Book: С пингвином в рюкзаке. Путешествие по Южной Америке с другом, который научил меня жить



С пингвином в рюкзаке. Путешествие по Южной Америке с другом, который научил меня жить

Том Митчелл

С пингвином в рюкзаке: путешествие по Южной Америке с другом, который научил меня жить

Купить книгу "С пингвином в рюкзаке. Путешествие по Южной Америке с другом, который научил меня жить" Митчелл Том

Tom Michell

The Penguin Lessons


© 2015 by Tom Michell. Original English language edition first published by Penguin Books Ltd., London.

Text copyright © 2015. The author has asserted his moral rights. All rights reserved

© Андреев А. В., перевод на русский язык, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается W, A, M и C


Предисловие

Если бы в пятидесятых годах прошлого века мне, тогда еще ребенку, сказали, что в один прекрасный день я буду жить вместе с пингвином и мы будем помогать и поддерживать друг друга, то я совершенно спокойно отнесся бы к такому заявлению. Дело в том, что у моей матери в Эшере жили три крокодила. Когда они выросли и стали опасными для жителей нашего городка, животных увезли сотрудники зоопарка в Чессингтоне. Моя мать совершенно не планировала держать у себя дома крокодилов. До шестнадцати лет она жила в Сингапуре, и перед отъездом в Англию ее лучшая подруга подарила на память три яйца. За время долгого путешествия матери в ее корабельной каюте из яиц вылупились три крокодильчика; естественно, их пришлось взять домой. Спустя годы в моменты грусти мать говорила, что это был, пожалуй, самый неожиданный подарок, который она когда-либо получала.

Я вырос в сельской местности и смотрел на мир глазами реалиста, поэтому хорошо знал повадки диких и домашних животных. Я отлично понимал, что ожидает лис и домашний скот. Но экзотических животных мне доводилось видеть лишь в зоопарках. Их образы рисовало мое воображение, которое вдохновлялось фильмами компании Walt Disney и гением Редьярда Киплинга. В его книгах «Ким» и «Книга джунглей» я узнавал собственное школьное детство, хотя они были написаны более полувека назад, когда я был ребенком.

Честное слово. Я воспитывался на миропонимании и ценностях эдвардианской эпохи[1]. Мои родители появились на свет в разных частях Империи, поэтому мои бабушки, дедушки, дяди, тети и двоюродные братья и сестры были разбросаны по всему миру. Мои родственники жили в Австралии, Новой Зеландии, Канаде, Южной Африке, Индии, Сингапуре, Родезии (в настоящее время Зимбабве), Ньясаленде (ныне Малави) и на Цейлоне (теперь Шри-Ланка). Эти географические названия были мне понятны и близки. Несколько раз в год мы получали из этих краев письма, и временами к нам в гости приезжали их авторы, разжигавшие мое детское воображение рассказами о Черной Африке и тому подобной дремучей экзотике. Однако во мне зрело желание исследовать какие-нибудь другие, незнакомые края, найти собственную Terra Incognita[2]. Среди моих родственников и знакомых не нашлось никого, кому довелось побывать в Южной Америке или кто мог бы рассказать что-нибудь внятное про этот регион, поэтому еще в школьные годы я решил: вот вырасту и обязательно поеду в Южную Америку. Когда мне было двенадцать лет, я купил словарь испанского языка и тайком от родителей начал учить испанские слова и фразы. В ожидании возможности поездки я не хотел терять времени даром.

Примерно через десять лет такая возможность замаячила в виде небольшого объявления под заголовком «Ищем сотрудников», опубликованного в приложении газеты The Times. Это было объявление о вакансии учителя в аргентинской школе-интернате, входящей в объединение «Ассоциация директоров»[3]. Работа учителем идеально подходила для моих целей, и через час после прочтения объявления в почтовом ящике уже лежал конверт с моим резюме и письмом, в котором сообщалось, что школе не надо искать других кандидатов, потому что я подхожу им, как никто другой. Я был убежден, что дело сделано и работа мне гарантирована.

Накануне отъезда я изучил экономическую и политическую ситуацию в стране. Один из моих дядьев, работавший в МИДе, объяснил мне, что положение правительства Перона[4] очень нестабильно и в ближайшее время в Аргентине армия может совершить очередной кровавый переворот. Так, по крайней мере, сообщала наша разведка. Терроризм цвел махровым цветом, а похищения людей ради выкупа и убийства были обыденным явлением. Все сходились во мнении, что только армия в силах установить порядок. Мой банк в Лондоне предоставил мне сводку экономической ситуации в стране, которую можно выразить одним словом – хаос. В общем, все, с кем я советовался, по-дружески говорили мне, что поездка в Аргентину – это верх глупости и безответственности и в сложившейся ситуации поездка в эту страну лишена всякого смысла. «Ни один человек в здравом уме даже помышлять не станет о поездке в Аргентину», – в один голос говорили все. Это было лучшее напутствие, которое я мог услышать.

Мне предложили должность заместителя директора школы. В контракте говорилось, что проживать я буду на территории школы, но все остальные условия договора оставались весьма туманными. Школа брала на себя обязательство оплатить мой обратный билет в Англию при условии, если я проработаю полный учебный год. Школа обязалась также делать перечисления в мой пенсионный фонд в Англии и выплачивать зарплату в валюте страны проживания. Директор школы затруднялся ответить на вопрос, сколько именно я буду получать, потому что местная валюта постоянно падала. Единственное, что директор пообещал, это то, что платить мне будут одновременно и наравне с другими преподавателями школы. Школа возьмет на себя расходы на проживание и питание. Вот, собственно говоря, и все, что я знал.

Я зашел в свой банк и удостоверился, что на счету есть достаточно денег на крайний случай, если понадобится самому покупать авиабилет из Латинской Америки до Лондона. В банке сказали, что в случае необходимости деньги я смогу снять в местном отделении Banco de Londres y América del Sur в Буэнос-Айресе. Но тогда денежный вопрос меня совершенно не интересовал. Меня захватил дух приключений, и я отправлялся в судьбоносное путешествие, о котором мечтал с детства. В ту пору я даже представить не мог, что судьба пошлет мне в качестве друга и попутчика пингвина, а через много лет я буду рассказывать о наших путешествиях своим детям. Но тогда, перед отъездом в Аргентину, все это было скрыто за далеким горизонтом будущего.


Хуан Сальвадор (так звали моего пингвина) оказался милейшим созданием, который радовал всех, кто его знал в те сложные времена, когда правительство Перона пало: страна погрузилась в пучину хаоса, процветал терроризм, затем последовала революция, и Аргентина существовала на грани анархии. В то время гражданские свободы, возможности населения и отношения между людьми были совсем другими, чем в наши дни. Тем не менее мы с неустрашимым и упорным пингвином по имени Хуан Сальвадор, которого я спас при самых драматических обстоятельствах на побережье Уругвая, стали неразлучными друзьями и жили весело и счастливо.

Глава 1. О том, как я нашел пингвина, или Как одно приключение заканчивается и начинается другое

Морской курорт Пунта-дель-Эсте расположен на побережье Уругвая – на берегу Атлантического океана в дельте реки Ла-Плата, в нижней, южной части изгиба материка. Этот курорт находится в девяноста километрах к востоку от столицы Уругвая Монтевидео. По другую сторону широкой реки простирался Буэнос-Айрес, столица Аргентины. В шестидесятые и семидесятые годы прошлого века для жителей Монтевидео и Буэнос-Айреса этот курорт был своего рода Ниццей, Каннами и Сен-Тропе одновременно. Летом в Пунта-дель-Эсте съезжались состоятельные жители двух латиноамериканских столиц, чтобы провести время вдали от городской жары, в роскошных апартаментах и виллах с видом на океан. Насколько я понимаю, эта ситуация не изменилась, и обеспеченные слои населения по-прежнему отдыхают в этом милом курортном городке.


Ключи от одной из таких роскошных квартир передали мне друзья – семья по фамилии Белламиз, – которые зимой не жили в этой квартире. Я приехал в Уругвай после прекрасно проведенного в Парагвае времени. Во время путешествия я посетил водопады Игуасу[5]. Я возвращался в Аргентину после нескольких недель захватывающего, но непростого пути и был рад возможности немного отдохнуть в тихом Пунта-дель-Эсте, в котором в период межсезонья в то время было очень мало людей.

В свой последний день пребывания в Пунта-дель-Эсте я вернулся в квартиру во второй половине дня. Нужно было упаковать вещи, чтобы рано утром на следующий день отправиться в Аргентину. Я забронировал место на катере на подводных крыльях, который должен был переправить меня через реку Ла-Плата. Катер отбывал в полдень. До пристани я планировал добраться на colectivo, то есть на общественном транспорте, а именно на автобусе из Пунта-дель-Эсте до Монтевидео, отправлявшемся без четверти шесть утра.

Водители автобусов украшали свои машины всевозможными амулетами и оберегами, которые, вероятно, должны были компенсировать то, что на их транспортных средствах стояли совершенно лысые шины.

Перед отъездом я навел в квартире порядок и решил перед последним ужином в городе пройтись по побережью.

Маленькая пристань была расположена с западной стороны Пунта-дель-Эсте. Она вмещала только небольшие рыбацкие и туристические лодки, которые мирно покачивались у причала в унисон с понтонными мостками, перекинутыми между лодками и пристанью, чтобы владельцы могли перейти на свои суда. Несмотря на то что бухта была хорошо защищена от волн Атлантического океана с востока, от западного ветра, который дул в тот день, скрыться было невозможно.

В воздухе раздавались крики чаек, хлопки фалов и другой корабельной оснастки; всюду пахло рыбой. Бухта была залита солнечным светом. Белые чайки, дома и лодки выделялись на фоне лазурного моря и синего, как драгоценный сапфир, неба. Я внимательно следил за огромными косяками рыбы, проплывавшими в хрустально прозрачной холодной воде. Косяки кильки зигзагами стремительно носились в водах бухты, расступаясь и через секунды снова сходясь, чтобы держаться подальше от хищных рыб. Я стоял как завороженный и смотрел на переливы в серебряной чешуе рыбы, которая, казалось, светилась в солнечных лучах.

Рядом со старыми ржавыми бензоколонками, счетчики которых были размечены в галлонах, под навесом из проржавевшего железа стояла мускулистая рыбачка и вытягивала из воды большой зеленый невод, конец которого был привязан к воткнутой в землю высокой бамбуковой палке. На рыбачке были резиновый фартук и резиновые сапоги, а на ее лице сияла довольная улыбка. Я обратил внимание на то, что у нее не было перчаток. Ее волосы закрывал коричневый платок, а на лице были глубокие морщины. У ее ног стояло три деревянных ящика, доверху наполненных килькой, что, как я догадывался, и послужило причиной ее радости. Она стояла по щиколотку в прыгающей серебряной рыбе, которую вынимала из сети. Эту сеть рыбачка равномерно вытягивала из океана. Кружащие над рыбачкой чайки наблюдали обилие рыбы у ее ног и жалобно кричали. Она улыбалась беззубой улыбкой, вытряхивая рыбу из невода. Рыбу, застрявшую в ячейках сети, рыбачка вынимала руками. Я понял, что ей было бы трудно справиться с этой задачей в перчатках. Маленькие чайки с черной спинкой и раздвоенными, как у ласточек, хвостами проносились в паре метров от поверхности воды, бесстрашно ныряли, а потом взмывали вверх, держа в клюве блестящую и подвижную, как ртуть, рыбу, которую через секунду жадно проглатывали.

Поблизости оказалось несколько пингвинов, которые тоже охотились. Я наблюдал, как они молниеносно и грациозно рассекали воду в погоне за рыбой. Пингвины выглядели еще более стремительными, чем чайки. Со скоростью молнии они врезались в самую гущу косяка, мгновенно налево и направо хватая клювом серебристых рыбешек, в ужасе проносящихся перед ними. Казалось, что килька совершенно беззащитна от таких хищников, как пингвины, и спасало косяк только огромное количество рыбы. Я удивился малочисленности пингвинов, потому что добыча в водах бухты была в изобилии.

Я мог бы бесконечно смотреть на эту картину, но через некоторое время пингвины уплыли. Обогнув расположенный на востоке мыс, я решил прогуляться до следующего волнореза. Небольшие, украшенные белой пеной океанские волны разбивались о песок пляжа. День был прекрасный. Я шел по пляжу, наверное, минут десять-пятнадцать, вспоминая изумительные красоты, которые мне довелось увидеть во время отпуска. Вдруг я заметил на песке какие-то черные неподвижные кульки или горки. Сначала этих черных форм было немного, но постепенно становилось все больше и больше, отчего мне стало казаться, что песок накрыли черным ковром. Это были мертвые тела сотен пингвинов, попавших в пятно от разлива нефтепродуктов. Они лежали вдоль тянувшейся на север линии прилива так далеко, насколько видел глаз. Мертвые тела были покрыты толстым слоем нефти или нефтепродуктов. Это было настолько страшное и ужасное зрелище, что я невольно задумался: что ждет нашу цивилизацию, если мы допускаем и можем спокойно смотреть на проявления подобного вандализма в отношении природы. Стало понятно, почему совсем недавно в бухте, несмотря на обилие рыбы, я увидел лишь нескольких пингвинов. Судя по всему, бо́льшая часть стаи погибла, и только единицы птиц не попали в чудовищный нефтяной разлив.

Я поднялся чуть выше уровня прилива и продолжал идти вдоль берега, пытаясь сосчитать количество мертвых птиц на пляже. Но даже если бы мне и удалось подсчитать количество лежащих на песке тел, зачастую кучами по несколько мертвых особей сразу, я вряд ли бы смог оценить количество мертвых птиц, колыхавшихся в волнах прибоя. Каждая волна выносила на берег все новые трупы, выбрасывая из океана черные тела мертвых птиц.

Полоска пляжа от линии прибоя до стены, отделявшей автодорогу, была в самом широком месте не более тридцати метров. Как я уже отметил, тела мертвых пингвинов расстилались по всему пляжу, насколько видел глаз. Вот уже миллионы лет пингвины в это время года двигались на север, но во время этой сезонной миграции тысячи и тысячи птиц погибли ужасной смертью.

Даже не знаю, почему я не развернулся назад, а продолжал идти по пляжу. Наверное, мне хотелось оценить потери и понять, сколько птиц погибло в результате разлива нефти. Я не читал в прессе и не слышал из других СМИ о том, что в этом районе произошел выброс нефти. Однако в те годы законодательство об охране окружающей среды в здешних местах не было таким строгим, как сейчас. Многие смотрели на подобные инциденты сквозь пальцы, а случаи подобного загрязнения океана были довольно частыми. В те времена танкеры сливали свой груз нефти в порту, после чего выходили в океан, где морской водой промывали трюмы по пути к следующему порту назначения.

Именно такие случаи варварского отношения к природе постепенно донесли до людей осознание необходимости перемен. То, что я тогда наблюдал, явилось следствием человеческой жадности и полной безответственности. Если путь сезонной миграции птиц будет регулярно проходить через огромное пространство, загрязненное нефтепродуктами, то в конце концов все пингвины вымрут. Я не мог взять в толк, как люди, зная последствия своих действий, все равно допускали варварское отношение к живой природе. Мой ум отказывался понять и был не в состоянии объяснить увиденное.

Я шел быстрым шагом, не желая в деталях разглядывать тела мертвых пингвинов. Вдруг краем глаза неожиданно заметил движение среди лежащих на пляже мертвых птиц. Это был не прилив волны, а именно движение среди трупов на песке пляжа. Я остановился и присмотрелся. И действительно, я не ошибся: среди сотен трупов своих собратьев одна птица оказалась живой. Я был потрясен. Как пингвину удалось уцелеть, когда нефть или мазут поголовно уничтожили его собратьев?

Хотя эта птица лежала на животе и была покрыта нефтепродуктами, она двигала крыльями и держала голову кверху. Не буду утверждать, что птица активно двигалась; она периодически разводила крыльями, то поднимая, то опуская голову. «Наверное, это предсмертные конвульсии», – подумал я.

Я стал наблюдать за птицей. Как мне поступить? Пройти мимо и спокойно оставить ее, покрытую липким толстым слоем нефтепродуктов, медленно умирать? Я решил, что совесть не позволяет мне так поступить, поэтому должен избавить птицу от страданий и как можно быстрее ее убить. Поэтому я направился к ней, уважительно и осторожно ступая между телами ее мертвых собратьев.

Я не представлял, как именно собираюсь убить бедную, умирающую птицу. Скажу честно, в моей голове не было никакого определенного плана, как это сделать. Однако когда совершенно неожиданно вымазанная нефтепродуктами птица, мало отличимая от сотен других таких же тел, но все же живая, поднялась и встала на лапы, чтобы встретить своего противника, то есть меня, мысли об убийстве моментально исчезли. Пингвин начал хлопать липкими крыльями и поводить из стороны в сторону своим острым клювом. Птица была готова бороться за свою жизнь! И при этом она была такой маленькой, что едва доходила мне до колена.



Я остановился и осмотрелся по сторонам. Пляж вокруг меня был завален телами мертвых птиц. Может быть, я оказался неправ и окружающие меня птицы не мертвы и через некоторое время встанут на лапы? Может быть, они просто отдыхают? Носком ботинка я перевернул пару лежащих около меня тел. Нет, эти птицы, несомненно, были мертвы. Их перья были покрыты нефтью, а из раскрытых клювов высовывались страшные изуродованные языки. Глаза и клювы птиц были также залеплены едкими нефтепродуктами. Все мертвые птицы были похожи друг на друга. Живой была только одна. В воздухе так сильно пахло битумом, что, кажется, птицы могли умереть только от одного запаха. Я бы сам и не рискнул идти вдоль пляжа, если бы не находился с подветренной стороны. Ветер дул с запада и уносил вонь в сторону океана.

На пляже среди скопища мертвых птиц одиноко стоял живой пингвин с открытым клювом, в котором был виден красный язык, и черными живыми глазами. И этот пингвин просто кипел от злости. Я почувствовал, что для этого пингвина еще не все потеряно. Интересно, а он выживет, если его отмыть? Может быть, мне стоит попытаться это сделать? Но как помочь агрессивной и грязной птице? Мы стояли, с подозрением рассматривая друг друга, пытаясь оценить своего соперника.

Я быстрым взглядом окинул разбросанный на песке мусор: обломки дерева, пластиковые бутылки, куски пенопласта и гниющие рыболовные сети – в общем, все те «подарки» нашей развитой цивилизации, которые «украшают» многие пляжи. В кармане у меня был пластиковый пакет с яблоком. Я немного отошел в сторону. Пингвин снова улегся на песок и потряс хвостом, словно старался устроиться на пляже поудобнее. Я быстро собрал кое-какой мусор, который, как мне казалось, мог помочь поймать пингвина. Едва я начал медленно приближаться к птице, словно вооруженный до зубов гладиатор, пингвин снова встал в полный рост и угрожающе начал поводить клювом. Я бросил рядом с ним обрывки сети, чтобы его отвлечь, а потом с быстротой бесстрашного Ахиллеса, помогая себе палкой, набросил ему на голову большой кусок сети. Пингвин оказался в сети, и я схватил его за лапы, предварительно обмотав ладонь пластиковым пакетом.

Потом я поднял разгневанную, извивающуюся птицу, которая стремилась вырваться из моих рук, и, держа ее от себя на расстоянии, чтобы не испачкаться, понес ее с пляжа. Тут я понял, что пингвины, оказывается, бывают довольно тяжелыми.

Я двинулся по направлению квартиры моих друзей Белламиз, неся на вытянутой руке вырывающуюся пятикилограммовую птицу. Если моя рука устанет держать ее, то я не только испачкаюсь мазутом, битумом или нефтью, но и острый клюв пингвина пропорет мне ногу. Мне очень не хотелось причинять птице боль, но при этом на протяжении полутора километров я должен был также думать о собственной безопасности.


По дороге я размышлял, как мне лучше поступить, если у окружающих возникнут вопросы по поводу птицы. Возможно, законодательство Уругвая запрещает подбирать пингвинов, попавших в нефтяной разлив? В то время большая часть стран Латинской Америки были полицейскими государствами, поэтому я не удивился бы существованию каких-нибудь абсурдных законов, запрещающих спасать пингвинов.

Двигаясь кособокой трусцой, я надеялся, что мне удастся отмыть пингвина. Я вспомнил о том, что в детстве мы удаляли смолу с пляжных полотенец при помощи масла, и я точно знал, что в квартире есть сливочное масло в шкафу и маргарин в холодильнике, а также оливковое масло и стиральный порошок.

Нести птицу на вытянутой руке было тяжело, поэтому мне часто приходилось менять руки. Я держал пингвина за лапы и боялся их сломать, поэтому, чтобы они не переломились, вставлял между его лапами палец. Я не пытался себя обманывать – птица испытывала большие неудобства от подобной позы. Слава богу, мы добрались до дома без происшествий! Несмотря на старания пингвина, ему так и не удалось меня поранить, а у меня не возникло желания по пути домой его прибить.

Когда мы подошли к дому, я понял, что есть одна небольшая проблема, а именно: как незаметно пронести птицу, чтобы ее не увидела сидевшая под лестницей злобная консьержка. На протяжении всего моего пребывания в доме эта дама, как цербер, выскакивала из своего укрытия каждый раз, когда в подъезд кто-нибудь входил или из него выходил. Казалось, эта дама жила в убежденности, что на свете не осталось людей, заслуживающих доверия. В общем, характер консьержки как нельзя лучше соответствовал тем задачам, которые ставили перед ней владельцы здания, и, видимо, поэтому ее и наняли на эту работу. Однако в тот раз, когда беспокойство консьержки могло бы быть полностью обоснованным, дамы на посту не оказалось, и я смог спокойно войти в дом.

Глава 2. О магелланских пингвинах, или Что вы знаете об этих птицах?

За последние сорок лет популяция пингвинов уменьшилась примерно на восемьдесят процентов из-за активного рыболовства, загрязнения океана и других последствий человеческой деятельности.

Несмотря на все угрозы их существованию, представителей вида магелланских, или магеллановых, пингвинов (лат. Spheniscus magellanicus) можно встретить вдоль всего южного побережья Южной Америки. Рост этих птиц колеблется от сорока пяти до шестидесяти сантиметров, а вес – от трех с половиной до семи килограммов. Впрочем, вес пингвина сильно зависит от того, как давно он ел и как много съел в последний раз. У пингвинов этого вида черные спинки и мордочки, а на груди есть белая «манишка», по краю которой вдоль всего туловища имеется черная окантовка в виде перевернутой буквы U.

На суше эти создания довольно неуклюжи. Плечи пингвинов, по латыни scapula[6], имеют низкую посадку, а тонкие плоские кости крыльев своей формой напоминают бумеранг. Естественная поза пингвина – колени чуть согнуты, шея изогнута в форме буквы S. Впрочем, пингвины могут выглядеть по-разному в зависимости от выбранной ими позы. Например, когда они лежат или сидят, то становятся округлыми, что помогает им сохранять тепло, а когда держатся прямо, выглядят очень худыми, высокими и элегантными.

Когда пингвины стоят прямо, они широко расставляют перепончатые лапы, таким образом, их «пятки» оказываются выше уровня пальцев, а в положении сидя их хвосты и «пятки» одновременно упираются в землю. Получается очень устойчивая треугольная опора. Если человек садится на низкий табурет, кости ног принимают положение, очень похожее на то, в котором сидят пингвины, однако у последних в хвосте много костей, поэтому они могут сидеть на гузке, как мы на стуле. Большая часть костей нижних конечностей у пингвинов находится не в коротких лапах, а располагается в низко посаженном и доходящем практически до «пяток» туловище (именно поэтому у них не мерзнут лапы). В общем, как известно, у них очень короткие лапки, которые, кажется, растут прямо из живота. Из-за такого расположения костей в теле косолапые пингвины ходят, смешно переваливаясь с боку на бок.

Пингвины этого вида являются моногамными и всю жизнь живут с одним партнером. Оба родителя по очереди высиживают птенцов, сменяя друг друга каждые десять-пятнадцать дней. Та птица, которая не высиживает, добывает корм для себя и своего партнера, сидящего на яйцах. У молодых особей кожа на лапах пятнистая, но постепенно, по мере роста птицы, она темнеет и становится однотонной. На лапах пингвина, которого я подобрал, не было пятен, следовательно, это была уже взрослая особь.

В воде пингвины преображаются. Когда они плавают на поверхности, то похожи на немного сдувшуюся утку, потому что над поверхностью воды видны лишь хвост и голова. Однако под водой в искусстве плавания им нет равных. Ни гепард, ни жеребец, ни альбатрос или орел не способны двигаться с такой элегантностью и грацией. Пингвины – настоящие короли морских вод.

Конечно, когда я подобрал пингвина в Пунта-дель-Эсте, я ничего не знал об этих птицах. Однако мое незнание пингвинов быстро подходило к концу.

Глава 3. О том, как мы мылись, и каждый из нас принял ванну, хотя совершенно к этому не стремился, а на помощь приходила чайка

Я вошел в квартиру и сразу понял, что, спасая пингвина, совершенно упустил из виду некоторые сугубо практические моменты очистки птицы от нефтепродуктов. Элегантное жилище семьи Белламиз было обставлено с большим вкусом. Квартира выглядела как фото дизайнерского интерьера в рекламном проспекте и совершенно не была приспособлена для очистки пингвинов, попавших в нефтяной разлив. Мне показалось, что мои шансы отмыть пингвина резко уменьшаются, в то время как вероятность того, что я начисто «убью» квартиру, расстрою семью Белламиз и при этом получу серьезные травмы или ранения, явно увеличиваются. Пингвин оказался очень грязным и весьма агрессивным. Он постоянно вертел клювом, издавал звуки наподобие сухого металлического клацанья и старался меня клюнуть.

На какое-то мгновение я даже подумал, что мне, возможно, не стоит затевать канитель с мытьем пингвина, чтобы потом не пожалеть, а отнести его назад на пляж. Как я могу отмыть птицу, не поранив ее и не поранившись сам? Вдруг меня осенило.

У меня в багаже была старая, добрая авоська; эту практичную вещь я всегда брал с собой в путешествия. Это была обычная авоська наподобие сетки, в которой в магазинах продают апельсины, только моя была синей, и у нее были крепкие плетеные ручки. Я пользовался авоськами с детства, когда носил в них обувь для игры в регби и мяч. Это было очень удобно, потому что грязь с обуви и мяча проходила через ячейки сетки. В путешествиях авоська была просто незаменима: она занимала минимум места, при желании в нее всегда можно засунуть какое-нибудь неожиданное приобретение. Держа авоську в одной руке, я положил в нее птицу, потом просунул сквозь ручки швабру и повесил ее на спинки близко поставленных стульев, под которыми предусмотрительно положил на пол газету El Día. Довольный тем, что мне удалось так удачно расположить пингвина, я пошел искать все необходимое для очистки птицы от грязи.

Я принес в ванную сливочное, оливковое и кукурузное масло, маргарин, шампунь и стиральный порошок. Как я уже упоминал, вся квартира обставлена дорого и со вкусом, и ванная комната не была исключением. Стены выложены плиткой с мозаикой в виде розовых рыб, а пол покрывал полированный черный мрамор. Ручки кранов с золочеными вставками были сделаны из фарфора цвета слоновой кости. В общем, более неподходящее место для отмывания пингвина сложно себе представить.

Я налил в биде теплой воды, поднял авоську с пингвином и аккуратно посадил птицу внутрь. Пингвин продолжал сопротивляться и умудрился схватить меня своим огромным клювом за палец. Вот она, первая кровь! Чертыхаясь, я попытался высвободить палец из его клюва, но пингвин вцепился в меня мертвой хваткой терьера и не отпускал. Я просто не представлял себе, сколько у этой птицы силы; его клювом можно с легкостью открывать консервные банки.

– Черт подери, да отпусти же! – заорал я и аккуратно, чтобы не поранить птицу, раздвигал пальцами второй руки сцепленный клюв. Из глубокого пореза на моем пальце текла кровь, и боль была такая, словно я прищемил его тяжелой дверью. Я удивился тому, что маленькая птица способна так мощно обороняться. Оставив пингвина в биде внутри сетки, я пошел заниматься своим пальцем. Я подставил его под струю холодной воды и был поражен глубиной пореза, шрам от которого остался у меня по сей день. Я держал палец под струей воды и материл себя за то, что не оставил пингвина там, где его нашел.

Я злобно косился на пингвина, а тот – на меня. Его маленькие глазки, не моргая, уставились на меня с враждебным выражением. Казалось, птица негодует.

«Ну, давай, монстр, тоже мне! Хочешь еще получить? Тогда подходи!» – словно говорил он.

– Черт тебя подери, глупая, глупая птица! – ответил я. – Ты что, не видишь, что я хочу тебе помочь? Пойми же ты это своими куриными мозгами!

Я замотал палец туалетной бумагой, которая быстро пропиталась кровью. Я несколько раз менял «повязку», после чего решил держать руку над головой. Палец пульсировал от боли. Интересно, являются ли пингвины переносчиками каких-нибудь страшных заболеваний? Минут через пятнадцать мне удалось остановить кровь при помощи марлевой повязки, и я без всякой охоты вернулся на поле боя с птицей.

Было совершенно очевидно, что мне надо лучше контролировать пернатого, чем я это делал раньше. Я недооценил своего питомца, сочтя его маленькой птичкой, хотя на самом деле пингвин оказался большим и опасным, почти как орлица, защищающая свое гнездо. На сей раз я должен был сделать так, чтобы птица меня не клюнула. Я снова повесил авоську на швабру между спинками двух стульев, после чего, удерживая щелкающий клюв птицы, обмотал резинками и веревками ее лапки. На лапках у пингвинов есть острые, как у орла, когти, которые могут легко расцарапать что угодно. Любопытно, что снизу лапы пингвина похожи не на птичьи, а на обезьяньи: они мясистые, мускулистые и очень подвижные. Лапы пингвину я перевязывал, стоя позади него, чтобы он меня не клюнул.

Пингвин хлопал крыльями и дергался всем телом, но я накинул ему на голову газету и крепко держал ее. На кухне во время поиска чистящих средств я нашел несколько толстых резинок, которыми несколько раз обмотал клюв птицы, внимательно следя за тем, чтобы не закрывать резиной ноздри. Последний виток резинки я обмотал прямо по острому кончику клюва. Лапы висящего в авоське пингвина словно опирались на воздух, а сам он пытался повернуть голову, чтобы меня клюнуть, но он не смог достать. Птица тяжело дышала, и по венам на шее я видел, как учащенно бьется ее сердце. Пингвин продолжал брыкаться и извиваться, но уже безрезультатно, потому что я был недосягаем.

Маленькие глазки пингвина, в спокойном состоянии размером с горошину, вылезали из орбит от ярости и ненависти.

«Да как ты смеешь! – словно говорил он своим видом. – Ты за это еще поплатишься, дай только срок!»

Даже не верилось, что совсем недавно эта птица, казалось, умирала. Я понял, что должен подойти к вопросу очистки пингвина профессионально и без эмоций, как ветеринар. Если я не смою с него всю нефть, пингвин погибнет.

– Слушай сюда, хулиганская птаха, – сказал я. – Терпи! Чтобы я мог тебе помочь, придется немного потерпеть.

Мой покусанный палец пульсировал от боли, и казалось, что все мои добрые чувства к пингвину исчезли вместе с кровью, которую смыла вода, когда я держал руку под краном. Я проверил, хорошо ли связаны лапы пингвина, и обвязал ручки авоськи вокруг его туловища, чтобы тот не хлопал крыльями.

Удостоверившись, что пингвин надежно связан, я снова поставил его в биде и вылил ему на спину средство для мытья посуды. Теперь, когда мне уже не угрожал острый клюв птицы, я мог спокойно намылить покрытую короткими толстыми перьями спину пингвина. Мне мешала повязка на раненом пальце. Кроме того, птица постоянно шевелилась, однако авоська прекрасно, но при этом не слишком жестко сдерживала все телодвижения пернатого, что позволило мне заняться мытьем пингвина.

Вдруг, совершенно неожиданно, пингвин успокоился и затих. Это произошло моментально, быстрее, чем читатель успел прочитать предыдущее предложение. В мгновение ока пингвин из испуганной, враждебно настроенной и возмущенной птицы (которая хотела мне отомстить как представителю расы, без зазрения совести погубившей тысячи его сородичей) превратился в спокойного и покладистого пингвина, который совершенно не возражал против того, что я его мою. Изменение настроения пингвина произошло в тот момент, когда я в первый раз смывал с него пену. Было ощущение, что пингвин понял: я смываю с него липкую нефть, а не собираюсь его убивать. Я слил грязную воду в биде и налил чистую. Глаза птицы уже не вылезали из орбит, словно у китайской золотой рыбки. Пингвин перестал вертеться, пытаться взмахнуть крыльями, крутить головой, а также клюнуть или поцарапать меня, а спокойно смотрел, как с его тела стекает вода. Его пульс пришел в норму, и он перестал с вызовом смотреть на меня, как взятый в плен, но не сломленный духом солдат. Он поворачивал голову из стороны в сторону, вопросительно глядя на меня то одним, то другим глазом. Пингвины – хищные птицы и могут смотреть прямо вперед (зрение у них, кстати сказать, очень острое), тем не менее им присуща свойственная всем пернатым привычка рассматривать что-либо не двумя глазами, а поочередно то одним, то другим глазом.

«Но чего же ты от меня хочешь? – казалось, спрашивали его глаза. – Зачем ты это делаешь? Ты вообще представляешь, как от этой вонючей грязи избавиться?»

Когда я стал намыливать его во второй раз, он уже не отдернулся. Я понял, что наши отношения налаживаются, и решил вынуть его из авоськи, чтобы было легче мыть. После этого мне уже было проще намыливать ему спину и крылья. Он приподнимал крылья, чтобы я ничего не пропустил и намылил все его тело. Я намазал его туловище пеной, а потом эту грязную пену снял руками. После обливания водой он трясся, как собака.



Пингвин начал себя хорошо вести, и я решил снять резинки с лап и клюва. Это облегчило мою работу. Он не делал попыток клюнуть меня или убежать и постоянно с любопытством крутил головой, следя за моими руками и за тем, что они делают. Он то одним, то другим глазом внимательно следил за моими руками и периодически посматривал мне в лицо, чтобы проверить, как я отношусь к своей важной и очень тонкой работе.

Я израсходовал всю посудомоечную жидкость и перешел на шампунь, которым несколько раз тщательно вымыл тело пингвина. Он спокойно стоял в биде и совершенно не мешал мне это делать. Он не пытался снять грязную пену клювом и не возражал, когда я промывал ему мордочку вокруг глаз и голову. Последнюю операцию я выполнял исключительно маслом.

Через час работы передо мной уже стоял вполне узнаваемый пингвин. Его перья на спине снова стали черными, хотя не такими блестящими и гладкими, как раньше, а «манишка» была серовато-белой. Я вылил воду из биде в последний раз и больше воды наливать не стал. Пингвин вопросительно на меня посмотрел. Мы некоторое время глядели друг на друга. Я с любопытством оценивал результаты своего труда.

«Ну что, закончили? Больше не будет? Ты ничего там ненароком не пропустил?»

Я медленно перевел взгляд с пингвина на стены ванной комнаты. Пингвин отряхивался после каждого ополаскивания, и от этого на стенах ванной появился слой пены и грязной жижи. Потом я посмотрел на себя в зеркало и увидел, что весь перепачкан грязной пеной.

Пингвин был уже более-менее чистым, но тем не менее у меня не было желания отпускать его на прогулку по квартире, поэтому я посадил его в ванну и начал вытирать стены и пол. Пингвин, казалось, устал. Он лег на живот и, время от времени тряся хвостом, смотрел, как я убираюсь в ванной комнате и мою лицо, руки и волосы.

Как я уже упоминал, квартиры, наподобие той, которой владели мои приятели, семья Белламиз, не приспособлены для мытья пингвинов, поэтому я сходил в магазин, чтобы купить израсходованные бумажные полотенца и моющие средства. Кроме того, я купил банку консервированных сардин, чтобы скормить их птице. В это время меня начали одолевать сомнения. Я начал вспоминать все, что знал о пингвинах, и понял, что смыл с птицы ее естественный защитный водонепроницаемый слой; скорее всего, птица нырнет в воду, промокнет и утонет. Я неоднократно намыливал пингвина, поэтому был уверен, что весь защитный водонепроницаемый слой был смыт с его перьев. Я спас этого пингвина, поэтому хотел, чтобы птица выжила, а не умерла. Я пытался ему помочь, но в те времена у меня не было возможности погуглить в поисковике фразу «как очищать пингвинов от нефти», поэтому я руководствовался здравым смыслом, а также скромными познаниями об этих птицах.

Возвращаясь по вечерним пустым улицам из магазина в квартиру, я вспомнил о собственных планах. На следующее утро я отбывал в Буэнос-Айрес, где в самое ближайшее время мне надо было выходить на работу. Это была данность. Я не мог и не хотел ее изменить. Что теперь делать с пингвином, которого, судя по всему, пока еще нельзя отпускать на волю? У меня не было никакого желания оставлять себе этого пингвина в качестве домашнего животного. Да и жить в Буэнос-Айресе в квартире с пингвином представлялось совершенно невозможным. Мне пингвин был нужен приблизительно так же, как этому пингвину нужен был, скажем, мотоцикл. Замечу, именно на мотоцикле и я перемещался в Аргентине. Но у пингвина очень короткие лапы, поэтому он не может ездить «стрелком» или, другими словами, в качестве пассажира на мотоцикле.

Потом я подумал о том, что, в конечном счете, у меня нет точной информации, можно ли мыть морских птиц. Может быть, и можно, и все, что я думал о защитном водонепроницаемом слое на перьях, – чистые выдумки. Я решил отпустить пингвина в океан, чтобы вернуться к обычной жизни и готовиться к новому учебному семестру, и ускорил шаг. Пингвин должен жить в естественной среде обитания, твердо решил я, возвращаясь из магазина. Я ничего не знаю о пингвинах, не умею о них заботиться, и к тому же шансы выжить у пингвина гораздо выше, когда он находится в кругу своих сородичей, а не со мной.

Во время моего отсутствия пингвин находился в ванной. Когда я вернулся, то при виде меня пингвин забегал от одного края ванны к другому и замахал крыльями. Его маленькие глазки сияли от радости.

«Где же ты был? – казалось, спрашивал он меня. – Я уже начал переживать. Ты чем занимался?»

Если бы пингвин был собакой, то он точно завилял бы хвостом. У меня не оставалось никаких сомнений в том, что он рад меня видеть.

Я открыл банку с сардинами при помощи ключа, приваренного к крышке, и протянул ему одну рыбину. Сардина из банки не произвела на него никакого впечатления. Я попробовал положить ему кусок рыбы в клюв, но он с раздражением потряс им, и кусочек вылетел. Я не сдавался и снова протянул ему кусочек сардины. Пингвин опустил голову, прижал клюв к груди и закрыл свои многослойные веки. Он даже не хотел смотреть на консервированные сардины.

– Послушай, я принес тебе сардин, – объяснил я.

«Мерзость какая! Убери! Что это еще за гадость?!» – словно возмущался пингвин.

Я понял, что кормить его консервированными сардинами бесполезно, поэтому вытер его клюв бумажным полотенцем и начал намазывать его перья сливочным и оливковым маслом, надеясь, что его оперение снова станет водоотталкивающим. Через минуту пингвин был обильно обмазан маслом и напоминал тщательно смазанного маслом пловца. Я убедился в том, что нанес масло на всю поверхность тела пингвина, после чего поставил его в бумажный пакет, чтобы скрыть от глаз цербера-консьержки. Я взял пакет и направился к океану.

Между домом, в котором находилась квартира Белламиз, и побережьем океана проходила автотрасса. Песок пляжа был чистым, и иногда в нем встречались редкие камни. На этой части побережья не было ни мертвых пингвинов, ни следов нефтяного загрязнения.

Я быстрым шагом перешел через дорогу, подошел к воде, поставил пингвина у кромки прибоя и отошел. Я думал, что пингвин обрадуется своей свободе, бросится в воду и уплывет. Однако пингвин развернулся и подошел ко мне. Он поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза и, казалось, сказал:

«Зачем ты отправляешь меня назад, в океан, где плавает огромное нефтяное пятно, мы ведь только что встретились и стали друзьями?»

– Послушай, – сказал я, – плыви к своим пингвинам. Ты не можешь со мной оставаться.

Но он никуда не двигался и смотрел на меня трогательным взглядом.

«Но я не могу вернуться в океан! Я не могу плавать после того, как с перьев смыли водонепроницаемый слой».

Ах, черт подери! Все пошло совсем не так, как я планировал. Я поднял пингвина и отнес его к камням около воды.

– Я не могу тебя с собой взять, – терпеливо объяснил я. – Завтра возвращаюсь в Аргентину. Мне в понедельник надо выходить на работу. Поэтому у меня не получится взять тебя с собой. Так что тебе надо плыть.

Волны Атлантики бились о берег совсем рядом. Я улучил момент, поставил пингвина на камни поближе к воде и быстро отошел. Накатившаяся волна накрыла пингвина, и он исчез. Я напряг глаза в надежде увидеть, как пингвин отплывает от берега, но ничего не увидел. Наверное, я не заметил его из-за бликов на воде.

– Прощай, маленькая птичка, – произнес я. – Удачи! Пусть у тебя все будет хорошо!

Но тут я увидел, что несчастный пингвин выбирается из воды. Наверное, он сделал круг в воде, потому что сбился с пути и не понял, в какую сторону надо плыть, чтобы выйти в открытый океан. Ну что ж, на этот раз мне придется поставить его на камни подальше от кромки воды, чтобы он мог спокойно плыть в океан.

Я принялся высматривать камни, расположенные в воде подальше от берега. Между волнами был промежуток в несколько секунд. Я взял птицу в руки и стал выжидать момент, чтобы броситься вперед и водрузить пингвина на камень, расположенный подальше от берега.

К тому времени солнце уже зашло, стемнело, и вода была очень холодной. Выбрав подходящий момент, я кинулся вперед, поставил птицу на камень, развернулся и, считая в уме секунды, бросился назад к берегу. Однако волна меня опередила. Она накрыла расположенные впереди меня камни, я оступился и упал на колени в пену прибоя.

– Черт подери! – закричал я, чувствуя, что окунулся по пояс в холодную воду. Я встал и побрел к берегу, но по пути снова поскользнулся и упал, вытянув вперед руку, чтобы не окунуться в воду с головой. По ходу дела я умудрился поцарапать себе ладонь.

– Да что ж это такое! – в негодовании закричал я. – Когда же эта птица оставит меня в покое?

Стоя на ветру на пляже, я дрожал от холода и ощущал прилипшую к телу мокрую одежду. Вода из промокшего рукава вылилась на песок. Глядя вниз, я заметил, что рядом со мной на песке кто-то стоит.

Я поднял глаза и увидел пингвина.

«Холодная сегодня вода, правда?» – казалось, спрашивал он меня своим взглядом.

– Послушай, я из-за тебя еще и промок, – сказал я пингвину, который осматривал меня с головы до ног.

«Ага, значит, и у тебя нет водоотталкивающего слоя?» – словно спросил он.

Потом я посоветовал ему возвращаться к своим собратьям, развернулся и пошел в сторону дороги. Вода хлюпала в ботинках, и я надеялся, что консьержка в подъезде все еще не появилась. Я знал, что она не будет в восторге, если я нанесу на пол подъезда песок и водоросли.

В этом месте пляж от дороги отделяла метровая стена из камней. На этих камнях не было ступенек, но я легко мог преодолеть преграду.

Я обернулся и увидел, что птица последовала за мной и тоже добежала до каменной стены. Мне было холодно. От соленой океанской воды рану на пальце жгло, и я был совершенно не рад тому, что пингвин так упорно меня преследует. Однако каменная стена была слишком высока для пингвина, и он не сможет через нее перебраться. Поэтому я решил, что, как только уйду, у него не останется иного выбора, как вернуться в морскую стихию. Я должен был относиться к нему, как фотограф к диким животным, и не вмешиваться в его жизнь. Я решил, что больше ничем не могу ему помочь.

Я перебрался через каменную стену, встал у дороги и подождал, пока по ней проедет машина. Потом я перешел дорогу и направился в сторону дома. Тут я оглянулся и увидел, что пингвин перебрался через каменную стену и пересекал дорогу, следуя за мной.

– Стой! – заорал я одновременно и пингвину, и водителю приближавшегося грузовика. Увы, ни пингвин, ни водитель грузовика меня не услышали. Я с ужасом ждал звука удара, который последует после того, как машина собьет пингвина, но этого звука не последовало. Грузовик пронесся мимо, а пингвин продолжал переходить дорогу. Не теряя ни секунды, я бросился назад и схватил птицу, которая оказалась на ощупь очень холодной и мокрой.

– Ну, что ты предлагаешь с тобой делать? – спросил я.

В моей голове послышался голос: «Я же говорил тебе, что морских птиц нельзя мыть моющими средствами. Они после уже не могут выжить в воде!» Интересно, почему этот внутренний голос был так похож на голос моей матери?

Я аккуратно опустил пингвина в пакет, примял его сверху, чтобы никто не смог заглянуть внутрь и увидеть его содержимое, обнял пакет, чтобы согреть птицу, и вошел через стеклянные двери подъезда.

– О, сеньор! Что с вами произошло? У вас все в порядке? – спросила меня консьержка. Она увидела мокрые следы, которые я оставлял на полу, и кровь, которая сочилась из моего раненого пальца. На ее лице появилось участливое выражение, и она даже вышла из-за стола, за которым сидела.

– Поскользнулся и упал в океан, – ответил я. – Не волнуйтесь, все кости целы, так что все в порядке. Надо побыстрее душ принять, а то очень холодно.

– Вы с камней упали? О, они очень скользкие. Вы уверены, что вам не нужна медицинская помощь?

– Нет-нет, спасибо! Все в порядке. Просто надо переодеться, – ответил я, обходя консьержку. В моих туфлях хлюпала вода, и я оставлял лужи на полу. Мне хотелось поскорее от нее уйти, потому что не хотел, чтобы она заметила пингвина.

– Простите, ради бога, за всю эту грязь, – сказал я. – Сейчас переоденусь и уберу, – и, не дожидаясь ответа, бросился вверх по лестнице.

– Сеньор, я все вытру! – услышал я голос консьержки снизу. – Не волнуйтесь и спокойно принимайте душ!

Это была консьержка из другой смены, не та страшная церберша, которую я встречал в подъезде. Видимо, судьба не отвернулась от меня окончательно.


В квартире я снова посадил пингвина в ванную, вытер его бумажными полотенцами, быстро принял душ и повесил свои мокрые вещи сушиться на батарею. После этого я принялся прибираться в квартире, чтобы замести следы пребывания в ней пингвина. Уборка квартиры заняла у меня приблизительно столько же времени, сколько и мытье пингвина. После этого я проверил, все ли вещи уложены в рюкзак, убедился, что правильно запомнил время отплытия катера на подводных крыльях, и решил, что мне надо поужинать. Холодильник был пуст, за исключением одного яблока и открытой банки сардин, которую я купил для пингвина. Ни то, ни другое не подходило в качестве последнего ужина во время хорошо проведенного отпуска. Вообще-то, я планировал поесть в ресторане, но эти планы строились еще до того, как на мою голову свалился этот пингвин. Я проверил, хорошо ли его вытер, и поставил в ванну. После этого я взял книжку и решил, что теперь-то могу спокойно пойти ужинать.

Соображая, как поступить с пингвином, я постепенно приходил к мысли, что мне придется взять птицу с собой в Аргентину. Мой маршрут передвижения был настолько плотным, что у меня просто не оставалось времени отвезти его в зоопарк в Монтевидео. Кроме всего прочего, я подумал о том, что если оставлю птицу в зоопарке Буэнос-Айреса, то смогу иногда навещать ее. Я принял решение, успокоился и перестал ломать голову на эту тему.

Недалеко от дома, в котором жил, я присмотрел один небольшой ресторанчик для прощального ужина перед отъездом из Уругвая. Я заказал оливки, стейк с картофелем фри и бутылку моего любимого аргентинского красного вина из винограда сорта мальбек, выращенного в провинции Мендоза.

Посетителей в ресторане в этот час было мало, общаться было не с кем, и я открыл книгу. Я читал новеллу под названием «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»[7], очень популярную в начале семидесятых годов прошлого века, но читал я ее в испанском переводе, который назывался Juan Salvador Gaviota. Я глядел в книгу, но никак не мог сосредоточиться на чайках, потому что мои мысли были поглощены пингвином, сидевшим у меня в ванне. «Скорее всего, бедная птица умрет. Наверняка к тому времени, когда я вернусь, она будет уже мертва», – подумал я. Бедняга точно наглотался нефтепродуктов и погибнет от отравления. Это просто неизбежно. Не могу поверить, что одна птица может уцелеть, когда тысячи ее сородичей на пляже погибли. Она точно умрет к моему приходу, решил я и подумал о том, что своим мытьем в последние часы ее жизни ничем не смог ей помочь. Эти грустные мысли вертелись в голове, и взгляд упал на строчку книги: Хуан Сальвадор, Хуан Сальвадор…

Вдруг, совершенно неожиданно, я понял, что не хочу, чтобы пингвин умирал. Я искренне надеялся, что птица выживет, потому что у нее появилось имя – пингвин Хуан Сальвадор – Juan Salvador Pingüino. А вместе с этим именем зародились надежда и начало дружбы на всю жизнь. В тот момент он стал моим пингвином. Я не знал, что ждет меня в будущем, но понимал, что в этом будущем мы будем вместе.

Я быстро поел, расплатился и бросился назад в квартиру, надеясь, что ничего плохого не произошло. Едва открыв дверь квартиры, я услышал, как он бегает туда-сюда в ванне и хлопает крыльями, приветствуя меня. Когда я вошел в ванную, он посмотрел на меня своим неповторимым взглядом.

«Я так рад, что ты вернулся! Ты отсутствовал очень долго», – казалось, говорил его взгляд. Увидев его, я улыбнулся. На самом деле я улыбался до ушей от радости, которую испытывал.

– Да, Хуан Сальвадор, я вернулся и очень рад тому, что ты хорошо выглядишь!

Глава 4. Про штормовое предупреждение в районе Фолклендских островов и потасовку в баре, благодаря которой рождается план

В ту ночь я лег спать, размышляя над планом, как провезти пингвина в Аргентину через таможню. Этот план опирался на мое глубокое понимание особенностей национальной психологии местного населения, которое я в избытке приобрел, прожив в Аргентине всего полгода. Уже после первой недели пребывания в пригороде Буэнос-Айреса под названием Квилмес я считал себя специалистом в этом вопросе благодаря опыту, полученному с коллегой, учителем истории по имени Эуан Маккри.

Школа-интернат под названием «Колледж Св. Георга» была организована по образу и подобию английских государственных школ и располагалась в великолепном здании, построенном в колониальном стиле. С двадцатых годов прошлого века в школе, похоже, ничего не изменилось. Эта школа была основана в 1898 году неким Кэноном Стивенсоном и предназначалась для обучения детей проживающих в Аргентине англичан, которые занимались экспортом замороженного мяса, работали на строительстве железных дорог или владели огромными ранчо, но для которых отправка детей в школу на родине была не по карману. Однако к семидесятым годам состав учеников существенно изменился. Несмотря на то что многие из них были детьми или внуками тех, кто учился в этой школе, эти дети уже были аргентинцами во втором или третьем поколении и не считали Англию своей родиной. При этом большая часть учеников появилась на свет в обычных испаноязычных аргентинских семьях.

Колледж Св. Георга – единственная школа-интернат в Аргентине, входившая в Ассоциацию директоров, то есть у школы был высокий статус. Она считалась одной из лучших средних школ в Южной Америке, и в этом учебном заведении были школьники из различных латиноамериканских стран. Бо́льшая часть обучения велась на испанском языке по школьным образовательным программам Аргентины, и преподавали здесь высококвалифицированные латиноамериканские учителя. Обучение в школе главным образом на испанском языке велось из тех соображений, что выпускники останутся жить в Латинской Америке. Только двадцать процентов программы преподавали на английском языке на основе английской системы уровней, когда ученик сам выбирает предметы и специализацию для дальнейшего обучения в институте. Эту часть программы обслуживали английские учителя. Таким образом у учащихся поддерживался хороший уровень знания английского языка, а обучение в школе было платным, и отнюдь не дешевым.

С Эуаном я познакомился еще по пути из Англии в Аргентину. Мы были двумя новыми учителями, которых в тот год наняла школа. Он был примерно на пять лет старше меня, ростом сто девяносто два сантиметра, с бородой и непричесанными, хотя и не очень длинными каштановыми волосами, которые подчеркивали светлый цвет его кожи. Он был как две капли воды похож на капитана Хэддока из «Приключений Тинтина»[8], однако на этом сходство и заканчивалось. Эуан был наделен совершенно потрясающим интеллектом. Он обладал поистине энциклопедическими знаниями практически по любому вопросу. Все это было вдвойне удивительно, потому что он вырос в неспокойных местах в Белфасте в Северной Ирландии, которую он называл Ольстером.

Его отец был цеховым старостой[9] в одном из цехов на верфях компании Harland and Wolff. Он говорил с самым невообразимым акцентом и произношением, так что мне, англичанину, особенно во время нашей первой встречи было сложно его понять.

Эуан обладал недюжинной памятью и мог цитировать наизусть большие отрывки прозы и стихов после одного прочтения. Он всегда был очень собранным и сконцентрированным. За завтраком он мог, например, начать обсуждать Ницше, и, если ты вяло поддерживал беседу, он начинал злиться и подозревать собеседника во всевозможных прегрешениях, например в сочувствии обязательной эвтаназии. В конце концов я понял, что надо делать вид, что ты погружен в чтение газеты и тебе необходимо сконцентрироваться на какой-нибудь критически важной информации вроде расписания движения кораблей в порту Буэнос-Айреса. Но к этому я пришел через некоторое время, когда лучше узнал Эуана.

В первые дни пребывания в Аргентине мы решили расширить свои познания о стране простым образом – съездить в центр Буэнос-Айреса и окунуться в ночную жизнь. На пригородном поезде мы проехали от Квилмеса до главной пересадочной станции под названием «Конституция», потом пересели на метро, или subte (сокращение от subterráneo – «подземка»), добрались до главной и самой широкой улицы города – авеню 9-го Июля[10]. В этом районе на этой улице и на перпендикулярно отходящих от нее улочках и переулках располагалось бесчисленное множество магазинов, театров и кинотеатров, баров и ресторанов. Отовсюду в теплом февральском воздухе раздавалась музыка, и везде кипела жизнь. Мы были молоды, нам хотелось приключений; и мы были там, где эти приключения могли произойти.

Мы выпили по маленькой кружке пива (или по паре кружек пива) в двух-трех, а может, и в четырех барах и потом отправились в ресторан, чтобы съесть стейк. После ужина на улице стемнело, и мы решили зайти в один многолюдный бар. Двери бара были гостеприимно распахнуты, в воздухе витали звуки танго, и толпа посетителей выплеснулась на улицу. Повсюду слышались разговоры людей, довольных хорошим вечером. (Другими словами, этот бар ничем не отличался от остальных баров Буэнос-Айреса.)

Мы уже начали чувствовать себя коренными жителями этого города, поэтому заказали пиво местной пивоварни, расположенной в районе Квилмес. Хотя народу было много, в конце зала мы нашли два свободных места за столом, за которым уже сидела компания из шести молодых людей.

Пиво нам принесли так, как принято подавать в местных барах: на горлышки бутылок были надеты стаканы. Вместе с пивом нам подали две плошки с недорогой закуской из корнишонов. Свернутый пополам счет лежал под одной из мисок. Здесь было принято оплачивать все счета за один раз, перед тем как клиент покидает заведение.

Мы принялись рассматривать посетителей. Судя по тому, что здесь находились люди в приличных костюмах и в рабочих комбинезонах, среди посетителей были представители разных классов.

Мы стали вполголоса переговариваться о том, как провели этот вечер. Мы проехали на пригородном поезде, смогли разобраться в схеме метро, съели по отличному стейку и чувствовали себя немного опьяневшими и приятно расслабленными. Вот выпьем еще по паре пива и решим, что делать дальше.

Вскоре один из сидевших за столом парней обернулся и сказал: «Привет». Очевидно, наши соседи хотят завязать с нами разговор. В то время я еще довольно плохо говорил по-испански, а Эуан вообще не знал этого языка. Но, как часто случается во многих странах мира, наши собеседники немного понимали по-английски, и мы начали разговор на этом языке.

– Да, мы впервые в Буэнос-Айресе.

– Да, нам тоже очень нравится этот город.

– Нет, мы не туристы. Мы здесь работаем и совсем недавно приехали в страну.

Наши собеседники представились: Карлос, Рауль, Андре и так далее. Мы также представились, и разговор продолжился.

– Да, мы заметили, что здесь очень много красивых девушек.

– Нет, на футбольном матче мы еще не были, но скоро сходим. Насколько нам известно, в районе Квилмес есть своя хорошая футбольная команда.

– Да, мы в курсе того, что чемпионат мира по футболу 1978 года пройдет в Аргентине.

Я подозвал официанта, или mozo по-испански, и заказал еще пару пива.

– Не-не-не, мы точно не американские гринго. Мы британцы.

– А-а-а, я понимай, значит, вы англичане? Вы живете в Лондрес, верно? – спросил Карлос.

– Ах, нет! Йа не англичанин! Йа из Олста, – сказал Эуан.

На лицах наших собеседников было написано полное непонимание.

– Йа из Ойрлендии!

Не забывайте о том, что даже мне зачастую было очень непросто понять Эуана, а нашим новым друзьям и подавно. К тому же Эуан сильно выпил и стал растягивать и слегка зажевывать слова. Я быстро объяснил, что Ольстер – это не Англия и не Ирландия. Мне казалось, что я удачно разрулил и разрядил потенциально опасную ситуацию, но был крайне удивлен следующим вопросом:

– Значит, вы англичане. Что скажете по поводу Las Malvinas[11]?

Я был совсем молодым парнем и в то время понятия не имел о каких-то Фолклендских островах, расположенных примерно в четырехстах тридцати километрах к востоку от самой южной точки материковой части Аргентины. Я не подозревал, что вот уже много лет эти острова являются предметом споров между Аргентиной и Англией. До войны между двумя странами оставалось еще десять лет, но уже тогда я понял, насколько важным и болезненным для политического самосознания аргентинцев был вопрос о принадлежности островов Las Malvinas.

В общем, я был в полной «непонятке», но Эуан, естественно, знал все, что можно знать об этих островах.

– Ах! Все это полная ерунда, чушь полнейшая!

Тут тон и настроения наших собеседников изменились. Всего несколько секунд до этого ребята расплывались в улыбках и поддерживали наш дружеский, хотя и неуклюжий из-за недостаточного знания языка разговор, но после этой фразы стали очень серьезными. Все они заметно напряглись.

Частично на ломаном английском, но большей частью по-испански, который я переводил Эуану по мере своих сил, они стали обвинять злых английских пиратов, укравших их острова. Все это могло напоминать, как в свое время испанцы обвиняли Фрэнсиса Дрейка[12] в разбое и в том, что он отобрал у них золото, которое те в свою очередь украли у индейцев.

У Эуана, как я уже упоминал, была прекрасная память, из глубин которой он начал извлекать один за другим аргументы, говорящие о том, что парни заблуждаются. Он напомнил им некоторые правдивые и весьма нелицеприятные факты покорения их испанскими предками Южной Америки. Он говорил о судьбе коренного населения, пережившего самый настоящий геноцид. «Британцы, – вещал Эуан, – никогда не позволяли себе такого поведения».

Я с удивлением посмотрел на окружавших нас аргентинцев. Я еще никогда не сталкивался с подобной ситуацией. Ребята начали говорить на повышенных тонах, и окружающие стали бросать на нас самые недоброжелательные взгляды. Все это было очень не похоже на отношение аргентинцев, с которым мне до этого приходилось сталкиваться. Я заметил, что к нашему столику подтягивается пара внушительного размера персон, и внутренний голос подсказывал мне, что вечер может закончиться совсем не так, как мы планировали.

В это время Эуан распалялся все больше и больше, акцентируя свой каждый новый аргумент громким ударом ладони по столу. К тому же он начисто игнорировал мои намеки и увещевания о том, что нам пора идти. Он не замечал, что вокруг нашего столика собирается толпа людей и на их сердитых лицах было весьма враждебное выражение. Стало совершенно очевидно: парни, с которыми у нас завязалась эта дискуссия, находят ее крайне неприятной и не желают ее продолжать. Некоторые ребята пытались унять своих товарищей и советовали им не обращать внимания на разглагольствования Эуана.

– О’кей. Достаточно. Хватит! Мы больше не хотим с вами разговаривать. Хватит! Заканчиваем! – сказал Карлос и повернулся к нам спиной. Но сказал он это по-испански, и звучало это так:

– Okay. ¡Ya suficiente! ¡Basta! No queremos hablar mas contigo. Déjalo. ¡Basta! ¡Basta!

И тут время замедлилось, как случается, когда падаешь с велосипеда и понимаешь, что уже не в состоянии остановить свое падение.

– Ты кого назвал гребаным бастардом, а, гребаный бастард?! – заорал Эуан Карлосу и вскочил на ноги. Молниеносным движением он схватил пивную бутылку за горлышко, привычным жестом разбил ее о край стола, после чего в руках у него оказалась «розочка» – самое страшное и убийственное оружие, которое можно себе представить во время драки в баре. Острые обломки стекла угрожающе блеснули в поднятой руке Эуана. Второй рукой он схватил Карлоса.

Тут же один из вышибал сильно ударил Эуана палкой по руке, державшей «розочку», отчего тот ее уронил на пол, где она и разбилась. Два других охранника скрутили Эуана, схватив его за голову и плечи, а четвертый вцепился мне в воротник. В мгновение ока вокруг нас на пол попадали столы, стулья и бокалы, и охранники не без помощи некоторых посетителей выбросили Эуана на улицу. Меня же просто вывели. Я в ужасе смотрел на долговязую фигуру Эуана, распластавшегося на мостовой. Я просто не мог поверить в случившееся. Эуан стал медленно подниматься на ноги. На его лице появилась дурацкая бессмысленная улыбка, и он начал петь. Судя по всему, ему нравилось, как мы проводим свободное от работы время.

Я был в шоке от поведения Эуана и от того, что с нами произошло. Если честно, я вообще не любил драться. Я был обычным парнем, выросшим в сельской местности в графстве Сассекс, в небольшом и спокойном городке Даунс. За всю свою сознательную жизнь я всего пару раз участвовал в мальчишеских спорах, которые заканчивались обменом несколькими ударами с противником и были проведены по правилам Куинсберри[13]. Я быстрым шагом направился к станции подземки, быстро трезвея от свежего вечернего воздуха. Эуан поднялся с мостовой и стоял, покачиваясь, посреди улицы, выкрикивая «Гребаные бастарды!» и зачем-то подняв вверх два пальца в форме буквы V (в Аргентине никто не знает, что этот жест означает Victory («победа»). Охранники, уперев руки в боки, выстроились перед входом в заведение и смотрели на этот спектакль. Я шел, стараясь не шататься и идти по прямой.

Вскоре Эуан меня нагнал.

– Эй, ты куда собрался?

– Назад в школу! – ответил я, даже не взглянув на него. Я бы вообще с радостью от него отделался, подумывая, как объяснить директору школы, почему вернулся один. Как ни странно, я почему-то чувствовал за него ответственность, иначе уже давно затерялся бы в толпе и исчез.

– А че, ты не хочешь продолжить?

– Продолжить? ПРОДОЛЖИТЬ?! – своим вопросом он просто сразил меня наповал. – Нет, точно не хочу. У меня другое представление о том, как надо веселиться.

– Так он же назвал меня бастардом! – с негодованием ответил Эуан. – Я ж не мог ему такое спустить, – и он громко икнул.

– Он тебя бастардом не называл, – огрызнулся я. – Он сказал basta, что по-испански значит «довольно». Там даже и мухи-то не было, а ты из этого сделал слона.

Я уже был готов закончить фразу выражением «тупой ты бастард», но передумал. Кто знает, может, поблизости валяются пустые пивные бутылки?

Мы сидели в полупустом вагоне подземки, и Эуан разглядывал свои руки и трогал лицо, которые поцарапал о мостовую, когда его вышвырнули из бара. Потом он закатал рукав и показал мне огромный зловеще-синий синяк на том месте, по которому вышибала ударил его палкой.

– Гребаные бастарды! – пробормотал он. И через несколько секунд спросил: – Может, дернем по маленькому пиву перед возвращением?

– Нет! – ответил я. – Только не это. Меня еще никогда в жизни не выкидывали из бара.

Он посмотрел на меня искоса, словно никогда не встречал человека, которого регулярно не выставляли из бара или паба.

– Ты лучше расскажи, где ты так профессионально научился из бутылки «розочку» делать? – спросил я, пытаясь в уме соединить два образа Эуана: суперэрудированного интеллектуала и пьяного психопата.

– Там, где я вырос, это приходит с молоком матери, – прозаично ответил он.

Я охотно ему поверил, хотя внутренне содрогнулся при мысли, какие жуткие раны может нанести это страшное оружие.

Он уставился в окно и снова запел.

Я сделал вид, что его не знаю и с ним не знаком.

– Если бум вместе держаться, то весело время проведем, друг мой! – произнес он после короткой паузы.

Мой рот непроизвольно открылся, но я не проронил ни слова. Что он имеет в виду?

– Мы сегодня бесплатно пива попили, понимашь? – объяснил он. – Скажи мне за это спасибо, приятель!

Он был совершенно прав: мы не расплатились за пиво в баре, из которого нас выкинули. Мы выпили по два, а может, и по три пива. Кошмар какой, теперь, оказывается, я этой оторве еще что-то должен!

Он начисто сразил меня своей логикой, и я не знал, что ответить. Потом решил, что лучше всего вообще промолчать, чтобы не усугублять ситуацию. Впервые он загнал меня в угол своими аргументами и поставил мне мат.

В любом случае больше с ним связываться не буду. Из этой истории я сделал два важных и полезных вывода: понял, как близко к сердцу принимают аргентинцы вопрос о Фолклендских островах, а также то, что жители этой страны – пламенные патриоты.

Я лежал в кровати, думая о предстоящей на следующее утро поездке, и постепенно в моей голове созрел план, как вывезти Хуана Сальвадора из Уругвая. Я пока еще не разработал этот план в деталях, но за основу этого плана взял уроки, извлеченные в обществе Эуана Маккри. Кто знает, может, я и был ему кое-чем обязан…

Глава 5. Про странные обычаи и еще более странную таможню, или Как почти все прошло по плану

Мой будильник прозвенел в пять часов утра. Прошлым вечером я принял твердое решение привезти Хуана Сальвадора в Аргентину, однако волновался, удастся ли мне осуществить свой план. На улице было еще темно. Я быстро встал с кровати, зашел в ванную, чтобы проверить, как чувствует себя мой питомец, и широко улыбнулся, когда увидел, что он не только жив и здоров, но и рад меня видеть. Пингвин бегал от одного конца ванны к другому, хлопал крыльями и крутил головой, осматривая меня то правым, то левым глазом.

«О, доброе утро! Хорошо выспался? Ну, ты и лежебока, замечу я тебе. Ладно, лучше поздно, чем никогда. Пора делами заниматься. Какие у нас на сегодня планы? Какие сегодня нас ждут приключения?» – вопрошал он меня взглядами.

– Сегодня мы плывем на катере на воздушных крыльях в Аргентину, – ответил я, – так что веди себя смирно, друг мой, и все будет в порядке. И лучше помалкивай – говорить буду я.

Я собрал свои вещи, засунул Хуана Сальвадора в авоську, в последний раз проверил, что в квартире все в порядке, и запер за собой дверь. Я шел по темным улицам в сторону автобусной станции и надеялся, что Белламиз никогда не узнают о купании пингвина в их ванной. Вчера я очень тщательно убрался в квартире, чтобы не осталось никаких следов пребывания пингвина. Разве что запах морской птицы, который скоро должен был выветриться.

Я дошел до развилки. В холодном воздухе слышался плеск черных, как чернила, волн, и вокруг меня не было ни души. На востоке небо начинало светлеть. На развилке дороги я должен был выбрать ту, по которой пойду. Я знал, что, выбрав одну из них, уже с пути не сверну. Первый путь был прямым, простым и понятным. Чтобы пойти по нему, мне надо было оставить пингвина на пляже, где он вскоре умер бы от холода, потому что его потерявшие жировой слой перья намокали. После этого я мог бы быстро направиться на автобусную станцию. Я мог легко объяснить свое решение тем, что пингвин все равно скоро умер бы, хотя я приложил много сил для его спасения. Меня не должны мучить угрызения совести, верно? Но я мог бы пойти и другой дорогой. Она была тернистой, непростой, разбитой, в колдобинах. Я не имел ни малейшего представления о том, что меня ожидает за первым же поворотом. Однако, если я пойду этим путем, у Хуана Сальвадора появится шанс выжить.

Так как же мне поступить? Что выбрать?

Манили меня две дороги, а я —

Неторную выбрал в иные края,

И прочее сразу утратило смысл.

Роберт Фрост, «Неизбранная дорога»[14]

Я принял решение и, держа в руке авоську, в которой сидел накрытый бумажным пакетом пингвин, на рассвете двинулся в сторону автобусной станции.

В тот ранний час в Монтевидео направлялось не так много помятых и невыспавшихся пассажиров. Я с накрытым бумажным пакетом пингвином в авоське среди них ничем не выделялся. Когда подошел автобус, опоздавший всего на десять минут, пассажиров набралось только на половину салона, и я занял место рядом с симпатичной девушкой моего возраста, которая приветливо улыбнулась мне во время посадки.

За время пребывания в Латинской Америке я на собственном горьком опыте познал, что в полупустом автобусе лучше самому выбирать себе соседа и подсаживаться к человеку, чем садиться на пустое место для двоих и предоставить выбор своего будущего соседа судьбе. Однажды в Боливии я совершил такую ошибку и сел один. Потом рядом со мной уселась очень крупная (не в смысле высокая) индианка в котелке на голове и яркой шали. С нею было трое маленьких детей и множество багажа, среди которого оказались несколько кур и поросенок в небольших клетках (в которых вся эта живность находилась, по крайней мере часть пути). Эта женщина заняла не только свое сиденье, но и часть моего, на которое она не имела никакого права. К тому же на протяжении пяти часов пути мне пришлось терпеть поведение ее невоспитанных детей, оказавшихся очень активными и изворотливыми, как ужи, и наблюдать, как дама вынимает и засовывает назад в клетки своих кур и поросенка.

На сей раз во время поездки в Монтевидео все мои вещи были аккуратно уложены в рюкзак, а Хуан Сальвадор был в авоське. Я надел коричневый бумажный пакет прямо на авоську, в которой сидел пингвин, а ручки пропустил через две прорези в бумаге. В результате пингвина вообще не было видно. У меня не было никакого желания обсуждать с кем-либо содержание моей ручной клади. Честное слово, мне были совершенно не нужны толпы доброжелателей, которые выстроились бы передо мной и начали давать ценные советы типа: «На твоем месте я бы точно так не поступил!» Я свой выбор уже сделал и стоял перед лицом свершившегося факта. Я вез этого пингвина в Аргентину, и меня ничто не могло остановить. И как бросить его на пляже, если он не выразил никакого желания там остаться? Сомневаюсь, что Хуан Сальвадор в состоянии самостоятельно о себе позаботиться. Если он не умер от отравления нефтью, то вполне может умереть от голода. Мы с ним знакомы уже двенадцать часов, и за это время он ничего не съел. Кто знает, сколько дней он голодал до нашей встречи? Я намерен приложить все силы для того, чтобы он выжил. И все, точка. Я больше не хотел ни обсуждать этот вопрос, ни находить каких бы то ни было оправданий своего поведения, ни выслушивать советов посторонних.

Время в пути до Монтевидео составляло около двух часов. За окном автобуса проносились сельские пейзажи и небольшие деревушки. Солнце встало и начало припекать. Я разговорился с сидевшей рядом симпатичной девушкой. Ее звали Габриэлла. Она ехала в Монтевидео, чтобы навестить свою тетю. Мы болтали о том о сем, и ни Габриэлла, ни другие пассажиры автобуса не замечали Хуана Сальвадора, стоявшего у меня в ногах в авоське, прикрытой бумажным пакетом.

Незадолго до прибытия автобуса на автовокзал Монтевидео в салоне появился странный запах. Пассажиры стали оглядываться, втягивая носом воздух, чтобы понять, кто достал и развернул какую-то сильно пахнувшую рыбу. Запах становился все сильнее и неприятнее. Пассажиры принялись рассматривать подошвы своей обуви, чтобы удостовериться, что они не наступили на что-то вонючее, а также проверять свой багаж на предмет того, не идет ли мерзкий запах оттуда. Лишь один из пассажиров ничего не проверял, а краснел все сильнее и сильнее. Я прекрасно знал, что является причиной появившегося в салоне мерзкого запаха. Я был единственным пассажиром, который понимал, что источник запаха у меня под ногами, но у меня не было никакого желания рассказывать всем пассажирам о помете пингвина.

Сидевшая рядом со мной Габриэлла решила, что мерзкий запах исходит от меня, и смотрела на меня с отвращением и презрением. Увы, я и ей не хотел объяснять причину запаха.

«Простите, это не я, это пингвин», – поздно уже объясняться, потому что автобус подъезжал к станции. Габриэлла была, конечно, красивой девушкой, но это еще не повод, чтобы я мог доверить ей свой секрет.

Наконец автобус остановился. Я даже не посмотрел, сколько помета оставил на полу пингвин, а схватил свои вещи, выбросив из головы все мысли о Габриэлле и о том, как могли бы сложиться наши отношения, если бы этого инцидента не произошло.

Я свернул в переулок и пошел по направлению уличного указателя в сторону одной из городских площадей. Через некоторое время я вышел на красивую площадь с газоном, деревьями и скамейками. На площади был разбит небольшой парк, окруженный домами в колониальном стиле. Отсюда открывался вид на изумительной красоты церковь в барочном стиле. Однако в тот момент самым главным для меня было то, что я находился не в закрытом помещении, а на открытом воздухе.

На террасах выходивших на площадь баров и ресторанов сидели люди. Я присел и заказал завтрак. Потом внимательно осмотрел коричневый пакет: он почти не испачкан, за исключением небольшого пятна помета. Я придвинул пакет, чтобы он не бросался в глаза, приподнял его и с облегчением увидел Хуана Сальвадора в целости и сохранности и, судя по всему, совершенно довольного своей судьбой. Пингвин никуда не убегал, а спокойно стоял и смотрел на меня.

«Ну что, мы уже приехали?» – казалось, спрашивал его взгляд, в котором я не заметил ни капли раскаяния за все то, что он недавно натворил.

– И зачем я только связался с тобой?! – воскликнул я. – Ты разве не понимаешь, в какое неловкое положение меня поставил, Хуан Сальвадор?

Пингвин продолжал смотреть на меня ясным и невинным взором, видимо, не понимая, сколько неудобств мне доставил.

Я глубоко вздохнул, подумал и решил, что эту ситуацию уже не смогу изменить. Жребий брошен – что сделано, то сделано. Я же сам принял решение отвезти пингвина в Аргентину, верно? Я предвидел, что могу столкнуться с трудностями, – значит, надо набраться терпения и все это достойно выдержать. Теперь-то наверняка хуже уже не будет. Так, по крайней мере, думал я.

– Смотри, скоро мы поедем на катере на подводных крыльях. Нас ждет захватывающее путешествие, понимаешь? Так что, пожалуйста, без фокусов, договорились? – обратился я к Хуану Сальвадору.

До отправления катера оставался час, поэтому я снова накрыл Хуана Сальвадора пакетом и, наблюдая за прохожими, приступил к завтраку. Мне принесли чашку горячего кофе, и я почувствовал прилив хорошего настроения.

В Южной Америке большинство мальчиков школьного возраста в то время, когда они не ходят в школу и не играют в футбол, стараются заработать всеми возможными способами. Многие из них подрабатывают чистильщиками обуви, коих в латиноамериканских городах пруд пруди. Впрочем, такое положение вещей выгодно всем, потому что у горожан всегда чистая обувь, а мальчишки не дурака валяют, а честно зарабатывают на карманные расходы.

Один из таких мальчишек – чистильщиков обуви подошел ко мне. Он присел около меня и поставил рядом самодельную деревянную коробку, к которой была приделана специальная резная перекладина, на которую клиент ставил свой ботинок. Общение клиента и чистильщика обуви чаще всего было бессловесным. Если клиент хотел, чтобы ему почистили ботинки, он ставил ногу на коробку. Если клиент считал, что ботинки у него достаточно чистые, он игнорировал мальчишку, который спокойно и без обид отходил в поисках другого клиента. Я поставил ботинок на коробку, и мальчишка принялся за дело. Он стер с ботинка пыль, после чего из соображений экономии взял мизерное количество обувного крема и принялся натирать мой ботинок, компенсируя недостаток крема тем, что для пущего блеска тер мой ботинок собственным рукавом. Убедившись в том, что мой ботинок сияет, как солнце, мальчишка два раза аккуратно стукнул по нему тыльной стороной сапожной щетки, чтобы показать, что я могу поставить на коробку другую ногу.

Мальчишка начал чистить мой второй ботинок, а я задумался о том, как сделать так, чтобы помет пингвина не оказался прямо на полу катера, на котором нам предстояло проплыть более трех часов. Я сидел на солнышке на террасе кафе и чувствовал вину за то, что Хуан Сальвадор наложил кучу на полу автобуса. Мое воспаленное воображение рисовало сцены полицейского разбирательства, которое могло произойти после этого инцидента. Я представлял себе, как полиция Монтевидео начинает поиски «светловолосого европейца в красной лыжной куртке и синих джинсах, несущего в авоське пингвина». Я начал чувствовать себя неловко, словно все на меня смотрят.

Тут мальчишка снова два раза постучал тыльной стороной сапожной щетки по моему ботинку, давая мне понять, что работа закончена. Я внимательно осмотрел свои ботинки, после чего положил в его ладонь несколько песо.

Обычно чистильщики обуви не задерживались около своих клиентов. Как правило, они успевали обслужить клиента за одну-две минуты, потому что из-за обилия чистильщиков обуви в городе обувь горожан была практически всегда чистой. Мальчишки не спорили по поводу платы, которую получали, и быстро переходили от одного клиента к другому. Однако этот мальчишка почему-то не торопился уходить.

– Сеньор, – сказал он.

Я с удивлением посмотрел на него взглядом, которым представитель социальных властей, ответственный за работу с бедняками, мог смерить Оливера Твиста.

– Я вижу, что у вас здесь в сумке пингвин, – произнес сидевший на корточках мальчишка, который заметил Хуана Сальвадора. – Можно на него взглянуть?

Я посмотрел вокруг, чтобы удостовериться, что на нас никто не смотрит, и немного приподнял бумажный пакет. Пингвин и мальчик молча посмотрели друг на друга. Я наблюдал за ними, и мне показалось, что между ними возникло какое-то бессловесное общение, словно мальчик и пингвин поговорили на каком-то неизвестном мне языке.

К действительности меня вернул вопрос мальчишки, который я и сам себе задавал всего несколько минут назад.

– Сеньор, а зачем вы носите с собой пингвина?

Что, интересно, сказал пингвин мальчику? И что этому мальчишке обо мне известно?

– Ну, потому что… – промямлил я. – Как это сказать…

Я замялся и не знал, как ответить на этот простой вопрос. Я начинал говорить, но не находил нужных слов. Действительно, почему я сижу в кафе в центре Монтевидео и в авоське у меня пингвин? Я снова попытался объяснить ситуацию мальчишке.

– Потому что…

– Потому что вы англичанин, – высказал предположение юный чистильщик обуви с задумчивостью, словно директор школы. И это было утверждение, а вовсе не вопрос.

– Послушай, – поспешно сказал я, чувствуя, что совсем потерял инициативу и должен поставить точки над «i», – давай не будем об этом. Мне, чтобы его нести, нужен крепкий пластиковый пакет. Если ты мне принесешь такой пакет, я дам тебе пятьдесят песо.

Мальчишка посмотрел мне прямо в глаза. Я понимал, что он пытается прикинуть: сколько денег сможет заработать, полируя обувь идущим на работу людям, и сравнить это с предложенной мною суммой и временем, потраченным на поиски крепкого пластикового пакета. И тут мальчишка начал торговаться.

– Давайте за сотню, а? – произнес он. На его перепачканном грязью лице появилась дерзкая улыбка. Я знал, как надо торговаться, и понимал, что мне не стоит так легко соглашаться на его цену.

– Хорошо. Только при одном условии: ты должен принести мне пакет до того, как я успею выпить вот этот кофе, – заявил я.

Мальчишка не сказал ни слова – только заглянул в мою чашку, чтобы понять, сколько в ней осталось кофе, и моментально исчез.

Я заканчивал свой завтрак и был приятно удивлен тем, что мальчишка прибежал с пакетом, который прекрасно подходил для моей цели. Я передал парнишке двести песо, и тот убежал, ухмыляясь до ушей.

Путешествие на катере на подводных крыльях (по-испански – aliscafo), который курсирует между Монтевидео и Буэнос-Айресом, достаточно долгое, поэтому любой путешественник, перевозящий пингвина, мог придумать объяснение для сотрудников таможни в Аргентине, когда те обнаружат в его багаже дикую птицу. Катер на подводных крыльях довольно шумный. Он несется, подпрыгивая на волнах. Пол салона был грязным от копоти. А пассажиры во время путешествия предоставлены самим себе и своим мыслям. Читать или разговаривать при таком шуме и тряске невозможно, и надо заметить, я был вполне доволен тем, что у меня нет возможности общаться с другими пассажирами. Катер мчался по волнам реки Ла-Плата, моторы оглушительно ревели, холодный ветер свистел. Все три часа пути я был поглощен размышлениями о природе пингвинов. Постепенно у меня сложился план, задуманный еще прошлой ночью, а основой плана послужил урок, полученный мной в тот памятный вечер, когда мы с Эуаном Маккри впервые выбрались в центр Буэнос-Айреса. Я решил, что спокойно, с Хуаном Сальвадором в авоське, пойду по зеленому коридору для тех, кто ничего не собирается декларировать. Если меня остановят и найдут пингвина, то скажу, что пингвины мигрируют, и я везу аргентинского пингвина, пострадавшего при независящих от него обстоятельствах и путешествующего со мной только потому, что состояние здоровья не позволяет ему сделать это со своими сородичами. После чего пингвина должны отпустить на свободу. Собственно говоря, именно это я и планировал, когда решил, что передам птицу в зоопарк Буэнос-Айреса.

«Господа, – скажу я, – неужели существуют законодательство или правила, запрещающие мне проявить гуманное отношение к животным?»

Я обязательно подчеркну аргентинское происхождение птицы, что должно взывать к национальной гордости таможенников, а национальная гордость, как мне на горьком опыте пришлось убедиться, когда нас с Маккри вышвырнули из бара, – штука совсем не шуточная. Я очень надеялся, что мне удастся доказать свою невиновность в нарушении запрета на ввоз экзотических животных, а также снять подозрения по поводу террориста, провозящего биологическое оружие. Я продумал линию своего поведения на таможне и успокоился, положившись на волю судьбы, хотя, не скрою, у меня оставались определенные сомнения, пройдет ли все без сучка без задоринки.

В те дни аргентинская таможня и служба иммиграции выглядели как практически любая таможенная и иммиграционная служба на границах во всех странах мира. Сейчас в иммиграционных службах попросторнее, да и отношение к людям более уважительное. А в те дни проходить иммиграционный контроль было делом безрадостным.

Я уже не раз прежде проходил паспортный и таможенный контроль в порту Буэнос-Айреса. В первый раз я приехал в Аргентину по туристической визе. Для того чтобы получить разрешение на работу и долгосрочную визу с правом неограниченного выезда и въезда в страну, надо было добиться разрешения иммиграционных властей. Работающие в стране иностранцы должны были убедить, что обладают знаниями и умениями, которых нет у аргентинцев, и, следовательно, результат их труда послужит на благо нации. Я тогда был нетерпеливым молодым человеком и крайне удивился тому, что получить разрешение на работу – дело гораздо более сложное, чем мне думалось.

Все подающие заявление на разрешение на работу должны были лично явиться в назначенное время в отдел выдачи этих разрешений, расположенный в иммиграционной службе порта. Все неявившиеся или опоздавшие должны были снова с раннего утра занимать живую очередь. И так могло продолжаться на протяжении нескольких дней.

Хотя уровень жизни в Аргентине был не самым высоким по сравнению с более развитыми странами, тем не менее он был гораздо выше, чем в других странах на севере континента. Следовательно, недостатка в иностранцах, подающих заявление на разрешение на работу, точно не наблюдалось. При этом аргентинские власти не хотели допустить, чтобы в стране появилось огромное количество неквалифицированной рабочей силы, поэтому они максимально усложнили, замедлили и сделали крайне неудобным процесс подачи документов и получения рабочей визы.

Впрочем, в этой схеме были кое-какие лазейки. Иностранным специалистам, нанятым аргентинскими компаниями, делали некоторые послабления. Можно было вместо себя послать другого сотрудника компании с пакетом документов. Этот человек мог бы заказать время для интервью. В любом случае кому-то нужно было отстоять длинную очередь в иммиграционную службу порта. Другой способ решения этой бюрократической проблемы был более простой – взятка.

Чтобы облегчить иностранным преподавателям процесс получения рабочей визы, в колледже Св. Георга прибегали к помощи вышедшего на пенсию англичанина, рожденного в Аргентине. За небольшую плату этот человек по имени Геофф был готов взять мой паспорт и отстоять несколько дней в очереди в иммиграционную службу для того, чтобы мне назначили время собеседования. В общем, этот самый Геофф стоял вместо меня в очереди, но в те дни, когда он по каким-то причинам не мог этого делать, в очереди должен был стоять я сам. В общей сложности мы с ним вдвоем простояли в очередях около десяти дней (на протяжении десяти месяцев), после чего наконец-то мне шлепнули в паспорт рабочую визу.

В тот день я прибыл в порт Буэнос-Айреса и, стараясь не показывать волнения, встал в очередь под указателем «Въезд». Я показал паспорт с визой сотруднику иммиграционной службы, после чего встал в длинную очередь, ведущую к таможенникам. Сотни пассажиров медленно продвигались к таможне, где они ставили на стол свой багаж, демонстрировали его содержимое и отвечали на вопросы, если таковые возникали. За процессом досмотра наблюдали вооруженные солдаты. Дело в том, что в те времена после недавнего военного переворота было введено военное положение.

У меня от волнения пересохло в горле, но я чувствовал себя уверенно, потому что тщательно продумал свои аргументы. Хуан Сальвадор был у меня в авоське между ног, и я медленно продвигался в очереди, переминаясь с ноги на ногу, как один из пингвинов-родителей с маленьким пингвиненком.

Наконец я подошел к столу освободившегося таможенного инспектора, которого выбрала мне моя судьба. Я поставил свой рюкзак на стол, расположенный на уровне моего пояса. Одетый в форму молодой таможенник приятной наружности приветствовал меня словами:

– Buenos días.

Я не успел ответить, как рядом с таможенником появился его коллега, показывающий на свои наручные часы. Первый таможенник произнес своему сменщику Gracias’ и ушел. Теперь передо мной предстал новый таможенник. Это был тучный человек с отвисшей нижней челюстью, которая, казалось, была гораздо больше верхней. Его светло-коричневая форма была помятой. Верхняя пуговица рубашки была расстегнута, потому что шея его была слишком толстой, а галстук немного приспущен. Изо рта у него свисала потухшая сигарета-самокрутка; седеющие усы были желтыми от никотина, а подбородок и щеки украшала трехдневная щетина. На нем были большие зеркальные очки, поэтому его глаз я не видел. Пожалуй, это был самый недоброжелательный таможенный инспектор, которого можно было себе представить.

– Что декларируем? – спросил он.

– Ничего, – ответил я собственному отражению в его зеркальных очках.

– Из какой страны прибыли? – задал он вопрос недовольным и негостеприимным тоном.

– Из Уругвая.

Таможенник понял, что я всего лишь турист из Европы и вряд ли могу вести что-нибудь запрещенное, поэтому он наклонил голову набок, показывая, что я могу двигаться дальше. Я снял рюкзак со стола и пошел. Ура! Вот оно, счастье! Все оказалось гораздо проще, чем я предполагал. И чего я все утро переживал и волновался? В моих глазах таможенник сразу превратился в нормального человека, если не сказать в ангела.

Однако я слишком рано начал радоваться. Не знаю, в чем причина – в том, что мое волнение каким-то непонятным образом передалось Хуану Сальвадору, или просто впопыхах я наступил ему на лапу. Не знаю, в чем была причина, но совершенно неожиданно Хуан Сальвадор издал первый звук, который я от него услышал. И это был очень громкий и пронзительный звук, похожий на кряканье.

Через мгновение все разговоры в большом зале притихли. Наступила гробовая тишина, и все оглянулись, чтобы понять причину этого очень странного звука. Казалось, я физически чувствую, как сотни глаз устремились на меня. Мое лицо зарделось. Интерес прибывших пассажиров мгновенно переключился на меня. Въезжающие в страну, видимо, втайне надеялись, что все таможенники займутся мной, а их темные контрабандистские секреты так и останутся нераскрытыми. Мое разыгравшееся воображение уже рисовало, как солдаты за моей спиной снимают с предохранителей карабины и достают наручники.

– Что это было, черт подери?! – рявкнул таможенник. Он перегнулся через стол, за которым стоял, и посмотрел вниз, на авоську с пингвином.

– Это вы о чем? – спросил я, стараясь выиграть время.

– Да о том, что у тебя в авоське, которую ты пытаешься спрятать!

– А-а-а, авоська, – ответил я. – Да там обычный пингвин, которого я совершенно не собираюсь прятать.

Я произнес это спокойным и уверенным тоном, хотя не чувствовал ни спокойствия, ни уверенности. Мои неприятности в автобусе были просто цветочками, а вот проблемы на таможне – это уже дело очень серьезное.

– В Аргентину запрещено ввозить животных! Контрабанда скота – это уголовно наказуемое преступление!

Я не зря так долго мысленно проговаривал свои аргументы и начал терпеливо доказывать таможеннику, что пингвины не скот, а дикие птицы, которые совершенно свободно перемещаются вдоль побережья Аргентины и Уругвая и даже иногда встречаются в Бразилии и ни у кого не спрашивают на это разрешения. Этот конкретный пингвин возвращается в Аргентину через таможню исключительно потому, что с ним произошел несчастный случай, в результате которого ему для путешествия потребовалась помощь провожатого, а именно – меня. Как только здоровье пингвина позволит, он незамедлительно присоединится к своим сородичам и снова заживет нормальной жизнью, мигрируя между разными странами, как и раньше.

Я говорил без умолку, потому что боялся того, что́ может произойти, когда я замолчу. Я говорил о том, что для въезда в страну пингвины обычно никак не обременяют таможенные и пограничные службы Аргентинской Республики. Кроме всего прочего, меня нельзя обвинять в контрабанде, потому что я занимался репатриацией этой птицы. (Я был очень горд именно этим, как мне казалось, исчерпывающим аргументом и надеялся, что он «закроет тему». Этого, конечно, не произошло.)

Таможенник слушал мои разглагольствования с выражением, напоминавшим подошву армейского сапога. Было очевидно, что его совершенно не тронули мои слова. Если судить по его реакции, можно заподозрить, что после очередного военного переворота в стране отменили все демократические свободы не только пингвинов, но и людей.

– Пройдемте, – сказал таможенник, поманив меня толстым, как сарделька, пальцем, повернулся и направился в сторону открытой двери помещения для личного досмотра. Подавленный происходящим, я взял рюкзак и авоську с Хуаном Сальвадором и последовал за ним. Таможенник закрыл за мной дверь. В комнате стояло зловоние, а стены и дверь были такими толстыми, что звуки из большого зала не проникали внутрь.

– Покажите, – потребовал он. Я поставил Хуана Сальвадора на стол и снял с него бумажный пакет. Птица сначала посмотрела на меня, а потом на таможенника.

– Ничего себе! Действительно пингвин! – с удивлением произнес таможенник.

– Как я вам и говорил. Я понимаю, что обычно мигрирующие птицы не проходят таможенный контроль. Это аргентинский пингвин, и он пробудет со мной до тех пор, пока не оправится после последствий одного неприятного события, которое ему пришлось пережить.

Таможенник задумался, поглядывая то на меня, то на пингвина.

– А вы вообще уверены, что это аргентинский пингвин? – недоверчиво спросил он наконец и наклонился над Хуаном Сальвадором, чтобы получше его рассмотреть. – Если это аргентинский пингвин, то это, конечно, меняет дело.

– Вне всякого сомнения, аргентинский! – бодро заверил я. – Самый настоящий аргентинский пингвин, вылупившийся в районе Рио-Гальегос, на юге страны. Вот посмотрите на расцветку его оперения, – сказал я. И добавил: – Я очень хорошо разбираюсь в пингвинах.

Я знал, что Хуан Сальвадор не сможет уличить меня во лжи, поэтому врал напропалую.

Таможенник еще несколько секунд рассматривал пингвина, задумчиво поглаживая свой подбородок.

– Хм, – произнес он.

Хуан Сальвадор пристально смотрел таможеннику в глаза – не периодически крутя головой, как он делал со мной, а прямо и вызывающе. Таможенник моргнул первым. Он наконец принял решение.

– Да… Понимаю… конечно… – пробормотал он.

Потом он глянул на дверь, чтобы убедиться, что она плотно закрыта, и наклонился ко мне.

– А доллары у вас есть? – шепотом спросил он, снова бросив взгляд на дверь, и потер между собой подушечки большого и указательного пальцев жестом, который без слов прекрасно понимают во всем мире.

И тут я понял, что ему было нужно от меня. Я ничего не нарушил, и ему было совершенно наплевать на птицу. Он просто хотел меня припугнуть, чтобы получить небольшую взятку. У меня была иностранная валюта, но я не собирался платить ему ни цента за то, что мне самому пришлось с таким большим трудом отмывать пингвина, а также и за то, что птица сильно укусила меня за палец. Он только что признался мне, что занимается вымогательством, и сам себя загнал в угол. Я понял, как мне надо себя вести. Я отошел на два шага, чтобы показать, как сильно удивлен его предложением, и с презрением окинул его взглядом с головы до ног.

– Да как вы смеете вымогать у меня взятку?! – сказал я ему с апломбом, на который был способен двадцатитрехлетний человек. – Я буду жаловаться! Я хочу поговорить с вашим начальством!

Я знал, что он точно не захочет, чтобы мою жалобу рассматривали военные, которые недавно захватили власть. Я повернулся лицом к двери.

– Забирайте птицу и занимайтесь ей сами! – добавил я, слегка повернув голову в его сторону. – Он любит рыбу, причем в больших количествах. И еще один совет: не стоит слишком близко подносить пальцы к его клюву.

Я решительно двинулся к двери и в этот момент услышал его громкий голос:

– Остановитесь! Ни шагу больше, сеньор!

«Может быть, он вынул пистолет, – с ужасом подумал я. – Может быть, я перегнул палку?» Я замер на месте и медленно повернулся в его сторону. Таможенник отошел от стола с пингвином и сложил руки на груди.

– Возьмите птицу! И уходите! – сказал он. И добавил с заискивающей улыбкой: – Думаю, вам не стоит рассказывать об этом небольшом инциденте, верно?

Я схватил авоську с Хуаном Сальвадором и быстро, пока таможенник не передумал, убрался из помещения для личного досмотра. На столе осталась небольшая горка птичьего помета.


Потом без происшествий я дошел до станции метро, доехал до станции «Конституция», затем пересел на пригородный поезд до Квилмеса, где сел на автобус. Через пятнадцать минут я был у здания школы.

Я поприветствовал охранников у ворот громким и радостным «¡Hola!», пообещал им рассказать о своих приключениях сразу после того, как приму душ, и быстро пошел в сторону своей квартиры, надеясь, что никого по пути не встречу.

Наконец-то! Я закрыл за собой дверь квартиры и быстро поставил Хуана Сальвадора в ванную. Осмотрев птицу, я пришел к выводу, что она неплохо перенесла переезд, хотя все это время находилась в авоське.

– Ну, вот мы и дома, – объяснил я пингвину, который вертел головой и осматривался. Пингвин почему-то не хотел на меня смотреть.

«Рио-Гальегос! Ишь, чего выдумал! Я вылупился из яйца на Фолклендских островах!» – казалось, с возмущением хотел он мне сказать.

– Все, хватит! – отрезал я. – Я сегодня с тобой уже достаточно намучился. ¡Basta! Чего тебе вздумалось подавать голос именно в тот момент, когда мы проходили таможню? Сначала ты поставил меня в ужасное положение, когда мы ехали в автобусе, а потом на таможне меня чуть не арестовали из-за тебя!

Пингвин наконец удостоил меня холодным взглядом, и я улыбнулся, потому что, несмотря на все сложности, мы все-таки добрались до Аргентины.

Глава 6. О том, как кормить пингвинов, или Как я получил гораздо больше того, на что мог рассчитывать во время обычного похода за покупками

Я погладил Хуана Сальвадора по груди, и мне показалось, что его грудная кость стала острой, как бритва. «Интересно, когда пингвин ел в последний раз?» – подумал я. Если я потороплюсь, то успею на рынок до закрытия. Я вынул из тайника несколько сотен тысяч песо и поехал в центр Квилмеса на велосипеде, предварительно подкачав шины (это приходилось делать перед каждой поездкой).


За последние полгода пребывания в стране я научился выживать в условиях сильнейшей инфляции.

После прилета в международный аэропорт Буэнос-Айреса «Эсейса» меня встретил мой новый работодатель, директор колледжа Св. Георга, и отвез к моему новому месту жительства на машине Ford Falcon, которых в этом городе было великое множество. По пути к школе директор без умолку рассказывал мне о географии и об экономике страны, а также упомянул, что выплатит мне аванс. После обеда меня представили главному бухгалтеру школы, который отвел меня в свой офис и выдал полтора миллиона песо новыми хрустящими банкнотами (я обратил внимание на то, что они были напечатаны в Лондоне компанией De La Rue). Потом бухгалтер посоветовал отправиться в магазин и купить все то, что может мне понадобиться в ближайшее время.

Когда строили колледж Св. Георга, район Квилмес был престижным тихим пригородом Буэнос-Айреса, но времена и мода меняются. В то время, когда я работал там учителем, более популярными стали северные пригороды. В семидесятые годы прошлого века Квилмес больше напоминал промзону. Дороги были залиты толстым слоем бетона, который растрескался, словно тающий ледник. Между столбами висели огромные связки спутанных электрических проводов, а опасно сдвинутые металлические крышки сточных люков возвышались, словно небольшие бункеры на тротуарах. Как и все другие аргентинские города, Квилмес был разделен на кварталы площадью сто квадратных метров, а стены угловых зданий были срезаны под углом сорок пять градусов, причем часто на таких стенах располагалась дверь. Это сделано для того, чтобы избежать острых углов и облегчить проход.

Часть зданий района отводилась под магазины, но назначение множества строений оставалось для меня загадкой. Многие здания имели опускающиеся вниз металлические жалюзи для защиты дверей и окон, которые являлись неотъемлемой частью архитектурного ансамбля. Жить в этих зданиях было, наверное, безопасно, но красивее от этого они не становились. На каждом углу была какая-нибудь мастерская, из темных недр которой на тротуар выплескивались мотоциклы, электрические кухонные приборы, а также всевозможная утварь из железа, резины и пластика. На тротуарах стояли работники этих мастерских в засаленных комбинезонах и часами курили и болтали.

Я еще не понимал покупательной способности местной валюты и понятия не имел, что можно купить на сто тысяч песо. Все, что мне потребуется в первое время, я привез с собой, а часть моих вещей шла морем. Я не представлял, что мне может понадобиться в ближайшее время и на что потратить деньги.

Мои практические знания были равны нулю – я не знал, сколько стоит та или иная вещь, и мог только догадываться о ее стоимости. Интересно, сколько может стоить пиво, если у тебя в кармане полтора миллиона песо? Конечно, я знал официальный курс обмена песо на доллары, но эта информация оказалась практически бесполезной. Как выяснилось, все промышленные товары были гораздо дороже, чем в Англии, несмотря на то что стоимость рабочей силы в Аргентине была гораздо ниже, чем на родине. Мои коллеги-учителя могли себе позволить нанять прислугу или повара, но не имели достаточно средств, чтобы приобрести автомобиль.

Я бродил по району Квилмес, изучая цены. Потом я пообедал. С заказом блюд в ресторане все обстояло просто, потому что цены были обозначены в меню, вывешенном у входа в заведение. После обеда в моих карманах появилась горсть мелочи. Потом я купил в магазине пива, кофе, молока и фруктов, после чего, вернувшись домой, выпил чая.

Вечером я столкнулся с главным бухгалтером школы.

– Вы все деньги потратили? – поинтересовался он.

Я потратил далеко не все деньги, которые ранее от него получил, в чем откровенно признался. Сказал, что пока не могу решить, что мне нужно. Бухгалтер так сильно разозлился, словно я совершил какой-нибудь серьезный проступок.

Он заявил: не имеет никакого значения то, что мне нужно. Я должен был потратить все деньги, которые мне выдали. Я должен был скупать в буквальном смысле все подряд, а потом составить список всех имеющихся у меня товаров и повесить его в школе для того, чтобы обмениваться этими вещами с другими преподавателями. Бухгалтер сказал, что инфляция в стране составляет сто процентов в месяц, и когда я пойду в магазин завтра, то не смогу ничего купить по той цене, по какой товары продавались накануне.

«Так чего же он сразу не объяснил все толком?» – подумал я. Уже не первый раз в своей жизни мне приходилось убеждаться, что главные бухгалтеры школ зачастую просто не умеют общаться с людьми.

На следующий день я снова отправился по магазинам, чтобы потратить деньги. Оказалось, что в тот день открыты были далеко не все. В тех магазинах, которые работали, цены постоянно менялись. Как я потом понял, владельцы магазинов открывали их только тогда, когда им требовалась наличность или они были уверены в том, что смогут пополнить запас проданных товаров.

В небольших супермаркетах сотрудники не поднимали ежедневно цены на пять или десять процентов, а удваивали стоимость товаров примерно каждые две недели. Если на какой-то товар цена была завышенной, то через неделю из-за инфляции деньги обесценивались настолько, что цена автоматически приходила в норму и становилась приемлемой. Кассиры могли совершенно произвольно увеличить цену товаров при выкладке около кассы. Можно было, например, взять товар и услышать: «Сегодня он стоит в два раза дороже!» В этом случае можно было либо купить товар, либо воздержаться от покупки или начать торговаться, после чего зачастую удавалось приобрести товар по старой цене.

Я купил джинсы не своего размера и рубашки, которые ни разу так и не надел. Купил несколько кофейных сервизов и пару килограммов зубной пасты. Я приобрел неимоверное количество дешевых наборов столовых приборов с покрытыми лаком ручками из бамбука, которые продавались в омерзительных, застегивающихся на молнию пеналах из зеленого пластика. (Разумеется, приобретение огромного количества дешевых наборов столовых приборов с покрытыми лаком ручками из бамбука в застегивающихся на молнию зеленых пеналах далеко не лучшее вложение капитала, но я купил больше десятка таких наборов.) Я накупил пленки для фотоаппарата, которого у меня не было, кастрюли и целые рулоны ткани. А купленных средств от комаров хватит на всю жизнь.

В общем, я потратил почти все деньги, которые мне выдали, а потом успешно обменивал всю эту ерунду на нужные мне вещи. Любопытно, но мне даже удалось избавиться от страшных столовых наборов с бамбуковыми ручками, которые, как ни странно, приобрел сам главный бухгалтер.

Вскоре я узнал, что иностранцы имеют право покупать дорожные чеки в долларах. А это означало, что я могу сохранять деньги от инфляции, а не вкладывать их каждый месяц в абсурдные товары для последующего натурального обмена. Из-за высокой инфляции в стране существовало законодательство, по которому зарплату следовало выплачивать в середине месяца. Таким образом государство пыталось хоть как-то помочь наемным работникам в условиях стремительного обесценивания денег. Многие говорили тогда, что в условиях тяжелой экономической ситуации надо поддержать наемных рабочих, а не владельцев бизнеса.

Кроме того, существовало еще одно правило: отпускные выдавали в последний рабочий день перед отпуском. В Аргентине лето было с декабря по февраль, поэтому нам выплатили деньги за три летних месяца до начала каникул. Было приятно получить деньги сразу за три месяца, но когда я пошел в декабре получать у бухгалтера деньги, то обнаружил, что мне выплатили не за три, а за четыре месяца. Я поинтересовался, почему мне выплачивают за четыре месяца, а не за три, и мне ответили, что в сумму включен мой aguinaldo.

Я понятия не имел, что такое aguinaldo, но виду не подал.

– А, ну конечно, – только и сказал я.

Потом я полюбопытствовал у одного иностранного учителя-коллеги, что такое это самое aguinaldo, и тот ответил мне, что это мой бонус на Рождество.

Появлению законов, поддерживающих права рабочих, Аргентина во многом была обязана Эве, второй жене Хуана Перона, или, как ее называли аргентинцы, Эвите. В сороковых годах прошлого века во время первого президентства своего мужа Эвита оказывала огромное влияние на политическую жизнь страны и выступила инициатором принятия ряда законов и реформ, имевших целью улучшить жизнь рабочего класса. За это ее безмерно любили так называемые descamisados, или «безрубашечники», – термин, который сама Эвита использовала в своих зажигательных выступлениях, транслировавшихся по радио. Именно выступления Эвиты во время правления ее мужа привлекли общественное внимание к тяжелой доле бедняков. К сожалению, в конечном счете финансовая политика администрации Перона закончилась полным фиаско, а проведенные правительством реформы принесли рабочим больше вреда, чем пользы.

Прежде я плохо представлял себе, что такое высокая инфляция, поэтому с большим интересом наблюдал, как аргентинцы выживают в таких сложных условиях. Некоторые приспособились к высокой инфляции и даже умели извлечь выгоду, когда правительство Перона сохраняло на низком уровне процентные ставки по вкладам и проценты по оплате кредитов. Некоторые люди взяли в банке кредит и купили себе дома. Через несколько лет из-за инфляции выплаты по кредитам стали такими мизерными, что ежемесячно составляли стоимость нескольких бокалов пива в баре, и чем больше времени проходило, тем меньше в реальном выражении люди должны были выплачивать по кредитам. Тем не менее что-то подсказывало мне, что чудес в жизни не бывает и инфляция, как ни крути, не оказывает положительного влияния на экономику; и если кто-то на ней выигрывает, то наверняка найдутся и те, кто очень многое от нее теряет. В любом случае с проблемой инфляции и влиянием, которое она оказывает, окончательно я разобрался только через некоторое время.


Я пришел на рынок и с облегчением обнаружил, что в рыбном отделе нет недостатка в кильке и другой мелкой рыбешке. Я встал в очередь и нетерпеливо дожидался, помня о том, что дома меня ждет некормленый пингвин. Передо мной стояла одетая во все черное старуха с лицом и повадками бульдога, страдающего от сильной зубной боли. Эта старуха нещадно торговалась, и, хотя в целом я был на стороне рабочего класса, добивавшегося справедливых цен, у меня буквально лопалось терпение.

Незадолго до описываемых событий из-за инфляции в Аргентине произошла деноминация песо. До этого в Уругвае провели подобную реформу, после которой «новый» уругвайский песо стал стоить одну тысячу старых. Все в Уругвае стоило десятки или сотни тысяч песо, и, в принципе, считать деньги после деноминации было довольно просто: надо было уменьшать сумму на три нуля или делить на тысячу. Все было логично: если раньше пиво стоило десять тысяч старых песо, то после денежной реформы цена составила десять новых песо. Все вроде бы ясно и понятно.

Однако в Аргентине деноминацию провели несколько иначе, чем в соседнем Уругвае, поэтому результатом финансовой реформы стал полный хаос. После деноминации один новый песо стоил всего лишь сто старых. Стоявшая между мной и килькой женщина была одной из жертв того неудобства, которое испытывали многие аргентинцы. Делить старые цены на сто оказалось для многих весьма проблематичным занятием. Если «старыми» пиво стоило десять тысяч аргентинских песо, «новыми» оно должно стоить сто песо. Все это не очень просто посчитать, когда уже выпил несколько бутылок пива. Особо неудобным было то, что на старых банкнотах сделали штамп-допечатку с новым номиналом купюры. И часто делали это таким образом, что сложно было разобрать как старую, так и новую стоимость банкноты.

Продавщица рыбы всеми силами пыталась вразумить старую женщину, что она не собирается ее обворовывать. Однако продавщица и сама иногда путалась и спрашивала совета у других покупателей в очереди, как ей убедить даму. Завязалась нехилая дискуссия, которая могла продолжаться весь день, а я очень торопился домой, чтобы покормить Хуана Сальвадора. «Черт возьми, – подумал я. – За что все это?!»

Я был готов кричать от отчаяния, но сдержался и тихо пробормотал на английском: «Ради бога, дорогая, не стой здесь, как корова, поторапливайся!»

Тут старушка перестала торговаться с продавщицей, повернулась, смерила меня огненным взором и принялась стучать меня в грудь своим черным портмоне. При этом с нее стала спадать черная шаль, которую я пытался поднять, но она при этом продолжала лупить меня своей сумочкой. Потом самым высокомерным тоном она заявила по-английски следующее:

– Молодой человек, да как вы вообще смеете так обращаться к женщине!

Ой, какой позор! У меня было подобное ощущение, когда мне было десять и моя бабушка услышала, как я ругнулся. Я совершенно не хотел ее обидеть.

Только потом я понял, что в тот момент должен был сказать что-то вроде: «Мадам, простите, я вел себя очень некорректно». Мне надо было тогда в порыве глубокого раскаяния многословно предложить старушке заплатить за ее покупку, чтобы как-то компенсировать нанесенный моральный ущерб. Но я тогда настолько смутился, что мне такая мысль даже в голову не пришла. Тем не менее я знал, как себя поведу, когда эта дама снова окажется впереди меня в очереди.


Я вернулся в квартиру и увидел, что Хуан Сальвадор так мне обрадовался, что стал бегать взад и вперед от одного края ванны к другому. Он был очень любопытной птицей и вытягивался во весь рост, чтобы посмотреть, что у меня было в руках.

«Ну, что там в пакете-то? Давай посмотрим!» – казалось, хотел он меня спросить.

Я положил пакет с рыбой в раковину, взял за хвост одну из рыб и слегка стукнул ею по клюву, а потом стал держать рыбину прямо перед клювом.

– Ты посмотри, какая рыба! – сказал я ему. – Не хочешь свежей рыбки, только что купленной на рынке в Квилмсе? Послушай, это вообще лучшее из того, что там было. Так что давай, птичка, покажи мне свою благодарность.

Вместо этого птица закрыла глаза и от омерзения начала мотать головой, после чего наклонила голову и прижала клюв к груди.

«Нет, убери эту мертвую гадость! Я ем только живую рыбу! – говорил мне пингвин всем своим поведением». Все было понятно без слов. Стало совершенно ясно, что его не интересует мой «улов». Что мне оставалось делать? Я понимал, что если он в ближайшее время не поест, то вскоре умрет. У меня больше нет никаких вариантов – остается насильно его кормить.

Я взял его за голову и раздвинул ему клюв, засунув два пальца по его углам. Потом я быстро засунул ему в горло рыбину, подержал некоторое время пингвина так, чтобы он успел ощутить вкус рыбы, и отпустил. Пингвин неистово замотал головой; рыбешка вылетела из клюва, пронеслась в сантиметре от моего носа, ударилась в кафельную стену и сползла на пол. Пингвин вытер клюв о грудь и стоял не шевелясь. Было ясно, что он меня не боится. Потом он начал с невозмутимым видом разглаживать свои перышки.

Но я не сдался. Я раскрыл ему клюв и засунул рыбу гораздо глубже в глотку, чем ранее. Но и эта рыба вылетела, ударилась о стену и присоединилась к первой на полу. Пингвин внимательно на меня посмотрел.

«Неужели на рынке не было рыбы?»

– Вот это и есть рыба, Хуан Сальвадор.

«Нет, рыба совсем другая. Рыба живая, и она быстро плавает, но я плаваю еще быстрее. Ты разве об этом не знал?»

Но после всех трудностей, которые я уже успел пережить в связи с появлением нового питомца, я не собирался сдаваться и решил попробовать в третий раз. Я поднял ему голову, раскрыл клюв и засунул рыбу очень глубоко ему в глотку. Мне кажется, что я пальцем засунул ее прямо ему в живот. Обычно у него глазки были открыты и навыкате, а тут он их закрыл и перестал дышать. Я испугался, что засунул ему рыбу не в то горло. Может, он сейчас задохнется и умрет? Кто знает, как делать пингвинам искусственное дыхание? Я начал массировать ему горло и живот, чтобы помочь проглотить рыбу. Я смотрел на его закрытые веками глаза, и мне казалось, что глаза стали впуклыми, словно их засосало внутрь оттого, что у него в голове образовался вакуум. Я не на шутку перепугался. Пингвин не двигался и не открывал глаза. Прошло несколько секунд. Он задрожал всем телом, словно снова собирался извергнуть из себя рыбу, и только потом проглотил. Я увидел, как вздутие на его горле дернулось и исчезло, а глаза открылись и приняли нормальный вид и выражение.

Я с облегчением выдохнул и вытер холодный пот со лба. Все время, пока я кормил пингвина, он не сопротивлялся и не пытался от меня убежать. Сейчас он стоял спокойно и внимательно на меня смотрел. Смотрел сначала правым, потом левым глазом, в которых я прочитал то, что до него наконец дошло: он только что съел рыбу. Он уже не вытирал пренебрежительно свой клюв о манишку и не смотрел вниз. Его глаза блестели. Он продолжал смотреть на меня то левым, то правым глазом. Он взглянул на пакет в раковине, потом снова на меня. Мне казалось, что я понимаю его, словно у него появился дар речи.

«Ого! Да это же рыба! В пластиковом сине-белом пакете! Так что же ты размахивал рыбой около моего клюва? Ты разве думаешь, что рыба под водой пахнет? Чего, правда? А еще рыба у тебя осталась? Я голоден, черт подери! Давай, давай, пронто, пронто! Я уже пару дней не ел, ты ведь об этом еще не позабыл?»

Я взял за хвост новую рыбешку и поднял у него над головой. На этот раз я даже не успел произнести «Хуан Сальвадор», как он выхватил ее у меня из пальцев и проглотил целиком. Мне пришлось быстро отдернуть пальцы после того, как он бросился на рыбу. Потом я услышал, как его клюв с металлическим звуком закрылся. Я понял, что если бы был рыбой и пингвин оказался от меня достаточно близко, то шансов выжить у меня не было бы никаких.

В общем, Хуан Сальвадор решил быстро наверстать упущенное. Едва я подносил рыбу, он ее сразу глотал. Мне показалось, для того чтобы проглотить, ему приходилось закрывать глаза. Пару раз я давал ему рыбу хвостом вперед, но он каждый раз ловко подбрасывал ее клювом и переворачивал так, чтобы она шла ему в глотку головой вперед. В течение десяти минут все содержимое пакета исчезло у него в горле, а его животик заметно округлился. Потом он съел две лежавшие на полу рыбы, которые отверг ранее. Я периодически вытирал пальцы рук, державшие рыбу, о его перья в надежде на то, что таким образом помогу восстановить его водозащитный слой.

Я прикрыл дверь спальни и лег спать. Со времени его обнаружения на пляже я еще не испытывал такой уверенности, что пингвин выживет. Утром, когда я открыл дверь ванной, пингвин стоял в дальнем конце ванны, в стороне от своего помета. Причем помет лежал в той части ванны, где расположен слив, очень удобно. Выглядел пингвин прекрасно.

Он посмотрел на меня взглядом, который сказал мне следующее:

«Что-то у тебя в ванне, друг мой, грязновато. Надо убраться».

После завтрака я в очередной раз подкачал шины велосипеда и отправился на рынок. Я нашел вчерашнюю продавщицу рыбы и очень сильно удивил ее тем, что и на следующий день снова попросил килограмм кильки.

– Это для пингвина, – вежливо объяснил я.

– Ну, конечно! Чего же я сама не догадалась? Значит, вы и завтра сюда придете, – сказала она и улыбнулась. Не знаю почему, но ее улыбка быстро погасла после того, как я заверил ее, что начиная с сегодняшнего дня собираюсь у нее каждый день покупать кильку.

На этот раз Хуан Сальвадор съел сразу около двадцати рыбешек, и потом он ел понемногу каждый раз, когда я приходил в ванную и ему их давал. К концу дня он уничтожил второй килограмм рыбы. Я перестал волноваться о состоянии его здоровья. У меня в ванной поселился очень активный производитель помета.

Глава 7. Вверх и вниз по лестнице, или Как Хуан Сальвадор поселился в моей квартире и выступил в роли хозяина во время вечеринки

Я готовился к возвращению учеников и началу нового семестра, поэтому дел у меня было много. Четыре раза в день я питался в столовой для несемейных работников школы, и весь мой рабочий график был построен вокруг четырех временных пунктов приема пищи. Во время первого ужина после возвращения в школу я расспросил нескольких вернувшихся из отпуска коллег о том, что им известно о пингвинах. Чтобы отвести от себя возможные подозрения, я сказал, что интересуюсь пингвинами, потому что часто видел этих птиц во время отпуска. Тогда я еще не собирался никому рассказывать о том, что у меня появился новый квартирант.

Впрочем, мои коллеги не смогли мне сообщить о жизни этих птиц ничего нового или того, что я еще не знал по опыту общения с Хуаном Сальвадором. Я зашел в библиотеку и полистал несколько книг о местной флоре и фауне, но тоже не почерпнул новых познаний о пингвинах. Однако все источники информации сходились на том, что пингвины питаются исключительно рыбой; меня это вполне устраивало и успокоило.

Ученики жили в трех больших трехэтажных корпусах, расположенных в южной части небольшого поселка, состоявшего из принадлежавших учебному заведению домов. В каждом из этих трех зданий жило приблизительно по семьдесят учеников. Школьники в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет размещались в комнатах по два или более человека в каждой, а ученики старших классов располагались в однокомнатных номерах, в которых они занимались и спали. Ответственным за каждый из этих домов был старший воспитатель, у которого имелось двое помощников. У меня не было семьи, поэтому я жил в одной из квартир дома, а в пристройке проживал один из старших воспитателей.

Моя квартира находилась на втором этаже (или на третьем, если придерживаться американской системы подсчета этажей, в которой первый этаж, или ground floor, считается нулевым). Чтобы попасть в квартиру, мне надо было подняться по двум лестничным пролетам. Рядом с дверью в мою квартиру была другая дверь, которая вела на крышу, непосредственно над квартирой директора школы. Это была терраса площадью около десяти квадратных метров, окруженная парапетом высотой сантиметров шестьдесят (как выяснилось, такой же высоты, как и пингвин). Крыша имела чуть покатый скат для стока воды. Выйти на террасу на крыше дома можно было только через одну-единственную дверь.

На следующее утро после нашего возвращения в школу я вытащил Хуана Сальвадора на эту террасу, чтобы самому принять ванну. К своему изумлению, я обнаружил, что поверхность ванны в тех местах, где лежал помет пингвина, была уже не такой гладкой, а стала шершавой, словно ее обработали наждачной бумагой. Чтобы не поцарапаться, я решил держаться подальше от этих шершавых мест. Кроме того, я решил, что не стоит трогать пальцами помет птицы, потому что если он разъедает эмаль ванны, то сможет разъесть и кожу, как кислота. Мне очень повезло, что в ванне в квартире моих друзей Белламиз пингвин не оставлял никакого помета.

Я решил, что настало время рассказать моим коллегам о том, что у меня в квартире поселился пингвин. Он не собирался умирать, съедал огромное количество рыбы с рынка и был, судя по всему, полностью доволен своим существованием за мой счет. Мне очень нравились его дружелюбный и веселый характер, а также его любопытное поведение. С тех пор как мы прошли аргентинскую таможню, птица не издала ни одного звука, но я был уверен, что рано или поздно она подаст голос. Я понял, что лучше самому рассказать о существовании пингвина, чем ждать, пока он тем или иным способом привлечет к себе внимание посторонних.

После завтрака я пошел в так называемую комнату для рукоделия, чтобы найти одного из сотрудников школы, который, как мне казалось, мог бы мне помочь.

– Мария, мне нужна ваша помощь, – сказал я после обмена любезностями и пары вежливых фраз о начале нового семестра.

– Por supuesto, señor, чем могу помочь?

– Мария, я нашел пингвина и хотел попросить вас… – начал я.

– Как? Вы нашли пингвина прямо на территории школы?

– Нет, Мария. Пройдемте со мной, я вам покажу.

Мария была экономкой в нашем колледже и отвечала за уборку и стирку. Она начала работать в колледже Св. Георга, когда ей было тринадцать лет, а сейчас ей уже за семьдесят. Учеников и сотрудников школы обслуживали живущие рядом с колледжем женщины, которые стирали вручную. Круг обязанностей Марии постепенно расширялся, и в конце концов ее назначили экономкой школы. Она руководила всеми уборщицами и прачками. Она не имела права на получение пенсии, поэтому должна была работать или до самой смерти, или до тех пор, пока в состоянии работать. В последнем случае ей пришлось бы переселиться в богадельню или какой-нибудь дом престарелых, где за ней ухаживали бы бесплатно. Она не могла выйти на пенсию, потому что не скопила достаточно денег, а сбережения «съела» инфляция.

На примере людей, подобных Марии, я мог наблюдать судьбу тех, кто пострадал от высокой инфляции. «Безрубашечники», или descamisados, работали за деньги, которые очень быстро обесценивались, превращаясь в бумажки. Богатые платили беднякам быстро обесценивающимися деньгами, а свои сбережения держали в чем угодно, только не в местной, постоянно дешевеющей валюте. Из-за инфляции происходило расслоение населения: богатые богатели, а бедные еще больше беднели. Получалось, что, по сути, Мария и сотни тысяч подобных ей «безрубашечников» заплатили за современные и красивые дома, в которых жили богачи Буэнос-Айреса.

Марии было очень интересно взглянуть на то, что я хотел ей показать. Она отложила дела и последовала за мной в квартиру.

Рост Марии составлял около ста пятидесяти сантиметров. У нее была огромная грудь; она страдала от артрита и бурсита. Кроме того, у нее были настолько кривые ноги, что между ними мог бы легко проскользнуть поросенок, но так как поросят в школе не было, проверить мое предположение по поводу поросенка на практике было довольно трудно.

Мария шла медленно, а я начал рассказывать ей о моих приключениях во время отпуска. У нее уже давно болели колени, и она шла переваливающейся походкой, как пингвин. Мария медленно поднималась по лестнице, держась за перила. Она тяжело дышала, и, когда поднялась по лестнице, на ее лице появилась радостная улыбка. Она была рада быть полезной, несмотря на все болезни, от которых страдала, и все трудности, которые пережила. За все время нашего знакомства я ни разу не слышал, чтобы она жаловалась на свою судьбу, и я любил ее, как собственную бабушку.

Она была готова помочь любому, кто просил ее о помощи, и у нее было такое доброе сердце, что все называли ее Санта Мария, то есть святая Мария. Она так сильно любила учеников и молодых преподавателей школы, что, казалось, была готова их усыновить. Я помню, как однажды прачки начали забастовку, и, чтобы Марии не пришлось самой стирать наше белье, я и ученики начали делать это сами. Через две или три недели прачки добились увеличения зарплаты. Произошло это главным образом потому, что матери шестнадцатилетних верзил, учившихся в школе, пришли в ужас от того, что их драгоценные чада будут сами стирать свои трусы (или продолжать ходить в грязных, что было бы еще хуже), поддержали прачек и написали петицию руководству школы, после чего конфликт быстро уладили.

Я открыл выходящую на террасу дверь. Хуан Сальвадор с любопытством осмотрел нас с ног до головы, и, как я и ожидал, сердце Марии мгновенно растаяло при виде пингвина. Она присела, и Хуан Сальвадор подбежал к ней, чтобы получше ее рассмотреть. Я рассказал Марии, как пингвин попал в нефтяной разлив, после чего она, естественно, так к нему прониклась, что захотела и его усыновить. И, замечу, Хуан Сальвадор был совершенно не против того, чтобы о нем заботились, причем это касалось не только Марии, но и всех остальных людей. Она присела на парапет и начала его гладить.

Я спросил Марию, не хочет ли она покормить пингвина, и она не возражала. После каждой съеденной рыбы пингвин энергично хлопал крыльями и тряс хвостом в знак своей благодарности. В общем, мой охотник за рыбой оказался большим специалистом по части амурных дел, и Мария была совершенно очарована пингвином. С тех пор она часто приходила, чтобы покормить его чем-нибудь вкусненьким.

Потом я пришел к директору и сказал ему, что вместе со мной временно поселился пингвин. Я сообщил директору также о том, что если пингвин будет чувствовать себя хорошо, то в ближайшие выходные я отвезу его в городской зоопарк. То же самое я сказал и старшему воспитателю Ричарду. После того как я рассказал им о моем новом постояльце, народ так и повалил ко мне в гости, чтобы посмотреть на пингвина.

В тот же вечер в столовой для сотрудников я поведал историю встречи с пингвином на побережье и объяснил, почему птица теперь живет на террасе. Мои коллеги с большим интересом выслушали рассказ о том, как я очищал пингвина. Потом я упомянул имя, которое дал птице.

– Нет, правильнее было бы его назвать Хуаном Спасенным, Хуаном Сальвадо (исп. Juan Salvado), – сказал Джон. Все присутствующие согласились. С тех пор в узком кругу близких друзей птицу называли Хуаном Сальвадо, однако для всех остальных пингвин оставался Хуаном Сальвадором.

Всем учителям захотелось познакомиться с пингвином, поэтому после ужина мы отправились на террасу, чтобы я мог представить птицу своим коллегам. Учителя расселись на стульях и на парапете террасы. В одну сторону они передавали друг другу бутылку портвейна, а в другую – пакет с рыбой. Хуан Сальвадор подбегал к человеку, у которого был пакет с рыбой, и получал от него рыбешку. Вскоре пингвин наелся и перестал интересоваться едой, однако продолжал радоваться общению. Потом птица постепенно успокоилась, и разговор переключился на другие вопросы, волновавшие нас в то время, а именно: о безответственном отношении молодых новобранцев к вверенному им оружию, а также о шансах местного футбольного клуба «Квилмес» на победу в чемпионате Аргентины.

В тот вечер я впервые наблюдал, как совершенно спокойно, без всякого страха Хуан Сальвадор находился в компании людей. Его совершенно не смущало, что люди были гораздо выше ростом. Я наблюдал, как он приветствует людей на террасе, и обратил внимание на его дружелюбность, словно всем своим поведением он показывает желание подружиться. Нет, я не совсем точно выразился: он был просто вне себя от счастья, когда к нам приходили гости. Хуан Сальвадор вел себя так, будто к нам в дом после долгой разлуки или трудного путешествия заглянул старый добрый друг. Хуан Сальвадор вел себя как непосредственный и любопытный ребенок, однако в отличие от детей интерес птицы к гостю не ослабевал, а находился на одном и том же уровне. Я бы сравнил его поведение с образом идеального хозяина на великосветском приеме. Он был настоящим Его Превосходительством доном Хуаном Сальвадором де Пингвино. Было видно, что «хозяин» вечеринки образован, с чувством юмора, одет в безукоризненный черный фрак и белую бабочку; казалось, его уверенность в себе отражает благородное происхождение, блестящее образование и широкий кругозор. Птица обходила гостей, как настоящий король бала. Он подходил к гостю, всем своим видом показывая, что очень рад его обществу, однако правила этикета не позволяли ему уделять все свое внимание одному человеку и он должен двигаться дальше, чтобы успеть пообщаться с остальными приглашенными. Несмотря на то что именно гости кормили его рыбой, складывалось впечатление, что хозяином вечера все равно был Хуан Сальвадор.

В тот первый вечер, когда мои коллеги пришли взглянуть на пингвина, я заметил, что птица наелась и постепенно стала «клевать носом». Глаза Хуана Сальвадора начали закрываться, а голова опускалась все ниже и ниже. Через некоторое время я увидел, что он заснул стоя, прислонившись к парапету. Глядя на птицу, я понял, что она осталась довольна проведенным вечером.


Следующий день был последним свободным днем перед возвращением учеников после каникул. Я уже рассказал всем о существовании Хуана Сальвадора, и мне больше не надо было его прятать, поэтому я решил дать ему возможность подвигаться и прогулялся с ним по полям и лугам.

Надо сказать, что школа занимала довольно обширную территорию. В окрестностях школы было много обсаженных эвкалиптами площадок для различных игр. Было также много мест с пышной растительностью, наподобие тенистых уголков сада. Я вынес Хуана Сальвадора на травку, и он медленно пошел в тени эвкалиптов. Пингвин не отходил от меня дальше чем на пару метров, точно так же, как и на пляже в Уругвае. Заметив это, я ускорил шаг, и пингвин бросился за мной, чтобы не отстать. Пингвины очень смешно бегают. Они растопыривают крылья и, чтобы увеличить длину шага, двигаются всем телом попеременно влево и вправо. Вид торопящегося пингвина невольно вызывал улыбку. Большую часть той прогулки я старался идти неспешно и внимательно следил за поведением птицы. Хуан Сальвадор с интересом изучал траву и лежащие на ней листья и сучки, но старался быть на виду и не отстать от меня. Во время этой прогулки мы встретили нескольких работников школы, которым я представил Хуана Сальвадора и объяснил, как он стал моим новым другом. Никто из этих людей не высказал недоумения по поводу весьма странного спутника, однако по их реакции я понял, что они, вероятно, считают меня эксцентричным. Впрочем, не исключено, что мне это только показалось. Сам факт присутствия живого пингвина служил неоспоримым свидетельством того, что на пляже в Уругвае я принял правильное решение и спас птицу, то есть совершил добрый поступок.

Во время нашей первой прогулки по территории мы прошли приблизительно полтора километра. Я внимательно следил за поведением пингвина, ожидая, что рано или поздно птица устанет и начнет проситься на руки, но этого не произошло. В то время я был удивлен этим обстоятельством, однако, вспомнив, что пингвины проплывают сотни километров во время сезонных миграций из одного региона в другой, пришел к выводу, что эти птицы выносливее людей и поэтому небольшая прогулка вдоль полей для регби не должна представлять для Хуана Сальвадора трудностей.

В те годы асфальтированная дорога под названием «Улица Гуидо», или Calle Guido, упиралась прямо в ворота школы. Асфальт заканчивался, дорога становилась грунтовой и разбитой и приблизительно через два километра выходила к реке. Земли по обеим сторонам дороги принадлежали школе. К северу от дороги находилось несколько полей для регби, вокруг которых росли красивые палисандры.

В Центральной и Южной Америке произрастает много видов палисандра, и, должен сказать, все они очень красивые. Некоторые виды не выше кустарника, а некоторые со временем превращаются в огромные деревья. Палисандры, посаженные вдоль поля для регби, достигали высоты более двенадцати метров. Крону деревьев подрезали, чтобы увеличить ее площадь и создать больше тени, которая защищала от солнечных лучей игроков и болельщиков. Весной на палисандрах распускались необыкновенно красивые синие цветы воронкообразной формы. Цветами была усыпана вся крона дерева, и их цвет был таким насыщенно-синим, что казался даже ярче безоблачного неба. Во время цветения на деревьях было так много цветов, что на их фоне совершенно терялась зеленая листва, а синий цвет подчеркивал темную, твердую и корявую кору ствола. Когда цветение заканчивалось, на кронах в течение всего лета зеленели небольшие листья, а осенью появлялись похожие на гроздья винограда мелкие ярко-желтые плоды, буквально светившиеся в лучах заходящего солнца и сохранявшиеся на ветках даже после того, как опадала листва. По-моему, палисандры – одни из самых красивых деревьев в мире, и наблюдать, как под ними гуляет пингвин, было очень приятно.

Школе принадлежало двадцать гектаров земли к югу от грунтовой дороги. На этой территории было расположено несколько школьных строений и еще несколько полей для регби. В настоящее время город расширился, и на этом месте появилось много новых домов. Но в те годы можно было идти по грунтовой дороге, обнесенной по обеим сторонам забором из проволочной сетки, ограждавшим территорию школы. По обеим сторонам дороги росли кусты, а вдоль дороги тут и там попадались небольшие дома. Грунтовая дорога выходила к реке Ла-Плата. Обычным шагом до реки было полчаса ходу, но с пингвином мы шли гораздо дольше.

Дома, построенные между школьными зданиями и рекой, нельзя было в строгом смысле этого слова назвать трущобами. Для строительства домов использовался подручный материал, который их обитатели могли найти поблизости. Например, старые балки покинутых и развалившихся домов. В этих домах не было электричества, канализации и воды. Обитатели этих домов выращивали овощи на небольших огородах и зарабатывали в городе на жизнь не требующим квалификации физическим трудом. Некоторые жители этих «хуторов» работали поварами, уборщиками, прачками и садовниками в школе.

До знакомства с Хуаном Сальвадором я часто прогуливался до реки. После того как у меня поселился мой новый постоялец, я начал расспрашивать местных жителей, доводилось ли им встречать пингвинов в этой части реки.

– Нет, никогда не доводилось, – отвечали мне и объясняли, что рыба, которой питаются пингвины, не водится в пресной речной воде, поэтому и пингвинов в реке нет. Получалось, что пингвинам приходилось проплывать триста километров по океану, чтобы добраться из Аргентины в Уругвай. Чем больше я узнавал о жизни этих поразительных птиц, тем больше они меня удивляли.

Ла-Плата – река огромная; ее ширина не уступает проливу Ла-Манш между Англией и Францией. Представьте себе, что вы стоите в Дувре и смотрите на юг. Температура воздуха плюс тридцать градусов по Цельсию. Вода теплая, мутная и пресноватая, а вокруг растут тропические растения, и солнце движется по небу в обратном направлении. (В южном полушарии солнце вращается по небу против часовой стрелки.) Вот теперь вы можете себе представить, что увидел я, выйдя по грунтовке к реке Ла-Плата.

Ученикам школы разрешали не только свободно гулять по территории, но и самостоятельно уходить в город. Несмотря на то что страна находилась на грани анархии, а гражданские права населения, по существу, отсутствовали, ученики пользовались практически неограниченной свободой передвижения, что сейчас может показаться несколько странным. Еще более удивительным могло бы показаться то, что ученики школы, выросшие в самых богатых и влиятельных семьях на континенте, могли запросто общаться с местной беднотой, жившей в пойме реки (этот район по-испански назывался bajo). На собраниях преподавательского состава неоднократно обсуждался вопрос о безопасности учеников. Ворота школы охраняли вооруженные охранники, а сама территория школы по всему периметру была обнесена высоким забором из металлической сетки. Однако, несмотря на все наши обсуждения, никаких дополнительных мер по усилению безопасности учеников так и не приняли.

После нашей первой совместной прогулки по территории мы с Хуаном Сальвадором вернулись к зданию, в котором находилась моя квартира. Перед входной дверью было две ступеньки, и пингвин ударился о нижнюю, словно не увидел ее. Он отпрянул и сел. Пингвин совершенно спокойно относился к тому, что я брал его на руки, поэтому я взял его и перенес через две ступеньки. Однако внутри здания снова поставил его на пол.

Моя квартира находилась на втором этаже, куда вела широкая и красивая деревянная лестница. Я начал подниматься по лестнице и обернулся, чтобы посмотреть, что будет делать пингвин. Хуан Сальвадор снова пошел вперед, снова ударился о нижнюю ступеньку и отступил. Но на этот раз он стал внимательно осматривать возникшее на его пути препятствие то левым, то правым глазом. И тут он понял, как можно это препятствие преодолеть. Он снова подошел вплотную к нижней ступеньке, подпрыгнул и приземлился на живот. При этом он ударился головой о следующую ступеньку. Пингвин снова встал, подпрыгнул и оказался на второй ступеньке. На этот раз он приземлился на животе не поперек, а вдоль ступеньки так, чтобы не удариться головой о следующую. Он моментально повторил эту операцию со следующей ступенькой и снова упал на нее вдоль, а не поперек. Я медленно поднимался впереди него, а пингвин зигзагами следовал за мной.

Я был крайне удивлен подобной сообразительности птицы и решил посмотреть, что будет делать пингвин, если я начну спускаться с лестницы. Недолго думая, Хуан Сальвадор лег на живот и, быстро скатившись по ступенькам вниз, оказался на полированном мраморном полу. Лежа на животе, он некоторое время по инерции катился по гладкому полу, а потом остановился и встал. Хуану Сальвадору не было суждено стать птицей, которая умеет быстро подниматься по лестнице, однако при спуске ему не было равных. Спускаясь по лестнице, он мог опередить кого угодно и даже совершенно спокойно «разруливал» ситуацию на ровных местах с двумя правыми поворотами на лестничной площадке. Только потом я узнал, что в мое отсутствие ученики спускались по лестнице с пингвином наперегонки, и Хуан Сальвадор всегда выходил победителем из этой гонки. Как только я узнал о таких развлечениях учеников, то страшно испугался и строго-настрого запретил подобные увеселения, потому что опасался, что какой-нибудь мальчик захочет обогнать пингвина, сиганет сразу через несколько ступенек, после чего не только упадет на пингвина и убьет его, а еще и сам поскользнется на теле мертвой птицы и сломает себе шею. Я представил себе эту страшную картину и внутренне содрогнулся от ужаса. Но все это было еще впереди. Пока я готовился к началу нового семестра и даже не представлял себе, что мальчишки будут вытворять с моей птицей.

Глава 8. О новых друзьях, или О том, как учащиеся вернулись к началу занятий и увидели, что в школе появился новый «ученик»

Мне кажется, что паркетные полы в школах натирают мастикой, пахнущей совершенно особым образом, пропитывая запахом все помещения школы. В тихих коридорах раздались громкие голоса, смех и крики учеников, которые с топотом неслись в свои спальни, где с грохотом бросали на пол тяжелые сумки со школьной и спортивной формой. Начинался новый семестр. Он продлится семнадцать недель. Школа оживала. Я был рад началу учебного года. Я уже понял, что Хуан Сальвадор любит общество людей, и с возвращением в школу трех сотен учеников у него должны появиться новые друзья.

На территории школы проживали не только учащиеся, но и многие семьи преподавательского состава, а также медсестры санатория. Коллектив сотрудников был дружным и сплоченным, и все обращались друг к другу по имени. В каждом классе было около пятнадцати учеников. На такое же количество учащихся были рассчитаны и общие спальни. Обеденный зал вмещал всех учеников и преподавателей, где мы собирались по три или четыре раза в день. Главного повара звали Джорджем, и он умел досыта накормить ораву детей. Часовня тоже была достаточно вместительной, и все мы собирались на службу, правда, не так часто, как в столовой, и с гораздо меньшим энтузиазмом.

Я стоял на лестничной площадке и, как регулировщик, управлял движением учеников, размышляя о том, сколько ребятам потребуется времени, чтобы через окно террасы увидеть пингвина. Мне не пришлось долго ждать. К двери подошел Игорь, смышленый парнишка с копной непослушных темных волос; улыбка, казалось, ни на секунду не покидала его лица. Парень уставился через стекло двери на террасу. Со смешанными чувствами, которые знакомы всем, кто возвращался после каникул в школу, он смотрел на реку и поля. Этот парень был из Перу, но его дед когда-то иммигрировал из России.

Через несколько секунд в ближайшем поле зрения он заметил что-то неожиданное, находящееся на террасе.

– Ничего себе! – тихо произнес он. – Да там же пингвин!

Мальчик посмотрел в сторону и потом снова прилип носом к стеклу.

– Да это же пингвин! – уверенно произнес он, повернув голову в мою сторону.

– Наверное, он решил передохнуть после долгого перелета на зимовку, – сказал ему я.

Мне нравилось в учебном процессе использовать противоречия, чтобы стимулировать умственную активность учеников и заставлять их мыслить, решая задачи, которые ставит перед ними жизнь.

Игорь снова посмотрел на пингвина, но потом быстро развернулся.

– Нет! – воскликнул он и, увидев улыбку на моем лице, тоже широко улыбнулся, давая мне понять, что оценил мою шутку.

– А можно выйти на террасу? – спросил он.

– Да, если будешь вести себя спокойно и нежно.

Мальчик открыл дверь и вышел на террасу. Я подошел поближе к двери, чтобы лучше видеть происходящее на террасе. Заметив мальчика, Хуан Сальвадор приветственно захлопал крыльями и наклонил голову, когда тот его по ней погладил, а потом немного от него отодвинулся. Впрочем, через несколько мгновений он снова подошел к мальчику поближе, словно предлагая себя погладить. Игорь посмотрел на меня.

– А можно я о нем ребятам расскажу? – спросил он.


Известие о том, что в школе появился пингвин, мгновенно облетело школу, и вскоре у двери на террасу появилась толпа возбужденных учеников, которые хотели удостовериться лично. Сначала я ограничивал количество посетителей, опасаясь, что Хуана Сальвадора испугает такой наплыв людей, но очень скоро понял, что гостеприимство пингвина не знает границ и он готов общаться с любым количеством поклонников.

Ребятам понравилось кормить пингвина, и у меня появилось много желающих (в особенности учеников младших классов), готовых покупать ему на рынке рыбу, кормить и обмывать крышу водой из шланга. Мне кажется, что для правильного воспитания молодого поколения необходимо предоставить ребятам определенную зону ответственности. В общем, желающих помогать мне заботиться о Хуане Сальвадоре было предостаточно.

Чтобы уяснить значение слов «стадный» и «общительный», достаточно понаблюдать за стаей пингвинов на воле. Людей в некотором смысле тоже можно назвать и стадными, и общительными, но у пингвинов, которые собираются в стаю, полностью отсутствует представление о личном пространстве. Вполне возможно, что латиноамериканский вариант английской школы-пансиона представляет собой форму человеческого сосуществования, максимально приближенную к социальному устройству жизни пингвинов.

Рано утром ученики собирались на завтрак в столовой. Потом они возвращались к себе в комнаты, чтобы собрать все необходимое для утренних уроков, после чего они переходили в классные комнаты. К концу первой половины дня ребята возвращались в свои комнаты, брали учебники и тетради для следующих предметов или спортивные принадлежности для тренировки. После занятий они снова расходились по комнатам, оставляли там свои вещи, а затем устремлялись на обед. Утолив голод, все вновь возвращались в комнаты, и начиналась сиеста. После сиесты учащиеся отправлялись на тренировки. Потом они снова расходились по комнатам, принимали душ, собирали учебники и опять собирались в классах, готовые внимать перлы мудрости из уст своих наставников. Это были последние уроки за день, после которых ученики возвращались в свои спальни, оставляли книги и шли на ужин. После уроков ученики выполняли домашнее задание, и у них оставалось немного свободного времени, чтобы принять душ и поболтать с приятелями. Таков ежедневный распорядок школы-интерната.

Как видите, в школе было много учеников, и они постоянно перемещались по территории, что должно было радовать общительного пингвина, поселившегося на террасе. Каждый раз, когда внизу проходили ученики, Хуан Сальвадор оживлялся и подбегал к парапету, стараясь рассмотреть, что происходит внизу, после чего кто-нибудь из ребят поднимался к нему, чтобы покормить рыбой и пообщаться.

Ученики в интернате загружены так, что у них остается очень мало свободного времени. Тем не менее все желающие могли успеть сбегать за рыбой на рынок во время двадцатиминутного перерыва между окончанием спортивных тренировок и началом занятий. Вскоре опытным путем я выяснил, что пингвин в день съедает полкило рыбы. Это означало, что я мог хранить небольшое количество рыбы в холодильнике, а ездить или ходить на рынок можно было всего три раза в неделю. Те ученики, которые покупали рыбу, получали право кормить пингвина и обмывать из шланга террасу.

Обычно ребята приходили кормить пингвина группами человек по пять-шесть. Они рассаживались на парапете и кормили своего нового друга. Сначала Хуан Сальвадо жадно выхватывал рыбу из пальцев мальчика, который вынул ее из пакета. Хуан Сальвадор щелкал клювом так, что мог поранить пальцы тому, кто не торопился их убирать (должен заметить, что, к счастью, никто не пострадал). По мере того как пингвин наедался, он начинал медленнее брать рыбу и с трудом ее глотать. Те, кто внимательно следил за поведением пингвина, это видели, но иногда ребята увлекались каким-нибудь разговором и продолжали кормить Хуана Сальвадора до тех пор, пока он уже не мог глотать и хвост последней рыбы торчал у него из клюва.

Сытый и довольный пингвин стоял среди ребят, с любовью смотрел на них и, казалось, прислушивался к каждому сказанному слову. Потом, прислонившись к чьей-то ноге, чувствуя в животе приятную тяжесть и пригревшись на солнышке, он мирно засыпал. Он не просыпался, когда ребята уходили с террасы. Иногда какая-нибудь заботливая душа клала его на толстый животик, и он продолжал спать, как дитя. Иногда ребята забывали положить пингвина на живот и убегали на уроки. В этом случае пингвин через некоторое время сам падал на живот. Когда это происходило, пингвин качал головой и снова засыпал. Вот так тихо текла жизнь пингвина Хуана Сальвадора в школе, в которой у каждого из нас было множество дел.

Глава 9. Счастье привалило, или Как мне пришлось расстаться с чем-то очень нужным

Однажды во второй половине дня вскоре после того, как пингвин поселился на террасе, я находился у себя в квартире и услышал возбужденные голоса. Что-то в общем тоне голосов привлекло мое внимание, и мне показалось, что этот разговор может иметь ко мне какое-то отношение. Впрочем, в тот момент я был занят, и мне было совсем не до разговоров. Я пытался установить у себя в комнате длинную проволочную антенну, чтобы слушать новости и передачи BBC. Я знал, что в это время дня вещание из Лондона заглушалось, хотя иногда мне удавалось услышать голоса английских дикторов, передающих новости, однако они были едва различимы из-за слабого сигнала трансляции.

Я услышал, что группа разгоряченных учеников подошла к моему дому и поднялась по ступенькам у входа. Послышался звук открываемой двери подъезда, затем дверь захлопнулась. Ребята медленно поднимались по лестнице, и их голоса становились все громче. Мне так и не удалось расположить антенну так, чтобы я смог нормально слушать радио, и мне стало ужасно любопытно, что делают ребята у меня за дверью. Я подошел к двери, подождал, но, не дождавшись звонка, открыл ее. Передо мной стоял улыбающийся мальчик со старым оцинкованным гигантским корытом в руках. Это было даже не корыто, а скорее небольшая овальной формы ванна размером около метра в длину, шестидесяти сантиметров в ширину и тридцати в глубину. К обеим сторонам ванны были приварены ручки.

– Кортес, – сказал я, улыбаясь при виде ванны, – это же потрясающе! Где ты это взял? В саду какой-то бедной старушки она плохо лежала?

– Я ничего ни у кого не брал! – пылко заверил он меня.

– Я шучу, – ответил я. – Ты настоящий гений. Так где же ты все-таки ее взял?

Мальчик широко улыбнулся.

– Я возвращался в школу из города и увидел эту ванну на свалке около одной из мастерских. Я спросил, сколько она стоит, и мне ответили, что могу взять ее даром. Если, конечно, сам ее утащу.

– А охрана около ворот разве тебя не остановила?

Я знал, что у охраны есть четкие указания не пускать ребят на территорию со всяким хламом.

– Да, они хотели, чтобы я ее выбросил, но я сказал, что вам она нужна для пингвина и вы попросили меня принести эту ванну. Только потом они меня впустили. Но вы же действительно просили ее принести, правда?

– О да, конечно! – быстро ответил я. – Я совершенно точно помню, что очень тебя просил. Ты просто молодец, Бернардо Кортес!

Хуан Сальвадор прожил на террасе уже несколько недель и привык ко всему, словно там и родился. На террасе стоял стол, под которым пингвин прятался от солнца или града. Птице нравились ежедневные обливания из шланга, которые ему устраивал я или кто-нибудь из ребят. Мы клали конец шланга на стол, делали напор воды не очень сильным, и пингвин стоял под струей и наслаждался.

Хуан Сальвадор всегда входил под струю воды одним и тем же образом. Он на пару секунд подставлял клюв под струю воды, после чего энергично тряс им из стороны в сторону. Он повторял эту операцию по два-три раза, после чего, стоя на одной лапе, другой принимался мыть мордочку и шею. Потом он начинал мыть другие части тела. У птицы были удивительно подвижные и пластичные лапы, которые гнулись так, словно были сделаны из резины. Потом он выходил из-под струи воды и клювом принимался чистить перышки. Он начинал прихорашиваться с шеи, постепенно продвигаясь все ниже и ниже, не пропуская ни одного места на своем теле. Туалет заканчивался хвостом, которым он на протяжении всего купания периодически быстро тряс. После этого мы аккуратно промокали его полотенцем, и он снова начинал приглаживать перышки.

Меня всегда интересовал вопрос о том, сколько пингвины пьют воды. Я не знал ответа на этот вопрос и подозревал, что, возможно, жидкость пингвины получают вместе с рыбой. Чтобы пингвин мог напиться, мы наливали ему воду в большую сковородку. Надо сказать, что вода в школе была довольно соленой, поэтому я думал, что пингвин получает все необходимые ему соли. По правде говоря, я ни разу не видел, чтобы пингвин пил из сковородки, но мне было спокойнее при мысли, что если он захочет пить, то вода у него всегда есть.

Бернардо Кортес увидел странную ванну около одной из мастерских в Квилмесе и тут же сообразил, как ее пустить в дело. При наличии ванны пингвин мог бы в нее окунуться, если у него появится такое желание, и освежиться жарким солнечным днем. Пришло лето, и температура постепенно повышалась. Я волновался по поводу того, как пингвин будет переносить жару. Прошло уже достаточно много времени, но, как я заметил, на его перьях так и не появился водоотталкивающий слой.

Я внимательно осмотрел ванну, которую притащил Кортес, и понял, что ею пользовались много лет. По-видимому, эта ванна была изготовлена в конце девятнадцатого века. Наверное, она висела на крюке в хозяйственном магазине или скорее в скобяной лавке. Тогда ванна была новой и блестящей, а к ручке веревочкой из конопляной нитки был привязан написанный от руки ценник. Возможно, эту ванну купила молодая семья крестьян-переселенцев. Я представил себе худощавого мужчину в широких рабочих хлопковых штанах и его молодую жену, которые пришли в магазин купить все самое необходимое, потому что денег почти не было, да и на их старой повозке совсем мало места. В магазине семья купила несколько листов рифленого железа, молоток, гвозди, доски, проволоку для ограды, мотыгу, лопату, спички, крупу, соль, семена кукурузы, картошку, белый эмалированный кувшин, патроны и вот эту самую ванну. Все это было необходимо для строительства нового дома и обустройства хозяйства. Больше у этих крестьян, за исключением любви, которую молодожены испытывали друг к другу, ничего не было.

Потом на протяжении многих лет ванна находилась в доме этой семьи, которая отвоевывала землю у джунглей, возделывала ее и работала на своем небольшом клочке земли, расположенном к югу от Буэнос-Айреса. Возможно, эту ванну использовали для приготовления еды, а также для мытья посуды. Наверняка в ней стирали белье. Возможно, в ней купали младенцев и маленьких детей. Если накрыть ванну куском железа, то в ней можно было что-нибудь хранить. Постепенно крестьянская семья вставала на ноги, в ней появлялось все больше и больше детей, и ванну убрали из дома и стали использовать в качестве корыта для корма свиней. Шли годы, ванна заржавела и в конце концов оказалась среди множества других вещей, которые выставили на аукцион и продавали вместе с домом. Потом ванна побывала, вероятно, еще не в одной семье, после чего оказалась среди мусора около одной из мастерских в Квилмесе. Однако по воле судьбы ванну заметил проходящий мимо мальчик и придумал для нее новое назначение.

– Ура! – сказал я. – Нам очень нужна эта ванна. Молодец. Давай вынесем ее на террасу и помоем.

Ребята вынесли ванну на террасу. Мы взяли шланг, включили напор воды на полную мощь и смыли грязь и паутину. Хуан Сальвадор стоял рядом и внимательно наблюдал за нашими действиями. Видимо, пингвин остался доволен состоянием ванны и потер голову о грудь, отчего во все стороны полетели мельчайшие брызги воды. Я всегда поражался гибкости шеи пингвинов, которые могли тереть голову и грудь и при этом повернуть голову так, чтобы клюв торчал вверх. Вокруг пингвина в солнечных лучах возник радужный ореол мелких капелек воды по сторонам мощной струи из шланга, разбивавшейся о стенки ванны. Это было удивительно красивое и незабываемое зрелище.

Мы вымыли ванну и налили в нее чистой воды. Ванна готова!

На террасу мы принесли несколько массивных брусков дерева квебрахо. Эти куски тяжелого дерева лежали в дровяных сараях. С их помощью мы закрепили лежащий на столе шланг, чтобы он не падал под напором струи, когда открывали кран. Название дерева квебрахо переводится как «сломать топор». Как следует из названия древесной породы, это было очень твердое дерево – настолько тяжелое, что оно даже тонет в воде. В Аргентине из этого дерева заготавливают дрова, потому что оно хорошо горит и выделяет не меньше тепла, чем уголь. Мы сложили бруски дерева перед ванной, а также внутри – получились две лесенки, по которым Хуан Сальвадор мог залезть в ванну и вылезти из нее. Как я уже упоминал, дерево квебрахо тонет в воде.

Мы закончили подготовку ванны и отошли в сторону, чтобы посмотреть, как пингвин заберется в нее. Мы были готовы поздравлять друг друга с тем, как удачно соорудили бассейн для птицы. Однако Хуан Сальвадор не обращал на ванну никакого внимания и продолжал чистить перышки. Он не удостоил нашу ванну даже взглядом, что было довольно странно, потому что пингвин был крайне любопытным созданием. Когда на террасе появлялся какой-либо новый предмет, он всегда его внимательно осматривал.

Мы не знали, что и думать.

– ¿Porqué no usarlo? – спросил один из мальчиков.

– ¿No le gusta? – вторил кто-то другой.

– Говорите по-английски! – громко сказал я им. У учеников были уроки испанского языка, а все остальное время им полагалось говорить по-английски, что, впрочем, в реальности происходило далеко не всегда.

– Sí, – сказал третий мальчуган. – Птица ведет себя очень странно.

– Не торопите его, – заметил я. – Дайте ему время. Просто он еще не успел привыкнуть к этой вещи. – Мне очень хотелось приободрить ребят, но если честно, то и сам чуть расстроился.

– О! – сказал один из ребят. – Я знаю, что ему нужно! Ему нужно yelo!

Мальчик повернулся ко мне и спросил:

– У вас наверняка есть yelo?

Это был типичный пример использования смеси английского и испанского языков, по-английски удачно названный Spanglish, на котором зачастую общались ученики школы.

– Ты имеешь в виду yellow[15]? – спросил я. – Но зачем ему что-то желтое? И что именно желтое ему надо? Краску? Ну что за чушь! Зачем пингвину желтая краска? – сказал я ворчливым голосом, имитируя отставного колониального полковника английской армии, который провел всю свою жизнь в какой-нибудь британской колонии. Всем ученикам нравилось, как я изображал из себя этакого бронтозавра британской колониальной политики.

– Нет-нет, – заверили меня ребята. – Мы имеем в виду не «желтый», а yelo! Ну, чтобы он почувствовал себя как дома.

Ребята дружно рассмеялись, и один из них объяснил мне, что они имеют в виду:

– Мы говорим про лед.

– Sí, именно лед! Heilo! ¿Tiene? – затараторили ребята.

– Лед?! Зачем? В воду? Да зачем ему лед в ванне? Пара кубиков льда ничего не изменит. Посмотрите, сколько в ванне воды.

– Да! Sí! – закричали ребята. – Ему нужен лед!

Уж не знаю, почему они так загорелись этой идеей.

– Пожалуйста, у вас же должен быть лед!

– Ну, даже не знаю… – пробормотал я. – Да, у меня есть лед в морозилке, но совсем немного. Не думаю, что лед что-либо изменит. Вы же понимаете, что это не арктический пингвин. Вы считаете, что его привлекут несколько кубиков льда? Не уверен.

Было уже почти полседьмого, то есть скоро прозвенит звонок, приглашающий всех на ужин. После ужина преподаватели могли немного расслабиться в конце трудового дня. Именно в это время я обычно сидел на террасе и наблюдал за закатом, потягивая джин с тоником. Часто ко мне присоединялись коллеги. А в стакане джина с тоником несколько кубиков льда просто необходимы. К тому же лед я делал из покупной бутилированной питьевой воды. В общем, мне казалось, что я смог отговорить ребят от их странной, на мой взгляд, затеи.

– Пожалуйста! – умоляли меня ребята. Я понял, что мне придется пожертвовать своим драгоценным льдом. Я пошел в квартиру, вынул из морозильника маленький пластиковый контейнер с кубиками льда и переложил несколько кубиков в стакан, который снова поставил в морозилку.

– Вот, пожалуйста, – сказал я, вернувшись на террасу и передавая им контейнер со льдом. – Не знаю, на что вы рассчитываете. Уверен, делу это не поможет. Вот сами увидите.

В этот момент раздался звонок, созывавший учеников на ужин в столовую, расположенную в другой части территории школы.

– Вам, кстати, пора на ужин. Оставьте пингвина в покое. Он сам рано или поздно поймет, зачем здесь стоит ванна. Можете после ужина зайти.

– Momentito, momentito! – загалдели ребята и кинули кубики льда в ванну. Я знал, что буквально через минуту маленькие кубики льда растают и бесследно исчезнут.

Однако совершенно неожиданно Хуан Сальвадор перестал заниматься своими перышками и посмотрел на ванну. Казалось, что он только и ждал, когда в воду бросят лед. Пингвин уверенным шагом поднялся по импровизированной лесенке, словно проделывал это уже много раз, и прыгнул в воду.

Все ребята дружно рассмеялись. Я напомнил им о том, что их ждут в столовой, и они бросились вниз по лестнице. По пути они передразнивали меня и произносили фразу: «Уверен, делу это не поможет». Так, смеясь и передразнивая меня, они добежали до дверей столовой.

Я налил себе долгожданный и заслуженный джин с тоником и поудобнее устроился на стуле. Освещенный косыми лучами заходящего солнца, я приветственно поднял бокал и посмотрел на купающегося пингвина.

– Твое здоровье, Хуан Сальвадор! – громко произнес я. – Salud! – и сделал глоток.

Потом я покрутил в руках стакан, чтобы лед побыстрее растаял. Кубики льда позвякивали о стенки стакана.

– Пьем до дна! – сказал я, наблюдая, как пингвин трясет хвостом и хватает клювом кубик льда. Потом пингвин полностью погрузился в воду и начал махать крыльями, поднимая фонтан брызг.

Глава 10. О разговорах на террасе и о том, что поделиться с кем-нибудь своей проблемой – значит наполовину решить ее

Как я уже упоминал, водопроводная вода в школе была очень соленой. От соли водопроводные трубы быстро изнашивались, и их приходилось менять каждые несколько лет. Нам сообщили, что временно отключат воду и надо будет впустить в квартиру рабочих, которые заменят трубы. Так вот, однажды во время сиесты в мою квартиру постучались трое рабочих, чтобы измерить длину труб. Свою работу они закончили меньше чем за десять минут, благо кухня и ванная комната в квартире были маленькими, и после этого попросили разрешения сделать замеры на террасе.

Можно было бы предположить, что они управятся за пару минут. Один из мужчин записывал замеры на бумаге, в руках другого была измерительная рулетка, а третий был начальником. На террасе была только одна короткая труба. Однако, как выяснилось, Хуан Сальвадор не собирался отпускать своих гостей так быстро.

Террасу я мог обозревать через одно из окон своей квартиры. Когда кто-нибудь заходил к Хуану Сальвадору, мне всегда было любопытно, чем они занимаются, и я невольно прислушивался к разговорам, которые велись на террасе. Из окна я увидел, как Хуан Сальвадо бегает и проверяет точность проводимых рабочими измерений. Затем трое рабочих уселись на парапет и обстоятельно рассказали птице, что они собираются делать с трубами и каким хорошим будет напор воды после ремонта. Я был сильно удивлен, что со мной они говорили не так обстоятельно и не описали всех подробностей замены труб.

Я уже привык к тому, что очень многие наделяли Хуана Сальвадора человеческими качествами. Если честно, то и сам этим грешил и был первым, кто начал разговаривать с этим пингвином как с человеком. Было забавно видеть, что многие поступают точно так же. На замеры и объяснения пингвину ушло полчаса, и я, слушая рабочих, не раз тихо про себя посмеивался.

Через пару дней в дверь моей квартиры постучали. Когда я открыл, передо мной стояла группка рабочих, которые все, как один, смотрели мне через плечо. Как выяснилось, они пришли не ко мне, а к Хуану Сальвадору. Они очень обрадовались, когда я предложил им покормить пингвина, и высыпали на террасу. Потом они сообщили мне, что в ближайшее время в школу привезут новую газонокосилку; трава на территории станет не такой высокой и гулять пингвину будет легче. Рабочие надеялись, что меня обрадует известие о появлении новой газонокосилки.

Уборщицы даже не спрашивали моего разрешения выйти на террасу и не просили у меня рыбы, чтобы покормить пингвина. Я, конечно, информировал их о том, что они могут посещать Хуана Сальвадора так часто, как сочтут нужным; но даже если бы я этого и не сделал, они бы, скорее всего, ходили к пингвину и без моего ведома, потому что работали в школе гораздо дольше меня. Разговор, который вели гости с Хуаном Сальвадором, происходил у всех одинаково. Гости проговаривали вступительные любезности и быстро переходили к теме, которая их волновала на самом деле. Уборщиц больше всего тревожила инфляция, а также сплетни о жизни преподавательского состава и обслуживающего персонала школы.

Частым гостем Хуана Сальвадора была Мария, которая заглядывала навестить своего любимца каждый раз, когда по работе проходила мимо моего дома. Надо сказать, что после появления пингвина на террасе у Марии постоянно оказывались какие-то дела поблизости от моей квартиры, и она заходила практически через день. Она садилась на парапет, вытягивала больные натруженные ноги и рассказывала Хуану Сальвадору о своих проблемах, таких, как «шашни» между мальчишками и ее прачками, а также подпаленные утюгами рубашки.

– ¡Ay ay! – говорила она. – Хуан Сальвадор. ¡Madre de Dios! Что же нам делать?

Мне довелось услышать немало разговоров, которые гости вели с птицей по-испански и по-английски (поразительно, но Хуан Сальвадор прекрасно понимал оба языка). Хуан Сальвадор был замечательным собеседником для взрослых и детей, потому что умел внимательно и терпеливо слушать все, что ему говорят, от замечаний о погоде и до самых откровенных чистосердечных признаний. Кроме того, пингвин никогда не перебивал. Он смотрел людям прямо в глаза. В результате все пребывали в полном убеждении, что Хуан Сальвадор – мудрая птица. Даже внешний вид пингвина внушал доверие: он был «одет» в черное одеяние с белым воротничком, как деревенский престарелый пастор времен королевы Виктории, и двигался так, будто у него старческая подагра. Если бы на груди пингвина была не черная линия на фоне белой манишки, а крест, то он бы тянул как минимум на епископа.

Впечатление о пингвине как внимательном слушателе складывалось благодаря тому, что Хуан Сальвадо периодически наклонял голову набок и смотрел на гостя то левым, то правым глазом. Все разговаривавшие с пингвином были уверены в том, что он не только не болтлив и никому не раскроет их секретов, но и в том, что он полностью поддерживает идеи, которые ему высказывали. Отсутствие дара речи было только на руку Хуану Сальвадору, а его сияющие глаза словно говорили: перед вами гигант мысли и, возможно, великий оратор. Пингвин питался богатой фосфором рыбой, что, вероятно, наводило его гостей на мысль о недюжинном интеллекте птицы.

– ¡Ay ay! ¡Madre de Dios! Что же нам делать, Хуан Сальвадор? – воскликнула однажды Мария и поделилась с пингвином своими заботами. В то время я сидел у себя в квартире и проверял контрольную работу учеников.

– Даже не знаю, что мне делать! – жаловалась Мария. – Эти девушки иногда бывают такими глупыми! Но и родители мальчиков тоже хороши! Ну, сам подумай, кто дает в интернат несмышленому ребенку дорогие запонки! Эти запонки могут в любой момент украсть. Или ребенок может положить их куда-нибудь и потом просто позабыть, куда он их запихнул. Это, кстати сказать, вернее всего. Эти запонки стоят как три месячные зарплаты прачки. Конечно, вполне может быть, что какая-то прачка увидела запонки и решила их украсть. Так вот теперь это будет расследовать полиция, представляешь? Такого в школе еще не бывало!

Я посмотрел сквозь жалюзи на окне. Оказалось, один из мальчиков не вынул из манжет рубашки золотые запонки, когда отдал ее в стирку, а спустя время заметил пропажу и попросил прачек вернуть запонки. Однако никто из прачек не видел эти запонки. И дело не только в том, что запонки были золотыми, они оказались реликвией, которую передавали в семье из поколения в поколение. В общем, мальчик обвинил прачек в краже, а его родители грозились вызвать полицию, если вещь не найдется.

К счастью, бо́льшая часть проблем Марии была не столь серьезной, и они решались довольно просто. Если во время стирки или глажки рвалась рубашка кого-нибудь из учеников, Мария сама ее зашивала (она была настоящей мастерицей). Через некоторое время благодаря стараниям Марии запонки нашлись, и их вернули владельцу. Мария правила царством прачек твердой рукой и не терпела вмешательства в свои дела. Она, подобно тигрице, оберегала своих прачек, но при этом сердце у нее было – чистое золото. Она была уверена, что ни ее прачки, ни ученики школы не могли сделать чего-либо плохого. Но если кто-то из подчиненных допускал ошибку, она сама разбиралась с провинившейся и не терпела вмешательства посторонних. В общем, она руководила твердой рукой, и ее уважали за сильный характер и решительность. А Хуан Сальвадор слушал рассказы Марии о наболевшем и во всем ее поддерживал.

Самыми частыми гостями Хуана Сальвадора были ученики. Они обыкновенно приходили не по одному, а группами, чтобы поделиться с пингвином своими мыслями по поводу нечестной игры в регби команды противника. Впрочем, время от времени на террасе могли появиться и одиночные посетители. Помню, однажды к «оракулу» пришел мальчик по имени Хулио Молина, пребывавший в глубокой задумчивости.

– ¡Hola! ¿Qué tal? Привет, Хуан Сальвадор, как твои дела? Прекрасная стоит погода, не правда ли? И какой у тебя здесь замечательный вид! Отсюда прекрасно видно аж до самой реки.

Мальчик проговорил все любезности, которые можно ожидать услышать от воспитанного человека, и потом заговорил тихо, заговорщицким шепотом:

– Послушай, у меня к тебе дело. Хорошо, что я застал тебя одного. Мне очень нужен твой совет, Хуан Сальвадор. Даже не знаю, к кому, кроме тебя, могу обратиться. Понимаешь… я тут встретил одну девушку… Где? А, в доме моего родственника. Так вот, она мне очень понравилась. Она очень красивая, и, понимаешь, я теперь о ней постоянно думаю. Мне бы очень хотелось пригласить ее на… свидание, понимаешь? Что?.. Да?! Magnifico! …Ты прямо так и считаешь, что мне надо просто подойти и это сказать? Правда? Да это же просто здорово! Хуан Сальвадор, muchísimas gracias, спасибо тебе огромное, muchísimas gracias! Я так и сделаю! Прямо сейчас пойду и сделаю.

И счастливый мальчик побежал по своим делам, несказанно довольный тем, что такой надежный и проверенный друг поддержал и одобрил его.

Глава 11. Про зоопарк и про то, как я принял непростое решение

С того самого дня, когда Хуан Сальвадор не уплыл в океан, а остался стоять в волнах прибоя, я намеревался отдать его в зоопарк Буэнос-Айреса. Я не сомневался, что в зоопарке ему будет лучше, он окажется в компании других пингвинов и о нем будут заботиться специалисты. Я прожил рядом с птицей уже несколько недель, полюбил ее всей душой и привязался к ней. Кроме того, многие мои коллеги тоже привязались к пингвину. Однако я изначально принял решение поместить его в зоопарк, поэтому должен был довести задуманное до конца. Впереди было три месяца летних каникул, и в это время я планировал путешествовать. Но теперь у меня появилась определенная ответственность, и прежде, чем отправиться в долгое путешествие, я должен был позаботиться о своем питомце.

В Латинской Америке я совершенно не собирался заводить себе домашнее животное. У меня не было планов связывать свою жизнь ни с пингвином, ни с котом, ни с собакой. Я был молод, жаждал приключений и жил в далеком и незнакомом краю. Мне хотелось путешествовать по странам этого огромного и интересного континента. Благодаря работе учителем у меня появилась, так сказать, своя база – определенный, несмотря на инфляцию, доход и четыре свободных и оплаченных месяца в году. Я жил на территории школы, у меня была прекрасная четырехкомнатная квартира, которую регулярно убирали, а также стирали мое белье. Вдобавок меня бесплатно кормили четыре раза в день. Таким образом, я мог откладывать практически всю свою зарплату. Самым экономичным средством передвижения был мотоцикл, и я через некоторое время купил его. Я мечтал проехать по всей Латинской Америке, как в свое время сделал Че Гевара. Не стану утверждать, что мне по душе политика, проводимая Че, но я полностью солидарен с ним в вопросах транспортного средства, которое в свое время будущий революционер выбрал для путешествия по Латинской Америке. Мотоцикл – очень удобное средство передвижения, но, увы, оно не рассчитано на путешественников с пингвином.

К тому времени я уже освоил мотоцикл и ездил на нем по интересным местам в свободное от работы время. В течение учебного года преподаватели работали в школе даже по воскресеньям, поэтому нам предоставляли один выходной на неделе. Так вот, в начале весны в один из таких свободных дней на неделе я решил съездить в зоопарк Буэнос-Айреса.

Незадолго до этих событий произошел военный переворот: правительство Исабель Перон свергли, и к власти пришел генерал Хорхе Рафаэль Видела. Казалось, после переворота жизнь в Аргентине вернется в нормальное русло. Поезда начали ходить по расписанию, экономика снова пошла в гору, а населению разрешили хранить деньги в иностранной валюте. Инфляция по-прежнему оставалась высокой, поэтому, получив зарплату, аргентинцы спешили в банк, чтобы поменять песо на иностранную валюту, главным образом американские доллары.

Мой мотоцикл барахлил, поэтому из Квилмеса я отправился в центр на поезде. Отстояв длинную очередь в банке, я поменял песо на доллары и затем отправился в зоопарк, чтобы посмотреть, как там живут пингвины.

Другие животные меня не интересовали. Меня волновали только пингвины. Я равнодушно проследовал мимо клеток и вольеров со львами, слонами, с аллигаторами и гиппопотамами и направился прямо к пингвинам. Я невольно обратил внимание на скромные размеры вольеров. Меня манили только пингвины, и мне хотелось взглянуть на этих птиц с их ярко-белыми манишками во всей красе. Дело в том, что манишка Хуана Сальвадора имела сероватый оттенок, и она будет оставаться такой до очередной линьки.

Но когда я подошел к вольеру с пингвинами, представшая взору картина потрясла меня до глубины души. Сам вольер был не больше террасы, на которой жил Хуан Сальвадор, а в центре вольера имелся мелкий прудик, вода в котором не доходила до верха резиновых сапог сотрудника зоопарка. В вольере лежало семь грустных птиц. Часть вольера находилась в тени, и все пингвины сгрудились именно там. Я присмотрелся и понял, что эти пингвины ведут себя совсем не так, как их собратья на воле. Они лежали на животах на некотором отдалении один от другого, понуро и апатично опустив головы.

День выдался довольно жарким. Зоопарк располагался в черте города, и температура здесь была на несколько градусов выше, чем в пригороде. Я понимал, что на воле пингвины проводят лето на южной оконечности Аргентины, где температура гораздо ниже. В общем, мне совсем не понравилось содержание пингвинов в местном зоопарке.

Я неоднократно наблюдал большие скопления пингвинов на побережье в Патагонии и Чили. Все птицы, которых я там видел, вели себя как Хуан Сальвадор, то есть, за исключением времени, когда они спали, все они были подвижными, любопытными и активными. Складывалось впечатление, что птицы вполне довольны своей жизнью. Однако в зоопарке птицы не выглядели довольными, напротив, они показались мне глубоко несчастными.

Пока я стоял около вольера, появился один из сотрудников зоопарка, и я попросил его ответить на несколько вопросов о пингвинах. Работник зоопарка оказался общительным и радушным человеком и согласился мне помочь.

«Да, – подтвердил он, – пингвины питаются только рыбой, и никакой дополнительной еды им не нужно».

Да, чтобы пингвины были здоровыми, они должны плавать, причем не обязательно в соленой воде.

Чем больше бассейн для плавания, тем лучше. К сожалению, зоопарк не может содержать большее количество пингвинов, потому что места в вольере слишком мало.

Да, погода в Буэнос-Айресе слишком жаркая, поэтому пингвины не могут чувствовать себя комфортно в зоопарке круглый год.

Да, пингвинов кормят несколько раз в день. Пингвин съедает в день около двухсот граммов рыбы.

Меня очень обрадовало, что я правильно ухаживаю за Хуаном Сальвадором, но при этом понял, что, если хочу, чтобы пингвин жил долго и счастливо, мне надо найти место, где птица могла бы плавать. Бассейн в зоопарке был явно слишком маленьким.

Сотрудник зоопарка попрощался со мной, открыл калитку вольера и зашел в небольшое подсобное здание, раскрашенное так, чтобы оно выглядело как часть пейзажа. Через пару минут он снова появился, держа в руках ведро, наполненное, как мне показалось, рубленой макрелью. Пингвины смотрели на него с апатией и без всякого интереса.

Я внимательно наблюдал за процессом кормления птиц. Пингвины вяло проглотили еду и снова улеглись. Они вели себя совершенно не так, как вел себя Хуан Сальвадор. Когда кормили Хуана Сальвадора, пингвин находился в величайшем возбуждении, он подбегал к человеку, энергично кивал головой и внимательно осматривал как самого человека, так и предмет в его руках. Когда его кормили, надо было очень быстро отдергивать пальцы, чтобы он не поранил их своим острым, как бритва, и сильным клювом.

Из всего увиденного я сделал вывод: поведение пингвинов в неволе сильно отличается от поведения этих птиц на свободе. Судя по всему, пингвинам не нравилась жара Буэнос-Айреса, и замечу вам, середина лета еще не наступила, и температура со временем будет только расти. Хуан Сальвадо жил в южном пригороде на открытой террасе. Там было гораздо прохладнее, чем в зоопарке, расположенном в центре города. Террасу постоянно обдувал свежий ветерок с реки. Должен сказать, что Хуану Сальвадору даже нравилось находиться на солнце. Зачастую, когда у птицы не было посетителей, я наблюдал, как она стоит, повернувшись к заходящему солнцу, и греется в лучах, уходящих за горизонт.

Что ж, я пришел в зоопарк, увидел все, что мне было нужно, и собрал всю необходимую информацию. Теперь мне предстояло обдумать свое решение.


Я покинул территорию зоопарка и отправился в центр города. Совершенно неожиданно мне захотелось зайти в местное отделение лондонского Harrods, чтобы выпить чашку чая. Я решил спокойно попить чаю, подумать о судьбе Хуана Сальвадора и поглазеть на вещи, которые не могу себе позволить купить.

Официантка принесла чай, и я отказался от бутерброда с огурцами, который она настойчиво предлагала. Я не стал объяснять ей, что бутерброд стоит слишком дорого и он мне не по карману, а просто заявил, что не голоден. Как только она отошла, я взял с блюдца кусочки сахара и принялся их сосать.

Потом я помешал ложкой в чашке, делая вид, что размешиваю сахар, и глубоко задумался обо всем увиденном в зоопарке. Совершенно очевидно, что в колледже Св. Георга жизнь Хуана Сальвадора была более интересной и насыщенной по сравнению с существованием его собратьев в зоопарке. Он ел гораздо больше, чем птицы в неволе, и у него было много «друзей». Он всегда был активным, любопытным и жил, если можно так выразиться, полной жизнью. Я проверил у служащего зоопарка информацию о том, как надо заботиться о пингвинах, и пришел к выводу, что мне не хотелось бы отдавать птицу в местный зоопарк.

Однако если я намерен оставить его в колледже Св. Георга, а не отправлять в «интернат» для пингвинов в зоопарке, будет ли жизнь птицы полноценной? Я слышал совет служащего зоопарка о том, что пингвинам нужно много плавать. Так как же сделать так, чтобы Хуан Сальвадор мог вдоволь плавать? У меня не было ответа на этот вопрос. Как будет пингвин переносить летнюю жару, которая неизбежно настанет? Даже если я решу отпустить его на волю, как осуществить этот план? Неужели снова ехать в Уругвай, в Пунта-дель-Эсте? Снова проходить таможню? О нет, надо поискать другие варианты. Чтобы добраться до ближайшего океанского побережья в Аргентине, нужно шесть часов ехать на поезде до городка Мар-дель-Плата, расположенного в трехстах семидесяти пяти километрах к югу. Однажды я по ошибке уехал в этом направлении. После одной развеселой ночи в Буэнос-Айресе я сел не на тот поезд и ни свет ни заря проснулся на незнакомой станции. К счастью, мне тогда удалось быстро пересесть на другой поезд, и рано утром я был в Квилмесе.

В принципе, я мог бы отвезти Хуана Сальвадора до океанского побережья на поезде. Для этого надо было взять с собой достаточно еды и сесть на ночной или вечерний поезд, чтобы ехать прохладной ночью, а не испепеляющим днем. Но где гарантия того, что в океане в тех местах, куда я приеду, окажутся пингвины? И даже если пингвины там окажутся, примут ли они в свою стаю чужака? И будет ли в тех местах достаточно рыбы? И как мне быть, если пингвин не захочет со мной расставаться? В общем, вопросов было больше, чем ответов.

Я совершенно точно знал, что дикие пингвины живут на полуострове Вальдес, но до него полторы тысячи километров по трассе. Было бы крайне сложно перевезти пингвина на такое расстояние. Если я решу туда выбраться, то лучше всего сесть на поезд до Баия-Бланка, а затем на мотоцикле доехать до полуострова Вальдес. Очень сложно точно рассчитать, сколько времени у меня может отнять такое путешествие. Первая часть пути поездом до Баия-Бланка, наверное, часов четырнадцать, и потом на мотоцикле, навскидку, еще часов десять. В общей сложности можно закладываться на четыре дня с учетом всяких непредвиденных обстоятельств. Хорошо. Допустим, я доеду до полуострова. Что я буду делать, если не смогу найти пингвинов на побережье? И даже если найду пингвинов, где гарантия, что они примут чужака?

Я решил, что должен выехать на разведку, добраться до полуострова Вальдес и посмотреть, что там происходит, а не строить умозрительных планов.

Я долго сидел в кафетерии магазина Harrods и сел на поезд до Квилмеса, который прибывал к началу занятий во второй половине дня. Поездка на этом поезде показала мне, что в Аргентине надо быть готовым к любым непредвиденным обстоятельствам. В Аргентине мы предполагаем, а Бог располагает. Во время путешествия по Аргентине Хуан Сальвадор – это меньшие хлопоты по сравнению со всем тем, что может совершенно неожиданно случиться в пути.

Хуан Перон, после восемнадцатилетнего перерыва, в 1973 году в третий раз стал президентом Аргентины. Тогда ему было уже семьдесят восемь лет. Исабель Перон, третья жена генерала, стала вице-президентом. В то время происходила вооруженная борьба между различными фракциями сторонников Перона и монтонерос[16]. По всей стране взрывались бомбы, уносившие жизни невинных людей. Партизаны расстреливали своих противников из автоматов прямо из автомобилей. В отличие от бомбы это прицельный способ политического убийства, но все равно гибли случайные люди. Я оказался совершенно не готов к ситуации политического хаоса, который мой работодатель деликатно называл «культурным шоком». Каждый день в газетах появлялись длинные списки людей, убитых накануне.

В 1974 году Хуан Перон скоропостижно скончался, и президентом стала его жена. В отличие от Эвиты эта женщина не разбиралась в политике и окружила себя совершенно бесполезными советниками, от которых было больше вреда, чем пользы. Аргентина снова начала сползать в пучину анархии. Я тогда общался с представителями самых разных социальных классов и слоев аргентинского общества, и все были единодушны в том, что положение в стране лишь усугубляется и спасти Аргентину может только армия.

Я отчетливо помню фрагмент одной телепередачи, которую увидел в те времена, когда Исабель была президентом. В одной из общих комнат жилого корпуса стоял телевизор. Однажды я проходил мимо. В комнате работал телевизор, и я зашел, чтобы его выключить. Кадры на экране повергли меня в полное недоумение. Казалось, что транслировали празднование дня рождения малолетнего ребенка, хотя на экране были только взрослые. На головах людей красовались дурацкие бумажные колпаки, которые надевают на голову детям дошкольного возраста, все ели десерты и играли в «стулья»[17]. Все громко смеялись, когда еда падала на пол, дули в свистки «тещин язык» и громко запели «С днем рождения тебя!», едва «новорожденная» задула свечи. При этом «новорожденной» оказалась президент страны Исабель Перон, а участниками «детского утренника» – члены ее правительства. Все вели себя так, будто в стране ничего плохого вообще не происходит. В Аргентине ежедневно десятки людей гибли от взрывов бомб и шальных пуль, выпущенных из проезжавших автомобилей, а по телевидению транслировали празднование дня рождения президента, которое было похоже на детский утренник с аниматорами.

Ситуация в стране была крайне мутной и непредсказуемой. Магазины могли работать, а могли и оставаться закрытыми, поезда ходили как им вздумается, а электричество периодически отключали. Правительство игнорировало сложившееся положение дел в стране, поэтому любой аргентинец выживал, как мог, рассчитывая только на собственные силы. В результате люди могли совершенно спокойно не выйти на работу, а если и выходили, то работали с меньшей отдачей и эффективностью, чем следовало бы. Население перестало ценить работу и не цеплялось за свое рабочее место. Правительство Исабель Перон было не в состоянии навести в стране порядок, однако военные не торопились брать власть в свои руки.

Первое президентство Перона закончилось военным переворотом в 1955 году, и, хотя после этого военные вернули власть гражданскому правительству, на протяжении пятидесятых и шестидесятых годов прошлого века генералы пристально следили за развитием политической жизни и всегда были готовы снова взять власть в свои руки. Население было недовольно давлением военных на политическую жизнь страны. Именно поэтому в семидесятые годы вояки так долго сдерживали себя и не устраивали военного переворота. Военные выжидали переломного момента, когда подавляющее большинство населения захочет, чтобы армия снова взяла власть в свои руки, «спасла» нацию и восстановила в стране порядок.

На протяжении 1975 года все чаще и громче стали раздаваться голоса, призывающие военных взять власть в свои руки. Ситуация в стране ухудшалась, люди жаждали перемен. К началу 1976 года население окончательно «созрело», и общественное мнение было подготовлено к военному перевороту. Однако время шло, а военные медлили. В марте 1976 года все только и говорили о будущем военном перевороте. Двадцать первого марта я написал письмо родителям, в котором были такие строки:


Хочу вам сообщить следующее. По стране ходят слухи, однако никто ничего точно не знает. Из трансляции Всемирной службы BBC сейчас услышал, что военный переворот неизбежен. Если переворот произойдет, вы, возможно, некоторое время не будете получать от меня писем. Не волнуйтесь! Я к политическим дрязгам не имею никакого отношения.


Двадцать второе и 23-е марта прошли тихо и незаметно, но, когда я проснулся 24 марта, на всех радиостанциях звучали военные марши. Должен признаться, что в первый момент мне это даже понравилось, потому что бравурная музыка помогала настроиться на рабочий лад. Мне никогда не нравилось слушать танго по утрам, и я считал, что танго уместнее слушать в шумном и многолюдном баре вечером.

В первые дни после переворота все были ужасно довольны. Нападений террористов стало меньше. Люди начали вести себя более ответственно. Мусор на улицах убирали, электричество не отключали, магазины работали, письма в Англию доходили за два дня, а не за десять, как раньше, и поезда начали ходить по расписанию. Мне казалось, что военный переворот – это просто то, что доктор прописал.

Поэтому сел в вагон, уверенный, что теперь-то поезда точно ходят по расписанию и я успею вернуться в школу к началу занятий. Однако на станции Авелланеда поезд долго стоял, а потом на станции Риачуэлло в вагон ворвались военные.

Послышались громкие крики и топот тяжелых армейских ботинок. Пассажирам бесцеремонно приказали покинуть вагоны. Подталкивая прикладами, солдаты выгнали всех на перрон. Офицеры орали на солдат, а те в свою очередь орали на пассажиров. Несколько человек в панике упали. Люди кричали, пытаясь разыскать своих жен, мужей, детей и друзей, с которыми их разъединили военные.

В толпе прошел слух, что среди пассажиров скрываются террористы. Этот слух расползался, несмотря на строгий приказ солдат всем молчать. Солдаты устрашающе размахивали прикладами автоматов, чтобы держать людей в страхе. Люди начали молиться, плакать и просить защиты у Господа и святых. Многие достали четки и кресты.

Всех пассажиров разделили на группы, примерно по тридцать человек в каждой, развели по разным помещениям и поставили к стенке. В центре помещения, где я оказался, стояло шесть солдат с автоматами на изготовку. Нам приказали снять пальто и пиджаки, чтобы нас было легче обыскивать. У пассажиров и солдат подмышки были темные и мокрые от пота – признак того, что и тем, и другим очень страшно. Воздух был спертый, и я чувствовал, как по моему телу с интервалом в несколько секунд сбегают тоненькие ручейки пота.

Все солдаты оказались молодыми новобранцами, которые напоминали старшеклассников школы, в которой я преподавал. Солдаты были сильно напуганы и постоянно переглядывались, словно искали поддержки и одобрения своих действий у товарищей. Они приложили автоматы прикладом к плечу и держали дуло ствола на уровне груди и голов пассажиров. Я старался не смотреть им в глаза, чтобы они не расценили такой взгляд как провокацию, однако временами бросал на них взгляд, чтобы знать, что они делают. Доложу вам, смотреть в черную дыру дула автомата – не самое приятное занятие. Указательные пальцы солдат лежали на спусковых крючках, но я не заметил, сняли ли они оружие с предохранителя или нет. Я подумал о том, что я даже не успею осознать свой конец, если солдат нажмет на спусковой крючок наставленного на меня автомата. Интересно, как воспримут новость о смерти сына мои родители? И что случится с Хуаном Сальвадором? Кто после моей смерти будет о нем заботиться? «Нет, – подумал я, – ради моих родителей и этого пингвина я должен выжить и выбраться из этой ситуации». Все очень просто – надо смотреть в пол и повиноваться приказам.

Потом нас одного за другим обыскали. Каждый из нас должен был пройтись туда-сюда, чтобы солдаты могли увидеть, не прячет ли человек оружие в одежде. Обыскивали нас излишне грубо и бесцеремонно. Молодые солдаты обыскали также и всех женщин, вне зависимости от их возраста. Никто из нас не возражал и не перечил. В течение часа всех пассажиров обыскали и у всех проверили документы. После этого нам приказали снова вернуться в вагоны. Поезд тронулся, и все вздохнули с глубоким облегчением. Люди поговаривали о том, что кое-кого задержали и увезли. Не знаю, правда это или нет, гадать не буду. Из этого происшествия я понял и сделал единственный вывод: стоять под прицелами автоматов в руках шести молодых и нервных солдат – дело не самое приятное. У меня не было никакой уверенности в том, что солдаты и офицеры правильно выполняют приказ. Я поймал себя на мысли, что после военного переворота Аргентина могла попасть из огня да в полымя…

Глава 12. О талисмане и о том, как Хуан Сальвадор спас нашу команду

В начале каждого нового семестра все ученики были, как правило, здоровыми, но из-за болезней и травм во время тренировок постепенно все больше и больше школьников оказывалось «вне игры». Несмотря на свои травмы, «освобожденные» ученики по возможности должны были выходить гулять и дышать свежим воздухом. В зависимости от физического состояния «освобожденных» учеников могли попросить пройтись тихим шагом вдоль поля для игры в регби или отправиться в более долгую и требующую больших усилий прогулку до реки.

В один прекрасный день группа «освобожденных» попросила у меня разрешения взять Хуана Сальвадора с собой на прогулку до поля для регби. Как раз в это время другие ребята играли в регби, и, таким образом, пингвин впервые увидел эту игру «для хулиганов», в которую играют джентльмены.

Играли две команды в возрасте до четырнадцати лет, а я выступал в роли арбитра матча. Хуан Сальвадор находился с группкой «освобожденных» учеников, которые ходили вдоль поля и давали «добрые» советы игрокам типа: «Вот лежи и не вставай, лентяй ты последний».

Хуан Сальвадо всегда находился с группой «освобожденных» и никогда не выходил на игровое поле. Он видел много игр, возбужденно бегал вдоль границы поля, внимательно следил за игроками, словно не хотел пропустить чего-нибудь интересного, но, как я уже упомянул, не выходил на поле. Когда неожиданно игроки стремительно начинали перемещаться в сторону, где стоит пингвин, ребята, не участвующие в игре, подхватывали птицу и относили ее от греха подальше от поля, где его могли задавить или на него наступить.

Через некоторое время игроки решили, что пингвин – это идеальный талисман команды, которая хочет показать свою силу и вселить ужас в противника. Вот так Хуан Сальвадор стал талисманом одной из команд. Если честно, даже не знаю, кто именно решил, что Хуан Сальвадор станет талисманом, – может, члены одной из команд, а может, и сам пингвин.


Однажды в четверг я был судьей тренировочного матча накануне важного спортивного состязания. День выдался теплым и влажным. Во время той игры мы отрабатывали действия команды, в случае если команда противника вносит существенные изменения в проработанную заранее тактику игры. Хуан Сальвадор, как обычно, внимательно наблюдал за игрой. Тренировка уже подходила к концу, когда я получил совершенно неожиданное и неприятное известие.

В те годы стоимость международных телефонных разговоров и международных авиаперелетов была очень высокой. Тогда перелет из Лондона до Буэнос-Айреса и обратно авиакомпанией BOAC на современном самолете VC10 стоил более одной тысячи фунтов, а средняя зарплата составляла всего пятьдесят фунтов в неделю.

Международные телефонные разговоры, как и авиаперелеты, стоили очень дорого. Наверное, тогда международные звонки были в сто или пятьдесят раз дороже, чем сейчас. В то время люди звонили за границу не ради болтовни, а чтобы сообщить какие-нибудь – нередко плохие – известия. На самом деле никто особо не страдал от дороговизны международных телефонных звонков, потому что авиапочта работала прекрасно и письмо обычно доходило за неделю в любую точку земного шара. Если вам повезло и ваше письмо отправили ближайшим почтовым рейсом, то письмо могло дойти и за два дня. Международная авиапочта стоила сущие пустяки. Я регулярно раз в неделю писал родителям, а также отправлял письма друзьям и родственникам. После появления в моей жизни Хуана Сальвадора я часто писал о нем своим родным и знакомым. Мне нравилось от руки писать письма и получать такие же послания. В эпистолярном стиле была и есть милая моему сердцу теплота личного общения. А вот за все время пребывания в Аргентине ни я никому, ни мне никто не звонил.

Так вот, в тот день, когда я был судьей матча, к полю подбежал запыхавшийся гонец и сообщил: «Миссис Трент просила кланяться и сообщает, что вам звонят из-за границы!» Матч, который я судил, проходил достаточно далеко от зданий школы, приблизительно на расстоянии одного километра, поэтому информацию о международном телефонном звонке до меня донесла эстафета гонцов, передававших ее друг другу, как бегуны эстафетную палочку. Я сказал ребятам, которые привели на поле Хуана Сальвадора, чтобы они меня не ждали и сами отвели пингвина на террасу.

В то время существовало два вида международных телефонных звонков. Можно было просто позвонить по номеру за границу. Тарификация была поминутной, и такой звонок был наиболее дешевым. Существовал и другой вариант: можно было попросить оператора соединить вас с определенным абонентом. Такие звонки стоили в два раза дороже за минуту, однако тарификация начиналась только с того момента, когда вызываемый абонент снимал трубку. Если человека, с которым хотели поговорить, не оказывалось у телефона, звонки были бесплатными.

Поскольку звонили из-за границы, то я мог сделать только один вывод: мне хотят сообщить какие-нибудь плохие новости. «No news is good news», – как говорят англичане («Отсутствие новостей – это уже хорошие новости»). «Если мне звонят, значит, кто-то умер», – решил я. Я начал ломать голову над тем, кто же мог умереть. Моим бабушкам и дедушкам было уже за восемьдесят. Когда я уезжал, все они были здоровы. Моим родителям было около шестидесяти. В письмах они не упоминали, что у них возникли какие-либо проблемы со здоровьем. Остаются дальние родственники и близкие друзья. Понятия не имею, кто же это мог быть… В такие моменты начинаешь осознавать, что у тебя, оказывается, есть собственные предпочтения по поводу того, кто мог умереть, а кто, как тебе хотелось бы, должен остаться в живых. Пожалуйста, только не этот человек… Я почувствовал, что волнуюсь, и на лбу выступил холодный пот. Я нахмурился и собрался, чтобы никто не смог заметить моей тревоги.

По пути к административному зданию я иногда бежал, а потом переходил на шаг, чтобы отдышаться. Когда я возьму трубку, мне надо говорить, а не тяжело дышать в нее так, будто я только что пробежал стометровку.

Интересно, на чьи похороны мне придется возвращаться в Англию? Ужасный вопрос, у которого должен быть еще более ужасный ответ. У меня на счете в банке было достаточно средств для покупки билета, но вот на обратный билет в Аргентину денег уже не хватало. На тот момент я пробыл в стране менее года и увидел далеко не все, что намеревался посмотреть, поэтому мне совершенно не хотелось возвращаться. Ах, как все это не вовремя! И как дорого – с учетом реальной покупательной способности денег тогдашние цены на авиаперелет в наше время можно сравнить со стоимостью приличной машины. Ох, как бы не хотелось тратиться на билет, чтобы отправиться на похороны какого-нибудь дальнего родственника, которого я почти не знаю… Однако мне точно придется ехать, если кто-то умер… Ох, нет, только не это…

Когда я подошел к административному зданию, мое сердце учащенно билось. Перед входом я снял грязные ботинки. Меня встретила секретарь школы Сара. На ее лице была озабоченная улыбка. Сара была очень милой и доброй женщиной; она, как могла, поддерживала и окружала заботой и любовью молодых преподавателей-иностранцев, которые порой сильно тосковали по родному дому.

Трубка лежала рядом с телефонным аппаратом на ее столе. Я посмотрел на черную, зловещую трубку и понял, что ненавижу ее, потому что вскоре услышу какие-нибудь плохие новости. Сара подняла трубку и закрыла нижний микрофон ладонью.

– Вызывают именно вас, поэтому можете не торопиться. Отдышитесь. Сделайте несколько глубоких вдохов, – участливо посоветовала она.

Потом она отняла ладонь от нижней части трубки.

– Я вижу его, он уже на подходе, будет через пару минут, – соврала она оператору.

Потом она снова положила трубку на стол, обошла его, улыбнулась и, желая морально поддержать меня, едва коснулась кончиками пальцев моей руки. «Крепись», – так я расценил ее жест. После этого Сара вышла из кабинета и плотно закрыла за собой дверь, чтобы я мог спокойно поговорить в полном одиночестве.

Я сделал глубокий вдох, взял трубку и предельно спокойным голосом сказал: «Алло».

– День добрый. Это оператор международной связи, – услышал я далекий и тонкий голос. – Вызывают Тома Митчелла. Это вы?

Я понял, что это звонит моя мать. Это означало… Я похолодел, мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног. Дыхание перехватило, и все мышцы живота свело. Я понял, что…

– Да, это я! – прокричал я далекому голосу в трубке.

– Соединяю, – произнесла оператор.

– Мама, это ты?

– Привет! Том, это ты? Ты меня слышишь?

– Да, слышу! Ты можешь говорить громче?

– ТАК ЛУЧШЕ? СЕЙЧАС СЛЫШИШЬ?

– ДА, СЛЫШУ!

– ЗДРАВСТВУЙ, ДОРОГОЙ! С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!

– ЧТО?!

– С днем рождения, дорогой! Я звоню, чтобы поздравить тебя с днем рождения!

От неожиданности я чуть не сел. Неужели сегодня мой день рождения? И только поэтому мать решила мне позвонить? Так, значит, все живы и здоровы!

Я говорил с ней, пытаясь переключиться с похорон на воздушные шары и подарки, изо всех сил показывая своим тоном, что очень рад ее слышать. Мне не хотелось признаваться, что на самом деле она ужасно напугала меня своим неожиданным звонком, но у меня складывалось ощущение, что мать не особенно вслушивается в мои слова.

Потом она меня прервала:

– Послушай, а как дела у твоего маленького пингвина? Я что-то последнее время часто о нем думаю. Ты уверен, что ему хватает еды и вообще он хорошо питается?

Я заверил ее, что забочусь о пингвине и все у него в порядке.

– Ну, что ж. Я просто хотела удостовериться, что у него все хорошо. А теперь мне пора идти гулять с собаками. Надеюсь, что твоего отца не хватит удар, когда он увидит телефонный счет. А ты там, пожалуйста, заботься о своем пингвине. Я о нем уже всем рассказала!


– Все в порядке? – спросила Сара после того, как я повесил трубку и вышел из ее кабинета. – Я налила вам чашку чая. Мне показалось, что вы получили плохие новости…

Она внимательно вглядывалась в мое лицо, пытаясь понять, какие новости я услышал, и поддержать меня, если они окажутся плохими.

– Вы очень добры, – ответил я, – но на самом деле никакой трагедии дома не произошло. Звонила мать, чтобы поздравить меня с днем рождения, о котором я совершенно забыл. Мне показалось, что это был только повод. Вполне возможно, она позвонила только для того, чтобы удостовериться, что я хорошо ухаживаю за Хуаном Сальвадором!

В течение нескольких секунд мы смотрели друг на друга с каменными выражениями на лицах, а потом громко рассмеялись. У меня на глазах выступили слезы, но это были слезы радости. Оказывается, все было в полном порядке. Я вышел из офиса, шатаясь, будто пьяный, – от напряжения едва держался на ногах.


Главным событием регбийного сезона стала игра команды нашей школы против команды школы Св. Бонифация. Обычно это были напряженные матчи равных по мастерству и силе команд, которые давно соперничали друг с другом. Считалось, что эти школы имеют самые сильные команды по регби в Буэнос-Айресе, и поэтому этот матч всегда завершал спортивный сезон.

День встречи с командой школы Св. Бонифация неизменно проходил с помпой и считался важным и торжественным мероприятием. Место проведения матча каждый год чередовалось, и встреча проводилась то на территории нашей школы, то на площадке школы Св. Бонифация. Соревнования проводились между командами пяти разных классов. Матчи между нашими школами всегда проходили по субботам. В этот день утренние занятия заканчивались раньше обычного. Перед началом игры все ели, а после игр устраивали asado – грандиозное аргентинское барбекю для всех участников.

Соперничество команд по регби двух школ имело давнюю и славную историю, и для этого матча специально приглашали независимых судей, которые строго следили за соблюдением правил и поддерживали дух честного спортивного состязания. Все игры команд младших классов заканчивались за сорок пять минут до начала последней, решающей, игры старших классов, чтобы все ученики могли посмотреть этот матч.

Интенсивная ежедневная подготовка к встрече началась за несколько недель до матча. Ребята отрабатывали тактику и движения до тех пор, пока каждый игрок четко не усваивал свои действия на поле. Ребята тренировались с гантелями, бегали на короткие дистанции по дорожке и до автоматизма доводили приемы игры. Все вопросы стратегии изучали в классной комнате, где тренеры на доске рисовали вид поля сверху и размечали все движения игроков. К игре готовились очень серьезно. Директор школы в течение учебного года регулярно посещал многие матчи, и все знали, что престиж колледжа во многом зависит от результатов этой последней и самой важной игры в году. По мере приближения финальной игры директор даже начал посещать некоторые тренировки команды старшеклассников, а все спортивные тренеры школы добровольно увеличили свою нагрузку и помогали тренировать команды младших классов. Хуан Сальвадор регулярно выходил на прогулки и наблюдал за подготовкой команд.

Надо сказать, что в регби играли далеко не во всех школах Буэнос-Айреса, поэтому члены команд знали своих противников лично. Каждая команда хорошо знала слабые и сильные стороны команды противника, а также результаты матчей команд из разных школ, проведенных в течение года.

В составе команды учеников в возрасте до четырнадцати лет в школе Св. Бонифация был один исключительно одаренный игрок. Его действия на поле зачастую решали исход матча. Он делал прекрасные захваты, перехватывал мяч и был самым быстрым спринтером в забеге на сто метров среди мальчиков своей возрастной группы во всей провинции. Фамилия этого мальчика была Уолкер.

Уолкер играл на последней линии защиты на позиции фулбэка, или замыкающего. Его четырнадцать товарищей по команде были уверены в надежной защите тыла, поэтому могли полностью концентрироваться на нападении. Уолкер настолько точно чувствовал игру, что зачастую присоединялся к атаке своей команды, значительно увеличивая ее шансы на победу. Если мяч попадал к нему в руки, то он заносил мяч в зачетную зону, и его команда практически всегда зарабатывала так называемую «попытку». Уолкер начал играть в мини-регби в возрасте шести или семи лет, и с тех пор он был бессменным капитаном команды.

Капитаном нашей команды школьников в возрасте до четырнадцати лет был Луис Фернандез. Он был высоким парнем и сильным игроком, серьезно относился к своим обязанностям, однако у него не было такого понимания тактики и стратегии игры, как у Уолкера. После жеребьевки одна из команд ввела мяч в игру. На поле началась схватка за мяч. Каждая из команд боролась за мяч, стараясь осуществить заранее продуманный план атаки. Болельщики активно поддерживали своих игроков.

Никаких прорывов на поле не наблюдалось, шла обычная позиционная борьба. Болельщики чувствовали, что команда школы Св. Бонифация сильнее нашей. В конце первого тайма наша команда допустила серьезную ошибку. Наша команда завладела мячом, который попал в руки одному из форвардов. Форвард сделал длинную передачу защитникам в задних рядах вблизи наших ворот. Однако он не рассчитал бросок. Уолкер увидел возможность перехватить мяч, бросился к нему быстрее ветра и поймал его в воздухе, прежде чем мяч мог попасть в руки нашему игроку. Наши защитники оказались не готовы к такому перехвату; они или находились далеко от Уолкера, или бежали в противоположном направлении и не могли его остановить. Через пару секунд Уолкер занес мяч в зачетную зону нашей команды и заработал таким образом первую в этой игре «попытку». Благодаря его действиям команда школы Св. Бонифация получила четыре очка (по существовавшим правилам за «попытку» присуждали четыре очка). К счастью, выбивавший игрок не смог забить мяч в наши ворота, потому что удар шел под углом, и команда Св. Бонифация потеряла два возможных очка.

Прозвучал свисток арбитра, извещавший об окончании первого периода матча. Команда школы Св. Бонифация вела со счетом 4:0. Игроки собрались вокруг тренеров, чтобы обсудить ситуацию и дальнейшую стратегию игры. В то время еще не было разрекламированных производителей воды, которую обычно экспортировали из отдаленных уголков планеты, нас еще не успели убедить в необходимости пить с интервалом в несколько минут, и игрокам на всю игру, продолжавшуюся семьдесят или восемьдесят минут, выдавали в перерыве по небольшому пакету апельсинового сока. Этот сок игрокам принес один из учеников школы. К членам команды подошла и группа ребят вместе с Хуаном Сальвадором. Игроки выслушали тренера и потом подошли выкинуть пустые пакеты из-под сока в ведро, рядом с которым и стоял Хуан Сальвадор. Выбросив пакет, каждый игрок гладил по голове пингвина – талисмана команды, надеясь, что это принесет удачу в игре. Хуану Сальвадору не понравилось, что его все гладят, и он стал убегать от ребят, пятясь задом. Для него это было делом довольно простым, так как пингвины благодаря расположению глаз имеют обзор в триста шестьдесят градусов. Игроки снова вышли на поле, а Хуан Сальвадор начал чистить свои перышки, время от времени оглядываясь и хлопая крыльями. Пингвин рассматривал свои перышки, тряс головой и иногда проходил рядом с игроками.

Пять минут перерыва пролетели быстро, и игра продолжилась. Ребята, с которыми был пингвин, отвели его в самое безопасное место на поле, расположенное за воротами противника. Победа команды школы Св. Бонифация была практически предрешена. Главное, что они должны были сделать, – это не дать нашей команде забить гол. Чтобы победить в этом матче, нашей команде надо было забить целых два гола. Никто из болельщиков не думал, что команда школы Св. Георга выиграет этот матч.

Уолкер спокойно и профессионально управлял действиями игроков своей команды, и все беспрекословно ему подчинялись. Уолкер находился в самом конце поля и прекрасно видел происходящее. Фернандез, увы, не был таким опытным игроком. Уолкер вел себя спокойно и уверенно, не показывая своих чувств, а Фернандез носился как угорелый, пытаясь одновременно находиться везде, отчего его лицо было красным и потным. Он боролся за мяч и криками пытался приободрить свою команду и управлять игроками. Время шло, но игра сосредоточилась на нашей половине поля. Бесспорно, команда наших противников была сильнее. Все были уверены: если команда школы Св. Бонифация получит еще одну «попытку», то шансы на победу нашей команды будут равны нулю.

Шли последние минуты матча. Многие болельщики начали расходиться, посчитав, что команда школы Св. Бонифация уже выиграла, и спешили успеть на матчи, проходившие на других полях. Вдруг ситуация на поле изменилась. Игра перешла в центр поля, и мячом завладели игроки нашей команды. Снова завязалась схватка, и мяч пасовали назад. Игроки с мячом устремились вперед, но их сбили с ног противники.

Уолкер стоял перед воротами своей команды и спокойно наблюдал за игрой. Он знал, что его защитники остановят игроков нашей команды. Фернандез поднялся с земли и бросился на помощь товарищам. Он кричал, чтобы ему дали пас, и в конце концов получил мяч. До конца игры оставались считаные секунды, и вот Фернандез с мячом оказался напротив ворот противника. Ситуация обострилась до предела: теперь результат игры зависел от действий капитанов команд.

Уолкер улыбнулся. Он знал, что он более умелый и опытной игрок, чем его противник Фернандез. Все остальные игроки на поле остановились, чтобы посмотреть, как будут разворачиваться события. Фернандез заорал игрокам своей команды, чтобы кто-нибудь вышел на его пас. Улыбка Уолкера стала еще шире, потому что он понял маневр противника. Фернандезу оставалось или прорываться к воротам через Уолкера, или передать длинный пас, который Уолкер сможет перехватить. Если Уолкеру удастся перехватить пас, что он уже проделал в ходе этой игры, то его команде засчитают вторую «попытку». А если Фернандез не будет делать пас и попытается прорваться к воротам, то Уолкер его остановит, мяч упадет на землю и выйдет из игры. В любом случае команда Уолкера выиграет.

Фернандез приготовился к длинному пасу заместителю капитана команды, который бежал вдоль одного из флангов. Фернандез завел руку влево от корпуса, чтобы бросить мяч в правую сторону. Рука Фернандеза резко распрямилась в броске, и Уолкер бросился на перехват, но слишком поздно понял, что капитан команды противника не бросил мяч, а только сделал вид. Фернандез провел Уолкера, как ребенка.

Уолкер упустил Фернандеза и открыл ему путь к воротам. Капитан нашей команды пробежал несколько шагов и с силой бросил мяч на землю прямо перед воротами команды противника. Ура, наша команда заработала четыре очка! Судья громко засвистел.

– Да! – кричал Фернандез. – Да! Точно как Хуан Сальвадор! Я смотрел в одну сторону, а побежал в другую!

Он еще что-то прокричал, однако его голос потонул в восторженных воплях наших болельщиков и членов команды. Хуан Сальвадор тоже хлопал крыльями и принимал поздравления от восторженных болельщиков и спортсменов нашей команды. Казалось, пингвин улыбается, понимая, что в ответственный момент выручил нашу команду. Время от времени он отряхивался всем телом с видом дирижера, который раскланивается после концерта и хочет переключить внимание публики на музыкантов оркестра.

Перед ударом нашего игрока по воротам команды противника над полем повисло напряженное молчание. Выбить надо было с места прямо перед воротами, поэтому промахнуться было трудно. Мяч должен был пролететь между двумя вертикальными стойками ворот Н-образной формы, после чего нашей команде должны были присудить еще два очка. Игрок поставил мяч, отошел на три шага назад, опустил голову, прицелился, глубоко вздохнул, разбежался и ударил. Мяч пролетел точно между вертикальными стойками ворот. Судья дал финальный свисток, и все болельщики нашей команды громко закричали. Мы выиграли со счетом 6:4!

Капитаны, как джентльмены, обменялись рукопожатиями, после чего пожали руки судьям. Хуана Сальвадора отвели на террасу, чтобы он мог отдохнуть. Когда спортсмены покидали поле, кто-то услышал фразу, которую Уолкер сказал своему отцу. Уолкер-младший заметил, что тренерам его команды стоит извлечь урок, который им преподал пингвин.

Глава 13. В гостях у Марии, или Как у Хуана Сальвадора появилось еще больше поклонников

Я планировал съездить на полуостров Вальдес, чтобы узнать, есть ли там колонии пингвинов. В эту поездку я хотел отправиться во время недельного перерыва между семестрами. Иногда я ночевал не в квартире при школе, а в городе, и Мария с ее прачками следила за Хуаном Сальвадором. Я попросил ее присмотреть за пингвином, когда буду в отъезде. Услышав мою просьбу, Мария широко улыбнулась. Тут я понял, что моя просьба необременительна и она с радостью поможет мне. Она сказала, что у нее дома есть несколько сараев для кур и некоторые из них пустуют. Я решил, что лучше всего будет отдать ей пингвина вечером, за день до моего отъезда на полуостров.

Мария жила рядом с колледжем. После смерти своего мужа она переехала в отчий дом, который позднее перешел по наследству ее брату. Она помогала по хозяйству, как в былые времена, когда была маленькой девочкой. Мария готовила еду, кормила свиней и кур, стирала и чинила одежду, следила за маленькими детьми, когда их матери уходили на работу, носила воду из колодца – в общем, делала все, что было необходимо для нормальной жизни ее большой семьи.

В назначенное время мы с Хуаном Сальвадором встретили Марию возле комнаты, в которой она занималась штопкой белья, и направились к ее дому. Я предусмотрительно захватил с собой запас свежей рыбы для пингвина. Мы шли неторопливым шагом. Должен вам сказать, что Мария вообще никогда никуда не торопилась. Мария шла медленно, и Хуан Сальвадор легко за ней поспевал. Они шли медленно, и походка у них была одинаковая, словно рядом со мной идут два метронома.

Мария рассказала мне, что земли в этих местах выдавали бесплатно всем желающим, кто хотел их возделывать и жить за счет урожая. Почва у реки была каменистой и бедной. Много лет назад здесь нарезали участки площадью сто квадратных метров, и один из этих наделов достался ее отцу. Отец построил на этом участке деревянный дом, в котором была всего одна комната. Отец Марии уходил на заработки, но когда он не мог найти работу, то оставался на участке, возделывал землю и занимался семьей. Если я запомнил правильно, Мария сказала, что в ее семье было одиннадцать человек. Постепенно старшие сыновья выросли и ушли из дома строить новую жизнь, а сестры Марии вышли замуж за парней из бедных семей и стали рожать детей.

– А какие у вас самые ранние детские воспоминания? – спросил я ее. Я знал, что люди старшего поколения любят вспоминать былые дни, и мне было интересно узнать, как здесь жили много лет назад.

– О, это были самые простые вещи. Я помню, как по утрам собирала яйца в курятнике для нашего завтрака. Как внутри дома было темно и прохладно, а на улице жарко и светло. Я помню, какой красивой была моя мать и каким сильным был отец. Я помню скрип калитки и звук насоса, качавшего воду. Помню, как меня отвезли в Квилмес посмотреть на первые поезда на железнодорожной станции. Я еще никогда не видела таких больших, шумных и мощных машин. Как я испугалась! В те годы только у очень богатых людей были автомобили.

– Было бы здорово, если бы я мог купить себе машину! – произнес я и с грустью подумал о том, что в Англии у меня есть машина. Я снял колеса, поставил ее на кирпичи и накрыл чехлом. – Если бы у меня была машина, то без проблем добрался бы до Вальдеса. А вы когда-нибудь хотели иметь машину, Мария?

Она была поражена тем, что мне могла прийти в голову такая шальная идея.

– Бог ты мой, нет, конечно! Никогда в жизни не хотела! Зачем мне машина? – рассмеялась она. – Мне нужны только вещи, которые помогают чувствовать себя счастливой. Очень многие люди мечтают о вещах, которые никогда не сделают их счастливыми.

– А что делает вас счастливой, Мария?

– Я чувствую себя счастливой с моими детьми, в кругу моей семьи и друзей. Мне радостно, когда посевы растут. Фрукты, цветы и помидоры. Я смотрю на свиней и кур и чувствую себя счастливой. Мне дарит счастье работа. – Она замолчала и задумалась. – Я чувствую себя счастливой, когда старею рядом с людьми, которых люблю.

Я задумался над ее словами и потом спросил:

– Скажите, а в обществе пингвина вы чувствуете себя счастливой?

Я бросил взгляд на Хуана Сальвадора, который, казалось, внимательно прислушивался к каждому слову.

Она громко рассмеялась.

– О, да! В обществе пингвинов я чувствую себя особенно счастливой! – сказала она, и в этот момент Хуан Сальвадор посмотрел на нас, пытаясь понять, над чем мы смеемся. – Конечно, с пингвинами я чувствую себя счастливой! Да и кто не будет чувствовать себя счастливым, прогуливаясь по пыльной дороге с пингвином, когда дело уже идет к вечеру?

Казалось, Хуан Сальвадор смотрел на нас с улыбкой.

Потом мы некоторое время прошли молча. Я наблюдал за пингвином. Хуан Сальвадор постоянно вертел головой, озирая тропинку, растения, заборы и поглядывая на нас с Марией.

Медленным и неспешным шагом мы дошли до дома Марии примерно за полчаса. Мне понравились эти места. Здесь были небольшие строения, росло много деревьев и кустарников, а участки угодий чередовались с участками, заросшими подлеском, и полями, стоявшими под паром. Я подумал, что это просто идеальное место для пингвина – здесь много тени и масса объектов, которые могут заинтересовать Хуана Сальвадора.

Вдруг совершенно неожиданно, словно возникшая в лучах заходящего солнца, появилась огромная собака размером с волка. Уши собаки были прижаты, пасть открыта, на языке пена, и в глазах пылала злоба. Казалось, у этой собаки бешенство. Собака бежала, поднимая пыль, и быстро приближалась к нам. Я не знал, что делать: взять пингвина на руки, чтобы его не загрыз пес, или ударить собаку. Пока я колебался, стало ясно, что собака не собирается нападать на нас с Хуаном Сальвадором, а выбрала своей целью Марию. Я не успел ничего сделать, как собака уткнулась мордой в солнечное сплетение Марии. Та пошатнулась от удара и сделала шаг назад, ухватившись руками за морду собаки, чтобы не упасть. Я удивился тому, что собака не сбила ее с ног. Собака уткнулась носом в живот Марии и яростно завиляла хвостом, словно вертолет лопастями.

– Ух! – выдохнула Мария.

Собака налетела на нас так быстро, что я не успел отреагировать. Потом я заметил, как Мария чешет собаке за ушами.

– Хватит, глупыш Рино, хватит. Да, я вернулась, я уже дома. Отойди.

Хуан Сальвадор не придал большого значения появлению пса, который, как мне кажется, мог вполне оказаться четвероногим, описанным в повести «Собака Баскервилей», и спокойно продолжал нюхать растущие у дороги лютики.

– Рино! – послышался громкий мужской голос из-за забора, и собака исчезла так же быстро, как и появилась.

– Мария! – сказал я, чувствуя, что мои ноги все еще ватные. – Я был уверен, что эта собака на вас напала.

– Нет, – ответила Мария, поправляя платье, – это всего лишь крупный щенок. Он скоро остепенится. Но он хороший сторож и легко отпугнет любых нежданных гостей, которые захотят проникнуть на участок моего брата. Пойдемте внутрь, я вас с ним познакомлю. А вот, кстати, и он.

Несмазанная калитка заскрипела и открылась. Перед нами стоял высокий загорелый мужчина в летах. Несмотря на преклонный возраст, он был мускулистым от долгих лет физического труда, на его губах была улыбка, а глаза озорно блестели.

Мы вошли в калитку, и он пожал мою руку.

– Добро пожаловать, сеньор. Меня зовут Мано. Надеюсь, что вас не испугал Рино. Иногда люди его боятся, но на самом деле он и мухи не обидит, правда, собача?

Собака лежала у ног хозяина и, услышав свое имя, завиляла хвостом, подняв облако пыли. Рино навострил уши и поднял голову, всем своим видом показывая, что ожидает приказаний хозяина. Собака высунула язык и часто дышала. Потом собака посмотрела на меня, и я увидел, что один ее глаз зеленый, а другой – карий. У меня возникло ощущение, будто собака смеется надо мной.

– А, вот и Хуан Сальвадор! – продолжал Мано и приветственно кивнул пингвину, который рассматривал непривычную обстановку. – Добро пожаловать. Проходите! Сейчас мы вам предложим что-нибудь попить. Нола! Гости уже здесь! Рино, на место! Матео! Донна, Глория! Да где же вы все, внучки? Выходите и встречайте гостей!

Он отдал все эти приказания, и мы подошли к дому, из которого с большим подносом прохладительных напитков вышла женщина – видимо, Нола. Отовсюду к нам сбежались дети. У одной из девочек в руках был испуганный белый кролик, а один мальчик строгал перочинным ножом палку. Рино исчез в своей конуре около дома.

Мано повернулся в сторону дома и повел нас в тот уголок участка, где росла дававшая тень старая бугенвиллея, на которой распустились цветы с фиолетовыми лепестками и белыми пестиками и тычинками. Бугенвиллея обвивала навес, стоящий на врытых в землю шестах.

Мано сел на стул. Было совершенно очевидно, что это его стул и он сел за столом на свое законное место. Он предложил мне занять место рядом с ним.

– Хотите пить? – спросил он меня. – Не желаете мате? Вам мате нравится?

Не успел я ответить, что мне не очень нравится аргентинское мате, вкус которого напоминает вкус заваренного сена для корма скота, как Мано приказал Ноле дать мне мате. Нола уже приготовила мате и предложила его мне. Она попросила меня передать ей пакет с рыбой для пингвина, который я принес с собой, чтобы она положила его в холодильник. Потом Нола вернулась к нам, держа в руках тарелку, на которой лежало несколько рыбешек. Она попросила меня показать детям, как надо кормить пингвина.

Тут я стал свидетелем любопытной семейной сцены. Мано был милейшим человеком, но у него была одна раздражающая черта: он постоянно приказывал окружающим делать то, что они и без него уже начали делать или уже давно сделали. Кроме того, Мано, не закрывая рта, комментировал то, что все и без него прекрасно видели.

– Донна, положи рыбу в холодильник. Побыстрее, дорогая, чтобы рыба не протухла.

– Мария, принеси сеньору еще одну подушку. Ему будет удобнее с двумя подушками.

– Матео, куда запропастился твой брат Эрнесто? Скажи, чтобы немедленно сюда пришел, он мне нужен.

– Донна, да где же ты? Вечно ты не там, где тебе надо находиться. Послушай меня, дорогая, сходи к соседям и передай, чтобы они пришли познакомиться с сеньором и пингвином Хуаном Сальвадором.

– Глория, принеси немного рыбы, чтобы покормить пингвина. Он наверняка устал после долгой прогулки. Я хочу посмотреть, как он ест. (К тому времени Нола уже давно поставила около меня тарелку, на которой лежало несколько рыбешек.)

– Эрнесто, ну наконец-то! Принеси стулья, а то мы все не рассядемся. (Это сказано молодому человеку, который появился с несколькими поставленными один на другой стульями и незамедлительно начал расставлять их вокруг стола.)

– Нола, иди скорее сюда, женщина! Ты только посмотри на пингвина! Какой красавец, не правда ли? Ты посмотри, как он лапой чешет себе голову! Мария, ты знаешь, что сеньор нашел пингвина и привез его из Бразилии? Да где же ты, Мария?

– Эрнесто, побыстрее расставь стулья вокруг стола! Будет много народу! Эй, Эрнесто!

– А, ну вот и вы, Николя и Мартина! Добро пожаловать, соседи! Посмотрите на этого замечательного пингвина! Видите, как он лапой чешет голову? Вы когда-нибудь видели что-либо подобное? Садитесь, вот так.

– Ха-ха-ха! Да вы только посмотрите на пингвина! Мартина, сходи в дом и принеси еще рыбы! Я хочу посмотреть, как он ест. Верно, Николя?

– А кролик что здесь делает? Убери его отсюда скорее, девочка!

– Ага, вот ты наконец-то вернулась, Мария! Где ты была? Ладно, не важно, садись и посмотри на пингвина!

– Мартина! Ты нашла рыбу? Мария, пойди и покажи Мартине, куда Донна положила рыбу.

Я пододвинул тарелку с рыбой к нему поближе.

– А вот и рыба! Никуда не надо ходить, я ее нашел! Теперь все подходите поближе. Все, все! Сейчас я вам покажу! Сейчас Хуан Сальвадор будет есть рыбу, а я его буду кормить. Ты ведь, сосед, никогда раньше не видел пингвина, а? Нет, ну ты посмотри, как он смешно голову лапой чешет!

Мано взял одну рыбу и протянул руку к пингвину. Хуан Сальвадор терпеливо ждал, пока рыбу опустят немного ниже, чтобы он мог ее достать. Однако Мано отвлекся и совершенно позабыл и о пингвине, и о том, что рыба находилась приблизительно в тридцати сантиметрах от головы птицы.

– Эй, посмотри, кто пришел! Это же Хоакин! У тебя все получилось? Хоакин, все вышло так, как я тебе говорил? Без проблем, я надеюсь? Подходи поближе, Хоакин, посмотри на пингвина! Его спасли, понимаешь, и он у нас несколько дней поживет. У меня есть проволока, тебе хватит, чтобы починить сетку в курятнике. Где проволока? Мария, куда ты проволоку положила? Ах!

В этот момент Хуан Сальвадор выхватил рыбу из рук Мано, чуть не откусив ему пальцы. Пока Мано говорил, его рука медленно и непроизвольно опускалась. Как только рыба опустилась настолько, что пингвин мог ее достать, он ее тут же ухватил. Раздался знакомый мне звук клацающего клюва. Мано отдернул руку.

– Ого! – произнес он, осматривая свои пальцы. – Вы это видели? Нет, ну вы только посмотрите! Вы видели, как пингвин быстро съел рыбу? Я вообще ничего подобного никогда не видел! Глория, дитя мое, иди сюда, покорми птичку! Делай так, как я только что показал! Ну, давай, дорогая, он тебя не съест!

Глория сделала глубокий вдох, взяла с тарелки рыбу и протянула ее Хуану Сальвадору так, что ему было проще достать рыбу, то есть совсем не так, как показывал Мано.

Мано продолжал тараторить, не умолкая ни на секунду. Люди продолжали прибывать. Приходили соседи, друзья и родственники, и я уже совершенно забыл, как их зовут, хотя Мано меня всем представлял. Все расселись полукругом на стульях и на земле, попивая мате. В центре внимания был, как всегда, Хуан Сальвадор, которому даже удалось потеснить на второй план Мано. Пингвин чистил перышки и ел рыбу. И то и другое вызывало восторг у аудитории.

Я понял, что Хуан Сальвадор попал в хорошие руки, попрощался с Марией и тихо покинул эту компанию. Мне надо было собираться в поездку к диким пингвинам. Я был рад, что оставил Марии и ее родственникам Хуана Сальвадора на четыре-пять дней, пока буду в отъезде.

Глава 14. За пингвинами! Или Как я посетил колонию пингвинов и встретился лицом к лицу с дикими животными

На следующее утро я отправился в давно обещанное самому себе путешествие на полуостров Вальдес. Я заранее подготовил все необходимое, чтобы при первой же возможности тотчас выехать. У меня была целая папка заверенных местным нотариусом документов о том, что я являюсь законным владельцем мотоцикла, и другая папка, в которой собраны документы, подтверждающие, что нотариус, удостоверивший мое право владения мотоциклом, действительно существует и имеет лицензию. Самое любопытное, что у меня не было ни одного документа, удостоверяющего тот факт, что мой мотоцикл исправен и находится в рабочем состоянии.

В расположенной на территории школы мастерской я собственноручно вырезал из фанеры два короба и укрепил их углы полосками алюминия. Это были мои кофры для перевозки грузов. В эти кофры я положил две запасные шины и инструменты для ремонта мотоцикла мощностью двести кубических сантиметров производства компании Gilera. Я взял с собой канистру с бензином и масло для двигателя, палатку, спальник, спиртовую горелку для приготовления еды, немного продуктов, смену белья и мини-аптечку, которая помещалась в кармане. В общем, я был готов к жизни в дикой природе.

Я погрузил мотоцикл на поезд до Баия-Бланка. Железнодорожные билеты стоили очень дешево, буквально считаные песо за километр пути. Не буду утверждать, что поезд был скоростным, но за день пути я преодолел семьсот пятьдесят километров. Я ехал вместе с мотоциклом в вагоне для охраны поезда, чтобы у меня не украли мотоцикл и личные вещи.

Океанское побережье Аргентины протянулось на сотни километров. На этом побережье и в прибрежных водах есть места, где собираются огромные колонии морских птиц, находятся лежбища животных, а также обитают различные виды рыб. Полуостров Вальдес и Буэнос-Айрес разделяет расстояние в тысячу триста пятьдесят километров. Там водится огромное количество пингвинов, морских котиков, морских слонов, а в прибрежных водах встречается множество китов. Полуостров расположен в северо-восточной части провинции Чубут, которая превышает площадь Англии и Шотландии, вместе взятых. Полуостров Вальдес соединен с материком узким перешейком, поэтому его вполне можно назвать островом. Сам полуостров Вальдес по размеру сравним с Корнуоллом[18] и Лонг-Айлендом[19]. Если посмотреть на географическую карту этих мест, то можно заметить, что форма полуострова напоминает эмбрион пингвина, соединенный с материком пуповиной. Между островом и материком имеется тихий залив, по площади сопоставимый с территорией самого полуострова. Благодаря благоприятному сочетанию географической широты, топографии, а также морским течениям эти места идеально подходят для ежегодного появления здесь крупных колоний морских птиц и млекопитающих. Даже в наши дни население провинции Чубут не превышает пятисот тысяч человек. Эти места не обременены излишним присутствием человека, здесь тихо и спокойно – вот вам еще одна из причин поразительного раздолья для морских птиц и животных. Даже до знакомства с Хуаном Сальвадором мне хотелось посмотреть эти удивительные места.

Я прекрасно понимал, что одинокого путника в таких богом забытых местах могут подстерегать бесчисленные опасности. В те годы аргентинцы, которые могли себе это позволить, не задумываясь, нанимали телохранителей, а огнестрельное оружие можно было официально купить; оно стоило дешево, и владело им очень большое количество людей. Я неоднократно подумывал над тем, не купить ли самому оружие, но в итоге решил, что без него все-таки спокойнее, а может, и безопаснее.


Потом на мотоцикле я поехал из Баия-Бланка по побережью в сторону Сан-Антонио и полуострова. Мотоцикл вел себя на удивление послушно, и я ехал со скоростью, которая меня вполне устраивала. Я регулярно заправлялся и выяснял расстояние до следующей бензоколонки. В небольших придорожных кафе я подкреплялся и докупал в магазинах все необходимое. Я исходил из того, что у меня должен быть запас еды на пару дней.

Полуостров Вальдес очень красивый. Это типичная полупустыня, и в этом скудном краю обитает разнообразная и многочисленная живность. Все дороги в этих местах были грунтовыми, и за моей спиной от шин мотоцикла поднимались клубы пыли. С холмиков я наблюдал широкие извилистые пляжи и бесконечный океан. Растительности было мало, поэтому я мог легко съехать с дороги и подъехать к любому месту, с которого открывался живописный вид. Мое пылкое воображение рисовало мне картины тысяч пингвинов, которые выйдут мне навстречу, как выходил Хуан Сальвадор, когда я по утрам заходил на террасу. Однако вначале мне попадались только представители ластоногих: морские слоны, тюлени и морские котики, у которых был разгар брачного сезона, после которого должно было появиться новое, молодое поколение.

Южноамериканские морские львы – это удивительные животные, вполне оправдывающие свое гордое название. У них короткая морда, огромные голова и плечи, а также потрясающая грива оранжево-коричневого цвета. В общем, вид у них действительно львиный. Таких самцов на пляже было множество. Защищая свой гарем и территорию, они поднимали нос как можно выше, чтобы показать свое превосходство.

На этих животных в прибрежных водах охотились касатки. Я неоднократно видел, как крупные морские львы проворно выскакивали на крутые склоны, где были расположены ровные многоуровневые площадки-лежбища. Это была одна из отличительных черт рельефа полуострова. Взрослые животные умудрялись за загривок вытаскивать из воды своих детенышей.

В то время от диких животных меня не ограждали никакие барьеры, поэтому я вел себя осторожно и не подходил к ним ближе чем на десять метров. С этого безопасного расстояния я наблюдал, как они наклоняли голову, втягивали в себя щеки и смотрели на меня влажными, моргающими глазами. Глядя на них, я решил, что не стоит подходить ближе.

Самцы морского слона крупнее самцов морского льва, и выглядят они устрашающе. В центре морды, там, где должен находиться нос, у них был какой-то нарост, напоминающий сапог со спущенным голенищем. Рост взрослого самца морского слона доходит до десяти метров, а его вес может достигать четырех тонн (то есть в два раза длиннее и в десять раз тяжелее морского льва). От этих животных я держался еще дальше, даже несмотря на то что морские слоны не так ловко передвигаются по суше, как морские львы, которые по сравнению с ними кажутся изящными, как балерины.

Между самцами постоянно происходили схватки за территорию и самок. Эти схватки были необыкновенно кровавыми и жестокими. Я видел, как после одной из схваток самец-победитель сбросил поверженного противника с утеса. Боевая тактика морских слонов была очень простой: они, не обращая внимания на находящихся поблизости самок и детенышей, поднимались во весь рост и падали на противника, кусая и давя его своим весом. По всему пляжу слышался боевой рев животных, а раны, которые они получали и наносили во время схватки, были просто ужасными. Совершенно неудивительно, что рядом с этими животными я не увидел ни одного пингвина.

На некотором расстоянии от берега простиралась равнина, покрытая травой и кустарником, на которой водились американские страусы нанду – похожие на страусов и не умеющие летать птицы ростом примерно метр тридцать сантиметров, а также разновидность ламы под названием гуанако, напоминающая оленей. Американские страусы и гуанако были выше кустов и другой растительности, хорошо меня видели издалека и не приближались. Они только провожали меня глазами, когда я проезжал поблизости на мотоцикле.


Во время первого посещения полуострова Вальдес я не увидел в этих местах ни одного человека. Я колесил в этих краях уже почти два дня, но так и не встретил ни одного пингвина. Отсутствие пингвинов я объяснял своим незнанием мест гнездования колоний на побережье, которое протянулось на нескольких сотен километров. Однако я знал, что колонии пингвинов расположены к югу от этих мест, поэтому решил на следующий день отправиться в местечко под названием Пунта Томбо, в котором точно должны находиться огромные колонии этих птиц.

По пути в Пунта Томбо я увидел признаки надвигающейся бури. Температура резко упала. Небо заволокли свинцовые тучи, направление ветра изменилось, и сила его увеличилась. Ехать на мотоцикле по мокрой грунтовке невозможно, а попасть на открытом пространстве под град очень опасно еще и потому, что град в этих местах может быть очень крупным. Я искал глазами деревья, чтобы переждать в укрытии надвигающуюся бурю. Вскоре я заметил несколько больших эвкалиптов и свернул с грунтовки, чтобы спрятаться под их кронами. Едва я укрылся, пошел град. Сначала град был мелким, размером с крупный изюм, но постепенно буря усиливалась, а градины становились все крупнее. Потом градины стали размером с мячи для гольфа или куриное яйцо. Град пролетал сквозь крону деревьев, сбивая листья и ветки, падал на землю и подскакивал, создавая страшный шум. Град такого размера может покалечить людей и скот, выбить стекла, а также повредить машины. Я слышал, что иногда бывает град размером с мячик для игры в крокет, и такие градины способны убить скот. Я предусмотрительно не стал снимать шлем и держался под деревьями, поэтому не пострадал. Через некоторое время грозовая туча прошла, но я все равно не мог двигаться из-за скопления льда на дороге и должен был подождать, пока он растает. Я вспомнил, как во время града Хуан Сальвадор прятался под стоящим на веранде столом, и подумал о том, что на воле во время града пингвины, наверное, залезают в воду, чтобы укрыться от грозы.

От полуострова Вальдес до Пунта Томбо я проехал сто пятьдесят километров по ухабистой грунтовке. Это расстояние я проделал за день. Когда добрался до Пунта Томбо, то увидел такое огромное количество магелланских пингвинов, что сказал себе, что сюда стоило добраться даже в случае, если бы мой мотоцикл сломался и мне пришлось всю дорогу его толкать.

Насколько видел глаз на север, вдоль побережья расстилалась территория огромной колонии пингвинов. Полуостров Вальдес гораздо больше полуострова Пунта Томбо, длина которого составляла всего три с половиной километра. Я даже не знаю, почему пингвины предпочитают именно этот полуостров; возможно, потому, что на нем не обитают ластоногие. В любом случае если миллион пингвинов выбрали это место, то оно их чем-то привлекает. Я внимательно следил за поведением птиц и узнавал повадки Хуана Сальвадора. Пингвины стояли, растопырив крылья и крутя головой по сторонам, и смотрели на своих соседей. Пингвины медленно шли или быстро бежали, они прыгали в воду, плавали и потом вылезали из воды. Пингвины сосредоточенно шли к своим птенцам, чтобы их накормить. Пингвины чесали голову лапой или терлись головой и клювом о грудь. И, конечно, пингвины отряхивались и прихорашивали свои перышки.

Надо сказать, что большую часть времени пингвины прихорашивались и укладывали перышки. Клювом птицы расправляли перья на груди и спине. Они тщательно укладывали перья на крыльях, под ними и по бокам крыльев. Они укладывали перья на плечах, на шее, вокруг и между лап, под животом, вокруг хвостов и по всему телу, где мог достать клюв. В тех местах, где клюв не доставал, пингвины чистили перышки лапами.

Я внимательно и подолгу изучал расположение перьев на теле Хуана Сальвадора. Я обратил внимание, что перья птицы растут не хаотично, а вертикальными и горизонтальными рядами, создавая на теле определенный узор. Точно так же, как и Хуан Сальвадор, всякая птица расправляла каждое отдельное перышко так, как оно и должно лежать, и проверяла, что перо находится в нормальном, «рабочем», состоянии, то есть не пропускает воду, является подвижным и при движении не цепляется за другие перья. Птицы могут летать во многом благодаря перьям, и те же самые перья позволяют другим видам птиц чувствовать себя в воде, как рыбы. Я засматривался на птиц, которые чистят и укладывают свои перышки, и удивлялся тому, как в процессе эволюции появился такой непревзойденный инструмент, как перо. Я говорю о перьях птиц вообще и о перьях пингвинов в частности. Это совершенно поразительное явление. Интересно, если пингвины будут продолжать меняться, то в процессе эволюции, скажем, через миллион лет, преобразятся ли их перья или останутся такими же, как сейчас? Если честно, трудно даже представить, что такой идеальный инструмент, как перо, можно еще как-то улучшить.

В Пунта Томбо я подметил еще одну особенность поведения пингвинов, которую мне было сложно обнаружить раньше, потому что у меня перед глазами находился всего один пингвин, а не целая колония. У меня был единственный пингвин, поэтому я не имел возможности понаблюдать за общением этих птиц между собой. Многие птицы высиживали или кормили птенцов, что требовало слаженной работы обоих родителей, но даже отдельные птицы находились в постоянном контакте со своими соседями. Когда какой угодно пингвин начинал некое действие, он делал его в течение нескольких секунд, после чего останавливался и выяснял реакцию других птиц. В зависимости от реакции окружающих птица или продолжала начатое действие, если видела одобрение со стороны своих соседей, или начинала новое, если этого одобрения не получала. Пингвины, оказывается, живут очень насыщенной социальной жизнью. Именно этого не хватало Хуану Сальвадору, и именно реакцию окружения он искал у людей, среди которых жил. Однако я абсолютно убежден, что люди не в состоянии обеспечить моему пингвину столь богатое и насыщенное общение, как между его собратьями. Я задумался о том, как долго сам мог бы прожить среди пингвинов, лишенный человеческого общения, то есть оказаться в ситуации, диаметрально противоположной той, в которую окунулся Хуан Сальвадор в школе-интернате.

На поверхности полуострова Пунта Томбо есть множество маленьких ямок и углублений, в которых пингвины спят и высиживают яйца. Некоторые ямки были пустыми, а некоторые тщательно обложены перьями, так что из них был виден только клюв сидящей в ней птицы. Сидящие в ямках птицы двигались меньше остальных. Возможно, они высиживали яйца или просто «застолбили» место для гнезда, я точно не знаю, потому что не хотел подходить к ним слишком близко и беспокоить.

На полуострове Пунта Томбо обитали не только пингвины. Здесь паслись небольшие стада гуанако, встречались зайцы и страусы нанду самого разного возраста и размера. Несмотря на то что животные часто довольно близко подходили к пингвинам, между ними не возникало ссор или конфликтов. Впрочем, за одним исключением. В один прекрасный момент я заметил группу возбужденных пингвинов, которые вели себя как-то необычно. В этой группе насчитывалось около тридцати птиц. Они всей гурьбой преследовали какое-то животное. Стоящие в первом ряду птицы постоянно его клевали, потом отходили в сторону и присоединялись к группе сзади. Им на смену приходил второй ряд пингвинов, которые продолжали неистово клевать свою жертву. Так группа, преследовавшая неугодного зверя, прошла приблизительно двадцать пять метров. Не участвующие в экзекуции птицы наблюдали за происходящим со стороны, но не присоединялись к своим разгневанным собратьям.

Сначала я не мог рассмотреть, кого же именно преследуют пингвины, но потом увидел броненосца, поспешно отступавшего в сторону кустов. Пингвины оставили броненосца в покое только тогда, когда он спрятался в густых колючих зарослях кустарника. Чем же он не угодил пингвинам? Может быть, броненосец воровал яйца или птенцов? Я не знал, едят ли броненосцы яйца пингвинов и их птенцов, но было совершенно очевидно, что птицы не готовы терпеть его присутствие на территории своей колонии и отстали от него, когда животное исчезло в густых зарослях, сквозь которые пингвины не могли пробраться. Меня самого однажды клюнул пингвин. Я потер палец, который поранил Хуан Сальвадор, и подумал, что броненосцу было явно не сладко, когда на него напала стая пингвинов.

Птицы реагировали на мое присутствие лишь тогда, когда я приближался к ним. Если я сокращал расстояние между нами, они просто отходили. Птицы не подпускали меня к себе, сохраняя безопасную дистанцию, чтобы я не мог их потрогать или схватить, но за этим единственным исключением они обращали на меня внимания не больше, чем на живущих по соседству гуанако. Если я сидел неподвижно поблизости от птиц, они не замечали моего присутствия, словно меня не было рядом с ними. Я был очень рад, что не нарушаю покоя пингвинов и могу ощутить слияние с природой.

Время летело быстро. Я прошелся по побережью маленького полуострова и увидел, что практически вся его территория была заселена тысячами пингвинов. Их было так много, что, казалось, это пространство просто не выдержит притока птиц.

В тот вечер я поставил палатку на полуострове. Пингвины были совсем рядом, и некоторые любопытные птицы подошли поинтересоваться, чем я занимаюсь. Потом пингвины потеряли ко мне интерес, но их сменили другие, новые, и наблюдали за тем, как я варю в океанской воде картошку, а потом ем ее с рыбными консервами и маслом.

На следующее утро пингвины пришли посмотреть, как я собираю палатку и завтракаю. После завтрака я сел на мотоцикл и тронулся в путь. Я добрался до самой южной точки своего маршрута, двигаясь предельно близко к береговой линии Атлантики, и теперь возвращался назад на север.

В тот вечер перед закатом я остановился у подножия Кордильер, или Анд, как их называют в Латинской Америке. Горы тянулись до самого горизонта. Я свернул с дороги, проехал метров четыреста и остановился в высоких зарослях пампасной травы, которая в этих местах вырастала до двух и более метров. Дорога проходила в стороне, и я был уверен, что здесь нахожусь в безопасности.

У меня имелась небольшая парусиновая палатка, в которой было по тем временам довольно редкое нововведение – непромокаемое утепленное днище. Полог и вход в палатку не были снабжены молнией, а завязывались веревкой.

Я приготовил на маленьком спиртовом примусе еду, сделал очередную запись в своем дневнике, проверил, хорошо ли накачаны шины мотоцикла, и лег спать. Воздух был прохладным, и я с радостью забрался в спальный мешок. Стемнело. Убывающая луна еще не взошла, и на небе сияли одни звезды. Я очень устал за день, поэтому быстро заснул.

Среди ночи я вдруг проснулся. Сон как рукой сняло. Пока я спал, на небе показался серп убывающей луны.

Почему я так неожиданно проснулся? Я напряг слух и услышал медленные, тихие и осторожные шаги, приближавшиеся к моей палатке. Мне показалось, что это была не одна пара ног.

Я пытался по звуку понять, кто мог ходить около моей палатки. Мое сердце учащенно забилось, а дыхание стало прерывистым. Я вслушивался в звуки шагов незваных гостей.

Стояла тихая ночь. Ветерок колыхал пампасную траву, издававшую легкое шуршание; доносились звуки ночных насекомых. Я снова услышал тихий хруст шагов. Даже не услышал – ощутил их всем своим существом. Не оставалось никаких сомнений: около палатки действительно кто-то ходит.

Зачем кому-то подкрадываться к моей палатке под покровом ночи? Если бы у людей были добрые намерения, они бы наверняка подали голос и известили о своем присутствии. Кто и зачем тихо крадется к палатке?

Звуки приближающихся шагов звучали с правой стороны. Очень медленно, стараясь не шуметь, я расстегнул молнию на спальнике и вынул из него ноги. Я был в майке и шортах. Что же делать? Ко мне приближались по крайней мере два человека. И чем же мне обороняться? У меня был только пастуший нож, который в Аргентине называют facón. Если пришельцы вооружены и захотят застрелить меня и ограбить, то нож вряд ли поможет. В такой глуши моих костей никто не найдет. Ближайшее поселение в провинции Чубут слишком далеко. В общем, занесло меня в такую глухомань, где помощи ждать неоткуда.

Шаги приближались. Теперь они были такими громкими, что мне не приходилось напрягать слух, чтобы их услышать. У меня было четкое ощущение того, что к палатке по сухой земле крадутся несколько человек.

Так просто я не сдамся. Единственный фактор, который работал на меня, – это внезапность. Мне нужно выбраться из палатки, внутри которой я буду совершенно беспомощным и не смогу защищаться. Ах, если бы я раньше купил себе пистолет, все могло бы быть совсем иначе! И вообще, путешествовать в таких местах в одиночку – верх глупости и самонадеянности. Я проклинал себя за то, что отважился на это авантюрное путешествие. Шаги уже раздавались в пяти метрах от палатки. Нож и маленький фонарик – других средств защиты у меня не было.

Я тихо развязал узел на веревке, которым был скреплен вход в палатку. Надо быстро выскочить из палатки с ножом и включенным фонариком и что-нибудь громко и устрашающе прокричать. Если мне повезет, то успею нанести пришельцам один удар ножом.

Я был готов выпрыгнуть наружу. Шаги теперь слышались прямо напротив входа в палатку. Я даже уловил чье-то дыхание. Судя по звуку шагов, незваные гости были от палатки уже в трех метрах. Сейчас или никогда!

Я выскочил из палатки с включенным фонариком и громко закричал. В слабом свете фонарика блеснуло лезвие моего ножа, которым я сделал выпад наугад. Думаю, что, если бы меня в тот момент увидел мой коллега, пьянчуга Эуан, он бы, несомненно, выразил одобрение.

В свете фонарика я увидел два огромных глаза, смотревших на меня из темноты. Через секунду я понял, что луч фонарика отражается в глазах одинокой испуганной коровы, на которую среди ночи напал кровожадный полоумный англичанин. Корова жалобно замычала, развернулась и бросилась в темноту. Я постоял, ощущая всем телом удаляющиеся шаги.

Дрожа от страха, смеха и утренней прохлады, я посветил фонариком вслед уходящей корове. Когда корова скрылась из виду и шаги стихли, я выключил фонарик и посмотрел на серп луны, освещавшей стебли окрестной пампасной травы. В небе южного полушария ярко сияло созвездие небесного охотника Ориона. В руках Ориона гордо блестел поднятый меч, и я принял точно такую же позу готового к битве воина, держа в руках свой маленький нож.

«Кому нужны пистолеты и ружья, когда у нас есть наши мечи?» – казалось, спрашивал меня Орион. Он даже не подозревал, насколько я тогда испугался, поняв, что нахожусь в смертельной опасности. Чувствуя себя полнейшим идиотом, я снова вернулся в палатку и забрался в спальный мешок. Я твердо решил никому не рассказывать об этом происшествии и о том, как близка была к смерти эта бедная корова, окажись у меня пистолет.

Рано утром я начал долгий путь в Баия-Бланка. Дороги в отдаленных уголках Аргентины прямые, как стрела. По ним можно ехать часами и не встретить ни одного путешественника. Погода была прекрасной, и ряды неторопливых резных белых облаков протянулись до горизонта. Глаза отдыхали на ровном и однообразном пейзаже с пампасной травой, проносившейся по обеим сторонам дороги. Я ехал и думал о будущем Хуана Сальвадора. В результате своего путешествия я пришел к выводу, что в состоянии доставить пингвина к его собратьям, если я придумаю, в чем его везти. При мысли о расставании становилось грустно. Такое путешествие будет очень непростым для птицы, но я должен действовать ему во благо и оставить его в колонии – это лучшее, что может ожидать его в будущем.

Приблизительно за час до приезда в Баия-Бланка мотоцикл дернулся, и мотор заглох. В голове молнией пронеслась мысль, что мне придется толкать его до пункта назначения. На душе стало тоскливо. В такие моменты мотоцикл из средства передвижения превращался в наказание Сизифа. Я переключил скорость на «нейтралку» и катился до полной остановки, вспоминая последний звук, который издал скоропостижно скончавшийся мотор. Перед смертью мотор не стучал и работал нормально – он просто выключился; следовательно, проблема с электрикой, а не с топливом или топливной системой. Слышал ли я перед смертью мотора сильное металлическое клацанье? Я проверил свечу зажигания и, насколько мог, систему подачи топлива. Ясно, что причина остановки двигателя в другом, и простыми известными мне методами «лечения» не обойтись. После тщательного осмотра мотоцикла я понял, что сломалось коромысло выпускного клапана, которое уж точно нельзя починить подручными средствами. Меня охватило отчаяние, и я начал толкать мотоцикл по ровной дороге.

Так я двигался двадцать минут, как вдруг рядом со мной остановилась машина. Водитель с удивленной улыбкой выслушал мой рассказ о том, как я самонадеянно собирался покорить эти дикие просторы на мотоцикле, и предложил отбуксировать мотоцикл до города. Он клятвенно божился, что будет ехать медленно. Я дважды обернул веревку вокруг руля и убедился в том, что при необходимости могу ее быстро скинуть, если водитель поедет с адски быстрой скоростью, словно спешит на пожар. Я вцепился в руль и летел, как стрела. Я выдержал все это только потому, что мне не хотелось толкать мотоцикл сорок пять километров. Въехав в город, водитель, к моему величайшему удивлению, благоразумно сбросил скорость и даже подвез меня на железнодорожную станцию, где я сел в поезд. Мне повезло. Если бы эта поломка произошла со мной где-нибудь в отдаленном месте, то мог бы прождать помощи несколько дней или был бы вынужден бросить мотоцикл.

Трясясь в поезде, я окончательно решил, что не нужно перевозить Хуана Сальвадора в колонию пингвинов. Я осознал, что не стоит путешествовать на такие большие расстояния на ненадежном мотоцикле. Из всех вариантов, которые я обдумывал в Harrods за чаем, выбрал один – оставить пингвина в школе. Жизнь Хуана Сальвадора в школе была вполне нормальной, и мне не хотелось с ним расставаться. У меня не было никакого желания жечь мосты.

Я решил, что наша жизнь будет продолжаться как и ранее и сам пингвин даст мне понять, чего он хочет, чего – нет. «Поживем – увидим», – решил я.

Глава 15. В поисках Эльдорадо, или Как я нашел то, что искал

Я приехал в Латинскую Америку, чтобы познакомиться с людьми, увидеть новые края, исследовать исторические памятники, а также изучить флору и фауну, которые сильно отличались от привычных у меня дома. Я вырос в графстве Сассекс на равнине с холмистыми полями и лесами и мечтал о разреженном воздухе высоких Анд, широких просторах Патагонии, снежной и поросшей могучими соснами Огненной Земле, а также о песках пустыни Атакама. Мне хотелось собственными глазами увидеть водопады Игуасу, вулкан Эль-Мисти, развалины империи инков в Куско и Мачу-Пикчу. Я мечтал взглянуть на озеро Титикака и услышать раскаты грома на леднике Перито-Морено. В то время я был одержим встречами с новыми людьми и желанием открывать для себя новые страны. Я хотел понять, чем дышат живущие там люди, изучить их быт, нравы и традиции и, конечно, увидеть удивительные флору и фауну этих далеких от моего родного дома мест.

Я хотел как можно дальше уехать из безопасной, предсказуемой, структурированной и регламентированной жизни в сельских районах Англии, чтобы по-настоящему отвечать за свою жизнь и поступки. Мне было любопытно найти в этой жизни собственную непроторенную тропу и посмотреть, куда она меня выведет. Я стремился понять, какой может быть жизнь без уверенности в завтрашнем дне и социальной защищенности, обеспеченной мне в Англии. Дома у меня всегда был на столе горячий обед, коровы паслись на полях, а куры были заперты в курятнике. Жизнь была слишком предсказуемой и не баловала сюрпризами. Меня одолела «охота к перемене мест», страсть к путешествиям. Мне не терпелось узнать, какие приключения готовит мне Судьба, если отправлюсь в далекое странствие.

Но реальность оказалась совсем другой, чем та, которая рисовалась мне в радужных грезах. Я нередко огорчался из-за обманчивых ожиданий, и зачастую во время путешествий мне приходилось нелегко.

Однажды я оставил Хуана Сальвадора с друзьями и отправился на юг Боливии в Анды. Я добрался до городка Потоси, известного своими серебряными рудниками, и собирался возвращаться в Аргентину. Я провел ночь в дешевом хостеле на окраине этого городка. Утром, переложив из потайного кармана в карман штанов почти все свои деньги, я отправился в турбюро, чтобы купить билет на самолет в Аргентину. На улицах проходило карнавальное шествие, и я остановился на центральной площади, чтобы посмотреть на него. Народу на площади было целое море; люди толкались, стараясь продвинуться в первые ряды; было очень шумно и красочно. Били в барабаны, звучали духовые инструменты, а цвета костюмов и солнечные лучи высоко в горах были удивительно яркими. Мне показалось, что даже мой старый синий дафлкот стал блестеть, как павлиний хвост.

Я посмотрел на карнавальное шествие и собирался идти в турбюро, но, проверив карманы, к своему ужасу, обнаружил, что у меня украли деньги. Было бесполезно кричать «Лови вора!» – ни на испанском, ни на английском языке, потому что в здешних краях на этих языках практически никто не говорил. Я стал жертвой профессионального карманника, который украл деньги и бесследно исчез. Вора уже точно нет поблизости, и звать полицию было бесполезно. Я решил философски отнестись к потере денег, сказав себе, что это еще один жизненный урок, из которого надо сделать выводы на будущее.

В общей сложности тогда я потерял около шестидесяти американских долларов: в те далекие времена на эти деньги можно было много чего купить. У меня остались лишь крохи. Я, конечно, мог бы попытаться сделать перевод в местный банк этого маленького городка с моего банковского счета в Буэнос-Айресе или Лондоне. Я мог бы вернуться в хостел, где ночевал, и попытаться что-то придумать. В конечном счете я решил добраться с минимумом средств до границы Аргентины, перейти ее и уже потом найти отделение аргентинского банка, в котором смогу снять деньги. В результате мне пришлось долго идти пешком, а иногда меня подвозили на старых разбитых грузовиках и запряженных лошадью повозках, за что я был крайне благодарен.

К концу первого дня путешествия я оказался в деревне, состоящей из шести дворов. Это был небольшой, если можно так выразиться, оазис вокруг источника, рядом с которым росло несколько чахлых деревьев и кустов. Эта богом забытая деревенька располагалась в нескольких километрах от моего маршрута, однако водитель, который меня до нее подбросил, уверял, что я смогу здесь остановиться на ночлег. И действительно, одна крестьянская семья согласилась приютить меня на ночь и накормить в обмен на несколько песо.

Эта семья, жившая в простом крестьянском доме, состояла из матери и шести детей. Трое из этих детей были уже подростками, а трое – малыши. Мне рассказали, что в семье были и другие дети, но они умерли. Отец семейства умер несколько лет назад. Мне никто не объяснял причину его смерти, и я не стал расспрашивать.

Члены семьи, в доме которых я остановился, носили обноски и одежду, сшитую из домотканой ткани. У малышей вообще не было обуви, а у детей постарше обувь была такой изношенной и разбитой, что, казалось, они носят ее только из «приличия», чтобы показать: в принципе, обувь у них имеется. Домишко семьи был сложен из обожженных на солнце кирпичей, а крыша покрыта глиняной черепицей, изготовленной доморощенным способом. Их жилище состояло из четырех небольших комнат, каждая из которых достраивалась по мере увеличения количества детей, в результате чего пол в комнатах оказался на разном уровне, а покатые крыши были сложены криво и косо. Еду в семье готовили в большом котле, в который к недоеденным остаткам подбрасывали что-то новое. В вечер моего прибытия в семье ели варево из козлятины, бобов, кукурузы и поленты. Солнце зашло, и мы расселись в одной из комнат на одеялах и шкурах. В дом зашли несколько соседей, чтобы посмотреть на редкого гостя, то есть на меня. Мы пытались общаться, однако это было совсем непросто, потому что местные жители плохо говорили по-испански.

Я узнал, что в этих местах очень высокая детская смертность. Потом я понял, что старшие дети в семье умеют считать, но не умеют ни писать, ни читать. Семья держала много коз, козлов, кур и выращивала в огороде местные овощи. На ночь животных загоняли в сарай, чтобы их не унесли пумы, которые могли легко утащить козу (и даже маленького ребенка, как рассказали члены приютившей меня семьи).

В доме стоял грубо сколоченный ткацкий станок. На нем изготавливали ткань для одеял. Мне было любопытно посмотреть, как он работает. Я не умел управляться с ткацким станком, что вызвало изумленные улыбки детей, которые, возможно, решили, что я получил какое-то неправильное и непрактичное образование: я умел читать и писать, но почему-то не знал, как управлять ткацким станком. Мужчины курили трубки, жевали листья коки и пили местный тростниковый самогон, употребляя все перечисленное чуть быстрее, чем женщины. Дети собрались вместе и заснули рядом друг с другом, чтобы было теплее. Потом заснули и взрослые, которых одного за другим свалил алкоголь. Мы накрылись одеялами и шкурами и точно так же, как дети, легли поближе друг к другу. До этого я никогда в жизни не спал так близко с совершенно незнакомыми людьми. Меня поразили щедрость и гостеприимство этой бедной семьи. Мне было чуть больше двадцати лет, у меня впереди была вся моя жизнь; я был молод и путешествовал исключительно ради собственного эгоистичного удовольствия, а они, несмотря на свою бедность, делились со мной своей едой и приютили меня на ночь.

На следующее утро женщины встали первыми, чтобы развести огонь и испечь хлеб для завтрака. Потом начали подниматься мужчины, вид которых после вчерашних возлияний и увеселений оказался более помятым, чем у женщин. После завтрака мне предложили показать деревню. Я наблюдал добротно построенные загоны для коз, аккуратные ряды ухоженных растений в огородах, домотканые ткани и видел ту гордость, с которой жители деревни говорили о своей жизни. Все они были потомками местных индейцев. Колонизаторы оттеснили их в самые неблагоприятные для жизни районы и навязывали им своего бога. Несмотря на то что предки этих людей видели много горя, пережили страдания, гонения и умирали от принесенных колонизаторами болезней, жители деревни старались придерживаться древних обычаев. Они горестно рассказывали, что молодое поколение не хочет оставаться в деревнях, где они выросли, а стремится переселиться в города.

Жизнь в деревне произвела на меня глубокое впечатление. Я был поражен гордостью, благородством и гостеприимством этих бедных людей. Несомненно, все увиденное мной во время того путешествия с лихвой компенсировало потерю денег, украденных карманником.


В разреженном воздухе Анд днем солнце неистово припекает, а ночью можно наблюдать россыпи бесчисленных звезд. В горах Латинской Америки на ночном небе хорошо видны скопления звезд, и именно поэтому в этих местах расположено немало международных астрономических обсерваторий. На чернильно-черном небосклоне ярко светится Млечный Путь, словно нарисованный рукой бога Аполлона, который взял кисть и провел белой краской по небу. Я узнавал знакомые созвездия, но кроме них видел сотни миллионов звезд нашей Галактики. С удивлением я обнаружил, что на самом Млечном Пути практически нет просвета, потому что он весь состоит из звезд. Я увидел, что, кроме звезд Млечного Пути, существует масса других, которые светятся столь же ярко. Даже в безлунную ночь звезды сияют так ярко, что ночью можно совершенно спокойно передвигаться по дорогам и тропинкам. В Андах воздух более разреженный, чем на равнинах, поэтому отсюда лучше видны звезды, но из-за высоты в этих местах по ночам очень холодно.

На вторую ночь пребывания в этой деревушке мне не хотелось спать в комнате с другими людьми. Меня раздражал запах немытых тел, грязной одежды и плохо выделанных шкур животных. Правда, я уверен, что и мои хозяева считали, что я и сам дурно пахну, потому что давно не мылся. В середине ночи я встал и решил подышать свежим воздухом. Ночь была звездной, а за пару часов до рассвета на небе появился серп убывающей луны. На улице было дико холодно. Мне стало так холодно, что я начал понимать, что это такое – замерзнуть до смерти. Я шел, но движение не помогало согреться. Я не мог перейти на бег, потому что в горном воздухе мало кислорода и от любого физического напряжения быстро устаешь. К тому времени, когда на востоке показались первые лучи солнца, я так устал, что едва волочил ноги. Когда солнце поднялось над горизонтом, я встал к нему лицом и всем телом почувствовал тепло его лучей. Как только солнце поднялось, я ожил, словно холоднокровная ящерица, которая утром отогревается на камне в солнечных лучах. Я выжил, я дожил до утра.

Не буду утверждать, что готов повторить подобный подвиг и снова провести полночи под открытым небом в Андах, несмотря на красоты звездного неба. В ту ночь мне не стоило выходить на улицу, а следовало остаться в доме. Я всегда стремился не создавать в жизни опасные ситуации, и та ночь под открытым небом была исключением из этого правила. Тем не менее мне понравилось то, что я пережил холодную ночь на улице, и сохраню воспоминания о том приключении на всю жизнь.


Часть моих путешествий проходила совсем не так, как я планировал, а некоторые из них оказались настолько захватывающими и интересными, что даже не представляю себе ничего лучшего. Непосредственно перед тем, как оказаться в Пунта-дель-Эсте и встретиться с Хуаном Сальвадором, я три недели провел в Парагвае по приглашению семьи Уильямс. Их сын Денни учился в выпускном классе в колледже Св. Георга.

Альфред Уильямс, отец Денни, спланировал свои дела таким образом, чтобы в конце семестра приехать в Буэнос-Айрес и вернуться со своим сыном и мной в Парагвай на собственном самолете. Часть маршрута самолет специально летел низко, чтобы показать мне изменчивое русло реки Парагвай, вокруг которой образовались блестевшие в лучах солнца озера и заводи. В этих местах было обилие животных и птиц. Я наблюдал, как из густых джунглей поднимались в воздух огромные стаи диких птиц, напуганные ревом мотора самолета, и на открытые пространства выбегали стада капибара, или водосвинок, – огромных грызунов размером с крупную свинью. Мне очень повезло, что я мог увидеть джунгли с высоты птичьего полета.

Мы провели несколько дней в роскошном особняке семьи Уильямс в Асунсьоне, столице Парагвая, после чего вместе с отцом семейства Альфредом, Денни и его школьным приятелем по имени Джек вылетели в юго-западную часть страны, чтобы некоторое время пожить как гаучо (так в Латинской Америке называют пастухов) в принадлежащем семье поместье с животноводческой фермой – «эстансия» по-испански. Пилот самолета по имени Чонго летел низко над землей, чтобы мы могли увидеть, как пасутся многотысячные стада скота, и только после этого приземлился около поместья.

Мы собрали продукты, которые могли бы внести разнообразие главным образом в мясную диету гаучо, – кукурузу, фрукты и шоколад, оседлали низкорослых выносливых пони и уже через пару часов после приземления двинулись на поиски стада. Скорость продвижения по местности без дорог, представлявшей собой смесь кустарников и высоких трав, и по земле, изрытой норами броненосцев, была невысокой. Мы нашли стадо только утром на следующий день.

Мне очень понравилась жизнь среди гаучо, управлявших скотом, который принадлежал семье Уильямс. Латиноамериканская эстансия была совершенно не похожа на английскую ферму. На территории эстансии не было никаких заборов, и земля была покрыта редкой травой и низкорослыми деревьями, росшими на расстоянии около десяти метров одно от другого. В общем, это была настоящая саванна. Английские фермы небольшие, и их площадь исчисляется тысячами квадратных метров, а вот эстансия может занимать территорию в сотни квадратных километров. Например, площадь эстансии семьи Уильямс составляла двести двадцать пять квадратных километров – это чуть больше площади английского острова Уайт.

Гаучо жили рядом со стадом и каждый день перегоняли его на новое пастбище. Трава в этих местах была редкой, поэтому крупное стадо должно было постоянно кочевать. Гаучо жили в седле и каждые несколько недель получали из поместья продукты. Гаучо с детских лет выросли в седле, поэтому были отличными наездниками. Жизнь гаучо представляла собой бесконечную череду работы, еды, сна и развлечений, причем иногда было сложно понять, чем именно занимается пастух, потому что он мог совершать все эти действия одновременно.

На закате пастухи разбивали лагерь. Они разводили костер, готовили еду, пели песни и спали под открытым небом. Обычная жизнь опытных ковбоев-гаучо и батраков-пеонов была наполнена тяжелым физическим трудом. В семидесятых годах девятнадцатого века в Аргентине вышла поэма о Мартине Фьерро[20], в которой описывалась жизнь гаучо. Надо сказать, что жизнь пастухов с тех пор мало изменилась.

Вольный я, как птица в небе.

Только мне уж никогда

на земле не вить гнезда;

коли в поднебесье взмою,

не летит никто за мною —

разве горе да беда[21].

Все, чем владеет гаучо, умещается в седельных сумках на его лошади. Седло, скатанное одеяло, нож facón (лезвие ножа может достигать полуметра, и в этом случае нож носят за спиной), несколько серебряных монет, украшающих одежду, ружье, лассо, высушенная небольшая тыква с инкрустациями из серебра, из которой гаучо потягивают через трубочку мате, – вот и все добро пастуха.

Если гаучо заболеет, то он или поправится с помощью сбора трав, или умрет, и его похоронят там же. Гаучо не могут рассчитывать на «Скорую помощь» и опыт городских докторов.

Гаучо при стадах семьи Уильямс были индейцы из племени гуарани; они практически не говорили по-испански. Все они были низкорослыми, жилистыми, беззубыми и темными, как сухая земля, на которой они занимались своим тяжелым трудом и зарабатывали себе на хлеб. Казалось, что все гаучо постоянно улыбаются, но их улыбка была странной и больше напоминала дьявольскую усмешку.

К востоку от эстансии протекала река Парана. На территории эстансии не было асфальтированных дорог, даже к поместью вела грунтовая дорога. Это были совершенно дикие места. Если в этих краях кто-то совершал преступление, то судьями и исполнителями приговора были сами гаучо. Здесь не было полиции, готовой защитить пастухов от разбойников, которых в этих краях было предостаточно. Банды разбойников забирали все, что могли унести, и нападали в тот момент, когда были уверены в своей безнаказанности. Гаучо не ждали ничьей помощи и никого не благодарили, если совершенно неожиданно эту помощь получали. Они знали: постоять за себя могут только они сами, и на помощь со стороны рассчитывать не приходится. Местных похитителей скота называли brasileños, и жили они за пределами страны. Иногда они воровали скот у дона Альфредо, но это, как меня уверили, случалось нечасто, потому что расплата, если их ловили, была очень суровой.

Все гаучо питались в основном мясом. Однажды во время моего пребывания с пастухами они поймали несколько броненосцев. Вечером им вспороли животы, вынули внутренности, обмазали тушки глиной и положили в угли костра. Через час глиняные шары вытащили из углей, раскололи их, и внутри оказалось светлое, сочное мясо, которое легко отделялось от костей. Взрослый броненосец может достигать одного метра в длину, и мяса в нем приблизительно столько же, сколько в крупной курице. На вкус мясо броненосца напоминает свинину. Мы ели с оловянных тарелок мясо, приправленное углем и пылью парагвайской саванны, действуя руками и ножом facón. На мне были пончо и батрацкие шаровары, которые называются bombachas. Мы сидели на твердой высушенной солнцем сухой земле, оперевшись на седло. Воздух был наполнен тысячами незнакомых запахов. Гуарани пели свои песни. Угли костра догорали. Это был, пожалуй, самый удивительный и запоминающийся ужин за всю мою жизнь. Все мои чувства – вкуса, слуха, обоняния, зрения и осязания – впитывали новые и доселе незнакомые ощущения. Именно ради таких совершенно новых и незнакомых переживаний я и приехал в Южную Америку. В тот момент мне казалось, что я нашел свое Эльдорадо, которое так долго искал.

В тот вечер я заснул под усыпанным звездами небом, и мне снилось, что я все бросил и стал гаучо. Наверняка через некоторое время жизнь пастуха мне непременно наскучила бы, но в тот вечер романтика ковбойской жизни была столь сильна, что я был готов забыть обо всем и остаться там навсегда.

Каждую ночь я валился с ног от усталости, а с рассветом меня будил Денни, которому нравилось, что здесь, в саванне, командую не я, а он. Каждый день Денни учил меня чему-нибудь новому. Денни был всего на пять лет младше меня и много времени провел с гаучо. Он научился мастерски ездить на лошади и хорошо знал жизнь пастухов. Должен отметить, что батраки-пеоны ездили на лошади совсем по-другому, чем жители Англии. Не буду утверждать, что в Южной Америке к лошадям относятся с большой любовью и заботой. В Америке наездник должен вести себя по отношению к лошади очень жестко и требовать от нее беспрекословного повиновения. Надо много и громко кричать и вообще вести себя как настоящий сорвиголова, иначе тебя не будут слушаться лошади и не станут уважать гаучо. Я понял, что, если буду продолжать вести себя, как наездники в Англии, моя лошадь не будет мне повиноваться и не двинется с места. У меня не было выбора, потому что лошадь вообще не реагировала на мои команды. Только после того, как я начал копировать гаучо и обращаться с лошадью, как они, лошадь меня признала и подчинилась моей воле.

Хотя с гаучо мы не могли свободно общаться, пастухи делились со мной своим опытом с помощью жестов, показывая, что́ они делают и как это следует делать. Мне кажется, пастухи, в особенности те, кто был помоложе, приняли меня потому, что я старался копировать их действия и слова. Я пытался увидеть жизнь их глазами, смеяться вместе с ними (чаще всего смеялись именно надо мной) и перенять их знания. Я наблюдал их традиционный образ жизни, сохранявшийся на протяжении столетий, но в то время уже находившийся на грани вымирания.

Очень сложно описать, с каким мастерством гаучо владели лассо, но я тем не менее попробую. Однажды вечером мы встали лагерем и обнаружили, что у нас кончились запасы мяса. Несколько гаучо вскочили в седла и поскакали на поиски коровы или бычка, которых собирались приготовить на ужин. Я последовал за ними. Гаучо вспугнули стадо, и оно пустилось врассыпную. Гаучо скакали вокруг стада и высматривали жертву. Должен по ходу дела заметить следующее: любой гаучо мог спокойно скакать на лошади и без седла, но само седло представляло собой незаменимый инструмент, который они умели правильно использовать.

Гаучо выбрали жертву, и один из них начал раскручивать над головой лассо. Лассо изготовлено из мягкой кожи лошадиной шкуры, на его конце есть тяжелое железное кольцо диаметром двенадцать сантиметров, которое свободно скользит по лассо. С тяжелым кольцом на конце лассо легче раскручивать одной рукой, потому что второй рукой нужно держать поводья и управлять лошадью.

Лошади гаучо бегут быстрее коров и быков. Гаучо бросает лассо, конец которого закручивается вокруг шеи или рогов животного. После этого гаучо привязывает конец лассо к луке седла. Потом пастух сбавляет скорость и мастерски подтаскивает испуганного бычка к дереву. Гаучо делает виток лассо вокруг ствола дерева и, используя ствол дерева в качестве рычага, подтягивает животное до тех пор, пока его рога или голова не упрутся в дерево. Животное изо всех сил упирается в оказавшийся перед ним ствол дерева, и после этого гаучо без всяких усилий спокойно его удерживает. Вот один из примеров виртуозности местных пастухов. Гаучо быстро слезает с лошади, подходит к пойманному животному и одним взмахом ножа перерезает ему горло. После этого пастух снова запрыгивает в седло и отъезжает в сторону, чтобы его не облил фонтан крови, который может достигать десяти и более метров. Гаучо отпускает лассо и спешивается. Бычок мычит, кровь хлещет, животное падает на колени. До того как животное упадет, гаучо должен снова к нему подойти, чтобы снять лассо с шеи или рогов.

После этого пастуха, мастерски совершившего операцию, остальные гаучо и пеоны приветствуют громкими одобрительными криками, благодаря за красочное шоу, а также за мясо, которое все вместе будут есть. Вскоре огромные куски мяса уже жарили над углями.

Тушу быстро разделывают. Пастухи берут куски, которые они могут унести, а останки животного бросают там, где оно испустило дух, или, как я наблюдал однажды, сбрасывают в реку. Как только останки животного попадали в реку, вода вокруг словно закипала, окрашиваясь кровью и переливаясь серебристой чешуей множества хищных рыб. Уже через несколько минут пираньи закончили свой пир и исчезли, оставив в воде обглоданные кости животного. После такого зрелища у меня больше не возникало желания поплавать в реке в конце долгого знойного дня.

Мне очень понравилось жить среди пастухов и не хотелось от них уезжать. Впрочем, судьба распорядилась так, что, покинув эстансию и приехав в Пунта-дель-Эсте, я сразу встретился с уже известным читателю пингвином.


Как бы я ни путешествовал по Южной Америке – на автобусе, в грузовике, на мотоцикле, лошади или на своих двоих, – всегда наслаждался каждой минутой пребывания на этом континенте. Однажды я оставил Хуана Сальвадора под присмотром друзей, отправился на Огненную Землю, где перешел границу и оказался на юге Чили. Там я целую неделю провел в полном одиночестве, если не считать общества пингвинов. Я гулял по горам, пики которых венчали снеговые шапки, и по долинам с зарослями ромашек по пояс высотой. Издалека казалось, что эти заросшие ромашками долины покрыты снегом, как и вершины гор. Ночи я проводил в палатке среди буковых деревьев и готовил себе еду на костре. Из продуктов у меня с собой были фрукты, мука, сахар и масло. Я пек блины и чувствовал себя, как в раю.

Я путешествовал в одиночестве, и у меня была куча свободного времени, чтобы обдумать все увиденное и услышанное, сравнить реалии Южной Америки с реальностями английской жизни и понять, что в этой жизни важно, а что – нет. Я размышлял о том, почему в мире, где так много потрясающей красоты и удивительных чудес, люди прозябают в нищете и делают несчастной жизнь многих видов животных и птиц. Я думал о том, что это значит – быть человеком, и о ценности человеческой дружбы. Во время моих странствий я встречал самых разных людей. Мы разговаривали, сидели у костра, ели из одного котелка и даже порой ночевали в одной палатке. Мы встречались и расходились, как корабли в море. Этим попутчикам я никогда бы не открыл своего сердца так, как я раскрывал его Хуану Сальвадору. Уверен, что многие другие люди открывали свое сердце и делились своими тайнами с пингвином так же, как делал и я. Почему же пингвин вызывал доверие практически у всех людей, которые с ним сталкивались? Почему люди чувствовали себя так спокойно и расслабленно в его обществе? Почему эти люди поднимались на террасу и раскрывали ему свою душу, словно он был их самым близким и верным другом, с которым они знакомы с детских лет? Может быть, это было связано с тем, что в то время в стране был разгул насилия и жизнь, в отличие от периодов мира и благополучия, была неспокойной?

Однако факт остается фактом. Люди с гораздо большей охотой делились самым сокровенным с пингвином, а не с другими людьми. Возможно, именно такими и должны быть взаимоотношения людей и пингвинов по задумке самой матушки-природы.

Глава 16. «Я умею плавать?» Или Как Хуан Сальвадор наконец вернулся в воду

С первого дня появления Хуана Сальвадора в колледже Св. Георга один мальчик больше и чаще остальных выказывал огромное желание ухаживать за пингвином. Этого мальчика звали Диего Гонзалес. Этот мальчик чувствовал себя очень неуютно в школе. Он был боливийцем; его отец был белым, а мать – чистокровной боливийкой. Детей таких смешанных браков в Латинской Америке называют метисами (по-испански mestizo). Это всего лишь понятие, а вовсе не оскорбление. Так вот, этот мальчик часто оказывался предметом злых шуток и комментариев со стороны других детей.

Диего был застенчивым и одиноким тринадцатилетним подростком, который, казалось, боялся даже собственной тени. Он не был одаренным, и учеба давалась ему с большим трудом. В школе царил дух соперничества между учениками, и на этом фоне он выглядел еще более бледно, а его ошибки еще больше бросались в глаза. Дважды в неделю всех учеников выстраивали не по росту, а по результатам успеваемости. Считалось, что подобная мера мотивирует детей и помогает им развиваться. Однако в случае Диего толку от такого подхода – ноль.

К сожалению, Диего не смог себя проявить и в различных видах спорта, не входивших в обязательную программу, но всячески поощрявшихся. Диего был худым, как жердь. Он неуклюже двигался и был напрочь лишен способности поймать мяч. Даже в самые жаркие дни на поле для регби ему было холодно и некомфортно. На нем была длинная широкая спортивная толстовка, практически скрывавшая его шорты, из которых, как две сопли, свешивались худые ноги. Длинные рукава толстовки доходили ему до кончиков пальцев. Никто никогда не давал ему пас, и его приглашали поиграть ради забавы, чтобы потом от души потешиться. Если порой мяч каким-то чудом попадал ему в руки, то он тяжело ударялся ему в грудь, мальчик вздрагивал, словно совершенно не ожидал его получить, после чего неизбежно терял мяч или делал неудачный пас.

Диего был плохо подготовлен к жизни в интернате. У него был очень слабый английский, а по-испански он говорил, активно используя лексикон боливийских mestizos, или метисов. Мальчик знал это и старался помалкивать, не вступая в разговоры. Никто не научил его следить за своими вещами и содержать их в порядке. На занятия он чаще всего приходил с учебниками и тетрадями, не относящимися к данному уроку. Но самым грустным, на мой взгляд, было то, что мальчик очень сильно скучал по дому. В общем, он не был готов к жизни в интернате. Складывалось впечатление, что Диего не дорос до своего возраста и по всем параметрам отстает от сверстников.

В колледже, как и в любой другой организации, объединяющей в одно целое массу людей, было много положительных моментов. Здесь была хорошо отлажена система наставничества, и за каждым новым учеником закрепляли старшеклассника, который помогал младшему мальчику в первые две-три недели пребывания в учебном заведении. Работу учеников-наставников контролировали опытные преподаватели, которые были в курсе того, что Диего испытывает большие трудности. Не будем забывать, что подавляющее большинство учеников чувствовало себя прекрасно и им шли на пользу образование и опыт, получаемые в интернате. Ребята были довольны своей жизнью, между учениками завязывались дружеские отношения, и после окончания школы они зачастую сохраняли эти отношения на всю жизнь. Диего оказался одним из немногих исключений из этого правила.

Поэтому я совершенно не удивлялся тому, что Диего получал большое удовольствие от общества пингвина и проводил с Хуаном Сальвадором много времени. Диего поднимался на террасу, где его не видели и не слышали остальные ученики и где он мог расслабиться. У Диего, конечно, были друзья, но все они были такими же неудачниками и с трудом общались с основной массой учеников. Ученики, которые плохо играли в регби, считались в школе слабаками.

В результате Диего и его приятели стали присматривать за Хуаном Сальвадором. Они регулярно ходили на рынок, чтобы купить ему рыбы, мыли пол террасы и разговаривали с пингвином. Я видел, что эти ребята получают удовольствие от общения с птицей и рады возложенной на них ответственности. Общение с пингвином помогало им забыть о своих проблемах и сложностях, социальной иерархии школы и тоске по дому и своим семьям.


Колледж Св. Георга шел в ногу со временем, и в учебном заведении гордились не только жившим на террасе пингвином. На территории школы был бассейн. Это был довольно своеобразный бассейн, потому что в нем отсутствовала фильтрационная система и не использовалась хлорка. Воду в бассейне обновляли каждые две недели. К тому времени, когда приходила пора менять воду, она становилась зеленоватого цвета и на дне бассейна появлялись живые лягушки. Читатель может ужаснуться такому положению вещей, но в те времена практически все ученики регулярно купались в реках, хотя в них было много ила, берега были заболоченными, а в самих реках обитало множество животных и рыб. Вода в этих реках имела коричневатый цвет, и многие современные читатели могли бы сделать неправильный вывод о сильной загрязненности реки, что не соответствует действительности. Как бы то ни было, состояние воды в школьном бассейне все считали совершенно нормальным.

Весной, когда становилось теплее, воду в бассейне сливали, стенки чистили и наполняли его чистой водой из артезианского колодца, в котором был установлен насос. С началом теплого сезона воду регулярно меняли два раза в неделю.

Я неоднократно думал о том, что надо дать Хуану Сальвадору возможность поплавать в бассейне, однако меня останавливало состояние воды в бассейне во время зимнего сезона. Я решил дождаться весны, когда вода в бассейне будет чистой, а перья пингвина снова станут водоотталкивающими.

Подавляющее большинство учеников школы любили плавать, однако плавание и paleta – аргентинский вариант игры под названием сквош, в которую в Южной Америке играли на открытом воздухе, – далеко не основной вид спорта, коим в колледже считалось регби. Тем не менее, когда вода была чистой и становилось жарко, многие ученики охотно плавали в бассейне.

Начало весенне-летнего сезона в том году не было знойным. Бассейн открыли, прошло две недели, но температура на улице была умеренной. Через две недели после открытия бассейна вода в нем стала понемногу зеленеть, но не настолько, что нельзя было разглядеть разметку на дне бассейна. В тот день после тренировок в бассейн пришли несколько учеников, они быстро искупались, но не стали задерживаться в воде надолго. Все они вылезли из прохладной воды и пошли принимать горячий душ.

Как только пловцы покинули бассейн, я позвал Диего, который с двумя приятелями выгуливал пингвина недалеко от поля для регби. Я хотел, чтобы Хуан Сальвадор поплавал.

Я специально выбрал вечер накануне смены воды в бассейне. Никто не будет возражать, если пингвин покакает в воду перед тем, как ее сольют. А если пингвину так понравится плавать, что он не захочет вылезать, то воду все равно сольют, и я смогу достать его со дна бассейна.

К тому времени Хуан Сальвадор прожил в школе уже несколько месяцев и за все это время ни разу по-настоящему не плавал. Его серая «манишка» постепенно стала ослепительно-белой; я решил, что его перья снова стали водоотталкивающими, и ждал подходящего момента, когда его можно будет запустить в воду.

Хуан Сальвадор уже хорошо изучил территорию школы, но еще ни разу не был за оградой, окружавшей бассейн. Диего поставил пингвина у моих ног, я подошел к бортику бассейна, и пингвин последовал за мной. Птица равнодушно посмотрела на воду в бассейне, но, видимо, так и не поняла, зачем ее налили.

– Давай! – сказал я пингвину. – Ныряй!

Я показал птице на воду и сделал руками несколько гребущих движений, словно плыву брассом.

– Давай! Ты же умеешь плавать! – добавил я, наклонился, зачерпнул воды и облил пингвина.

Хуан Сальвадор посмотрел мне в глаза.

«А-а-а-а, вот где, видимо, живет рыба?» – казалось, спросил он меня взглядом, после чего незамедлительно прыгнул в воду с бортика бассейна. Всего лишь после одного взмаха крыльями в воде птица поплыла так быстро, словно выпущенная из лука стрела, моментально долетела до противоположного бортика и на высокой скорости ударилась об него головой. Я даже услышал звук удара. Трое стоявших рядом со мной ребят громко втянули в легкие воздух и заохали. Хуан Сальвадор выплыл на поверхность. Птица медленно поплыла, тряся головой. Я начал переживать, уж не сломал ли пингвин себе шею, но через несколько секунд птица отряхнулась всем телом и снова ушла под воду.

Никогда ранее в такой близи я не видел, как пингвины плавают. Я уже привык к тому, что по суше пингвин ходит неуклюже, комично переваливаясь с боку на бок. Но тогда я от удивления широко раскрыл рот. Пингвин несся, взмахивая крыльями и используя хвост и лапы в качестве руля. Он проплывал весь бассейн всего за пару взмахов крыльями и разворачивался буквально в нескольких сантиметрах от бетонного бортика. Это был настоящий мастер-класс по плаванию, удивительная демонстрация подводной акробатики. Он уже не ударялся о бортик, а лишь слегка касался его своим телом во время молниеносного разворота. Длина бассейна составляла двадцать пять метров, и пингвин «нарезал» в воде круг за кругом. Потом пингвин опустился ниже и начал плавать на глубине. Я могу сравнить скорость и мастерство пингвина в воде со свободным полетом птицы в воздухе или катанием на коньках конькобежца-чемпиона. В любом случае он полностью контролировал свое тело и свои движения в трехмерном водном пространстве. Я подумал о том, что Хуану Сальвадору необходимо тренировать мышцы крыльев, которые так долго находились в полном бездействии. Наконец ему представилась возможность ощутить себя настоящим пингвином, показать свою красоту, быстроту, ловкость и силу.

Поведение пингвина в воде я могу сравнить с полетом чайки Джонатана Ливингстона в воздухе. Все мы были потрясены увиденным. По сравнению с тем, как плавал пингвин, даже выступление гимнаста олимпийской сборной показалось бы скучным и скованным.

Нам с ребятами передалась радость, которую испытывал пингвин, оказавшийся в своей стихии. Хуан Сальвадор проплывал бассейн в несколько раз быстрее любого рекордсмена-пловца. Двадцать пять метров от бортика до бортика он пролетал за пару секунд, а чтобы человеку проплыть такое расстояние, ему требуется около пятнадцати секунд. Время от времени пингвин поднимался на поверхность, плескался и чистил перышки.

На поверхности воды пингвины плавают при помощи движения лап, напоминая короткошеих уток. Они покачиваются на волнах, как поплавок. Не могу сказать, что на поверхности воды пингвины выглядят очень элегантно. Но под водой они преображаются, и ты понимаешь, что в подводном плавании пингвину нет равных.

Все мы были поражены тем, что увидели.

– Вот это да! – кричали ребята. – Вау! Обалдеть! – восхищались они, словно смотрели салют.

Через некоторое время ко мне подошел Диего.

– Я умею вместе с ним плавать? – спросил он меня по-английски.

– Что? Говори правильно – надо использовать глагол may – «можно», а не can – «мочь» или «уметь». Надо сказать: «Могу ли я с ним поплавать?» – ответил ему я.

– Sí, я понял. Так могу ли я с ним поплавать? Пожалуйста! Всего пять минут!

Мне тогда просьба мальчика показалась немного странной. Я никогда раньше не видел, чтобы Диего вообще близко подходил к бассейну. Более того, я не был уверен, умеет ли мальчик плавать. Я вообще никогда не видел, чтобы Диего проявлял энтузиазм по какому-либо поводу, за исключением того, чтобы проводить больше времени с пингвином и находиться подальше от одноклассников.

– А ты вообще умеешь плавать? – поинтересовался я.

– Sí, – ответил он. – Именно об этом я вас и спрашиваю – умею ли я с ним поплавать?

Я решил не вдаваться в вопросы правильного использования глаголов may и can. О грамматике мы поговорим в другой раз, решил я. Мальчик хотел поплавать и впервые за все время нашего знакомства проявил интерес к какому-либо занятию.

– Тебя не смущает, что вода холодная и зеленая? К тому же уже поздно. Ты уверен, что хочешь поплавать?

– Я вас очень прошу!

– Хорошо, – ответил я. – Давай. Только быстро.

Никогда прежде я не видел его таким оживленным. Его глаза блестели, и он находился в возбуждении, в котором я никогда раньше его не видел. Он со всех ног бросился в раздевалку и моментально вернулся в плавках. Не дожидаясь моего приглашения, Диего нырнул в прохладную, зеленоватую воду. Я подошел поближе к бортику, готовый в любую секунду прыгнуть в бассейн, чтобы его спасти, потому что опасался, что он не умеет плавать и камнем пойдет ко дну.

Однако вот уже второй раз за тот вечер я был сильно удивлен. Диего не только не пошел ко дну, он, оказывается, прекрасно умел плавать! Он быстро поплыл за пингвином и плавал очень красиво и элегантно. Пингвин увидел, что в бассейне появился еще один пловец, и начал «нарезать» вокруг него круги. Казалось, что я наблюдаю за двумя пловцами из команды синхронного плавания. Никогда ранее я не видел такого гармоничного сочетания движений двух представителей совершенно разных биологических видов. Мне казалось, что я смотрю безупречно поставленный хореографический номер или слушаю дуэт для фортепиано и скрипки. При этом Диего и пингвин периодически менялись ролями – дуэт «вел» то один из них, то другой. Иногда Хуан Сальвадор плыл за мальчиком, а иногда – мальчик за ним, иногда пингвин копировал движения мальчика, а иногда наоборот. Пингвин периодически подплывал к Диего, а потом снова удалялся от него. Хуан Сальвадор выписывал «восьмерки» вокруг плывущего мальчика, словно опутывая его тело невидимыми нитями кокона или проводя ритуал какого-то магического заклинания. Я был в восторге от их па-де-де. Мне сложно словами описать ту магию, которую я наблюдал в тот вечер в воде.


Я смотрел, как пингвин плавает, и думал о том, что он вылезет из бассейна только по собственной инициативе. Однако, пока птица резвилась в воде вместе с Диего, я решил особо не волноваться по этому поводу.

Диего сказал мне, что собирается купаться не более пяти минут, и мальчик сдержал свое слово. Через несколько минут он подплыл к бортику, выбрался из бассейна и встал передо мной. Вода ручьями стекала с его тела. Вслед за ним к бортику с быстротой торпеды подплыл Хуан Сальвадор. Прямо перед бортиком он взмахнул крыльями, выскочил из воды, как хоккейная шайба, покатился на животе по кафельному полу и остановился у моих ног. Мы были поражены точностью и элегантностью пингвина и громко рассмеялись.

«Бог ты мой, как здорово! Я ведь уже давно хотел поплавать! Кстати, по поводу рыбы ты ошибался – ее здесь нет, я обыскался, но ни одной не нашел», – казалось, говорил он своим взглядом.

Я, кажется, на время потерял дар речи. Только что пингвин показал нам свое невиданное акробатическое (или, может быть, лучше сказать аква-батическое) мастерство. Если бы я был судьей, я бы поставил Хуану Сальвадору самые высокие оценки за технику и артистизм. Кроме того, в тот вечер я сделал одно неожиданное открытие: стоящий рядом со мной худой, но мускулистый мальчишка оказался прекрасным пловцом, который наверняка легко обгонит на плавательной дорожке любого другого ученика школы. Вот этого я совершенно от него не ожидал, и это открытие стало настоящим откровением. Диего оказался не изгоем и неудачником, которым все его считали, а совершенно нормальным мальчишкой, с большим талантом, о существовании которого никто в нашей школе даже не подозревал.

– Диего, да ты, оказывается, умеешь плавать?

– Sí, я действительно умею плавать. Спасибо за похвалу.

– Нет, я не об этом. Ты умеешь плавать очень хорошо, я бы даже сказал блестяще.

– Вы правда так думаете? – спросил он, не глядя на меня, но я заметил, что на его лице расцвела улыбка. Мне кажется, что он впервые улыбнулся с тех пор, когда появился в школе.

– Где ты так хорошо научился плавать? Кто тебя научил?

Я посмотрел на Диего и увидел, что мальчик глядит на пингвина, который как ни в чем не бывало укладывал клювом перышки. Я заметил, что перья птицы совершенно сухие, словно она и не залезала в воду. Значит, водоотталкивающие свойства перьев Хуана Сальвадора полностью восстановились.

Любопытно, что двое ребят, с которыми был Диего, даже не обратили внимания на то, что мальчик прекрасно плавает, и только упомянули, что пингвин плавает гораздо лучше их приятеля. Они без умолку только и говорили о том, как здорово пингвин умеет плавать.

По пути к корпусу, в котором жил Диего, мальчик рассказал мне, что плавать его научил отец, так как недалеко от их дома протекала река. Диего также сказал мне, что никогда не участвовал в соревнованиях по плаванию. Мальчик много и подробно говорил о своей жизни в Боливии и о том, что ему дорого. Прежде он всегда был сдержанным и закрытым и никогда не рассказывал ни о себе, ни о своей жизни с родителями. Мне показалось, что мальчик изменился в одночасье. Я слушал его, не перебивая, даже когда он допускал ошибки в английском. Я решил, что сейчас не время работы над ошибками, допущенными им в беседе на иностранном языке.

Вскоре после этих событий я заглянул к Ричарду, воспитателю класса, в котором учился Диего. Я сообщил Ричарду, что, по моему мнению, Диего пережил самый сложный период адаптации в школе и вскоре его жизнь может измениться к лучшему. Я не стал уточнять, что именно имею в виду, и разъяснять эти соображения. Ричард был рад услышать, что жизнь Диего начинает налаживаться, и сказал: «Ну, надеюсь, ты прав».

Я вернулся к себе в квартиру, взял бутылку вина и бокал и вышел на террасу к Хуану Сальвадору. В здешних широтах быстро темнело. Меня моментально окутал мрак, а на небе появилась россыпь звезд. В Северном полушарии созвездие Большой Медведицы вращается вокруг Полярной звезды, показывая прохождение времени (в течение суток) и времен года (в течение года). В Южном полушарии вместо Большой Медведицы виден Южный Крест, и по положению этого созвездия можно определить, какое сейчас время года.

Я всегда оставлял про запас несколько рыбешек и одну за другой скормил их Хуану Сальвадору, который с жадностью их проглотил. Потом он, уставший после плавания, устроился у моих ног, чтобы отдохнуть. Я сидел у парапета террасы и смотрел на темнеющие поля. Цикады в ветвях эвкалиптов оглушительно трещали, как заводные, заглушая прочие звуки ночи. Я налил вина в бокал с таким ощущением, словно подливал вина в жертвенник богов в благодарность за подарок сегодняшнего дня.

– Мне надо написать про тебя книгу, – сказал я ему.

Хуан Сальвадор посмотрел на меня с недоумением.

«А это еще зачем?»

– Мне кажется, что многим людям было бы интересно узнать о тебе, – ответил я.

«Да ладно! Почему? И как ты назовешь свою книгу?»

– Э-э-э… Ну, «Прекрасный вечер с Хуаном». Как тебе такое название?

Пингвин потряс сначала головой, а потом и всем телом и заснул, положив мне клюв на ботинок. Я налил второй стакан вина.


События вечера можно назвать прекрасным свидетельством того, что профессия учителя очень важна и благородна. На примере Диего я увидел, как мальчик вырос и изменился буквально за считаные минуты. Можно даже сказать, что он пережил инициацию, обряд посвящения мальчика в мужчину. То, что произошло с Диего, можно сравнить с обрядом крещения или бар-мицвой[22]. Более того, произошедшие с ним изменения были более серьезными и фундаментальными и не ограничивались исключительно символикой ритуала. Все произошло как по мановению волшебной палочки; я словно пережил транс, после которого мой ум порой отказывался верить в то, что случилось на моих глазах. В бассейн запрыгнул мальчик, поплавал вместе с пингвином, и через несколько минут из воды вылез мужчина. Как будто я присутствовал при родах и стал свидетелем появления на свет нового человека. Это была настоящая метаморфоза – гадкий утенок превратился в прекрасного лебедя, гусеница стала бабочкой. Сам мальчик пока не понял, что с ним произошли и еще будут происходить кардинальные изменения (ситуация, когда гадкий утенок еще не осознал, что превратился в прекрасного лебедя). Я видел эти метаморфозы и понимал их смысл, но был не в состоянии их объяснить. В течение нескольких минут Диего подрос на несколько лет, и пингвин Хуан Сальвадор имел прямое отношение к тому, что произошло с этим мальчуганом.

В тот вечер я пошел проведать Денни, с которым ездил к гаучо. Денни учился в выпускном классе и был старостой корпуса. Он был приветливым и добродушным восемнадцатилетним парнем; добивался успехов скорее в спорте, главным образом в регби, чем в самой учебе, был старательным и трудолюбивым, за что его уважали и ученики, и учителя. Денни сидел у себя в комнате вместе с заместителем старосты корпуса – своим закадычным другом по имени Джек, с тем самым Джеком, который вместе с нами ездил к гаучо на ранчо семьи Уильямс в Парагвае. Он был серьезным и немногословным мальчиком с философским складом характера.

Я завел с Денни разговор о том, какая команда может выиграть общешкольное соревнование по регби в этом году, на что тот ответил мне, что все команды сильные и сложно сказать, какая из них окажется лучшей. Хорошие игроки были во всех командах и во всех возрастных группах.

Кроме соревнований по регби, на общий результат команд влияли также достижения в других видах спорта (читатель, надеюсь, помнит, что регби считался в школе самым важным – можно сказать, профилирующим – видом спортивной подготовки). Победителем общешкольного спортивного состязания считалась команда, набравшая наибольшее количество очков не только по результатам соревнований по регби, а в общем зачете по всем видам спорта.

Я посоветовал Денни собрать команду по плаванию. Пришло время этим заняться, когда наконец открыли бассейн. Я заметил, что Денни обязательно должен посмотреть, как плавает Диего. Тот начал спорить и говорить, что хороших результатов от Диего ждать не приходится, однако я возразил: его главная обязанность как старосты – максимально задействовать всех учеников, которыми он руководит. Я заметил, что не собираюсь вмешиваться в процесс отбора членов команд по разным видам спорта, потому что с этой задачей Денни прекрасно справится сам.

К вечеру следующего дня в бассейне поменяли воду, и Денни объявил о предстоящем заплыве для отбора кандидатов в команду по плаванию. Я решил не присутствовать на этих отборочных соревнованиях.

Вскоре после окончания заплыва в дверь моей квартиры постучали староста корпуса и его заместитель.

– Войдите, – сказал я.

– Это что-то потрясающее! Мы просто не поверили своим глазам! – выпалил Денни. И добавил: – Но вы же знали, что он отлично плавает? Как вы об этом узнали? И почему вы нам не выложили все начистоту?

– Секундочку! Ребята, я понятия не имею, о чем вы, – соврал я. – Вы даже не сказали, в чем дело. По тону голоса я понимаю, что произошло что-то приятное. Но что? Кто-то выиграл в лотерею? Присаживайтесь и расскажите мне все по порядку.

Ребята сели, и Джек дал мне листок бумаги, на котором мелким почерком были написаны имена учеников и результаты заплывов.

Я молча слушал их рассказ.

– Мы объявили, что набираем участников в команду по плаванию. Все так, как вы нам посоветовали. Заплыв на двадцать пять метров, то есть на длину бассейна. И, представляете, этот красавчик Гонзалес легко опередил всех, причем во всех стилях плавания. Если бы это были не отборочные соревнования, а настоящие, то он точно побил бы все рекорды школы по плаванию.

Я обратил внимание, что Денни назвал Гонзалеса «красавчиком», и счел это хорошим знаком. Я был очень доволен этим выбором слов. Еще вчера Денни назвал бы Диего неудачником и лузером, а сейчас величал его «красавчиком». Я уже упоминал, что Денни и Джек были хорошими и честными ребятами. Да, у них сложилось определенное негативное мнение по поводу Диего, которое было совершенно обоснованным, потому что до недавнего времени он не часто проявлял себя с лучшей стороны. Ребята прекрасно поняли важный принцип: в этой жизни ты будешь иметь то, что заслуживаешь. Именно в этом ключе их воспитывали родители, и именно такие принципы лежали в основе образования в колледже. До недавнего времени они не видели у Диего желания чего-либо добиться и как-то улучшить собственную жизнь. Девиз колледжа «Vestigia nulla retrorsum» в переводе с латыни звучит так: «Ни шагу назад». Я был уверен, что теперь Диего не сделает ни шагу назад.

– При этом его успех не был простой удачей, – вступил в разговор Джек. – Он победил во всех заплывах. И обставил всех остальных участников, как детей! Победил с потрясающей легкостью!

– И победил во всех стилях плавания, – заметил Денни. – Вы бы видели, как он плавает баттерфляем! Такое ощущение, что он взлетает над водой! Он умеет плавать гораздо лучше, чем я, – великодушно добавил он. – Он лучший пловец в школе. Как вы об этом узнали? Почему вы нам об этом не сказали раньше? Вы ведь отказались смотреть отборочные заплывы, значит, вы точно знали, что он отличный пловец.

Я дал им возможность выговориться и не перебивал.

– Ответ на все твои вопросы, Денни, очень простой. Я узнал, что Диего отлично плавает, благодаря Хуану Сальвадору, нашему замечательному пингвину, который спит сейчас на террасе, – сказал я и рассказал им о том, как Диего плавал в бассейне с пингвином.

Свершилось! Казалось, Диего за ночь вырос на десять сантиметров. Казалось, даже одежда на мальчике сидит не так мешковато, как раньше. Он заслужил уважение сверстников. В течение пары следующих недель его успеваемость значительно улучшилась и у него появились новые друзья. Потом провели общешкольное соревнование по плаванию, во время которого Диего, как и ожидалось, победил во всех заплывах и установил новые рекорды школы во всех стилях плавания. Во время соревнования Диего поддерживали не только члены его команды, но и все остальные ученики.

В тот год корпус, в котором жил Диего, не выиграл общешкольные соревнования по регби, однако благодаря баллам, полученным мальчиком во время соревнований по плаванию, общий итог корпуса оказался наивысшим среди всех, и мы выиграли общешкольное первенство по результатам спортивных достижений. Диего не только побил все школьные рекорды по плаванию, но и стал очень неплохо играть в регби, вошел в сборную школы по этому виду спорта и удовлетворительно сдал экзамены по всем академическим предметам. Диего больше не задавал вопроса: «Я умею плавать?»

Глава 17. «И жили они долго и счастливо», или О том, что у этой истории, увы, не самый счастливый конец

Домашние животные и смелые путешествия – понятия малосовместимые. За домашними животными надо постоянно ухаживать. Домашние животные – это ответственность, которую ты с огромной радостью взваливаешь на свои плечи. Я был очень рад, что судьба свела меня с одним пингвином и наши жизненные пути пересеклись. В нашей истории я бы не изменил ничего, кроме концовки. Конец моего рассказа – это открытая рана, боль, которую мне тяжело забыть. В качестве сказки перед сном я не раз рассказывал историю Хуана Сальвадора своим детям, и именно конец этого рассказа был грустным, хотя я всеми силами стремился его сгладить и сделать более позитивным и жизнеутверждающим.

Я очень привязался к этой птице. Я приехал в Южную Америку, чтобы насладиться экзотикой и пережить нечто неожиданное. Я достиг своей цели: в моей жизни случалось много приятных сюрпризов, и экзотики я видел столько, что хватит на жизнь нескольких человек. Я гулял с Хуаном Сальвадором по территории школы после работы, провел с ним много приятных вечеров на террасе с бокалом вина для себя и тарелкой с рыбешками для моего питомца. Я благодарен пингвину за ту радость, с какой он меня неизменно встречал.

Школьная жизнь – это повторяющаяся изо дня в день рутина. Хуан Сальвадор прекрасно справлялся с рутиной. Каждое утро он прихорашивался и аккуратно выглядел в течение дня. Клювом и лапами он тщательно проверял и укладывал каждое перышко, чтобы оно лежало именно так, как надо. Я уверен, что даже такой щеголь, как Эркюль Пуаро, с меньшей тщательностью и заботой расчесывал свои шикарные усы. Хуан Сальвадо быстро и аккуратно чистил перышки главным образом клювом, а те, которые клювом не доставал, приводил в порядок лапами. Иногда, когда я задавал пингвину вопрос, на который тот затруднялся ответить, он чесал голову лапой, как человек в задумчивости может чесать затылок рукой. Жизнь Хуана Сальвадора текла размеренно и спокойно: он гулял, плавал, чистил перышки и принимал своих обожателей и поклонников.

Приближались очередные длинные каникулы. Я снова собирался в путешествие и решил оставить пингвина у коллеги по имени Люк, который жил поблизости. Люк был женат, и у него был сын. Прежде я уже несколько раз ненадолго оставлял пингвина у Люка, чтобы не слишком обременять Марию. Я знал, что за Хуаном Сальвадором присмотрят и птице будет с кем пообщаться. В общем, когда уезжал, то был совершенно спокоен за пингвина. Хуан Сальвадор был под присмотром, а я мог со спокойной душой путешествовать в поисках приключений. Летняя жара Буэнос-Айреса, казалось, не особенно докучала пингвину, жившему на открытом воздухе в тени деревьев. С реки вечерами веяло прохладой, птица гуляла по свежей траве, плескалась в ванне и иногда совершала заплывы в бассейне вместе учениками или без них.

Во время моего пребывания в колледже заботиться о пингвине мне помогали многочисленные помощники среди учеников, а во время каникул за ним присматривали Мария или Люк. Жизнь в колледже, как я уже говорил, состояла из повторений и рутины. Случались запоминающиеся дни, но большая часть времени уходила на работу и проходила незаметно. Многие дни казались совершенно одинаковыми и сливались в один день. Хуан Сальвадор прекрасно освоился в такой обстановке. Точно так же, как и ученики школы, он не возражал против рутины.

Я очень хорошо помню то утро. Я предчувствовал то, что мне скажет Люк, еще до того, как он открыл рот. Я прочитал в его глазах, что он мне хотел сказать.

Я только что вернулся из поездки на юг провинции, где я жил у друзей. Хуан Сальвадор остался на попечении семьи Люка. Я вернулся вечером, и было слишком поздно для того, чтобы побеспокоить Люка и навестить птицу. На следующее утро я пошел в административное здание за почтой. И встретил там Люка.

– Прости меня, пожалуйста, – произнес Люк. Я крепко сжал зубы и молчал. Мое сердце учащенно забилось. – Пока тебя не было, все у него было в порядке, но два дня назад он перестал есть. Я не стал волноваться, решил, что он отказывается от еды из-за сильной жары… – Люк замолк и потом продолжил: – Я похоронил его в саду. Не знал, когда ты вернешься, и потом, было слишком жарко. Прости меня.

Я кивнул. Считается, что англичанин всегда должен быть невозмутимым. Кроме того, меня воспитали с мыслью, что жизнь домашних животных рано или поздно подходит к концу. Я был реалистом. Однако в душе у меня что-то оборвалось.

– Спасибо за все, что ты сделал. Уверен, ты все сделал правильно, – выдавил я из себя, стараясь не выказывать своих чувств. Случилось то, чего я больше всего боялся. Он скоропостижно умер, и меня не было рядом.

Я должен был собраться с мыслями. Мне не хотелось никого видеть. Я вернулся в свою квартиру окольным путем через поля для регби, чтобы никого не встретить на своем пути.

Я медленно поднялся по лестнице и через окошко в двери посмотрел на террасу и реку, которая была с нее видна.

Каждый раз, когда я раньше подходил к двери террасы, я слышал топот лап пингвина, который в возбуждении бегал, радуясь моему возвращению. Эти звуки стали частью моей жизни точно так же, как звонки, отмеряющие школьные занятия, или перезвоны небольшого колокола, звавшего нас на церковную службу. Теперь меня встречала тишина. Ребята, которые приносили пингвину рыбу или приходили с ним пообщаться, больше не будут стучать в мою дверь. Я больше не услышу на террасе разговоры и веселый смех.

Я представил себе яйцо пингвина, лежащее далеко-далеко на каменистой земле около океана. Неожиданно скорлупа этого яйца треснула, и из него показалась голова маленького птенчика. Птенец сделал свой первый вдох. Потом птенец с трудом выбрался из скорлупы и сделал свои первые шаги. Родители птенца внимательно следили за своим чадом. Потом птенца стали кормить. Потом я увидел то, что произошло с Хуаном Сальвадором чуть позже. Пингвин подрос и подошел вместе со своими родителями к кромке воды. Волны океана бились о берег и пенились вокруг скал, бежали вверх по песку и камням, после чего снова откатывались назад. По сравнению с огромным и всемогущим океаном пингвин казался таким маленьким и беспомощным. Он колебался и не торопился прыгать в воду вслед за родителями. Он несколько раз подходил вплотную к воде, но не решался в нее нырнуть. Наконец он прыгнул в воду и впервые взмахнул крыльями, механизм работы которых эволюция оттачивала на протяжении многих миллионов лет. Он нырнул под воду, несколько раз инстинктивно взмахнул крыльями и вынырнул на поверхность уже далеко от опасных скал, о которые бились пенистые волны. Пингвин поплыл на поверхности, проверил клювом перышки, перевернулся, расправил крылья и пошевелил лапами. Потом лапами он причесал перышки на груди и спине. Волны океана вздымались, но он чувствовал себя совершенно спокойно и уверенно.

Потом я снова увидел пингвина. Вместе со своими собратьями он плыл далеко-далеко от берега. Волны были громадными, а штормовые тучи низко висели над линией горизонта. Штормило, поверхность океана была покрыта клочьями пены. Вместе с тысячами своих собратьев Хуан Сальвадор вынырнул на поверхность, чтобы подышать, затем снова нырнул в спокойные глубины океана и стал гоняться за рыбешками. Под водой пингвин совершенно не замечал бушующего на поверхности шторма. Расправив для баланса крылья, Хуан Сальвадо снова вынырнул на поверхность прямо перед огромной, нависшей над ним волной. Пингвин быстро ушел под воду, а волна с неистовой яростью стихии обрушилась на то место, где только что виднелась голова пингвина. Казалось, пингвин был духом океана, квинтэссенцией мастерства всех морских животных, существом, которому бушующая стихия не могла причинить никакого вреда. Он был не подвластен ни воде, ни ветру, был порождением водной стихии и всемогущей силы, венцом творения, созданным для такой жизни. Он был там, где ему суждено быть, и его жизнь была простой и понятной.

И потом я снова увидел пингвина, который стоял рядом со своей подругой и смотрел, как проклевывается яйцо. Сначала треснула скорлупа, а потом из яйца показалась голова его птенца. Я узнал поворот головы и клюва Хуана Сальвадора. Потом мизансцена сменилась, и я увидел следующую картинку. Был штиль, и пингвин плыл на глубине в толще спокойной прозрачной воды, сквозь которую сверху пробивались яркие лучи солнечного света. Неожиданно на поверхности воды появилось что-то черное, и лучи света исчезли. Это был разлив нефти. Разлив все больше распространялся по поверхности воды, словно черная, удушающая липкая туча, несущая смерть. Эта туча окутывала вынырнувших на поверхность пингвинов, ослепляла и душила этих прекрасных птиц. Это было словно сошедшее на воду исчадие ада, страшный монстр нового, индустриального века, выпущенный людьми из недр земли. Нефтяной разлив был гораздо опаснее самой страшной бури, потому что пингвины не могли и не знали, как от него защититься. Птицы начали паниковать, они почувствовали страх приближающейся смерти. Они всплывали на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха, и умирали, а течение и ветер прибили их мертвые тела к берегу. Это было ужасно.

Потом я увидел Хуана Сальвадора на пляже, в биде, в авоське; увидел его в ванне и в автобусе. Я увидел, как он плавает в бассейне и ест рыбу из рук Марии. Я почувствовал прикосновение его перьев, когда он прижимался к моей руке. Я ощутил тяжесть его головы, которую он положил мне на ногу перед тем, как заснуть. Потом пингвин поднял голову, посмотрел на меня полным жизни взглядом, потряс головой, после чего он отряхнулся всем телом и потряс хвостом, а потом снова прикорнул на моей ноге.

Пингвин умер. Дух Океана меня покинул навсегда. У меня перехватило дыхание, и на глаза навернулись слезы.

– Я так люблю тебя, маленькая птичка, – прошептал я. – Я тебя никогда не забуду. Никогда, до самой моей смерти. Теперь ты снова можешь быть вместе со своей семьей и собратьями, с которыми уже никогда не расстанешься.

Кто знает, может быть, мне не стоило брать его, когда мы встретились на пляже в Пунта-дель-Эсте? Быть может, мне надо было уже тогда покориться воле природы, которая закончила бы начатое людьми дело и убила бы пингвина? Или мне не стоило его бросать одного в школе, не надо было отправляться в далекие странствия? Какой смысл во всех этих путешествиях, целью которых было потешить собственное эго? Мне тогда, на пляже, надо было просто пройти мимо. И почему мне так больно, когда его уже нет рядом? Мне казалось, что я его предал. Он сел в лодку Харона и переплыл реку Стикс, а плату Харону за его переправу плачу я. Пингвин теперь очень далеко от меня, я не смогу отплатить ему за все те минуты радости, которые он мне подарил. Ум человека рационален, а его чувства иррациональны. Чтобы найти баланс между наплывом чувств и здравым смыслом, люди пишут некрологи и говорят теплые слова про умерших во время похорон. В данном случае я не собирался писать некролог и не имел возможности вспомнить умершего во время похорон.

Я прекрасно отдавал себе отчет, как мне повезло, что встретил эту удивительную птицу. В тот момент боль утраты была такой невыносимой, что я не мог унять ее. Но потом я сказал себе, что должен быть сильным. Я сказал себе: «Послушай, но ведь это всего лишь пингвин! Чему ты так печалишься?» Это, конечно, так, но все же какой удивительной и неповторимой была эта птица!

Судьба сложилась так, что мне не пришлось сказать пингвину сразу после смерти то, что я о нем думал. «Hasta la vista, amigo mio». «Увидимся, друг мой. Мы еще увидимся». Потом я долгие годы сожалел, что этого не сделал, – не воздал должное тогда, когда был просто обязан так поступить. Жизнь и смерть пингвина стали главой истории моей жизни, которую я так долго не мог дописать.

Глава 18. Размышления издалека, или Размышления автора о роли и значении Хуана Сальвадора в его жизни

Так почему же этот пингвин сыграл такую огромную роль в моей жизни? На этот вопрос ответить довольно просто. Все, кто неожиданно покидает свою семью, близких, друзей и домашних животных, которых любит, остро ощущает горечь разлуки и пустоту. Это неизбежно, несмотря на обилие приятных раздражителей в новой среде. Но природе не свойствен вакуум, и Хуан Сальвадор его заполнил. Сначала он занял часть освободившегося пространства, а потом заполнил его целиком. И когда в этом пространстве становилось тесно, он раздвигал и расширял его. Я тогда не задумывался об этом; казалось, все происходило естественным образом, само собой. А потом он вдруг неожиданно исчез.

Конечно, время идет, и за место в нашем сердце начинают бороться новые члены семьи, друзья и домашние животные, но место, опустевшее после смерти тех, кто был в нем прежде, так и остается пустым. Те, кого мы любим, остаются живыми в нашей памяти, наших разговорах и наших историях, хотя мы далеко не всегда готовы признаться окружающим, насколько нам были дороги ушедшие. Вообще-то, мы и не обязаны это делать. Скажу честно, своих собак я любил не меньше пингвина. В стихотворении «Сила собаки» Редьярд Киплинг предупреждает нас о том, что мы «сердце… собакам терзать отдаем»:

Любимые нам не навечно даны,

За малый процент мы берем их взаймы.

И скорбь не зависит порой от того,

Мы долго иль кратко любили его.

Кредит, хоть короткий, хоть долгий – все плох,

Ведь все же придется выплачивать долг…

Зачем же, пред тем, как на небо уйдем,

Мы сердце собакам терзать отдаем?[23]

Моя жизнь с Хуаном Сальвадором была коротким или, точнее, краткосрочным кредитом, однако наши отношения сыграли для меня огромную роль еще и потому, что происходили в определенный жизненный период. Взял бы я его к себе, если бы он тогда, на пляже, этого не хотел? Я был в ту пору неопытным двадцатитрехлетним англичанином, выросшим в провинции, и думал в тот момент только о том, как спасти жизнь живого существа. Я находился тогда в привилегированном положении в том смысле, что мог позволить себе содержать пассажира, хотя, скорее всего, слово «пассажир» вряд ли подходит к Хуану Сальвадору. Сальвадо «Спасенный» или Сальвадор «Спаситель» – вот в чем вопрос. Оба имени подходят к нему в равной степени. Точно так же сложно сказать, кто больше выиграл от того, что его выбрали талисманом нашей команды по регби – он сам или команда? Аналогично обстоит дело с вопросом, кто кому больше помог: Хуан Сальвадор Диего или наоборот?

Как и все остальные спутники моей жизни, Хуан Сальвадор был требовательным. Его надо было кормить, выводить на прогулки, купать и развлекать. Впрочем, заботиться о нем было очень легко благодаря той помощи, которую добровольно оказывали многие ученики. За неделю пингвин съедал по три-четыре килограмма рыбы, это обходилось мне в несколько тысяч песо в день, то есть столько же, сколько стоили два коробка спичек, и гораздо дешевле бутылки пива. А получал я от пингвина то, что невозможно выразить деньгами, в том числе и бремя ответственности, необходимое для закалки характера. Подобно великому множеству «попутчиков», которых я встретил в Южной Америке, Хуан Сальвадор имел так мало, а отдавал очень много.

У пингвина был удивительный характер. Он не просто умел внимательно слушать, но и отвечал людям движением головы и взглядом. Надеюсь, придет время, когда люди познают тайны поведения животных и поймут, что животные умеют общаться с нами гораздо больше и активнее, чем мы думаем в наши дни. Возможно, тогда мое предыдущее предложение не покажется никому надуманным, потому что будет отражать лишь очевидные, всем известные вещи. В один прекрасный день, надеюсь, мы найдем доказательства того, что многие животные умеют воспринимать и обрабатывать информацию, а также испытывать более сложные чувства, чем принято считать сейчас.

Хуан Сальвадор учился и делал выводы гораздо быстрее, чем многие известные мне люди. Он понял, что я не желаю ему зла, в тот день, когда отмывал его от нефти. В тот момент его поведение резко изменилось, и он начал мне помогать.

С тех пор пингвин не боялся ни меня, ни других людей. Более того, он всех людей очень любил. Когда он слышал голоса идущих по территории школы учеников, то начинал оживленно бегать по террасе, предвкушая радость общения. Каждый раз, когда он чувствовал мои приближающиеся шаги на лестнице, то подбегал поближе к двери, чтобы посмотреть, кто идет. И заметьте, он ни разу не встал так, чтобы попасть под удар открывающейся двери. Пингвин инстинктивно понимал, где не стоит стоять.

Были и другие случаи, когда пингвин удивлял меня своим поведением. Например, он никогда не выходил на поле для регби во время игры. Меня поразило, как Хуан Сальвадор только один раз ударился о бортик бассейна, после чего на большой скорости разворачивался в нескольких сантиметрах от бортика. Пингвин понимал, что можно делать или, точнее, что он может безопасно для себя делать в мире людей, а что – нет. Во время наших совместных прогулок он никогда не уходил далеко и не терялся и всегда вылезал из бассейна после того, как из него выходил последний пловец. И, пожалуй, самым удивительным было его нежелание уплыть в океан после того, как я очистил его от нефти.

Уверен, для Хуана Сальвадора голод не был основной мотивацией его поступков. Даже когда он был сытым, то все равно радостно бросался встречать новых гостей, приходивших на террасу. Он нуждался в обществе и общении. Пингвин комфортно себя чувствовал в любой компании, но, стоило мне выйти на террасу, он неизменно подходил ко мне. Верная птица всегда ко мне возвращалась. Во многих смыслах наши отношения можно сравнить с отношениями собаки и ее хозяина, хотя, уверен, Хуан Сальвадор не согласился бы с тем, чтобы кто-то видел в нем собаку или сравнивал с ней.

Пингвин не только вызывал улыбку и веселил всех, но и положительно влиял на окружающих. Завидев птицу, мои коллеги зачастую начинали приветствовать нас, имитируя походку пингвина. Местные жители вели себя более сдержанно в отношении пингвина. Ученики школы говорили мне, что обслуживающий персонал школы за глаза называл меня el loco inglés – «сумасшедший англичанин». В этом прозвище не было никакой неприязни, оно передавало только непонимание причины моих поступков и добродушное подтрунивание местных жителей. Они не считали, что стоит подбирать пингвинов на пляже и вообще вмешиваться в порядок, установленный самой природой. Жизнь местных обитателей, подобно жизни гаучо на равнинах или индейцев в Андах, была слишком тяжелой, чтобы позволять вешать себе на шею дополнительных «пассажиров». Некоторые читатели могут подумать, что убивавших коров гаучо можно назвать жестокими, или счесть, что я напрасно вставил в книгу отрывок, повествующий об их жизни. На это я могу ответить так: поведение гаучо гораздо более честное, чем поведение некоторых членов нашего «цивилизованного» общества, которые могут спокойно смотреть, как человечество своим безответственным поведением уничтожает целые виды животных в нефтяных разливах или других экологических катастрофах. Не будем забывать, что гаучо убивали животное ради пропитания.

Я размышляю о том, выдержат ли океаны загрязнение, вызванное деятельностью человека. Ведь зачастую загрязнение происходит не только на поверхности воды, но и в глубинах, сокрытых от взора. Как миллионы бедняков вроде Марии из-за высокой инфляции косвенно оплачивают кредиты среднего класса, взятые на покупку домов, или субсидии, полученные под залог дома, так и пингвины вместе с другими животными-«безрубашечниками» – descamisados – расплачиваются за наш индустриальный прогресс единственной имеющейся у них валютой – собственной жизнью.

В 1962 году вышла книга «Безмолвная весна» Рэйчел Карсон. С тех пор население Земли увеличилось вдвое. За тот же период численность многих видов животных и птиц, включая пингвинов, уменьшилась на восемьдесят-девяносто процентов, и многие из этих видов находятся на грани вымирания, а некоторые виды уже исчезли. Существует теория Мальтузианской ловушки, согласно которой в доиндустриальных обществах периодически повторяется цикл, когда рост населения обгоняет прирост продуктов питания. Следуя логике этой теории, можно представить, что загрязнение окружающей среды и вред, наносимый человеком природе, могут повлечь коллапс экологической системы и последующее вымирание всех видов жизни на Земле, включая самих людей.

Развитие прогресса во всех сферах жизни показывает, что человечество способно добиваться кардинальных изменений за очень короткие отрезки времени. Несмотря на понимание того, что мы не в состоянии долгосрочно поддерживать существующий modus vivendi («образ жизни»), мы пока не можем изменить наш modus operandi («образ действия»), или, проще говоря, наше поведение, и добиться если не роста численности популяций диких животных и птиц, то хотя бы ее поддержания на прежнем уровне. Происходит следующая ситуация: дикие животные и птицы – эти descamisados матушки-природы – окончательно обанкротятся, и уже никакие деньги не смогут вернуть их к жизни.

Однако главный урок, который мне преподал Хуан Сальвадор, не имеет никакого отношения к негативу и отчаянию. Пингвин показал мне, как важно надеяться. Во времена лишений и отчаяния пингвин радовал и поддерживал всех тех, с кем сталкивался по жизни. Могу сказать точно: пингвин – это удивительное и исключительное существо – открыл мне глаза на многие вещи, и эти знания глубоко повлияли на мою дальнейшую жизнь.

Эпилог, в котором еще один пингвин преподносит мне очередной урок

Я решил наконец найти фотографии Хуана Сальвадора и вынул стоявшую в дальнем углу гаража картонную коробку с надписью «Аргентина. Разное». Эту коробку не открывали несколько десятилетий. Бо́льшая часть сделанных мной в Аргентине фотографий пострадала из-за протечки воды, поэтому я надеялся отыскать что-нибудь в коробке с вещами, которые так и остались неразобранными после возвращения из Аргентины. К моему величайшему удивлению, в этой коробке лежали несколько небольших бобин любительской кинопленки, которые я прежде не просматривал. Я попросту о них забыл. Дело в том, что в свое время я отснял эти пленки, а потом отправил их на проявку матери в Англию. Но, когда вернулся из Аргентины, у меня не было денег на покупку кинопроектора. Когда деньги появились, эра любительской кинопленки ушла в далекое прошлое, и на смену целлулоидной пленке пришли видеокассеты. Вот я и забыл о существовании этих записей. Я попытался припомнить, когда именно у меня появилась кинокамера в Аргентине. Жил ли у меня в то время пингвин или нет? Я ломал голову и тщетно пытался вспомнить, снимал ли я на пленку пингвина.

Я поискал в Интернете и нашел совсем недалеко от нашего дома у моря одного пенсионера, который может оцифровать эти пленки. Я постучался в его дверь, он открыл ее и показал мне весьма впечатляющий музей разнообразного записывающего оборудования. В его квартире стояли стеллажи под самый потолок, между которыми были узкие проходы. На этих стеллажах были собраны самые неожиданные звуко– и видеозаписывающие и воспроизводящие устройства. Рядом с таинственными инструментами из полированного красного дерева с антикварными медными ручками стояли устрашающего вида непонятные короба, напоминавшие ощетинившихся ежей, с выключателями, переключателями и рычажками. Стеллажи стояли так близко один от другого, что хозяину дома нужно было втягивать живот, чтобы протиснуться между ними.

– Я могу конвертировать любые форматы, – гордо сказал джентльмен. – Хоть иероглифы в HD. Вот эта вещь, например, была сделана в 1896 году!

Экспонаты музея можно рассматривать часами, но в тот день у меня было конкретное дело к его владельцу.

Я передал ему бобины – на каждой был записан трехминутный фильм – и договорился подъехать на следующий день. Я вернулся домой и провел день в волнительном ожидании. Нечто подобное раньше испытывали отцы, которым не разрешалось присутствовать во время родов, и им приходилось томиться и ждать вестей в приемной.

– Ну как, получилось? – спросил я на следующий день изобретателя-пенсионера, стараясь скрыть свое волнение.

– Раньше этими вещами надо было заниматься, а не хранить их так долго, – ответил он. И добавил: – Качество ужасное.

Я похолодел.

– Ну, хоть что-нибудь на бобинах есть? – с грустью спросил я.

– Изображение очень зернистое, но бо́льшая часть материала сохранилась.

Ура! Может быть, на пленках есть и Хуан Сальвадор?

– А там есть кадры с пингвином? – поинтересовался я.

– С пингвином? Пингвина не припомню, но там очень хорошие кадры с морскими львами.

Я очень расстроился, хотя на самом деле предполагал, что любительскую кинокамеру в Аргентине я купил уже после смерти Хуана Сальвадора.


Мы с женой посмотрели DVD сразу же после моего возвращения домой. Меня тронули кадры, на которых были запечатлены люди и места, увиденные мной за сорок лет до описываемых событий: горы, озера, пустыни, ламы, кондоры, морские львы и другие животные, которых мне довелось встречать в самых разных уголках Южной Америки. Изображение было цветным, и качество оказалось не самым худшим. Я мгновенно вспомнил имена и места, словно эти кадры были из какой-то совсем другой жизни. На глаза навернулись слезы, и я растрогался от нахлынувших воспоминаний.

Расчувствовался. Радовался тому, что сохранил и нашел эти пленки, но мне было горько, потому что не было записей пингвина.

Я так надеялся увидеть изображение моего дорогого друга, так хотел, чтобы эти кадры сохранились, и вместе с ними он, как Спящая красавица, проснется и снова предстанет передо мной таким, каким я его помню. Но запись на диске подходила к концу, а пингвин не появлялся. Я понял, что, скорее всего, надеялся напрасно. Перед глазами мелькали картинки моей прошлой жизни: школьные спортивные соревнования, стадо лам, городская площадь, и здесь же, в кафе, улыбаются друзья и коллеги, поднимая бокалы с вином и пивом. Меня не радовали даже кадры с морскими львами.

Да, мне было приятно тряхнуть стариной и вспомнить былое, но все эти метры пленки я с радостью променял бы на единственный кадр с изображением Хуана Сальвадора.

Запись на лазерном диске практически подошла к концу. И совершенно неожиданно я увидел пингвина.

– Смотри! – крикнул я жене, выпрыгнув из кресла и придвинувшись к экрану. – Вот он! Он все-таки нашелся! О боже! Мой добрый старый друг, наконец-то я снова тебя увидел!

На кадрах был снят пингвин во время плавания в бассейне. На протяжении последующих божественных двух минут и семнадцати секунд мы с Хуаном Сальвадором снова были вместе. Я досмотрел этот фрагмент в торжественной тишине. Кроме этого фрагмента, других записей пингвина на диске не оказалось. Как же так получилось, что эти фильмы пролежали у меня столько лет, а я даже и не подозревал об этом? Я по памяти рассказывал о пингвине своим детям, а на него, оказывается, можно было посмотреть и увидеть, как он мило трясет головой, хлопает крыльями, двух взмахов которых достаточно, чтобы стремительно проплыть весь бассейн, и отряхивается, начиная с головы и заканчивая хвостом. Лучше один раз увидеть, чем сто услышать, и мои простые слова не могли передать особенности поведения пингвина. Оказывается, Хуан Сальвадор был совсем рядом и все эти годы терпеливо ждал нашей новой встречи.

Качество картинки было прекрасным. Скажу честно, что фильмы оказались подарком судьбы, на который я даже и не рассчитывал. На этих кадрах Хуан Сальвадор был здоровым и выглядел вполне оправившимся после последствий нефтяного разлива. Перья его «манишки» сверкали белизной. Они уже не были серыми, как после смыва нефти. Пингвин вылез из бассейна и стоял в центре группы внимательно наблюдавших за ним восемнадцатилетних ребят. Хотя пингвин не доставал им и до колен, он все равно казался мне великаном.

Потом я скопировал с диска отрывок про пингвина и отправил его по электронной почте своим детям. Мне очень хотелось, чтобы мой сын, живший в ту пору в Индии, такой же далекой, как и Аргентина, где в свое время жил я, увидел пингвина, о котором так много слышал в детстве. А потом я начал искать дешевые авиабилеты в Буэнос-Айрес.


Я решил снова посетить Буэнос-Айрес и был несказанно рад поездке. Вот шасси самолета коснулись посадочной полосы, и я снова в Южной Америке! В семидесятые годы прошлого века я провел здесь значительную часть своей (на тот момент) взрослой жизни, и все, что здесь увидел и пережил, очень сильно отличалось от знакомого и привычного. Возвращаясь в эти места спустя много лет, я немного волновался. Я вышел из здания аэропорта и ощутил легкое дуновение сухого теплого воздуха, глубоко вздохнул и приготовился к приключениям, которые готовит мне судьба. Мы любим поэзию и цитируем стихи, потому что они способны выразить словами наши чувства. Мне кажется, что лучше Толкина никому не удалось передать дух приключений.

Бежит дорога все вперед,

Куда она зовет?

Какой готовит поворот,

Какой узор совьет?

Сольются тысячи дорог

В один великий путь.

Начало знаю – а итог

Узнаю как-нибудь[24].

Я проходил паспортный контроль в состоянии душевного трепета. При мне не было ничего запрещенного к провозу, но вспомнились минуты, как проходил таможенные формальности много лет назад, когда приехал в Аргентину с пингвином, и мое сердце учащенно забилось. Первым человеком, с которым я заговорил на аргентинской земле, был насупленный пограничник. Я ответил на его вопрос о цели своего пребывания в стране. Он уловил аргентинский акцент в моем испанском, на котором я так давно не говорил, улыбнулся и тепло пожелал мне хорошо провести время в Южной Америке. Я словно вернулся к себе домой.

С тех пор многое изменилось. Мальчишки – чистильщики обуви исчезли. В городе появилось множество новых зданий. Это было особенно заметно в районе доков, где выросли кварталы современных многоэтажных домов, а стоящие у воды старые постройки переоборудовали под дорогие офисы и эксклюзивные апартаменты. Город и вода в реке стали гораздо чище, появились новые парки. Я гулял по знакомым улицам и предавался воспоминаниям. Буэнос-Айрес был и остается городом контрастов. Здесь можно увидеть здания, мало чем отличающиеся от европейских, а также трущобы, наподобие тех, которые встречаются в La Boca – районе, где раньше жили бедняки. В целом город стал краше и, как прежде, бурлил энергией.

Я приехал в страну накануне выборов. На крупнейшей магистрали города, с девятиполосным движением в одном направлении, авеню 9-го Июля, я увидел два огромных портрета Эвиты Перон. Эти портреты висели на двух противоположных торцах огромного, похожего на крепость здания, в котором раньше размещалось Министерство труда, занятости и социальной защиты. Это были два огромных брандмауэра[25], на которых висело изображение Эвиты перед микрофоном. На крыше здания была установлена высокая антенна, и казалось, Эвита произносит речь, которую транслируют по радио и слушает вся страна.

Мы знаем, что эта удивительная женщина сыграла огромную роль в истории страны. Любопытно, но и по сей день Эвита остается настолько популярной, что ее фотографии и плакаты с ее изображением продаются в киосках, в которых можно купить табак, конфеты, газеты и журналы. Несмотря на популярность Эвиты, я так до конца и не смог понять, что именно она сделала для народа Аргентины. Кажется, у каждого аргентинца есть личное мнение по этому поводу, и мнения эти очень сильно расходятся.

За время моего отсутствия качество аргентинских вин значительно улучшилось, и теперь я назвал бы их одними из лучших в мире. Качество аргентинской еды осталось на высочайшем уровне, как и раньше. Думаю, в этой стране самая вкусная еда, и, что особенно занятно, в Аргентине не встретишь такого большого количества толстых людей, как в других странах.

На дорогах появились новые дорожные знаки, светофоры и четко размеченные зебры пешеходных переходов. Теперь пешеходы могут спокойно переходить дорогу, не опасаясь, что их собьет автомобилист. А вот многие поезда нисколько не изменились – они такие же старые, и сиденья в вагонах по-прежнему жесткие. Полтора километра пути по железной дороге стоили около двух пенсов, и я моментально почувствовал знакомое желание двинуться в путь, начать новое бюджетное путешествие и ощутить радость от предстоящих приключений. Однако на этот раз время моего пребывания в стране было ограничено, и я решил исследовать старые, хорошо знакомые места, которые мало изменились. Я ехал на поезде, и вагоны скрипели и вздрагивали, как и раньше. Стук колес звучал для меня, словно музыка. Я подъехал к зданию станции Квилмес в викторианском стиле и подумал: сколько же раз прежде мне случалось делать здесь пересадку. Вокруг станции все немного изменилось, и я засомневался, смогу ли разобраться, как отсюда добраться до колледжа, но потом включился автопилот, и уже через двадцать минут я стоял у ворот школы.

В школе появились новые здания, но в целом все осталось по-прежнему. Я с тоской посмотрел через окно на террасу, на которой в свое время проводил так много времени, и вспомнил выражение глаз Хуана Сальвадора, когда сказал ему о том, что хочу написать о нем книгу.

«Что же ты так долго не приезжал? – казалось, спрашивал он. – Почему же, amigo mio, так долго ко мне не приезжал?»


Я сел в новый двухэтажный автобус (на ветровом стекле которого не было никаких амулетов) и отправился в Сан-Клементе, расположенный в трехстах километрах от столицы. В этом городке располагался Mundo Marino, или «Морской мир», – центр спасения и помощи морским животным и птицам, который меня пригласили посетить. Автобус отправлялся поздно вечером, к концу пути взошло солнце, и длинные тени появились на плоской, как тарелка, поверхности пампы. На сей раз я не стал брать напрокат мотоцикл, хотя, не скрою, во время пребывания в Аргентине бросал завистливые взгляды на проезжающих мимо многочисленных мотоциклистов и стоящие у тротуара двухколесные средства передвижения.

Через пять часов я был уже в центре, где Андреа, внучка Давида Мендеза, создателя центра, устроила мне обзорную экскурсию.

Андреа рассказала, что приблизительно в то же время, когда я нашел на пляже Хуана Сальвадора, ее дед Давид Мендез, пенсионер и владелец расположенного на берегу кемпинга, нашел на пляже несколько пострадавших от нефтяного разлива пингвинов. Точно так же как и я, Мендез начал спасать птиц и отмывать их от нефти.

Давид Мендез отпускал спасенных пингвинов на волю, и постепенно люди в округе стали узнавать о его деятельности и приносить ему пострадавших от нефтяных разливов птиц, которых они находили на берегу. Через некоторое время Мендез начал работать с морскими львами и дельфинами, пострадавшими от нефтяных разливов и других видов загрязнения окружающей среды. В 1979 году Мендез купил четыреста квадратных метров побережья и открыл «Морской мир», или по-испански Mundo Marino, для того, чтобы показать людям результаты своей работы. В настоящее время созданный им центр Mundo Marino является крупнейшим по численности морских животных и птиц аквариумом в Южном полушарии. В то время, когда мой пингвин жил в колледже Св. Георга, я не слышал о деятельности Мендеза, потому что в то время его центр по спасению морских животных и птиц был очень маленьким, а о спасенном мной пингвине было известно только ученикам и сотрудникам школы, поэтому он не слышал обо мне.

В настоящее время сотрудники Mundo Marino накопили большой опыт по спасению разных видов морских животных и птиц от самых разных видов загрязнений. Центр имеет сорокалетний опыт работы. Специалисты центра консультируют и помогают во многих странах мира спасать животных, пострадавших от экологических катастроф. В 1987 году в центре начали вести учет спасенных животных. С тех пор в Mundo Marino спасли более двух с половиной тысяч пингвинов – три четверти этих птиц пострадали от разливов нефти.

Мне разрешили войти в вольер с сотней магелланских пингвинов, которые вели себя точно так же, как и множество тех птиц, которых мне довелось увидеть в Пунта Томбо. Если бы в свое время в зоопарке Буэнос-Айреса были созданы такие же хорошие условия для содержания пингвинов, я бы, не задумываясь, передал им Хуана Сальвадора.

Мне дали ведро с рыбой и разрешили покормить птиц. Я был очень рад представившейся возможности, потому что уже много лет не кормил пингвинов. Воспоминания захлестнули меня, и в горле встал комок. Рыба в ведре оказалась гораздо крупнее той, какую я обычно покупал для Хуана Сальвадора. Я взял рыбину за хвост и протянул руку к одному из пингвинов, но птица не взяла еду из моих рук. Оказалось, в центре разработан особый способ кормежки, который мне показал один из сотрудников. Надо взять голову пингвина, закрыть ему ладонью глаза, а большой и указательный пальцы соединить у него под клювом. Тогда птица начнет щелкать клювом и схватит рыбину. Мне этот способ кормления показался излишне сложным. Гораздо проще и быстрее кормить пингвина так, как я поступал с Хуаном Сальвадором, и я поинтересовался у сотрудников, почему они пользуются именно этим способом.

Один из сотрудников стал объяснять мне, что всех новых пингвинов приходится кормить насильно (я столкнулся с этой проблемой сразу же после того, как спас пингвина), прежде чем они привыкнут и начнут брать еду из рук. Я слушал этот рассказ, рассматривал пингвинов и заметил одну птицу, не похожую на остальных. Все прочие пингвины имели черно-белое оперенье, а у этого были ярко-оранжевые брови, окантовка вокруг глаз и клюв. Это был северный хохлатый пингвин, которого еще называют «рокхоппер» (от англ. Rockhopper – «скалолаз»), потому что представители этого вида любят лазать по скалам. Неожиданно эта птица пробилась сквозь толпу пингвинов, подошла ко мне и остановилась прямо у моих ног, словно хотела что-то сказать. Пингвин запрыгнул на лежащий рядом камень и озорно посмотрел мне в глаза, словно приглашая почесать ему животик. Я наклонился и почесал его животик. Пингвин точно так же, как Хуан Сальвадор, смотрел мне в глаза и прижимался головой к моим пальцам.

Я поинтересовался судьбой этого пингвина, и мне сообщили, что среди группы спасенных птиц это был единственный представитель данного вида пингвинов. Он еще не окончательно оправился, но в любом случае его нельзя отпускать на волю, потому что выпускают пингвинов на волю только парами.

– Одинокий пингвин просто не захочет уйти на свободу, даже если его будут отпускать, – объяснили мне. – В этом смысле пингвины ничуть не отличаются от морских львов. Если у животного нет пары, то оно отказывается уходить на свободу.

Я был совершенно сражен этой неожиданной новостью. Я много лет ломал себе голову над вопросом, почему Хуан Сальвадор отказался покидать меня в Пунта-дель-Эсте, и вот только сейчас получил ответ. Оказывается, все дело было вовсе не в том, что у пингвина исчез водоотталкивающий слой, – объяснение кроется в психологии поведения птиц. Я широко улыбнулся. Наконец-то найден ответ на последний вопрос, и все встало на свои места. Как причудливо складывается жизнь! Если бы я тогда не увидел одинокого пингвина, то никогда бы так и не получил ответа на свой вопрос. Этот северный хохлатый пингвин будет жить в центре до тех пор, пока здесь не появится пингвин его вида, и только после этого птиц можно будет отпустить на волю.

В то время, когда мы жили с моим дорогим другом Хуаном Сальвадором, я был убежден, что самыми красивыми представителями семейства пингвиновых являются магелланские пингвины. Тогда я думал, что северные хохлатые пингвины с их яркими, похожими на ирокезы панков прическами слишком раскрашенные и театральные и представляют собой своеобразную артистическую, богемную и слегка скандальную часть отряда пингвинов. Однако, глядя на пингвина и поглаживая его животик, я понял, что строил свои суждения, основываясь исключительно на внешнем виде. Пингвин потерся головой о мою руку и потом взглянул на меня сначала одним, а потом другим глазом, совсем как Хуан Сальвадор в свое время. Я разглядывал его яркое оперение, перья, лапы и смотрел в его, казалось, бездонные глаза. Его внешний вид и поведение очаровали меня.

И в тот момент я совершенно четко понял, что если бы у меня была с собой авоська и мне представилась бы возможность, то, ни секунды не колеблясь, я начал бы новое захватывающее путешествие по Южной Америке вместе с этим обворожительным пингвином!

Словарь испанских слов и выражений

Aguinaldo – бонус

aliscafo – катер на подводных крыльях

asado – барбекю


Bajo – низина, местность в пойме реки

basta – хватит

bombachas – ковбойские штаны

brasileños – похитители скота


Colectivo – автобус

compañeros – товарищи, друзья

Cumpleaños Feliz – песня «С днем рождения тебя!». Когда вы хотите поздравить человека с днем рождения, следует говорить «Feliz Cumpleaños», а Cumpleaños Feliz – это песня «С днем рождения тебя!».


Descamisados — «безрубашечники», трудовой люд


Facón – нож гаучо


Heilo – лед

hola – привет


Madre de Dios – Матерь Божья

magnifico – замечательно, прекрасно

mate – аргентинский травяной чай

mestizo – метис, потомок межрасовых браков, чаще всего между белыми европейцами и индейцами

momentito – секундочку

mozo – официант

muchísimas gracias – большое спасибо


Ñandú – южноамериканский страус, нанду


Paleta – аргентинский вариант игры в сквош


Quebracho – квебрахо, порода дерева с очень твердой древесиной

¿Quétal? – Как дела?


Salud – привет, будьте здоровы

subte – метро

subterráneo – подземка

Благодарности

За поддержку и помощь в написании книги о пингвине Хуане Сальвадоре я многим обязан целому ряду людей. Благодарю Джессику Леке из издательства Penguin Random House, она всеми силами поддерживала мое начинание; Лауру Ворнер, которая «нашла» нас и моего редактора Карен Уитлок. Я очень признателен этим высочайшим знатокам своего дела. Я признателен Майку Тейту из The Times, пишущему человеку и моему близкому другу. Я благодарен своей матери за то, что она бережно сохранила для меня все вещи, присланные из Аргентины, а также моим замечательным жене и детям, без поддержки которых я никогда не взялся бы за перо. Спасибо вам всем.

Примечания

1

Имеется в виду Эдуард VII (англ. Edward VII) – король Великобритании и Ирландии, император Индии, правивший в 1901–1910 гг. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Terra Incognita – лат. Неизвестная земля. – Примеч. ред.

3

Частная школа, директор которой является членом существующей с 1869 г. Ассоциации директоров (англ. Headmasters’ Conference).

4

Хуан Доминго Перон (исп. Juan Domingo Perón, 1895–1974) – аргентинский военный и государственный деятель, президент Аргентины в период 1946–1955 и 1973–1974 гг.

5

Игуасу (исп. Iguazú) – комплекс из 275 водопадов на реке Игуасу, расположенный на границе Бразилии (штат Парана) и Аргентины (провинция Мисьонес).

6

В переводе с латыни буквально: «лопатка».

7

Повесть-притча (англ. Jonathan Livingston Seagull) Ричарда Баха посвящена чайке, учившейся жизни и искусству полета.

8

Арчибальд Хэддок (англ. Archibald Haddock) – персонаж серии комиксов «Приключения Тинтина» бельгийского художника Эрже, капитан корабля дальнего плавания, лучший друг главного героя Тинтина.

9

Руководитель профсоюзной ячейки.

10

Авеню 9-го Июля (исп. 9 de Julio Avenue) находится в центре Буэнос-Айреса. Длина авеню составляет один километр, а ширина – 110 метров. – Примеч. ред.

11

Мальвинские, они же Фолклендские острова.

12

Фрэнсис Дрейк (англ. Francis Drake, ок. 1540–1596) – английский мореплаватель, корсар и вице-адмирал. Однажды захватил на Панамском перешейке испанский «Серебряный караван», который перевозил около 30 тонн серебра.

13

Правила маркиза Куинсберри, состоящие из 12 пунктов, были разработаны для любительского чемпионата по боксу в 1867 г.

14

Перевод А. Коряковцева.

15

В переводе с англ. – «желтый».

16

Монтонерос (исп. Montoneros, или Movimiento Peronista Montonero) – аргентинская левоперонистская городская партизанская организация, созданная в 1960-х гг. и проводившая вооруженную борьбу против диктаторских режимов в Аргентине.

17

Детская забава, когда дети по команде бросаются занимать стулья, которых на один меньше, чем игроков.

18

Корнуолл (англ. Cornwall) – полуостров на юго-западе Англии.

19

Лонг-Айленд (англ. Long Island) – низменный остров в Атлантическом океане вблизи устья реки Гудзон на северо-востоке США.

20

Мартин Фьерро (исп. Martin Fierro) – герой эпической поэмы «Гаучо Мартин Фьерро», написанной аргентинцем Хосе Эрнандесом.

21

Перевод М. Донского. – Примеч. ред.

22

Бар-мицва – термин, применяющийся в иудаизме для описания достижения религиозного совершеннолетия еврейским мальчиком (с 13 лет) или девочкой (с 12 лет). – Примеч. ред.

23

Перевод В. Прохожего.

24

Перевод И. Гриншпуна.

25

Брандмауэр – стена из огнеупорного материала, разделяющая смежные строения или части одного строения в противопожарных целях. – Примеч. ред.


Купить книгу "С пингвином в рюкзаке. Путешествие по Южной Америке с другом, который научил меня жить" Митчелл Том

home | my bookshelf | | С пингвином в рюкзаке. Путешествие по Южной Америке с другом, который научил меня жить |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу