сушим листья прямо здесь, за водонагревательным котлом. Я покажу.

Когда они вернулись в хранилище, Король и Снежинка сидели верхом на скамейке друг напротив друга и сосредоточенно играли в какую-то механическую игру. Тихоня дремала в кресле, а Лилия устроилась на корточках перед грудой артефактов и вынимала из картонной коробки книги, открывая их и складывая стопкой на полу. Где была Воробейка – неизвестно.

– Это у вас что? – осведомился Леопард.

– Новую игру привезли, – ответила Снежинка, не оборачиваясь.

Они с Королем нажимали обеими руками рычаги, и маленькие лопатки гоняли туда-сюда ржавый шарик по металлическому полю с бортиками. Некоторые были поломаны и скрипели. Шарик закатился в углубление на стороне Короля.

– 5:0! Получи, брат! – завопила Снежинка.

Тихоня встрепенулась, посмотрела на них и снова закрыла глаза.

– Выиграть и проиграть – одно и то же, – заметил Король, раскуривая трубку с помощью металлической зажигалки.

– Ага, держи карман шире! Скол, иди сюда, ты следующий.

– Я лучше посмотрю, – улыбнулся он.

Леопард играть тоже не пожелал, и Снежинка с Королем начали новую партию. В перерыве, когда Король набрал очко, Скол показал на зажигалку.

– Можно взглянуть?

На ней была изображена птица в полете. Утка, решил Скол. Он видел зажигалки в музеях, но никогда не держал в руках. Откинул крышку и крутанул большим пальцем рифленое колесико. На второй раз вспыхнуло пламя. Закрыл, оглядел со всех сторон и во время следующего перерыва вернул Королю.

Еще несколько секунд понаблюдал за игрой и отошел к груде предметов старины; придвинулся ближе к Лилии. Она подняла глаза и улыбнулась, кладя очередную книгу на одну из стопок.

– Все надеюсь найти что-нибудь на едином языке. Но они на древних.

Скол сел на корточки и взял ту, которую она только что держала. На корешке мелким шрифтом было написано: Badda for dod[2].

Он покачал головой, полистал ветхие коричневые страницы, глядя на странные слова: allvarlig, lognerskа[3]. Тут и там над буквами попадались двойные точки и маленькие кружки.

– Некоторые еще более-менее на что-то похожи, и можно разобрать одно-два слова, – продолжала Лилия, – а некоторые… Вот полюбуйся.

Она показала книгу, в которой перевернутые N и прямоугольники с недостающей палочкой внизу соседствовали с нормальными Р, Е и О.

– Полная тарабарщина. – Она отложила книгу.

– Хорошо бы почитать что-нибудь, – произнес он, глядя на ее гладкую розовато-смуглую щеку.

– Да, хорошо бы. Их, видимо, фильтруют, прежде чем отправить сюда. Вот ничего и не находится.

– Думаешь?

– На нашем языке должно сохраниться много. Как он мог стать единым, если не был самым распространенным?

– Конечно. Ты права.

– Я все еще надеюсь, что они что-нибудь проглядели. – Лилия нахмурилась и положила на стопку очередную книгу.

Ее набитые карманы двигались вместе с ней, и Сколу неожиданно почудилось, что они пустые, а под ними – округлые груди, как рисовал Карл, почти как у женщин до-У. Вполне возможно, учитывая ее излишне смуглую кожу и разнообразные физические дефекты членов группы. Он поднял глаза, чтобы не смущать ее, если это на самом деле правда.

– Думала, что проверяю по второму разу, а теперь закрадывается подозрение, что уже по третьему.

– Зачем фильтровать книги?

Она оставила коробку и, опираясь локтями о колени, серьезно посмотрела на него большими почти горизонтальными глазами.

– Наверное, нам лгут – о жизни до Унификации.

– Лгут про что?

– Насилие, агрессию, жадность, вражду. Кроме них, думаю, было и другое. А нам говорят только про «капиталистов», которые угнетали «рабочих», болезни, пьянство, голод и самоуничтожение. Ты в это веришь?

– Не знаю. Как-то не задумывался.

– А хотите знать, во что не верю я? – Снежинка уже поднялась со скамьи, очевидно, закончив игру. – Что они обрезали мальчикам крайнюю плоть. Может, в раннем до-У, очень-очень раннем, но никак не в позднем; это совсем уже невероятно. Были же у них хоть зачатки разума!

– Да, невероятно, – произнес Король, выбивая трубку. – Однако я видел фотографии. По крайней мере, то, что выдают за фотографии.

Скол повернулся и сел на пол.

– То есть? Фотографии могут быть ненастоящими?

– Конечно, – ответила Лилия. – Приглядись здесь к некоторым. Явная ретушь.

Она принялась укладывать книги обратно в коробку.

– Я и не знал, что это возможно.

– С двухмерными – да, – подтвердил Король.

– То, что нам преподносят, – заявил Леопард с позолоченного стула, поигрывая оранжевым пером своей шляпы, – скорее всего, смесь правды и лжи. Можно только гадать, где что и чего сколько.

– А если проштудировать книги и выучить языки? – предложил Скол. – Одного было бы достаточно.

– Зачем? – спросила Снежинка.

– Узнать, где правда, а где нет.

– Я пыталась, – сказала Лилия.

– Верно, она пыталась, – улыбнулся Сколу Король. – Некоторое время назад просидела уж и не знаю сколько ночей, ломая свою очаровательную головку над этой абракадаброй. Хоть ты этим, пожалуйста, не занимайся. Я тебя умоляю.

– Почему? Вдруг мне повезет больше?

– Допустим. Ты расшифруешь язык, прочитаешь несколько книг и выяснишь, что нам лгут. Может быть, лгут во всем, и жизнь в 2000 году от Рождества Христова была сплошным оргазмом: люди выбирали правильные профессии, помогали ближнему и по уши погрязли в любви, здоровье и благополучии. И что с того? Ты по-прежнему в 162-м э. у., с браслетом, наставником и ежемесячной терапией. Только станешь еще несчастнее. И сделаешь несчастнее всех нас.

Скол насупился. Лилия, не глядя на него, упаковывала книги в коробку. Он снова посмотрел на Короля и попытался подобрать слова:

– Все равно смысл есть. Счастливость, несчастливость – разве в них суть? Знать правду – тоже своего рода счастье, и я думаю, что такое счастье, даже если оно печальное, принесет больше удовлетворения.

– Печальное счастье? – улыбнулся Король. – Это выше моего понимания.

Леопард погрузился в задумчивость.

Снежинка поманила Скола.

– Пойдем, хочу кое-что тебе показать.

Он встал на ноги и добавил:

– Скорее всего, мы бы выяснили, что факты просто преувеличены: голод был, но не такой массовый; агрессия была, только в меньших масштабах. А мелочи вроде обрезания крайней плоти или поклонения флагу, возможно, выдуманы.

– Коли так, затея вовсе бессмысленная, – отозвался Король. – Ты хоть представляешь, какой это титанический труд?!

Скол пожал плечами.

– Хорошо было бы знать, только и всего. – Он посмотрел на Лилию, которая убирала последние книги.

– Идем. – Снежинка взяла его за руку. – Братцы, оставьте нам табаку.

Они вышли в темноту экспозиционного зала. Снежинка включила фонарь.

– Что ты хочешь показать?

– А ты как думаешь? Кровать, конечно. Не книги же!


Они встречались дважды в неделю, по воскресеньям и еще средам или вудвергам. Курили, разговаривали, рассматривали экспонаты. Воробейка пела песни собственного сочинения, извлекая из струнного инструмента, который держала на коленях, мелодичные, веющие стариной звуки. В коротких и печальных песнях рассказывалось про детей, живущих и умирающих на космических кораблях; влюбленных, которых разлучает новое задание; вечном море. Иногда Король пародировал вечернее телевидение, передразнивая лектора по управлению климатом или хор из пятидесяти товарищей, поющий «Мой браслет». Скол и Снежинка использовали по назначению кровать семнадцатого века и диван девятнадцатого, а также деревенскую повозку раннего до-У и более поздний коврик из искусственного материала. Между встречами они иногда пробирались друг к другу по ночам. Табличка на ее двери гласила: Анна ПЮ24А9155. Цифра 24 – Скол не удержался и посчитал – означала, что ей тридцать восемь, старше, чем он думал.

День ото дня чувства обострялись, а ум становился более изобретательным и беспокойным. Терапия тормозила и отупляла только на неделю, и снова наступала бодрость – снова жизнь. Он принялся изучать язык, над которым корпела Лилия. Она показала ему книги и составленный ею список. Momento – момент, corda – аккорд… И так несколько страниц. Тем не менее в каждой строчке попадались слова, о смысле которых можно было только догадываться. Например, allora – это «затем» или «уже»? Что такое quale, sporse и rimanesse?[4] Всякий раз он просиживал над книгами около часа. Иногда она заглядывала ему через плечо, говорила «Точно!» или «Может, это день недели?», но в основном держалась рядом с Королем, набивая ему трубку и слушая, что он говорит. Король смотрел, как работает Скол, и, отражаясь в стеклянных дверцах доунификационных шкафов, поднимал брови и многозначительно улыбался.


В субботу вечером и в воскресенье Скол виделся с Мэри КК. Он вел себя по-прежнему, улыбался, гуляя по парку аттракционов, и механически, без затей, ее трахал. Работал, как обычно. Неторопливо следовал инструкциям. Необходимость изображать из себя нормального начинала злить, с каждой неделей все больше.

В июле умерла Тихоня. Воробейка сложила о ней песню, и, вернувшись к себе, Скол вдруг подумал (и как ему это раньше не пришло в голову!) про нее и Карла. Воробейка, большая и неуклюжая, расцветает, когда поет; ей лет двадцать пять, и она одинока. Карла, надо думать, «вылечили», после того как он ему «помог», и все-таки вдруг у него хватило сил или наследственности, чтобы противостоять химии хотя бы отчасти? Как и Скол, он генетик-систематик. Вполне возможно, что он тут, где-нибудь в этом же институте, идеальный кандидат на вступление в группу и идеальный партнер для Воробейки. В любом случае попробовать стоит. Каким удовольствием было бы на самом деле помочь Карлу! При сниженной дозировке он бы рисовал – что только бы он не рисовал! – так, как невозможно даже вообразить! Наутро, едва проснувшись, Скол отыскал в дорожной сумке последнюю записную книжку, коснулся телефона и прочитал вслух цифроимя Карла. Экран остался пустым, а механический голос извинился – вызываемый товарищ недоступен.

Спустя несколько дней в конце консультации, когда он уже собрался уходить, Боб РО поинтересовался:

– Кстати, забыл спросить: с чего вдруг ты звонил Карлу УЛ?

– Ах, это… Проверить, как он. Теперь, когда я здоров, мне хочется, чтобы у других тоже все было в порядке.

– Разумеется, он в порядке. Странный поступок – после стольких лет.

– Просто вспомнил.

От звонка до звонка Скол вел себя как обычно и дважды в неделю встречался с группой. Продолжал трудиться над языком, который назывался Italiano[5], хотя подозревал, что Король прав и смысла нет. Все же это было какое-то занятие – лучше, чем играть в настольные игры, – и время от времени оно дарило ему общество Лилии. Она наклонялась, одной рукой опираясь на покрытый кожей стол, за которым он работал, а другую положив на спинку стула. Он чувствовал ее запах – не плод воображения, настоящий цветочный аромат – и смотрел на смуглую щеку, шею и комбинезон, который натягивался под двумя подвижными округлостями. Это груди. Точно.

Глава 4

В конце апреля, выискивая новые книги на Italiano, Скол наткнулся на Vers l’avenir. Язык был другой, но слова напоминали verso и avvenire и, видимо, означали «В будущее». Он полистал книгу. На глаза попалось имя Уэй Ли Чунь, стоявшее вверху двадцати или тридцати страниц. В других разделах значились Марио Софик и А. Ф. Либман. Книга, очевидно, представляла собой сборник статей разных авторов, и две из них принадлежали Уэю. Он решил, что заголовок одной, Le pas prochain en avant, можно перевести как «Следующий шаг вперед» (если предположить, что pas – это passo, а avant – avanti) из Части I «Живой мудрости Уэя».

Когда до него стала доходить ценность находки, он застыл как вкопанный. Здесь, в этой коричневой книжице с разваливающимся переплетом, двенадцать или пятнадцать страниц на доунификационном языке, точный перевод которых лежит у него в тумбочке у кровати. Тысячи слов, глаголов с их головоломными формами. Вместо того чтобы гадать, как в случае с почти бесполезными отрывками на Italiano, он может овладеть основами второго языка за какие-нибудь часы!

Он ни словом не обмолвился о своем открытии; сунул книгу в карман, подошел к остальным и как ни в чем не бывало набил трубку. В конце концов, может, Le pas – как там его – avant, вовсе и не «Следующий шаг вперед». Нет, это он. Наверняка.

После сравнения первых же предложений стало ясно, что Скол не ошибся. Он просидел без сна всю ночь, внимательно водя одним пальцем по строчкам на старом языке, а другим – по переводу. Дважды пробежал четырнадцать страниц статьи и принялся составлять алфавитные списки.

На следующий день он слишком устал и лег спать, а на третью ночь, после похода к Снежинке, снова работал.

Начал ходить в музей самостоятельно, помимо встреч группы. Там можно было курить за работой, разыскивать другие книги на Francais[6] – так назывался этот новый язык с загадочной закорючкой под «с» – и бродить с фонарем по залам. На третьем этаже обнаружилась искусно залатанная в нескольких местах карта 1951 года, на которой Евр именовалась Европой, а в ней была France[7], где говорили на Francais, и города с необычными, манящими названиями: Paris, Nantes, Lyon, Marseille[8].


Скол хранил свою тайну. Хотелось сначала овладеть языком, а потом уже обезоружить Короля и порадовать Лилию. Во время встреч он больше не сидел над Italiano и на вопрос Лилии ответил, совершенно искренне, что бросил эту затею. Она отвернулась, разочарованная, и он с ликованием подумал о сюрпризе, который вскоре ей преподнесет.

Субботние ночи рядом с Мэри КК пропадали зря, и ночи собраний – тоже; хотя теперь, после смерти Тихони, Леопард порой их пропускал, и тогда Скол оставался в музее прибираться, а потом работал.

Через три недели он бегло читал на Francais, лишь время от времени спотыкаясь о непонятные слова. Удалось откопать еще несколько книг. Он прочитал одну, название которой перевел как «Банда фиолетового серпа», потом «Пигмеи экваториального леса» и «Отец Горио».

Выбрав ночь, когда Леопард снова не пришел, он наконец все рассказал. Король словно враз постарел и осунулся, будто услышал дурные вести, и смерил Скола взглядом, храня на лице непроницаемое выражение. А Лилия точно получила долгожданный подарок.

– Ты прочитал какую-нибудь книгу? – Ее широко раскрытые глаза сияли, а губы слегка приоткрылись.

Ни восторг Лилии, ни смущение Короля не доставили Сколу удовольствия, о котором он мечтал. Бремя новых знаний не позволяло радоваться.

– Я прочитал три. И половину четвертой.

– Потрясающе! – воскликнула Снежинка. – Почему ты раньше не сказал?

– Я думала, это невозможно, – добавила Воробейка.

– Поздравляю, Скол. – Король достал трубку. – Это серьезный успех, даже с учетом статьи. Ты поставил меня на место. – Он смотрел на трубку, прочищая чубук. – Выяснил что-нибудь стоящее?

– Да. Многое из того, что нам говорят, правда. Насилие, преступления, глупость и голод существовали на самом деле. Замки на каждой двери, почитание флага, границы между странами – все верно. Дети ждали смерти родителей, чтобы унаследовать деньги. Фантастически нерационально использовались людские и материальные ресурсы. – Он посмотрел на Лилию, долгожданный подарок которой таял на глазах, и ободряюще улыбнулся. – При всем этом товарищи сильнее чувствовали и были счастливее. Шли, куда вздумается, делали, что хотели, «зарабатывали», «владели» вещами, выбирали – все время выбирали – и оттого жили более полной жизнью, чем мы сейчас.

Король потянулся к табаку.

– То, чего ты более-менее и ожидал, так?

– Более-менее. Но есть еще кое-что.

– Да говори уже! – попросила Снежинка.

Глядя на Короля, Скол произнес:

– Тихоня не должна была умереть.

На него устремились все взгляды.

– О чем ты? – проговорил Король, пальцы которого перестали набивать трубку.

– А вы не знаете?

– Нет. Не понимаю.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Лилия.

– Так-таки не знаете? – повторил Скол.

– Нет. О чем ты? В доунификационных книгах пишется о Тихоне?

– Продолжительность жизни в шестьдесят два года – совсем не чудо химиотерапии, селекции и макси-кейков. Пигмеи в экваториальных лесах, чье существование было тяжелым даже по тогдашним меркам, доживали до пятидесяти пяти и шестидесяти. Товарищ по имени Горио, в начале девятнадцатого века, умер в семьдесят три, и это не было чем-то экстраординарным. Люди жили до восьмидесяти с лишним и даже девяноста!

– Невозможно, – возразил Король. – Тело столько не выдержит. Сердце, легкие…

– В книге, которую я сейчас читаю, 1991 год. У одного товарища там искусственное сердце. Он заплатил врачам, и они поставили его взамен настоящего.

– О, ради… Ты уверен, что понимаешь этот Frandaze?

– Francais. – Да, абсолютно. Шестьдесят два – не долгая жизнь, а относительно короткая.

– А мы умираем в шестьдесят два, – пролепетала Воробейка. – Почему? Если не должны?

– Мы не умираем… – промолвила Лилия и обратила взгляд на Короля.

– Вот именно, – подтвердил Скол. – Мы не умираем сами. Нас заставляет Уни. Он запрограммирован на рентабельность, рентабельность и еще раз рентабельность. Он просканировал все данные в блоках памяти – кстати, не тех игрушечных розовых кубиках, которые вы видели, если ходили на экскурсию, а безобразных стальных чудовищах – и вычислил, что шестьдесят два – оптимальный возраст для смерти. Не шестьдесят один и не шестьдесят три. Это дешевле, чем возиться с искусственными сердцами. И если шестьдесят два отнюдь не долголетие, которого мы по великой своей удаче достигли, – а это не так, я знаю, – то остается единственный логический вывод. Нам готовят профессиональную смену, и мы отчаливаем, на несколько месяцев раньше или позже, чтобы не вызывать подозрений чрезмерной точностью, – на случай если найдется кто-то достаточно больной и способный на сомнения.

– Вуд, Уэй, Иисус и Маркс, – пробормотала Снежинка.

– Да, особенно Вуд и Уэй.

– Король, что ты молчишь? – обратилась к нему Лилия.

– Я в шоке. Теперь я понимаю, Скол, почему ты думал, что я знаю. – Он обернулся к Снежинке и Воробейке. – Ему известно, что я химиотерапевт.

– А вы в самом деле не в курсе? – спросил Скол.

– Нет.

– В аппаратах для терапии есть яд? Да или нет? Это вы должны знать!

– Полегче на поворотах, брат, я все-таки тебя старше. Как такового яда нет, однако практически любой компонент в больших дозах может привести к летальному исходу.

– И вам неизвестно, какую дозировку получают товарищи в шестьдесят два?

– Дозировка определяется импульсами, которые идут непосредственно от Уни в кабинку, и отследить их нет никакой возможности. Конечно, я могу спросить Уни, из чего состояла или будет состоять конкретная терапия, однако, если то, что ты говоришь, правда, он мне солжет, так ведь?

Скол втянул воздух и выдохнул.

– Да.

– Когда товарищ умирает, симптомы похожи на старость? – спросила Лилия.

– Так меня учили. Хотя они вполне могут быть признаками чего-то совершенно иного. – Король посмотрел на Скола. – Ты нашел какие-нибудь книги по медицине на этом языке?

– Нет.

Король открыл большим пальцем крышку зажигалки.

– Да, это возможно. Вполне возможно… Мне и в голову не приходило… Товарищи умирают в шестьдесят два. Когда-то жили меньше, в будущем продолжительность жизни увеличится; у нас два глаза, два уха, один нос. Аксиомы. – Он чиркнул колесиком зажигалки и поднес ее к трубке.

– Все так. Я уверена, – промолвила Лилия. – Это логический итог идей Вуда и Уэя. Контролируй жизнь – и в конце концов дойдешь до того, чтобы контролировать смерть.

– Какой кошмар, – прошептала Воробейка. – Хорошо, что Леопард не слышит. Представляете, каково бы ему было? Не только из-за Тихони. Он ведь тоже, со дня на день… Нельзя ничего ему говорить, пусть думает, что все происходит естественно.

Снежинка вперила в Скола холодный взгляд.

– Зачем ты нам сказал?

– Чтобы мы ощутили печальное счастье. Или счастливую печаль, а, Скол? – ответил за него Король.

– Я думал, вы захотите знать.

– На кой ляд? – бросила Снежинка. – Что мы можем сделать? Пожаловаться наставникам?

– Я вам скажу. Надо набрать больше членов в группу.

– Да! – воскликнула Лилия.

– И где мы их возьмем? – осведомился Король. – Начнем хватать Карлов и Мэри прямо с улицы?!

– Хотите сказать, вы не можете на работе сделать распечатку местных товарищей с нетипичными склонностями?

– Без веской причины – нет, не могу. Один неверный шаг, брат, и меня самого будут обследовать, что, кстати, повлечет и твой повторный осмотр.

– Ненормалы есть, – сказала Воробейка. – Кто-то же пишет на стенах «долой Уни».

– Нужен какой-то знак, чтобы они смогли на нас выйти, – предложил Скол.

– И что потом, когда в группе будет двадцать или тридцать человек? – поинтересовался Король. – Запросим коллективную экскурсию и взорвем Уни?

– Я об этом думал.

– Скол! – воскликнула Снежинка.

Лилия смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Во-первых, – с улыбкой произнес Король, – Уни – неприступная крепость. Во-вторых, большинство из нас там уже были, следовательно, получат отказ. Или отправимся в Евр на своих двоих? И что делать с миром, когда все выйдет из-под контроля? Когда остановятся фабрики, начнутся автомобильные катастрофы, не будет звонков к работе и отдыху? Радостно перекреститься и жить, как первобытные люди?

– Если найдем компьютерщиков и специалистов по микроволновым технологиям, – отозвался Скол, – товарищей, которые знают Уни, то, возможно, получится его перепрограммировать.

– Если найдем таких товарищей, – передразнил Король. – Если их уговорим. Если попадем в зону ЕВР-1. Ты сам себя слышишь? Это невозможно. Поэтому я и просил тебя не тратить зря время на книги. Мы бессильны. Это мир Уни. Можешь ты вбить это себе в башку? Его передали Уни пятьдесят лет назад, и он будет делать свою работу – ширить долбаную Семью в космосе мирном, драка ее возьми. А мы будем делать свою, включая смерть в шестьдесят два и обязательные телепередачи. Она здесь, брат, – вся свобода, на которую можно надеяться: табак, шутки и чуть больше секса. Давай не будем разбрасываться тем, что имеем!

– Если убедить других…

– Воробейка, пой! – приказал Король.

– Я не хочу.

– Пой, я сказал!

– Хорошо.

Скол свирепо посмотрел на Короля, встал и широким шагом вышел из комнаты. В темноте экспозиционного зала стукнулся обо что-то бедром, выругался, отошел подальше от хранилища и остановился, потирая лоб и покачиваясь на пятках. Перед ним поблескивали драгоценности королей и королев, этих черных – чернее, чем сама темнота – немых свидетелей.

– Король! Он на самом деле мнит себя Королем, дракин сын…

Издалека донесся голос Воробейки и треньканье струн ее доунификационного инструмента. А потом шаги, ближе и ближе.

– Скол?

Снежинка. Он не обернулся. Она тронула его за руку.

– Пойдем!

– Отстань! Оставь меня в покое на пару минут.

– Пошли. Ты ведешь себя, как ребенок.

Он обернулся.

– Иди слушай Воробейку, а? Или трубку свою покури.

Снежинка помолчала, потом сказала: «Хорошо», – и ушла.

Скол, тяжело дыша, снова повернулся к монархам. Потер саднящее бедро. Просто бесит, как Король пресекает любую его идею, всех заставляет плясать под свою…

Она возвращалась. Он хотел было послать ее в драку, но сдержался. Сжав зубы, втянул воздух и обернулся.

Навстречу шагал Король. В слабом свете из коридора поблескивала седина и комбинезон. Подошел и остановился. Они сверлили друг друга взглядом.

– Я не хотел быть так резок, – произнес Король.

– Удивляюсь, как ты не взял себе корону! И мантию. Всего один медальон!.. Для настоящего доунификационного короля маловато.

Тот секунду помолчал.

– Приношу свои извинения.

Скол глубоко вдохнул, задержал и выдохнул.

– Каждый новый товарищ в группе – это новые идеи, новая информация, возможности, о которых мы не думали.

– И новая опасность. Попробуй посмотреть с моей колокольни.

– Не могу. Я предпочитаю вернуться к полной терапии, чем довольствоваться только этим.

– «Только это» для товарища в моем возрасте – очень недурное достижение.

– Ты на двадцать или тридцать лет ближе к шестидесяти двум, чем я; это ты должен бы желать перемен.

– Если бы они были возможны, может, я бы и желал. Но химиотерапия плюс компьютеризация означает, что шансов нет.

– Не обязательно.

– Обязательно. И я не хочу, чтобы «только это» пошло прахом. Даже твой приход сюда в другие дни – уже дополнительный риск. Без обид, – он поднял руку, – я не прошу тебя перестать.

– Я и не перестану… Не беспокойся, я осторожен.

– Отлично. И мы продолжим аккуратно выискивать ненормалов. Безо всяких условных сигналов. – Король протянул руку.

После секундного колебания Скол ее пожал.

– А теперь вернемся. Девчонки расстроились.

Они пошли в сторону хранилища.

– Что ты тогда говорил про блоки памяти? Почему «стальные чудовища»?

– Потому что так и есть. Тысячи огромных замороженных блоков. Дед показал их мне, когда я был маленьким. Он помогал строить Уни.

– Дракин сын.

– Нет, он потом жалел. Иисус и Уэй, вот бы кого к нам в группу! Если б он только был жив!

На следующую ночь Скол читал в хранилище и курил. Неожиданно на пороге появилась Лилия с фонарем в руке.

– Привет, Скол.

Он встал ей навстречу.

– Ничего, что я тебя отвлекаю?

– Конечно. Хорошо, что пришла. Король с тобой?

– Нет.

– Проходи.

Она помедлила в дверях.

– Научи меня этому языку.

– Пожалуйста. Я как раз хотел спросить, нужны ли тебе списки. Заходи.

Скол отложил трубку и пошел к груде артефактов; поднял за ножки стул, которым они пользовались, и принес к столу. Лилия уже убрала фонарь в карман и склонилась над открытыми страницами книги. Он подвинул свой стул и поставил второй рядом.

Она посмотрела на обложку.

– Переводится как «Мотив для страсти». Сразу ясно, о чем. А в основном названия туманные.

Она перевернула книгу обратно.

– Похоже на Itаliаno.

– Так я на него и вышел. – Он все еще держал спинку принесенного стула.

– Я за день насиделась. А ты садись.

Он достал из-под стопки французских книг сложенные списки и расправил их на столе.

– Можешь пользоваться, сколько нужно. Я почти все знаю наизусть.

Показал ей группы глаголов по типу спряжения и объяснил принципы склонения прилагательных.

– Система непростая. Но как только схватишь суть, становится легко.

Он перевел ей страницу из «Мотива для страсти», где Виктор, торгующий акциями промышленных предприятий – тот самый товарищ с искусственным сердцем, – укоряет жену, Каролину, что она была неприветлива с влиятельным законодателем.

– Безумно интересно, – проговорила Лилия.

– Диву даюсь, сколько товарищей совершенно ничего не производили. Биржевые маклеры, политики, солдаты, полицейские, банкиры, сборщики налогов…

– Неправильно. Они позволяли другим жить так, как они жили. Они производили свободу или, по крайней мере, поддерживали ее.

– Да. Наверно, ты права.

– Права. – Она беспокойно отошла от стола.

– Товарищи до Унификации, – после секундного раздумья сказал Скол, – отказались от экономической рентабельности в пользу свободы. А мы сделали наоборот.

– Не мы сделали, а нам навязали. – Лилия повернулась к нему лицом. – Как ты думаешь, неизлечимые до сих пор существуют? Может быть, их потомки выжили и у них где-то есть свое сообщество? Или какой-нибудь остров, который Семья не использует?

– Точно! – Скол потер лоб. – Если товарищи выживали на островах до Унификации, почему не после?

– И я так думаю. – Она снова подошла ближе. – Сменилось пять поколений со времен последних неизлечимых…

– Которых мучили болезни и горести…

– Но которые размножались по своей воле!

– Не знаю, как насчет сообщества, а колония наверняка есть.

– Город. Они были самыми умными, самыми сильными.

– Вот так идея!

– Но ведь такое возможно? – Она наклонилась к нему, опираясь руками о стол и вопросительно глядя своими большими глазами. На смуглых щеках играл румянец.

– А что думает Король?

Лилия немного подалась назад, и он ответил за нее:

– Сам знаю.

Она вдруг разозлилась, в глазах вспыхнула ярость.

– Ты вел себя с ним вчера ужасно!

– Ужасно? Я? С ним?

– Да! – Она резко отвернулась. – Ты допрашивал его, как будто… Как вообще ты мог допустить мысль, что он знал и скрывал?

– Я и сейчас так считаю.

Лилия обратила на него сердитое лицо.

– Он не знал! У него от меня нет секретов!

– Ты что, его наставница?

– Да! Именно наставница, к твоему сведению.

– Врешь.

– Не вру.

– Иисус и Уэй! Правда? Ты его наставница? Никогда бы не подумал. Сколько тебе?

– Двадцать четыре.

– И ты его наставница?

Она кивнула.

Скол рассмеялся.

– А я решил было, что ты работаешь в саду. Ты знаешь, что пахнешь цветами? В самом деле.

– Я пользуюсь парфюмерной водой.

– Какой водой?

– Парфюмерной. Жидкостью с ароматом цветов. Мне ее Король сделал.

Скол широко раскрыл глаза и хлопнул книгой по столу.

– Parfum![9] А я думал, это какое-то бактерицидное средство… Ну конечно! – Он пошарил среди листков, взял ручку, перечеркнул. – Вот дурак. Parfum – это ароматная вода. Жидкие цветы. Как он ее сделал?


– Перестань обвинять его во лжи.

– Ладно, не буду. – Он положил ручку.

– Мы обязаны ему всем, что имеем.

– А что мы имеем? Ничего – если не попытаемся получить больше. А он этого, видимо, не хочет.

– Он разумнее нас.

Лилия стояла в нескольких метрах от него перед грудой артефактов.

– Узнай мы, что где-то есть город неизлечимых, что бы ты сделала?

– Добралась бы туда, – ответила она, не отводя взгляд.

– И питалась бы растениями и животными?

– Если нужно. – Она мотнула головой в сторону книги. – Виктор и Каролина, судя по всему, поужинали в свое удовольствие.

Он улыбнулся.

– Ты и впрямь настоящая первобытная женщина, да?

Она не ответила.

– Можно посмотреть твою грудь?

– Зачем?

– Просто интересно.

Лилия расстегнула верх комбинезона. Бронзовые мягкие конусы двигались в такт дыханию, упруго натянутые сверху и округлые внизу. Их розовые кончики сжимались и темнели под его взглядом. Как ни странно, он ощутил возбуждение, словно его ласкали.

– Красивая, – произнес Скол.

– Знаю. – Она запахнулась. – Этим я тоже обязана Королю. Когда-то я считала себя самым уродливым товарищем во всей Семье.

– Ты?

– Пока он не убедил меня в обратном.

– Ладно. Ты многим ему обязана. И мы все. Тогда зачем ты пришла ко мне?

– Я же сказала – учить язык.

– Ткань. – Он поднялся. – Тебе надо, чтобы я искал неиспользуемые Семьей территории, доказательства существования твоего «города». Потому что я это сделаю, а он нет; потому что я не «разумный», не старый и не довольствуюсь пародиями на телевизор.

Лилия направилась к двери, но он поймал ее за плечо и рывком развернул.

– Не уходи!

Она испуганно подняла глаза. Скол взял ее за подбородок и поцеловал; держа ее голову обеими руками, попробовал проникнуть языком сквозь сжатые зубы. Лилия отталкивала его и увертывалась. Он думал, что она сдастся и примет поцелуй, но напрасно – она сопротивлялась все отчаяннее, и в конце концов он отпустил. Лилия отпрянула.

– Это… это ужасно! Ты заставил меня! Это… Никто никогда так меня не хватал!

– Я люблю тебя.

– Посмотри: я вся дрожу! Уэй Ли Чунь! Это называется любить? Превращаясь в животное? Омерзительно!

– Я человек. Как и ты.

– Нет. Я бы никогда не сделала больно, никогда бы никого так не схватила! – Она потрогала челюсть.

– А как, по-твоему, целуются твои неизлечимые?

– Как люди, не как животные.

– Прости. Я тебя люблю.

– Хорошо. Я тоже тебя люблю, так же как Леопарда, Снежинку и Воробейку.

– Я имею в виду другое.

– А я – это.

Лилия боком двинулась к двери.

– Больше так не делай. Это ужасно!

– Возьмешь списки?

Она, видимо, хотела отказаться, но, помедлив, все-таки согласилась.

– Да. Я за этим сюда пришла.

Скол повернулся, сгреб со стола страницы и взял со стопки книг Pere Goriot[10]. Протянул ей.


– Лилия, я не хотел.

– Хорошо. Но чтобы это в последний раз.

– Я начну искать территории, которые не использует Семья. Пройдусь по картам в МДС и…

– Я уже проверяла.

– Внимательно?

– Как могла.

– Я пересмотрю снова. Другой зацепки нет. Прослежу миллиметр за миллиметром.

– Хорошо.

– Погоди секунду, мне тоже пора.

Лилия подождала, пока Скол уберет курительные принадлежности и приберется, а затем они вместе прошли через экспозиционный зал и спустились по эскалатору к выходу.

– Город неизлечимых.

– Это возможно, – сказала она.

– По крайней мере, поискать стоит. Тебе в какую сторону?

– На запад.

– Я немного провожу.

– Нет. Чем дольше на улице, тем опаснее. Могут заметить, что не касаешься сканеров.

– А я приловчился: дотрагиваюсь до самого края и загораживаю собой.

– Нет. Пожалуйста, ступай домой.

– Хорошо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Скол положил руку ей на плечо и чмокнул в щеку. Она не пошевелилась, словно напряженно ждала.

Поцеловал в губы, теплые и мягкие, чуть приоткрытые. Она повернулась и пошла прочь.

Скол двинулся следом.

– Лилия!

– Нет, Скол, – бросила она через плечо. – Пожалуйста, уходи.

Он стоял в нерешительности. Вдалеке показался какой-то товарищ.

Скол смотрел, как она уходит. Ненавидел ее и любил.

Глава 5

Вечер за вечером Скол быстро (но не слишком) ужинал, ехал на монорельсе в Музей достижений Семьи и до самого закрытия за десять минут до начала телепередач изучал там лабиринт огромных, до потолка, освещенных карт. Однажды пошел туда после отбоя – полтора часа пешком, – однако с фонарем рассматривать карты оказалось невозможно, обозначения на них терялись в луче яркого света, а включить внутреннюю подсветку он не рискнул – судя по всему, она была в общей цепи и могла привести к сильному перерасходу электроэнергии и сигналу тревоги в Уни. В воскресенье приехал туда с Мэри КК, отправил ее смотреть выставку «Вселенная будущего», а сам три часа кряду изучал карты.

И все напрасно: ни единого островка без города или промышленного предприятия; ни одной горной вершины, не занятой станциями космического слежения или климатологическими центрами; ни одного квадратного километра суши – или, если на то пошло, морского дна, – где не было бы шахт, полей, фабрик, домов, аэропортов или парков восьмимиллиардной Семьи. Золотая надпись над входом в картографический зал гласила: «Земля – наше наследие. Мы используем ее мудро и рачительно» – и, видимо, не обманывала. Не удавалось найти место даже для крохотной общины.

Умер Леопард, и Воробейка снова пела. Король сидел молча, ковыряясь в каком-то старинном приборе, а Снежинка хотела еще больше секса.

Скол шепнул Лилии:

– Ничего. Абсолютно ничего.

– Вначале, наверно, были сотни маленьких колоний. Какая-то должна была сохраниться.

– Тогда это десяток товарищей где-нибудь в пещере.

– Пожалуйста, ищи дальше. Ты не мог проверить каждый остров.


Он думал об этом ночью, сидя в автомобиле двадцатого века и переводя его бесчисленные рычаги; и чем больше думал, тем меньше верилось в город или колонию неизлечимых. Положим, он проглядел неиспользуемое место на карте. Может ли поселение существовать так, чтобы Уни не знал? Люди накладывают отпечаток на природу; жизнедеятельность тысячи и даже сотни человек привела бы к повышению температуры, загрязнению рек отходами и, возможно, воздуха – дымом примитивных костров. На километры суши и моря вокруг видны были бы десятки очевидных признаков.

Итак, Уни давным-давно знал бы о существовании теоретического города, а зная, сделал бы что? Отправил врачей и наставников с переносными кабинками для терапии, «вылечил» бунтарей и превратил их в «здоровых» членов общества.

Если, конечно, они не стали сопротивляться… Их предки сбежали из Семьи вскоре после Унификации, когда терапия была добровольной, или позже, когда она уже стала обязательной, но еще не столь эффективной; естественно, некоторые защищались, применяя силу, – смертоносным оружием. Разве они не передали бы свой опыт, вместе с оружием, следующим поколениям? Что сделал бы Уни сейчас, в 162-м, столкнувшись с подготовленной обороняющейся группой людей, когда в его распоряжении лишь беззащитная и миролюбивая Семья? Что сделал бы он пять или двадцать пять лет назад, обнаружив признаки существования неизлечимых? Оставил все как есть? Позволил им прозябать в «болезни» на нескольких квадратных километрах? Распылил над городом ЛПК? А если они умели сбивать самолеты? Может, Уни решил бы в своих холодных стальных блоках, что стоимость «излечения» перевешивает пользу?

До очередной терапии оставалось два дня, и мозг Скола был бодр, как никогда. Добиться бы еще большей ясности! Он что-то упускает, что-то прямо за гранью сознания.

Если Уни оставил город в покое, предпочитая не жертвовать товарищами, временем и техникой, то что тогда? Из этого следовал какой-то вывод.

В вудверг, за день до терапии, Скол позвонил в медцентр с жалобой на зубную боль. Ему предложили утро пятницы, но он сказал, что в субботу приходит на терапию и нельзя ли убить одним выстрелом двух зайцев? Боль не сильная, так, легкая пульсация.

Записали в субботу на 8:15.

Затем он позвонил Бобу РО и объяснил, что у него в субботу в 8:15 визит к стоматологу. Может, имеет смысл в тот же день пройти и терапию? Так сказать, двух зайцев одним выстрелом…

– Почему бы и нет? Подожди. – Боб включил телекомп. – Ты ЛИ РМ…

– Тридцать пять М 4419.

– Ага. – Боб стучал по клавиатуре.

Скол безмятежно наблюдал.

– В субботу утром в 8:05.

– Отлично. Спасибо.

– Спасибо Уни.

Отсрочка давала дополнительный день ясности.

В ту ночь, в вудверг, по расписанию был дождь, и Скол остался у себя в комнате. Сидел за столом, подперев кулаками лоб, думал, жалел, что он не в музее и нельзя курить.

Если город неизлечимых существует и Уни об этом знает и не уничтожает его вооруженных защитников, то… то…

То Уни скрывает это от Семьи, чтобы не волновать или, в некоторых случаях, не искушать товарищей, и отправляет ложную информацию в картографическое оборудование.

Конечно! Как можно показывать якобы неиспользуемые участки на славных картах Семьи? «Папочка, погляди! – воскликнет ребенок на экскурсии в МДС. – Почему мы не пользуемся нашим наследием мудро и рачительно?» И папочка ответит: «Да, очень странно…» Поэтому город следует обозначить ИНД99999 или «Огромная фабрика по производству настольных ламп» и никого не подпускать ближе пяти километров. Если это остров, вообще не нужно показывать; его заменит голубой океан.

Следовательно, изучать карты бесполезно. Города неизлечимых могут быть тут и там, везде. Или их нет вообще. Карты не доказывают ни то, ни другое.

Осмотр карт с самого начала был полным идиотизмом, и способа найти город неизлечимых нет. Разве что обойти пешком всю Землю. И ради этого великого открытия он ломал себе голову?

Драка побери Лилию с ее сумасшедшими идеями!

Нет, не так.

Драка побери Уни!

Полчаса он утюжил мозгом препятствие – как найти теоретически существующий город в мире, где нельзя путешествовать? – Наконец сдался и лег спать.

Вспомнил Лилию, поцелуй, которому она воспротивилась и который приняла, и странное возбуждение при виде ее мягких конических грудей…

В пятницу Скол был взвинчен до предела. Вести себя нормально стало невмоготу; весь день на работе, потом за ужином, телевизором и в фотоклубе он едва держался. После звонка к отбою пошел к Снежинке. «О-ох, – простонала она, – я завтра не смогу пошевелиться!» А от нее – в музей. Бродил с фонарем по залам, не в силах думать ни о чем другом. Возможно, город существует, и даже недалеко. Он взглянул на выставку денежных знаков, на заключенного в камере (мы оба в камере, брат), на дверные замки и фотоаппараты для двухмерных изображений.

В голову приходил только один выход, однако он предполагал участие десятков товарищей, каждый из которых изучит карты в соответствии со своими ограниченными познаниями. Скол, например, просмотрел бы генетические лаборатории и исследовательские центры, а также города, в которых бывал или о которых слышал. Лилия проверила бы учреждения наставников и другие города… На это потребуется вечность и целая армия сообщников со сниженной дозировкой!

Скол взглянул на карту 1951 года и, как всегда, подивился странным названиям и замысловатым очертаниям границ. И все-таки товарищи в те времена могли более или менее перемещаться по своему желанию! Тоненькие тени двигались под его лучом по краям аккуратных заплат, вырезанных точно по сетке карты. Если бы не движение фонаря, голубые прямоугольники были бы совершенно неза…

Голубые прямоугольники…

Если город расположен на острове, его скроет голубой океан!

И то же самое придется сделать на доунификационных картах.

Он сдержал радость. Принялся медленно водить фонарем по стеклу и считать заплаты, от которых появлялась тень. Их было восемь: все голубые, в океане и распределены равномерно. Пять закрывали одинарные прямоугольники сетки, а три захватывали сразу несколько. Один находился рядом с Инд в «Бенгальском заливе» – Заливе стабильности.

Скол положил фонарь на витрину и обеими руками приподнял широкую, видавшую виды раму. Снял ее с крюка и опустил, прислонив стеклом к колену.

Серая бумага сзади оказалась сравнительно новой. Снизу были напечатаны буквы ЕВ.

Держа за проволоку, он пронес карту через зал и спустился в хранилище на втором этаже. Включил свет и аккуратно положил на стол тыльной стороной вверх.

Кончиком ногтя оторвал внизу и по бокам тугую бумагу, выпростал ее из-под проволоки и загнул назад, чтобы не мешала. Под нею обнаружился белый картон, закрепленный рядами отделочных гвоздиков.

Скол порылся в коробке с мелкими артефактами и выудил ржавые клещи с желтой наклейкой на ручке. Выдернул гвозди, поднял лист картона, потом второй.

Изнанка карты была в коричневых пятнах, однако целая, без дыр, которые объяснили бы необходимость заплат. Слабо проступала коричневая надпись «Уиндхэм, МУ 7-2161» – какое-то цифроимя старого образца.

Скол взял провисшую карту за края, перевернул и поднял над головой, глядя сквозь нее на белый освещенный потолок. Под всеми заплатами просматривались острова: вот большой, «Мадагаскар»; вот группа маленьких, «Азоры». В Заливе Стабильности была цепь из четырех островков, «Андаманские». Таких на картах МДС Скол не встречал.

Он опустил карту обратно на раму лицевой стороной вверх, ухмыльнулся ее доунификационной причудливости и восьми голубым, почти незаметным прямоугольникам. Лилия, я тебе такое расскажу!

Положив раму на стопки книг и установив под ней фонарь, обвел на листе бумаги четыре маленьких острова Андаманского архипелага и береговую линию «Бенгальского залива». Скопировал названия и местоположение других островов и пометил масштаб карты, который исчислялся в «милях», а не километрах.

Пара средних по размеру островов, «Фолклендские», находились у побережья Арг («Аргентины») напротив «Санта-Круса», нынешнего АРГ20400, судя по всему. Что-то забрезжило в памяти и исчезло.

Он измерил Андаманские острова. Общая протяженность трех, расположенных близко друг к другу, – примерно сто двадцать миль, или, если он не путает, около двухсот километров; хватит на несколько городов! Проще всего добираться с другой стороны Залива Стабильности, из СЕА77122, если они с Лилией (а Король? Снежинка? Воробейка?) туда отправятся. Если? Конечно! Они что-нибудь придумают, обязательно. Ведь острова существуют!

Скол перевернул карту лицевой стороной к стеклу, накрыл ее картоном и клещами забил обратно гвозди, гадая, почему все время всплывают в памяти АРГ20400 и Фолклендские острова.

Просунул бумагу под проволоку – в воскресенье надо будет заклеить лентой – и отнес карту на третий этаж. Повесил на крюк и убедился, что разорванная бумага не торчит по бокам.

АРГ20400… Недавно по телевизору показывали, что там под городом роют шахту по добыче цинка; может, поэтому прицепилось название? Он точно никогда там не был…

Скол спустился в подвал и достал из-за водонагревателя табак. Вернулся в хранилище, вытащил из картонной коробки трубку и принялся резать за столом листья.

Вдруг острова замаскированы по какой-либо другой причине? И кто ставит заплаты?

Хватит. Он устал думать; глядя на сверкающее лезвие ножа, вспомнил, как при первой встрече Тихоня и Воробейка тоже резали здесь табак. На вопрос, где они берут семена, Тихоня ответила, что их дал Король.

И тут он понял, где видел АРГ20400 – цифроимя, не сам город.


Два товарища в одежде санитаров вели в центральную больницу вскрикивающую женщину в рваном комбинезоне. Ее держали под руки и что-то говорили, а она все кричала – коротко, резко и монотонно, и эхо снова и снова отражалось от стен домов. Женщина вскрикивала, и город и ночь кричали вместе с ней.

Женщина и ведущие ее товарищи вошли в больницу. Скол подождал, пока не смолкли приглушенные крики, и пересек улицу. У сканера на входе пошатнулся, словно потерял равновесие, коснулся браслетом ниже считывающей поверхности и медленно, нормально пошел к скользящему вверх эскалатору. Взялся за поручень. Где-то в недрах здания женщина все еще кричала, потом стихла.

В коридоре второго этажа горел свет. Ему кивнул товарищ с подносом стаканов. Он кивнул в ответ.

Третий и четвертый этажи тоже были освещены, а следующий эскалатор наверх стоял, и там было темно. Скол поднялся по ступеням на пятый этаж, затем на шестой.

Он шагал с фонарем – теперь уже не медленно, а быстро – мимо кабинетов, по которым его водили те двое врачей, женщина, называвшая его «юным братом», и наблюдавший за ним мужчина со шрамом на щеке. В конце коридора посветил на дверь с табличкой 600А, «Отделение химиотерапии. Главврач».

Прошел через приемную в кабинет Короля. Большой стол выглядел аккуратнее: потертый телекомп, сложенные стопкой папки, контейнер с ручками и два пресс-папье – необычной квадратной формы и стандартное круглое. Он взял круглое, с прохладной блестящей поверхностью и гравировкой АРГ20400, и секунду взвешивал его на ладони. Положил обратно, рядом с фотографией молодого Короля возле купола Уни.

Обошел стол, выдвинул средний ящик и отыскал ламинированный график работы отделения. Пробежал глазами половину колонки Иисусов и нашел Иисуса ХЛ 09Е 6290. Классификация 090А; дом Г35, комната 1744.


Скол секунду помедлил перед дверью, неожиданно осознав, что может застать здесь Лилию. Не исключено, что она дремлет сейчас рядом с Королем под его вытянутой собственнической рукой. И прекрасно! Пусть узнает из первых рук!.. Вошел и мягко затворил за собой дверь. Посветил фонарем на кровать.

Король спал, обхватив седую голову руками. Один.

Скол и обрадовался, и огорчился. Больше все-таки обрадовался. Он поговорит с ней потом, победоносно придет и все расскажет.

Зажег в комнате свет и убрал фонарь в карман.

– Король!

Голова и руки в пижаме не пошевелились.

– Король! – повторил он, подходя к кровати. – Просыпайся, Иисус ХЛ.

Тот перекатился на спину и заслонился от света рукой. Прищурившись, поглядел сквозь пальцы.

– Надо поговорить.

– Что ты здесь делаешь? Сколько времени?

Скол бросил взгляд на часы.

– Без десяти пять.

Король сел, потирая ладонями глаза.

– Злость, что происходит?

Скол подвинул стул к изножью кровати и сел. В комнате было не прибрано, из мусоропровода торчал грязный комбинезон, на полу темнели пятна чая.

Король кашлянул в кулак раз, другой. Не отнимая руки ото рта, поглядел на Скола. Его глаза были красными, волосы смяты со сна.

– Хочу спросить, как там, на Фолклендских островах?

Король опустил руку.

– На каких островах?

– Фолклендских. Тех, где ты раздобыл семена табака. И парфюмерную воду, которую подарил Лилии.

– Я сам ее сделал.

– Семена тоже сам?

– Мне их дали.

– В АРГ20400?

После секундной паузы Король кивнул.

– А тот человек где их взял?

– Не знаю.

– Ты не спросил?

– Нет, не спросил. А не пойти ли тебе восвояси? Поговорим завтра вечером.

– Никуда я не пойду, пока не услышу правду. У меня терапия в 8:05. Если я вовремя на нее не явлюсь, всему конец – мне, тебе, всей группе. Не бывать тебе больше никаким Королем.

– Дракин сын! Вон отсюда!

– Я никуда не уйду.

– Я уже сказал тебе правду.

– Не верю.

– Да пошел ты! – Король лег и перевернулся на живот.

Скол, не шевелясь, смотрел и ждал.

Через несколько минут Король снова сел. Отбросил одеяло и спустил босые ноги на пол. Почесал обеими руками ляжки в пижаме.

– Не «Фолклендские», а «Американуэва». Они выбираются на берег и выменивают что-то свое на местные товары. Заросшие существа в дерюге и коже. Больные, отвратительные дикари, речь которых почти невозможно разобрать.

– Они существуют! Они выжили!

– Только на это их и хватило. У них загрубевшие, как дерево, натруженные руки. Они воруют и голодают.

– Но в Семью не возвращаются.

– А зря. У них там до сих пор религия. И алкоголизм.

– Сколько лет они живут?

Король молчал.

– Больше шестидесяти двух?

Глаза Короля холодно сузились.

– Что такого распрекрасного в жизни, что ее надо продлевать до бесконечности? Что такого фантастически чудесного здесь или там, чтобы шестьдесят два было недостаточно, а не наоборот, слишком много? Да, они живут больше шестидесяти двух. Один утверждал, что ему восемьдесят, и, глядя на него, я поверил. Но они умирают и моложе, в тридцать и даже двадцать – от тяжелого труда, грязи и защищая свои «деньги».

– Это только одна группа островов. Есть еще семь.

– Везде то же самое. То же самое.

– Откуда ты знаешь?

– А как иначе? Иисус и Уэй, считай я, что там возможно хотя бы получеловеческое существование, я бы рассказал!

– Рассказать надо было все равно. Острова прямо под боком, в Заливе Стабильности. Леопард с Тихоней могли туда перебраться и были бы живы.

– Они бы умерли.

– Тогда надо было дать им возможность выбрать, где умереть. Ты не Уни.

Скол поднялся и поставил стул на место. Посмотрел на телефон, потянулся через стол и вытащил из-под экрана карточку наставника: Анна СГ38П2823.

– Ты что, не знаешь ее цифроимени? Что вы делаете? Встречаетесь в темноте? Или ты еще не допущен к телу?

Скол сунул карточку в карман.

– Мы вообще не встречаемся.

– Будет врать-то. Мне известно, что происходит. Или я, по-твоему, чурбан бесчувственный?

– Ничего не происходит. Она один раз приходила в музей, и я дал ей списки слов для Francais, вот и все.

– Могу представить. Убирайся, слышишь? Мне нужно выспаться.

Он лег, сунул ноги под одеяло и накрылся.

– Ничего не происходит. Она чувствует, что слишком многим тебе обязана.

– Но мы скоро это уладим, так? – проговорил Король с закрытыми глазами.

Скол секунду помолчал.

– Ты должен был нам сказать. Про Американову.

– Американуэву, – поправил тот и замолчал, не открывая глаз. Грудь под одеялом часто вздымалась.

Скол подошел к двери, выключил свет и произнес:

– До завтра.

– Надеюсь, вы туда доберетесь. Вы двое. В Американуэву. Вам там самое место.

Скол открыл дверь и вышел.


Язвительность Короля произвела гнетущее впечатление, но, пройдя пешком четверть часа, Скол приободрился и ощутил внутренний подъем от результатов дополнительной ночи ясного ума. В правом кармане похрустывала карта Залива Стабильности и Андаманских островов с именами и местоположением других оплотов неизлечимых, а также карточка с красным цифроименем Лилии. Вуд, Уэй, Иисус и Маркс, на что он станет способен вообще без терапии?

Скол достал карточку и прочитал на ходу: Анна СГ38П2823. Он позвонит ей после подъема и договорится о встрече – тем же вечером в свободный час. Анна СГ. Нет, не она, не «Анна» – Лилия, благоухающая, нежная, прекрасная. (Кто выбрал имя? Она или Король? С ума сойти! Этот урод думал, что они встречаются и трахаются. Если бы!) Тридцать восемь П двадцать восемь двадцать три. Он некоторое время шагал в такт цифроимени, потом заметил, что идет слишком быстро, и притормозил, убрав карточку в карман.

Он вернется к себе до первого звонка, примет душ, переоденется, свяжется с Лилией, поест (живот прямо сводит), сходит на терапию в 8:05 и к стоматологу в 8:15. («Сегодня намного лучше, сестра. Почти не больно».) Терапия его отупит, в драку ее, но не настолько, чтобы нельзя было рассказать Лилии про Андаманские острова и начать планировать с ней – а также Снежинкой и Воробейкой, если им это интересно, – как туда добраться. Снежинка, вероятно, предпочтет остаться. Будем надеяться – это невероятно упростит дело. Да, Снежинка останется с Королем, чтобы острить, курить, трахаться и играть в механическую игру с шариком и лопатками. А они с Лилией уедут.

Анна СГ, тридцать восемь П, двадцать восемь двадцать три…

Он подошел к дому в 6:22. Два ранних товарища шли навстречу по коридору, одна голая, одна в одежде.

– Доброе утро, сестры, – улыбнулся он.

– Доброе утро, – улыбнулись они в ответ.

Он вошел в комнату, включил свет. С кровати, приподнявшись на локтях и моргая, смотрел Боб. На полу сиял синими и оранжевыми лампочками открытый телекомп.

Глава 6

Скол затворил за собой дверь.

Боб спустил ноги и сел, глядя на него с тревогой. Его комбинезон был наполовину расстегнут.

– Где ты был, Ли?

– В зале. Вернулся туда после фотоклуба – забыл ручку, – и меня вдруг сморило. Наверное, потому что терапия на день позже. Присел отдохнуть, и опа! Утро! – улыбнулся он.

Боба это не успокоило. Он покачал головой.

– Я проверял в зале. И у Мэри КК, и в спортзале, и на дне бассейна.

– Наверно, ты не заметил. Я был в углу за…

– Ли, я проверил в зале.

Боб застегнул комбинезон и в отчаянии покачал головой.

Скол медленно описал дугу от двери к ванной, держась подальше от наставника.

– Мне надо в туалет.

Он расстегнул комбинезон и помочился, пытаясь вернуть прежнюю ясность ума и придумать удовлетворительное объяснение, которое на худой конец представило бы все как однократный проступок. Почему Боб вообще пришел? Сколько он здесь уже сидит?

– Я звонил тебе в одиннадцать тридцать. Ты не ответил. Где ты пропадал?

Скол застегнул комбинезон.

– Гулял, – произнес он громко, чтобы было слышно в комнате.

– Не касаясь сканеров?

Иисус и Уэй.

– Наверное, забыл. – Он включил воду и сполоснул пальцы. – Все зуб. Разболелся. Полголовы ноет. – Вытер руки, глядя в зеркало на Боба. – Не мог уснуть и пошел на улицу. Я сказал про холл, потому что знаю, надо было сразу идти в мед…

– Вот и я не мог уснуть из-за этого твоего зуба. Во время телепередач ты был напряженным, ненормальным, и я запросил цифроимя дежурного в стоматологии. Тебе предлагали прийти в пятницу, но ты соврал, что у тебя в субботу терапия.

Скол повесил полотенце и остановился в дверях.

Прозвучал первый звонок, включили «Раса могучих…».

– Все это была игра, так? Заторможенность весной, сонливость, симптомы передозировки.

После секундной паузы Скол кивнул.

– О брат, что ты творишь?

Скол молчал.

– О брат! – Боб, выключил телекомп, опустил экран и щелкнул зажимами. – Ты меня простишь? – Он поставил телекомп вертикально, выровнял ручку между пальцами, стараясь, чтобы она не упала. – Забавная штука. Есть во мне честолюбивая жилка. Да, есть. Точнее, была. Я считал себя одним из двух-трех лучших наставников в здании. Злость, не в здании – в городе! Бдительный, наблюдательный, чуткий… И вот как обухом по голове. – Он прихлопнул ручку и сухо улыбнулся. – Так что не ты один болен. Если это утешение.

– Я не болен, Боб. Я здоров, как никогда.

Боб улыбался.

– Факты в некотором роде доказывают обратное. – Он взял телекомп и встал.

– Ты не видишь факты. Ты отуплен терапией.

Боб кивком головы поманил его за собой и направился к двери.

– Пойдем тебя подлечим.

Скол не двинулся с места. Боб открыл дверь и оглянулся.

– Я совершенно здоров, – произнес Скол.

Боб сочувственно протянул руку.

– Пойдем, Ли.

Скол секунду помедлил и подчинился. Боб взял его за руку, и они вышли в коридор. Двери комнат были открыты, всюду, переговариваясь, сновали товарищи. Четверо или пятеро сгрудились у доски объявлений.

– Боб, послушай меня!

– По-моему, я всегда тебя слушаю. Или нет?

– Постарайся взглянуть непредвзято. Ты не глупый, ты очень умный, у тебя доброе, отзывчивое сердце…

Навстречу им попалась Мэри КК с упаковкой комбинезонов и куском мыла сверху.

– Привет, – поздоровалась она. – Где ты был?

– В зале, – ответил за него Боб.

– Посреди ночи?

Скол кивнул.

– Да, – подтвердил Боб.

Они поехали вниз; наставник слегка придерживал Скола за руку.

– Знаю, ты думаешь, что объективен, но прошу, послушай меня несколько минут, как будто я совершенно здоров.

– Хорошо, Ли, я слушаю.

– Боб, мы не свободны. Ни один из нас. Ни один член Семьи.

– Как я могу слушать, когда ты такое говоришь? Конечно, мы свободны. Свободны от войны, нужды, голода, преступности, насилия, агрессии, эгоиз…

– Да-да, мы свободны от… Но не свободны в действиях. Разве ты не понимаешь? «Свободен от…» не имеет никакого отношения к настоящей свободе.

Боб нахмурился.

– Ты про какие действия?

Они повернули к следующему эскалатору.

– Выбирать профессию, иметь детей, путешествовать, делать, что хочешь, отказаться от терапии…

Боб молчал.

Снова поехали вниз.

– Терапия на самом деле отупляет. Я на своей шкуре прочувствовал. Какие-то вещества в ней «попирают эго» – как в песне, помнишь? У меня сниженная дозировка уже полгода, – прозвенел второй звонок, – а я бодр и жив, как никогда. Яснее мыслю и глубже чувствую. Трахаюсь четыре-пять раз в неделю. Веришь?

– Нет. – Боб глядел на свой телекомп, который ехал рядом на поручне.

– Это правда. Теперь ты еще больше убежден, что я болен, да? Клянусь любовью к Семье, я здоров. Я не один такой, нас тысячи или даже миллионы. По всему миру есть острова и, возможно, города на суше, – они перешли к следующему эскалатору, – где люди живут по-настоящему свободно. У меня в кармане список. Они не нанесены на карту, потому что Уни не хочет, чтобы мы знали. Они сопротивляются Семье и не соглашаются на терапию. Ты ведь хочешь мне помочь? На самом деле помочь?

Шагнули на эскалатор. Во взгляде Боба читалась печаль.

– Иисус и Уэй, неужели ты сомневаешься?

– Хорошо. В таком случае сделай вот что: когда мы придем в процедурную, скажи Уни, что я в порядке, просто уснул в зале. Не вводи ничего про сканеры и больной зуб. Пусть это будет обычная терапия, которую я должен был пройти вчера. Пожалуйста!

– И это тебе поможет?

– Да. Я знаю, ты не согласен, но прошу тебя как брата и друга уважать мой выбор. Я доберусь до какого-нибудь острова и не причиню Семье ни малейшего вреда. То, что Семья мне дала, я уже вернул своим трудом, хотя я вообще-то у нее ничего не просил и был лишен выбора.

– Хорошо, – сказал Боб, когда они поехали вниз, – я выслушал тебя, а теперь послушай ты. – Он чуть сильнее сжал руку Скола. – Ты очень, очень болен. Ответственность за это целиком и полностью на мне. И я чувствую себя ужасно. Не существует никаких таких островов, терапия не отупляет, и если бы у нас была «свобода», о которой ты говоришь, в мире царили бы хаос, перенаселение, нужда, преступность и войны. Да, я тебе помогу, брат. Я все расскажу Уни, и ты поправишься и скажешь мне спасибо.

Они повернули и встали на последний эскалатор. Впереди показалась надпись «Третий этаж. Медцентр». Навстречу ехал товарищ в комбинезоне с красным крестом.

– Доброе утро, – улыбнулся он Бобу.

Тот кивнул.

– Я не хочу поправляться.

– Это только доказывает необходимость лечения. Не волнуйся и доверься мне, Ли. Нет, злость, с чего бы тебе верить мне? Доверься Уни, товарищам, которые его программировали. Можешь?

После секундного молчания Скол произнес:

– Хорошо.

– Чувствую себя кошмарно, – повторил Боб.

Скол неожиданно высвободился, обеими руками толкнул оторопевшего наставника в спину и, не глядя, как тот падает вместе с телекомпом, взобрался на едущую вверх ленту между эскалаторами. Лента немедленно остановилась, и он боком, цепляясь пальцами и упираясь ногами в горизонтальные металлические перешейки, добрался до противоположного поручня и прыгнул на гудящее лестничное полотно. Вскочил («Держите его!» – крикнул снизу Боб) и стал взбегать через две ступеньки. Товарищ с красным крестом, уже сошедший с эскалатора, повернулся.

– Что ты де…

Скол схватил его за плечи – пожилой товарищ широко раскрыл глаза – и рывком откинул в сторону.

Бросился по коридору.

– Держи его! – прокричал кто-то, и другие голоса подхватили: – Держите! Он болен, остановите!

Впереди была столовая, в очереди оборачивались.

– Стой!.. Держи его! – прокричал Скол, указывая пальцем. – Там больной! – Он протиснулся мимо сканера. – Срочно нужна помощь! Пропустите!

Окинув взглядом столовую, устремился в сторону раздаточных автоматов, к двери на кухню. Притормозил, стараясь успокоить дыхание. Товарищи вокруг загружали в металлические формы макси-кейки один на другой и засыпали в стальные баки чайный порошок. На глаза попалась тележка с салфетками. Скол схватил ее и покатил перед собой, мимо двоих жующих стоя рабочих и еще двоих, подбиравших что-то с пола.

Впереди была табличка «Выход» и запасная лестница. За спиной нарастал гул голосов. Скол налетел на дверь, открыл ее и, придерживая телом, выехал на площадку. Спустился на две ступени и плотно заклинил тележку между дверью и перилами. Черное колесо крутилось в воздухе.

Бросился вниз по лестнице.

Скорее, нужно выбраться из здания и затеряться в городе. Потом пешком в музей – он еще закрыт, – спрятаться в хранилище или за водонагревателем до завтрашнего вечера, пока не придут Лилия и остальные. Надо было захватить сейчас еды. Как он не подумал? Злость!

Спустился по лестнице на первый этаж и торопливо зашагал по коридору. Кивнул шедшей навстречу женщине. Она взглянула на его ноги и озабоченно закусила губу. Он тоже опустил глаза и замер. Штанины комбинезона порваны, на правом колене – бисеринки крови.

– Вам помочь?

– Спасибо, сестра. Я как раз иду в медцентр.

Ничего не поделаешь, придется рискнуть. На улице, подальше отсюда, перевяжет колено салфеткой и по возможности приведет в нормальный вид комбинезон. Теперь, когда он знал про ссадину, она начала жечь. Прибавил шагу.

В фойе скользили вниз и вверх эскалаторы; товарищи выходили через четыре стеклянные двери со сканерами на залитую солнцем улицу, кое-кто заходил; разговаривали. Все было как обычно – тихий, спокойный гул голосов.

Как ни в чем не бывало, глядя прямо перед собой, Скол направился к двери. Сейчас провернет свою штуку со сканером – словно бы споткнется, колено – предлог, если вдруг кто-нибудь заметит, – а как только выберется… Музыка прервалась, в динамиках прозвучал женский голос:

– Прошу внимания! Пожалуйста, оставайтесь на своих местах. Не двигайтесь.

Он застыл посреди фойе.

Все замерли, вопросительно оглядываясь. Только товарищи на эскалаторах продолжали ехать, потом и они остановились и посмотрели под ноги. Одна женщина пошла вниз.

– Стойте! – крикнули ей несколько голосов, и она, покраснев, подчинилась.

Скол не шевелился, глядя на огромные лица из витражного стекла над дверями: бородатые Иисус и Маркс, безволосый Вуд и улыбающийся узкоглазый Уэй. По голени что-то потекло: капля крови.

– Братья и сестры, – продолжал женский голос, – у нас чрезвычайная ситуация. В здании очень больной товарищ. Он повел себя агрессивно, убежал от наставника, – по фойе прокатился вздох, – и нуждается в том, чтобы его как можно скорее нашли и доставили в процедурную.

– Да! – воскликнул товарищ позади Скола.

– Что нужно делать? – подхватил еще один.

– Мы полагаем, он где-то на трех нижних этажах, – сказала женщина в динамике. – Ему двадцать семь… – Тут рядом с ней быстро и неразборчиво заговорил мужской голос.

Товарищ, стоявший у эскалатора, смотрел Сколу на ноги. Тот перевел взгляд на изображение Вуда.

– Он, вероятно, попытается покинуть здание, – снова начала женщина. – Поэтому попрошу товарищей, находящихся ближе всего к выходу, подойти по двое к каждой двери. Только по двое. Все прочие остаются на местах.

Товарищи у дверей переглянулись и неловко встали бок о бок рядом со сканерами.

– Какой ужас! – сказал кто-то.

Товарищ, который прежде изучал колени Скола – мужчина лет сорока, – теперь разглядывал его лицо. Скол посмотрел на него в упор, и он отвел глаза.

– Товарищ, которого мы ищем, – вклинился в динамик мужской голос, – мужчина двадцати семи лет с цифроименем Ли РМ35М4419. Еще раз: Ли, РМ, 35М, 4419. Сначала каждый проверит вокруг себя, потом осмотрит этаж. Минутку, минутку, пожалуйста. Уникомп говорит, что это единственный Ли РМ в здании, так что остальное можно забыть. Ищите просто Ли РМ. Ли РМ. Проверьте браслеты вокруг вас. Нам нужен Ли РМ. Убедитесь, что каждый в поле вашего зрения проверен еще как минимум одним товарищем. Находящиеся в комнатах должны выйти в коридор. Ли РМ. Ищите ЛИ РМ.

Скол взял за руку соседа и посмотрел браслет.

– А теперь покажи свой.

Скол в ответ поднял запястье и отвернулся к другому товарищу.

– Я не увидел, – произнес первый и тронул его за руку. – Брат, я не увидел.

Скол кинулся к двери. Его поймали и оттянули за руки – мужчина, который прежде на него глазел. Скол врезал ему по лицу и вырвался.

Раздались крики:

– Это он! Там! Помогите ему! Остановите!

Он бросился к выходу и ударил караулившего дверь товарища. Его поймали с другой стороны, повторяя на ухо: «Брат, брат!» Подоспевшие на подмогу схватили другую руку, взяли сзади в захват.

– Мы ищем Ли РМ, – звучало из динамиков, – он может проявить агрессию, но не нужно пугаться. Он нуждается в нашей помощи и понимании.

– Пустите! – Скол старался высвободиться из хватких рук.

– Помогите ему! – кричали товарищи. – В процедурную! Помогите!

– Отцепитесь! Не надо мне вашей помощи! Злость, оставьте меня в покое!

Пыхтя и уклоняясь от ударов Скола, товарищи волочили его вверх по эскалатору. У одного в глазах стояли слезы.

– Тихо, тихо. Мы хотим помочь. Все будет хорошо, мы хотим помочь.

Он лягнулся, и его ноги крепко схватили.

– Я не хочу! Отстаньте! Я здоров! Здоров! Я не больной!

Его тащили мимо товарищей, которые стояли с вытаращенными глазами, заткнув уши или приложив руку ко рту.

– Это ты болен! – крикнул он парню, которому съездил по лицу. У того шла кровь, нос и щека раздулись; он держал руку Скола. – Ты отуплен, оглушен лекарствами. Ты мертв. Ты мертвец. Мертвец!

– Ш-ш-ш, мы тебя любим, мы тебе поможем.

– Иисус и Уэй, пустите!

Его проволокли еще несколько ступенек.

– Он найден, – объявил мужчина в динамике. – Ли РМ найден, товарищи. Его препровождают в медцентр. Повторяю: Ли РМ найден, его ведут в медцентр. Опасность миновала, братья и сестры, возвращайтесь к своим делам. Спасибо. Спасибо за помощь и сотрудничество. Спасибо от лица Семьи, а также Ли РМ.

Показался коридор медцентра.

– Вы все покойники. Семья мертва. Жив Уни, один Уни. Но есть острова, где живут люди! Поглядите на карту! В музее до-У!

Его втащили в процедурную. Боб, бледный, в испарине, с кровоточащей раной над бровью, стучал по клавиатуре телекомпа, который держала перед ним девушка в синем халате.

– Боб! Боб, прошу тебя! Посмотри на карту в музее до-У. 1951 год.

Его подтолкнули к кабинке, мигающей синей лампочкой. Он схватился за край отверстия, но его большой палец разогнули и просунули руку внутрь, разорвав рукав по плечо.

Трясущийся Боб гладил его по щеке.

– Все будет хорошо, Ли. Доверься Уни.

Три струйки крови бежали из его ссадины на бровь.

Сканер поймал браслет, инфузионный диск прижался к коже. Скол зажмурился. Я не умру! Не умру! Я буду помнить острова, буду помнить Лилию! Я не умру! Не умру!..

Он открыл глаза. Боб улыбнулся. Лоб над бровью был заклеен полоской телесного пластыря.

– Они сказали «в три», и они имели в виду именно три, – произнес он.

– Не понимаю. – Он лежал на постели. Боб сидел рядом.

– Врачи сказали, ты проснешься в три. И сейчас именно три. Не 2:59 и не 3:01, а 3:00. Эти товарищи такие доки, что даже страшно.

– Где я?

– В центральной больнице.

И тогда он вспомнил – вспомнил, что думал и говорил и, хуже всего, что делал.

– О Иисус! О Маркс! О Иисус и Уэй!

– Не волнуйся, Ли. – Боб тронул его руку.

– Боб. Иисус и Уэй, Боб, я столкнул тебя по…

– Эскалатору. Да, брат, было. Самая большая неожиданность в моей жизни. Но все в порядке. – Он потрогал пластырь над бровью. – Рана затянулась, и лоб как новенький. Или станет через денек-другой.

– Я ударил товарища! Своей рукой!

– Он тоже в порядке. Две из них от него. – Боб кивком показал через кровать, где в вазе на столе стояли красные розы. – Еще две – От Мэри КК, и две – от коллег из твоего отдела.

Скол посмотрел на розы, посланные ему товарищами, которых он ударил, обманул и предал, и на глаза ему навернулись слезы. Он затрясся.

– Эй, ну что ты, успокойся.

– Боб, слушай! – Он приподнялся на локте, прикрыл глаза тыльной стороной руки.

– Не волнуйся.

– Боб, есть другие. Такие же больные! Нужно найти их и помочь!

– Мы знаем.

– Одну зовут Лилия. Анна СГ38П2823. Другую…

– Знаем, знаем. Им уже помогли. Всем помогли.

– Да?

– Тебе задавали вопросы, пока ты был без сознания, – кивнул Боб. – Сегодня понедельник. Вечер понедельника. Им помогли: Анне СГ и той, кого ты называл «Снежинкой», – Анне ПЮ. И «Воробейке», Йин ГУ.

– Еще Король. Иисус ХЛ; он в этом самом здании…

– Нет. – Боб покачал головой. – Мы опоздали. Он… он умер.

– Умер?

– Повесился.

Скол широко раскрыл глаза.

– В душе, на лоскуте от одеяла.

– Иисус и Уэй. – Скол откинулся на подушку. Болезнь, болезнь, болезнь; и он во всем этом участвовал.

– А остальные в порядке. – Боб потрепал его по руке. – Ты тоже поправишься. Тебя отправляют в реабилитационный центр, брат. Получишь недельный отпуск. А может, и дольше.

– Мне так стыдно, Боб, так, драка побери, стыдно…

– Да ладно. Ты же не станешь стыдиться, если поскользнешься и сломаешь лодыжку? Тут то же самое. Если кому и должно быть стыдно, так это мне.

– Я тебе лгал!

– Я позволил себе лгать. Слушай, на самом деле никто не виноват. Скоро сам поймешь. – Боб потянулся вниз и поднял на колени дорожную сумку. – Скажи, если я что-то забыл. Зубная щетка, кусачки, фотографии, записные книжки, картинка с лошадью, твой…

– Она нездоровая. Не хочу. Выбрось.

– Картинку?

– Да.

Боб вытащил ее из сумки и посмотрел внимательнее.

– Красивая. Не реалистична, но… по-своему красива.

– Она нездоровая. Ее нарисовал больной товарищ. Выбрось.

– Как скажешь. – Боб положил сумку на кровать, пересек комнату и выбросил рисунок в мусоропровод.

– Есть острова, где полно больных товарищей. По всему миру, – произнес Скол.

– Да. Ты нам рассказал.

– Почему нельзя им помочь?

– Этого я не знаю. Но Уни – знает. Я уже говорил, Ли, доверься Уни.

– Да. Да. – Его глаза опять заволокло слезами.

В палату вошел товарищ в комбинезоне с красным крестом.

– Как наши дела?

Скол молчал.

– Сильно подавлен, – ответил Боб.

– Естественно. Не волнуйтесь, приведем в норму. – Он взял Скола за запястье.

– Ли, мне пора, – произнес Боб.

– Хорошо.

Боб наклонился и поцеловал его в щеку.

– И – на случай, если тебя переведут, – прощай, брат.

– Прощай, Боб. Спасибо. Спасибо за все.

– Спасибо Уни. – Боб сжал его руку и улыбнулся. Затем кивнул товарищу в медицинском комбинезоне и вышел.

Товарищ вытащил из кармана шприц и снял колпачок.

– Раз-два – и будешь здоров.

Скол неподвижно лежал с закрытыми глазами. Смахнул слезы. Товарищ тем временем засучил ему рукав и теперь мягко нажимал на поршень.

– Я был так болен. Так болен.

– Ш-ш-ш, не думай об этом. Пустяки. Поправишься в два счета.

Часть третья

Побег

Глава 1

Старые города сносили, новые строили. Здания в них были выше, площади шире, парки просторнее, а поезда монорельса носились стремительнее, хотя реже.

Были запущены еще два межгалактических корабля: к Сириусу В и 61 Лебедя. Марсианские колонии, заново населенные и защищенные от повторения трагедии 152-го, росли день ото дня, как и колонии на Венере и Луне, а также аванпосты на Титане и Меркурии.

Свободный час продлили на пять минут. Телекомпы с голосовым вводом постепенно заменяли старые, клавиатурные. Появился второй, приятный на вкус вариант макси-кейков. Продолжительность жизни выросла до шестидесяти двух лет и четырех месяцев.

Товарищи работали, питались, смотрели телевизор, спали, пели, ходили в музеи и гуляли по паркам аттракционов.

На двухсотлетнюю годовщину со Дня рождения Уэя во время парада в новом городе огромный портрет улыбающегося Уэя нес, в числе прочих, товарищ лет тридцати, обычный во всех отношениях, если бы не правый глаз – зеленый вместо карего. Давным-давно товарищ этот болел, а теперь поправился. У него было свое задание и комната, а также девушка и наставник. Он был умиротворен и всем доволен.

Во время парада произошла странная штука. Когда товарищ маршировал улыбаясь, внутри его само собой стало повторяться цифроимя: Анна СГ, тридцать восемь П, двадцать восемь двадцать три; Анна СГ, тридцать восемь П, двадцать восемь двадцать три. И товарищ задумался, кому бы оно могло принадлежать и почему ни с того ни с сего звучит в голове.

Внезапно осенило: это из его болезни! Цифроимя другой больной, которую звали Ласточка… нет, Лилия. Почему после стольких лет он ее вспомнил? Он принялся четче печатать шаг, стараясь заглушить цифроимя в сознании, и обрадовался, когда дали команду петь.

Рассказал наставнице.

– Не волнуйся. Вероятно, что-то тебе о ней напомнило. Может быть, ты даже видел ее саму. В воспоминании нет ничего страшного, если, разумеется, оно не начинает беспокоить. Повторится – скажи.

Не повторилось. Он был здоров, слава тебе Уни.


Однажды на Рождество, когда он выполнял уже другое задание в другом городе, они с его девушкой и четырьмя товарищами поехали на велосипедах за город. Захватили с собой макси-кейки, колу и расположились обедать рядом с какой-то рощицей.

Он потянулся к банке с колой, которую поставил на почти плоский камень, и нечаянно ее опрокинул. Товарищи с ним поделились.

Через несколько минут, складывая обертку макси-кейка, он заметил на мокром камне плоский искрящийся капельками колы лист с завернутым кверху, словно ручка, черешком. Приподнял лист за хвостик. На камне осталось сухое овальное пятно. Серый участок на мокром черном фоне. Это почему-то показалось важным, и он молча сидел, глядя на листок в одной руке, обертку макси-кейка – в другой и сухой островок на камне. Его девушка что-то сказала. Он встрепенулся, сложил листок и обертку и отдал их товарищу, который протягивал мешок для мусора.

В тот день сухой овал на камне всплывал в сознании несколько раз. И на следующий день. После терапии он про него забыл, а спустя несколько недель с недоумением вспомнил. Может, он уже когда-то поднимал вот так листок? Если и да, память этого не сохранила…

То и дело, когда он гулял в парке, или, как ни странно, ожидал в очереди на терапию, образ сухого островка вновь всплывал в памяти, заставляя его хмуриться.


Произошло землетрясение. (Его сбросило со стула, в микроскопе треснула линза, из недр лаборатории раздался ужасающий рев.) Позже по телевизору объяснили, что на другом краю континента заклинило сейсмоклапан и поломку вовремя не заметили. Хотя товарищи должны, конечно, оплакивать погибших, в будущем это не повторится.

Обрушились десятки зданий, количество жертв исчислялось сотнями, медцентры ломились от раненых. Свыше половины аппаратов для терапии не работали, и процедуры задерживались по неделе и больше.

Через несколько дней после несостоявшейся терапии он стал думать о Лилии: как он любил ее иначе и сильнее, более волнующе, чем кого бы то ни было. Он хотел ей что-то рассказать. Что? Ах да, про острова. Замаскированные острова на карте до-У. Острова неизлечимых…

Позвонил наставник.

– Ты в порядке?

– По-моему, нет, Карл. Мне нужна терапия.

– Подожди минуту. – Наставник тихо сказал что-то в телекомп. Через мгновение повернулся к Сколу. – Сегодня в семь тридцать. Только придется пройтись до медцентра в Т 24.

В семь тридцать он стоял в длинной очереди, думая о Лилии и пытаясь точно вспомнить, какая она. Когда подошел к кабинкам, в голове всплыл образ сухого овала на камне.


Позвонила Лилия (она живет в этом же здании), и он пошел к ней в комнату, которая превратилась в хранилище музея до-У. Из ушей у нее свисали зеленые драгоценные камни, оттеняя розоватую смуглость шеи, а длинное платье зеленой переливающейся материи открывало мягкие конические груди с розовыми сосками.

– Bon soir, – улыбнулась она. – Comment vas tu? Je m’ennuyais tellement de toi[11].


Он обнял ее, поцеловал в мягкие, теплые, приоткрывшиеся ему навстречу губы – и проснулся в темноте, разочарованный: сон, только сон.

Но – странно и пугающе – в нем были мельчайшие детали: запах парфюмерной воды (parfum), привкус табака, напевы Воробейки, страсть к Лилии, злость на Короля, обида на Уни, сожаление о Семье и счастье, что он бодрствует, чувствует и живет.

А утром терапия, и все исчезнет. В восемь.

Сейчас 4:54. Три с небольшим часа…

Скол выключил свет и лежал, глядя в темноту. Пусть он болен, главное – сохранить эти счастливые воспоминания и способность вновь их переживать. Про острова думать не будет – нет, ни за что, это полный сдвиг, – только о Лилии и встречах группы в набитом артефактами хранилище. И может, когда-нибудь снова приснится такой сон.

Однако через три часа терапия, и все улетучится. Поделать ничего нельзя – разве что надеяться на новое землетрясение, но каковы шансы? Сейсмоклапаны исправно работали многие годы и теперь долго не сломаются. А что еще может отложить терапию? Да ничто. Тем более Уни знает, как он однажды солгал, чтобы ее отсрочить.

На ум опять пришел сухой овал на камне. Скол от него отмахнулся. Всего три драгоценных часа жизни. Хотелось думать о Лилии, вспоминать сон. Он и забыл, какие у нее большие глаза, очаровательная улыбка и смугло-розовая кожа, как трогательна ее искренность. Драка, он столько всего забыл: удовольствие курения, увлекательность расшифровывания Francais…

Сухой островок снова всплыл, и Скол раздраженно сосредоточился, чтобы понять, почему сознание цепляется за этот образ, и раз и навсегда его прогнать. Вспомнил весь смехотворно банальный эпизод: пальцы поднимают за хвостик лист в блестящих капельках, в другой руке – свернутая обертка; серый овал на черном мокром камне. Он разлил колу, а там лежал листок, и камень под ним остался су…

Скол сел на постели и испуганно схватился ладонью за правое предплечье в пижаме.

– Иисус и Уэй.


Он встал до сигнала к подъему, оделся и заправил кровать.

В столовую пришел первым, поел и вернулся к себе с оберткой от макси-кейка в кармане.

Развернул ее и как следует расправил на столе. Аккуратно сложил квадратик вдвое, а получившийся прямоугольник втрое. Загладил и проверил – несмотря на шесть слоев, фольга тонкая. Не слишком ли?

Принес из аптечки в ванной вату и катушку пластыря.

Положил вату на обертку – слой еще тоньше, чем фольга, – и начал приклеивать внахлест длинные полоски телесного пластыря, чуть прилепляя концы к столу.

Отворилась дверь, и он обернулся, заслоняя свою работу и пряча катушку в карман. Карл ТК из соседней комнаты.

– Идем завтракать!

– Я уже.

– Понятно. Увидимся.

– Давай, – улыбнулся Скол.

Он закончил, оторвал концы пластыря от стола и направился в ванную. Пристроил самодельную повязку на краю раковины фольгой вверх, засучил рукав.

Аккуратно приложил ее к внутренней поверхности предплечья, где касается инфузионный диск, и плотно прижал края.

Листок. Щит. Получится ли?

Если да, то он будет вспоминать только о Лилии. Никаких островов. Если вдруг начнет думать о них, скажет наставнику.

Опустил рукав.

В восемь Скол стоял в процедурной. Скрестил руки и положил ладонь на скрытую одеждой повязку – согревал ее, на случай если инфузионный диск реагирует на температуру.

Я свихнулся! Заболею всякими болезнями: раком, оспой, холерой… На лице волосы начнут расти!

Всего один раз. При первых же тревожных признаках расскажу наставнику.

Подошла очередь. Он засучил комбинезон по локоть, просунул запястье в резиновое отверстие кабинки, задрал рукав по плечо и одновременно запустил внутрь руку.

Сканер отыскал браслет, и инфузионный диск легко надавил на повязку с ватой… Скол ничего не почувствовал.

– Вы закончили, – сказал ждущий за ним товарищ.

Лампочка кабинки мигала синим.

– Ах да. – Он вынул руку, опуская рукав.

Пора было на работу.

После обеда Скол вернулся к себе и в ванной снял повязку. Фольга была целой, но и на коже после терапии он никогда не видел никаких отметин. Отодрал пластырь.

Ватка была сероватой и скомканной. Он выжал в раковину струйку похожей на воду жидкости.


Началось пробуждение, с каждым днем острее. Мучительно возвращалась память, воскрешая все новые подробности.

Вернулись чувства. Обида на Уни переросла в ненависть; страсть к Лилии – в безнадежный голод.

В ход пошли старые трюки: притворялся, что все нормально, на работе; прикидывался перед наставником, перед девушкой. Но с каждым днем необходимость что-то изображать раздражала больше и больше. Просто бесила.

В день следующей терапии Скол вновь изготовил повязку из обертки, ваты и пластыря и опять выжал в раковину прозрачную струйку.

На подбородке, щеках и над верхней губой показались черные крапинки – начинали расти волосы. Он разломал кусачки для ногтей, примотал проволокой к одной из ручек лезвие и каждое утро до первого звонка намыливал лицо и сбривал темные точки.

Каждую ночь видел сны. Иногда они вызывали оргазм.

Необходимость притворяться безмятежным, кротким и хорошим доводила до исступления. В Рождество Маркса он трусил с другими вдоль воды, а потом убежал вперед – прочь от товарищей и всей загорающей и жующей макси-кейки Семьи. Бежал, пока пляж не сжался до узкой полоски шлифованного камня, и еще дальше, по прибою и скользким опорам старого моста. Наконец, голый и одинокий, остановился между океаном и стремящимися ввысь скалами. Колотил кулаками по каменным стенам, выкрикивал в голубое небо проклятья и рвал неподдающуюся цепь браслета.

Пятое мая 169 года. Он потерял шесть с половиной лет. Шесть с половиной! Ему тридцать четыре. Он в США90058.

А где она? По-прежнему в Инд? На Земле или в межгалактическом корабле?

Тоже живая? Или мертвая, как остальная Семья?

Глава 2

Теперь, когда он сбил до синяков руки и прокричался, стало легче: легче медленно идти с довольной улыбкой, смотреть телевизор и на экран микроскопа, сидеть с девушкой на концертах в амфитеатре.

Все время пытаясь найти выход…


– Что-нибудь беспокоит? – спросил наставник.

– М-м, немного.

– Я так и подумал, выглядишь неважно. В чем дело?

– Понимаете, несколько лет назад я очень болел…

– Знаю.

– И теперь одна из тех, кто тоже был болен, та самая, что затянула меня в группу, – она в этом здании. Можно меня переселить?

Наставник посмотрел с сомнением.

– Как-то не верится, что Уни снова вас свел.

– Мне тоже. Но она здесь. Вчера вечером я видел ее в столовой, а сегодня утром – опять.

– Вы разговаривали?

– Нет.

– Разберемся. Если она действительно тут и это беспокоит, то, конечно, тебя переселят. Или ее. Цифроимя?

– Я до конца не помню. Анна СТ 38П.

Наутро чуть свет раздался звонок.

– Ты обознался, Ли. Ты видел другого товарища. Кстати, Анна СГ, а не СТ.

– Вы уверены? Ее здесь нет?

– Абсолютно. Она в Афр.

– Фу, прямо гора с плеч!

– И еще, Ли, вместо вудверга у тебя терапия сегодня.

– Сегодня?

– Да. В час тридцать.

– Хорошо. Спасибо, Иисус.

– Спасибо Уни.

В ящике стола у него были припрятаны три сложенные обертки от макси-кейков. Он достал одну и пошел в ванную готовить повязку.


Она в Афр. Ближе, чем Инд, но все равно между ними океан. И вся территория Сша.

В АФР71334 его родители; он подождет несколько недель и запросит поездку. Прошло почти два года с их последней встречи, и есть надежда, что разрешат. Там он ей позвонит (притворится, что поранил руку, и попросит какого-нибудь ребенка коснуться сканера уличного телефона) и выяснит, где именно она живет. Привет, Анна СГ. У меня все хорошо. А у тебя? Ты в каком городе?

А дальше? Идти туда пешком? Или запросить машину до какой-нибудь расположенной неподалеку генетической лаборатории? Вдруг Уни догадается?

Даже если все получится и он до нее доберется, что тогда? Глупо надеяться, что она тоже подняла с мокрого камня листок. Нет, злость, она будет нормальным товарищем, как он сам несколько месяцев назад. И при первом же странном слове сдаст его в медцентр. Вуд, Уэй, Иисус и Маркс, что же делать?

Можно забыть о ней; прямо сейчас в одиночку отправиться к ближайшему свободному острову. Там есть женщины, вероятно, много, и у некоторых наверняка смугло-розовая кожа, менее раскосые глаза и мягкие конические груди. Стоит ли рисковать ясностью сознания ради слабой надежды пробудить Лилию?

А она-то пробудила его, сидя на корточках и положив руки ему на колени…

Да, но при этом она не рисковала собой. По крайней мере, не так сильно.

Он побывал в музее до-У; сходил, как раньше, ночью, не касаясь сканеров. Все так же, как в ИНД26110. Кое-какие экспозиции слегка отличались или располагались в других местах.

Нашел еще одну доунификационную карту с восьмью голубыми прямоугольными заплатами. Задняя поверхность была вспорота и наспех заклеена лентой – поработали до него. Эта мысль взволновала. Кто-то нашел острова и, может статься, в этот самый момент на пути к одному из них.

В другом хранилище, где стояли несколько картонных коробок, стол да какой-то агрегат с рядами рычажков и занавеской, он снова поднял карту к свету и увидел замаскированные острова. Срисовал на бумагу ближайший, у юго-восточного побережья Сша, – «Куба». И на случай если рискнет увидеться с Лилией – Африку и два острова рядом с ней, «Мадагаскар» к востоку и маленькую «Майорку» на севере.

В одной из коробок лежали книги; одна на Francais – Spinoza et ses contemporains, «Спиноза и его современники». Полистал и взял с собой.

Вставил карту в раму и вернул на место; побродил по музею. Прихватил наручный компас, вроде бы исправный, «бритву» с костяной ручкой и точильный камень.

– Скоро нас перераспределят, – объявил за обедом руководитель отдела. – Нашу работу передают ГЛ 4.

– Хорошо бы перевели в Афр, – отозвался Скол. – У меня там родители.

Рискованно так говорить, не совсем норма. Но вдруг начальник может косвенно повлиять на его следующее задание.

Девушку Скола перевели. Он поехал в аэропорт ее провожать и заодно посмотреть, можно ли пробраться на борт без разрешения Уни. Видимо, нельзя; плотная в один ряд очередь идущих на посадку делает невозможным трюк со сканером, а к тому времени, когда проходит последний товарищ, рядом уже стоит работник в оранжевом комбинезоне, чтобы выключить и опустить в шахту трап. Выход из самолета представляет собой те же трудности: последний пассажир коснулся сканера под взглядом сотрудника аэропорта; движение трапа переключили в обратную сторону, и технический персонал поднялся на борт со стальными контейнерами макси-кейков и напитков. Может, удастся пробраться на борт через ангар, хотя, если не изменяет память, прятаться в салоне негде. И как узнать, куда в конце концов полетишь?

Итак, нужно разрешение Уни.

Он запросил поездку к родителям. Отказано.

Сотрудникам отдела назначили новые задания. Двое таких же, как он, генетиков-систематиков, 663, отправились в Афр; его распределили в США36104. Во время полета он изучил салон. Прятаться негде. Длинный фюзеляж с рядами кресел, туалет в носовой части, автоматы для макси-кейков и напитков в хвосте и телеэкраны – на всех художественный фильм про Маркса.

36104 располагался недалеко от юго-восточной оконечности Сша. И следовательно, Кубы. Как-нибудь в воскресенье можно поехать на велосипеде и не вернуться, отдыхая в лесопарках и ночью пробираясь в города за едой; согласно карте МДС, надо преодолеть тысячу двести километров. В 33037 он, быть может, найдет лодку или неизлечимых, которые высаживаются на берег, чтобы выменивать товары, как рассказывал Король.

Лилия, что я могу?

Скол снова запросил поездку в Афр и снова получил отказ.

Начал кататься на велосипеде по воскресеньям и в свободный час, чтобы прокачать ноги. Сходил в местный музей до-У: нашел компас получше и зазубренный нож, чтобы резать сучья в лесу. Проверил карту; обратная сторона была нетронута, ее не вскрывали. Написал на ней: «Да, острова, где товарищи свободны, существуют. Долой Уни!»

Как-то рано утром в воскресенье отправился в путь, с компасом и самодельной картой в кармане. В корзине велосипеда была завернута в одеяло дорожная сумка: бритва, точило, кусачки для ногтей, кусок мыла, два макси-кейка, нож, фонарик, вата, лейкопластырь, фотография родителей и дедушки Яна и запасной комплект комбинезонов. Сверху вместе с банкой колы и макси-кейком лежала «Живая мудрость» Уэя. На правом предплечье под рукавом пряталась повязка, хотя, если поведут на терапию, ее, несомненно, обнаружат. Он надел темные очки и с улыбкой крутил педали по дорожке в 36081. Через ритмичные интервалы по проходящей параллельно трассе проносились автомобили. Из их сопел вырывались струи воздуха, и в металлическое заграждение то и дело со стуком ударялись камушки.

Каждый час он на несколько минут останавливался передохнуть. Съел половину кейка и запил колой. Думал о Кубе и что бы такое взять в 33037 для обмена; о тамошних женщинах. Наверное, их привлечет новичок. Без терапии они должны быть невообразимо горячими, красивыми, как Лилия, или даже лучше…

Через пять часов повернул обратно.

Заставил себя думать о работе. Он был штатным 663 в педиатрическом отделении медцентра. Скучные задания, бесконечный однотипный анализ генов. С такого рода должности редко переводят. Он здесь до самой смерти.

Каждые четыре-пять недель запрашивал поездку к родителям.

В феврале 170-го ее разрешили.

В четыре утра по местному времени Скол сошел с трапа самолета и направился в зал ожидания, придерживая правый локоть и притворяясь, что больно. Дорожная сумка болталась на левом плече. Женщина, выходившая следом, приложила по его просьбе браслет к телефону.

– Уверены, что дальше сами справитесь?

– Да, все хорошо. Благодарю. Удачи вам, – улыбнулся он и произнес: – Анна СГ38П2823.

Товарищ ушла.

Устанавливалась связь: экран загорелся, появилась сетка. Потом все погасло. Ее перевели, она на другом континенте. Он ждал, что скажет телефон. Раздался ее голос:

– Секунду, я не могу…

Появилось размытое, крупное изображение ее лица. Потирая глаза, в пижаме, она села обратно на кровать и спросила:

– Кто это?

Позади нее перевернулся на другой бок мужчина. Сегодня суббота. Или она замужем?

– Ли РМ.

– Кто? – Наклонилась ближе, заморгала.

Даже красивее, чем он помнил, только немного взрослее. Красивая. У кого еще такие глаза?!

– Ли РМ. – Он старался, чтобы в голосе не было ничего, кроме обычной вежливости, как у нормального товарища. – Не помнишь? ИНД26110, в 162-м.

Ее брови на мгновение напряженно сошлись.

– Да, – улыбнулась она. – Конечно, помню. Как ты, Ли?

– Отлично. А ты?

– Хорошо. – Она посерьезнела.

– Замужем?

– Нет. Я рада, что ты позвонил. Хочу тебя поблагодарить – за помощь тогда.

– Спасибо Уни.

– Нет-нет. Спасибо тебе. Хоть и с запозданием. – Снова улыбнулась.

– Прости, что тревожу ни свет ни заря. Я проездом в Афр, меня переводят.

– Ничего. Хорошо, что позвонил.

– Ты где?

– В 14509.

– А у меня там сестра живет!

– Правда?

– Ага. Ты в каком здании?

– П51.

– А она в А… не помню.

Товарищ у Лилии за спиной сел на постели, она обернулась и что-то сказала. Он улыбнулся Сколу.

– Это Ли КЕ, – представила она.

– Привет, – ответил Скол, повторяя про себя «14509, П51, 14509, П51».

– Здравствуй, брат, – произнесли губы Ли КЕ, голоса слышно не было.

– Что у тебя с рукой? – поинтересовалась Лилия.

Он все еще держал локоть. Отпустил.

– Да ничего. Упал, когда выходил из самолета.

– Вот же не повезло. – Она посмотрела куда-то мимо. – Там товарищ ждет. Давай заканчивать.

– До свидания. Приятно было тебя увидеть. Ты совсем не изменилась.

– Ты тоже. До свидания, Ли. – Она встала, потянулась к телефону и исчезла.

Скол отключился и уступил место товарищу в очереди.

Она мертва; нормальный здоровый член Семьи, ложится сейчас рядом со своим парнем в 14509, П51. Как можно рисковать и говорить с ней о чем-то хоть на йоту менее здоровом и нормальном, чем она сама? Нужно провести день с родителями и лететь обратно в Сша. В следующее воскресенье он поедет на велосипеде и на сей раз не вернется.

Скол прошелся по залу ожидания. На стене висела схематичная карта Афр со светящимися точками крупных городов и соединяющими их тонкими оранжевыми линиями. На севере отмечен 14510, рядом с ней. Полконтинента от 71330, где сейчас он. Два города соединяла линия.

Посмотрел на мерцающее табло с расписанием на воскресенье, 18 февраля. Рейс в 14510 отправляется 20:20, за сорок минут до его самолета в США33100.

Подошел к стеклу, сквозь которое было видно летное поле. Товарищи гуськом поднимались по трапу на борт, которым он прилетел. У сканера встал работник в оранжевом.

Скол отвернулся. Зал ожидания почти опустел. Два пассажира с его рейса, женщина со спящим младенцем и мужчина с двумя сумками приложили запястья, включая браслет малютки, к сканеру на входе в автопорт – трижды загорелся зеленый огонек. Товарищ в оранжевом стоял на коленях перед фонтаном и отвинчивал какую-то пластину; другой, толкая перед собой полотер, коснулся сканера – «да» – и вышел через открывающуюся в обе стороны дверь.

Скол на секунду задумался, глядя на ковыряющегося в фонтане, потом пересек зал и коснулся сканера на входе в автопорт. Машина в 71334 с тремя товарищами уже ждала. Он приложил браслет («да»), сел в нее, извинился за опоздание. Дверца закрылась, и они тронулись. Скол сидел с сумкой на коленях и размышлял.


Тихо вошел в квартиру родителей, побрился, потом их разбудил. Они были рады, можно сказать, счастливы.

Поговорили, позавтракали втроем, еще поговорили. Запросили звонок Мире в Евр и получили разрешение; поболтали с ней, ее Карлом, десятилетним Бобом и восьмилетней Йин. Потом Скол предложил сходить в Музей достижений Семьи.

После обеда три часа поспал, и все поехали на монорельсе в парк аттракционов. Отец пошел играть в волейбол, а они с матерью сидели на скамейке и смотрели.

– Ты снова болен?

– Нет. Вот еще. Я в порядке.

Она пристально в него вгляделась. Ей исполнилось пятьдесят семь, волосы поседели, смуглую кожу покрыла сеточка морщин.

– Ты о чем-то думаешь, – заметила она. – Весь день.

– Я в норме. Пожалуйста, ты же моя мама, верь мне.

Она озабоченно посмотрела ему в глаза.

– Я в норме, – повторил он.

Мгновение помолчала.

– Хорошо, Скол.

Внезапно нахлынула нежность, благодарность и чувство единства с ней, как в детстве. Он сжал ее плечо и поцеловал в щеку.

– Я люблю тебя, Сюзу.

– Иисус и Уэй, вот так память! – рассмеялась она.

– Потому что я здоров. Помни это, хорошо? Я здоров и счастлив. Хочу, чтобы ты помнила.

– Почему?

– Потому.

Он сказал им, что рейс в восемь.

– Попрощаемся в автопорте. У самолета будет слишком много народу.

Отец все равно хотел ехать, но мама сказала, что устала и они останутся в 334.

В семь тридцать Скол поцеловал их на прощание – сначала отца, потом мать, шепнув ей на ухо «помни», – и встал в очередь в аэропорт 71330. Сканер заморгал зеленым.


Он и не надеялся, что в зале ожидания будет так людно. Кто с сумкой, кто без. Желтые, белые, голубые комбинезоны… Товарищи прохаживались, сидели и ждали в очереди. Среди них сновало несколько сотрудников в оранжевом.

Табло показывало, что посадка на рейс в 14510, отправляющийся в 8:20, будет производиться со второй линии. Там уже стояли пассажиры, и через стекло было видно, как разворачивается самолет и поднимается трап. Дверь самолета открылась, и вышел товарищ, за ним еще один.

Скол протиснулся сквозь толпу к открывающейся в обе стороны двери на противоположном конце зала, сделал вид, что коснулся сканера, и вошел в складское помещение, где, залитые белым светом, рядами стояли ящики и картонные коробки, точно блоки памяти Уни. Снял с плеча сумку и засунул ее между коробкой и стеной.

Как ни в чем не бывало пошел дальше. Дорогу преградила тележка со стальными контейнерами. Кативший ее товарищ в оранжевом улыбнулся и кивнул.

Скол кивнул в ответ и продолжил путь, глядя, как товарищ вышел через большой открытый дверной проем на освещенное прожекторами летное поле.

Двинулся в направлении, откуда шел товарищ и где рабочие водружали стальные контейнеры на конвейер моечной машины и наполняли чистую тару колой и горячим чаем из кранов гигантских баков.

Вновь притворился, что касается сканера, и попал в комнату, где на крючках висели обычные комбинезоны и двое товарищей, мужчина и женщина, стаскивали с себя оранжевую форму.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

Открыл шкафчик; внутри оказался полотер и бутылки с зеленой жидкостью.

– А где комбинезоны?

– Там. – Товарищ показал головой.

На полках лежали оранжевые комбинезоны, того же цвета предохранительные накладки на обувь и толстые перчатки.

– Вы сами откуда? – спросил товарищ.

– РОС50937. – Скол взял комбинезон и накладки. – А мы хранили в том шкафу.

– Должны быть в этом, – ответил товарищ, застегивая белый комбинезон.

– Я была в Рос, – сказала женщина. – Два задания, сначала четыре года, потом три.

Он медленно надевал накладки, пока товарищи не бросили оранжевую униформу в мусоропровод и не вышли.

Натянул поверх белого комбинезона тяжелый оранжевый с дополнительными карманами и застегнул под горло.

Проверил другие шкафчики, прихватил гаечный ключ и большой кусок желтого паплона.

Вернулся за сумкой и замотал ее в паплон. Его толкнуло дверью.

– Простите, – извинился товарищ в оранжевом. – Я вас ударил?

– Нет, – ответил он, придерживая обмотанную сумку.

Товарищ ушел.

Скол взял сумку под мышку, вынул из кармана гаечный ключ и зажал его в правой руке, надеясь, что получилось похоже.

Двинулся в том же направлении, что и товарищ, затем повернул и вышел сквозь широкий проем на поле.

Трап самолета у второй линии был пуст. У подножия, рядом со сканером, стояла тележка с контейнерами – вероятно, та самая.

Другой трап опускался под землю, а самолет, который он обслуживал, уже ехал к взлетной полосе. Кажется, в расписании был рейс на 8:10 в Кит.

Скол присел на одно колено, положил вещи на бетон и сделал вид, что поправляет накладку. Пассажиры внутри будут наблюдать за взлетом самолета в Кит, тогда-то он и поднимется на борт. Мимо него прошелестели оранжевые ноги, кто-то направлялся в сторону ангаров. Скол снова снял и надел накладку, глядя, как самолет разворачивается и набирает скорость…

Поднял сумку с ключом и неторопливо пошел. Свет прожекторов его нервировал, но он сказал себе, что никому нет никакого дела, все смотрят на другой самолет. Около трапа притворился, что касается сканера – из-за тележки было якобы неудобно, – и ступил на быстро бегущие вверх ступени. Крепко держа в потной руке ключ и завернутую в паплон сумку, вошел в салон.

Двое из техперсонала загружали автоматы кейками и напитками. Он кивнул. Ему кивнули в ответ. Зашагал по проходу в сторону туалета.

Не закрывая дверь, положил сумку на пол, повернул краны в раковине и постукал по ним. Затем встал на колени, постучал по сливной трубе. Приставил к ней гаечный ключ.

Трап остановился и снова заработал. Скол выглянул: товарищи ушли.

Он закрыл дверь, снял оранжевый комбинезон, туго скатал его и запихнул в сумку вместе с желтым паплоном. Сбоку втиснул вставленные одна в другую накладки для сандалий. Положил сверху ключ, натянул края и застегнул.

С сумкой на плече сполоснул руки и лицо холодной водой. Сердце бешено колотилось, но чувствовал он себя отлично – деятельным и живым. Обозрел в зеркале свою персону с зеленым глазом. Долой Уни!

Раздались голоса входящих пассажиров. Он продолжал вытирать давно сухие руки.

Дверь отворилась, вошел мальчик лет десяти.

– Привет, – сказал ему Скол и выбросил полотенце. – Как жизнь?

– Хорошо.

– Первый раз летишь на самолете?

– Нет. – Мальчик расстегнул комбинезон и сел на один из унитазов. – Я тысячу раз летал.

– Ну, до встречи.

Салон был заполнен примерно на треть, и товарищи все заходили. Скол сел на ближайшее свободное место у прохода, убедился, что сумка надежно застегнута, и пристроил ее под сиденьем.

На другом конце он сделает то же самое. Во время высадки пойдет в туалет и облачится в униформу. Когда на борт поднимутся товарищи с кейками и напитками, будет ковырять ключом раковину и уйдет последним. На складе, за каким-нибудь ящиком или в шкафу, избавится от комбинезона, накладок и ключа; покинет аэропорт, не касаясь сканера, и пешком пойдет в 14509 – восемь километров к востоку от 510, он утром проверил по карте МДС. Если повезет, к двенадцати или половине первого ночи будет на месте.

– Как странно! – произнесла его соседка.

Он обернулся.

Женщина смотрела в хвост самолета.

– Кому-то не хватило места.

По проходу, озираясь по сторонам, медленно шел товарищ. Салон был полон. Пассажиры оглядывались, не зная, как помочь.

– Найдется. – Скол приподнялся в кресле и осмотрелся. – Уни не ошибается.

– Нет, – ответила соседка. – Все занято.

Поднялся гул голосов. Действительно, места не было. Какая-то пассажирка взяла ребенка на колени.

Самолет тронулся, загорелись экраны, началась передача про географию и природные богатства Афр.

Скол хотел сосредоточиться – эти сведения могли в будущем оказаться кстати, – но тщетно. Если его теперь найдут и вылечат, он больше никогда не вернется к жизни. На сей раз Уни проследит, чтобы даже тысяча листьев на тысяче мокрых камней не смогла разбудить его сознание.


Он добрался в 14509 в двадцать минут первого. Спать совершенно не хотелось, организм еще не перестроился с часового пояса Сша и кипел энергией.

Для начала Скол сходил в музей до-У, потом на ближайшую к П51 стоянку велосипедов. Туда он наведался дважды, и по одному разу – в столовую и центр снабжения.

В три часа вошел в комнату Лилии. Поглядел при свете фонаря, как она спит, – на ее щеку, шею, темную руку на подушке, – подошел к столу и включил лампу.

– Анна, – позвал он, стоя в изножье кровати. – Вставай.

Она что-то пролепетала.

– Просыпайся, Анна. Пора.

Она села, закрываясь от света и протестующе бормоча. Убрала руку, узнала его и обескураженно нахмурилась.

– Я хочу, чтобы ты прокатилась со мной на велосипеде. Не вздумай громко говорить и звать на помощь. – Он достал из кармана пистолет и прицелился ей в лицо (надо надеяться, правильной стороной): указательный палец – на спусковом крючке, остальные держат рукоять. – Не послушаешься – убью.

Глава 3

Она уставилась на пистолет, потом на него.

– Генератор слабый, но в стене музея получилась дырка в сантиметр глубиной. А в тебе будет еще больше, так что не дури. Я не хочу тебя пугать. Позже сама все поймешь.

– Какой ужас! Ты снова болен!

– Да, и мне хуже. Поэтому делай, что скажу, а то Семья потеряет двух ценных членов; сначала тебя, потом меня.

– Ли, как ты можешь? Посмотри на себя – с оружием в руке, угрожаешь!

– Вставай и одевайся.

– Пожалуйста, дай мне позвонить…

– Одевайся. Живо!

– Хорошо. Хорошо, я сделаю, как скажешь. – Она сбросила одеяло, поднялась и расстегнула пижаму.

Он отступил, продолжая держать ее на мушке.

Лилия стянула пижаму, бросила ее на пол и повернулась к полке с комбинезонами. Скол смотрел на ее грудь и тело, которое тоже отличалось от нормы: полные ягодицы, округлые бедра. До чего хороша!

Она надела штанины, сунула руки в рукава.

– Ли, умоляю тебя, пойдем вниз в медцентр и…

– Помолчи.

Она застегнула комбинезон и обулась.

– Зачем ехать куда-то на велосипеде посреди ночи?

– Собери сумку.

– Дорожную?

– Да. Возьми аптечку, комбинезоны на смену, кусачки для ногтей. Все, что тебе дорого. Фонарик есть?

– Зачем?

– Сумку собирай.

Она сложила и застегнула сумку, и он повесил ее на плечо.

– За домом два велосипеда. Пойдем вместе. У меня в кармане пистолет. Если кто-нибудь попадется навстречу и ты хотя бы пикнешь, убью обоих. Ясно?

– Да.

– Делай, что скажу. Скажу остановиться и поправить сандалию, останавливайся и поправляй. Мы не будем касаться сканеров. Тебе не впервой.

– Мы не вернемся?

– Нет. Уезжаем далеко.

– Тогда я хочу взять фотографию.

– Бери. Я же сказал: все, что тебе дорого.

Она подошла к столу и порылась в ящике.

Фотография Короля? Нет, он – напоминание о «болезни». Вероятно, родители.

– Она где-то здесь. – Голос прозвучал неуверенно, как-то неестественно.

Скол быстро подошел и оттолкнул ее в сторону. На дне ящика было написано: «Ли РМ пистолет два вело…».

– Я хочу помочь.

Он чуть не ударил ее. Сдержался. И вдруг понял: зря, она подумает, что он не опасен, – и отвесил пощечину так, что обожгло ладонь.

– Ты эти штуки брось! Не видишь, я болен? Еще хоть раз что-нибудь такое выкинешь – и сама умрешь, и десяток других с собой прихватишь!

Она смотрела на него широко открытыми глазами, дрожа и держась за щеку.

Его тоже трясло – он сделал ей больно. Выхватил у нее ручку, зачирикал написанное и бросил сверху бумаги и записную книжку. Задвинул ящик, схватил Лилию за локоть и подтолкнул к двери.

Они шагали рядом по коридору. Он держал руку в кармане, на пистолете.

– Перестань трястись. Будешь слушаться – я тебя не трону.

Встали на эскалатор. Навстречу поднимались два товарища.

– И тебя, и их, – сказал он. – И любого, кто попадется.

Она не ответила.

Он улыбнулся товарищам. Те улыбнулись в ответ. Она кивнула.

– Меня переводят уже второй раз за год, – произнес он.

Спустились еще по нескольким эскалаторам и ступили на последний, ведущий в фойе. Около сканера входной двери стояли три товарища, двое из них с телекомпами.

– Смотри мне!..

Они ехали вниз, отражаясь в затемненном стекле противоположной стены. Товарищи разговаривали. Один поставил телекомп на пол.

Сошли с эскалатора.

– Анна, подожди минутку.

Она остановилась.

– Ресница в глаз попала. Есть салфетка?

Полезла в карман и покачала головой.

Он нащупал салфетку у себя под пистолетом и протянул ей. Стал лицом к товарищам и широко открыл глаза, снова сунув руку в карман. Она поднесла салфетку к глазу, по-прежнему дрожа.

– Да не волнуйся так, это просто ресница, – сказал он.

За ее спиной товарищ поднял телекомп. Вся троица пожимала руки и целовалась. Двое с телекомпами коснулись сканера. Заморгал зеленый огонек. Вышли. Третий, молодой человек за двадцать, направился в их сторону.

Скол отвел руку Лилии.

– Прошло, – поморгал он. – Спасибо, сестра.

– Вам помочь? – осведомился товарищ. – Я 101 по профессии.

– Спасибо. Просто ресница попала.

Лилия шевельнулась, и Скол вперил в нее взгляд. Она сунула салфетку в карман.

Товарищ заметил дорожную сумку.

– Счастливого пути.

– Спасибо, – ответил Скол. – До свидания.

– До свидания, – улыбнулся товарищ.

– До свидания, – произнесла Лилия.

Они подошли к дверям и увидели в них отражение товарища, ступающего на эскалатор.

– Я наклонюсь к сканеру, – пояснил Скол. – Дотронься с краю, не касаясь пластины.

Вышли на улицу.

– Ли, пожалуйста, во имя Семьи, давай поднимемся в медцентр.

– Тихо.

Свернули в проход между зданиями. Здесь было темнее, и Скол достал фонарь.

– Что ты со мной сделаешь?

– Ничего, если снова не попытаешься меня надуть.

– Тогда зачем я тебе?

Он не ответил.

На дорожке за зданиями был установлен сканер. Рука Лилии поднялась.

– Нет! – сказал Скол.

Они прошли, не касаясь; Лилия горестно вздохнула и прошептала:

– Какой ужас!

Велосипеды стояли на своем месте у стены. В корзине одного лежала дорожная сумка в одеяле, тут же были засунуты макси-кейки и банки с колой. На другой корзине лежало развернутое одеяло. Скол положил в него сумку Лилии и плотно замотал.

– Залазь, – сказал он, придерживая велосипед.

Она села и взялась за руль.

– Мы поедем прямо между зданиями в сторону Восточного шоссе. Без моего разрешения не поворачивай, не останавливайся и не ускоряйся.

Скол перекинул ногу через раму и сунул фонарь в угол сетчатой корзины, чтобы освещать путь.

– Хорошо, поехали, – скомандовал он.

Они катили бок о бок по прямой дорожке, совершенно темной за исключением просветов между домами. Высоко над головой мерцала узкая полоска звезд, а где-то впереди – голубоватый свет одинокого уличного фонаря.

– Быстрее, – приказал Скол.

Они прибавили скорость.

– Когда у тебя следующая терапия?

Она молчала. Наконец произнесла:

– Восьмого маркса.

Две недели. Иисус и Уэй, почему не завтра или послезавтра! Хотя могло быть хуже; могло быть через месяц.

– Ты разрешишь? – спросила Лилия.

Пугать ее еще больше не имело смысла.

– Может быть. Посмотрим.


Он намеревался каждый день проезжать небольшое расстояние во время свободного часа, когда велосипедисты не привлекут внимания. Двигаться от леса до леса, через один-два населенных пункта, и так понемногу добраться до 12082 на северном побережье Афр, ближайшего к Майорке города.

Однако в первый же день, к северу от 14509, планы поменялись. Найти укрытие оказалось сложнее, чем он предполагал; уже давно рассвело – по его подсчетам, часов в восемь, – когда они наконец устроились под скалистым выступом, который спереди закрывали заросли молодняка. Скол нарезал веток и завалил ими просветы между деревцами. Вскоре послышался гул вертолета; он все кружил наверху, и Скол держал на прицеле Лилию, которая застыла с недоеденным макси-кейком в руке. В полдень в каких-нибудь двадцати метрах раздался треск сучьев, шелест листвы и чей-то голос. Слов было не разобрать, говорили медленно и монотонно, как в телефон или телекомп с голосовым вводом.

Либо прочли написанное Лилией в ящике стола, либо, что более вероятно, Уни сопоставил их отсутствие и пропажу велосипедов. Поскольку их теперь ищут, Скол решил пуститься в дорогу только через неделю, в воскресенье, сделать бросок в шестьдесят или семьдесят километров на северо-восток, а не прямо на север, найти укрытие и снова переждать.

В течение четырех-пяти недель они окольными путями доберутся до 12082. Каждое воскресенье Лилия будет все больше собой, сговорчивее и менее одержимой идеей ему «помочь».

Пока, однако, она Анна СГ. Он заткнул ей рот лоскутами от одеяла, связал и спал до заката с пистолетом в руке. В полночь снова повторил процедуру, а сам уехал на велосипеде и спустя несколько часов вернулся с едой, двумя одеялами, полотенцами, туалетной бумагой, «наручными часами», которые не тикали, и двумя французскими книгами. Лилия лежала там, где он ее оставил, глядя встревоженно и сострадательно. Пленница прощала больному товарищу его издевательства. Жалела.

При свете дня, однако, посмотрела на него с отвращением. Он погладил щеку и ощутил под ладонью пробивающуюся щетину. Смущенно улыбнулся.

– Почти год без терапии.

Она опустила голову и прикрыла глаза рукой.

– Ты превратился в животное.

– Мы и есть животные. Это Вуд, Уэй, Иисус и Маркс сделали нас мертвыми и прилизанными.

Когда Скол начал бриться, она сначала отвернулась, а потом бросила взгляд через плечо, раз, другой и принялась брезгливо его разглядывать.

– Можно порезаться.

– Было поначалу. – Он натянул кожу и играючи работал лезвием, глядясь в пристроенный на камне блестящий бок фонаря.

– И как часто надо… это делать?

– Каждый день. Вчера пропустил. Надоедает, но осталось несколько недель, всего ничего. По крайней мере, я надеюсь.

– Что ты имеешь в виду?

Он не ответил, продолжая бриться.

Она отвернулась.

Начал читать французскую книгу о причинах какой-то тридцатилетней войны. Лилия сначала спала, потом сидела на одеяле, глядя то на него, то на деревья и небо.

– Научить тебя этому языку?

– Зачем?

– Когда-то ты хотела. Помнишь? Я давал тебе списки слов.

– Да. Я их заучила, а потом забыла. Я здорова, на что он мне?

Скол сделал гимнастику, чтобы подготовиться к длинной воскресной поездке, и заставил Лилию. Она покорно подчинилась.

Ночью нашелся бетонный оросительный канал метра два шириной. Скол искупался в медленном потоке, принес в укрытие воду для питья, разбудил и развязал Лилию. Провел ее сквозь деревья и стоял, наблюдая, как она моется. Влажная кожа блестела в неверном свете ущербной луны.

Помог ей вылезти на берег и протянул полотенце.

– Знаешь, почему я все это делаю?

Она молчала.

– Я тебя люблю.

Покачала головой.

– Ты это называешь любовью?

– Да.

Наклонилась вытереть ноги.

– Ты хочешь, чтобы я снова заболела?

– Да.

– Значит, ты меня ненавидишь.

Выпрямилась.

Он взял ее за руку, прохладную, влажную и гладкую.

– Лилия…

– Анна.

Потянулся к губам, но она отвернулась, и он поцеловал ее в щеку.

– Теперь возьми меня на мушку и изнасилуй.

– Я этого не сделаю. – Он отпустил ее руку.

– Не понимаю, почему. – Она надевала комбинезон. Нащупала застежки. – Пожалуйста, давай вернемся в город. Я уверена, тебе можно помочь. Если бы ты был очень, неизлечимо, болен, ты бы изнасиловал. Ты был бы гораздо менее добрым.

– Хватит. Пошли.

– Ли, пожалуйста…

– Скол. Меня зовут Скол. Пошли. – Он вскинул голову и двинулся через заросли в укрытие.

Ближе к концу недели она принялась рисовать ручкой на форзаце второй книги: Иисуса и Уэя (в общем, недурно), группы домов, свою левую руку и несколько заштрихованных крестов с серпами. Он проверил, не пишет ли чего, а то еще попробует в воскресенье кому-нибудь отдать.

Позже сам нарисовал здание.

– Что это?

– Дом.

– Нет.

– Да. Они не обязательно должны быть прямоугольными и с глухими стенами.

– А что за овалы?

– Окна.

– Никогда такого не видела. Даже в музее. Где это?

– Нигде. Я придумал.

– А-а. Так это не дом. Он не настоящий. Как можно рисовать ненастоящее?

– Я болен, ты забыла?

Она вернула ему книгу, не глядя в глаза.

– Не шути так.

Он надеялся – ну не надеялся, скорее думал, а вдруг… – что в субботу вечером, по привычке, из вспыхнувшего неожиданно желания или даже по товарищеской доброте она подпустит его поближе. Но она не захотела. Вела себя так же, как и во все предыдущие дни: сидела молча в сумерках, обхватив колени руками и глядя на багровеющее небо между качающимися верхушками деревьев и скалистым выступом над головой.

– Суббота, – напомнил он.

– Я знаю.

Помолчали.

– Ты не дашь мне пройти терапию, так?

– Так.

– Значит, я могу забеременеть. А ни мне, ни тебе детей иметь нельзя.

Он хотел было сказать ей, что там, куда они направляются, решения Уни не имеют значения, однако время еще не настало, – она могла перепугаться и стать неуправляемой.

– Да, наверное, ты права.

Связав и накрыв, поцеловал ее в щеку. Она молча лежала в темноте, и он встал с колен и вернулся к своим одеялам.


Воскресный марш-бросок удался. Утром их остановила группа молодежи, но лишь за тем, чтобы попросить помощи, и пока Скол возился с порвавшейся велосипедной цепью, Лилия сидела поодаль на траве. К закату они были в лесопарке к северу от 14266. Позади осталось километров семьдесят пять. Укрытие снова нашли с трудом, зато полуразрушенный дом, построенный до или сразу после Унификации, с провисшими зарослями вьюнков вместо крыши, был больше и удобнее, чем их первое пристанище. В ту же ночь, несмотря на долгий путь, Скол смотался в 266 за трехдневным запасом макси-кейков и питья.

На этой неделе Лилия стала раздражительной.

– Мне надо зубы почистить. И принять душ. Сколько еще так будет продолжаться? Всю жизнь? Может, тебе и нравится животное существование, а мне – нет, я человек. И спать связанная я тоже не могу.

– Прекрасно спала целую неделю.

– А теперь не могу!

– Тогда лежи тихо и не мешай мне.

Она смотрела на него недовольно, а не сочувственно. Что-то осуждающе хмыкала, когда он брился или читал; огрызалась или вовсе не отвечала. Во время зарядки заартачилась, и пришлось пригрозить оружием.

Скол говорил себе, что причина – в ослаблении действия предыдущей терапии (восьмое маркса не за горами), и раздражительность, естественное недовольство пленом и физическими неудобствами – признаки здоровой Лилии, погребенной под Анной СГ. Нужно было бы радоваться, и, размышляя отвлеченно, он радовался. Тем не менее жить с сострадательным и покорным товарищем прошлой недели было гораздо легче.

Лилия жаловалась на насекомых и скуку. Как-то ночью согласно расписанию пошел дождь, и она жаловалась на дождь.

Однажды Скол проснулся от какого-то шевеления. Посветил фонарем. Она уже развязала запястья и высвобождала ноги. Он заново ее связал и ударил.

В ту субботу они не разговаривали.

На следующий день снова ехали. Скол держался рядом и внимательно следил за ней, когда кто-то попадался навстречу. Напоминал улыбаться, кивать и отвечать на приветствия, как будто все в порядке. Лилия угрюмо молчала, и он опасался, что, несмотря на пистолет, она того и гляди позовет на помощь или откажется продолжать путь.

– Не только тебя – всех, кто попадется на глаза. Клянусь, я всех прикончу!

Она крутила педали, улыбалась и нехотя кивала. У него заклинило переключение скоростей, и пришлось остановиться, хотя проехали только сорок километров.

К концу третьей недели ее раздражительность поутихла. Она хмуро сидела, дергая травинки, рассматривала кончики пальцев и крутила браслет. На Скола смотрела с любопытством, словно на незнакомца. Приказы выполняла медленно и механически.

Он чинил велосипед, думая, что искусственно торопить ее пробуждение не стоит.

Как-то вечером, когда шла четвертая неделя, она поинтересовалась:

– Куда мы едем?

Они доедали последний на сегодня кейк.

– На остров Майорка. В Море вечного мира, – ответил Скол после секундного колебания.

– Майорка?

– Остров неизлечимых. На земле таких семь. На самом деле больше, потому что некоторые – целые архипелаги. Я нашел их на карте музея до-У еще в Инд. Их залатали сверху, а с карт в МДС вовсе убрали. Хотел рассказать тебе в тот день, когда меня «вылечили».

Лилия помолчала.

– Ты сказал Королю?

Впервые вспомнила его за все это время. Сообщить ей, что Королю не требовалось ничего говорить, что он давно все знал и скрывал? Какой смысл? Король мертв, зачем оскорблять его память?

– Да. Он очень удивился и обрадовался. Не понимаю, почему он… сделал то, что сделал. Ты же знаешь?

– Знаю. – Она отвела глаза и откусила макси-кейк. – Как они живут на том острове?

– Понятия не имею. Может, совсем без удобств, очень примитивно. Всё лучше, чем так. – Скол улыбнулся. – Как бы то ни было, они свободны. И не исключено, что высоко цивилизованны. Первые неизлечимые, наверно, были самыми независимыми и изобретательными.

– Не уверена, что мне туда надо.

– Не торопись. Через несколько дней сама поймешь. Это ведь ты первая додумалась, что могут существовать колонии неизлечимых, помнишь? Ты просила меня их отыскать.

– Да, – кивнула она.

Несколько дней спустя она взяла найденную им французскую книгу и попробовала читать. Он сел рядом и переводил.

В то воскресенье с ними поравнялся велосипедист.

– Привет.

– Привет, – отозвался Скол.

– А я думал, эту модель уже изъяли, – удивился попутчик, крутя педали слева от Скола.

– Ага, но на стоянке других не было.

У товарища был велосипед с более тонкой рамой, и скорости переключались нажатием кнопки.

– В 935?

– Нет, 939.

– А-а. – Товарищ бросил взгляд на корзины, где в одеялах лежали сумки.

– Ли, давай поднажмем, – вмешалась Лилия. – Их уже не видно.

– Никуда не денутся – еда и одеяла у нас.

Товарищ улыбнулся.

– Все равно, поехали быстрее, – настаивала Лилия. – Нечестно заставлять их ждать.

– Ладно. – Скол повернулся к товарищу. – Счастливо.

– И вам.

Оторвались.

– Молодец. Он уже собирался спросить, зачем нам столько всего.

Лилия не ответила.

Они проехали около восьмидесяти километров и расположились в лесу к северо-западу от 12471, в одном дне пути от 082. Нашли неплохое укрытие – треугольную расщелину между скалистыми уступами, над которой нависли кроны деревьев. Скол нарезал веток, чтобы завалить вход.

– Меня больше не надо связывать. Я не убегу и не стану звать на помощь. Убери пистолет.

– Хочешь на Майорку?

– Конечно. Очень. Я всегда хотела. Когда была собой.

– Хорошо. – Скол спрятал пистолет и в ту ночь ее не связывал.

Однако его встревожил столь будничный тон. Где же энтузиазм? И благодарность… Он признавался себе, что ожидал именно их: благодарности, проявлений любви. Лежа без сна, слушал ее тихое, спокойное дыхание. На самом деле спит или прикидывается? Вдруг каким-то немыслимым способом водит его за нос? Посветил фонариком. Веки смежены, губы приоткрыты, руки сложены под одеялом, будто она все еще связана.

Напомнил себе, что сегодня только двадцатое маркса. Через неделю-другую она станет более эмоциональной. Закрыл глаза. Когда проснулся, она подбирала с земли камни и прутья.

– Доброе утро, – произнесла дружелюбно.

Неподалеку нашелся ручеек и дерево с зелеными плодами. Скол решил, что это olivier[12]. Плоды были горькими и странными. Они оба предпочли макси-кейк.


Лилия спросила, как он избавился от терапии. Рассказ про листок на мокром камне и самодельные повязки произвел впечатление. Она похвалила его находчивость.

Как-то ночью отправились в 12471 за едой, полотенцами, туалетной бумагой и одеждой. Заодно изучили в МДС при слабом свете фонаря карту местности.

– Доберемся в 082, а потом? – спросила Лилия на следующее утро.

– Спрячемся на берегу и станем каждую ночь высматривать неизлечимых.

– Они рискнут высадиться?

– Думаю, да. Подальше от города.

– Разве им не логичнее плыть в Евр? Это ближе.

– Будем надеяться, что заглядывают и в Афр. Хочу взять в городе что-нибудь для обмена на острове. Что-нибудь ценное. Надо подумать.

– Есть шансы найти лодку?

– Вряд ли. Прибрежных островов там нет, значит, не будет и моторок. Конечно, остаются еще весельные в парках аттракционов, только не представляю, как прогрести двести восемьдесят километров.

– В принципе возможно.

– Да, в крайнем случае. Но я рассчитываю на менял или какую-то организованную спасательную операцию. Майорка вынуждена защищаться, Уни знает о ее существовании, знает обо всех островах. Тамошние товарищи, наверное, выискивают новеньких, чтобы пополнить свои ряды.

– Не исключено.

Ночью снова шел дождь, и они сидели рядом, завернувшись в одеяло и вжавшись между высокими каменными уступами в самом дальнем и тесном уголке своего укрытия. Он поцеловал ее и хотел расстегнуть комбинезон. Она остановила его руку.

– Я понимаю, это звучит глупо, но я как-то до сих пор не могу в другие дни. Давай дождемся субботы.

– Действительно, глупо.

– Знаю, и все-таки… Пожалуйста!

– Конечно, если ты так хочешь, – отозвался Скол через секунду.

– Хочу.

Они читали книги и прикидывали, что лучше всего взять в 082 для продажи. Он проверял велосипеды, а она увлеклась гимнастикой – даже его перещеголяла.

В субботу вечером, вернувшись с ручья, Скол застал Лилию с пистолетом в руке. В сощуренных глазах горела ненависть.

– Он мне звонил, перед этим.

– О чем ты го…

– Король! – выкрикнула она. – Он звонил мне! Ты, лживый, злобный… – Она нажала на крючок. Потом еще раз, сильнее. Посмотрела на пистолет, на Скола…

– Там нет генератора.

Снова взглянула на оружие, на него, шумно вдохнула, раздувая ноздри.

– Злость! Что на тебя наш… – начал он.

Она размахнулась и запустила в него пистолетом. Он заслонил лицо, и удар пришелся в грудь. От боли перехватило дыхание.

– Идти с тобой? Трахаться с тобой? После того, как ты его убил? Ты… ты fou, зеленоглазый chien, cochon, batard![13]


Он схватился за грудь, перевел дух.

– Я не убивал! Он покончил с собой, Лилия! Иисус и…

– Потому что ты ему солгал! Про нас! Сказал, что мы…

– Он сам выдумал. Я говорил, что это неправда! Говорил! А он не поверил!

– Нет, ты подтвердил. Он сказал, что ему плевать, что мы друг друга стоим, а потом отключился и…

– Лилия, клянусь любовью к Семье, я говорил ему, что это неправда!

– Тогда почему он повесился?

– Потому что знал!

– Потому что ты ему сказал! – Она повернулась и схватила велосипед – корзина была уже упакована, – стала пробираться сквозь наваленные у входа ветки.

Скол бросился следом и обеими руками ухватил заднее колесо.

– А ну вернись!

– Пусти!

Он взялся за раму, вырвал велосипед и отбросил в сторону. Схватил ее за руку и держал, несмотря на посыпавшиеся удары.

– Он знал про острова! Острова! Он жил недалеко от одного из них, торговал с товарищами! Это он рассказал, что они высаживаются на берег!

Лилия широко раскрыла глаза.

– Что ты такое говоришь?

– У него было задание рядом с таким островом. Фолклендские острова, у побережья Арг. Он видел неизлечимых и выменивал у них разные штуки. Он не сказал нам, потому что знал, что мы захотим туда перебраться, а он был против! Вот почему он повесился! Понимал, что ты узнаешь от меня и что ему больше не быть «Королем», и ему было совестно, и он устал.

– Ты лжешь. И ему солгал. – Она вырвала руку, да так резко, что на плече поползла материя.

– Это неизлечимые дали ему парфюмерную воду и семена табака.

– Не хочу тебя слушать. И видеть не хочу. Я пойду туда одна.

Подобрала свою сумку и размотавшееся одеяло.

– Не сходи с ума.

Не слушая его, Лилия подняла велосипед, бросила сумку в корзину и запихнула сверху одеяло.

– Никуда ты без меня не пойдешь.

– Еще как пойду. – Ее голос дрожал.

Они тянули велосипед в разные стороны. В сгущающемся сумраке Скол смутно различал ее лицо.

– Я тебя не пущу.

– Лучше повеситься, как он, чем идти с тобой.

– Слушай меня, ты… Я еще полгода назад мог добраться до острова! Я уже поехал и вернулся, потому что не хотел бросать тебя, мертвую и безмозглую! – Он с силой толкнул Лилию к каменной стене и отшвырнул велосипед. Прижал ее руки к скале. – Я приехал сюда из Сша, и это животное существование нравится мне не больше, чем тебе. Драться я хотел, любишь ты меня или ненавидишь…

– Ненавижу!

– …но ты останешься со мной! И плевать на пистолет – управлюсь руками и камнями. Так что вешаться не придется, я сам…

От удара коленом пах взорвало болью… Когда он пришел в себя, Лилия – бледно-желтый силуэт во мраке – уже отчаянно пробивалась наружу сквозь ветки.

Он поймал ее за руку и бросил на землю. Она истошно вскрикнула.

– Batard![14] Больной, агрессивный…


Он упал на нее и зажал ей рот, сдавил изо всей мочи. Она укусила его за ладонь, впилась зубами, лягнула, стала бить кулаками по голове. Он прижал коленями ее ноги, поймал запястье. Она продолжала кусаться и лупить его свободной рукой.

– Суббота! Люди вокруг! Хочешь, чтоб нас обоих «вылечили», глупая сучка?

Она все еще бушевала.

Потом стихла, тяжело дыша; зубы разжались, отпустили.

– Garce![15] – произнес он.


Лилия попробовала шевельнуть ногой. Он придавил сильнее. Руку жгло так, будто вырвано мясо.

Она лежала под ним, побежденная, с раздвинутыми ногами, и он вдруг завелся. Захотелось сорвать с нее комбинезон и «изнасиловать». Сама просила подождать субботы! Может, тогда бросит всю эту ткань про Короля и про то, как она его, Скола, ненавидит, перестанет драться – именно этим они и занимаются – и поливать его французскими ругательствами.

Она смотрела ему в глаза.

Скол отпустил запястье и рванул комбинезон, там, где разошлась материя. Лилия принялась брыкаться с новой силой.

Он раздирал эластичную материю, обнажил перед, стал гладить мягкие полные груди, гладкий живот, лобок с несколькими близко поросшими волосками, ниже – влажные губы. Она била его по голове, вцеплялась в волосы, кусала ладонь. Он скользил по ее телу свободной рукой, ласкал пальцами, мял, возбуждаясь все больше. Разорвал комбинезон донизу. Она пнула его, попробовала скинуть, но он сел сверху, плотно придавив ногами к земле, прижался бедрами, поймал ладонь одной руки и пальцы другой.

– Тише… Тише…

Вошел наполовину.

Она брыкалась, извивалась, сильнее кусала руку.

Еще толчок – и внутри целиком.

– Тише, Лилия… – повторял он, – тише…

Выпустил руки и, лаская мягкую грудь, почувствовал, как напрягаются под пальцами соски.

– Тише, тише.

Двигался медленно, затем быстрее и резче.


Встал на колени. Она лежала, прикрыв глаза одной рукой, а другую закинув назад; грудь тяжело вздымалась.

Поднялся, встряхнул свое одеяло и накрыл ее по плечи. Присел рядом на корточки.

– Ты как?

Не ответила.

Посветил фонариком на ладонь. Из овала ярких ранок сочилась кровь.

– Иисус и Уэй.

Промыл руку водой с мылом и вытер. Пошарил вокруг.

– Ты брала аптечку?

Тишина.

Нашел ее сумку и здоровой рукой нащупал то, что искал. Сел на камень с аптечкой на коленях и пристроил фонарь на соседнем валуне.

– Животное, – процедила она.

– Я не кусаюсь. И не пытаюсь убить. Иисус и Уэй, ты же думала, что пистолет исправен!

Он распылил на ладонь заживляющий раствор, один слой, другой.

– Сochon[16].


– Уймись. Хватит.

Сорвал упаковку с бинта и услышал, что она встает. Зашуршала сбрасываемая одежда. Лилия подошла, взяла фонарь, вытащила из своей сумки мыло, полотенце и комбинезон и направилась в сторону камней, которые он навалил между скалистыми уступами в глубине укрытия, чтобы можно было перелезать на ту сторону к ручью.

Скол залепил в темноте рану, нашел на земле второй фонарь. Поставил велосипеды вместе, приготовил, как обычно, две постели, положил рядом ее сумку. Поднял обрывки комбинезона и убрал к себе пистолет.

Луна выплыла из-за скал и светила сквозь черную неподвижную листву.

Лилии все не было, и он испугался, как бы она не ушла пешком.

В конце концов вернулась. Убрала мыло и полотенце в сумку, выключила фонарь и залезла под одеяло.

– Ты была подо мной, и я завелся. Я всегда тебя хотел, а эти последние недели просто с ума сходил. Ты же знаешь, я тебя люблю.

– Дальше я пойду одна.

– Доберемся до Майорки – делай как знаешь; а до тех пор мы вместе, Лилия. И точка.

Она промолчала.


Скол проснулся от странных звуков – всхлипов и горестных стонов. Сел, посветил фонарем: она зажимала рот рукой, по вискам из-под сомкнутых век катились слезы.

Быстро подошел, присел, погладил по голове.

– О Лилия, не надо. Не плачь. Пожалуйста!

Наверное, он сделал ей больно. Может быть, внутри.

Она рыдала.

– Лилия, прости! Прости, любимая! Иисус и Уэй, лучше бы пистолет работал!

Она помотала головой, зажимая себе рот.

– Я думал, ты из-за меня. Тогда что? Не хочешь идти вместе? Хорошо.

Снова помотала головой.

Скол растерялся. Сидел рядом, гладил по голове, спрашивал, просил перестать, потом постелил себе рядом, повернул ее, прижал к груди. Она плакала. Когда он проснулся, Лилия смотрела на него, лежа на боку и подпирая голову рукой.

– Идти поодиночке нет смысла, – произнесла она. – Останемся вместе.

Скол хотел вспомнить, о чем они говорили перед тем, как он заснул. Кажется, ни о чем, она плакала.

– Хорошо, – ответил растерянно.

– Мне так стыдно за пистолет. Как я могла! Я была уверена, что ты соврал Королю.

– А мне стыдно за то, что я сделал.

– Успокойся, это совершенно естественно. Я тебя не виню. Как рука?

Он выпростал ее из-под одеяла и сжал. Было очень больно.

– Ничего.

Лилия взяла его руку и осмотрела бинт.

– Заживителем брызгал?

– Да.

Она глядела на него большими карими ясными после сна глазами.

– Ты правда поехал к острову и вернулся?

Он кивнул.

– Тres fou[17], – улыбнулась она.


– Вовсе нет.

– Да.

Снова посмотрела на руку, поднесла к губам и стала один за другим целовать кончики его пальцев.

Глава 4

В путь тронулись только в девять утра и, чтобы компенсировать свою лень, долго ехали быстро. День стоял странный, душный. На белый солнечный диск в зеленовато-сером мареве можно было глядеть не щурясь. Сбой управления климатом. Лилия вспомнила, что однажды, когда ей было двенадцать или тринадцать, такое приключилось в Кит.

– Ты там родилась?

– Нет, в Мекс.

– Да ну?! Я тоже!

Теней не было, и казалось, будто встречные велосипеды летят над землей, словно автомобили. Товарищи с опаской поглядывали на небо и при встрече хмуро кивали.

Когда они с Лилией сидели на траве, по очереди отпивая колу, Скол сказал:

– С этого момента лучше не торопиться. Не исключено, что на дорожке сканеры, надо быть аккуратнее.

– Сканеры из-за нас?

– Не обязательно. Просто потому, что это ближайший к острову город. Ты бы на месте Уни не подстраховалась?

Он боялся не столько сканеров, сколько какой-нибудь поджидающей их команды врачей.

– А вдруг нас ищут по фотографиям? – спросила Лилия. – Наставники, доктора…

– Вряд ли, столько времени прошло… Придется рискнуть. У меня пистолет и нож. – Он пощупал карман.

– Ты сможешь? – спросила она после секундной паузы.

– Да. Наверно.

– Хоть бы не пришлось.

– Ага.

– Не забудь солнечные очки.

– Сегодня? – Он посмотрел на небо.

– Из-за глаза.

– А, конечно. – Скол вытащил очки, надел и улыбнулся. – А вот тебе как быть, даже и не знаю. Разве что выдохнуть.

– В смысле? – спросила она и вдруг залилась краской. – Их под одеждой не видно.

– Первое, на что я обратил внимание, когда тебя встретил. Первое!

– Я не верю. Ты врешь! Правда ведь, врешь?

Он расхохотался и щелкнул ее по подбородку.

Ехали медленно. Сканеров на дорожке не видели. Команда врачей не остановила.

Все велосипеды в округе были новыми, однако никто не делал замечаний по поводу их старой модели.

К вечеру прибыли в 12082. Двинулись на запад, вдыхая запах моря и внимательно оглядывая дорожку.

Бросили велосипеды в леске и пешком вернулись в столовую, из которой можно было спуститься на пляж. Далеко внизу, сливаясь на горизонте с зеленовато-серой дымкой, простиралась синяя морская гладь.

Позади раздался детский голос:

– Товарищи не коснулись.

Лилия крепче сжала руку Скола.

– Не останавливайся, – сказал он. Они спускались по бетонным ступеням в неровном крутом склоне.

– Эй вы! – позвал мужчина. – Вы двое!

Скол сдавил руку Лилии, они обернулись. Товарищ стоял за сканером в начале лестницы, держа за руку голенькую девочку лет пяти-шести, которая почесывала голову красным совком.

– Вы коснулись сканера?

Они переглянулись.

– Конечно, – ответил Скол.

– Да, конечно, – повторила Лилия.

– Зеленый огонек не мигал, – возразила девочка.

– Мигал, сестренка, – серьезно промолвил Скол. – Иначе мы бы не пошли дальше, так ведь?

Он посмотрел на товарища и выдавил улыбку. Тот наклонился к девочке и что-то спросил.

– Нет, – ответила она.

– Пошли, – сказал Скол, и они повернулись, продолжая спуск.

– Маленькая злобная дрянь, – прошептала Лилия.

– Просто иди.

У подножия лестницы они остановились, чтобы снять сандалии. Наклоняясь, Скол бросил взгляд наверх: мужчина с девочкой исчезли, по ступенькам спускались другие товарищи.

Под странным туманным небом пляж был наполовину пуст. Товарищи сидели и лежали на одеялах, многие в комбинезонах; молчали или негромко переговаривались. Музыка из динамиков – «Воскресенье – день веселья» – казалась слишком громкой и неуместной. Стайка детей прыгала со скакалкой у воды: «В такой чудесный день мне повторять не лень: Вуд, Уэй, Иисус и я – все вместе мы Семья…»

Держась за руки, Скол и Лилия шли босиком на запад. И без того неширокая полоска пляжа становилась уже и безлюднее. Вдали, между прибоем и скалами, торчал сканер.

– Первый раз вижу сканер на пляже, – заметил Скол.

– И я.

Переглянулись.

– Туда и пойдем, – решил он. – Но позже.

Она кивнула. Подошли ближе.

– У меня сумасшедшее желание коснуться, – признался он. – В драку тебя, Уни! Я здесь!

– Не смей!

– Не бойся, не буду.

Развернулись и зашагали обратно к центру пляжа. Скинули комбинезоны, зашли в воду и как следует отплыли. Спиной к морю изучали береговую линию за сканером. Далекие серые скалы терялись в зеленоватом мареве. Из-за скал показалась птица, описала круг и полетела обратно. Исчезла в узкой расщелине.

– Наверняка там есть где спрятаться, – заметил Скол.

Раздался свисток спасателя; им махали.

Поплыли к берегу.

«Без пяти пять, товарищи, – донеслось из динамиков. – Мусор и полотенца – в корзины, пожалуйста. Вытряхивая одеяло, не мешайте соседям».

Оделись, поднялись по лестнице и направились в рощицу, где бросили велосипеды. Скол почистил компас, фонари и нож, а Лилия упаковала остальные пожитки в один узел.


Стемнело. Выждали еще с час и вернулись в столовую. Набрали в картонную коробку макси-кейков, напитков и спустились на пляж. Прошли сканер. Ночь стояла безлунная и беззвездная, все еще висел туман. Темноту нарушали лишь фосфоресцирующие искры, то и дело вспыхивавшие в набегающих на берег волнах. Скол нес коробку под мышкой и каждые несколько секунд светил фонариком. Лилия тащила узел с одеялами.

– В такую ночь неизлечимые не станут высаживаться на берег для торговли, – заметила она.

– Никого другого тоже не будет. Никаких одержимых сексом подростков. Это хорошо.

Впрочем, на самом деле, плохо. Что, если туман не рассеется много дней и преградит им путь на пороге свободы? Вдруг его создал Уни, нарочно, из-за них? Скол усмехнулся своим мыслям. Лилия права, он точно tres fou[18].


Они остановились, только когда, по их подсчетам, прошагали полпути между 082 и следующим городом. Бросили на песок вещи и осмотрели скалы. Не прошло и нескольких минут, как наткнулись на подходящую пещеру: низкую нору с обертками от макси-кейков и, как ни странно, обрывками доунификационной карты – зеленым «Египтом» и розовой «Эфиоп». Втащили узелок и коробку, расстелили одеяла и поели.

– Ты можешь? – удивилась Лилия, когда они легли. – После того, что было утром и прошлой ночью?

– Без терапии возможно все.

– Фантастика!

Позже он сказал:

– Даже если это конец и нас через пять минут поймают и «вылечат», все равно оно того стоило. Мы были живыми, собой, хотя бы несколько часов.

– Я хочу всю жизнь, а не несколько часов.

– Так и будет. Обещаю. – Он поцеловал ее в губы, погладил в темноте по щеке. – Останешься со мной на Майорке?

– Конечно. А почему нет?

– Ты не хотела. Помнишь? Ты даже до сюда идти со мной не желала.

– Иисус и Уэй, это было вчера! Конечно, останусь. Ты мой спаситель и теперь никуда от меня не денешься.

Они лежали, обнимаясь и целуясь.


– Скол!

Он был один. Сел, стукнулся головой, пошарил в поисках ножа, который накануне воткнул в песок.

– Скол, смотри!

Нащупав нож, он встал на колени и оперся на руку. Лилия – темный силуэт – сидела на корточках перед ослепительно-голубым выходом из пещеры. Он поднял нож, готовый защищаться.

– Нет-нет, – засмеялась она. – Иди посмотри! Ты не поверишь!

Щурясь на сияющее небо и море, Скол подполз ближе.

– Вон там, – радостно указала она на пляж.

Метрах в пятидесяти лежала, зарывшись носом в песок у воды, маленькая двухвинтовая лодка. Старая, с белым корпусом и красным буртиком. На буртике и частично выбитом ветровом стекле виднелись белые крапины.

– Давай подойдем ближе! – Опираясь на его плечо, Лилия начала было вставать, но Скол бросил нож, схватил ее за руку и потянул назад.

– Погоди.

– Что такое?

Он потер место ушиба и хмуро посмотрел на лодку, такую красно-белую, ничейную, появившуюся так кстати в ярком свете погожего, без намека на туман дня.

– Здесь какой-то обман, ловушка. Слишком все гладко. Мы ложимся спать, а наутро подана лодка. Правильно сказала, я не верю.

– Не «подана». Она здесь уже несколько недель. Смотри, сколько птичьего помета и как глубоко нос в песке.

– Откуда она взялась? Прибрежных островов тут нет.

– Может, неизлечимых, которые на ней пришли, поймали. Или товарищи с Майорки специально оставили ее для таких, как мы. Ты же говорил о спасательной операции.

– И за все время никто ее не увидел и не сообщил куда надо?

– Уни никого на эту часть пляжа не пускает.

– Подождем. Просто подождем и посмотрим.

– Хорошо, – ответила она неохотно.

– Слишком все гладко.

– А почему непременно должно быть трудно?

Не спуская глаз с лодки, они позавтракали и свернули одеяла. По очереди ползали в глубь пещеры в туалет, роя ямы в песке.

Волны, которые сначала лизали корму под буртиком, отступили с отливом. На ветровое стекло и поручни, покружив, сели птицы: четыре чайки и две какие-то коричневые.

– С каждой минутой все невыносимее в этой грязи, – пожаловалась Лилия. – Вдруг про лодку сообщили и сегодня ее заберут?

– Говори шепотом! Иисус и Уэй, почему я не захватил подзорную трубу!

Он безуспешно попытался соорудить ее из линз компаса, фонаря и свернутого в трубку картона от коробки.

– Сколько еще ждать?

– Пока не стемнеет.

Тишину пустынного пляжа нарушал только плеск волн, хлопанье крыльев да крики птиц.


Скол прокрался к лодке один, медленно и осторожно. Она оказалась старее, чем они думали: под облупившейся белой краской виднелись следы ремонта, буртик – в щербинах и трещинах. Скол обошел кругом, не притрагиваясь, высматривая при свете фонаря какой-нибудь – какой, он не знал – признак подвоха. Ничего не обнаружил – просто старая загаженная птицами лодка, непонятно по какой причине брошенная, со снятыми центральными сиденьями и на треть выбитым ветровым стеклом. Погасил фонарь, взглянул на скалы и… коснулся поручня, опасаясь, что вот-вот поднимется тревога. Скалы в слабом лунном свете остались темными и безлюдными.

Перелез внутрь и посветил на пульт управления. На вид достаточно просто: рычаги включения гребных и воздушного винтов, рукоять скорости, откалиброванная до ста узлов в час, ручка рулевого управления, еще несколько датчиков и переключатель контролируемого и независимого режимов, который стоял на отметке «независимый». Нашел на палубе между передними сиденьями отсек для аккумулятора и открыл крышку – заряжен до апреля 171-го, т. е. в запасе еще год.

Посветил на обшивку винтов. Один был завален прутьями. Скол смахнул их, вытащил все до одного, направил луч фонаря – винт новый, блестящий. Второй оказался старым: одной лопасти не хватает, другие побиты.

Сел за приборы и нашел зажигание. Миниатюрные часы показывали «5.11 пятн. 27 авг. 169». Включил один гребной винт, другой. Раздался скрип, затем тихое урчание. Выключил, посмотрел на датчики.

На скалистом побережье все было по-старому. Товарищи не выскочили из засады. Пустынная водная гладь сужалась серебристой дорожкой к почти полной луне. Никаких летящих к нему лодок.

Посидел еще несколько минут и вернулся к пещере.

Лилия встретила его у входа.

– Ну что, хорошая?

– Нет. Ее не бросили неизлечимые – внутри никакой записки, вообще ничего. Часы стали в прошлом году, а один винт – новый. Я не включал воздушный, из-за песка, но даже если он исправен, буртик в двух местах треснут, и не исключено, что она просто покачается и никуда не поплывет. Или доставит нас прямиком в 082, к маленькому прибрежному медцентру, хотя вроде бы и снята с телеконтроля.

Лилия молчала.

– Но попробовать можно, – продолжал Скол. – Если ее не бросили неизлечимые, то они не высадятся на берег, пока она тут. Может, нам просто невероятно повезло.

Он отдал ей фонарь, вытащил из пещеры коробку и узел, сунул их под мышки.

– А чем будем там торговать? – спросила Лилия, шагая рядом.

– Лодкой. Она в сто раз ценнее, чем фотоаппараты и аптечки. – Бросил взгляд на скалы. – Ну, докторишки! Вылезайте!

– Ш-ш-ш, перестань!

– Сандалии забыли.

– Они в коробке.

Скол положил вещи в лодку; они вместе соскребли с разбитого ветрового стекла птичий помет и смели ракушки. Подняли ее за нос и развернули к морю, потом взялись за корму и повторили манипуляцию. Делали так, пока она не оказалась в воде, покачиваясь вверх-вниз и неуклюже поворачиваясь. Скол придержал борт, чтобы Лилия залезла, потом толкнул лодку и забрался внутрь сам.

Включил зажигание и под тревожным взглядом сидящей рядом Лилии перевел рычаги гребных и воздушного винтов. Лодку сильно тряхнуло, их бросило из стороны в сторону. Под днищем залязгало. Скол схватился за рукоять рулевого управления и повернул рычаг скорости. Поднимая брызги, лодка набрала прыть; тряска и лязганье стали тише. Он прибавил скорость до двадцати, двадцати пяти. Лязг прекратился, тряска перешла в ровную вибрацию. Лодка скользила по волнам.

– Воздушный неисправен, – сказал он.

– Все равно мы движемся.

– Надолго ли? Она не рассчитана на такой ход, и буртик уже треснут.

Еще прибавил скорость, и лодка полетела, с шумом разрезая верхушки волн. Повернул рукоять рулевого управления – послушалась. Взял курс на север, достал компас, сравнил с индикаторами.

– Идем не в 082. По крайней мере, пока, – сказал он.

Она оглянулась, посмотрела вверх.

– Погони нет.

Скол прибавил скорость, и нос чуть задрался, но удары о волны стали сильнее. Вернул рычаг назад – теперь тот стоял на пятидесяти шести.

– На самом деле вряд ли больше сорока. Когда доберемся – если доберемся, – уже рассветет. Может, оно и неплохо. Во всяком случае, не ошибусь с островом. Неизвестно, насколько эта посудина отклоняется от курса.

Рядом с Майоркой было два острова: ЕВР91766, в сорока километрах к северо-востоку, где располагался комплекс по производству меди, и ЕВР91603, в восьмидесяти пяти километрах на юго-запад, с предприятием по переработке морских водорослей и климатологическим центром.

Лилия прижалась к нему, спасаясь от ветра и брызг из разбитого стекла. Скол держал руль, следил за компасом, морем в лунном сиянии и звездами над горизонтом.


Звезды растаяли, небо светлело, а Майорки все не было. Только море, безмятежное и бескрайнее.

– Если скорость сорок, – проговорила Лилия, – нужно семь часов. Прошло уже больше?

– Может, не сорок.

А может, он сделал слишком сильную поправку на восточное течение. Может, они проскочили Майорку и идут прямиком в Евр. Или Майорки не существует – ее убрали с доунификационных карт, потому что доунификационные товарищи «разбомбили» ее, стерев с лица земли, а зачем напоминать Семье про безумие и варварство?

Он по-прежнему держал курс на север, самую малость отклоняясь к западу, и немного снизил скорость.

Небо серело, а остров все не показывался. Они молча вглядывались в горизонт, избегая встречаться глазами.

На северо-востоке мерцала над водой последняя звезда. Нет, мерцала на воде. Нет…

– Смотри!

Лилия взглянула, куда он показывал, схватила его за руку.

Огонек описывал дугу из стороны в сторону, потом вверх-вниз, словно манил. Примерно в километре.

– Иисус и Уэй, – тихо сказал Скол и повернул руль.

– Осторожнее. Вдруг это…

Он перехватил руль другой рукой, достал из кармана нож, положил на колени.

Огонек погас, проступили очертания маленькой лодки. В ней махали чем-то бледным, что потом надели на голову – шляпой; замахали рукой.

– Товарищ, – сказала Лилия.

– Человек.

Скол держал курс прямо на лодку – кажется, весельную, – одна рука на рулевом управлении, другая – на переключателе скорости.

– Ты только на него глянь! – воскликнула Лилия.

Низкорослый мужчина с белой бородой и красным лицом под широкополой желтой шляпой был одет во что-то синее сверху и белое снизу.

Скол сбавил скорость, притерся к весельной лодке и выключил все три винта.

Незнакомец – старый, за шестьдесят два, и голубоглазый, фантастически голубоглазый – улыбнулся редкими коричневыми зубами.

– Драпаете от этих чучел? На свободу?

Его лодка качалась на поднятых ими боковых волнах. Внутри ездили сети и багры – рыболовные снасти.

– Да, – отозвался Скол. – Да! Мы ищем Майорку.

– Майорку? – Старик рассмеялся и почесал бороду. – Мальорку. Не Майорка, а Мальорка! Только теперь это Свобода. Мальоркой ее не зовут уже… бог знает сколько, лет сто, наверное! Свобода.

– Это рядом? – спросила Лилия.

– Мы друзья, – прибавил Скол. – Мы не будем мешать или «лечить»…

– Мы сами неизлечимые, – сказала Лилия.

– А то ж. Иначе чего бы вам тут делать? Я как раз по этой части – выглядываю таких, как вы, и подсобляю добраться в порт. Вон она, Мальорка-то. – Старик указал на север.

Теперь они отчетливо различили на горизонте узкую темно-зеленую полосу. На ее западной оконечности сияло что-то розовое – вершины гор в первых лучах солнца.

Скол и Лилия переглянулись, потом снова посмотрели на Майорку-Мальорку-Свободу.

– Держитесь крепче, – сказал незнакомец, – сейчас зацеплю конец и переберусь к вам.

Они повернулись на сиденьях лицом друг к другу. Скол отбросил нож и взял Лилию за руки.

Оба улыбались.

– Я боялась, что мы прошли мимо.

– И я. Или что ее вообще больше нет.

Поцеловались.

– Эй, руку дайте! – Старик цеплялся грязными пальцами за корму.

Поспешили к нему. Скол оперся коленями о заднее сиденье и помог перебраться на борт.

Одежда незнакомца была из ткани, шляпа сплетена из плоских желтых волокон. На полголовы ниже нормы, он издавал странный резкий запах. Скол потряс задубелую руку.

– Я Скол, а это Лилия.

– Наше вам… – улыбнулся отвратительной улыбкой голубоглазый бородач. – Я Даррен Констанса.

Пожал руку Лилии.

– Даррен Констанса? – переспросил Скол.

– Да, имя такое.

– Очень красивое! – похвалила Лилия.

– Сносное корыто, – произнес Даррен Констанса, осматриваясь.

– Воздушный винт не работает, – сказал Скол.

– И все-таки мы доплыли, – возразила Лилия. – Нам повезло, что мы ее нашли.

Даррен Констанса осклабился.

– А карманы у вас набиты фотоаппаратами и другой дребеденью?

– Нет, – ответил Скол. – Мы решили ничего не брать. Начался прилив и…

– Зря вы так. Вообще, что ли, ничего?

– Пистолет без генератора. – Скол вынул его из кармана. – Несколько книг и бритва там в узелке.

– Ну, хоть что-то. – Даррен Констанса взял оружие, повертел его, пощупал большим пальцем рукоять.

– На продажу будет лодка, – сказала Лилия.

– Надо было взять больше, – повторил Даррен Констанса, отворачиваясь и отступая.

Они переглянулись, готовые двинуться следом, и тут у него в руке блеснул другой пистолет.

– Этот старый, стреляет пулями. – Он сунул пистолет Скола в карман и отошел еще дальше к передним сиденьям. – Без генератора. Пиф-паф. Прыгайте, живо! Кому сказал? Сигайте в воду. В воду, безмозглые железяки! Или хотите пулю в лоб? – Он щелкнул чем-то сзади пистолета и наставил его на Лилию.

Скол толкнул ее к борту. Она перелезла через поручни и скользнула в воду. Пробормотала:

– Зачем он это?…

Скол прыгнул следом.

– Прочь от лодки! Гребите! Дальше!

Они отплыли на несколько метров – комбинезоны пузырились, – повернулись, держась на одном месте.

– Зачем вы это делаете? – повторила Лилия.

– Сама скумекай, железяка! – Даррен Констанса сел за пульт.

– Мы же утонем! Нам не доплыть! – крикнул Скол.

– А кто вас сюда звал? – Моторка прыгнула вперед, поднимая брызги и волоча за собой весельную лодку, высекавшую плавники пены.

– В драку тебя, злобная тварь! – заорал Скол.

Лодка развернулась в сторону восточного края далекого острова.

– Он взял ее себе! – воскликнула Лилия. – Он сам ее продаст!

– Больной, эгоистичный до-У… Вуд, Уэй, Иисус и Маркс, у меня в руке был нож, и я бросил его на пол! В порт он добраться помогает!.. Пират, вот кто он такой, злобный…

– Хватит! Перестань! – Лилия посмотрела на него в отчаянии.

– О Иисус и Уэй!

Они расстегнули комбинезоны, высвободились.

– Не выбрасывай! – приказал Скол. – Если связать рукава и штанины, они будут держать воздух!

– Еще лодка!

Где-то посередине между ними и островом с запада на восток быстро двигалась белая точка.

Лилия замахала комбинезоном.

– Слишком далеко! – произнес Скол. – Надо плыть!

Они обвязали рукава вокруг шеи и поплыли в леденящей воде. До острова было невозможно далеко – не меньше двадцати километров.

Если время от времени отдыхать, держась за надутые комбинезоны, то можно подплыть достаточно близко, и их заметят. Но кто? Товарищи вроде Даррена Констансы? Вонючие пираты и душегубы? Неужели Король был прав? «Надеюсь, вы туда доберетесь, – сказал он, лежа на кровати с закрытыми глазами. – Вы двое. Вам там самое место». Дракин сын!

Украденная у них лодка взяла правее, на восток, уходя от погони.

Скол размеренно греб, краем глаза поглядывая на Лилию. Хватит ли сил? Или они утонут, захлебнутся, опустятся в темную толщу воды… Он прогнал эти мысли, просто плыл и плыл.

Расстояние между лодками увеличилось. Вторая, видимо, прекратила погоню. Теперь она казалась крупнее и все росла.

Скол остановился и поймал барахтающуюся ногу Лилии. Она оглянулась, хватая воздух; он показал рукой.

Лодка развернулась и шла в их сторону.

Они потянули за рукава на шее и замахали комбинезонами, голубым и ярко-желтым.

Лодка повернула в одну сторону, потом в другую.

– Сюда! Помогите! Помогите! – кричали они, изо всех сил высовываясь из воды.

Лодка снова отклонилась в сторону, потом резко развернулась. Увеличиваясь в размере, она шла прямо на них и сигналила – громче, громче, громче!

Лилия привалилась на Скола, откашлялась. Он подставил ей под руку плечо.

Белый катер подошел вплотную, предстал во весь рост – с одним винтом, на корпусе большими зелеными буквами написано «ПИ» – и остановился, окатив их волной.

– Держите! – крикнул молодой светловолосый товарищ на борту.

Рядом с ними шлепнулся белый круг на веревке. Скол обхватил Лилию. Веревка натянулась.

– Я в порядке, – прошептала Лилия, – в порядке.

Скол вырвал у нее комбинезон и поставил ее пальцы на скобы в корпусе судна. Она полезла вверх. Товарищ перегнулся и поймал ее руку. Скол подтолкнул снизу. Потом забрался сам.


Они лежали на спине на теплой палубе под грубыми одеялами и переводили дух. Сначала одному, потом другому приподняли голову и поднесли к губам маленький металлический контейнер. Жидкость пахла, как Даррен Констанса. Она обжигала горло, но разливалась по желудку удивительным теплом.

– Алкоголь? – спросил Скол.

– Ничего, – ответил светловолосый, улыбаясь сверху нормальными зубами и навинчивая крышку на флягу. – От одного глотка мозг не сгниет.

Ему было лет двадцать пять: короткая светлая борода, вполне нормальные глаза и кожа. Бедра перетянуты коричневым поясом с пистолетом в кобуре того же цвета. Одет в белую тканевую рубаху без рукавов и желто-коричневые брюки до колен.

Товарищ положил флягу на сиденье и расстегнул ремень.

– Выловлю ваши комбинезоны. Отдышитесь пока.

Бросил ремень к фляге и перелез через борт. Раздался плеск, лодку качнуло.

– По крайней мере, они не все, как тот первый, – произнес Скол.

– У него пистолет.

– Он оставил его здесь. Если бы он был… болен, то побоялся бы.

Они молча, держась за руки, лежали под грубыми одеялами, дышали полной грудью и глядели в ясное голубое небо.

Лодка накренилась, и молодой человек забрался на борт с мокрыми комбинезонами. Его давно не стриженные волосы завитками прилипли ко лбу. Улыбнулся.

– Как вы, лучше?

– Да.

Встряхнул комбинезоны над водой.

– Простите, не успел защитить вас от этого тупаря. Большинство иммигрантов прибывают из Евр, и я в основном держусь к северу. Нам бы две лодки, а не одну. Или радар помощнее.

– Ты – полицейский? – спросил Скол.

– Я? – Молодой человек улыбнулся. – Нет. Я из Службы помощи иммигрантам, «ПИ». Это агентство, которое нам милостиво разрешили учредить, чтобы вводить вновь прибывших в курс дела. И помогать им добраться до берега, не утонув по дороге.

Он повесил комбинезоны на поручни и расправил мокрые складки.

Скол приподнялся.

– И часто такое случается?

– Кража лодок – распространенная местная забава. Есть и другие, еще более занятные.

Скол и Лилия сели. Молодой человек стоял к ним лицом, освещенный с одного бока розовыми лучами солнца.

– Жаль вас разочаровывать, но здесь далеко не рай. Четыре пятых населения – потомки семей, живших тут до Унификации или переселившихся сразу после. Выродившиеся, невежественные, подлые и самодовольные. К тому же презирают иммигрантов. Называют нас «железяками» – из-за браслетов, хотя мы их снимаем. – Он взял ремень с сиденья. – А мы зовем их тупарями. – Застегнул пряжку. – Только не вздумайте сказать это вслух! Сразу пятеро или шестеро начнут топтать вам ребра – еще одна их забава. Островом управляет некий генерал Констанса и…

– Так это же он украл у нас лодку! Даррен Констанса!

– Сомневаюсь, – улыбнулся молодой человек. – Генерал в такую рань не встает. Скорее всего, ваш тупарь пошутил.

– Дракин сын! – процедил Скол.

– За Констансой церковь и армия. Свободы очень мало, даже для тупарей, а для нас так совсем никакой. Мы обязаны жить в специальных районах, «желез-таунах», и не имеем права покидать их без веской причины. Каждому тупарю-полицейскому надо предъявлять документы, а работу можно найти только самую плохую, самую тяжелую. – Он взял флягу. – Хотите еще? Это называется виски.

Скол и Лилия покачали головой.

Молодой человек отвинтил крышку и налил в нее янтарную жидкость.

– Что еще я забыл? Мы не имеем права владеть землей или оружием. Я сдаю пистолет, как только схожу на берег. – Поднял виски. – Добро пожаловать на Свободу.

Они обескураженно переглянулись.

– Так называется остров. Свобода.

– Мы думали, они рады пополнению, – удивился Скол. – Легче защищать остров от Семьи.

Молодой человек закрутил крышку.

– Никто сюда не суется, кроме двух-трех иммигрантов в месяц. Последний раз Семья пыталась «вылечить» тупарей еще при пяти компьютерах. С тех пор, как запустили Уни, – ни разу.

– Почему? – удивилась Лилия.

Молодой человек смерил их взглядом.

– Кто знает? Существуют разные теории. Тупари считают, что либо «Бог» их защищает, либо Семья боится армии, горстки пьяных никчемных увальней. Некоторые иммигранты полагают, что остров в таком упадке, что Уни просто нет смысла его «лечить».

– А другие? – спросил Скол.

Молодой человек отвернулся и поставил флягу на полочку под пультом управления.

– Другие – и я в их числе – думают, что Уни использует и остров, и тупарей, и все скрытые острова в мире.

– Использует?

– Как? – удивилась Лилия.

– В качестве тюрем.

Скол и Лилия изумленно раскрыли глаза.

– Почему на пляже всегда оказывается лодка? Всегда, и в Евр, и в Афр, старая, но вполне пригодная. И почему так кстати в музеях находятся карты с заплатами? Разве не легче напечатать новые, совсем без островов? – Он окинул их пристальным взглядом. – Что бы вы сделали, если бы программировали компьютер на поддержание общества в максимально эффективном, стабильном и покорном состоянии? Как поступить с биологическими уродцами, «неизлечимыми», потенциальными смутьянами?

Они молчали. Молодой человек наклонился ближе.

– Все просто – надо оставить несколько «неунифицированных» островов там и сям, карты в музеях и лодки на побережье. Компьютеру не придется выпалывать сорняки – они исчезнут сами. Радостно проберутся в ближайший изолятор, где их встретят тупари и генерал Констанса. Лодки отнимут, а самих, беспомощных, запихнут в желез-тауны – да с такой жестокостью, до которой благородные ученики Вуда, Уэя, Иисуса и Маркса никогда не опустятся.

– Не может быть, – сказала Лилия.

– Многие думают, что вполне может.

– Уни специально дает нам сюда перебраться? – переспросил Скол.

– Нет, – возразила Лилия. – Слишком мудрено.

Молодой человек перевел взгляд на Скола.

– Драка! Я считал себя таким умным! – воскликнул тот.

– Я тоже. – Молодой человек откинулся на спинку сиденья. – Прекрасно тебя понимаю.

– Нет, невозможно, – повторила Лилия.

На секунду воцарилась тишина.

– Сейчас пойдем в порт. В «ПИ» с вас снимут браслеты, зарегистрируют и выдадут двадцать пять баксов подъемных, которые потом нужно будет вернуть. – Молодой человек улыбнулся. – Как ни крути, тут лучше, чем в Семье. Ткань носить приятнее, чем паплон! И даже гнилой инжир вкуснее макси-кейков. Можно рожать детей, выпивать, курить и, если гнешь спину, снимать пару комнат. Отдельные железяки даже богатеют – в основном юмористы. Если будете говорить тупарям «сэр» и носа не казать из желез-тауна, то все в порядке. Никаких сканеров, наставников, и ни разу за год «Жизнь Маркса» по телевизору.

Лилия улыбнулась. Скол тоже.

– Наденьте комбинезоны. Тупари приходят в ужас от наготы. Говорят, что это «греховно». – Молодой человек повернулся к пульту и взял курс на Свободу.

Они скинули одеяла, влезли в сырые комбинезоны и встали рядом с молодым человеком, глядя на остров, который играл зеленью и золотом в лучах восходящего солнца. Увенчанный горными кряжами, он там и сям был усыпан желтыми, розовыми и голубыми точками.

– Красота! – решительно заявила Лилия.

Скол, одной рукой обнимая ее за плечи, прищурился и молча смотрел вперед.

Глава 5

Они жили в городе Польенса, снимали угол в покосившемся доме в желез-тауне, где то и дело отключали свет и текла рыжая вода. У них был матрас, стол, стул и ящик для одежды, который служил вторым стулом. Соседи по комнате – Ньюманы, мужчина и женщина за сорок, а также их девятилетняя дочь – разрешали пользоваться своей плитой, выделили полку в «холодильнике» для хранения провизии и приглашали смотреть телевизор. Это была комната Ньюманов; Скол с Лилией платили за свою половину четыре доллара в неделю.

Вдвоем они зарабатывали девять долларов и двадцать центов. Скол устроился на железный рудник и с бригадой иммигрантов грузил на тачки руду. Рядом пылился не подлежавший починке погрузочный транспортер. Лилия работала на швейной фабрике, притачивала застежки к рубахам. Там тоже без движения стоял мохнатый от текстильной пыли станок.

Денег хватало на аренду жилья, еду, проезд на монорельсе, несколько сигарет и газету «Иммигрант на Свободе». Пятьдесят центов откладывали на одежду и всякие непредвиденные обстоятельства и еще пятьдесят отдавали Службе помощи иммигрантам в счет погашения займа в двадцать пять долларов. Питались хлебом, рыбой, картофелем и инжиром. Сначала мучались коликами и запорами, но вскоре привыкли к новой пище и получали удовольствие от разного вкуса и консистенции блюд. С нетерпением ждали завтраков и обедов, хотя готовить и мыть посуду надоедало.

Они изменились внешне. У Лилии несколько дней шла кровь. Ньюманы заверили, что для женщины без терапии это нормально. Ее тело приобрело выраженную округлость форм и гибкость, отросли волосы. Скол, благодаря физическому труду, загрубел и окреп; отпустил прямую черную бороду, которую раз в неделю подстригал ножницами Ньюманов.

Клерк Службы помощи иммигрантам дал им имена. Скола назвали Эйко Ньюмарк, а Лилию – Грейс Ньюбридж. Потом, когда они поженились, – без запроса в Уни, но с бумагами, пошлиной и клятвами перед «Богом», – имя Лилии изменилось на Грейс Ньюмарк. Однако они по-прежнему называли друг друга Скол и Лилия.

Они научились обращаться с монетами, торговаться с владельцами магазинов и ездить на обветшалом переполненном монорельсе. Наловчились уступать дорогу аборигенам и вежливо с ними разговаривать; запомнили «Клятву верности» и салютовали красно-желтому флагу Свободы. Прежде чем войти, стучались, говорили «четверг», а не вудверг, и «март», а не маркс. Напоминали себе, что «драка» и «злость» – слова приличные, а «трахаться» – грязное.


Хассан Ньюман сильно пил. Придя с работы, крупнейшей на острове мебельной фабрики, он вскоре начинал шумно играть с Гиги, своей дочерью, а потом просовывался сквозь разделяющую их занавеску с бутылкой в покалеченной руке – ему отрезало пилой два пальца.

– Эй, смурные железяки, где, злость возьми, ваши стаканы? Идите взбодритесь чуток.

Скол и Лилия выпили с ним несколько раз, но от виски путалось в голове, а тело не слушалось, и они чаще всего отказывались.

– Чего вы? – спросил Ньюман однажды. – Вы у меня снимаете жилье, верно, а все ж таки я не тупарь! Или что? Думаете, я жду от… ответную любезность? Я знаю, вы денежки считаете.

– Не в этом дело, – отозвался Скол.

– А в чем? – Хассан качнулся, но устоял.

Скол помолчал.

– Какой смысл убегать от терапии, а потом одурманивать себя виски? С тем же успехом можно оставаться в Семье.

– А-а. Ну да, понятно. – Широколицый, с налитыми кровью глазами и курчавой бородой, Ньюман насупился. – Погодите. Вот поживете здесь, тогда узнаете. Поживете – узнаете. – Он развернулся и полез сквозь занавеску к себе. Невнятно забормотал. Рия, его жена, ответила что-то примирительно.

Почти все в доме пили, как Хассан. Всю ночь через стены раздавались громкие голоса, сердитые или радостные. В лифте и коридорах пахло виски, рыбой и призванным заглушить эти запахи сладким освежителем воздуха.

По вечерам, покончив с домашними делами, Скол и Лилия поднимались на крышу подышать свежим воздухом или читали за столом «Иммигранта» и книги, найденные в электричке или взятые в небольшой библиотеке Службы помощи иммигрантам. Иногда вместе с Ньюманами смотрели телевизор – спектакли про глупые разногласия в семьях местных, которые часто прерывались объявлениями о различных марках сигарет и гигиенических средствах. Время от времени транслировали речи генерала Констансы или главы церкви, Папы Климента – тревожные речи про нехватку продовольствия, пространства и ресурсов. Хассан, раздухарившись после виски, обычно выключал их, не дослушав; на Свободе, в отличие от Семьи, телевизор можно было включать и выключать по желанию.

Как-то в руднике, ближе к концу пятнадцатиминутного перерыва на обед, Скол подошел к загрузочному транспортеру, размышляя, действительно ли он не подлежит починке, и если нет нужной запчасти, то нельзя ли обойтись без нее или чем-нибудь заменить. Бригадир из местных спросил, что он делает. Скол объяснил, стараясь говорить предельно уважительно, но тот все равно разозлился.

– Гребаные железяки! Вы все считаете себя такими чертовски умными! – Схватился за пистолет. – На место! Если приспичило думать, сообрази лучше, как жрать поменьше!

Не все местные были такими. Владелец дома проникся симпатией к Сколу и Лилии и пообещал им отдельную комнату за пять долларов в неделю, как только что-нибудь освободится.

– Вы другим не чета. Те только пьют да разгуливают по коридорам нагишом. Я предпочту брать на несколько центов дешевле и иметь таких жильцов, как вы.

– Вообще-то иммигранты пьют не без причины, – заметил Скол.

– Знаю, знаю. Мы ужасно с вами обращаемся, готов первый под этим подписаться. И все-таки вы же пьете? И нагишом ходите?

– Спасибо, мистер Коршем, – сказала Лилия. – Мы будем очень благодарны, если вы найдете нам комнату.

Они болели «простудой» и «гриппом». Лилия потеряла место на швейной фабрике, но нашла даже лучше – на кухне ресторана местных, недалеко от дома. Как-то вечером в комнату нагрянули двое полицейских: проверяли документы и искали оружие. Показывая удостоверение личности, Хассан что-то проворчал, и они повалили его на пол и избили дубинками. Вспороли матрасы и разбили несколько тарелок.

У Лилии пропали «месячные», что свидетельствовало о беременности.

Однажды вечером на крыше Скол курил и смотрел на северо-восток, где в небе разливалось тускло-оранжевое зарево от комплекса по производству меди в ЕВР91766. Лилия, снимавшая с веревки сухое белье, подошла и обняла его одной рукой. Поцеловала в щеку, прижалась.

– Все не так плохо. Мы скопили двенадцать долларов, со дня на день переедем в отдельную комнату, и не успеешь оглянуться, как родится ребенок.

– Железяка.

– Нет. Ребенок.

– Отвратительно. Мерзкое, животное существование.

– Другого не дано. Лучше привыкать.

Скол не ответил, по-прежнему глядя на оранжевый отблеск в небе.


«Иммигрант на Свободе» еженедельно публиковал статьи о певцах, спортсменах и иногда ученых из пришлых, которые зарабатывали сорок-пятьдесят долларов в неделю, жили в хороших квартирах, вращались среди влиятельных просвещенных местных и надеялись на большее равенство между двумя лагерями в будущем. Скол читал статейки с презрением, полагая, что владельцы газеты таким образом утихомиривают и убаюкивают иммигрантов, а Лилия принимала все за чистую монету и верила, что их собственный жребий в конце концов тоже станет менее тяжким.

Однажды в октябре, когда они прожили на Свободе чуть больше полугода, появилась статья о художнике по имени Морган Ньюгейт, который прибыл из Евр восемь лет назад и теперь обитал в четырехкомнатных апартаментах в Нью-Мадриде. Его картины, одна из которых, изображавшая сцену Распятия, была недавно подарена Папе Клименту, приносили по целых сто баксов каждая. По словам газеты, он подписывал их литерой «А», по своему прозвищу «Аши».

– Иисус и Уэй! – произнес Скол.

– Что такое?

– Я с этим «Морганом Ньюгейтом» учился в академии. – Он показал ей статью. – Мы дружили. Его звали Карл. Помнишь, у меня в Инд было изображение лошади?

– Нет. – Она взяла газету.

– В общем, это он нарисовал. И всегда подписывался буквой «А» в кружочке.

Карл тогда назвал себя именно «Аши». Иисус и Уэй, значит, он тоже сбежал! «Сбежал», если можно так выразиться, на Свободу, в изолятор Уни. Но он хотя бы делает то, о чем всегда мечтал. Для него Свобода – действительно свобода.

– Ты должен ему позвонить, – сказала Лилия, не отрываясь от статьи.

– Хорошо.

Может, и нет. В самом деле, какой смысл звонить «Моргану Ньюгейту», который пишет всякие «Распятия» для Папы и уверяет братьев-иммигрантов, что жизнь с каждым днем становится лучше? Правда, не исключено, что он этого не говорил и газетчики наврали.

– Не «хорошо», а позвони. Он наверняка поможет тебе с работой.

– Да, наверное.

– В чем дело? Ты же хочешь другую работу?

– Звякну завтра по дороге в рудник.

Он не позвонил. Вонзал лопату в руду, поднимал, швырял, вонзал, поднимал, швырял… В драку их всех: пьющих железяк; железяк, которые верят в лучшее будущее; тупарей; безмозглую Семью; в драку Уни!

В воскресенье утром Лилия отправились с ним за два квартала, в дом, где внизу работал телефон, и, пока он листал изорванный вдрызг справочник, ждала рядом. Морган и Ньюгейт были очень распространенными среди иммигрантов именами, однако мало у кого из пришлых имелся телефон. Нашли только одного такого Моргана Ньюгейта, и проживал он в Нью-Мадриде.

Скол опустил три жетона и назвал номер. Экран был разбит, впрочем, какая разница – телефоны на Свободе давно уже не показывали картинку.

Ответила женщина. На вопрос, дома ли Морган, сказала, что да. Тишина затянулась, и Лилия, изучавшая в нескольких метрах рекламный плакат сани-спрея, подошла ближе.

– Его что, нет? – прошептала она.

– Алло! – произнес мужской голос.

– Морган Ньюгейт? – осведомился Скол.

– Да. С кем я говорю?

– Это Скол. Ли РМ, из Академии генетических наук.

Наступила пауза.

– Господи! Ли! Ты для меня запрашивал альбомы и уголь!

– Да. А еще сказал наставнику, что ты болен и нуждаешься в помощи.

– Верно, сказал, засранец! – рассмеялся Карл. – Вот так новости! Когда приехал?

– С полгода.

– В Нью-Мадриде?

– Польенсе.

– Что делаешь?

– Работаю на руднике.

– Иисус, какой отстой. – Карл помолчал. – Сущий ад, да?

– Да.

Он даже их словами говорит: «ад», «господи». Наверное, еще и молится.

– Жаль, что телефоны разбиты и нельзя на тебя посмотреть.

Скол вдруг устыдился своей враждебности. Рассказал Карлу про Лилию и будущего ребенка; Карл поведал, что в Семье был женат, однако сюда перебрался один. Не позволил Сколу поздравлять себя с творческими успехами.

– То, что я продаю, – ужасно. Миленькие тупарские дети. Но три дня в неделю пишу для души, так что жаловаться не на что. Слушай, Ли… нет, как там тебя? Скол? Слушай, Скол, надо встретиться. У меня есть мотоцикл, как-нибудь вечерком к вам заеду. Или… постой, ты в следующее воскресенье занят? В смысле, ты и твоя жена?

Лилия с нетерпением посмотрела на Скола.

– По-моему, нет. Не уверен.

– Ко мне придут друзья. И вы давайте, ладно? Около шести.

Лилия изо всех сил кивала, и Скол ответил:

– Постараемся.

– Обязательно приезжайте. – Карл продиктовал адрес. – Я рад, что ты сюда добрался. Все лучше, чем там, так ведь?

– Немного лучше.

– В общем, жду вас в воскресенье. Пока, брат.

– Пока. – Скол отключился.

– Мы поедем, да? – спросила Лилия.

– Ты представляешь, сколько стоит билет?

– О Скол…

– Ладно, ладно, поедем. Только я не приму никакой помощи. И ты не будешь о ней просить. Заруби себе на носу.

Всю неделю по вечерам Лилия приводила в порядок их лучшую одежду, отпарывала изношенные рукава от зеленого платья и ставила новую, менее заметную заплату ему на штанину.


Здание, на самой окраине нью-мадридского желез-тауна, находилось во вполне приличном состоянии, не хуже многих домов местных. В подъезде было чисто, почти не чувствовался запах виски, рыбы и освежителей, и лифт исправно работал.

В свежеоштукатуренной стене у двери Карла чернела кнопка: дверной звонок. Скол нажал. Ему, очевидно, было не по себе, и Лилия тронула его руку.

– Кто там? – раздался мужской голос.

– Скол Ньюмарк.

Щелкнул замок, дверь отворили, и Карл – тридцатипятилетний бородатый Карл с прежними сосредоточенными глазами – расплылся в улыбке и потряс руку Скола.

– Ли! Я уж думал, вы не придете!

– Нарвались на компанию дружественных тупарей.

– О Иисус. – Карл впустил их и запер дверь.

Скол представил Лилию.

– Здравствуйте, мистер Ньюгейт.

Карл, пожимая протянутую руку и глядя ей в лицо, произнес:

– Просто Аши. Здравствуй, Лилия.

– Здравствуй.

Карл повернулся к Сколу.

– Избили?

– Нет. Заставили прочесть «Клятву верности» и все такое.

– Ублюдки. Идем, угощу вас виски, и все забудется. – Он взял их под руки и провел через узкий коридор, сплошь увешанный картинами. – Отлично выглядишь, Скол.

– И ты. Аши.

Они улыбнулись.

– Семнадцать лет, брат, – сказал Карл-Аши.

В прокуренной комнате с коричневыми стенами разговаривали десять или двенадцать мужчин и женщин с сигаретами и бокалами в руках. При их появлении они смолкли и выжидательно повернулись.

– Знакомьтесь! Скол и Лилия. Мы со Сколом вместе учились в академии. Два худших генетика Семьи.

Присутствующие заулыбались, а Карл указывал на них по очереди и называл имена. Вито, Санни, Рия, Ларс… В основном иммигранты, бородатые мужчины и длинноволосые женщины с глазами и цветом кожи Семьи. Двое местных: бледная, очень прямая горбоносая женщина около пятидесяти, с золотым крестиком на черном платье, под которым, казалось, ничего не было («Джулия», – представил Карл, и она улыбнулась одними губами), и полная рыжая женщина помоложе в обтягивающем платье, отделанным серебристым бисером. Несколько человек могли быть и пришлыми, и аборигенами: сероглазый безбородый Боб, блондинка и молодой голубоглазый мужчина.

– Виски? Вино? – спросил Карл.

– Вино, пожалуйста.

Столик был уставлен бутылками и тарелками с одним или двумя ломтиками сыра и мяса. Тут же лежали сигареты и спички. Стопку салфеток прижимало сувенирное пресс-папье. Скол взял его в руки: АВС21989. Показал Лилии. Та улыбнулась.

– Ностальгия? – осведомился Карл, наливая вино.

– Да нет, – ответил он и положил пресс-папье на место.

– Что будешь пить?

– Виски.

Подошла, улыбаясь, рыжеволосая в серебристом платье, с бокалом в унизанной кольцами руке.

– Милочка, вы просто прелесть, – сказала она Лилии и добавила, обращаясь к Сколу: – Я считаю, вы все красивые. Может, в Семье нет свободы, но в смысле внешности она далеко впереди. Чего бы я только не дала, чтобы стать худой, смуглой и иметь такие глаза.

Она болтала дальше – про разумное отношение Семьи к сексу, – и Скол обнаружил, что стоит с бокалом и слушает, а Карл и Лилия разговаривают с кем-то еще. У рыжей вдоль век тянулись черные линии, зрительно продляя глаза.

– Вы намного более открытые, в сексуальном смысле. Вы получаете больше удовольствия…

Тут к его собеседнице подошла одна из иммигранток.

– А Хайнца разве не будет, Мардж?

– Он в Пальме, – повернулась к ней рыжая. – Обрушилось крыло отеля.

– Прошу прощения, – произнес Скол и отошел.

Он направился в другой конец комнаты, кивнул сидящим и отпил виски, разглядывая картину на стене, – коричневые и красные мазки на белом фоне. Виски на вкус лучше, чем у Хассана, не такой горький и обжигающий. Картина примитивна. Интересно потаращиться несколько мгновений, но никакой связи с действительностью. В нижнем углу характерная для Карла (нет, Аши!) «А» в кружочке. Любопытно: это одно из плохих полотен на продажу или, поскольку висит в гостиной, работа «для души», о которой он говорил с таким удовлетворением? Неужели Карл больше не пишет прекрасных мужчин и женщин без браслетов, как когда-то в академии?

Скол повернулся к соседям: трое мужчин и женщина, все иммигранты. Говорили о мебели. Послушал несколько минут, прикладываясь к виски, и отошел.

Лилия подсела к горбоносой Джулии. Они курили и разговаривали, точнее, Джулия говорила, а Лилия слушала.

Скол вернулся к столу и налил себе еще. Зажег сигарету.

Ему представился мужчина по имени Ларс, директор школы для детей иммигрантов в Нью-Мадриде. Его привезли на Свободу ребенком, и он прожил на острове сорок два года.

Подошел Аши, ведя за руку Лилию.

– Пойдем, покажу мастерскую, Скол.

Они вышли из гостиной в коридор с картинами.

– Знаешь, с кем ты сейчас разговаривала? – спросил Карл.

– С Джулией.

– С Джулией Констанса, двоюродной сестрой генерала. Терпеть его не может. Одна из учредителей Службы помощи иммигрантам.

Мастерская была просторной и светлой. На одном мольберте стояло незаконченное изображение местной женщины с котенком, на другом – сине-зеленая мазня. Вдоль стен – еще полотна: оранжево-коричневые, сине-лиловые, черно-фиолетовые, оранжево-красные…

Карл объяснил, чего добивается, указывая на особенности композиции, контрастность и тонкие оттенки цвета.

Скол отвернулся и пил виски.


– Эй вы, железяки! – сказал он достаточно громко, чтобы его слышали. – Хватит трепаться про мебель. Послушайте минуту! Знаете, что нам надо? Драться! Это я не ругаюсь. Драться в буквальном смысле. Драться с Уни! Потому что во всем виноват Уни! В том, что тупари такие, как есть, потому что им не хватает пищи, пространства, связи с внешним миром; в том, что чучела такие, потому что их одурманивают ЛПК и накачивают транквилизаторами; в том, что мы такие, потому что Уни согнал нас сюда, чтобы не мешали! Виноват Уни – он заморозил мир, чтобы ничего не менялось. Нужно бороться! Оторвать от стула свою глупую избитую задницу и драться!

Аши улыбнулся и потрепал его по щеке.

– Брат, ты маленько перебрал. Слышишь меня, Скол?

Конечно, он перебрал, конечно, конечно! Но алкоголь не отупил, а освободил. Дал волю всему, что копилось долгие месяцы. Виски – это здорово! Виски – это восхитительно!

Он отвел руку Аши.

– Я в порядке. Я понимаю, что говорю. – Посмотрел по сторонам на оборачивающихся с улыбкой гостей. – Нельзя смиряться, нельзя приспосабливаться к тюрьме! Аши, ты рисовал товарищей без браслетов, таких красивых! А теперь – какие-то цвета, просто мазня!

Его пытались усадить, Аши с одной стороны, взволнованная и смущенная Лилия – с другой.

– И ты тоже, любимая. Смиряешься, приспосабливаешься.

Он сел, потому что так было легче и удобнее, можно развалиться.

– Нужно драться, а не приспосабливаться. Драться, драться, драться! Драться надо, – сказал он сидящему рядом сероглазому безбородому мужчине.

– Господи, до чего же ты прав! – ответил тот. – Полностью с тобой согласен! Бороться с Уни! С чего начнем? Поплывем на лодках, прихватив до кучи армию? Но море, возможно, отслеживают со спутника, и нас будут поджидать врачи с ЛПК. У меня идея получше: возьмем самолет – говорят, на острове есть один, который даже может летать, – и…

– Боб, не дразни, – произнес кто-то. – Он новенький.

– Оно и видно, – отозвался мужчина и встал.

– Есть какой-то способ, есть. Должен быть.

Скол подумал о море и острове. Мысли путались.

На место мужчины села Лилия. Взяла его за руку.

– Нужно бороться, – сказал он ей.

– Знаю, знаю, – грустно поглядела она.

Аши поднес к его губам теплую чашку.

– Это кофе. Выпей.

Кофе был очень горячим и крепким; он сделал глоток и оттолкнул.

– Производство меди. В 91766. Ее же как-то доставляют на берег. Значит, есть суда или баржи. Можно…

– Все это уже было, – перебил Аши.

Скол посмотрел, думая, что он шутит, смеется над ним, как тот сероглазый без бороды.

– Все, что ты говоришь, о чем думаешь – «драться с Уни», – говорено-переговорено. Пытались раз десять. – Он снова поднес к его губам кофе. – Выпей еще.

Скол отстранил чашку, потряс головой.

– Неправда.

– Правда, брат. Давай, выпей…

– Неправда!

– Правда, – подала голос женщина на другом конце комнаты. – Правда.

Джулия. Джулия, кузина генерала.

– Каждые пять-шесть лет группа тебе подобных – иногда всего два-три человека – отправляется взрывать Уникомп. На лодках, субмаринах, на постройку которых уходят годы; на тех самых баржах. Они берут с собой оружие, взрывчатку, противогазы, химические бомбы, приборы. У них есть план, который, конечно же, сработает. И они никогда не возвращаются. Я финансировала две последние экспедиции и теперь содержу семьи их участников, так что я знаю, о чем говорю. Надеюсь, ты достаточно трезв, чтобы понять это и избавить себя от бесполезных мук. Принять и приспособиться – единственное, что можно сделать. Будь благодарен за то, что имеешь: красавица жена, ребенок и немного свободы, которой в будущем, мы надеемся, станет больше. Добавлю, пожалуй, что ни при каких обстоятельствах впредь не стану финансировать подобные предприятия. Я не так богата, как некоторым кажется.

Горбоносая Джулия смотрела на него своими маленькими черными глазами.

– Они никогда не возвращаются, – продолжил Аши. – Может быть, добираются до берега, может, до 001. Может быть, даже проникают в купол. Но не более, потому что они пропадают, все до единого. А Уни исправно работает.

Скол снова взглянул на Джулию.

– Мужчины и женщины, точно такие же, как ты. Сколько я себя помню, – добавила она.

Он посмотрел на Лилию. Она с состраданием сжала ему руку.

Аши протянул чашку. Скол отстранил его руку и покачал головой.

– Не надо кофе.

Он сидел без движения. На лбу внезапно выступила испарина, он наклонился, и его стало рвать.


Скол лежал в постели рядом со спящей Лилией. За занавеской на другой половине храпел Хассан. Во рту было кисло, и он вспомнил, как его тошнило. Иисус и Уэй! Да еще на ковер – первый за полгода!

В памяти всплыли слова той женщины, Джулии, и Карла, то есть Аши.

Скол еще полежал, потом встал и на цыпочках прошел за занавеску мимо спящих Ньюманов. Попил воды и, не желая тащиться в другой конец коридора, тихо помочился в раковину и тщательно смыл.

Лег на спину рядом с Лилией и натянул одеяло. Снова стало нехорошо, голова гудела. Он закрыл глаза, подышал какое-то время медленно и неглубоко, и дурнота прошла.

Не открывая глаз, размышлял.

Через четверть часа затрезвонил будильник Хассана. Лилия повернулась. Он погладил ее по голове.

– Как ты? – спросила она, садясь.

– Вроде ничего.

Зажегся свет, они сощурились. Хассан вставал, кряхтя, зевая и пуская газы.

– Поднимайся, Рия. Гиги, пора вставать!

Скол лежал на спине, касаясь рукой щеки Лилии.

– Прости, моя дорогая. Я сегодня позвоню ему и извинюсь.

Она взяла его руку и дотронулась до нее губами.

– Ты не мог иначе. Он понял.

– Попрошу его помочь с работой.

В ее взгляде мелькнуло удивление.

– Вся дурь из меня выветрилась, начисто. Как виски. Стану работящим и радостным железякой. Смирюсь и приспособлюсь. И когда-нибудь у нас будет квартира больше, чем у Аши.

– Такой мне не надо. А вот если бы две комнаты…

– Обязательно. Через два года. Две комнаты за два года. Обещаю.

Она улыбнулась.

– По-моему, надо переехать в Нью-Мадрид, поближе к богатым друзьям. Этот Ларс руководит школой. Ты знала? Вдруг ты сможешь там преподавать. И ребенок, когда подрастет, будет туда ходить.

– Что я могу преподавать?

– Что-нибудь. Не знаю. – Скол опустил руку ей на грудь. – Например, как отращивать такие красивые грудки.

– Надо одеваться, – улыбнулась она.

– Пропустим завтрак. – Он потянул ее вниз и накрыл своим телом, обнимая и целуя.

– Лилия! – позвала Рия. – Как вчера прошло?

Лилия высвободила рот.

– Потом расскажу!


Идя по туннелю в шахту, он вспомнил Уни и туннель дедушки Яна, по которому спускали блоки памяти.

Замер на месте.

Туннель, по которому спускали настоящие блоки памяти. А наверху муляжи, розовые и оранжевые кубики, к которым попадаешь через купол на лифте, и все думают, что это и есть Уни. Все, включая – а как иначе?! – мужчин и женщин, которые в прошлом отправлялись его взрывать. А Уни, настоящий Уни – на нижних этажах, и добраться к нему можно по туннелю дедушки Яна с той стороны Пика Любви.

Он никуда не делся – может быть, вход закрыт или даже замурован метровым слоем бетона, и все же он существует. Никто, тем более рациональный компьютер, не станет заделывать туннель целиком. И дедушка Ян говорил про место для новых блоков памяти, а значит, туннель еще понадобится.

Туннель в Уни.

За Пиком Любви.

Имея хорошие карты, человек с головой наверняка сможет рассчитать его точное или почти точное местоположение.

– Эй ты там! Пошевеливайся!

Скол торопливо зашагал вперед, все думая, думая…

Туннель.

Глава 6

– Если речь о деньгах, ответ отрицательный. – Джулия Констанса стремительно шла между гремящих станков и глядящих на нее женщин-иммигранток. – Если о работе, то можно поговорить.

Скол шагал рядом.

– Аши уже помог с работой.

– Значит, все-таки деньги.

– Сначала информация. Потом, может быть, и деньги.

Он отворил перед ней дверь.

– Нет, – сказала она, входя. – Отправляйся в «ПИ». Это их обязанности. Какая информация? О чем?

Винтовая лестница покачивалась под их весом.

– Мы можем где-нибудь присесть на пять минут?

– Если я сяду, половина острова завтра останется голой. Тебе это, может, и подходит, а мне нет. Какая информация?

Скол сдержался. Посмотрел на ее орлиный профиль.

– Те две операции против Уни, которые вы…

– Нет. – Она остановилась и повернулась к нему лицом, держась рукой за центральную ось лестницы. – Если речь об этом, я точно не стану слушать. Я раскусила тебя, как только ты появился в гостиной. Этот характерный неодобрительный взгляд. Нет. Меня больше не интересуют планы и расчеты. Поищи других спонсоров.

Пошла вверх.

Скол поспешно ее догнал.

– Они собирались идти через туннель? Просто скажите: хотели они идти через туннель в Пике Любви?

Джулия открыла дверь наверху лестницы; он придержал ее и вошел следом в большое чердачное помещение, где валялись кое-какие запчасти для станков. Сквозь дыры в остроконечной крыше выпорхнули птицы.

– Они входили вместе с остальными. – Джулия направилась к двери на другом конце. – С экскурсиями. По крайней мере, такой был план. Хотели спуститься на лифте.

– А потом?

– Нет никакого смысла…

– Просто ответьте. Пожалуйста!

Она кинула на него сердитый взгляд.

– Там вроде бы есть большое смотровое окно. Они собирались его разбить и бросить внутрь взрывчатку.

– Обе группы?

– Да.

– Может, им и удалось.

Джулия, уже взявшись рукой за дверь, озадаченно остановилась.

– Это не настоящий Уни, а макет для туристов. И возможно, ложная мишень для несогласных. Они спокойно могли его взорвать, и ничего бы не случилось, кроме того, что их схватили бы и вылечили.

Она смотрела на него в упор.

– Настоящий Уни ниже. На трех этажах. Я видел его раз, когда мне было десять или одиннадцать.

– Рыть туннель – это просто сме…

– Не надо ничего рыть. Он уже есть.

Джулия закрыла рот, быстро отвернулась и толкнула дверь в следующее, ярко освещенное помещение, где неподвижно стояли несколько станков с материей на рамах. На полу была вода, и двое мужчин возились с длинной трубой, которая лежала поперек остановленного конвейера с обрезками ткани, очевидно, оторвавшись от стены. Другой конец все еще крепился к стене, и рабочие пытались поднять трубу обратно. На лестнице у стены стоял иммигрант, готовый ее принять.

– Помоги им, – бросила Джулия и принялась подбирать куски материи с мокрого пола.

– Если я буду так расходовать свое время, ничего не изменится. Вам это, может и подходит, а мне нет.

– Помоги! Ну же! Потом поговорим! На наглости ты далеко не уедешь!


Скол помог закрепить трубу на стене, а затем вышел с Джулией на открытую огороженную площадку. Под ними, сверкая в лучах утреннего солнца, простирался Нью-Мадрид. Вдали синела полоска моря в точках рыбацких лодок.

– Что ни день, то новая напасть. – Джулия вытащила из кармана серого фартука сигареты, предложила Сколу, чиркнула обычной дешевой спичкой.

Закурили.

– Туннель там есть. Через него спускали блоки памяти, – произнес Скол.

– Не исключено, что в других группах, которые я не финансировала, о нем знали.

– Вы можете выяснить?

Джулия затянулась. При ярком солнечном освещении она выглядела старше: шея и лицо в сетке морщин.

– Да, наверно. Ты-то сам откуда знаешь?

Он рассказал.

– Я уверен, его не засыпали. Километров пятнадцать длиной. И он еще понадобится. Там предусмотрено место для новых блоков памяти, когда Семья вырастет.

– Я думала, у колоний свои компьютеры, – удивленно посмотрела она.

– Да, – подтвердил Скол. И вдруг понял: население Семьи увеличивается только в колониях; на Земле, где можно иметь максимум двоих детей, да и то не всем, оно, наоборот, уменьшается. Раньше он никак не соотносил данное обстоятельство со словами дедушки Яна. – Может, под оборудование для телеуправления.

– А может, твой дед – ненадежный источник информации.

– Прорыть туннель была его идея. Он существует, я знаю. Это реальный и, возможно, даже единственный способ добраться до Уни. Я хочу попробовать и прошу о помощи, насколько возможно.

– То есть тебе нужны мои деньги.

– Да. И помощь. Нужно подобрать команду с соответствующими навыками, раздобыть необходимую информацию, оборудование. Связаться с людьми, которые обучат нас тому, что мы не умеем. Надо подготовиться тщательно и не торопясь. Я хочу вернуться.

Она прищурилась на него сквозь сигаретный дым.

– Ты не полный дебил, надо сказать. Какую работу нашел тебе Аши?

– Мыть посуду в казино.

– Боже святый!.. Приходи сюда завтра без четверти восемь.

– В казино у меня свободно утро.

– Сюда приходи! Будет тебе свободное время.

– Хорошо, – улыбнулся он. – Спасибо.

Джулия отвернулась и поглядела на сигарету. Затушила ее о перила.

– Я не буду финансировать операцию. Не целиком. Ты понятия не имеешь, какие это деньги. Взрывчатка, например. В прошлый раз, пять лет назад, она встала мне в две с лишним тысячи. Одному богу известно, во сколько обойдется теперь. – Она сердито взглянула на окурок и швырнула его через перила. – Дам, сколько смогу, и познакомлю тебя с людьми, которые оплатят остальное, если польстишь им как следует.

– Спасибо. На большее я и не рассчитывал. Спасибо.

– Боже святый, ну вот я опять, – повернулась к нему Джулия. – Чем старше становишься, тем отчетливей видишь, что ничуть не меняешься. Когда-нибудь сам поймешь. Я у родителей единственный ребенок и привыкла получать желаемое, в этом вся беда. Пошли, работа не ждет.

Они спустились по ступенькам во двор.

– Нет, в самом деле. Я могу привести сколько угодно благородных мотивов, почему трачу время и деньги на таких, как ты: христианское желание помочь Семье, любовь к справедливости, свободе и демократии, – а истина в том, что я избалованный ребенок, не знавший ни в чем удержу. И меня сводит с ума, просто бесит, что я не могу поехать на этой планете куда захочу! Или за ее пределы! Ты не представляешь, как я ненавижу этот чертов компьютер!

– Еще как представляю! – засмеялся Скол. – Очень знакомое чувство.

– Настоящее чудовище из преисподней.

Обогнули здание.

– Да, чудовище. – Скол выбросил окурок. – Во всяком случае, в нынешнем виде. Хотелось бы выяснить, нельзя ли его перепрограммировать, а не уничтожать. Если бы Семья управляла им, а не наоборот, все было бы не так уж и плохо. А вы правда верите в рай и ад?

– Не трогай религию, иначе вернешься к своим тарелкам в казино. Сколько тебе платят?

– Шесть пятьдесят в неделю.

– Шутишь?

– Нет.

– Даю столько же. Но если кто-нибудь спросит, скажи, что пять.


Скол дождался, пока Джулия навела справки. Предположение, что участники предыдущих экспедиций знали о туннеле, не подтвердилось. Он принял окончательное решение и поделился планами с Лилией.

– Ты с ума сошел! Ни один из них не вернулся!

– Они не туда целились.

Лилия покачала головой, потерла лоб.

– Я… у меня просто нет слов. Я думала, ты успокоился. И мы наконец наладим жизнь.

Она развела руками, показывая на комнату, их комнату в Нью-Мадриде: стены, которые они покрасили, смастеренную им книжную полку, кровать, холодильник, изображение смеющегося ребенка, написанное Аши.

– Солнышко, я, может быть, единственный на всех островах, кто знает про туннель и настоящий Уни. Я просто обязан действовать. Как же иначе?

– Хорошо, действуй. Спланируй, организуй – отлично! И я тебе помогу! Только зачем отправляться самому? Пусть идут другие, у кого нет семьи.

– Я буду рядом, когда родится малыш. Подготовка займет много времени, и потом меня не будет, наверное, всего неделю.

Она широко раскрыла глаза.

– Неделю! Как у тебя все просто! Ты ведь можешь… уйти навсегда! Тебя могут поймать и вылечить!

– Мы научимся воевать. У нас будет оружие и…

– Пусть идут другие!

– Как я могу просить, а сам не делать?

– Попроси и все. Просто попроси.

– Нет. Я тоже должен.

– Ты хочешь. Не должен, а хочешь.

Скол помолчал секунду.

– Ладно, хочу. Да. Представить себе не могу, что Уни взорвут без меня. Я хочу сам бросить бомбу или дернуть рычаг или что там еще. Сам.

– Ты болен. – Лилия подняла с колен шитье, нашла иголку и принялась за работу. – Я серьезно. Ты помешался на Уни. Он не сослал нас сюда. Нам просто повезло. И Аши прав: Уни убил бы нас, как убивает в шестьдесят-два, он не стал бы разбрасываться лодками и островами. Мы от него сбежали, то есть уже победили. А ты в своем безумии хочешь вернуться и победить его еще раз.

– Он нас сюда сослал, потому что программировавшие его товарищи не могли оправдать убийство молодых.

– Ткань! Они оправдали убийство пожилых, они бы убили и младенцев. Мы сбежали. А теперь ты хочешь обратно.

– Как же наши родители? Через несколько лет их убьют. А Снежинка, Воробейка? Вся семья, если на то пошло!

Лилия яростно вонзала иглу в зеленую ткань – рукава платья, которые она переделывала в распашонку для малыша.

– Пусть другие идут. У кого нет семьи.

Позже, в постели, он сказал:

– Если все-таки что-нибудь случится, Джулия о тебе позаботится. И о ребенке.

– Большое утешение. Спасибо. Огромное спасибо. И Джулию поблагодари.

Так и пошло с той ночи: ее обида и его нежелание уступить.

Часть четвертая

Ответный удар

Глава 1

Дел было по горло, больше, чем за всю жизнь: Скол планировал, подбирал людей, занимался техническим оснащением, ездил в другие города, добывал информацию, объяснял, упрашивал, придумывал, решал… И трудился на фабрике, где Джулия, хоть и давала свободное время, следила за тем, чтобы он отрабатывал свои шесть с половиной долларов в неделю в качестве слесаря-ремонтника и инженера-технолога. Кроме того, у Лилии приближался срок и приходилось больше заниматься домом. Скол еще никогда так не выматывался и никогда не ощущал себя так остро: то испытывал отвращение ко всему на свете, то был абсолютно уверен в успехе. Иными словами, жил.

Его план, проект, напоминал сборку механизма, для которого нужно найти или сделать все детали, причем их форма и размер зависят от остальных.

Прежде чем определиться с численностью группы, нужно яснее представить конечную цель, а для этого необходимо понимать, как функционирует Уни и где у него слабое место.

Скол поговорил с Ларсом Ньюманом, другом Аши и директором школы. Ларс направил его к человеку в Андрейте, а тот – к своему знакомому в Манакоре.

– Я же видел, что для их мощной системы изоляции блоки как-то маловаты! – сказал Ньюбрук из Манакора.

Ему было семьдесят. В свое время он преподавал в технологической академии Семьи, а теперь сидел с маленькой внучкой.

– А ну-ка, не елозь! – сердито проворчал он, меняя подгузник. – Допустим, вы туда проникнете. Нужно будет искать источник питания. Реактор или, что более вероятно, реакторы.

– Их могут заменить достаточно быстро, так ведь? Я хочу вывести Уни из строя на приличное время, чтобы Семья пробудилась и могла решать, что с ним делать.

– Черт, да не дергайся ты! Тогда холодильная установка.

– Холодильная установка?

– Именно. Температура внутри блоков близка к абсолютному нулю; подними ее на несколько градусов, и цепи проводников – ну посмотри, что ты наделала, а? – выйдут из сверхпроводящего состояния. Память Уни будет стерта. – Он поднял плачущую девочку, прижал к плечу, похлопывая по спине. – Ш-ш, ш-ш-ш.

– Совсем?

Ньюбрук кивнул, успокаивая внучку.

– Даже если холодильную установку потом запустят, все данные придется вводить заново. Уйдут годы.

– Это мне и нужно.

Холодильная установка.

И резервная холодильная установка.

И запасная резервная, если таковая имеется.

Вывести из строя три холодильные установки. По двое на каждую, решил он: один закладывает взрывчатку, другой сдерживает товарищей.

Шестеро, чтобы нарушить систему охлаждения и противостоять подмоге, которую Уни призовет своим тающим, ослабевшим разумом. Смогут ли шестеро контролировать лифты и туннель? (Что там дедушка Ян говорил про другие шахты в дополнительном помещении?) Шесть – это минимум, а ему как раз и нужен минимум, потому что, если по пути кого-нибудь поймают, он все расскажет врачам и Уни устроит засаду в туннеле. Чем меньше народу, тем спокойнее.

Он и еще пятеро.

Светловолосый парень, управлявший патрульным катером «ПИ», Вито Ньюком, который, правда, называл себя Довером, слушал Скола, крася поручни, а потом, когда речь пошла про туннель и настоящие блоки памяти, красить перестал. Сидел на корточках с кистью в руке и щурился. В короткой бороде и на груди блестели белые крапинки.

– Это точно?

– Абсолютно.

– Да, пора уже снова потягаться с Уни, драка его возьми. – Довер Ньюком вытер о штанину измазанный большой палец.

Скол присел рядом.

– Ты с нами?

Довер, помолчав секунду, кивнул.

– Само собой.

Аши, как Скол и ожидал, отказался; он и спросил его только затем, чтобы не обидеть.

– Я просто считаю, что не стоит оно такого риска. Но чем смогу, помогу. Джулия со мной уже разговаривала, и я пообещал сто долларов. Если нужно, увеличу сумму.

– Отлично. Спасибо. Твоя помощь действительно нужна. Ты можешь попасть в библиотеку? Поищи там какие-нибудь карты ЕВР00001, доунификационные или более поздние. Чем крупнее масштаб, тем лучше; с топографическими данными.

Услышав про Довера Ньюкома, Джулия воспротивилась.

– Он нужен здесь, на катере.

– Ничего, нас повяжут – и уже не будет нужен.

– Боже святый, как ты берешься за дело при таком отсутствии уверенности?

– Проще простого: у меня есть друг, который за меня молится.

Джулия смерила его холодным взглядом.

– Больше не привлекай никого из «ПИ». И с фабрики. И никого с семьей, которую мне потом придется содержать.

– Как вы беретесь за дело при таком отсутствии веры?

Они с Довером переговорили с тридцатью или сорока иммигрантами, однако желающих участвовать в операции против Уни больше не нашлось. Переписали из архива «ПИ» имена и адреса мужчин и женщин от двадцати до сорока, которые прибыли на Свободу за последние несколько лет, и обзванивали каждую неделю по семь-восемь человек. Изъявил желание присоединиться сын Ларса Ньюмана, но он родился на Свободе, а Скол искал только тех, кто вырос в Семье, привык к сканерам, аллеям, медленному шагу и довольной улыбке.

Он нашел в Польенсе компанию, готовую произвести динамитные бомбы с механическими взрывателями быстрого и замедленного действия. Нашел еще одну, в Кальвии, которая могла изготовить респираторы, но не гарантировала защиту от ЛПК, если не получит образец этого вещества для испытания. Лилия, работавшая в иммигрантской клинике, разыскала доктора, который знал формулу, и тут выяснилось, что ни одно химическое предприятие не может его синтезировать, поскольку основной компонент, литий, на острове не видели уже больше тридцати лет.

Каждую неделю Скол давал в «Иммигранте» короткое объявление о покупке комбинезонов, сандалий и дорожных сумок. Однажды получил ответ от женщины в Андрейте и вечером, через несколько дней, поехал посмотреть на две сумки и сандалии. Сумки оказались обтрепанными и старомодными, а сандалии подошли. Женщина и ее муж, Ньюбриджи, поинтересовались, зачем ему. Молодые, чуть за тридцать, они обитали в крохотном убогом подвале с крысами. Скол объяснил, и они попросились в группу – собственно, даже настаивали. Хотя внешне они ничем не выделялись (что было плюсом), их отличала какая-то нервозность, взведенность, которая его немного тревожила.

Неделю спустя Скол снова наведался к Ньюбриджам вместе с Довером, и на сей раз те показались спокойнее и, возможно, подошли бы. Их звали Джек и Рия. Двое их детей умерли во младенчестве. Джек работал ассенизатором, а Рия – на фабрике игрушек. Они уверяли, что здоровы, и вроде бы не обманывали.

Скол решил их взять, по крайней мере, предварительно и посвящал в подробности постепенно созревающего плана.

– Почему только холодильники? Взорвать его весь к черту! – предложил Джек.

– Давайте расставим точки над «и» – руковожу операцией я. Если вы не готовы беспрекословно подчиняться, забудьте о своем участии.

– Нет, ты абсолютно прав. В таком деле должен быть главный, без этого никак.

– Мы можем вносить предложения? – спросила Рия.

– Чем больше, тем лучше. Но решения принимаю я, и вы должны быть готовы их выполнять.

– Я готов.

– И я.

Определить, где находится вход в туннель, оказалось сложнее, чем Скол предполагал. Он раздобыл три карты центральной Евр большого масштаба и подробнейшую доунификационную топографическую карту «Швейцарии», на которой аккуратно отметил Уни. Однако с кем бы он ни советовался – бывшими инженерами, геологами, горными инженерами из местных, – все отвечали, что для хоть сколько-нибудь достоверного прогноза требуется больше данных. Аши увлекся этой задачкой и периодически сидел в библиотеке, выписывая из энциклопедий и трудов по геологии все, что находил про «Женеву» и горы «Юра».

Две лунные ночи подряд Скол и Довер выходили на катере «ПИ» в море к западу от ЕВР91766 и наблюдали за баржами с медью. Выяснилось, что идут они через равные интервалы в четыре часа двадцать пять минут. Низкие и плоские темные махины размеренно двигались на северо-запад со скоростью тридцать километров в час, и катер качало на поднятых ими волнах, вверх-вниз, вверх-вниз. Три часа спустя появлялась баржа с другой стороны, порожняя и оттого сидящая выше.

Довер рассчитал, что баржи, идущие в Евр, при неизменной скорости и направлении, достигают ЕВР91772 за шесть с небольшим часов.

На следующую ночь он притерся катером к барже и пошел с той же скоростью, а Скол забрался на борт и несколько минут удобно сидел на деревянных ящиках с плотно уложенными медными слитками. Потом перелез обратно.

Лилия нашла для группы еще одного члена, санитара по имени Ларс Ньюстоун, который называл себя Базз. Ему было тридцать шесть, как и Сколу. Ненормально высокий, тихий и, по-видимому, неглупый, он жил на острове девять лет, а в клинике работал три года и за это время приобрел некоторые познания в медицине. Состоял в браке, но жил с женой отдельно. Захотел участвовать, так как всегда считал, что «нужно что-то делать, хотя бы попытаться, неправильно это – без борьбы отдать мир Уни».

– Подходит, как раз то, что нужно, – заявил Скол Лилии, когда Базз вышел из комнаты. – Я бы вместо Ньюбриджей предпочел двоих таких, как он. Спасибо тебе.

Лилия молча мыла чашки в раковине. Скол обнял ее за плечи и поцеловал в затылок. Она была на седьмом месяце, большая и неповоротливая.

В конце марта состоялся званый ужин, на котором Скол, уже четыре месяца вынашивавший план, представил его гостям, богатым местным, каждый из которых, по словам Джулии, мог раскошелиться минимум на пятьсот долларов. Скол раздал им копии сметы и показал свою карту «Швейцарии» с примерным изображением туннеля.

Присутствующие, неожиданно для него, особого рвения не обнаружили.

– Три шестьсот на взрывчатку?

– Совершенно верно, сэр. Если кто-то знает, где ее можно приобрести дешевле, я с удовольствием выслушаю.

– Что еще за «модернизация сумок»?

– Сумки, которые мы берем с собой, не рассчитаны на большой вес. Их придется распороть и укрепить металлическими рамами.

– Вы же не можете сами купить оружие и бомбы?

– Покупать буду я, – вмешалась Джулия, – и хранить до отъезда. У меня есть разрешения.

– Когда начнется операция?

– Пока не знаю. На изготовление респираторов потребуется три месяца с даты заказа. Кроме того, надо подобрать для группы еще одного человека и пройти подготовку. Надеюсь, к июлю-августу управимся.

– Вы уверены, что туннель именно здесь?

– Нет, он указан приблизительно, мы уточняем.

Пятеро под благовидными предлогами отказались, а семеро выписали чеки на общую сумму две шестьсот, меньше четверти от требуемых одиннадцати тысяч.

– Ублюдские тупари, – отрезала Джулия.

– Хотя бы что-то – можно начинать заказывать. И работать с капитаном Голдом.

– Через несколько недель повторим. И что ты так мямлил? Будь понапористей!

Родился ребенок, мальчик. Назвали Яном. Оба его глаза были карими.

Вечерами, по воскресеньям и средам, Скол, Довер, Базз, Джек и Рия собирались на пустующем чердаке фабрики и осваивали приемы борьбы. Тренером был армейский офицер, капитан Голд, улыбчивый коротышка, который явно их недолюбливал и получал удовольствие, глядя, как они мутузят друг друга на тощих матах.

– Дай ему! Дай! – подскакивал он перед ними в майке и армейских штанах. – Так его! Что ты ему рукой машешь?! Бей! Смотри, как надо! Господи боже, вы, железяки, безнадежны! А ну, Зеленый Глаз, врежь ему!

Скол замахнулся на Джека и тут же полетел навзничь.

– Неплохо! Уже похоже на что-то человеческое! Что разлегся, Зеленый Глаз, ты еще не помер! Сколько раз тебе говорить: нагибайся!

Джек и Рия учились быстрее всех, Базз отставал.

Джулия дала еще один званый ужин, на котором Скол говорил более уверенно; собрали три тысячи двести долларов.

Ребенок заболел, подхватил желудочную инфекцию и затемпературил, но все обошлось, и он снова был весел и жадно сосал грудь. Лилия немного оттаяла, радовалась малышу и с интересом слушала рассказы о сборе средств и постепенном оформлении плана.

Скол нашел шестого участника, рабочего с фермы недалеко от Сантани, который перебрался сюда из Афр незадолго до них с Лилией. Он был, на взгляд Скола, немного староват, сорок три года, но сильный, проворный и уверенный, что Уни можно одолеть. В Семье он занимался хроматомикрографией, и звали его Морган Ньюмарк, хотя он по-прежнему называл себя Карлом.

– Кажется, я уже сам могу найти этот чертов туннель, – сказал Аши, вручая Сколу двадцать страниц выписок из библиотечных книг.

Скол показывал их вместе с картами всем, с кем раньше консультировался, и трое решились набросать вероятное расположение туннеля. Как и следовало ожидать, получились три разные точки входа. Две на расстоянии километра друг от друга, а третья – в шести километрах в стороне.

– На крайний случай сойдет и это, – заявил Скол Доверу.

Компания, производящая респираторы, обанкротилась, не вернув восемьсот долларов аванса, и пришлось искать другую.

Скол снова беседовал с Ньюбруком, бывшим преподавателем технологической академии, о том, какой именно холодильной установкой скорее всего оборудован Уни. Джулия дала еще один ужин, принесший три тысячи. Базз попал в переделку с бандой местных и, хотя и удивил их своими навыками, вышел из нее с трещинами двух ребер и переломом голени. На всякий случай ему стали искать замену.

Как-то ночью Скола разбудила Лилия.

– Что?

– Скол!

– Да. Что?

В колыбели мирно посапывал Ян.

– Если ты прав и остров – тюрьма, в которую нас посадил Уни…

– Ну?

– И раньше здесь организовывались подобные операции…

– То что?

Она молчала, лежа на спине с открытыми глазами.

– То не логично ли, что Уни зашлет сюда других, «здоровых», товарищей, чтобы они предупреждали о готовящихся вылазках?

Он посмотрел на нее и ничего не сказал.

– И может быть, принимали в них участие, – продолжила Лилия. – Чтобы всех потом «вылечить» в Евр.

– Нет. – Он покачал головой. – Это… нет. Им была бы нужна терапия, так? Чтобы оставаться «здоровыми».

– Да.

– Думаешь, где-то здесь спрятан медцентр? – улыбнулся он.

– Нет.

– Никаких espions[19] тут нет, это точно. Чем идти на такое, Уни просто поубивал бы неизлечимых, как говорили вы с Аши.

– Откуда ты знаешь?

– Лилия, espiоns нет. Ты просто ищешь повод поволноваться. Спи давай. Ян скоро проснется. Спи.

Он поцеловал ее, и она повернулась на бок и немного погодя заснула.

Скол лежал без сна.

Не может быть. Без терапии…

Скольким он говорил о своем плане, туннеле, настоящих блоках памяти? Не сосчитать! Сотням! А каждый из них рассказал другим…

Даже объявление дал в «Иммигранте»: «Покупаю сумки, комбинезоны, сандалии…»

Кто-то из группы? Нет. Довер? Исключено. Базз? Немыслимо. Джек и Рия? Тоже нет. Карл? Он пока плохо его знает. Приятный, разговорчивый, выпивает больше, чем следовало бы, но не критично. Нет, Карл именно тот, кем кажется, работник с затерявшейся в глуши фермы…

Джулия? Он умом тронулся. Иисус и Уэй! Боже святый!

Лилия чересчур трепыхается, вот и все.

Не может быть никаких espions, никаких тайных пособников Уни, потому что им была бы нужна терапия.

Он не отступится.

В конце концов Скол уснул.

Прибыли бомбы: связки тонких коричневых цилиндров с черным посередине, обмотанные лентой. Их сложили в подсобке за фабрикой. На каждой была закреплена в лежачем положении маленькая металлическая рукоять, синяя или желтая. Синяя – у тридцатисекундных взрывателей, желтая – у четырехминутных.

Опробовали ночью в мраморном карьере: засунули бомбу в расщелину и дернули синюю рукоять при помощи пятидесятиметровой проволоки, укрывшись за грудой готовых блоков мрамора. Грянул оглушительный взрыв, и сквозь облако пыли они разглядели на месте расщелины дыру размером с дверь, из которой сыпалась каменная крошка.

С сумками полными камней ходили в горы – все, кроме Базза. Капитан Голд показал, как заряжать пулевое оружие и фокусировать лазерный луч; как выхватывать пистолет, целиться и стрелять – по планкам, приставленным к задней стене фабрики.

– Еще один званый ужин? – спросил Скол Джулию.

– Через неделю-другую.

Ужина так и не последовало. Она больше не заикалась о деньгах, и Скол не напоминал.

Он провел больше времени с Карлом и убедился, что тот не espion.

Нога Базза почти зажила, и он настоял на своем участии.

Прибыли респираторы, остальные пистолеты, инструменты, обувь, бритвы, целлофановый укрывной материал, обновленные сумки, часы, катушки прочной проволоки, надувной плот, лопата, компасы и бинокли.

– Врежь мне! – сказал капитан Голд.

Скол врезал и рассек ему губу.

Подготовку завершили только к ноябрю, ушел почти год, а потом Скол решил дождаться Рождества и пробираться к 001 в праздничный день, когда на велосипедных дорожках, аллеях, в автопортах и аэропортах царит наибольшее оживление, люди двигаются быстрее нормы, и даже «здоровый» товарищ может не сразу попасть браслетом на пластину сканера.

В последнее воскресенье перед началом операции перетащили все из подсобки на чердак, упаковали сначала основные, а потом дополнительные сумки (их распакуют, высадившись на суше). Присутствовали Джулия и Джон, сын Ларса Ньюмана, который должен был привести обратно в порт катер «ПИ», а также радостно-возбужденная Нелла, подружка Довера, двадцати двух лет и тоже светловолосая. Заглянули Аши и капитан Голд.

– Вы спятили, совсем спятили, – сказал Голд.

– Отвали, тупарь, – огрызнулся Базз.

Когда они ушли и сумки были обмотаны целлофаном и перевязаны, Скол попросил всех, кто не принадлежал к группе, выйти и посадил свою команду на матах.

– Я много думал, что будет, если одного из нас схватят. И вот мое решение: если кого-то, пусть даже одного, поймают, мы все разворачиваемся и идем обратно.

Последовали удивленные взгляды.

– После всего этого? – изумился Базз.

– Да. Как только одного из группы «вылечат» и врачам станет известно про туннель, у нас не останется шансов. Мы по-тихому быстро вернемся и найдем лодку. Собственно, хорошо бы присмотреть ее в самом начале, когда высадимся на берег.

– Иисус и Уэй! – возразил Джек. – Я понимаю, если поймают троих-четверых, но одного!

– Я так решил. И это верное решение.

– А если поймают тебя? – спросила Рия.

– Тогда главным становится Базз и он будет командовать. Пока же все так, как я сказал: если одного схватят, поворачиваем назад.

– Давайте постараемся, чтобы никого не схватили, – произнес Карл.

– Правильно. – Скол встал. – Это все. Выспитесь хорошенько. В четверг в семь.

– В вудверг, – поправил Довер.

– Вудверг, вудверг, вудверг, – повторил Скол. – В вудверг в семь.


Скол поцеловал жену, как будто отлучался на несколько часов кого-то повидать.

– Пока, любимая.

Она молча обняла его и прижалась щекой.

Он разнял ее руки и подошел к колыбели. Чмокнул Яна, который увлеченно ловил подвешенную на веревке пачку из-под сигарет.

Снова обнял и поцеловал Лилию, а потом вышел, не оглядываясь.

Внизу ждал Аши с мотоциклом, чтобы отвезти Скола на пирс в Польенсу.

Без четверти семь собрались полным составом в конторе «ПИ», и, пока подстригали друг другу волосы, подъехал грузовик. Джон Ньюман, Аши и человек с фабрики погрузили сумки и плот на катер, а Джулия достала бутерброды и кофе. Мужчины отрезали бороды и чисто побрились.

Надели муляжи браслетов. Скол прочитал на своем: Иисус АЮ31Г6912.

Он попрощался с Аши и поцеловал Джулию.

– Пакуйте чемоданы – скоро отправитесь смотреть мир.

– Будь осторожен. И попробуй молиться.

Он влез на катер, сел на палубе возле сумок. Рядом поместился Джон Ньюман и остальные: Базз, Карл, Джек и Рия. Непривычно было видеть их подстриженные волосы и одинаковые безбородые лица. Типичные представители Семьи.

Довер включил мотор, вывел катер из гавани и взял курс на далекий оранжевый отблеск в 91766.

Глава 2

В робких лучах занимающейся зари они скользнули с баржи в воду и принялись толкать прочь груженный сумками плот. Трое толкали, и трое плыли рядом, глядя на высокие черные скалы. Двигались медленно, метрах в пятидесяти от берега. Каждые десять минут менялись местами.

Когда 91772 остался далеко позади, вытащили плот на укромный песчаный пятачок, окруженный скалами. Размотали сумки, переоделись в комбинезоны и сунули в карманы пистолеты, часы, компасы и карты. Вырыли яму и сложили туда две пустые сумки, целлофан, сдутый плот, одежду со Свободы и лопату; засыпали и утрамбовали. С сумками на плече и сандалиями в руках пошли гуськом по узкой полоске пляжа. Небо светлело, их тени скользили впереди по основанию скал. Карл в хвосте процессии принялся насвистывать «Раса могучих». Остальные заулыбались, а Скол, шагающий первым, подхватил. Кое-кто последовал его примеру.

Вскоре набрели на лодку – старую синюю лодку, лежащую на боку в ожидании неизлечимых, которые сочтут себя везунчиками. Скол повернулся, идя задом наперед.

– Вот, на случай, если понадобится.

– Не понадобится, – отозвался Довер.

А Джек, после того как они ее прошли, швырнул камень – и промахнулся.

Перекладывали сумки с плеча на плечо. Не прошло и часа, как показался стоящий спиной сканер.

– Вот мы и дома, – произнес Довер.

Рия вздохнула, а Базз, проходя мимо, похлопал сканер по макушке.

– Здорово, Уни, как жизнь?

Он шел, не прихрамывая. Скол несколько раз оборачивался, чтобы проверить.

Пляж начал расширяться, попалась корзина для мусора, затем вышки для спасателей, громкоговорители, часы – 6:54 пятн. 25 дек 171 э. у. – и лестница, зигзагом уходящая вверх по крутому склону. На вертикальных опорах перилл были там и сям накручены красно-зеленые флажки.

Побросали сумки, сандалии, расстелили на песке комбинезоны и легли отдохнуть в лучах припекающего солнца. С подачи Скола обсудили, что надо сказать Семье, когда все закончится; прикидывали, остановится ли телетрансляция и какое время уйдет на ее возобновление.

Карл и Довер заснули.

Скол лежал с закрытыми глазами и думал о трудностях, поджидающих пробужденную Семью.

В восемь часов из динамиков донеслось «Иисус учил нас», и по зигзагообразной лестнице спустились двое спасателей в красных кепках и темных очках. Один подошел к находящейся неподалеку вышке.

– С Рождеством, – сказал он.

– С Рождеством.

– Если хотите, теперь можно купаться. – Полез наверх.

Скол, Джек и Довер немного поплавали, глядя на товарищей на лестнице, а затем снова легли.

В 8:22, когда вокруг было тридцать пять или сорок человек, все шестеро поднялись, оделись и повесили сумки на плечо.

Скол и Довер пошли первыми. Они улыбались, говорили «с Рождеством» и с легкостью проделали трюк со сканером наверху. Единственные товарищи поблизости в столовой стояли к ним спиной.

Подождали у фонтана Джека с Рией, а потом Базза и Карла.

На стоянке для велосипедов были заняты двадцать или двадцать пять ближайших ячеек. Взяли крайние шесть великов и положили сумки в корзины. Улыбаясь и переговариваясь, помедлили у начала велосипедной дорожки, пока рядом не осталось ни велосипедистов, ни машин, и группой проехали сканер, касаясь браслетами края, на случай если кто-то издалека увидит.

До ЕВР91770 двигались, сильно растянувшись, по одному и парами. Скол во главе, за ним Довер. Скол внимательно оглядывал встречных велосипедистов и проносящиеся время от времени машины.

Мы его взорвем. Взорвем.


Поодиночке пробрались в аэропорт и встретились у табло. Со всех сторон напирали товарищи. Зал ожидания в красно-зеленых бумажных гирляндах был полон, и шум голосов почти перекрывал рождественскую музыку. За стеклом медлительно разворачивались и ехали к взлетным полосам и терминалу огромные самолеты. Посадка и высадка производилась сразу по трем трапам.

Часы показывали 9:35. Следующий рейс в ЕВР00001 ожидался в 11:48.

– Не хочу болтаться здесь так долго, – сказал Скол. – Баржа либо истратила больше энергии, либо пришла с опозданием, и если разница существенна, Уни, возможно, уже сообразил, в чем дело.

– Полетели прямо сейчас в какой-нибудь ближайший к 001 город, а там доберемся на великах, – предложила Рия.

– Получится гораздо быстрее, если подождать нужного рейса, – заметил Карл. – Здесь не так уж трудно спрятаться.

– Нет. – Скол поглядел на табло. – Полетим до 00020, в 10:06. Это ближайшее, на что мы успеем, и оттуда всего пятьдесят километров до 001. Пошли, дверь там.

Они протиснулись сквозь толпу и сгрудились вокруг сканера. Дверь отворилась, и вышел товарищ в оранжевом. Извинившись, он протянул руку между Сколом и Довером, коснулся сканера – «да» – и зашагал дальше.

Скол незаметно достал из кармана часы и сверил с настенными.

– Самолет на шестой линии, – пояснил он. – Если будет несколько трапов, идите к тому, что в хвосте; становитесь ближе к концу очереди, но так, чтобы за вами было еще минимум шесть человек. Довер! – Он взял его за локоть, и они вошли в складское помещение.

– Сюда нельзя, – произнес товарищ в оранжевом.

– Уни дал добро, – ответил Скол. – Мы из дизайнерской службы аэропорта.

– Три тридцать семь А, – добавил Довер.

– Это крыло в будущем году расширят, – пояснил Скол.

– А-а, теперь вижу, почему ты говорил про потолок. – Довер задрал голову.

– Да. Можно запросто поднять на метр.

– Полтора.

– Если только не помешают кабели.

Товарищ отвернулся и вышел.

– Да, кабели, – сказал Довер. – Навозимся.

– Пойдем покажу, куда они ведут. Это интересно.

– Еще бы.

Они вошли в следующее помещение, где товарищи в оранжевом, двигаясь быстрее обычного, наполняли контейнеры макси-кейками и напитками.

– Три тридцать семь А? – переспросил Скол.

– Почему нет? – Они расступились, пропуская рабочего с тележкой, и Довер указал на потолок: – Видишь, как идет проводка?

– Придется все менять. И здесь тоже.

Они сделали вид, что коснулись сканера, и очутились в комнате, где на крючках висели комбинезоны. Никого. Скол закрыл дверь и указал на шкаф, в котором хранилась оранжевая униформа.

Надели накладки для обуви и рабочие комбинезоны поверх своих желтых. Разорвали карманы, чтобы можно было засунуть руку во внутренние.

Вошел товарищ в белом.

– Здравствуйте, – приветствовал он. – С Рождеством.

– С Рождеством.

– Меня прислали из 765, на подмогу.

Лет тридцать на вид.

– Хорошо, нам не помешает, – ответил Скол.

Товарищ, снимая комбинезон, посмотрел на Довера, который застегивал свой.

– Зачем вам два?

– Так теплее, – ответил Скол, подходя ближе.

Тот в недоумении повернулся.

– А зачем теплее?

– Прости, брат. – Скол ударил его кулаком в живот.

Товарищ согнулся, охнул, и тут Скол врезал еще раз, снизу в челюсть. Товарищ рухнул. Довер подхватил его под руки и опустил на пол, словно спящего.

Глядя на него сверху, Скол произнес:

– Иисус и Уэй, получилось.

Они разорвали комбинезон, связали товарища по рукам и ногам и затянули рукав узлом у него между зубов. Подняли и сунули в шкаф с полотером.

Часы перешли с 9:51 на 9:52.

Обернули сумки оранжевыми комбинезонами, проследовали мимо контейнеров с питанием. Нашли полупустую картонную коробку с полотенцами и положили туда сумки. Неся ее вдвоем, вышли через дверной проем на летное поле.

На шестой линии стоял большой самолет, по двум трапам спускались пассажиры. Товарищи в оранжевом ждали у каждого трапа с тележкой контейнеров.

Скол и Довер двинулись налево, по диагонали через поле, обогнули медленно движущийся автомобиль техобслуживания и подошли к ангарам с плоской крышей, которые вытянулись в ряд недалеко от взлетных полос.

Внутри, под самолетом поменьше, возились рабочие, опуская черный квадратный контейнер. Скол и Довер прошагали с коробкой вглубь. Довер заглянул в боковую дверь и кивнул.

Вошли. Это был склад: стеллажи инструментов, ряды деревянных ящиков, черные металлические баки с надписью «Моторн. масло. Незагущ.».

– Идеально. – Скол опустил коробку.

Довер вытащил пистолет и, держа его за дуло, встал за дверью.

Скол присел, размотал сумку и достал бомбу с желтым четырехминутным взрывателем.

Раздвинул два бака и положил ее на пол между ними, рукоятью вверх.

– Сколько? – спросил Довер.

– Три минуты.

Не выпуская из рук часов, замотал сумку и закрыл коробку.

– Может, пригодится что-нибудь? – кивнул Довер в сторону стеллажей.

Тут дверь отворилась, и вошла женщина в оранжевом.

– Здравствуйте. – Скол взял с полки какой-то инструмент и сунул часы в карман.

– Здравствуйте. – Она подошла к противоположному краю стеллажа и посмотрела сквозь него на Скола. – А вы кто?

– Ли РП. Меня прислали из 765 на подмогу. – Он снова протянул руку и взял штангенциркуль.

– На день рождения Уэя было хуже.

В дверях появился еще товарищ.

– Мира, нашли. Он был у Ли.

– Я его спрашивала, и он сказал, что не брал.

– Все-таки брал, – ответил товарищ и вышел.

Женщина последовала за ним.

– Я же сразу его спросила.

Дверь медленно закрывалась. Бросив взгляд на Скола, Довер тихо прикрыл ее до конца. Скол опустил глаза на свою трясущуюся руку. Положил инструменты, выдохнул и показал Доверу.

– Что с вами, товарищ? – улыбнулся тот.

Скол глубоко вдохнул и вытащил из кармана часы.

– Меньше минуты.

Подошел к бакам, присел и оторвал липкую ленту от рукояти взрывателя.

Довер запихнул пистолет в карман – подальше, во внутренний – и ждал, взявшись за ручку двери.

– Десять секунд, – глядя на часы и не выпуская рукоять, произнес Скол.

Он ждал, ждал, ждал – а потом поднял рукоять вверх и выпрямился. Они вышли вместе с коробкой и закрыли за собой дверь.

Прошествовали через ангар.

– Спокойней, спокойней, – повторял Скол.

Зашагали через поле к самолету на шестой линии, где пассажиры один за другим становились на трапы.

– Это что? – спросил, поравнявшись с ними, товарищ с планшетом.

– Сказали принести сюда, – ответил Скол.

– Карл! – позвал сотрудник аэропорта, шедший по другую руку от того с планшетом.

– Что? – обернулся Карл.

Скол и Довер не остановились.

У хвостового трапа опустили коробку наземь. Скол встал напротив сканера и посмотрел на пульт управления трапом; Довер протиснулся сквозь очередь и остановился с противоположной стороны. Товарищи проходили между ними и касались браслетами.

К Сколу подошел мужчина в оранжевом.

– На этом трапе я.

– Меня сюда только что Карл прислал, – ответил Скол. – Я из 765, помогаю.

– Что тут у вас? – подошел товарищ с планшетом. – Что вы втроем здесь делаете?

– Я думал, это мой трап, – ответил мужчина.

Воздух сотряс страшный грохот.

Над ангарным крылом взметнулся огромный и все увеличивающийся столб черного дыма, сквозь который проглядывало пламя. На крышу и летное поле полился черно-оранжевый дождь. Из ангаров выскакивали товарищи. Они отбегали и останавливались.

Товарищ с планшетом широко раскрыл глаза и поспешил к месту происшествия. Второй бросился следом.

Пассажиры в очереди остолбенели, глядя на ангары. Скол с Довером тронули их за руки и подтолкнули вперед.

– Проходим, не останавливаемся. Опасности нет. Самолет ждет. Касайтесь и поднимайтесь. Двигаемся, двигаемся.

Среди товарищей был Джек.

– Загляденье, – сказал он, устремив взор мимо Скола и якобы касаясь сканера.

Следом стояла Рия, такая же возбужденная, как при первой встрече, испуганный и серьезный Карл и ухмыляющийся Базз. Довер ступил на трап после Базза. Скол сунул ему замотанную сумку и повернулся к последним оставшимся в очереди семи или восьми товарищам, которые глядели на ангары.

– Проходим, проходим. Самолет ждет. Сестра!

– Сохраняйте спокойствие, – раздался в динамиках женский голос. – Произошла авария в ангарах, однако все под контролем.

Скол подтолкнул товарищей.

– Пожалуйста, касайтесь и заходите. Самолет ждет.

– Просим улетающих пассажиров занять свои места в очереди, – продолжал голос. – Посадка продолжается. Рейсы отправляются согласно расписанию.

Скол сделал вид, что касается сканера, и с обмотанной сумкой под мышкой последним встал на трап. Черный, коптящий дым над ангарами все еще валил, но огня видно не было.

– Все сотрудники, кроме категорий сорок семь и сорок девять, возвращаются к выполнению своих обязанностей, – объявил в динамике женский голос. – Все сотрудники, кроме категорий сорок семь и сорок девять, возвращаются к выполнению своих обязанностей. Ситуация под контролем.

Скол ступил на борт, и за ним опустилась дверь.

– Рейсы отправляются сог…

Товарищи неловко переминались, глядя на полный салон.

– В праздники пассажиров больше, – пояснил Скол. – Попросите товарищей с детьми потесниться. Ничего не поделаешь.

Товарищи двинулись по проходу, глядя по сторонам.

Пятеро членов группы расположились в последнем ряду около автоматов с напитками. Довер убрал с соседнего сиденья обмотанную сумку, и Скол сел.

– Неплохо, – заметил Довер.

– Не говори гоп…

Салон наполнили голоса: товарищи обсуждали взрыв, новость шла по рядам. Часы показывали 10:06. Самолет стоял.

10:06 превратилось в 10:07.

Шестеро переглянулись.

Самолет тронулся, аккуратно повернул и стал набирать скорость. Свет в салоне приглушили, загорелись экраны.

Посмотрели «Жизнь Христа» и прошлогодний выпуск «Трудовые будни Семьи». Напились чаю и колы, а поесть не смогли: из-за раннего времени на борту не было макси-кейков, и, хотя в сумках лежали завернутые в фольгу круглые ломтики сыра, достать его было нельзя – могли заметить товарищи, подходящие к автоматам за напитками. Скол и Довер взопрели в двойных комбинезонах. Карл все время норовил задремать, и Рия с Баззом с обеих сторон пихали его локтями.

Полет длился сорок минут.

Когда на экранах появилась надпись ЕВР00020, Скол и Довер встали с мест и нажали кнопки автоматов, спуская чай и колу. Самолет приземлился и подъехал к терминалу. Товарищи начали один за другим выходить. Когда в ближайшую дверь вышли несколько десятков, Скол и Довер вынули из автоматов пустые контейнеры, поставили их на пол и подняли крышки. Базз запихнул туда обмотанные сумки, и все шестеро двинулись к выходу.

– Пропустите, пожалуйста! – попросил Скол, прижимая контейнер к груди.

Остальные прошли следом. Довер, с другим контейнером, сказал пожилому товарищу:

– Лучше подождите, пока я спущусь.

Тот в недоумении кивнул.

Внизу Скол сделал вид, что прислоняет запястье к сканеру, а потом встал, загородив его от находящихся в зале ожидания. Мимо проследовали Базз, Карл, Рия и Джек. Довер наклонился к сканеру и дал знак ждущему наверху товарищу.

Четверо направились в зал ожидания, а Скол с Довером пересекли летное поле и вошли в складские помещения. Поставив на пол контейнеры, вынули сумки и протиснулись между рядами ящиков. Сняли на свободном пятачке у стены оранжевую форму и накладки для обуви.

Вышли со склада с сумками на плече. Остальные уже поджидали возле сканера. Аэропорт покинули по двое – было почти так же людно, как в 91770 – и снова встретились на велосипедной стоянке.

В полдень крутили педали к северу от 00018. Съехали с дорожки и подкрепились сыром у реки Свобода, в долине, окруженной заснеженными горными вершинами, которые взмывали на умопомрачительную высоту. Сверились с картами. К ночи, по их подсчетам, должны доехать до лесопарка в нескольких километрах от входа в туннель.


В начале четвертого, на подступах к 00013, Скол заметил, что встречная девочка-подросток вглядывается в лица следующих на север велосипедистов, включая его собственное, с выражением озабоченности и товарищеского желания помочь.

Секунду спустя на глаза попалась пожилая женщина с цветами в корзине, которая так же тревожно всматривалась в окружающих. На дорожке и проходящей рядом автомобильной трассе не было ничего необычного; через несколько сот метров обе они сворачивали направо и исчезали за силовой подстанцией.

Скол съехал на траву и, оглянувшись, посигналил остальным.

Отвели велосипеды подальше. Это был последний отрезок пути перед городом: лужайка, дальше столы для пикников и лесистый холм.

– Если останавливаться каждые полчаса, мы так никогда не доедем, – пожаловалась Рия.

Сели.

– Я думаю, впереди проверяют браслеты. Телекомпы, медработники… Двое ехали с таким видом, словно пытались разглядеть больного. На лице написано желание помочь.

– Злость, – проворчал Базз.

– Иисус и Уэй, если беспокоиться о выражении лица всяких встречных и поперечных, лучше сразу повернуть домой, – заметил Джек.

– Проверка браслетов вполне возможна. Сейчас Уни, конечно, уже знает, что взрыв в 91770 не просто авария, и мог сообразить, что к чему. Это кратчайший путь из 020 в 001 – и первый крутой поворот за последние километров двенадцать.

– Ну ладно, проверяют они браслеты, – не унимался Джек. – А оружие на что?

– Вот-вот! – подхватила Рия.

– Если устроим пальбу, за нами погонится целая толпа, – заметил Довер.

– Так мы бросим назад бомбу, – настаивал Джек. – Шевелиться надо, а не в шахматы играть! Эти чучела все равно наполовину покойники – если и пришьем парочку, какая разница? Зато поможем остальным!

– Пистолеты и бомбы – на тот случай, когда без них действительно не обойтись, – возразил Скол и повернулся к Доверу. – Прогуляйся на холм, может, оттуда видно дорожку за поворотом.

– Хорошо.

Довер прошел по лужайке, поднял что-то, бросил в мусорную корзину и углубился в лесок. Некоторое время они глядели, как между деревьями мелькает его желтый комбинезон.

Скол достал карту.

– Вот дерьмо, – проворчал Джек.

Скол не ответил.

Базз начал было тереть голень, но поспешно убрал руку.

Джек рвал травинки. Рия сидела рядом и смотрела на мужа.

– Допустим, браслеты действительно проверяют. Что ты предлагаешь? – осведомился Джек.

Скол поднял глаза, помолчал секунду.

– Вернемся немного назад и возьмем восточнее.

Джек сорвал еще несколько травинок, швырнул их.

– Пойдем, – бросил он Рие и встал. Та подскочила с горящими глазами.

– Куда вы? – спросил Скол.

– Все туда же. – Джек поглядел на него сверху вниз. – В лесопарк около туннеля. Будем ждать вас там до утра.

– А ну сядьте, вы оба, – сказал Карл.

– Вы пойдете вместе со всеми, когда я дам команду. Мы так условились с самого начала, – добавил Скол.

– Я передумал. Подчиняться твоим приказам мне охота не больше, чем Уни.

– Вы завалите операцию, – произнес Базз.

– Это вы ее завалите! – огрызнулась Рия. – Останавливаются, поворачивают, объезжают… Решили что-то, так делайте!

– Сядьте и дождитесь Довера, – сказал Скол.

– Ты меня заставишь? – улыбнулся Джек. – На глазах у Семьи?

Он кивнул Рие, и они подняли велосипеды и поправили сумки в корзинах.

Скол встал, убирая карту в карман.

– Нельзя разбивать группу. Остановись и подумай минуту, Джек. Как мы узнаем, если…

– Стоять и думать – по твоей части. А я войду в туннель. – Он развернулся и повел велосипед к дорожке. Рия двинулась рядом.

Скол сделал шаг им вслед и остановился, играя желваками и сжав кулаки. Хотелось наорать на них, выхватить пистолет и вернуть, но мимо проезжали велосипедисты, а неподалеку в траве отдыхали товарищи.

– Ничего не поделаешь, – произнес Карл.

– Дракины дети, – добавил Базз.

На краю дорожки Джек и Рия сели на велосипеды.

– Пока! – Джек помахал рукой. – Увидимся у телевизора!

Рия тоже помахала, и они уехали.

Базз и Карл помахали им вслед.

Скол выхватил сумку из корзины и повесил ее на плечо. Другую швырнул Баззу на колени.

– Карл, останешься здесь. Базз, ты со мной.

Зашагал к леску и понял, что двигается быстро, сердито, ненормально. В драку! Направился вверх по холму, в сторону, куда ушел Довер. Черт их побери!

Его догнал Базз.

– Иисус и Уэй, не швыряйся сумками!

– Черт их возьми! Я при первой же встрече видел, что они не годятся! Закрыл глаза, потому что был так… Черт побери! Я сам виноват.

– Может, браслеты впереди не проверяют и они на самом деле дождутся в лесу.

Между деревьями мелькнул желтый комбинезон. Навстречу спускался Довер. Остановился, увидел их и подошел.

– Все верно. Врачи на земле, врачи в воздухе…

– Джек и Рия поехали вперед, – сказал Скол.

Довер посмотрел большими глазами.

– И ты не остановил?

– Как? – Он схватил Довера за руку. – Покажи, где.

Довер быстро повел их вверх по склону.

– Никаких шансов. Там целый медцентр и заграждения, чтобы нельзя было развернуться.

Они вышли из леска на скалистый гребень холма. Базз в хвосте, стараясь не отставать.

– Вниз! – сказал Довер. – А то увидят.

Они упали на живот и подползли к краю. Вдали простирался город: белые глухие стены зданий сверкали на солнце, поблескивали пересекающиеся рельсы, по автотрассам проносились машины. Перед городом река изгибалась и голубой узкой лентой текла дальше на север. Медленно шли прогулочные катера, а под мостами – длинная вереница барж.

Прямо под ними в окружении скал находилась полукруглая площадь, на которой разветвлялась велосипедная дорожка. Она выходила с севера из-за силовой подстанции, и одна ее часть заворачивала на эстакаду над автомобильной трассой и дальше по мосту вела в город, а другая пересекала площадь и шла вдоль изгибающегося восточного берега реки, где соединялась с дорогой. Перед развилкой стояли заграждения, разделяющие подъезжающих велосипедистов на три потока, каждый из которых проходил мимо группы медиков и необычного, низкого сканера. Над каждой группой висел лицом вниз товарищ в антиграве. На ближайшей стороне площади стояли две машины и вертолет. Покидающие город велосипедисты замедляли движение, чтобы посмотреть на тех, кто касался сканера, но врачи не давали им задерживаться.

– Вуд, Уэй, Иисус и Маркс, – выдохнул Базз.

Скол открыл сумку на боку.

– Они где-то там. – Нащупал бинокль, поднес к глазам, навел резкость.

– Да, – подтвердил Довер. – Видишь сумки в корзинах?

Скол обвел взглядом очередь и отыскал Джека и Рию: они медленно, бок о бок, крутили педали между деревянными ограждениями. Джек глядел вперед, его губы шевелились. Рия кивнула. Оба держали руль одной рукой, правую засунув в карман.

Скол передал бинокль Доверу и полез в сумку.

– Надо помочь им прорваться. Если переедут мост, то, может, и затеряются в городе.

– Будут стрелять около сканера, – сказал Довер.

Скол протянул Баззу бомбу с синей рукоятью.

– Дергай, как скажу. Целься в вертолет. Два зайца одним выстрелом.

– Брось до того, как начнут стрелять, – вставил Довер.

Скол забрал у него бинокль и снова нашел Джека и Рию. Пробежал глазами очередь – до группы около сканера оставалось человек пятнадцать.

– У них лазерные или пулевые? – спросил Довер.

– Пулевые. Не бойся. Рассчитаю точно.

Он смотрел за медленной вереницей велосипедистов, прикидывая скорость.

– Палить, наверно, будут в любом случае, – заметил Базз. – Забавы ради. Помнишь глаза Рии?

– Приготовься. – Скол подождал, пока до сканеров осталось пять человек. – Давай!

Базз дернул рукоять и незаметно метнул бомбу. Она стукнулась о камень, полетела вниз, отскочила от уступа и приземлилась рядом с вертолетом.

– Назад, – скомандовал Скол, еще раз взглянул в бинокль, на напряженных, но уверенных Джека и Рию в двух шагах от сканеров, и отполз к Баззу и Доверу. – Словно на танцы собрались.

Ждали, прижавшись лицом к камню. Утес сотрясло оглушительным взрывом. Лязгнул металл. Наступила тишина. Едко пахнуло взрывчаткой. Послышался гул голосов, сначала приглушенный, потом все громче.

– Те двое! – крикнул кто-то.

Осторожно подползли к краю.

Двое велосипедистов мчались к мосту. Остальные, опираясь ногой о землю, повернулись к накренившемуся вертолету, от которого валил дым, а потом – обратно, в сторону беглецов и бросившихся за ними медработников. Три антиграва сделали вираж и полетели следом.

Скол поглядел в бинокль на спины Джека и Рии. Они пригнулись и изо всех сил крутили педали, но словно бы ничуть не продвигались. Вдруг их почти скрыла мерцающая дымка – товарищ сверху направил на них цилиндр, из которого валил густой белый дым.

– Готовы! – произнес Довер.

Рия остановилась. Джек оглянулся через плечо.

– Только Рия, – поправил Скол.

Джек затормозил, выхватил оружие. Пистолет в его руке дернулся раз, другой.

Товарищ в воздухе обмяк (снова и снова раздался треск выстрелов) и уронил на землю дымящий цилиндр.

С моста во все стороны в ужасе уносились велосипедисты, бежали с выпученными глазами на ближайшие дорожки пешеходы.

Сидящая у велосипеда Рия тревожно повернула влажное, блестящее лицо. Сквозь дымку было видно, как над ней склоняются товарищи в медицинских комбинезонах.

Джек смотрел на жену. В мерцающем тумане его рот широко раскрылся, потом опять. (Скол услышал приглушенный крик: «Рия!») Поднял пистолет («Рия!») и выстрелил, еще, еще, еще…

Второй товарищ в воздухе обмяк и выпустил из рук цилиндр. На земле под ним появились красные брызги.

Скол опустил бинокль.

– Респиратор надень! – сказал Базз, который тоже наблюдал за происходящим.

Довер лежал, закрыв лицо руками.

Скол сел и посмотрел невооруженным глазом: за далеким вихляющим велосипедистом посередине узкого опустевшего моста гнался товарищ в антиграве; двое мертвых или умирающих медленно переворачивались в воздухе, их сносило в сторону; медработники шли шеренгой во всю дорогу. Один из них взял за плечи женщину в желтом рядом с брошенным велосипедом и повел ее обратно к площади.

Велосипедист притормозил, поглядел назад, а потом приподнялся над сиденьем и поднажал. Товарищ в воздухе быстро подлетел ближе и вытянул руку – велосипедиста коснулся толстый столб белого дыма.

Скол поднял бинокль.

Джек в серой маске наклонился влево и бросил на мост бомбу. Снова принялся крутить педали, но его повело, занесло, и он упал вместе с велосипедом. Приподнялся на одной руке. Его сумка, выпавшая из корзины, валялась рядом с бомбой.

– О Иисус и Уэй! – пробормотал Базз.

Скол опустил бинокль и плотно замотал ремешок.

– Сколько? – спросил Довер.

– Три.

Взрыв был ослепительным, громким и долгим. Рия, идущая от моста в сопровождении товарища с красным крестом, не обернулась.

Довер, наблюдавший за этой сценой, стоя на коленях, посмотрел на Скола. Тот убрал бинокль в сумку и сказал:

– Весь его запас. Он сидел рядом… Надо уходить. Хватит, Базз. Пошли.

Он не хотел туда смотреть, но не удержался.

Середина моста была черной и развороченной, покореженные перила торчали в стороны. Рядом с воронкой валялось велосипедное колесо и какие-то мелкие предметы, к которым медленно шли медработники. На мосту и в воде виднелись обрывки голубой материи.


Они рассказали Карлу о случившемся, проехали вчетвером несколько километров на юг и свернули в лесопарк. Нашли ручей, напились и помылись.

– Теперь домой? – спросил Довер.

– Нет, – ответил Скол. – Не все.

На него посмотрели с удивлением.

– Я говорил, что вернемся, на случай, если кого-то поймают, – чтобы он в это верил и так и рассказал. Что, вероятно, и делает сейчас Рия. – Скол взял сигарету, которую передавали по кругу, несмотря на опасения, что кто-то почует дым, затянулся и отдал ее Баззу. – Вернется один. Надеюсь, что только один. Взорвет парочку бомб по дороге на побережье и заберет лодку, чтобы все выглядело так, будто мы придерживаемся плана. Остальные спрячутся в лесу, постепенно проберутся к 001 и недели через две пойдут искать туннель.

– Дельно, – похвалил Довер.

– Никак не мог понять, почему надо так сразу сдаваться, – заметил Базз.

– А троих хватит? – усомнился Карл.

– Посмотрим, – ответил Скол. – Трое, шестеро… Может, достаточно одного, а может, не справиться и десятерым. Но после всего этого я, злость побери, намерен выяснить.

– Я за. Я просто так спросил.

– Я тоже с тобой, – произнес Базз.

– И я, – добавил Довер.

– Хорошо. У троих больше шансов, чем у одного, это точно. Карл, назад пойдешь ты.

– Почему я?

– Потому что тебе сорок три. Прости, брат, ничего другого я не придумал.

– Скол, – начал Базз. – Лучше я скажу правду: последние несколько часов у меня болит нога. Я могу вернуться или идти дальше, но я подумал, ты должен знать.

Карл отдал Сколу сигарету, от которой оставалась пара сантиметров. Тот ткнул ее в землю.

– Ладно. Тогда возвращайся ты. Только побрейся сперва. Всем не помешает – вдруг нарвемся на кого-нибудь.

Они побрились, и Скол с Баззом разработали кратчайший маршрут до побережья, около трехсот километров пути.

Базз взорвет одну бомбу в аэропорту 00015 и другую – недалеко от моря. Он взял себе еще две, про запас, а остальные отдал Сколу.

– Если повезет, завтра вечером будешь на корабле. При посадке убедись, что никто не подсчитывает пассажиров. Передай Джулии и Лилии, что мы будем прятаться недели две, а то и больше.

Базз попрощался со всеми за руку, пожелал удачи и укатил.

– Посидим пока тут, будем спать по очереди, – распорядился Скол. – Вечером проберемся в город за макси-кейками и комбинезонами.

– Макси-кейки, – повторил Карл.

– Долгими покажутся эти две недели, – добавил Довер.

– Нет. Я сказал про две недели на случай, если его поймают. Четыре-пять дней – и пойдем.

– Иисус и Уэй, – ухмыльнулся Карл. – Ну ты и ушлый.

Глава 3

Провели там два дня: спали, ели, брились, отрабатывали приемы борьбы, играли в слова, как в детстве, рассуждали о демократическом правительстве, сексе и пигмеях экваториального леса, – а на третий, в воскресенье, двинулись на север. Не доезжая 00013, поднялись на холм с видом на ту самую площадь. Мост был перекрыт и частично восстановлен. Вереницы велосипедистов сновали в обоих направлениях; ни врачей, ни сканеров, ни автомобилей. На месте, где стоял вертолет, – заново вымощенный розовый прямоугольник.

После полудня проехали 001, увидели вдалеке белый купол Уни рядом с Озером вселенского братства. Повернули в лесопарк за городом.

Следующим вечером, в сумерках, спрятали велосипеды среди деревьев в ложбине и с сумками на плечах прошли мимо сканера на дальней границе леса на травянистые склоны у Пика Любви. Шагали быстро, в ботинках и зеленых комбинезонах, с биноклями и респираторами на шее. Поначалу держали пистолеты в руке, но темнота сгущалась, склон делался все более каменистым и неровным, и пришлось убрать оружие в карман. То и дело останавливались, и Скол подносил к компасу фонарь, прикрывая его рукой.

Подошли к первому из трех предполагаемых входов в туннель, разделились, осторожно посветили фонарями. Ничего.

Направились в сторону второго, в километре к северо-востоку. Из-за вершины Пика Любви выплыл месяц. Двигались в его неверном свете по каменистому склону и тщательно осматривали основание горы.

Узкая полоска склона под ногами стала ровной, из чего напрашивался вывод, что они на дороге, старой и поросшей кустарником.

Позади она уходила в сторону леса, впереди сворачивала за изгиб горы.

Они переглянулись и достали оружие. Сошли с дороги и осторожно, придерживая сумки, двинулись друг за другом вдоль скалистой стены – впереди Скол, за ним Довер и Карл.

Перед поворотом остановились, прислушиваясь.

Ни звука.

Еще подождали, а потом Скол оглянулся на остальных и закрепил респиратор.

Карл и Довер последовали его примеру.

Скол поднял пистолет и шагнул вперед.

Перед ними расстилалась довольно большая и ровная площадка. Напротив, у основания отвесной стены, зиял большой полукруглый вход в туннель.

Судя по всему, совершенно неохраняемый.


Они опустили респираторы и посмотрели в бинокли: на вход, стену над ним, на склоны горы вокруг и овал неба.

– У Базза, наверно, все получилось, – заметил Карл.

– Или не получилось и его поймали, – отозвался Довер.

Скол снова перевел бинокль на вход в туннель. Его край поблескивал, внизу бледно зеленела полоска кустарника.

– Как лодки на пляже, – произнес он. – Совсем не замаскирован…

– Думаешь, он ведет обратно на Свободу? – спросил Довер.

Карл рассмеялся.

– Тут может быть сотня ловушек, которые мы увидим, только когда станет слишком поздно, – ответил Скол и опустил бинокль.

– Может, Рия ничего им не сказала, – предположил Карл.

– В медцентре все предельно откровенны, – возразил Скол. – А даже если и нет, разве вход не должны были бы по крайней мере как-то закрыть? Не зря же мы брали инструменты.

– Наверное, им до сих пор пользуются, – ответил Карл.

Скол внимательно всмотрелся в туннель.

– Всегда можно вернуться, – заметил Довер.

– Конечно. Рискнем, – произнес Скол.

Они оглянулись, надели респираторы и медленно двинулись по площадке. Дым не повалил, сирены не завыли, не появились в небе и товарищи в антиграве.

Подошли ко входу и посветили. Свет мерцал и искрился под высокими обшитыми пластиком сводами, сколько хватало взгляда, до самого конца, где, видимо, туннель заканчивался… нет, где он под углом уходил вниз. По дну были проложены два широких и плоских стальных рельса, а между ними – пара метров черного камня без покрытия.

Посмотрели назад, потом вверх на край отверстия. Шагнули внутрь, опустили респираторы и принюхались.

– Ну что, готовы? – спросил Скол.

Карл кивнул.

– Вперед, – улыбнулся Довер.

Помедлили мгновение и зашагали по гладкому черному камню между рельсами.

– Думаешь, воздух нормальный? – спросил Карл.

– Если что, есть маска. – Скол посветил на часы. – Без четверти десять. К часу ночи должны быть на месте.

– Уни уже проснется, – пошутил Довер.

– Мы его усыпим, – ответил Карл.

Туннель плавно пошел вниз. Они остановились и поглядели на поблескивающий пластик, исчезавший где-то далеко в кромешном мраке.

– Иисус и Уэй! – промолвил Карл.

Прибавив шагу, снова двинулись бок о бок между рельсами.

– Надо было захватить велики, – заметил Довер. – Так бы и скатились.

– Давайте без лишних разговоров, – произнес Скол. – И фонари по очереди. Сейчас ты, Карл.

Молча шли за лучом Карлова фонаря. Убрали в сумки бинокли.

Скол чувствовал, что Уни их подслушивает, фиксирует вибрацию шагов или температуру тела. Преодолеют ли они препятствия, которые он, несомненно, готовит, победят ли товарищей, справятся ли с ядовитыми газами? (Респираторы вообще помогают? Джек упал, потому что надел свой слишком поздно, или он просто бесполезен?)

Время для вопросов прошло. Теперь надо действовать. Они пойдут навстречу неизвестному и сделают все, чтобы добраться до рефрижераторов и их взорвать.

Сколько товарищей они ранят, убьют? Может, ни одного – довольно будет лишь пригрозить оружием. Защищаться от отзывчивых, бескорыстных товарищей, которые думают, что Уни в опасности?

Придется. Иного выхода нет.

Перенесся мыслями к Лилии – Лилии, Яну, их комнате в Нью-Мадриде.

В туннеле похолодало, однако воздух оставался по-прежнему хорошим.

Они все шли и шли под одетыми пластиком сводами, от которых отражался свет. Туннель и рельсы исчезали в кромешной тьме. Мы здесь. Мы его взорвем.


Через час остановились передохнуть. Сели на рельсы и съели на троих макси-кейк, пустив по кругу контейнер с чаем.

– Руку бы отдал за глоток виски, – проворчал Карл.

– Вернемся – поставлю тебе ящик, – пообещал Скол.

– Ты свидетель, – повернулся Карл к Доверу.

Посидели несколько минут и снова пошли. Довер шагал по рельсу.

– Ты, я смотрю, не дрейфишь, – заметил Скол, посветив на него.

– Да. А ты разве дрейфишь?

– Нет. – Скол направил луч фонаря вперед.

– Вшестером мне было бы спокойнее, – заметил Карл.

– И мне, – отозвался Скол.

Чудной этот Довер. Когда Джек стрелял, он закрыл лицо руками, а теперь, когда они сами вот-вот будут стрелять и, возможно, убивать, идет себе припеваючи. Может, это просто маска, чтобы скрыть волнение. Или возраст. Сколько там ему? Двадцать пять, двадцать шесть?

Перекладывали сумки с плеча на плечо.

– Ты уверен, что он где-нибудь кончается? – спросил Карл.

Скол посветил на часы.

– Одиннадцать тридцать. Половина, наверно, уже позади.

Под пластиковыми сводами стало чуть теплее.

Без четверти двенадцать снова остановились. Посидели всего минуту – волнение гнало вперед.

Вдали, в самом центре темного туннеля, блеснул свет, и Скол выхватил пистолет.

– Стой, – тронул его за руку Довер. – Это мой фонарь. Смотри! – Он несколько раз щелкнул фонарем, и отблеск вдалеке появлялся и исчезал. – Туннель заканчивается. Или что-то на рельсах.

Прибавили шагу. Карл тоже достал оружие. Мерцание, то чуть поднимаясь, то опускаясь, оставалось на том же расстоянии, маленькое и слабое.

– Удаляется, – произнес Карл.

Потом оно вдруг стало расти.

Остановились, закрепили респираторы, приблизились.

Перед ними был стальной диск – стена, доверху закрывавшая туннель.

Осмотрели, не трогая. Судя по всему, отрывается вверх: на металле тонкие вертикальные царапины, а снизу – выемки для рельсов.

Опустили респираторы. Скол поднес часы к фонарю Довера.

– Без двадцати час. Неплохо.

– Может, он еще продолжается с другой стороны, – заметил Карл.

– Было бы логично. – Скол убрал пистолет в карман, поставил сумку на камень и опустился на колено. – Посвети, Довер. Карл, не трогай!

– Думаешь, под напряжением? – спросил тот, разглядывая стену.

– Довер! Ну?!

– Стоять, – произнес тот. Он успел отойти в туннель на несколько метров и светил на них фонарем. В столбе света появился лазерный луч. – Без паники, вам не причинят вреда. Ваши пистолеты испорчены. Карл, брось оружие. Скол, покажи руки, а потом – за голову и вставай.

Скол уставился поверх света. Узкой полоской поблескивали стриженые светлые волосы.

– Это что, шутка? – спросил Карл.

– Брось оружие, Карл. Сумку на землю. Скол, покажи руки.

Скол показал пустые руки, поднял их за голову и выпрямился. Пистолет Карла загремел о камень, стукнулась сумка.

– Что все это значит? – Карл повернулся к Сколу. – Что он делает?

– Он espion[20].

– Кто-кто?

Лилия права. Espion в группе. Довер! Невозможно. Немыслимо.

– Руки за голову, Карл. Лицом к стене, оба.

– Дракин сын, – произнес Карл.

Держа руки за головой, повернулись лицом к стальной стене.

– Довер, – начал Скол. – Иисус и Уэй…

– Ублюдок недоношенный, – процедил Карл.

– Вам не причинят вреда.

Стена поехала вверх, открывая длинную комнату с бетонными стенами, в центре которой заканчивались рельсы. На другом конце виднелась двойная металлическая дверь.

– Шесть шагов вперед, – скомандовал Довер. – Кому сказано? Шесть шагов.

Они сделали шесть шагов.

Ремешки сумок бряцали сзади при ходьбе.

– Ты не бросил оружие, – сказал Довер снизу, сидя на корточках.

Скол и Карл переглянулись. Скол покачал головой.

– Хорошо. – Голос Довера снова донесся с нормальной высоты. – Теперь прямо.

Пересекли комнату. Створки стальной двери разъехались, за ними показались белые кафельные стены.

– Прямо и направо.

Повернули. Впереди протянулся длинный белый коридор с одиночной стальной дверью и сканером в конце. Правая стена была сплошь выложена кафелем, а в левой через равное расстояние, метров в десять, располагалось десять или двенадцать стальных дверей со сканерами.

Скол и Карл шли бок о бок, держа руки за головой. Довер! Первый человек, к которому он обратился! А почему нет? Так яростно ругал Уни в тот день на катере «ПИ»! И ведь именно он сказал им с Лилией, что Свобода – это тюрьма, в которую Уни разрешил им перебраться!

– Довер! – сказал Скол. – Как, злость побери, ты…

– Не останавливаемся.

– Ты же не одурманен, не проходишь терапию!

– Нет.

– Тогда как? Почему?

– Увидишь через минуту.

Дверь резко отъехала в сторону. За ней протянулся еще один коридор: шире, менее освещенный, с темными стенами без кафеля.

– Вперед.

Вошли и остановились, широко раскрыв глаза.

– Шагаем, шагаем.

Они подчинились.

На полу лежал золотистый ковер. Скол никогда в жизни не видал такого густого мягкого ворса. Стены были отделаны блестящим полированным деревом, по обеим сторонам пронумерованные (12, 11) двери с круглыми золотыми ручками. Между дверями висели картины, прекрасные, несомненно, доунификационные полотна: женщина со сложенными руками и мудрой улыбкой; город с окнами на холме под странным затянутым черными тучами небом; сад; полулежащая женщина; воин в доспехах. В воздухе чем-то приятно пахло; терпкий незнакомый аромат.

– Где мы? – спросил Карл.

– В Уни, – отозвался Довер.

За открытой двустворчатой дверью показалась просторная красная комната.

– Не останавливаемся.

Они вошли. Со всех сторон сидели товарищи. Люди. Улыбались, смеялись, вставали с мест, начинали аплодировать; молодые, старые, они поднимались с кресел, диванов, смеялись и хлопали – все до единого хлопали! Смеющийся Довер потянул его руку вниз. Скол и Карл ошеломленно переглянулись. А вокруг аплодировали: пятьдесят или шестьдесят мужчин и женщин, бодрые, живые, в шелковых, а не паплоновых комбинезонах, зеленых, золотых, синих, белых, лиловых; высокая красивая женщина, чернокожий мужчина, женщина, похожая на Лилию, мужчина с седой шевелюрой, за девяносто на вид; хлопали, хлопали, хлопали…

Скол повернулся к Доверу.

– Это не сон, – ухмыльнулся тот и обратился к Карлу: – Это на самом деле.

– Что? – спросил Скол. – Что, злость побери, это такое? Кто они?

– Программисты! – рассмеялся Довер. – Ты тоже им станешь! Видели бы вы свои лица!

Скол уставился на Карла, потом на Довера.

– Иисус и Уэй, что ты мелешь? Программисты умерли! Уни… он же работает сам по себе, у него нет…

Довер с улыбкой посмотрел куда-то мимо. В комнате воцарилась тишина.

Скол обернулся.

Упругой походкой к ним приближался мужчина в улыбающейся маске Уэя (что за наваждение?!) и красном шелковом комбинезоне со стоячим воротом.

– Ничто не работает само по себе, – раздался высокий звучный голос, причем улыбающиеся губы маски двигались, как настоящие.

Да маска ли это? Желтая кожа, туго обтягивающая острые скулы, узкие блестящие глаза, пучки седых волос на лоснящемся черепе…

– Ты, надо полагать, Скол с зеленым глазом. – Улыбнулся и протянул руку. – И чем, скажи на милость, тебе не угодило имя Ли?

Всколыхнулась волна смеха.

Протянутая ладонь была нормального цвета и молодой. Скол взял ее (я брежу!) и ощутил крепкое, на мгновение – до боли, рукопожатие.

– А ты Карл. – Он вновь с улыбкой протянул руку. – Вот если бы это ты надумал поменять имя, я бы понял. (Засмеялись громче.) Пожми. Не бойся.

Карл, выпучив глаза, подчинился.

– Вы… – начал Скол.

– Я Уэй. – В узких глазах заплясал огонек. – Отсюда и выше. – Он коснулся высокого воротника. – А ниже – несколько других товарищей, в основном, Иисус РЕ, чемпион 163-го по десятиборью. – Улыбнулся им обоим. – В мяч в детстве играли? Со скакалкой прыгали? «Погиб Иисус и Вуд. А Уэй и ныне тут». По-прежнему правда, как изволите видеть. Устами младенцев… Присаживайтесь. Утомились, я полагаю. И почему не воспользоваться эскалаторами, как нормальные люди?… Довер, рад тебя видеть. Отличная работа, за исключением той прескверной истории на мосту в 013.


Они сидели в глубоких удобных креслах, пили бледно-желтое искристое вино из бокалов, ели изумительное тушеное мясо, рыбу и непонятно что еще на тонких белых тарелках, которые, восхищенно улыбаясь, подносили молодые товарищи – сидели, пили, ели и… беседовали с Уэем.

С Уэем!

Сколько лет этой обтянутой желтой кожей голове, живущей и разговаривающей на гибком теле в красном комбинезоне, которое без труда потянулось за сигаретой, непринужденно скрестив ноги? Последний раз праздновали какую годовщину со дня его рождения? Двести шестую? Или двести седьмую?

Уэй умер, когда ему было шестьдесят, через двадцать пять лет после Унификации. За много поколений до строительства Уни, который программировали его «духовные преемники», почившие, естественно, в шестьдесят два. Так учили Семью.

И вот он сидит, пьет, ест, курит… Вокруг кресел толпятся мужчины и женщины, слушают его стоя, а он, кажется, не обращает на них внимание.

– Острова выполняли все эти функции. Сначала были оплотом первых неизлечимых. Потом, как ты выразился, «изоляторами», куда «сбегали», хотя в те дни мы еще не доходили до такой щедрости, чтобы предоставлять лодки. – Уэй с улыбкой затянулся сигаретой. – Потом, однако, я подыскал островам лучшее применение. Теперь они служат, прошу прощения, заповедниками, где могут проявить себя вожаки от природы, такие, как ты. Теперь мы подсовываем лодки и карты, а также даем «проводников», в данном случае – Довера. Они возвращаются вместе с товарищами и по возможности предотвращают кровопролитие и, естественно, – завершающий этап, уничтожение Уни, хотя обычно мишенью является экспозиция для туристов, и никакой настоящей опасности нет.

– Голова кругом: где я? – произнес Скол.

Карл, подцепив на золотую вилку кубик мяса, ответил:

– Спишь в парке.

Вокруг рассмеялись.

– Да, есть от чего прийти в замешательство, – улыбнулся Уэй. – Ты думал, что компьютер – неизменный, никому не подконтрольный повелитель Семьи, а на самом деле он ее слуга, подчиняющийся таким же, как вы, товарищам – предприимчивым, мыслящим и ответственным. Его цели и методы постоянно меняются в соответствии с решениями Верховного Совета и четырнадцати подкомитетов. Мы, как видите, живем в роскоши, однако лежащая на нас ответственность ее более чем оправдывает. Завтра вы начнете со всем этим знакомиться. А теперь… – он наклонился и затушил сигарету в пепельнице, – уже очень поздно, благодаря вашему пристрастию к туннелям. Вас проводят. Надеюсь, ваши комнаты послужат достаточной наградой за долгий путь.

Уэй улыбнулся и встал, они тоже поднялись. Пожал руку Карлу.

– Поздравляю, Карл.

Протянул руку Сколу.

– И тебя поздравляю. Мы давно уже подозревали, что ты рано или поздно придешь, и рады, что ты нас не разочаровал. То есть я рад. Все время забываюсь и говорю, как будто у Уни тоже есть чувства.

Он отвернулся, и вокруг сгрудились люди, тряся их за руку.

«Мои поздравления, не думал, что вы успеете до Дня Унификации»… «Ужасно, когда вот так входишь, а тут все сидят, да?»… «Поздравляю, вы освоитесь, не успеете огля…»… «Поздравляем»…


В просторной голубой комнате находились большая кровать с голубым бельем и горой подушек, стол, уставленный блюдами и графинами с крышками, темно-зеленые кресла и ваза белых и желтых хризантем на низком длинном столике.

– Очень красиво, – сказал Скол. – Спасибо.

Девушка лет шестнадцати в белом паплоне, которая его сюда привела, обычная на вид, показала ему на ноги:

– Садитесь, я сниму ваши…

– Ботинки, – улыбнулся он. – Спасибо, сестра. Я сам.

– Дочь.

– Дочь?

– Программисты – наши отцы и матери.

– А-а. Ладно. Спасибо, дочка. Можешь идти.

Она посмотрела удивленно и обиженно.

– Я должна остаться и за вами поухаживать. Мы обе. – Она кивнула в сторону двери за кроватью. Там горел свет и раздавался какой-то плеск.

Скол подошел.

В большой и мерцающей ванной комнате еще одна девушка в белом паплоне, присев на колени, набирала и помешивала рукой воду. Обернулась с улыбкой.

– Здравствуйте, отец.

– Здравствуй. – Скол оперся рукой о косяк и посмотрел на первую, которая убирала с кровати покрывало, потом опять на вторую – она снова улыбнулась, не вставая. – Дочка.

Глава 4

Скол закончил завтрак и сидел в постели. Потянулся за сигаретой. В дверь постучали, и одна из девушек открыла. Вошел Довер, улыбающийся, свежий и стремительный в желтом шелке.

– Как жизнь, брат?

– Неплохо, неплохо.

Вторая девушка зажгла ему сигарету, убрала поднос и спросила, не нужно ли еще кофе.

– Нет. Довер, кофе?

– Спасибо, не надо.

Довер с улыбкой сел в темно-зеленое кресло, скрестил руки на груди и вытянул ноги.

– Оправился от шока?

– Злость, нет.

– Старая традиция. Когда придет следующая группа, сам получишь удовольствие.

– Жестоко, очень жестоко.

– Погоди, еще будешь хохотать и хлопать вместе со всеми.

– И как часто приходят группы?

– Иногда по многу лет ни одной. А бывает, с интервалом в месяц. В среднем меньше человека в год.

– И ты все это время был на связи с Уни, дракин сын?

Довер, ухмыляясь, кивнул.

– Телекомп размером со спичечный коробок. Собственно, именно там я его и прятал.

– Паразит.

Девушка с подносом ушла, а другая заменила на тумбочке пепельницу, взяла комбинезон со спинки кресла и направилась в ванную, закрыв за собой дверь.

Довер посмотрел ей вслед, потом перевел вопросительный взгляд на Скола.

– Приятная ночка?

– Ага. Терапию они, надо думать, не проходят.

– Надеюсь, ты не в обиде, что я по дороге не намекнул. Правила железные: никакой помощи помимо того, о чем просят, никаких идей, ничего; по возможности оставаться наблюдателем и предотвращать кровопролитие. Не следовало бы даже говорить вам тогда на катере, что Свобода – тюрьма, но я торчал там уже два года, а никто и не почесался что-нибудь предпринять. Сам теперь понимаешь, хотелось ускорить события.

– Да уж, понимаю. – Скол стряхнул сигарету в чистую белую пепельницу.

– Уэю меня не закладывай, ладно? Вы с ним сегодня обедаете в час.

– Карл тоже?

– Только ты. Думаю, он приметил тебя как потенциальный материал для Верховного Совета. Где-то должна быть бритва, поищи – штуковина, похожая на фонарь. Вечером сходим в медцентр и начнем обезбораживание.

– Здесь есть медцентр?

– Здесь есть все: медцентр, библиотека, спортзал, бассейн, театр, даже сад, по которому никогда не скажешь, что он под землей. Я тебя потом проведу.

– И тут мы и живем?

– Все, кроме нас, бедных проводников. Меня пошлют на другой остров, правда, не раньше чем через полгода, спасибо Уни.

Скол затушил сигарету и тщательно раздавил ее в пепельнице.

– Что, если я не захочу остаться?

– Не захочешь?

– У меня жена и ребенок, если помнишь.

– Как у многих. Здесь тебя ждет долг гораздо более важный, Скол, – долг перед всей Семьей, включая товарищей на островах.

– Хорошенький долг. Шелковые комбинезоны и две девочки за раз.

– Только вчера. Сегодня, если найдешь хоть одну, считай, повезло. – Довер выпрямился в кресле. – Слушай, я знаю, из-за внешней роскоши все это может выглядеть… сомнительно. Но Семье нужен Уни. Вспомни Свободу! Нужны не получающие терапию программисты, чтобы им управлять, и… Уэй тебе объяснит лучше. Кроме того, раз в неделю мы тоже носим паплон. И питаемся макси-кейками.

– Да что ты? Целый день?

– Ладно, ладно. – Довер подошел к креслу, взял зеленый комбинезон Скола и ощупал карманы. – Здесь все?

– Да. Включая несколько снимков, которые я хочу оставить.

– Прости, всё, с чем пришел, изымается. Правила. – Он поднял с пола ботинки. – Сначала все немного сомневаются. Как только усвоишь правильный взгляд на вещи, останешься с гордостью. Это твой долг.

– Я запомню.

В дверь постучали, и вошла прежняя девушка с голубым шелковым комбинезоном и белыми сандалиями. Положила их на край кровати.

– Если хочешь паплон, это можно устроить, – улыбнулся Довер.

Девушка посмотрела вопросительно.

– Злость, нет. Надо думать, я заслужил шелк не меньше других.

– Безусловно. Безусловно, Скол. Увидимся без десяти час. – Он направился к двери с зеленым комбинезоном, перекинутым через руку, и ботинками. Девушка поспешила открыть перед ним дверь.

– А что случилось с Баззом?

Довер печально обернулся.

– Поймали в 015.

– И вылечили?

Довер кивнул.

– Снова правила?

Довер опять кивнул и вышел.


Подали тонкий бифштекс в слегка пряном темном соусе, маленькие золотистые луковки, ломтики желтого овоща, который не встречался на Свободе – «тыква», пояснил Уэй, – и прозрачное красное вино, не такое вкусное, как накануне. Ели золотыми ножами и вилками с тарелок с золотой каймой.

Уэй в сером шелке быстро резал бифштекс, отправлял его в морщинистый рот и, едва прожевав, глотал и цеплял вилкой следующий кусок; то и дело пригубливал вино и промокал желтой салфеткой рот.

– Бессмысленно уничтожать всю эту роскошь, раз она уже имеется, – пояснил он.

Просторная комната была изящно обставлена в доунификационном стиле и выдержана в теплых золотисто-белых тонах. В углу, возле передвижного сервировочного столика, стояли в ожидании два товарища в белом.

– Вначале, спору нет, кажется странно, но решения в конечном итоге должны принимать товарищи без терапии, и их жизнь не может и не должна состоять из макси-кейков, телепередач и картин вроде «Маркс за работой». – Уэй с улыбкой положил мясо в рот. – Или даже «Уэй обращается к химиотерапевтам».

– Почему Семья не может решать сама?

Уэй прожевал и сглотнул.

– Не способна. Не способна на разумные решения. Без терапии она, как ты имел возможность убедиться на острове, – сборище жадных, глупых и агрессивных существ, которые движимы в основном эгоизмом. Эгоизмом и страхом. – Он отправил в рот луковицы.

– Однако она как-то достигла Унификации.

– М-м-м, да. Но с каким трудом! И какой хрупкой оставалась Унификация, пока ее не подкрепили терапией! Нет, чтобы обрести воистину человеческий облик, Семье необходима помощь: терапия сегодня, генная инженерия – завтра. За Семью нужно решать. На тех, у кого есть средства и разум, возложена и ответственность. Увиливать от нее было бы преступлением против человеческой расы. – Он запустил в рот бифштекс и потряс свободной рукой.

– И часть этого долга, – продолжил Скол, – убивать товарищей в шестьдесят два.

– Ах, это… – Уэй улыбнулся. – Принципиальный вопрос, неизменно задаваемый таким вот грозным тоном.

Подошли два товарища: один с графином, другой, сбоку от Уэя, – с золотым блюдом.

– Ты видишь только часть картины. – Большой вилкой и ложкой Уэй приподнял истекающий соусом бифштекс. – И упускаешь, что неисчислимое множество товарищей умерли бы в значительно более молодом возрасте, если бы не мир, стабильность и благополучие, которые мы им обеспечиваем. Подумай на секунду о массах, а не отдельных единицах. – Он положил мясо себе на тарелку. – Мы добавляем гораздо больше лет к общей продолжительности жизни Семьи, чем забираем. Гораздо больше. – Полил бифштекс соусом и зачерпнул лука и тыквы. – Скол, тебе?

– Спасибо, не надо. – Скол отрезал кусочек от лежавшего в его тарелке мяса. Товарищ с графином наполнил его бокал.

– Кстати, – промолвил Уэй, кромсая бифштекс, – фактическое время смерти в настоящее время ближе к шестидесяти трем, и по мере постепенного уменьшения населения Земли продолжительность жизни будет расти. – Отправил мясо в рот.

Товарищи отошли.

– Вы включаете в свои подсчеты добавленных и отнятых лет тех, кому не позволили родиться?

– Нет, – улыбнулся Уэй. – Надо быть реалистами. Появись эти товарищи на свет – и прощай стабильность, благоденствие и в конечном итоге Семья как таковая. – Он пожевал тыкву и сглотнул. – Я не жду, что твое мнение изменится за один обед. Осмотрись, поговори с людьми, покопайся в библиотеке, особенно в разделах по истории и социологии. Несколько вечеров в неделю я провожу неформальные дискуссии – учитель всегда учитель. Приходи, спорь, доказывай.

– На Свободе у меня осталась жена с маленьким ребенком.

– Из чего я заключаю, что они не имели для тебя первостепенного значения, – улыбнулся Уэй.

– Я рассчитывал вернуться.

– Если нужно, им помогут. Довер говорит, ты об этом уже позаботился.

– Мне позволят уйти?

– Ты не захочешь. Поймешь, что мы правы и твой долг – здесь. – Он пригубил вино и вытер салфеткой рот. – Если ошибаемся в мелочах, ты нас поправишь, когда со временем войдешь в Верховный Совет. Кстати, тебя не интересуют архитектура и городское планирование?

– Бывали иногда мысли о том, чтобы проектировать здания, – ответил Скол после секундной паузы.

– Уни считает, что сейчас твое место в Архитектурном комитете. Загляни к ним. Познакомься с руководителем, Мадхиром.

– Я совсем не разбираюсь в…

– Захочешь – научишься. – Уэй отрезал кусочек бифштекса. – Времени предостаточно.

– Да, программисты, судя по всему, не умирают в шестьдесят два, – кинул на него взгляд Скол. – И даже в шестьдесят три.

– Особо ценных товарищей нужно сохранять как можно дольше. Для блага Семьи. – Уэй пожевал мясо, глядя на Скола глазами-щелочками. – Хочешь, скажу кое-что невероятное? Ваше поколение программистов почти наверняка будет жить вечно. Разве не фантастика? Мы, старики, рано или поздно умрем. Врачи говорят, может, и нет, но Уни утверждает, что да. А вы, молодые, по всей вероятности, не умрете. Никогда.

Скол положил в рот кусок бифштекса и медленно пожевал.

– Пугающая перспектива, а? Ничего, с возрастом она начнет тебе все больше нравиться.

Скол проглотил мясо, посмотрел на грудь Уэя в сером шелке, на его лицо.

– Тот товарищ, чемпион по десятиборью… Он умер своей смертью или его убили?

– Убили. С его разрешения, которое он дал добровольно и даже с радостью.

– Еще бы. Терапия.

– У спортсмена-то? Им полагается очень мало. Нет, он гордился, что таким образом… породнится со мной. Опасался он лишь, что я не смогу поддерживать его тело в форме, – и, боюсь, не зря. Ты увидишь, что дети, здешние простые товарищи, соперничают за право отдать органы для трансплантации. К примеру, если бы ты захотел поменять глаз, они бы тайком прокрадывались к тебе в комнату и умоляли оказать им честь. – Уэй отправил в рот кусок тыквы.

Скол пошевелился в кресле.

– Глаз ничуть не мешает. Он мне нравится.

– Несовершенство, которое можно исправить, непременно надо исправлять! – Он отрезал еще мяса. – Для всех нас есть одна цель, только одна – совершенство. Пока мы его не достигли, однако этот день придет: Семья, настолько обновленная генетически, что в терапии нет необходимости; корпус бессмертных программистов, которые в конечном итоге унифицируют и острова; совершенство и на Земле, и «все дальше, дальше, к звездам». – Уэй поглядел в пространство. Вилка с бифштексом застыла у рта. – В молодости я мечтал о Вселенной, населенной отзывчивыми, любящими, бескорыстными людьми. И я доживу до этого дня. Доживу.


В тот же день Довер провел Скола и Карла по комплексу – показал библиотеку, спортзал, бассейн, сад («Иисус и Уэй!» – «Это еще что. Здесь и закаты бывают, и звезды»), музыкальный салон, театр, гостиные, столовую и кухню («Не знаю, привозят откуда-то,» – улыбнулась девушка, глядя, как товарищи вынимают из стальной тележки листовой салат и лимоны). Четыре этажа сообщались через узкие эскалаторы и маленькие лифты. В самом низу располагался медцентр. Врачи, назвавшиеся Боровьевым и Розеном, по-молодому энергичные мужчины с морщинистыми лицами, приветствовали их, осмотрели и сделали укол.

– Если хочешь, глаз заменим в два счета, – заметил Розен.

– Спасибо, я знаю. Он меня не беспокоит.

Поплавали. Довер – в компании высокой красавицы, которая была в числе аплодировавших накануне. Потом наблюдали с Карлом с бортика.

– Как настроение? – спросил Скол.

– Не знаю, – ответил Карл. – Лестно, конечно, и Довер говорит, все это необходимо и помогать – наш долг, но… не знаю. Даже если они управляют Уни, это ведь все-таки Уни?

– Вот и я так думаю.

– Если бы все получилось, там наверху началась бы неразбериха, хотя в конце концов все более или менее утряслось бы. – Карл покачал головой. – Честно, Скол, я не знаю. Любая система, которую создала бы Семья, конечно, была бы гораздо менее эффективной, чем Уни и программисты. Этого отрицать нельзя.

– Нельзя.

– Разве не фантастика, сколько они живут? Я никак не могу переварить, что… Ты глянь, какие буфера! Иисус и Уэй!

С другой стороны бассейна нырнула в воду светлокожая полногрудая красавица.

– Потом поговорим, лады? – пробормотал Карл и сполз в воду.

– Конечно. Времени предостаточно.

Карл с улыбкой оттолкнулся от бортика и поплыл кролем.


На следующее утро Скол пошел по коридору с золотистым ковром и картинами на стенах к стальной двери. Скоро позади послышалось:

– Привет, брат.

Довер.

– Здорово. – Скол не остановился. – Меня стерегут?

– Только когда идешь в этом направлении.

– Голыми руками я ничего бы не сделал, даже если бы захотел.

– Знаю. Старик перестраховывается. Доунификационная закалка. – Довер постучал себя по голове и улыбнулся. – Всего несколько дней.

Они дошли до конца коридора, и стальная дверь поехала в сторону. За ней протянулся белый кафельный коридор; товарищ в голубом коснулся сканера и прошел дальше.

Повернули обратно. Позади зашелестела дверь.

– Ты его еще увидишь, – сказал Довер. – Уэй, вероятно, сам проведет тебе экскурсию. Ну что, в спортзал?

Во второй половине дня Скол заглянул в офис Архитектурного комитета, где его ждал теплый прием со стороны руководителя, маленького и жизнерадостного старика Мадхира. На вид ему было за сто; его рукам – тоже. Он представил Скола другим сотрудникам: пожилой Сильви, рыжему мужчине лет пятидесяти, имя которого Скол не запомнил, и маленькой симпатичной женщине по имени Гри-Гри. Скол выпил с ними кофе и съел пирожное с кремом. Они показали, над чем работают: проекты, которые подготовил Уни для перестройки городов «третьего поколения». Спорили, следует ли корректировать их в зависимости от ситуации, задавали вопросы телекомпу и обсуждали неоспоримость его ответов. Сильви пункт за пунктом аргументировала, почему проект получился неоправданно однообразным. Мадхир поинтересовался мнением Скола, тот ответил, что не знает. Женщина помоложе, Гри-Гри, ободряюще улыбнулась.

Вечером в главном зале был праздник – «С новым годом! С Уни-годом!» – и Карл прокричал ему в ухо:

– Знаешь, что единственное мне здесь не нравится? Нет виски! Отстой! Если вино можно, почему виски нельзя?

Довер танцевал с женщиной, похожей на Лилию (не очень-то и похожа, и вполовину не так красива). Мелькали знакомые лица: с одними Скол обедал, других видел в спортзале или музыкальном салоне, в разных частях комплекса; их было больше, чем первой ночью, – почти сто человек. Между ними сновали товарищи в белом паплоне.

– С Уни-годом! – сказала пожилая женщина, с которой он вместе обедал, Гера или Гела. – Уже почти 172-й!

– Да, через полчаса.

– Вот и он! – сказала она и начала проталкиваться вперед.

В дверях, в окружении толпы, стоял Уэй в белом: пожимал руки, целовал щеки, улыбка то и дело прорезала сморщенное желтое лицо. Он сиял, глаза почти совсем спрятались в морщинах. Скол отошел подальше и отвернулся. Гри-Гри помахала ему, подпрыгнула, чтобы увидеть его сквозь толпу. Он помахал в ответ и улыбнулся, не останавливаясь.

Следующий день, День Унификации, Скол провел в спортзале и библиотеке.


Побывал на нескольких вечерних дискуссиях Уэя. Место для них выбрали приятное – в саду. Трава и деревья были настоящими, а звезды и луна – очень похожи, луна меняла фазы, только не двигалась по небу. То и дело раздавались птичьи трели, веял легкий ветерок. Обычно приходило пятнадцать-двадцать программистов, которые рассаживались в креслах и на траве. Говорил в основном Уэй. Подробно объяснял отрывки из «Живой мудрости» и искусно сводил частности вопросов ко всеобъемлющим истинам. Время от времени соглашался с мнением Густафсена, главы Комитета по образованию, или Боровьева, председателя Комитета по здравоохранению, или кого-нибудь еще из членов Верховного Совета.

Вначале Скол садился с краю и просто слушал, потом стал задавать вопросы. Почему хотя бы частично терапию нельзя вновь сделать добровольной? Разве человеческое совершенство не предполагает долю эгоизма и агрессии? Разве в их собственном принятии так называемого «долга» и «ответственности» эгоизм не сыграл значительную роль? Некоторых программистов его вопросы коробили, однако Уэй отвечал терпеливо и подробно, кажется, даже радовался, всегда слышал его голос среди других. И постепенно с края Скол придвинулся ближе к середине.

Однажды ночью он сел в постели и закурил в темноте.

Лежащая рядом женщина погладила его по спине.

– Все как надо, Скол. Так лучше для всех.

– Ты читаешь мысли?

– Иногда.

Ее звали Дейрдре, и она работала в Комитете по делам колоний. Тридцати восьми лет, светлокожая, не особенно красивая, но рассудительная, ладно сложенная и хорошая собеседница.

– Я начинаю думать, что так действительно лучше. Только не знаю, убеждает ли меня логика Уэя или омары, Моцарт и ты. Не говоря уже о перспективе вечной жизни.

– Она меня пугает.

– Меня тоже.

Дейрдре гладила его спину.

– Мне, чтобы остыть, понадобилось два месяца.

– Ты так это для себя называла? Остыть?

– Да. И повзрослеть. Поглядеть в глаза реальности.

– Тогда почему кажется, что сдаешься?

– Ляг.

Он замял сигарету и убрал пепельницу на тумбочку. Они обнялись.

– Нет, правда, – сказала она. – В конечном итоге так лучше для всех. Постепенно, работая в своих комитетах, мы изменим ситуацию к лучшему.

Они целовались, ласкали друг друга, а потом спихнули ногами простыню, Дейрдре перекинула ногу ему через бедро, и он с легкостью вошел в нее напряженным членом.


Однажды утром Скол сидел в библиотеке, как вдруг его плеча коснулась чья-то рука. Он вздрогнул, оглянулся – Уэй. Тот наклонился, отодвигая Скола, и приставил глаза к экрану аппарата для чтения. Помолчал мгновение.

– Выбрал ты правильно. – Он еще секунду смотрел, потом выпрямился, отпустил плечо Скола и улыбнулся. – Почитай еще Либмана, Окиду и Маркузе. Сегодня в саду дам тебе список работ. Ты придешь?

Скол кивнул.


У него выработался определенный режим: утро в библиотеке, вторая половина дня – в комитете. Он изучал методы строительства и природоохранную деятельность; рассматривал схемы работы предприятий и системы жизнеобеспечения жилых объектов. Мадхир и Сильви показали ему чертежи строящихся и будущих зданий, городов, как они есть теперь и (сверху накладывается прозрачный экран) какими, возможно, станут. Он вошел в комитет в качестве восьмого члена. Из семи других трое были склонны спорить с решениями Уни и менять их, а четверо, включая Мадхира, – безоговорочно их принимать. Официальные заседания проходили вечером в пятницу; в прочие часы в кабинетах редко можно было встретить больше четырех-пяти человек. Однажды пришли только Скол и Гри-Гри, и дело кончилось на диване Мадхира.

После комитета Скол шел в спортзал и бассейн. Кушал вместе с Дейрдре, Довером и его очередной женщиной или еще кем-нибудь, иногда Карлом, который работал в Комитете транспорта и примирился с вином.

Однажды в феврале Скол спросил у Довера, можно ли через проводника, который заменил его на Свободе, выяснить, все ли в порядке у Лилии и Яна и поддерживает ли их Джулия, как договаривались.

– Конечно, – ответил Довер. – Проще простого.

– Тогда узнай, ладно? Буду очень благодарен.

Несколько дней спустя Довер нашел его в библиотеке.

– Все в порядке. Лилия сидит дома с ребенком, покупает продукты и платит ренту, так что Джулия, видимо, сдержала слово.

– Спасибо, Довер. Я волновался.

– Наш человек за ней приглядит. Если что-то понадобится, деньги можно послать почтой.

– Да, Уэй говорил. Хорошо. – Скол улыбнулся. – Бедная Джулия, содержит все эти семьи, когда на самом деле нет никакой нужды. Узнай она, ее бы удар хватил.

– Это точно, – улыбнулся Довер. – Хотя сюда добрались не все, так что в некоторых случаях поддержка на самом деле требуется.

– Верно. Я не подумал.

– Увидимся за обедом.

– Да. Спасибо.

Довер ушел, а Скол повернулся к аппарату для чтения и наклонил голову. Поставил палец на кнопку «следующая страница» и спустя секунду нажал.


Он начал высказывать свое мнение на заседаниях комитета и задавал меньше вопросов Уэю. Когда собирали подписи за уменьшение дней макси-кейков до одного в месяц, он колебался, но подписал. От Дейрдре перешел к Блэки, потом к Нине и обратно к Дейрдре; слушал в малых гостиных трепотню про секс и анекдоты про членов Верховного Совета; вместе со всеми увлекался моделированием бумажных самолетов и доунификационными языками (Francais, как выяснилось, произносился как «франсе»).

Однажды ни свет ни заря отправился в спортзал. Наткнулся там на Уэя в черном поддерживающем поясе и белой повязке вокруг шеи, который прыгал с гантелями в руках. Узкобедрое тело с мощными мышцами лоснилось от пота.

– Еще одна ранняя пташка. Доброе утро. – Уэй прыгал ноги вместе, ноги врозь и одновременно разводил руки в стороны и поднимал их над головой в седых пучках волос.

– Доброе утро. – Скол подошел к стене и повесил халат на крюк. Рядом висел еще один, синий.

– Ты вчера пропустил встречу.

Скол обернулся и сбросил сандалии.

– Праздновали Патин день рождения.

– Ничего страшного. – Уэй продолжал прыгать и работать гантелями. – Я просто так сказал.

Скол ступил на мат и начал бег на месте. На шее у Уэя был крепко повязан кусок белого шелка.

Уэй перестал прыгать, бросил гантели, и взял с брусьев полотенце.

– Мадхир опасается, что ты станешь радикалом, – улыбнулся он.

– Мадхир и половины всего не знает.

Уэй разглядывал его, продолжая улыбаться и вытирая полотенцем плечи с буграми мышц.

– Вы здесь каждое утро? – спросил Скол.

– Нет, один-два раза в неделю. Я не спортсмен по природе. – Он вытер спину.

Скол остановился.

– Уэй, я хотел с вами поговорить.

– Да. О чем?

Скол сделал шаг вперед.

– Когда я только пришел и мы вместе обедали…

– Ну?

Скол откашлялся.

– Вы сказали, что, если я захочу, можно заменить глаз. И Розен говорил то же самое.

– Конечно. Ты хочешь?

Скол посмотрел на него с сомнением.

– Не знаю. Это так тщеславно, я понимаю. Но я всегда о нем помню…

– Устранить изъян не тщеславно. А вот не устранить было бы пренебрежением долга.

– Можно сделать линзу? Коричневую.

– Да. Если ты хочешь скрыть недостаток, а не исправить.

Скол на секунду отвел глаза.

– Да. Я бы хотел сделать линзу. То есть, чтобы мне ее сделали.

– Хорошо, – улыбнулся Уэй. – Я дважды менял глаза. Несколько дней видишь нечетко, только и всего. Сегодня же утром загляни в медцентр. Я распоряжусь, чтобы Розен занялся этим лично.

– Спасибо.

Уэй повесил полотенце на шею в белой повязке и запрыгнул на брусья.

– Не говори никому. – Пошел на руках. – А то дети замучают просьбами.


Дело было сделано. Он поглядел в зеркало – оба глаза карие. Улыбнулся, отступил назад, снова подошел. Повернулся одной стороной, другой.

Одевшись, полюбовался опять.

– Разница колоссальная! – заявила Дейрдре в гостиной. – Выглядишь просто потрясающе! Карл, Гри-Гри, посмотрите на глаз Скола!


Им помогли облачиться в тяжелые стеганые зеленые пальто с капюшонами. Уэй и Скол застегнулись, надели теплые зеленые перчатки, и товарищ открыл перед ними дверь.

Они вместе шли по проходу между стальными рядами блоков памяти, и их дыхание превращалось в облачка пара. Уэй рассказывал о температуре внутри блоков, их весе и количестве. Повернули в проход поуже, и снова впереди протянулись стальные стены, которые, казалось, сходились у дальней поперечной стены.

– Я был здесь ребенком.

– Довер говорил.

– Тогда было страшно. Хотя в них все же есть что-то… величественное; порядок, точность…

Уэй кивнул, и глаза его вспыхнули.

– Да. Я все время ищу предлог, чтобы заглянуть сюда лишний раз.

Повернули, прошли мимо колонны и опять повернули в длинный узкий проход между стоящими спиной друг – другу блоками.

Снова в одних комбинезонах, заглянули в огромную огороженную шахту, круглую и глубокую, с конструкциями из стали и бетона, которые соединялись синими трубами, тянущимися также вверх к низкому ярко освещенному потолку.

– Кажется, ты особо интересовался холодильными установками? – спросил Уэй.

Сколу стало неловко.

Рядом с шахтой находилась стальная колонна; за нею – вторая огороженная шахта с синими трубами, снова колонна и еще шахта. Помещение было огромным, прохладным и тихим. Вдоль стен по всей длине стояла передающая аппаратура с красными лампочками; товарищи в синем вынимали за две ручки и заменяли вертикальные панели, черные с золотом. В конце стояли реакторы с красным куполом, а дальше, за стеклом, шестеро программистов сидели за круглым пультом и начитывали что-то в микрофоны, переворачивая страницы.

– Вот так, – проговорил Уэй.

Скол осмотрелся. Покачал головой и выдохнул.

– Иисус и Уэй!

Уэй радостно засмеялся.

Они еще походили, поговорили с товарищами и вернулись в белый кафельный коридор. Перед ними открылась стальная дверь, и они зашагали по ковру.

Глава 5

В начале сентября 172-го группа из семи мужчин и женщин в сопровождении «проводника» по имени Анна отправилась уничтожать Уни с Андаманских островов в Заливе Стабильности. Об их перемещении всякий раз сообщалось в столовой. Двое из группы «засыпались» в аэропорту в СЕА77120 (покачивание головой и разочарованные вздохи), а еще двое – на следующий день в автопорте ЕВР46209 (покачивание головой и разочарованные вздохи). Вечером в пятницу, десятого сентября, трое других – молодой мужчина, женщина и пожилой мужчина – вошли друг за другом в главный зал с руками за головой и злыми испуганными лицами. За ними, ухмыляясь и пряча оружие в карман, стояла грузная женщина.

Троица тупо таращилась, а программисты вставали с мест, смеялись и аплодировали, Скол и Дейрдре в их числе. Скол громко смеялся и изо всех сил хлопал. Все хохотали и хлопали, а вновь прибывшие, опустив руки, глядели друг на друга и на их смеющегося и аплодирующего проводника.

Подошел Уэй в зеленом комбинезоне, отороченном золотом, улыбнулся, пожал руки. Коснулся воротника.

– … По крайней мере, отсюда и выше. А ниже…

Программисты смеялись и шикали друг на друга. Протискивались ближе, чтобы слышать и поздравлять.

Через несколько минут грузная женщина выбралась из толчеи зала. Повернула направо и пошла к узкому эскалатору на верхний этаж. Ее догнал Скол.

– Поздравляю.

– Спасибо, – оглянулась она и устало улыбнулась.

Ей было лет сорок, лицо перепачкано, под глазами темные круги.

– Давно здесь?

– Месяцев восемь.

– С кем пришел? – Она ступила на эскалатор.

Скол держался рядом.

– С Довером.

– Ясно. Он еще здесь?

– Нет. Уехал в прошлом месяце. Твои ребята пришли не с пустыми руками?

– Лучше бы с пустыми – плечо отваливается. Я бросила сумки возле лифта. Сейчас заберу. – Она сошла с эскалатора, повернула.

Скол не отставал.

– Я помогу.

– Не нужно, попрошу кого-нибудь из мальчиков.

Свернула направо.

– Мне не сложно.

Прошли по коридору мимо стеклянной стены бассейна.

– Через пятнадцать минут я сразу сюда, – сказала женщина.

– Составлю тебе компанию.

Она смерила его взглядом.

– Хорошо.

Навстречу показались Боровьев с девушкой из простых товарищей.

– Анна! Приветствую! – Глаза на увядшем лице засияли. Девушка улыбнулась Сколу.

– Здравствуйте! – Анна пожала ему руку. – Как вы?

– Превосходно! А ты, смотрю, совсем вымоталась!

– Да.

– Все в порядке?

– Да. Они внизу. Я собираюсь выбросить сумки.

– Отдохни!

– Обязательно, – улыбнулась она. – Все полгода.

Боровьев улыбнулся Сколу и, взяв девушку за руку, двинулся дальше.

Анна и Скол миновали арку, ведущую в сад, откуда доносилось чье-то пение и треньканье гитары.

– Что за бомбы? – поинтересовался Скол.

– Примитивные, из пластита. Кинул – и бабах. С удовольствием выброшу их в урну.

Вошли в стальную дверь и повернули направо в белый кафельный коридор с кабинетами и сканерами вдоль левой стены.

– Ты в каком комитете?

– Погоди секунду. – Скол остановился и взял ее за руку.

Она повернулась, и он ударил ее в живот. Поймал рукой лицо, с силой стукнул затылком о стену. Когда она поникла, снова ударил о стену и отпустил. Она тяжело съехала вниз – кафель треснул – и завалилась на бок: одно колено согнуто, глаза закрыты.

Скол отворил ближайшую дверь, за которой оказался туалет на два места. Придерживая дверь ногой, потянулся и подхватил женщину под мышки. В коридор вышел товарищ лет двадцати. Вытаращил глаза.

– Помоги, – приказал Скол.

Тот подошел, бледнея.

– Что случилось?

– За ноги бери. Она вырубилась.

Отнесли ее в туалет и опустили на пол.

– Надо же в медцентр…

– Сейчас. – Скол присел рядом на колено, сунул руку в карман ее желтого комбинезона и вытащил пистолет. – Лицом к стене! Ни звука!

Парень широко открыл глаза и развернулся к стене между унитазами.

Скол перешагнул одной ногой через женщину, взял оружие за обмотанное лентой дуло и быстро с размаху стукнул рукоятью по коротко стриженной голове товарища. Тот рухнул на колени, завалился вперед и на бок, упершись лбом в стену и канализационную трубу. В коротких черных волосах заалела кровь.

Скол отвел глаза. Перевернул пистолет, снял большим пальцем с предохранителя и выстрелил в заднюю стену туалета: красный луч вдребезги разнес кафельную плитку и всклубил цемент. Скол убрал пистолет в карман, перешагнул через женщину и вышел, плотно прикрыв дверь.

Торопливо зашагал, придерживая в кармане оружие. Вместе с коридором повернул налево.

Навстречу показался товарищ.

– Здравствуйте, отец, – улыбнулся он.

– Здравствуй, сын, – кивнул Скол, поравнявшись.

Справа была дверь. Он вошел, закрыл ее за собой и остановился в темном проходе. Достал пистолет.

Напротив, под едва освещенным потолком, виднелись розовые, коричневые и оранжевые блоки памяти для туристов, золотые крест, серп и часы на стене – 9:33, пятн., 10 сент. 172 э. у.

Скол двинулся влево мимо других экспозиций, темных и спящих, которые становились все более различимы по мере приближения к открытой двери вестибюля.

Заглянул.

В центре зала на полу лежали два ножа, пистолет и три сумки. Четвертая валялась рядом с лифтом.


Уэй с улыбкой откинулся в кресле и затянулся сигаретой.

– Поверьте, сначала все так думают. Но даже самые упрямые из противников данной системы со временем признают нашу мудрость и правоту. – Он оглядел столпившихся вокруг программистов. – Верно, Скол? Скажи им.

– Он вышел, – ответила Дейрдре.

– Вслед за Анной, – добавил кто-то. – Плохо твое дело, Дейрдре.

Та обернулась.

– Не вслед за Анной, а просто вышел. Сейчас вернется.

– Устал, наверное? – спросили в толпе.

Уэй наклонился и замял сигарету.

– Все присутствующие подтвердят мои слова, – с улыбкой обратился он к новичкам. – Прошу меня простить, мне нужно ненадолго отлучиться. Сидите-сидите.

Он поднялся, и программисты расступились.


Половина сумки, отделенная деревянной перегородкой, была набита соломой; в другом отсеке лежали провода, инструменты, бумага, макси-кейки и прочая дребедень. Скол смахнул сверху солому и обнаружил несколько деревянных ячеек. Пошарил в одной – ничего. В другой пальцы нащупали нечто твердое и в то же время пластичное. Вытащил тяжелый облепленный соломой грязно-белый шар из похожей на глину субстанции. Опустил на пол и достал еще два. В пятой ячейке было пусто. В шестой – снова шар. Вырвал из сумки деревянную раму, вывалил все содержимое и сложил в нее четыре шара. Вытащил бомбы из двух других сумок, пять из одной и шесть из другой, и положил к первым четырем. Могло поместиться еще три.

Подошел к последней сумке у лифтов. Какой-то шум в коридоре заставил обернуться – пистолет он оставил рядом с бомбами, – но в двери было пусто и темно, и шум (шорох шелка?) не повторился. Может, померещилось. Или эхо принесло шелест его собственной одежды.

Не спуская глаз с двери, Скол подцепил сумку и поспешно вернулся к пистолету. Встав на колени, вынул еще три бомбы и положил к остальным. Получилось три ряда по шесть. Надел сумку с тяжело перекатывающимися шарами и аккуратно пристроил на бедре.

Обнаружил еще один лазерный пистолет, поновее. В отсеке для генератора торчал камень. Отложил и вместо этого сунул в правый карман доунификационный нож с черной ручкой и истончившимся, но острым лезвием.

Взяв рабочий пистолет и, придерживая рукой бомбы, перешагнул пустые сумки и осторожно подошел к двери.

За ней было темно и тихо. Он подождал, пока привыкнут глаза, и двинулся налево. К стене, на которой располагалась экспозиция, был приделан гигантский телекомп (тогда, много лет назад, он был поломан, так?). Остановился: кто-то неподвижно лежал у стены.

Нет, это носилки, двое носилок с подушками и одеялами. Теми, в которые кутались они с дедушкой Яном. Возможно, теми самыми.

Постоял секунду, вспоминая.

Направился дальше, к двери, в которую втолкнул его дедушка. Рядом сканер – первый сканер в жизни, мимо которого он прошел, не коснувшись. Как же он перепугался!

На сей раз меня не надо уговаривать, деда.

Приоткрыл дверь, заглянул на ярко освещенную пустую площадку.

Торопливо зашагал вниз по ступеням, в стужу, – Анна и тот парень наверху скоро очнутся и поднимут тревогу.

Прошел мимо входов на первый и второй этажи блоков памяти.

Спустился до конца, в самый низ.

Держа пистолет наготове, повернул ручку, нажал правым плечом и медленно приоткрыл дверь.

В полутьме светилась красными огоньками приемо-передающая аппаратура, слабо мерцал низкий потолок. Открыл дверь шире. Впереди была огороженная шахта холодильной установки с идущими вверх синими трубами, за ней колонна, снова шахта, опять колонна и шахта. В другом конце – реакторы, отражавшиеся в стеклянной стене, за которой днем работают программисты. Никого, закрытые двери, тишина – если не считать низкого и монотонного гула. Вошел. Стала видна вторая стена с оборудованием и красными лампочками.

Сделал еще шаг, придержал дверь и убрал руку, позволив закрываться самой. Опустил пистолет и осторожно поставил сумку на пол.

Внезапно горло сжали в замке, сдавили, голову рванули назад. Под подбородком оказался локоть в зеленом шелке. Могучая рука ухватила запястье с пистолетом.

– Лжец, лжец, – прошептал на ухо Уэй. – С каким наслаждением я тебя прикончу!

Скол ударил свободной левой, попробовал оттянуть эту руку – она была тверда, как мрамор, статуя в шелке. Хотел шагнуть назад, чтобы стать в стойку и скинуть противника, но тот тоже отступил и потащил его, заставляя беспомощно выгибать спину; мерцал и вращался потолок, руку выкрутили и били, били по перилам, пока пистолет не полетел с грохотом в шахту. Скол потянулся назад и вцепился Уэю в ухо – мощная лапа сильнее сдавила горло, потолок пульсировал розовым, – запустил руку в ворот и сжал пальцами твердую морщинистую плоть. Правая рука обрела свободу, он оторвал запястье Уэя от своей шеи, судорожно вдохнул и в то же мгновение полетел на горящую красными лампочками аппаратуру.

Скол быстро вытащил за ручки панель из стены и швырнул в надвигающегося противника. Тот на ходу откинул ее в сторону. Посыпались удары. Скол присел, защищаясь левой. («Нагибайся, Зеленый Глаз!» – прокричал капитан Голд.) Стукнул Уэя кулаком в грудь. Тот отступил, ударил ногой. Скол оторвался от стены и двинулся боком, одеревеневшей рукой нащупывая в кармане рукоять ножа. Уэй снова кинулся на него и принялся наносить удары в шею и по плечам. Закрываясь левой, Скол вспорол ножом карман и вонзил его противнику в живот – сначала не полностью, потом со всей силы до конца, в шелк по самую рукоять. Выдернул и отступил.

Уэй остался на месте. Посмотрел на нож, на себя, дотронулся до пояса и поглядел на пальцы. Потом на Скола.

Тот двигался по кругу с ножом наготове.

Уэй сделал выпад и, несмотря на ножевой удар по руке, схватил Скола, снова подтащил к перилам и прижал коленом. Скол сдавил порванный зелено-золотой ворот, сжал его что есть мочи, оторвался от перил. Уэй попятился, ударил его вниз по запястью; Скол высвободил руку и хотел вонзить нож противнику в бок, но тот увернулся, скользнул через перила в шахту и упал навзничь на стальной цилиндр. Съехал с него и замер спиной к синей трубе, глядя вверх и хватая ртом воздух. На коленях у него расплывалось темно-красное пятно.

Скол бросился к сумке, сгреб ее в охапку и сунул нож в карман. Нож провалился, но было не до того. Рывком открыл сумку и отступил к стене, лицом к шахтам и колоннам.

Тыльной стороной ладони смахнул пот с лица, вытер о бок кровь на руке.

Прицелился и бросил первую бомбу. Она описала дугу и с глухим стуком приземлилась в центре шахты. Взрыва не последовало. Достал и с большей силой метнул вторую.

Упала еще тише.

С шахтой и синими трубами ничего не произошло.

Скол посмотрел на ряды белых облепленных соломой бомб в сумке.

Изо всей мочи швырнул в ближайшую шахту еще одну.

Снова глухой шлепок.

Подождал, осторожно подошел ближе и разглядел бомбу на стальном цилиндре: белая выпуклость, как белая глиняная грудь.

Из дальней шахты донесся высокий срывающийся звук. Уэй. Он смеялся.

Эти три – бомбы той женщины, проводницы. Возможно, она их как-то испортила. Скол отошел к середине стены, встал расставив ноги лицом к центральной шахте и бросил бомбу. Она угодила в синюю трубу и прилипла к ней белым холмиком.

Уэй, задыхаясь, хохотал. Из его шахты послышалось какое-то царапанье и шорох.

Скол швырял бомбы. Может, хоть одна сработает, должна сработать! («Кинул – и бабах, – сказала Анна. – С удовольствием выброшу их в урну». Она не стала бы врать. В чем же дело?) Он метил в синие трубы, облепил белыми нашлепками квадратные стальные колонны. «Бомбы» закончились. Последняя расплющилась о противоположную стену.

В руках осталась пустая сумка.

Уэй гоготал, сидя верхом на перилах и держа обеими руками пистолет. Бардовые полосы тянулись вниз по его прилипшему к ногам комбинезону. Красные струйки стекали по лямкам сандалий.

– И что у нас не ладится? Замерзли? Отсырели? Пересохли? Или, может, старые?

Он схватился одной рукой сзади за перила, осторожно слез. Перекидывая ногу, поморщился и со свистом втянул воздух.

– О Иисус! Попортил ты это тело. Ох-х-х! Здорово попортил. – Уэй выпрямился и с улыбкой снова сжал пистолет обеими руками. – Идея! Отдашь мне свое! Испортил одно тело – дай взамен другое. Справедливо? Остается аккуратненько выстрелить тебе в голову, а потом мы с тобой зададим врачам работенку на ночь. Обещаю поддерживать тебя в форме. – Осклабился и пошел на Скола медленной деревянной походкой, держа пистолет на уровне груди и целясь ему в лицо.

Скол отступил к стене.

– Придется изменить речь для новичков. «Отсюда и ниже я – Скол, программист, который едва не обвел меня вокруг пальца своими разговорами, новым глазом и улыбками в зеркале». Хотя вряд ли у нас еще будут новенькие, забава становится слишком рискованной.

Скол швырнул в него сумку, сделал выпад, прыгнул и повалил на пол. Уэй вскрикнул. Скол попытался отобрать у него пистолет. Из дула полетели красные очереди, прогремел взрыв. Скол прижал пистолет к полу, вырвал его и вскочил.

Посередине противоположной стены на месте нашлепки из бомбы образовалась дымящаяся, осыпающаяся воронка.

В воздухе мерцала пыль, по полу широкой дугой разлетелись черные фрагменты.

Уэй приподнялся на локте, глядя на воронку и вверх, на Скола.

Тот отступил в угол и посмотрел на облепленные белыми нашлепками колонны и синие трубы над центральной шахтой.

– Скол! Все это твое! Станет твоим однажды! Мы друг другу не помешаем! Скол, послушай! – Уэй подался вперед. – Повелевать Уни, контролировать, быть единственным – наслаждение. Это чистая правда, Скол. Ты сам увидишь. Наслаждение!

Скол выстрелил по дальней колонне. Одна красная нить ударила мимо, над белыми холмиками, другая попала. Вслед за вспышкой грянул мощный взрыв, поднялся столб дыма. Когда он рассеялся, стало видно, что колонна слегка погнулась в противоположную сторону.

Уэй горестно застонал. Рядом со Сколом попытались открыть дверь; он подпер ее спиной и выстрелил по синим трубам. Раздался грохот, вспыхнуло пламя, еще громче рвануло в шахте. Взрывная волна прижала Скола к двери, а Уэя отбросила к качающейся аппаратуре; посыпалось стекло, хлопнули открывшиеся на другой стороне двери. Шахта заполнилась огнем, огромный трепещущий желто-оранжевый столб ударил в потолок. Скол заслонился рукой от жара.

Уэй встал на четвереньки, выпрямился и, спотыкаясь, пошел. Скол послал ему в грудь один за другим два красных луча. Уэй повернулся и неверными шагами двинулся к шахте. Пламя охватило его комбинезон, волосы. Он рухнул на колени и упал.

Из-за сотрясаемой ударами двери доносились крики. В других дверях показались товарищи.

– Назад! – заорал Скол, стреляя по ближайшей колонне. Прогремел взрыв, и ее погнуло.

Огонь в шахте немного утих, покореженные колонны медленно со скрипом наклонялись.

Товарищи снова ворвались внутрь.

– Не подходи! – крикнул Скол, и они отступили.

Он отошел в угол, глядя на колонны и потолок. Дверь позади открылась.

– Назад! – крикнул он и надавил.

Сталь колонн лопнула и разошлась. Из ближайшей вывалился кусок бетона.

Почерневший потолок треснул, провис, посыпался и рухнул вместе с переломившимися колоннами.

В шахты полетели блоки памяти: гигантские прямоугольники давили друг друга, с грохотом крушили аппаратуру. Из ближней и дальней шахт донеслись взрывы, блоки подбросило и охватило пламенем.

Скол заслонился рукой. Посмотрел туда, где лежал Уэй. Теперь там был блок памяти, его край чуть выше треснувшего пола.

Снова скрип и треск – из черноты, обрамленной неровными краями горящего потолка, падали новые блоки, тяжело придавливая нижние, сминая их и разламывая, заполняли отверстие, с грохотом съезжали вниз.

Несмотря на пламя, стало прохладнее.

Скол опустил руку и поглядел на темные очертания мерцающих огнем стальных блоков. Насмотревшись вдоволь, вышел сквозь толпу и с пистолетом в руке зашагал мимо товарищей и программистов, бегущих навстречу по белым кафельным коридорам и по коридорам с коврами и картинами.

– Что там такое? – закричал Карл, останавливаясь и хватая его за руку.

– Пойди посмотри.

Карл отпустил его, бросил взгляд на пистолет и побежал.

Скол повернулся и пошел дальше.

Глава 6

Умылся, попрыскал синяки на руке и царапины на лице, надел паплоновый комбинезон и окинул взглядом комнату. Он собирался взять для Лилии покрывало на платье и небольшую картину или что-нибудь этакое – для Джулии, но теперь раздумал. Сунул в карманы пистолет и сигареты. Дверь отворилась, и он выхватил оружие. На него оторопело уставилась Дейрдре.

Убрал пистолет.

Она вошла и закрыла за собой дверь.

– Это был ты.

Он кивнул.

– Ты хоть понимаешь, что натворил?

– То, что не сделала ты. То, для чего ты пришла, и потом себя отговорила.

– Я пришла сюда, чтобы его остановить и перепрограммировать, а не разрушать совсем!

– Его и перепрограммировали все время, если помнишь. И даже если бы я его остановил и добился настоящего перепрограммирования – не знаю, правда, как, – рано или поздно пришли бы к тому же самому. Тот же Уэй. Или новый. Я, например. «Повелевать – наслаждение». Это его последние слова. Остальное – попытка подвести логическую базу и самообман.

Дейрдре на мгновение отвернулась, а потом сказала:

– Все здесь обрушится.

– Судя по звукам, непохоже.

– Люди бегут. Вентиляция может накрыться. Плюс радиация.

– Я и не собирался оставаться.

Она бросила на него злой взгляд и открыла дверь.

Он вышел следом. Программисты спешили по коридору в обоих направлениях, таща картины, узелки из наволочек, диктопечаты, лампы. («Там был Уэй! Он умер!»… «На кухне полный дурдом, туда не суйся!») Скол шагал в толпе мимо больших пустых рам на стенах. («Сирри говорит, это не новенькие, а Скол!»… «…еще двадцать пять лет назад: „Унифицируй острова, программистов у нас достаточно“, – а он процитировал мне что-то насчет эгоизма».)

Эскалаторы работали. Скол поднялся на верхний этаж и прошел сквозь полуоткрытую стальную дверь в туалет, где оставил Анну и того парня. Пусто.

Спустился на один уровень. Программисты и товарищи с полотнами и узелками в руках проталкивались в комнату, ведущую в туннель. Углубился в толпу. Видимо, дверь впереди была опущена не до конца, потому что они медленно, но все-таки продвигались вперед. («Скорее!»… «Шевелись, а!»… «О Иисус и Уэй!»)

Скола схватили за руку. Прижимая к груди набитую чем-то скатерть, его сверлил глазами Мадхир.

– Это ты сделал?

– Да.

Мадхир затрясся и побагровел.

– Сумасшедший! Маньяк! Маньяк!

Скол вырвал руку и отвернулся.

– Вот он! – закричал Мадхир. – Скол! Это он, он сделал! Вон там! Это он!

Скол шел вперед вместе с толпой, глядя на стальную дверь и держа руку в кармане с пистолетом. («Ты совсем свихнулся?»… «Псих, просто псих!»)


Они шли по туннелю, сначала быстро, потом тише, бесконечная беспорядочная вереница темных нагруженных фигур. Тут и там в толпе горели лампы, выхватывая из темноты участки блестящего обшитого пластиком круглого свода.

Прошел мимо сидящей в стороне Дейрдре. Она смерила его ледяным взглядом.


Выбравшись наружу, они расселись на площадке перед входом, курили, ели, лежали, переговаривались кучками, рылись в узелках, обменивали вилки на сигареты.

Скол заметил на земле носилки. Рядом товарищ держал лампу, а еще несколько стояли вокруг на коленях.

Он убрал пистолет в карман и подошел. Те самые парень и женщина с перевязанными головами. Их глаза были закрыты, а грудь под простыней вздымалась и опадала. На других носилках лежали какие-то товарищи и Барлоу, глава Комитета по питанию, – кажется, мертвый. Розен приклеивал к его груди липучку-электрод.

– Как они? – спросил Скол.

– Те – нормально. У Барлоу сердечный приступ. – Он поднял голову. – Говорят, там был Уэй.

– Был.

– Точно?

– Да. Он мертв.

– Трудно поверить. – Розен покачал головой, взял что-то маленькое из руки товарища и ввинтил в электрод.

Скол посмотрел еще минуту и отошел к выходу с площадки. Сел, прислонившись к камню, и закурил. Сбросил сандалии. Товарищи и программисты выходили из туннеля, слонялись туда-сюда в поисках свободного места. Показался Карл с картиной и узелком.

Подошел товарищ с очень темной кожей и выступающим подбородком. Скол положил на колени пистолет.

– Ты Скол? – Это был старший из мужчин, которые пришли накануне вечером.

– Да.

Присел рядом.

– Они там поговаривают на тебя накинуться.

– Я так и думал. Сейчас уйду.

– Меня зовут Льюис.

– Здорово.

Пожали руки.

– Куда ты теперь? – спросил Льюис.

– Обратно на остров, с которого приехал. На Свободу. Майорку. То есть Мальорку. Случаем, не знаешь, как управлять вертолетом?

– Нет, но думаю, ничего сверхсложного.

– Меня беспокоит посадка.

– Садись на воду.

– Не хочется терять вертолет. Если, конечно, я его найду. Сигарету?

– Нет, спасибо.

Секунду сидели молча. Скол затянулся и поднял глаза.

– Иисус и Уэй, настоящие звезды. Там внизу у них были муляжи.

– Правда?

– Правда.

Льюис оглянулся на программистов. Покачал головой.

– Они говорят так, будто утром вся Семья помрет. Чушь. Наоборот – родится.

– И получит кучу неприятностей. Они уже начались. Самолеты рухнули…

– Товарищи, которые должны были умереть, не умерли…

Скол секунду помолчал.

– Да. Спасибо, что напомнил.

– Конечно, трудности будут. Но в каждом городе есть товарищи, у которых снижена дозировка, которые пишут «долой Уни!». Они помогут поначалу. А в конечном итоге станет лучше. Живые люди!

– Интереснее станет, это точно. – Скол надел сандалии.

– Ты же не останешься на своем острове навсегда?

– Не знаю. Пока у меня задача туда добраться.

– Возвращайся. Семье нужны такие, как ты.

– Правда? Я там заменил себе глаз и не уверен, что сделал это, только чтобы одурачить Уэя.

Он замял сигарету и встал. На него оглядывались программисты. Скол нацелил на них пистолет, и они поспешно отвернулись.

Льюис тоже встал.

– Рад, что бомбы сработали, – улыбнулся он. – Это я делал.

– Сработали как по писаному. Кинул – и бабах.

– Хорошо. Слушай, не знаю, что ты там толковал про глаз. Давай садись на сушу и через несколько недель возвращайся.

– Посмотрим. До свидания.

– До свидания, брат.

Скол повернулся и вышел с площадки на каменистый склон, ведущий к лесопарку.


Он летел над дорогами, где одиночные машины медленно объезжали длинные пробки; вдоль реки Свобода, на которой баржи слепо тыкались в берега; мимо городов, где неподвижно замерли вагоны монорельса и зависли вертолеты.

Освоившись с управлением, Скол снизил высоту: на площадях толпились товарищи; неподвижно стояли фабричные конвейеры; по строительным площадкам слонялись редкие рабочие; несколько человек привязывали баржу к причалу и глазели на его вертолет.

Скол летел вдоль реки, а потом низко пошел над морем. Думал о Яне и Лилии, как она ошеломленно обернется от раковины (дурак, надо было взять покрывало!). А если они переехали? Вдруг Лилия, думая, что его поймали и вылечили, снова вышла замуж? Нет, исключено. (Почему? Прошло почти девять месяцев.) Нет. Только не она. Она…

На ветровое стекло упали и растеклись струйками по бокам прозрачные капли. Что-то течет сверху. Тут он заметил, что небо с обеих сторон посерело, а впереди стало и вовсе темным, как на доунификационных полотнах. Это же дождь!

Дождь! Днем! Одной рукой он держал штурвал, а другой провел изнутри пальцем по дорожке, оставленной каплями.

Дождь днем! Иисус и Уэй, как странно! Как неудобно!

И в то же время приятно. Естественно.

Скол взялся за штурвал обеими руками – не будем расслабляться, брат – и с улыбкой полетел вперед.

Примечания

1

Аппарат, преобразующий устную речь в печатный текст. Слово, вероятно, создано автором по аналогии с термином «речепис» (speakwrite) из романа Дж. Оруэлла «1984».

2

Шведское название романа Айры Левина «Поцелуй перед смертью».

3

Серьезный, лжец (швед.).

4

Затем; который; наклонился; оставаться (итал.).

5

Итальянский (итал.).

6

Французский (франц.).

7

Франция (франц.).

8

Париж, Нант, Лион, Марсель (франц.).

9

Духи (франц.).

10

«Отец Горио» (франц.).

11

Добрый вечер. Как ты? Я очень скучала. (франц.).

12

Маслина (франц.).

13

Сумасшедший, пёс, свинья, ублюдок (франц.).

14

Ублюдок! (франц.)

15

Сука! (франц.)

16

Свинья (франц.).

17

Безумец (франц.).

18

Безумец (франц.).

19

Шпионы (франц.).

20

Шпион (франц.).


home | my bookshelf | | Такой чудесный день |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу