Book: Вторая мировая война. Ад на земле



Вторая мировая война. Ад на земле

Макс Хейстингс

Вторая мировая война. Ад на земле

Купить книгу "Вторая мировая война. Ад на земле" Хейстингс Макс

Переводчик Любовь Сумм

Редактор Артур Кляницкий

Руководитель проекта Ирина Серёгина

Корректоры Елена Аксёнова, Маргарита Савина, Мария Миловидова

Сверка цитат Александр Кляницкий

Компьютерная верстка Андрей Фоминов

Дизайнер обложки Ольга Сидоренко

Фото на обложке East News, ИТАР-ТАСС


© Max Hastings, 2011

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2015

* * *

Майклу Сиссонсу, великолепному агенту на протяжении тридцати лет, советчику и другу


Предисловие

Эта книга пытается рассказать о войне с точки зрения не государства, а человека. Мужчины и женщины множества стран мучительно искали слова, чтобы описать случившееся с ними в пору Второй мировой войны, ибо это не укладывалось ни в какой их прежний опыт. Многие прибегали к клише «ад разверзся». Поскольку эта фраза постоянно встречается в рассказах очевидцев о сражениях, воздушных налетах, резне, гибели на тонущем корабле, следующие поколения порой пожимают плечами: мол, банальность. Но эти слова точно передают суть случившегося с сотнями миллионов людей, вырванных из привычного, упорядоченного существования. Их тревоги и мучения длились годами, по меньшей мере для 60 млн человек тяжкие испытания закончились смертью. Ежедневно с сентября 1939 г. по август 1945 г. в охватившем всю планету сражении погибало в среднем 27 000 человек. Многие уцелевшие обнаружили, что позиция, которую они заняли в этом конфликте, определила их положение в обществе до конца жизни – кому-то во благо, кому-то во вред. Воины-победители были окружены ореолом славы и смогли сделать карьеру в правительстве или бизнесе. Но и через 30 лет после победы у стойки бара в лондонском клубе ветеран гвардии мог отпустить замечание насчет известного политика-консерватора: «Смит парень неплохой, да жаль, с передовой дезертировал». Голландская девочка в 1950-е гг. подмечала, как ее родители сортируют соседей в зависимости от их поведения в пору немецкой оккупации.

Английские и американские солдаты были потрясены тяготами и потерями 1944/45 г. на северо-западе Европы: кампания затянулась на 11 месяцев. Но русские воевали с немцами без малого четыре года в гораздо более страшных условиях и несли значительно более тяжелые потери[1]. Некоторые народы, практически не принимавшие участия в боевых действиях, тем не менее понесли бо́льшие потери, чем западные союзники: оккупированный японцами Китай с 1937 по 1945 г. недосчитался по меньшей мере 15 млн человек; Югославия, где к оккупации присоединилась гражданская война, похоронила более миллиона. Многие люди стали свидетелями сцен, которые прежде являлись художникам Возрождения картинами ада, где терзаются грешники: разорванные на части тела, клочья плоти и осколки костей; разрушенные в щебень и прах города; государства, распавшиеся в анархии на отдельные человеческие частицы. Почти все, что цивилизованные люди в мирную пору принимают как должное, было сметено этим ураганом, и прежде всего уверенность, что современному человеку, законопослушному гражданину, не грозит насилие.

Невозможно вместить в один том все события этой войны, крупнейшего потрясения в нашей истории. Поскольку я уже посвятил восемь книг отдельным событиям Второй мировой, на этот раз я старался не повторять ни те примеры, ни анализ крупных операций. Например, поскольку в «Немезиде» (Nemesis) отдельная глава посвящена атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, казалось лишним возвращаться к своим же прежним рассуждениям. Эта книга выстроена в хронологическом порядке, я старался нарисовать «общую картину», контекст событий, чтобы читатель мог себе представить в целом, что происходило с 1939 по 1945 г. Основной же своей задачей я считаю показать, как отразился этот конфликт на жизни обычных людей из разных стран – и активных, и пассивных участников событий. Впрочем, грань между активным и пассивным участием быстро стиралась. К примеру, на какой счет занести женщину из Гамбурга, пламенно поддерживавшую Гитлера и погибшую в июле 1943 г. под бомбами союзников: была ли она соучастницей преступлений наци или невинной жертвой войны?

Поскольку меня в первую очередь интересовали судьбы людей, я опускал, где это было возможно без нарушения связности повествования, названия и номера подразделений и описания маневров. Даже карты в этой книге скорее «импрессионистские», чем научные, и на фотографиях представлены обычные люди, а не полководцы. Я хотел создать некий обобщенный портрет войны, а в «стратегических» разделах описать те события, которым мало внимания уделил в других книгах и о которых следовало бы сказать больше: например, я подробно останавливаюсь на политических поисках Индии, сократив разговор о других вопросах, которые давно уже исследованы и исчерпаны, – таких как Пёрл-Харбор и битва за Нормандию.

Геноцид евреев представляет собой наиболее последовательное воплощение нацистской идеологии. Я писал в «Армагеддоне» (Armageddon) о мучениях заключенных концлагерей, поэтому сейчас постарался разобрать историю холокоста с точки зрения проводимой Гитлером политики. Слишком часто приходится слышать на Западе мнение, будто вся война была ради евреев или даже из-за евреев, и необходимо опровергнуть это заблуждение. Хотя Гитлер и его приспешники валили на евреев вину за все европейские неурядицы и несчастия Третьего рейха, на самом деле Германия боролась с союзниками за безраздельное господство в Северном полушарии. Страдания еврейского народа под властью нацистов оставались почти незаметными для Черчилля и Рузвельта, не говоря уж о Сталине. В итоге оказалось, что каждый седьмой погибший от рук нацистов, каждая десятая жертва войны – еврей. Но в ту пору преследования евреев казались союзникам лишь сопутствующими потерями, и русские до сих пор относятся к холокосту именно так. Уже в пору войны те евреи, которые понимали весь ужас происходящего, были возмущены таким равнодушием Запада к судьбе их единоверцев, и это неугасимое негодование мощно проявилось в послевоенной политике. Однако нужно понимать, что в период с 1939 по 1945 г. союзников гораздо больше беспокоила угроза, которую действия оси представляли для их собственных государств, хотя Черчилль и умел облагородить эти политические задачи и вдохновить своих людей.

Нужно понимать: и войну, и любые другие глобальные события люди способны воспринимать лишь с точки зрения собственных обстоятельств. И если объективно, на основании статистики, мы могли бы доказать, что такие-то личности страдали отнюдь не так ужасно, как их современники в иной части мира, для самих пострадавших эти цифры – ничто. Кто бы посмел утешать английского или американского солдата под минометным обстрелом, среди трупов товарищей, примерами гораздо более тяжких испытаний русских воинов? Изголодавшийся француз или даже английская домохозяйка, не знающая, как разнообразить скудный и скучный рацион, приняла бы за обиду назидательный рассказ о том, как в осажденном Ленинграде люди поедают друг друга или как в не дождавшейся урожая Западной Бенгалии продают в рабство дочерей. И мало кого из перенесших блиц в Лондоне 1940/41 г. утешила бы мысль, что японцам предстоят гораздо большие потери в результате американских бомбежек, беспрецедентные разрушения городов. Право и обязанность историка – выстроить те справедливые пропорции, которые скрыты от непосредственного участника событий. Почти все, кто жил в те времена, так или иначе пострадали от войны, и основным сюжетом книги как раз и стали различные виды и масштабы этого страшного опыта. Но мысль, что другим людям приходится хуже, чем тебе, не так уж укрепляет стоицизм. Иные аспекты военной жизни затрагивали всех или почти всех: страх, горе, призыв на военную службу и принудительные работы. Множество молодых людей отправлялись навстречу новому существованию, бесконечно далекому от того, какое они сами бы для себя выбрали: кто служить с оружием в руках, кто надрываться от непосильного физического труда, многих попросту превращали в рабов. Еще одно трагическое и повсеместно распространенное явление: проституция. Ему можно было бы посвятить отдельную книгу.

Война спровоцировала массовые миграции, отчасти упорядоченные – так, половина населения Великобритании эвакуировалась или переехала в поисках работы; американцы также отправлялись на военные заводы и в доки в далекие от их дома штаты. Но миллионы и миллионы людей были насильственно вырваны из привычной обстановки и прошли через чудовищные мучения, которые многим стоили жизни. «Странные времена, – записывала 22 апреля 1945 г. оставшаяся безымянной жительница Берлина, автор одного из самых впечатляющих дневников войны. – Мы непосредственно соприкасаемся с историей, с тем, что должно стать сюжетом еще не написанных книг и неспетых песен. Но с такого близкого расстояния история пугает. Сплошные тяготы и страхи. Завтра пойду рвать крапиву и собирать уголь».

Боевой опыт – тоже разный в зависимости от страны и даже от рода войск. В армии наибольшему риску и тяжелым испытаниям подвергались пехотинцы, а миллионы, служившие в тыловых частях, оставались в сравнительной безопасности. В американской армии процент невозвратных потерь составил ровно пять человек на тысячу мобилизованных; для подавляющего большинства служба в армии оказалась не опаснее «гражданки». За годы войны 17 000 американских раненых лишились конечностей, но за этот же период без ног или без рук в результате несчастных случаев осталось 100 000 американских рабочих. Конечно, в пору поражений сражаться было и тягостнее, и опаснее, чем в пору побед; у тех солдат союзников, которые вступили в строй лишь в 1944-м или даже в 1945 г., по статистике, шансы на выживание оказались гораздо выше, чем у летчиков или экипажей подводных лодок, защищавших западные страны в первые грозные годы.

В своей книге я старался воссоздать историю войны «снизу», усилить голоса «маленьких людей», а не знаменитостей. О полководцах Второй мировой я достаточно написал в других трудах. Дневники и письма раскрывают нам, что люди делали или что делали с ними, однако редко передают их мысли и чувства – это материя ускользающая, но тем более интересная. Очевидное объяснение: авторы писем, солдаты, были молоды, незрелы, они переживали крайнюю степень возбуждения, ужаса, опасности, однако очень немногим хватало душевных сил на размышление: непосредственное окружение, сиюминутные желания и потребности поглощали все внимание.

И лишь горстка людей – руководители государств, верховные военачальники – видела что-то за пределами своей линии обзора. Гражданские лица существовали в плотном тумане пропаганды и общей неопределенности, и едва ли этот туман так уж качественно отличался в Британии или США от Германии или России. Сражавшиеся на передовой могли судить об успехах своей стороны и противника, главным образом подсчитывая убыль товарищей и проверяя, вперед движется их часть или назад. Но и эти показатели порой подводили: батальон, в котором служил Эрик Диллер, во время Филиппинской кампании был отрезан от основных сил и 17 дней сражался в окружении, однако солдат так и не понял, что за катастрофа грозила ему и его товарищам, и лишь после войны это объяснил ему бывший командир.

Даже те, кто имел доступ к военным тайнам, обладали только фрагментами огромной мозаики. Например, Рой Дженкинс, впоследствии член британского правительства, тогда занимался расшифровкой немецких сигналов. Он и его коллеги понимали важность и срочность своей работы, однако, что бы нам ни показывали задним числом в шпионских кинофильмах, сотрудникам Блетчли-парка никто не докладывал о результатах и последствиях их трудов. На другой стороне ограничения доступа к информации действовали, что неудивительно, еще более жестко. В январе 1942 г. Гитлер пришел к выводу, что в Берлине слишком много людей слишком много знают, и постановил, что даже офицеры абвера должны получать информацию, только необходимую для их работы. Им запрещалось слушать вражеские радиопередачи – серьезное неудобство для разведслужбы.

Огромный интерес лично для меня представляет сложный комплекс лояльностей и симпатий, складывавшийся в разных частях мира. В англичанах и американцах прочно укоренена вера в то, что наши родители и деды сражались «за справедливость», и мы забываем, что многие другие народы воспринимали противостояние отнюдь не столь однозначно. Жители колоний, в особенности 400 млн индийцев, не видели особого смысла бороться против оси, если и после победы над этим врагом они останутся в подчинении у Великобритании. Многие французы доблестно сражались против западных союзников. В Югославии враждующие партии были поглощены задачей истреблять друг друга и гораздо меньше служили интересам союзников или оси. Многие подданные Сталина воспользовались немецким нашествием для того, чтобы выступить с оружием в руках против ненавистного кремлевского режима. Все эти оговорки никак не умаляют права союзников на заслуженную и выстраданную победу, но нужно понимать, что даже Черчилль и Рузвельт не всюду задавали тон.

Имеет, вероятно, смысл сказать несколько слов о том, как складывалась эта книга. Сначала я перечитал Герхарда Вайнберга «Мир на войне» (A World at Arms) и «Тотальную войну» (Total War) Питера Калвокоресси, Гая Уинта и Джона Причарда – две лучшие, на мой взгляд, монографии, посвященные Второй мировой. Затем я набросал план повествования, выстроив в хронологической последовательности основные события, и нарастил на скелет плоть – рассказы очевидцев и собственные размышления. Написав черновик, я обратился к другим известным историкам, перечитал Ричарда Овери «Почему союзники победили» (Why the Allies Won), Аллана Миллета и Уильямсона Мюррея «В этой войне нужна победа» (There’s a War to be Won) и Майкла Берли «Моральное противостояние» (Moral Combat) и пересмотрел некоторые мои комментарии и выводы в свете этих новейших работ.

По возможности я предпочитал малоизвестные свидетельства тем, которые давно и заслуженно обрели популярность – так, я не включил в текст воспоминания Ричарда Хиллари «Последний враг» (The Last Enemy) и Джорджа Макдональда Фрейзера «На безопасных квартирах» (Quartered Safe out Here). Исследователь и переводчик Люба Виноградова, помогавшая мне с русскими материалами на протяжении более десяти лет, подобрала новые личные свидетельства, письма и дневники для этой книги. Серена Сиссонс перевела сотни страниц из итальянских мемуаров и дневников: мне казалось, что в англоязычной литературе недостаточно представлена судьба страны при Муссолини. Я рылся в неопубликованных польских рукописях в архивах Военного музея войны и лондонского Института Сикорского. В очередной раз меня выручила доктор Тами Биддл из Военного колледжа армии США в Карлайле (Пенсильвания), щедро поделившись со мной своими документальными находками и мыслями. Многие друзья, в том числе профессор Майкл Ховард, доктор Уильямсон Мюррей и Дон Берри, прочли черновой вариант книги и внесли множество ценных поправок, предложений и советов. Старейшина историков британского флота, оксфордский профессор Николас Роджер, прочел и прокомментировал главу о морских сражениях, в которых участвовали англичане, и это пошло моему тексту весьма на пользу. Ричард Фрэнк, известный американский историк, специализирующийся на Тихоокеанском регионе, обнаружил в моем черновике изрядное количество серьезных ошибок, за что я ему глубоко благодарен. Разумеется, никто из этих консультантов и первых читателей не несет ответственность ни за мои недочеты, ни за мои мнения.

Когда историк берется писать о войне спустя без малого семь десятилетий после ее окончания, он может надеяться в лучшем случае передать свой личный взгляд, но никак не воссоздать точную и всеохватывающую картину величайшего и ужаснейшего события, которое и поныне внушает исследователям страх и трепет и смиренное чувство благодарности за то, что мы от подобного избавлены. В 1920 г., когда полковник Чарльз Репингтон, военный корреспондент Daily Telegraph, опубликовал ставшую бестселлером повесть о только что завершившемся конфликте, многие сочли зловещим и бестактным название «Первая мировая война», ведь оно предполагало дальнейшую нумерацию. Назвать эту книгу «Последняя мировая война» значило бы искушать судьбу, хотя по крайней мере есть безусловная уверенность в том, что никогда более миллионы вооруженных людей не сойдутся в сражениях на полях Европы, как это было в 1939–1945 гг. Конфликты грядущего будут проходить в ином формате, и я позволю себе, не будучи оптимистом, все же предположить, что они будут не столь ужасны.

Макс ХейстингсЧилтон Фолиат (Беркшир) и Камоги (Кения), июнь 2011 г.


1. Преданная Польша

Хотя Адольф Гитлер был решительно настроен на войну, вторжение в Польшу в 1939 г. не предвещало с неизбежностью глобальный конфликт – не более чем убийство австрийского эрцгерцога Фердинанда в 1914 г. У Британии и Франции недоставало и воли, и ресурсов, чтобы на деле добиться выполнения гарантий безопасности, предоставленных в свое время полякам. Эти страны объявили Германии войну, однако то была пустая жестикуляция, и даже среди противников нацизма многие считали эту декларацию глупой, ибо ее невозможно было осуществить на деле. Для всех, кто вступил в эту войну на стороне поляков, за исключением самих поляков, события разворачивались чрезвычайно медленно, и лишь на третьем году тотальная смерть и разрушение достигли пика и бушевали вплоть до 1945 г. Даже Третий рейх поначалу не был готов к борьбе не на жизнь, а на смерть между самыми могущественными государствами мира.

Летом 1939 г. огромный интерес в Польше вызвал роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» – повесть о Гражданской войне и гибели старого уклада на американском Юге. «Мне эта книга показалась пророческой»1, – писала одна из польских читательниц Рула Лангер. Ее соотечественники ощущали неотвратимо надвигавшееся столкновение с Германией: Гитлер откровенно заявлял о своем намерении захватить Польшу. Поляки, неистовые патриоты, реагировали на эту угрозу так же, как обреченные на гибель юные конфедераты образца 1861 г. «Как все мы, я верил в хеппи-энд, – вспоминал бывший летчик-истребитель. – Мы хотели сражаться, нас возбуждала мысль о борьбе, чем раньше, тем лучше. Мы не верили, что с нами может случиться настоящая беда»2. Когда лейтенант запаса Ян Карский (ему предстояло служить в артиллерии) получил 24 августа мобилизационное предписание, сестра отсоветовала ему брать с собой теплую одежду. «Ты же не в Сибирь отправляешься, – заметила она. – Месяца не пройдет, как ты снова явишься к нам»3.

Поляки дали волю своей безудержной склонности к фантазии и хвастовству. Они весело болтали в кафе и барах Варшавы – города, чья барочная красота и два десятка театров позволили полякам провозгласить свою столицу Парижем Восточной Европы. Репортер The New York Times писал: «Послушать, о чем тут люди болтают, вообразишь, что великая индустриальная держава не Германия, а Польша»4. Министр иностранных дел Италии и по совместительству зять Муссолини граф Галеаццо Чиано предупреждал польского посла в Риме, что, воспротивившись территориальным претензиям Гитлера, его страна обречет себя на борьбу в одиночестве и «вскоре превратится в груду развалин»5. Посол напрямую не спорил, но выразил расплывчатую надежду на «какой-нибудь счастливый случай», который добавит его стране сил. В Британии принадлежавшие лорду Бивербруку газеты осуждали польский гонор перед лицом гитлеровской угрозы как «провокационный».

Тридцатимиллионный народ, в составе которого насчитывалось без малого миллион этнических немцев, 5 млн украинцев и 3 млн евреев, прожил в границах, установленных Версальским договором, всего 20 лет. В 1919–1921 гг. Польше пришлось отражать большевистский поход, чтобы утвердить свою независимость после полуторавекового владычества России. К 1939 г. в стране установилось правление военной хунты. В оправдание режима историк Норман Дэвис пишет: «Трудности и несправедливость в Польше, конечно, отмечались, но не было массового голода и массовых убийств, как в России, не применялись бесчеловечные методы фашизма или сталинизма»6. Наиболее уродливым проявлением польского национализма стал антисемитизм, выразившийся в том числе в процентной норме для поступавших в университет евреев. С точки зрения как Берлина, так и Москвы Польша возникла в результате навязанного Антантой передела мира и не имела ни малейшего права на существование. В секретном протоколе к Пакту Молотова – Риббентропа, подписанному 23 августа 1939 г., Гитлер и Сталин договорились разделить Польшу и уничтожить ее суверенитет. Поляки же, хотя и считали Россию своим историческим врагом, понятия не имели об этих планах Советского Союза и беспокоились только о германской угрозе. Они понимали, что плохо экипированная польская армия не сможет противостоять вермахту, и возлагали все надежды на поддержку англичан и французов: второй фронт на Западе расколол бы силы немцев. «Учитывая безнадежное военное положение Польши, – писал посол этой страны в Лондоне граф Эдвард Рачинский, – я прежде всего хотел убедиться, что мы не окажемся вовлечены в войну с Германией, не обеспечив себе неотложную помощь союзников»7.

В марте 1939 г. Британия и Франция предоставили гарантии, которые затем были оформлены как союзнический договор: если Германия нападет на Польшу, они вступят в войну. Если эта беда случится, сулила военному руководству Варшавы Франция, французская армия будет мобилизована и не позднее чем через тринадцать дней атакует гитлеровскую линию Зигфрида. Британия, со своей стороны, обещала сразу же начать бомбардировку Германии. С удивительным цинизмом давались подобные обещания, ведь ни та, ни другая страна не собиралась выполнять свои обязательства: им хотелось лишь отпугнуть Гитлера, а не помогать на деле Польше. То были телодвижения безо всякой реальной сути, но поляки хотели им верить.

Пусть Сталин и не участвовал в военных акциях Гитлера, подписанная в Москве сделка с Берлином позволила и Советскому Союзу извлечь выгоду из нацистской агрессии. С 23 августа мир наблюдал, как Третий рейх и СССР действуют заодно – два близнеца, два лика тоталитаризма. Поскольку, когда глобальное противостояние в 1945 г. завершилось, Россия находилась в лагере союзников, некоторые историки приняли послевоенную советскую концепцию, согласно которой до 1941 г. СССР оставался нейтральной державой. Это неверно. Сталин боялся Гитлера и понимал, что рано или поздно столкновения с ним не избежать, но в 1939 г. он принял историческое решение поддержать германскую агрессию в обмен на предложенное нацистами расширение территории Советского Союза. Какие бы извинения ни изобретал впоследствии советский руководитель, пусть его войска никогда не сражались бок о бок с вермахтом, советско-германский договор положил начало сотрудничеству, которое продолжалось, пока Гитлер не обнаружил своих истинных намерений, приступив к операции Barbarossa.

Подписанное в Москве соглашение о ненападении и последовавший за ним 28 сентября Договор о дружбе и границах обязывали двух тиранов поддерживать амбиции друг друга и отказаться от взаимной вражды, чтобы направить свою агрессию в иное русло. Сталин поощрял экспансию Гитлера на Запад и снабжал Германию необходимыми ресурсами: нефтью, зерном, рудой. Нацисты (тая обман) предоставили Советскому Союзу свободу действий на Востоке: гитлеровский союзник рассчитывал заполучить восточную часть Финляндии, государства Прибалтики и свою долю в расчлененном трупе Польши.

Гитлер планировал начало Второй мировой войны на 26 августа, выждав лишь три дня после подписания пакта, но 25 августа, распорядившись продолжать мобилизацию, он все же отложил вторжение в Польшу, поскольку, во-первых, к своему огорчению, убедился, что Муссолини не готов сразу же поддержать его, а во-вторых, по дипломатическим каналам пришло предостережение: Британия и Франция готовы выполнить свои обещания и заступиться за Польшу. Три миллиона человек, 400 000 лошадей, 200 000 машин и 5000 поездов уже направлялись к польской границе, пока Берлин, Лондон и Париж еще вели последние, бесполезные переговоры. Наконец, 30 августа Гитлер отдал приказ атаковать. На следующий день в 20:00 занавес взвился над первым, достаточно грубым актом пьесы. Штурмбаннфюрер Альфред Науйокс из немецкой службы безопасности возглавил постановочное нападение на немецкую радиостанцию в Глейвице (Верхняя Силезия). В составе группы были одетые в польскую форму немцы и с дюжину приговоренных к казни уголовников, пренебрежительно именуемых «консервами». Прозвучали выстрелы, по радио были провозглашены лозунги «польских патриотов», а затем нападавшие отступили, оставив «консервы» – их, одетых в польскую форму, расстреляли эсэсовские автоматчики и продемонстрировали окровавленные трупы иностранным корреспондентам в доказательство польской агрессии.

1 сентября в 02:00 Первый конный полк вермахта в числе многих других был разбужен на бивуаке зовом трубы (некоторые германские соединения и многие польские в ту пору еще сражались верхом). Взнуздали коней, всадники вскочили в седло и двинулись к передовой посреди грохочущих колонн танков, грузовиков и пушек. Прозвучал приказ: «Расчехлить ружья! Заряжай! Взвести курки!» В 04:40 пушки старого германского боевого корабля Schleswig-Holstein, стоявшего на якоре в порту Данцига (то был «визит доброй воли»), открыли огонь по польской крепости Вестерплатте. Часом позже немецкие солдаты свалили пограничные шлагбаумы на западной границе Польши, открыв передовым частям армии вторжения путь в Польшу. Один из военачальников, генерал Хайнц Гудериан, вскоре проехал мимо родового поместья своей семьи в Хелмно (Кульм), где вырос и он сам (до Версальского договора эта территория принадлежала Германии). Вильгельм Пруллер выразил обуявший германскую армию восторг: «Какое дивное чувство – быть теперь немцем! Мы перешли границу. Германия, Германия превыше всего! Немецкий вермахт на марше. Куда ни глянь – вперед, назад, вправо или влево – повсюду моторизованный вермахт!»8

Западные союзники тешили себя мыслью, что Польша обладает четвертой по величине армией в Европе, и рассчитывали на затяжные сражения. Поляки могли выставить 1,3 млн бойцов против 1,5 млн немцев, на каждой стороне сражалось по 37 дивизий. Однако вермахт был намного лучше укомплектован: только бронемашин у него имелось 3600 против 750 польских, 1929 современных самолетов, а у поляков 900 морально устаревших. С марта в Польше начался призыв резервистов, но от полномасштабной мобилизации правительство воздерживалось по просьбе англичан и французов: мол, не следует провоцировать Гитлера. Нападение 1 сентября застало страну врасплох. Польский дипломат так описывал настроения в Польше: «Всех объединяло желание сопротивляться, но не прозвучало ясной идеи, какого рода может быть это сопротивление, разве что болтали о надобности в добровольцах – “живых торпедах”»9.

Эфраим Блейхман, шестнадцатилетний еврей из Каменки, в числе тысяч других местных жителей слушал на городской площади речь мэра: «Мы спели гимн, провозглашавший, что Польша еще не погибла, и другую песню – о том, что немцы не плюнут нам в лицо»10. Петр Тарчинский, двадцатишестилетний заводской служащий, перед мобилизацией тяжело заболел. Он еще не вполне оправился, но, когда сообщил об этом командующему артиллерийской батареей, к которой был приписан, полковник ответил пламенной патриотической речью «и сказал мне, что, как только я сяду в седло, я непременно почувствую себя намного лучше»11. Оружия не хватало, Тарчинский винтовки не получил, зато ему выдали строевого коня – здоровенного жеребца по кличке Вояк.

Инструктор ВВС Витольд Урбанович проводил учебный полет в небе над Демблином, как вдруг, к его ужасу, в крыльях самолета появились дыры. Он поспешно приземлился. Товарищ подбежал к нему, восклицая: «Витольд, ты жив? Тебя не задели?» «Что за чертовщина творится?» – спросил Урбанович, и приятель посоветовал ему: «Сходи в церковь и поставь свечку. Тебя только что атаковал “Мессер”!»12 Беззащитность польских воздушных границ была совершенно очевидна. Пилот-истребитель Францишек Корницкий участвовал в боях дважды – 1 и 2 сентября. В первый раз он погнался за немецким самолетом, но тот легко ушел от преследования, во второй раз заклинило пулеметы, Корницкий отвернул, поправил пулеметную ленту и хотел снова вступить в бой, но на крутом вираже удерживавший пилота в открытом кокпите ремень безопасности отстегнулся, летчик вывалился и поневоле вынужден был спуститься с парашютом13.

В 17:00 у деревни Кроянты польский отряд уланов получил приказ атаковать противника, чтобы прикрыть отступление пехоты. Уланы построились и обнажили сабли. Адъютант, капитан Годлевский, посоветовал хотя бы идти в бой пешими, но командир, полковник Масталеж, отвечал сквозь стиснутые зубы: «Молодой человек, я сумею исполнить неисполнимый приказ!» Пригнувшись к шеям своих коней, 250 всадников помчались через открытое поле. Немецкая пехота поспешно отступила с их пути, но за рядами пехоты стояли бронемашины, откуда по уланам открыли пулеметный огонь. Лошади десятками валились наземь, другие кинулись в сторону, лишившись всадников. Через несколько минут половина кавалеристов погибла, в том числе и полковник Масталеж. Уцелевшие улепетывали во весь дух – беспомощный пережиток ушедшей эпохи.

Генеральный штаб Франции советовал полякам сконцентрировать все силы позади трех крупных рек в глубине страны, но польское правительство непременно желало оборонять всю 1400-километровую границу с Германией, отчасти и потому, что на западе находились почти все заводы. Таким образом, на дивизию средней численностью около 15 000 человек возлагалась обязанность держать фронт длиной 30 км, в то время как сил у них хватало едва на 5–6 км. Немецкие войска хлынули в страну одновременно с севера, юга и запада, сметая неэффективную оборону, разрывая связи между отдельными частями поляков. Немецкий воздушный флот поддерживал с неба продвижение танков, успевая обрушить сокрушительные бомбовые удары на Варшаву, Лодзь, Демблин и Сандомир.

Поляки, военные и гражданские погибали под не различающими чина и звания бомбами. Поначалу мало кто вполне сознавал опасность. После первого налета Виргилия, американская супруга польского аристократа князя Павла Сапеги, подбадривала домочадцев: «Вы же видите, ничего страшного: эти бомбы больше лают, чем кусают». Когда в парк усадьбы семейства Сморчевских под Тарногорой в ночь на 1 сентября упали две бомбы, мать вытащила из постели двух мальчишек, Ральфа и Марка, и повела их прятаться в лес вместе с другими детьми. «Оправившись от первоначального шока, – писал впоследствии Ральф, – мы глянули друг на друга и не смогли удержаться от смеха. То-то видок у нас был: куча малолеток, кто в пижаме, кто в пальто, накинутом поверх подштанников. Торчали, сами не зная зачем, под деревьями, кое-кто пытался натянуть противогаз. Мы развернулись и пошли домой»14.

Но вскоре им стало не до смеха: польский народ вполне ощутил на себе убийственную мощь немецких ВВС. «Меня разбудили вой сирен и грохот взрывов, – писал находившийся в тот момент в Варшаве дипломат Адам Кручкевич. – Я увидел за окном немецкие самолеты, планировавшие на невероятно низкой высоте и бросавшие бомбы, куда им вздумается. С крыш нескольких домов без толку палили из пулеметов, но ни один польский истребитель не поднялся в воздух. Горожане были потрясены: у них нет никакой защиты с воздуха. Какое горькое разочарование!»15 Рано утром на город Лук упала дюжина немецких бомб, погибли десятки людей, в том числе спешившие в школу дети. Беспомощные жертвы прозвали безоблачное сентябрьское небо проклятием Польши. Пилот Б. Солак писал: «Воздух над нашим городом наполнился вонью пожаров и темно-коричневым дымом». Он спрятал свой безоружный самолет за деревьями и поехал домой. На дороге ему встретился крестьянин, тот «вел лошадь, чье бедро запеклось густой кровью. Лошадь на каждом шагу тыкалась мордой в землю, содрогаясь от боли». Молодой авиатор спросил крестьянина, куда тот ведет животное (лошадь была ранена осколком снаряда с пикирующего бомбардировщика Stuka). «В город, в ветеринарную клинику». – «Но до города еще шесть с лишним километров!» Крестьянин только плечами пожал: «У меня всего одна лошадь»16.

Происходили тысячи таких больших и малых трагедий. Артиллерийская батарея, где служил лейтенант Петр Тарчинский, продвигалась к полю боя. Налетели Stuka; всадники соскочили с коней, попадали ничком. Самолеты сбросили несколько бомб, поразили сколько-то людей и лошадей. Они улетели, всадники вновь сели в седло и двинулись дальше. «Мы увидели двух женщин средних лет и совсем девочку, они несли короткую стремянку. На этих носилках распростерся мужчина, раненный осколком, но еще живой, он хватался обеими руками за низ живота. Когда они проходили мимо нас, я увидел, как его кишки волочатся по земле»17. Владислав Андерс в Первую мировую войну сражался в российской армии под командованием царского генерала с экзотическим титулом хан Нахичеванский. Теперь он возглавлял польскую кавалерийскую бригаду. На глазах Андерса учительница вела группку учеников к лесу, надеясь укрыться с ними под деревьями. «Послышался рев самолета. Пилот кружил, спускаясь до высоты пятьдесят метров. Он сбросил бомбы, застрочил из пулемета, дети воробушками прыснули во все стороны. Самолет скрылся так же быстро, как появился, а на поле остались лежать смятые, безжизненные кучки пестрой одежды. Стало ясно, чем эта война отличается от всех прежних»18.



Тринадцатилетний Георг Шлонзак ехал в поезде вместе с друзьями, возвращавшимися в Лодзь из летнего лагеря. Внезапно раздался взрыв, вопли, поезд резко остановился. Вожатый прикрикнул на ребят: «Всем немедленно выйти из поезда и бежать в лес!» Там, в лесу, они пролежали с полчаса, напуганные до смерти, дожидаясь, пока прекратится бомбардировка. Выбравшись из укрытия, они увидели в нескольких сотнях метров от своего поезда полыхающий поезд с солдатами – по нему-то и ударили германские бомбардировщики. При виде убитых и изувеченных соотечественников многие мальчики расплакались. В поезд им сразу вернуться не удалось – вновь налетели немецкие самолеты, поливая всех пулеметным огнем. Когда все же удалось тронуться в путь, ехали они в изрешеченных пулями вагонах. Вернувшись домой, Георг застал мать в слезах возле радио: передавали, что немцы наступают.

Пилот Францишек Корницкий навестил раненого товарища в госпитале города Лодзь: «Жуткое место, раненые и умирающие лежали повсюду, кто на койках, кто на кроватях, и в палатах, и в коридорах, одни стонали в агонии, другие лежали молча, закрыв глаза или широко их открыв, еще на что-то надеясь»19. Генерал Адриан Картон де Виарт, глава британской миссии в Польше, с горечью писал: «Я видел, как изменился сам характер войны, честь и слава отошли от нее, уже не солдат рискует жизнью в бою, но гибнут женщины и дети»20.

* * *

В воскресенье, 3 сентября Британия и Франция объявили Германии войну во исполнение данных Польше обещаний. Альянс Сталина с Гитлером побудил многих европейских коммунистов, прислушивавшихся к приказам из Москвы, выступить против решения собственных правительств. Профсоюзы объявили войну с нацизмом «империалистической», и это настроение сказалось на многих французских и британских заводах, верфях, угольных рудниках. Появлялись уличные граффити: «Остановите войну! За нее расплачивается рабочий», «Нет капиталистической войне». Независимый депутат-лейборист Эньюрин Бивен, знаменосец левых, подстраховался, призвав бороться разом на обоих фронтах: и против Гитлера, и против британского капитализма.

Секретные протоколы советско-германского пакта с предполагаемым разделом территорий оставались неизвестны Западу вплоть до того момента, когда в 1945 г. были захвачены немецкие архивы. И все же в сентябре 1939 г. для многих европейцев Россия и Германия были двумя ликами одного врага. Писатель Ивлин Во устами своего двойника Гая Краучбека выразил мнение большинства европейских консерваторов: «Сделка Сталина с Гитлером, эта весть, которая потрясла политиков и юных поэтов в дюжине столиц, принесла мир и покой сердцу англичанина: враг обнажил свое лицо, сбросил все маски и предстал уродливой громадой. Восстал Современный век»21. Некоторые политики пытались все же внести раскол между Россией и Германией, привлечь Сталина на свою сторону и с его помощью одолеть большее зло – Гитлера, однако вплоть до июня 1941 г. такая надежда казалась несбыточной: две диктатуры выступали заодно против всех демократических стран.

Гитлер не ожидал, что Британия и Франция объявят ему войну. Годом ранее они спокойно позволили ему аннексировать Чехословакию; ресурсами для прямой военной помощи Польше французы и англичане не располагали – стало быть, не имели ни сил, ни желания противодействовать агрессору. Сам Гитлер не слишком испугался демарша Британии и Франции, но некоторые из его ближайших сподвижников струхнули не на шутку. Шеф авиации Геринг, не владея собой, орал по телефону на министра иностранных дел Риббентропа: «Доигрались, на хрен, до войны! Это вы во всем виноваты!» Гитлер старался привить германской армии страсть к воинской славе, и молодежь откликалась на этот призыв, но старшее поколение в 1939 г. проявляло куда меньший энтузиазм, чем в 1914 г.: слишком памятны были и ужасы войны, и позор поражения. «Эта война надвинулась ниоткуда, словно призрак, – писал граф Гельмут фон Мольтке, офицер абвера и решительный противник гитлеровского режима. – Народ ее не поддерживает. Люди в апатии. Этот danse macabre исполняют перед нами какие-то неведомые люди»22.

Корреспондент американского канала CBS Уильям Ширер 3 сентября сообщал из столицы Германии: «Здесь не ощущается возбуждения, не слышно криков “ура!”, не швыряют под ноги солдатам цветы. Немецкий народ глядит сегодня гораздо угрюмее, чем день-два назад»23. Александр Штальберг, проезжавший со своим армейским подразделением через Штеттин по направлению к польской границе, увидел то же, что и Ширер: «Ничего общего с бодрым духом 1914 г., ни приветственных криков, ни цветов»24. Австрийский писатель Стефан Цвейг имел тому и объяснение: «Все было иначе, потому что мир 1939 г. уже не был детски наивен, как в 1914 г. По всей Европе исчезла без следа набожная вера в честность или по крайней мере в компетентность национального правительства»25.

И все же многие немцы разделяли мнение Фрица Мюльбаха, функционера нацистской партии: «Я воспринял декларацию войны как пустую формальноcть со стороны Англии и Франции. Как только они осознают полную обреченность польского сопротивления и несравненное превосходство германского оружия, они поймут, что мы с самого начала были правы и им не следовало вмешиваться. Война их никак не затрагивала, и оставайся Польша в одиночестве, она бы тихо и покорно сдалась»26.

Союзники же рассчитывали, что достаточно будет объявить войну, чтобы сорвать блеф Гитлера, спровоцировать его ниспровержение и все уладить, избежав катастрофического вооруженного конфликта в сердце Европы. На трагедию Польши Франция и Англия реагировали эгоистически, блюдя в первую очередь собственный интерес. Французский главнокомандующий Морис Гамелен еще в июле делился мнением с британским коллегой: «Мы, безусловно, заинтересованы в том, чтобы конфликт начался на Востоке и распространялся лишь весьма постепенно. Таким образом мы выиграем достаточно времени для мобилизации французской и британской армии». Член парламента от консерваторов Катберт Хедлэм желчно записывает в свой дневник под датой 2 сентября: поляки «сами виноваты в том, что обрушится на них теперь»27. Смешанные чувства вызвал в Британии и прозвучавший сразу после выступления по радио премьер-министра Невилла Чемберлена, объявившего о вступлении в войну, сигнал воздушной тревоги. «Мама очень встревожилась, – писал девятнадцатилетний лондонский студент Дж. Фрайер. – Кое-кто из соседок прямо возле радио грохнулся в обморок, другие выбежали на дорогу. Разговоры: “Не бегите в убежище, пока не услышите выстрелы”. “Аэростаты противовоздушной обороны еще даже не приведены в действие”. “Сволочь, он выслал против нас самолеты еще до того, как истек срок ультиматума”». После отбоя тревоги «все тут же вернулись к дому, нервозно переговариваясь. Надеются на революцию в Германии… Самое странное чувство сегодня было – желание, чтобы что-то наконец произошло. Увидеть, как налетят самолеты и сработает оборона. На самом деле я не хочу видеть, как падают бомбы и гибнут люди, но раз уж мы вступили в войну, хочется, чтобы мы что-то делали по-настоящему. А так это затянется бог знает насколько»28. Нетерпение, нежелание затягивать борьбу надолго было, по-видимому, общим чувством.

В дальних африканских колониях молодые люди при известии о войне спешили укрыться в буше: они опасались, что британское правительство, как и в Первую мировую, мобилизует их на принудительные работы – и так оно и произошло. Кениец Джозайя Маруки запомнил «страшные слухи: Гитлер идет нас всех перебить. Люди в ужасе бежали к реке, копали на берегу землянки, чтобы спрятаться от солдат»29. Британские генералы сознавали неготовность армии к большому сражению, но молодежь все еще была настолько наивна, что радовалась возможности принять участие в боевых действиях и выдвинуться. «Мы все взволновались и развеселились, – писал Джон Льюис из Камеронского полка. – Гитлер был карикатурной фигурой, новостные ролики с марширующими гусиным шагом немцами вызывали дружный смех… Они только и способны, что бомбить беззащитные города Испании. Танки у них – пугала, сделанные из фанеры. Двадцать лет назад мы побили немцев, когда те были намного сильнее. А теперь мы стали величайшей в мире империей»30.

Мало кто мыслил столь трезво, как лейтенант Дэвид Фрэзер из гвардейского гренадерского полка. Тот резко замечал: «Отношение британцев к началу конфликта определялось основными изъянами их психики – слабостью интеллекта и склонностью принимать желаемое за действительное… Жители демократических стран убеждали себя, что в этой войне добро противостоит злу, снаряжались в крестовый поход. Это настроение и раздуваемые правительством этические и идеологические страсти мешали воспринимать войну хладнокровно, как “продолжение политики” – так ее назвал Клаузевиц: действие, направленное на четкую и достижимую цель»31.

Британские пилоты предчувствовали свою злую участь. Офицер Дональд Дэвис писал: «Был чудесный осенний день, я проезжал мимо до боли знакомых мест – Уиттенхэм Клампс, Чилтерн Хиллз – и думал, что недели через три вполне могу быть мертв. Я остановился полюбоваться пейзажем и поразмыслить. Я понял, что, если бы имел возможность вновь сделать тот же выбор, я бы все равно постарался попасть в авиацию»32. Ровесников Дэвиса по всему миру возможность служить в воздушных войсках очаровывала настолько, что они готовы были ежедневно рисковать жизнью ради такой привилегии.

В Вестминстере один из британских министров со снисходительностью гиппопотама приветствовал польского посла: «Повезло же вам! Полгода назад вы бы и не надеялись на помощь Британии!»33 В Польше известие о том, что Британия и Франция вступили в войну, вызвало прилив надежды, тем более что союзники не жалели громких слов. Варшавяне обнимались на улице, пускались в пляс, плакали, гудели автомобили. Перед зданием британского посольства на Уяздовской аллее собралась толпа, люди кричали, пели, попытались исполнить британский гимн «Боже, храни короля». Посол, сэр Говард Кеннард, прокричал с балкона: «Да здравствует Польша! Мы будем бок о бок сражаться против агрессии и несправедливости!»

Такие же бурные сцены происходили возле французского посольства с той разницей, что там поляки пели «Марсельезу». В тот вечер в Варшаве правительственный бюллетень с торжеством возвещал: «Польские кавалерийские соединения прорвали линию немецкой бронепехоты и вторглись в Восточную Пруссию». По всей Европе многие противники нацизма на миг поддались счастливой иллюзии. Михаилу Себастиану, румынскому писателю, еврею, был тогда 31 год. 4 сентября, узнав, что Британия и Франция объявили о вступлении в войну, он удивлялся лишь тому, что они сразу же не начали наступление с Запада. «Чего они ждут? Возможно ли (как некоторые думают), что Гитлер сразу же падет, его сменит правительство военных, которое поспешит заключить мир? Не произойдут ли радикальные перемены и в Италии? Как поведет себя Россия? Что станется с осью – и Рим, и Берлин помалкивают насчет взаимных обязательств. Тысячи вопросов не дают перевести дух»34. Чтобы хоть немного успокоиться, Себастиан решил почитать Достоевского, а затем Томаса де Квинси в подлиннике.

7 сентября десять французских дивизий осторожно пересекли границу с немецким Саарским регионом. Они углубились на вражескую территорию всего на 8 км и остановились: на том и исчерпалась демонстрация сил в защиту Польши. Гамелен полагал, что поляки сумеют сдержать немецкое наступление, пока французы осуществляют свою программу перевооружения. Постепенно народ Польши начал понимать: его бросили погибать в одиночку. Стефан Стажинский, некогда солдат Легиона Пилсудского, а с 1934 г. – любимый варшавянами мэр, славился в том числе и тем, что засадил свой город цветами. Теперь он ежедневно выступал по радио перед горожанами, страстно обличая варварство нацистов. Он формировал спасательные батальоны, призывал тысячи добровольцев рыть окопы, подбадривал жертв бомбежек – вскоре они уже исчислялись тысячами. Многие варшавяне бежали на восток, зажиточные люди променяли автомобили, которые нигде не удавалось заправить бензином, на повозки и велосипеды. Шестнадцатилетний еврей Эфраим Блейхман смотрел вслед колонне беженцев – своих соплеменников, растянувшейся по шоссе, уводившему прочь из Варшавы. Он еще не понимал, какой гибельной опасности подвергаются именно евреи: хотя антисемитизм и свирепствовал в Польше, «худшее, что я испытал до тех пор на себе, – дразнилки»35.

Единственное, что препятствовало неуклонному продвижению немцев, – и люди, и лошади падали от усталости. Младший капрал кавалерии Хорнс заметил, как то и дело спотыкается под ним боевой жеребец Герцог. «Я обратился к командующему отделением: “Герцог выбился из сил!” И едва я произнес эти слова, несчастное животное рухнуло на колени. Мы прошли 70 км в первый день, 60 км во второй, немалый путь по горам, и передовой патруль порой ударялся в галоп… Иными словами, за три дня без передышки проскакали без малого 200 км. Уже давно настала ночь, а мы все ехали»36.

С каждым днем умножались кошмары блицкрига. Варшавское радио все еще играло «Военный полонез» Шопена, а немецкие бомбардировщики и тысяча артиллерийских орудий обрушивали на польскую столицу по 30 000 снарядов в день, повергая прекрасные здания в прах. «Наступила дивная польская осень, – записал в своем дневнике пилот истребителя Мирослав Фериц, ужасаясь этой зловещей иронии. – Черт бы побрал ее красоту»37. Над столицей поднимались серый дым и облако пыли. В руины обратились королевский замок, опера, государственный театр, десятки общественных зданий, тысячи жилых домов. Повсюду – на аллеях, в парках – виднелись еще не погребенные тела и самодельные могилы. Подвоз пищи прекратился, были отключены вода и электричество. Чуть ли не каждое окно зияло провалом, тротуары были усыпаны осколками стекла. К 7 сентября окружение сомкнулось вокруг столицы и ее 120 000 защитников, а польская армия отступила на восток. Главнокомандующий маршал Эдвард Рыдз-Смиглы вместе со всем правительством бежал из Варшавы уже на второй день войны. Мгновенно рухнули коммуникации и система обеспечения армии. 6 сентября почти без боя сдался Краков, 13 сентября пала Гдыня, хотя ее морская база продержалась еще неделю.

Контратака восьми польских дивизий, перешедших 10 сентября реку Бзура западнее Варшавы, ненадолго остановила немецкое наступление. 1500 немцев попали в плен. Курт Мейер из полка SS Leibstandart с невольным уважением и вместе с тем не без снисходительности признавал: «Поляки бьются с невероятным упорством, вновь и вновь доказывая, как они умеют умирать». Вопреки распространенной легенде, польская кавалерия лишь дважды за всю кампанию бросалась на немецкие танки. Один эпизод пришелся в ночь на 11 сентября, когда эскадрон на всем скаку влетел в захваченную немцами деревню Калушин. Из восьмидесяти вступивших в бой всадников уцелело только тридцать три. Немцы же использовали свои конные войска для разведки и быстрого продвижения, а не для боя. Отделение, в котором служил младший капрал Хорнс, продвигалось колонной, выслав вперед двоих всадников – дозорные галопом неслись с холма на холм и оттуда подавали основным частям сигнал, что путь свободен. «Предосторожности ради по гребням холмов рассылались также одиночные всадники. И вдруг мы увидели, как из пыльного облака вырастают незнакомые нам фигуры: приземистые, проворные лошадки с качающимися головами, а на них польские уланы в униформе цвета хаки, длинные пики одним концом упираются в стремя, а другой конец задран к плечу всадника. Блестящие наконечники пик покачивались в такт грохоту копыт. Тут заработали наши пулеметы»38.

Вермахт был по сравнению с противником намного лучше оснащен и вооружен. Небогатая Польша успела обзавестись всего несколькими тысячами грузовиков, военных и гражданских. Государственный бюджет всей страны был меньше, чем одного только города Берлина. Принимая в расчет, как мало было у поляков самолетов и насколько они были хуже немецких, удивительно, что этот поход обошелся Германии в 560 самолетов. Лейтенант Петр Тарчинский попал со своей батареей под интенсивный обстрел в полутора километрах от реки Варта. Он был передовым наблюдателем, но телефон у него отключился, солдаты, высланные на рекогносцировку, возвратились ни с чем. Он не успел сделать ни единого залпа, как его уже окружили и взяли в плен немецкие пехотинцы. Как большинство людей, оказавшихся в подобном положении, Петр старался не пробуждать в своих стражах гнев. «Могу лишь сравнить свое положение с ситуацией человека, который внезапно оказался в окружении могущественных чужаков и полностью от них зависит. Конечно, мне бы следовало стыдиться своего поведения, понимаю». Его повели в плен, по пути Петр прошел мимо нескольких погибших соотечественников и инстинктивно поднял руку, приветствуя их военным салютом39.

На фоне естественного народного гнева против захватчиков вспыхивали и сцены массового насилия, отнюдь не делавшие полякам чести. С первых дней сентября происходили массовые аресты этнических немцев и других предполагаемых или потенциальных «предателей». В Быдгоще в «кровавое воскресенье» 3 сентября перебили тысячу гражданских немцев, обвинив их в том, что они-де стреляли по польским войскам. Кое-кто из современных немецких историков полагает, что во время Польской кампании погибло до 13 000 этнических немцев, почти все – невинные жертвы. Эта цифра, скорее всего, завышена, однако убийства послужили предлогом для чудовищного систематического избиения поляков и в особенности польских евреев, которое началось сразу же после вторжения. В Оберзальцберге Гитлер заявил своим генералам: «Чингисхан по своему произволу и без малейшего сожаления убивал миллионы женщин и детей, а история запомнила его как основателя великого государства. Я послал на восток свои отряды “Мертвая голова” с приказом убивать без пощады мужчин, женщин и детей польского происхождения или говорящих по-польски. Только так мы сумеем отвоевать необходимое нам жизненное пространство».

Когда немецкие войска вошли в Лодзь, тринадцатилетний Георг Шлонзак был ошеломлен при виде того, как женщины бросали солдатам цветы, угощали их сладостями и сигаретами. Дети кричали «Хайль Гитлер». Шлонзак с изумлением писал: «Мальчики из нашей школы размахивали флагами со свастикой»40. Эти люди, приветствовавшие германские войска, были польскими гражданами немецкого происхождения, и теперь они смогли воспользоваться своей родословной. Геббельсовская пропаганда надрывалась, стараясь убедить народ в правоте германского дела. 2 сентября нацистская газета Völkischer Beobachter возвестила о вторжении под двухъярусным заголовком: «Фюрер призывает к борьбе за безопасность и права немцев». 6 сентября выступила Lokal-Anzeiger: «Зверская жестокость поляков – Убиты немецкие летчики – Нападение на колонну Красного Креста – Убиты медсестры». Несколько дней спустя Deutsche Allgemeine Zeitung опубликовала статью под сенсационным заголовком: «Поляки бомбят Варшаву». Сюжет излагался такой: «Польская артиллерия открыла огонь из всех орудий из восточной части Варшавы по нашим войскам, занявшим западную часть города». Немецкие новостные агентства клеймили польское сопротивление как «безумное и бессмысленное». Большинство молодых немцев, продукт нацистской образовательной системы, верило той версии событий, которую предлагало им руководство. «Наша армия непрерывным маршем продвигается к победе, – писал двадцатилетний выпускник летной школы. – При освобождении запуганных немецких жителей Польского коридора происходят душераздирающие сцены. С приходом наших войск вышли на свет чудовищные жестокости, преступления против всех законов человечности. Под Бромбергом[2] и Торном обнаружены массовые захоронения: тысячи немцев, убитых польскими коммунистами»41.

17 сентября, в тот самый день, когда поляки ожидали обещанного французами продвижения на Западном фронте, Советский Союз начал собственное вторжение, спеша обеспечить себе ту долю добычи, которую Гитлер выделил Сталину. Стефан Куриляк, тринадцатилетний поляк, живший в тихой украинской деревне возле русской границы, видел, как 17 сентября по пыльной главной улице пешком и верхом отступали разбитые польские части. Кто-то из солдат отчаянно кричал жителям: «Бегите, добрые люди, бегите, спасайтесь! Прячьтесь, куда сможете, они никого не щадят. Скорее! Русские идут!»42 И вскоре мальчик увидел, как через деревню мчится советский танковый отряд. Маленького ребенка, оказавшегося на пути армии и в испуге не сообразившего, куда деваться, преспокойно застрелили. Куриляк спрятался в яме для картофеля.

Советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов сообщил польскому послу в Москве, что Польское государство прекратило свое существование, а потому Красная армия вынуждена вмешаться и прийти на защиту соотечественникам, проживающим на территории Западной Украины и Западной Белоруссии. Немцы несколько растерялись от такой оперативности Советского Союза, хотя Гитлер и согласился заранее на аннексию восточной части страны Сталиным. Еще более растерялись поляки. «Красная армия ударила нам в тыл», – с горечью писал маршал Рыдз-Смиглы‚ и с этого момента оборона «превратилась не более чем в вооруженную демонстрацию против нового раздела Польши». Верховное командование вермахта, избегая даже случайного столкновения с русскими, поспешило провести демаркационную линию по рекам Сан, Висла и Нарев, а где немецкие войска успели продвинуться дальше этой границы, им было велено отойти.

Гитлер надеялся, что действия Сталина побудят союзников объявить войну русским, и в Лондоне в самом деле поднялись дискуссии, требуют ли обязательства Британии перед Польшей вступить в конфликт также и с этим врагом. В Кабинете военного времени учитывать такую возможность и хотя бы подготовиться к ней призывали только двое: Черчилль и военный министр Лесли Хор-Белиша. Британский посол сэр Уильям Сидс отозвался из Москвы: «Не вижу, какие преимущества могла бы принести нам война с Советским Союзом, хотя лично я с удовольствием явился бы с декларацией войны к Молотову». К немалому облегчению премьер-министра Невилла Чемберлена, Министерство иностранных дел сочло, что обязательства перед Польшей касаются только германской агрессии. Британские СМИ яростно нападали на Сталина, но о вооруженной схватке с ним больше не заговаривали. Французы также ограничились лишь выражением своего неудовольствия. За несколько дней, потеряв всего 4000 человек, советские войска захватили около 200 000 км² территории, в том числе города Львов и Вильнюс. Под власть Сталина попали 5 млн поляков, 4,5 млн этнических украинцев, миллион белорусов и миллион евреев.

В Варшаве жители голодали, но все еще цеплялись за надежду, что с Запада придет помощь. Уполномоченный по гражданской обороне говорил знакомому: «Вы же знаете англичан: они долго раскачиваются, но они уже идут»43. Пассивность так называемых союзников сначала сбила миллионы поляков с толку, потом привела в ярость. Офицер, служивший в кавалерии, писал: «Мы гадали, что же происходит на Западе и когда перейдут к активным действиям французы и британцы. Мы не понимали, отчего наши союзники не спешат нам на помощь»44. 20 сентября польский посол в Лондоне обратился по радио к соотечественникам: «Сограждане! Знайте, что ваши жертвы не напрасны, их смысл, их красноречивый язык явственно слышат здесь. Войска наших союзников уже готовятся к бою. Наступит день, когда победоносные штандарты возвратятся с чужбины в Польшу»45. Но, даже произнося эти слова, граф Рачинский, как он признавался позднее, понимал, что это – лишь поэтическое преувеличение. Какие уж там союзнические войска!


Вторая мировая война. Ад на земле

В Париже польский посланник Юлиуш Лукасевич горько упрекал французского министра иностранных дел Жоржа Бонне. «Так нечестно! Вы сами знаете, что это нечестно! – твердил он. – Договор есть договор, вы обязаны его уважать! Понимаете ли вы, что, пока вы медлите с нападением на Германию, каждый час отсрочки несет смерть тысячам польских мужчин, женщин и детей?» Бонне пожал плечами: «Вы бы предпочли, чтобы погибали женщины и дети в Париже?»46 Американский корреспондент Дженет Флэннер писала из Парижа: «Складывается впечатление, будто войны все еще пытаются избежать, не допустить, чтобы она разгорелась всерьез. Возможно, члены правительства не хотят войти в историю как первые отдавшие приказ атаковать, или же эти усилия по предотвращению войны отражают настрой населения – люди хотя и исполнены отваги, но сбиты с толку и не знают, что думать. Ведь это первый в истории случай, когда уже после объявления войны миллионы людей на обеих сторонах продолжают надеяться, что столкновения удастся избежать»47.

Французы вовсе не хотели переходить в наступление на линии Зигфрида, на чем настаивал Черчилль, и тем более не собирались бомбить Германию из опасения навлечь на себя месть немцев. Британское правительство также не отдавало ВВС приказа атаковать наземные цели на территории Германии. Член парламента от консерваторов Лео Эмери пренебрежительно писал о премьер-министре Невилле Чемберлене: «Он всей душой ненавидел войну и старался вести ее как можно меньше»48. Передовицу The Times поляки вряд ли могли воспринять иначе, как насмешку над их несчастьем: «При виде агонии своей измученной страны жители Польши могут отчасти утешаться мыслью, что им принадлежит сочувствие и даже глубокое почтение не только союзников в Западной Европе, но и всех цивилизованных народов мира». Нередко высказывалось мнение, что в середине сентября 1939 г., когда большая часть немецкой армии была связана действиями в Польше, союзникам представлялась идеальная возможность для наступления с запада. Однако Франция была к подобному шагу не готова – скорее психологически, чем со стратегической точки зрения, – а Британский экспедиционный корпус, не слишком многочисленный и все еще не полностью переправленный на Континент[3], мало что мог сделать. Немцы с легкостью отбили бы его атаку, даже не прерывая продвижение на восток. Бездеятельность британского и французского правительства соответствовала воле их народов. Секретарша из Глазго Пэм Эшфорд записывала в дневнике 7 сентября: «Практически все считают, что через три месяца война закончится… Многие думают, что, когда Польша будет разбита, не останется смысла продолжать войну»49.

Поляки могли бы заранее предугадать пассивность союзников, но подобный цинизм ошеломлял. Современный историк Анджей Сухцич писал: «Польское правительство и польское командование стали жертвой обмана и предательства со стороны западных союзников. Никто и не пытался оказать Польше эффективную военную помощь». Варшава уже предвидела скорую гибель, и Стефан Стажинский обратился к горожанам по радио: «Судьбой нам назначен долг отстоять честь Польши». Спустя годы польский поэт превознес эту речь мэра, переведя ее на звучный эмоциональный язык стихов:

В кровавой и чадной столице он говорил:

«Я не сдамся и пусть полыхают дома!»

Дело рук моих рушится в прах, и мечта

Похоронена будет. Но дети, вернувшись,

Признают: есть в мире такое, что стоит

Дороже прекраснейших стен городских50.

Через три недели польское сопротивление было сломлено. Столица все еще не пала только потому, что немцы предпочитали сначала уничтожить ее, а затем овладеть руинами. Час за часом, день изо дня продолжались беспощадные воздушные налеты. Медсестра Ядвига Соснковская описывала сцены, происходившие в ее госпитале под Варшавой 25 сентября:

«Процессия раненых из города – бесконечный марш смерти. Свет отключился, врачи и сестры перемещались со свечами в руках. Операционная и перевязочная уничтожены бомбами, мы все делали в лекционных залах на обычных дощатых столах. Поскольку не хватало воды, мы не могли прокипятить инструменты и только протирали их спиртом. Человеческие обломки клали на этот импровизированный операционный стол, и хирург тщетно пытался спасти жизни, ускользавшие под его руками. Трагедия за трагедией. Привезли девушку шестнадцати лет – копна золотых волос, лицо нежное, как цветок, дивные сапфирово-синие глаза полны слез. Обе ее ноги до колен представляли собой кровавую кашу, где осколки костей не отличить от плоти, – пришлось ампутировать ей обе ноги выше колена. Пока хирург не начал, я склонилась над этим невинным ребенком, поцеловала ее в бледный лоб, погладила ее золотые волосы – а что еще я могла сделать? К утру она тихо скончалась – цветок, сорванный безжалостной рукой»51.

Понятно, что профессиональные военные не могут позволить себе сантименты по поводу ужасов войны, и все же потомство не оставит без осуждения тот оппортунизм, с каким германские генералы мирились с личностью своего фюрера и с тем чудовищным преступлением, в которое он их втянул. Генерал Эрих фон Манштейн считался одним из лучших немецких военачальников той эпохи, и впоследствии он с гордостью заявлял, что вел себя как офицер и джентльмен. Тем не менее его записи времен Польской кампании и позднее свидетельствуют о типичной для его касты бесчувственности. Сама по себе война вызвала у него восторг: «Решение фюрера оказалось гениальным, мы видим, как реагируют западные державы. Его предложение решить польский вопрос было настолько уместным, что Англия и Франция, если бы они в самом деле хотели мира, должны были бы подтолкнуть Польшу к согласию». Вскоре после начала кампании Манштейн наведался в отделение, которым недавно командовал: «Трогательно было видеть, как офицеры обрадовались при моем внезапном появлении. Кранц [его преемник] сказал мне, что командовать в боевой обстановке столь прекрасно вымуштрованной дивизией – одно удовольствие».

В письме жене Манштейн описывал свое житье-бытье во время кампании (он служил начальником штаба при фон Рундштедте, в группе армий Юг): «Я просыпаюсь в 6:30, бросаюсь в воду [поплавать], затем к 7:00 на службу. Утренние доклады, кофе, затем работа или поездки с Р [ундештедтом]. К середине дня прибывает полевая кухня, затем получасовой отдых. Вечером, после ужина, который мы, как и обед, едим вместе с офицерами генерального штаба, настает черед вечерних докладов, и так до 11:30»52.

Поразительный контраст между безмятежной жизнью генерального штаба и той страшной человеческой трагедией, которую порождали операции этого самого штаба. Манштейн подписал приказ окружить Варшаву и стрелять по каждому, кто попытается выйти из погибающего города: немцы сочли, что им легче будет принудить столицу к капитуляции и обойтись без уличных боев, если жители города не будут иметь возможности бежать от бомбежек. И при этом Манштейн отличался такой брезгливостью, что порой уходил с выступлений фон Рундштедта: начальник штаба позволял себе сквернословить. 25 сентября Манштейн, осчастливленный визитом и поздравлениями Гитлера, писал жене: «Приятно было смотреть на ликование солдат, когда мимо них проезжал фюрер»53. Офицеры вермахта уже в 1939 г. сделались моральными банкротами, и этим будет определяться их поведение вплоть до 1945 г.

Польский кавалерист Клеменс Рудницкий описывал состояние своего полка и коней, еще недавно бывших украшением этой воинской части, на 27 сентября в Варшаве, в последнюю ночь перед капитуляцией: «Красные языки пламени освещали наших коней, которые неподвижно и тихо стояли под стенами парка Лазенки, более похожие на оседланные скелеты. Часть лошадей уже погибла, другие истекали кровью из огромных разверстых ран. Цензор Ковальского был еще жив, но валялся на земле со вспоротым животом. Давно ли он выиграл кубок армии в Тарнополе – наша радость и гордость! Выстрел в ухо положил конец его мучениям. На следующий день какой-нибудь изголодавшийся бедолага, должно быть, срежет кусок мяса с его бедра»54.

28 сентября Варшава капитулировала. Коротышка капитан Крыск, командовавший Третьим эскадроном, где служил Рудницкий, в первом порыве воскликнул, что не признает этот приказ: «Завтра утром мы атакуем немцев. Отстоим традицию нашего полка: Девятый уланский никогда не сдается»55. От этой затеи Рудницкий его отговорил, зато офицеры полка спрятали знамена в церкви Св. Антония на Сенаторской улице, в единственном уцелевшем здании среди множества превратившихся в груды каменных осколков. Рудницкий с сожалением заметил, что польской армии следовало перейти к затяжной обороне, а не удерживать растянутую передовую линию, для которой не хватало людей. «Но это пришло бы в противоречие с нашим природным честолюбием, военными традициями и мечтой сделаться когда-нибудь великой державой»56.

29 сентября армия Модлина сдалась к северу от Варшавы немцам, 30 000 поляков попали в плен. Организованное сопротивление шло на убыль, 1 октября пал полуостров Хель, последнее сражение произошло у Кока, к северу от Люблина, 5 октября. Сотни тысяч солдат оказались в руках у противника, гораздо большее их число пыталось спастись бегством. Молодой пилот Солак растрогался, увидев сидевшего под деревом полковника ВВС – слезы катились у старого офицера по щекам. Феликс Лахман, как и многие другие поляки, вспоминал недавно прочитанный роман «Унесенные ветром». Он бежал прочь от своего дома и говорил себе: «Имение Тара было разорено, однако Скарлетт О’Хара прошла сквозь огонь и воду, лишь бы вернуться в родные места, а мы навеки покидаем людей и предметы, составлявшие общественную, интеллектуальную и эмоциональную ткань нашей жизни. Мы уходим в пустоту, без цели»57. После воздушного налета на город Кременец Адам Кручкевич видел, как бесновался на улице старый еврей: «Стоя над телом убитой супруги, он выкрикивал поток проклятий и богохульств: “Бога нет! Гитлер и его бомбы – вот боги! Нет в мире ни жалости, ни милосердия!”»58

Небольшому кавалерийскому соединению поляков удалось ускользнуть в Венгрию, и там они сложили оружие. В казарме Третьего гусарского полка изнемогших беглецов приветствовали венгерские офицеры во главе с пожилым полковником фон Понграцем – все они были облачены в парадные мундиры. Через несколько дней, когда поляки отправлялись в лагерь военнопленных, ветеран со старомодными бакенбардами каждого обнял на прощание. Любезности уходящей эпохи: в том не знающем жалости мире, где очутились поляки, этому места уже не будет.

Генерал Владислав Андерс уводил свое потрепанное и измученное войско на восток, подальше от немцев. Всадники, пробиваясь на истощенных лошадях сквозь поток беженцев и дезертиров, все еще пели. Они встретили передовой отряд Красной армии, и Андерс послал в ближайший советский штаб парламентера с просьбой пропустить их к венгерской границе. Парламентера тут же ограбили и грозились расстрелять. Советские пушки начали обстреливать позиции поляков. Андерс велел своим людям рассыпаться и небольшими группами пробираться в Венгрию. Сам он, тяжело раненный, попал в плен в числе многих других. Советский офицер снисходительно пояснил ему: «Мы теперь с немцами добрые друзья. Вместе будем бороться против международного капитализма. Польша служила орудием в руках Англии и поплатилась за это»59.

Регина Лемпицкая, как и сотни тысяч других поляков, в первые послевоенные месяцы была арестована русскими и сослана в Казахстан. В изгнании ее бабушка и маленькая племянница умерли от голода, брат – рядовой – был расстрелян. То, что пережила ее семья под властью Советов, было «чудовищным сном», писала она впоследствии. Когда красноармейцы вели группу польских солдат через пограничный мост, кто-то из пленников печально промолвил: «Мы уходим в Россию. Нам не суждено возвратиться». Тадеуш Жуковский писал: «С этой минуты все изменилось – другое небо, другая земля, другие люди. Странное чувство, как будто внутри тебя раскрылась темная щель, как будто ты расстался с жизнью, тебя низвергли в темную пещеру, в непроглядный сумрак подземных тоннелей»60. Какая-то женщина сказала презрительно поляку, отправленному в ГУЛАГ: «Вы, поляки, паны-фашисты! В России вас научат работать. У вас тут будет достаточно сил, чтобы трудиться, но слишком мало, чтобы угнетать бедных!»61

Около 1,5 млн поляков, по большей части гражданских лиц, остававшиеся на захваченных восточных землях, были в последующие месяцы угнаны в Советский Союз, отправлены в заключение, обречены на муки голода; около 350 000 из них погибли. Угоняли целые семейства, но без мужчин – мужчин уничтожали на месте. 5 марта 1940 г. глава советской службы безопасности Лаврентий Берия направил Сталину меморандум на четырех страницах с предложением истребить польских штаб-офицеров и других лиц, занимавших заметное положение в обществе. Тех из них, что попали в советские лагеря, следует подвергнуть высшей мере наказания, настаивал Берия, то есть расстрелять. Сталин и другие члены Политбюро официально одобрили этот план обезглавить Польшу. За несколько недель по меньшей мере 25 000 поляков были убиты палачами НКВД в различных советских тюрьмах, каждого прикончили одной-единственной пулей в затылок. Тела свалили в братские могилы в лесах возле Катыни, к западу от Смоленска, под Минском и в других местах. Крупнейшее захоронение, к своему удовольствию, обнаружили в 1943 г. нацисты.

Прозвучавшие после войны упреки, что, мол, суд над военными преступниками осуществлялся в интересах победителей, существенно подкреплялись тем фактом, что никто из русских не был призван к ответу за Катынь. В октябре 1939 г. один из поляков на допросе в НКВД с горечью спросил: «Как мог СССР, прогрессивное, демократическое государство, вступить в союз с реакционной нацистской Германией?» Допрашивавший его офицер холодно возразил: «Вы ошибаетесь. Наша политика в настоящий момент сводится к тому, чтобы занять нейтральную позицию в борьбе между Англией и Германией. Пусть обе истекут кровью, и тогда мы со свежими силами вступим в войну и решим исход последнего ее этапа»62. Кажется, его слова достаточно верно отражали замысел Сталина.

Гитлер, прибыв 5 октября в Варшаву, указал рукой на руины и заявил сопровождавшим его иностранным корреспондентам: «Господа, вы сами видите, что упорная оборона этого города была преступным безумием. Хотел бы я, чтобы те политики в иных странах, кто готов всю Европу превратить во вторую Варшаву, воочию, как вы, увидели реальные последствия войны»63. Мэра Варшавы Стажинского отправили в Дахау и там четыре года спустя умертвили. Польская армия потеряла 70 000 убитыми и 140 000 ранеными, погибли и тысячи гражданских. Потери германской армии сводились к 16 000 убитых и 30 000 раненых. 700 000 польских солдат оказались в плену у Гитлера. В Лондоне сформировалось никем не избранное польское правительство в изгнании.

Глава британского генерального штаба сэр Эдмунд Айронсайд, встретившись с Адрианом Картоном де Виартом, когда тот вернулся из Варшавы, бросил пренебрежительно: «Не больно-то ваши поляки преуспели». Так он выразил разочарование – общее и у англичан, и у французов – тем, что польская армия не сумела нанести вермахту достаточный ущерб и упростить задачу союзникам. Де Виарт ответил: «Посмотрим, сэр, что сделают другие»64. Поразительно большое число поляков предпочли изгнание, разлуку со всем, что знали и любили, только бы продолжать борьбу против Гитлера. 150 000 выбрались на Запад, многие – после тяжелейших злоключений. Ни одно из захваченных немцами впоследствии государств не знало такого добровольного исхода. В нем выразилось страстное нежелание поляков сдаваться. Те, кто бежал на Запад, встретили на удивление теплый прием в фашистской Италии. Толпы приветствовали их возгласами: «Браво, Полония!»

Уходя из дома, инструктор ВВС Витольд Урбанович отдал радио и свои шелковые рубашки уборщице, нарядный костюм – швейцару и на автобусе пересек со своими кадетами границу с Румынией. Год спустя он за штурвалом Hurricane проявил себя одним из лучших асов британских ВВС. Около 30 000 поляков (треть их составляли пилоты и авиационные техники) добрались до Британии в 1940 г., другие подоспели позднее. Один из пилотов упорно тащил все 5000 км пути деревянный пропеллер, символ своей миссии. Другие поляки, когда их выпустили наконец из сталинских лагерей, присоединились к британской армии на Ближнем Востоке. Эти люди внесли гораздо больший вклад в дело союзников, нежели Британия внесла в борьбу Польши.

Польша стала единственным оккупированным нацистами государством, где между победителями и побежденными не сложилось никакой формы коллаборационизма. Нацисты рассматривали поляков как своих рабов, и те отвечали им неумолимой ненавистью. Жена князя Павла Сапеги перешла границу – в относительно безопасное место – в потоке таких же беженцев, как она сама. Маленькая дочка спросила ее: «Падают ли бомбы и в Румынии?» Княгиня ответила: «Бомб не будет больше. Мы отправляемся туда, где светит солнце и дети могут играть, сколько захотят». Девочка настаивала: «А когда же мы вернемся домой к папе?» На этот вопрос мать ей ответить не могла. Вскоре в Европе не останется угла, где взрослые или дети могли бы чувствовать себя в безопасности.

Поначалу намерение Гитлера сводилось к тому, чтобы нанести Польше поражение: как это с ним часто бывало, о дальнейших шагах он поначалу не думал. Лишь когда стало ясно, что Сталина устраивает раздел страны, немецкий фюрер решил аннексировать западную часть Польши. Перед войной нацисты презрительно именовали Польшу Saisonstaat – временным государством. Теперь она вовсе перестала быть государством: Гитлер завладел территорией, на которой проживало 15 млн поляков, 2 млн евреев, миллион этнических немцев и 2 млн представителей прочих национальных меньшинств. Гитлеру в высшей степени была присуща ненависть ко всем, кто противился его воле, и в скором времени его месть обрушилась на поляков, в особенности же, конечно, на польских евреев. Вскоре после установления оккупационного режима Шмулек Голдберг возвращался с работы в Лодзи, и «на улицах я увидел хаос. Люди слепо бежали во все стороны. Кто-то остановился и ухватил меня за рукав: “Прячься! Прячься! – прокричал этот человек. – Немцы под дулом пистолета сгоняют евреев и увозят их на грузовиках”»65. Шмулек видел, как мимо проезжали набитые пленниками грузовики – первый шаг к осуществлению плана Гитлера по уничтожению всего народа. Через несколько недель после завоевания Польши убитые евреи уже исчислялись тысячами.

В Британии женщина по имени Тилли Райс, эвакуировавшаяся вместе с детьми из Лондона в рыбацкий порт северного Корнуолла, 7 октября, по окончании Польской кампании, записала в дневнике: «В доме, где я живу, все это восприняли с молчаливым изумлением. Война все еще идет, но словно вдалеке и лишь изредка сказывается на жизни простых людей. Я сама чувствую, как во мне с каждым днем растет равнодушие»66. Британия и Франция вступили в войну ради спасения Польши. Польша пала, ее представителей исключили из военного совета союзников – нечего им больше там делать. Политики и рядовые граждане Британии и Франции задавались вопросом: с какой стати продолжать эту войну? Разве есть надежда чего-то этим добиться? Посол США в Лондоне, Джозеф Кеннеди в ответ на призыв польского коллеги только пожал плечами: «Где союзникам сражаться с немцами?»67 Кеннеди, конечно, был англофобом, пораженцем и любой ценой стремился к миру, однако в его вопросе был здравый смысл, и готового ответа у правительств стран-союзников на этот вопрос не было. Польша пала, и мир замер в недоумении, гадая, что же будет дальше. Британия и Франция не отважились перехватить инициативу, и дальнейший ход войны зависел от воли или своеволия Адольфа Гитлера.

2. Ни мира, ни войны

В ноябре 1939 г. Нобелевский комитет объявил, что в этом году не будет присуждать Премию мира, поскольку в Европе идет война. Однако, с точки зрения многих англичан и французов, капитуляция Польши делала бессмысленной ту борьбу, в которую их правительства вовлекли свои народы. Французская армия с небольшим британским контингентом – традиционно на левом фланге – противостояла германским силам на восточной границе Франции. Но союзники не отваживались на решительные действия, тем более что они еще не перевооружились. Польская кампания продемонстрировала превосходство вермахта и немецких ВВС, хотя еще и не в полную силу. Генерал лорд Горт, командовавший Британским экспедиционным корпусом, пришел в ужас от состояния некоторых территориальных соединений, прибывших в октябре в качестве подкрепления к его пяти плохо экипированным дивизиям. Генерал говорил, что не верит своим глазам: возможно ли такое в английской армии! «У людей не было при себе ножей, вилок и кружек!»

Положение союзников катастрофически осложнялось нейтралитетом Бельгии. Считалось, что, если Гитлер надумает атаковать на Западном фронте, он повторит германскую стратегию 1914 г. и двинется через Бельгию. Тем не менее король Леопольд, чтобы не давать Германии предлога для вторжения, отказался впускать на свою территорию союзнические войска. В результате левое крыло армии союзников провело холодную зиму 1939 г., строя оборонительные сооружения на французской границе, хотя все заведомо знали, что покинут эти позиции и двинутся в Бельгию, как только немцы подойдут с той стороны. Поскольку англичане промедлили с введением обязательной воинской службы, теперь им не хватало подготовленных резервов и они не могли мобилизовать миллионы обученных солдат, как то делали континентальные нации. Британцы гордились своими антимилитаристскими традициями, но в итоге страна вступила в конфликт с сильнейшей в военном отношении державой Европы, а смогла предоставить лишь незначительное подкрепление – на земле и в воздухе – французской армии, развернутой для сражения с немцами. На суше никакие маневры не осуществлялись без одобрения из Парижа. Франция начала перевооружаться раньше Британии, но все еще ожидались большие поставки танков и самолетов. Союзники оказались чересчур слабы и для решительной схватки с вермахтом, и для эффективной бомбардировки Германии с воздуха, даже если бы на это решились. Зимой 1939 г. ВВС Британии могли атаковать только германские боевые корабли – они делали это средь бела дня, несли огромные потери и ничего не добились.

Здравый смысл мог бы подсказать союзникам, что Гитлер не станет откладывать сражение на Западе до тех пор, пока они как следует подготовятся к битве, но нет, они уверили себя, что отсрочка им на руку. Пока что союзники проверяли возможности своего флота: не удастся ли организовать блокаду рейха. Гамелен подумывал о крупных наземных операциях в 1941-м или 1942 г. Оба правительства цеплялись за надежду, что немецкий народ и немецкие солдаты «образумятся» и сами поймут, что затяжной войны им не выиграть. В Польше, с наивным оптимизмом твердили союзники, безрассудная агрессия Гитлера достигла кульминации, и теперь нормальные немцы свергнут нацистов, установят у себя иной режим, с которым можно будет договориться.

Для совместного принятия решений союзники организовали Верховный военный совет (в предыдущую войну нечто подобное учредили на последнем году боевых действий). Было решено, что Британия и Франция распределят расходы в пропорции 60 к 40 в соответствии с возможностями своей экономики. Французские политики жили в постоянном страхе перед левыми, которые могли стать орудиями Сталина. В октябре 1939 г. в интересах национальной безопасности были арестованы 35 членов парламента от коммунистической партии. В марте 27 арестованных предстали перед судом, большинство были признаны виновными и приговорены к заключению на сроки до пяти лет. Также подверглись аресту 3400 активистов компартии, более 3000 иностранных коммунистов-беженцев были интернированы.

Одна из самых печальных ошибок союзников: вся их стратегия (если у них была таковая) сосредотачивалась на материальном укреплении войска безо всякого внимания к настроениям в обществе. Господа министры не предвидели губительного влияния затяжного бездействия на боевой дух народа. Многим французам и англичанам происходящее казалось бессмыслицей: народы втянули в войну, а никакой войны и нет. Франция остро ощущала экономические последствия мобилизации 2,7 млн человек и уговаривала британцев вести военные действия где угодно, только не на Западном фронте. Слишком хорошо французы помнили итоги Первой мировой войны – 1,3 млн погибших – и содрогались при мысли о новом кровопролитии на своей земле. Однако их предложения провести какие-то факультативные операции – например, открыть Балканский фронт в Салониках, чтобы предотвратить немецкую агрессию на этом направлении, – не встретили понимания в Лондоне. Англичане опасались, что подобные меры лишь способствуют большему сближению Италии с Германией. Министры воздерживались даже от публичного обсуждения «антифашистского фронта» – как бы не огорчить Бенито Муссолини.

За отсутствием внятных целей вооруженного конфликта многие британские и французские политики мечтали уже заключить какой-никакой мир, лишь бы Гитлер для спасения их престижа согласился поумерить свои территориальные претензии. Народы Британии и Франции разгадали эту тенденцию и заклеймили вялотекущую кампанию именем «Странной», или «Скучной», войны. Организация по исследованию общественного мнения Mass Observation сообщала о растущем в Британии убеждении: нет смысла продолжать эту злосчастную кампанию. «В первом раунде пропагандистской борьбы победил Гитлер: он преподнес своему народу польский поход как великолепную историю успеха».

Месяцы пассивного ожидания не могли не сказаться на боевом духе французских войск. В ноябре 1939 г. командующий Британским корпусом Алан Брук описывал свои впечатления от парада французской Девятой армии: «Никогда я еще не видел столь неопрятный личный состав: люди небриты, лошади не чищены, ни следа гордости собой и своим соединением. Но более всего меня поразило выражение лиц рядовых: недовольные, непочтительные взгляды… Я поневоле задумался, сохранили ли французы достаточно национального чувства, чтобы продержаться в этой войне»1. Польские изгнанники, которые тысячами вступали во французскую армию, с тревогой отмечали двусмысленное отношение к себе союзников: пилот Францишек Корницкий писал, что «и французские коммунисты, и фашисты действуют против нас, а в Лионе первых предостаточно. Иной раз кто-нибудь махнет дружески рукой, но кто-нибудь другой тут же тебя и обругает»2.

Французский солдат и писатель Жан-Поль Сартр записывал в дневнике 26 ноября: «Поначалу все рвались в бой, но теперь умирают от скуки». Другой солдат, Жорж Садуль, 13 декабря писал: «Прошел еще один день, пустой, бесконечный, без какого-либо дела». Настроение офицеров, по большей части призванных из резерва, мало чем отличалось от настроения рядовых. «Чувствуется, что они устали от войны, только и твердят, как им хочется вернуться домой». 20 февраля 1940 г. Сартр отмечал: «Военная машина крутится вхолостую. Вчера сержант с безумным блеском в глазах говорил мне: “Думаю, скоро все устроится, Британия пойдет на уступки”».

Британцы тоже пребывали в растерянности. Джек Классон, молодой продавец из Эвертона (Ланкашир), писал другу в армию: «Похоже, война никуда не продвигается. В утренних газетах что-нибудь напишут, а на следующий день уже опровергают. Для дела это плохо. Мое мрачное настроение можешь списать на черные шторы, которыми велено занавесить витрины, на заклеенные синей бумагой окна второго этажа… В кинотеатре Curzon с неделю выступал гастролирующий органист Генри Крудсон, и некоторым зрителям музыка нравится пуще фильмов, особенно популярная песенка “Повешу сушиться белье на линии Зигфрида”. Когда он играл эту мелодию, публика только что не разносила зал»3.

Полтора миллиона английских женщин и детей, эвакуированных из городов под угрозой немецких бомбардировок, страдали от ностальгии в непривычном деревенском окружении. Дерек Ламберт, бывший в ту пору девятилетним мальчишкой, вывезенным из лондонского района Масвелл Хилл, впоследствии вспоминал: «Мы укладывались в чужие постели и лежали, сжимая кулаки. Пальцы ног нащупывали еле теплую грелку с водой, порывшись в подушках, мы находили внутри забытые шелковые мешочки с лавандой. Ухала сова, крылом задевая окно. Я вспоминал звуки Лондона: далекий гул поезда, рев мотоциклов, рябина скрипела ветками, у соседей лаяла собака, тарахтело радио, на пятом этаже стонали ступеньки лестницы, ровно в 10:30 кто-то откашливался. Я вспоминал родные обои: я проводил каноэ между зеленых водопадов их узора, вел поезд по росчисти. Мы вспоминали и всхлипывали в неутолимой тоске»4.

В основном эвакуировались беднейшие слои, и принимавшие у себя беженцев сельчане были шокированы их лохмотьями и отсутствием каких-либо манер: городские ребятишки, жертвы Депрессии, не привыкли к регулярной еде за столом, иные не умели даже пользоваться ножом и вилкой – они питались в основном хлебом с маргарином, рыбой и чипсами, которые ели на ходу, консервами да сладостями. Суп, пудинг и все овощи, кроме картофеля, не лезли им в глотку. Местные правила для них ничего не значили, мелкое воровство считалось вполне допустимым. Шокировали консервативное сельское общество и привычки эвакуированных женщин. «Деревенские жители не хотели их принимать главным образом из-за их дурной одежды и дурных привычек, – вспоминала Мюриел Грин, работавшая в гараже в Снеттисхэме, графство Норфолк. – А также потому, что они пили и сквернословили. В деревне не бывало такого, чтобы женщина бранилась или заходила в кабак, и местные жители с ужасом смотрели на то, как зачастили в пивнушку приезжие. Руководитель лагеря отдыха сказал: “Вы бы видели, как они хлещут пиво!”»5 К Рождеству, благо Британию так и не начали бомбить, эвакуированные возвратились в свои города, к собственной радости и немалому облегчению принимавших их сельчан.

Военных действий Британия не вела, но признаки войны были видны повсюду: мешки с песком под стенами зданий, дирижабли, охраняющие воздушное пространство Лондона, обязательное затемнение с наступлением ночи. Несчастные случаи в темноте стали причиной гибели большего числа людей, чем воздушные налеты: за последние четыре месяца 1939 г. аварии на дорогах унесли 4133 жизни, из числа этих жертв 2657 приходились на долю пешеходов – вдвое больше, чем за тот же период 1938 г. Еще больше людей погибло и изувечилось даже не на шоссе, а где-нибудь в переулках: в декабре 1940 г. Принстон проводил опрос, и 18 % среди отвечавших сообщили, что поранились, нащупывая дорогу в темноте6. Три четверти респондентов требовали смягчить профилактические меры против воздушных налетов. Правила обороны и самозащиты внедрялись столь сурово, что двое солдат, выходивших из «Олд Бейли» со смертным приговором за убийство, получили еще и выговор за то, что не взяли с собой противогазы. В гражданскую оборону записалось 2,5 млн человек7.

Большие участки пустошей, а в городах вся свободная территория, засаживались зерновыми и овощами. Фермер из Уилтшира Артур Стрит по приказу правительства распахал пастбище, а любимого гунтера отдал переучиваться – лошади предстояло ходить в упряжке. Многие верховые лошади противились унизительному труду, но принадлежавший Стриту Джоррокс принял новое положение «молодцом», по словам хозяина, и стал развозить молоко, в посевную пору таскать борону и без огреха выполнял все прочие повинности. «Не знаю, что он думает об этом. Он ведь не понимает, что там гремит и дребезжит у него за крупом, и, судя по тому, как он прядает ушами, его это беспокоит. Но мы никогда прежде не причиняли ему зла, и он уверен, что мы и сейчас ничего дурного не сделаем, так что он работает на войну, как и подобает такому молодцу»8. В 1930-х гг. фермеры стояли на грани разорения, но сейчас для них началась эпоха процветания.

В Британии были интернированы 700 фашистов, однако флиртовавших с Гитлером аристократов сия участь миновала. «Поразительно, как этим господам сошло с рук предвоенное заигрывание с нацистским режимом»9, – сокрушалась в письме мужу-солдату коммунистка Элизабет Белси. Если бы британцы вздумали подражать французской политике по отношению к левым, за решетку угодили бы и тысячи профсоюзных активистов, а также значительная часть интеллектуалов, но они оставались на свободе. Баловались иными глупостями: например, отель Royal Victoria в Сент-Леонард-он-Си, рекламируя в The Times свои удобства, сообщал: «Бальная зала и прилегающие к ней туалеты непроницаемы для газа и осколков». В объявлениях о поиске домашней прислуги не слишком-то ощущаются последствия мобилизации: «Требуется: вторая горничная из трех, жалованье 42 фунта в год; в семье две леди и девять слуг». Архиепископ Кентерберийский разрешил христианам молиться о победе, но архиепископ Йоркский придерживался иного мнения. «Хотя эта война и справедлива, – рассуждал он, – ее нельзя назвать священной. Мы не должны молиться друг против друга». Некоторые священники учили паству просить у Всевышнего духа милосердия: «Спаси меня от злобы и ненависти к врагу». Тем не менее, когда в ноябре папа римский поздравил Гитлера со спасением после неудавшегося покушения, британские христиане почувствовали себя задетыми10.

Сотни тысяч новобранцев проходили в Англии военную подготовку – оружия не хватало, перспективы смутные; они уже догадывались, что кому-то предстоит погибнуть. Лейтенант Артур Келлас из Пограничного полка себя заведомо относил к числу выживших, но задумывался над участью братьев по оружию: «Я гадал порой, кто из них обречен на смерть. Неужели Огилви, милейший человечек невысокого роста, тревожившийся об оставшейся в Данди матери? Или Дональд, красавец, самонадеянный, довольный собой? Или Хант, только что женившийся, с хорошей карьерой в Сити? Джермен? Данбар? Перкинс, над которым мы безжалостно издевались? Белл, которому мы завидовали, потому что он уже отправился навстречу славе с первым батальоном, снаряженным во Францию, и у него в Уайтхевене оставалась красавица-сестрица? Так уже было с нашими отцами, и вряд ли с нами на войне выйдет по-другому»11.

Они были так молоды! Рядовой Территориальной армии Дуг Артур вместе со своим отделением проходил парадным шагом перед Ливерпульским собором – их отправляли на службу за море. К величайшему смущению Дуга, женщина, наблюдавшая за солдатиками в толпе таких же сентиментальных домохозяек, выбрала именно его. «Гляньте, девоньки, – жалостно воскликнула она. – Ему бы дома сидеть, с мамочкой! Ничего, сынок, не боись – все обойдется! Благослови тебя Боже, малыш! Господь за тобой присмотрит, вот увидишь. А этот ублюдок Гитлер за все ответит! Дали бы мне его в руки хоть на пять минуток, эту свинью!»12

Президент США Франклин Рузвельт писал своему послу в Лондоне Джозефу Кеннеди 30 октября 1939 г.: «Хотя [Первая] мировая война не выявила в Великобритании сильного руководства, но на этот раз такое может произойти, ибо я склонен думать, что теперь британская общественность исполнилась большего смирения, чем прежде, и медленно, но верно избавляется от неразберихи, поверяя свое прошлое»13. Оптимизм президента со временем оправдался, но «неразбериха» царила еще довольно долго.

Следующий акт драмы окончательно запутал вопрос о враждебности и лояльности, потому что на этот раз инициативу проявил не Гитлер, а Сталин. Как и другие европейские тираны, владыка СССР расценивал конфликт исключительно с точки зрения потенциальных территориальных приобретений. Осенью 1939 г., закрепив за собой восточную половину Польши, он решил усилить стратегические позиции Советского Союза, оккупировав Финляндию. Значительную часть этой страны составляли малонаселенные леса и берега озер; ее границы, да и сам суверенитет, были недавнего происхождения, а потому особенно уязвимы. До наполеоновских войн Финляндия составляла часть Швеции, затем до 1918 г. входила в состав России, а потом в Гражданской войне здесь верх взяли силы, враждебные большевикам.

В октябре 1939 г. Сталин вздумал обеспечить безопасность Ленинграда, от которого до рубежа оставалось всего 50 км, сдвинув границу с Финляндией дальше по Карельскому перешейку и присвоив себе финские острова Балтийского моря. Он бы не отказался и от никелевых рудников на северном побережье Финляндии. Финская делегация, вызванная в Москву и выслушавшая ультиматум, к изумлению всего мира, ответила отказом. Подумать только: народ численностью 3,6 млн собирается противостоять Красной армии! Финны и вооружены-то были плохо, но патриотизм в них доходил до степени ослепления. Арво Туоминен, один из лидеров финской коммунистической партии, отклонил предложение Сталина возглавить марионеточное правительство и предпочел уйти в подполье. Он сказал: «Это было бы дурно, было бы преступно, это никак не соответствует форме свободного правления народа»14.

30 ноября в 09:20 советские самолеты предприняли первую из множества воздушных атак на Хельсинки. Ущерб они причинили главным образом советскому же посольству да нервам британского посланника – тот попросил освободить его от опасной должности. Советские войска в нескольких местах перешли границу. Финны посмеивались: «Сколько их, а страна у нас маленькая, где же мы их всех похороним?» Национальную оборону возглавил семидесятидвухлетний маршал Карл Густав Маннергейм, герой многих войн, последней из которых стала гражданская внутри самой Финляндии. На царской службе он был отряжен послом в Лхасу и там научил далай-ламу стрелять из пистолета. Маннергейм говорил на семи языках, хуже всего – на финском. Высокомерием не уступал де Голлю, свою беспощадность с лихвой продемонстрировал в 1919–1920 гг. при чистках побежденных коммунистов.

В 1930-е гг. Маннергейм руководил строительством укрепленной линии поперек Карельского перешейка – эта линия была названа его именем. Он не питал особых иллюзий по поводу обороноспособности страны и настаивал на переговорах со Сталиным. Однако его соотечественники предпочли бороться, и Маннергейм с хладнокровием профессионала стал готовиться к обороне. Не дожидаясь вторжения, финны прибегли к тактике выжженной земли и эвакуировали с приграничной территории 100 000 гражданских. Иные расставались со своими домами на удивление стоически: пограничники, заранее предупредившие пожилую женщину о том, что ей придется уехать, когда вернулись поджигать дом, с удивлением увидели, что она напоследок подмела и вымыла полы. Хозяйка оставила на столе спички, лучину для растопки и записку: «Когда приносишь Финляндии дар, хочется, чтобы он выглядел как новенький»15. И все же печальное это было дело – уничтожать жилые дома и оборудование никелевого рудника в Петсамо[4] с таким трудом, ценой стольких усилий выстроенного за полярным кругом. Приграничная зона была густо заминирована, а на льду замерзших озер были установлены мины, срабатывавшие при натягивании троса: пусть лед провалится под захватчиками.

Двенадцать сталинских дивизий ударили сразу в двенадцати местах. Солдатам говорили, что финны первыми напали на Советский Союз, но многие сомневались и недоумевали. Капитан Исмаил Ахмедов слышал, как украинский крестьянин спрашивал: «Товарищ командир, объясните, зачем мы воюем? Разве товарищ Ворошилов не сказал на съезде партии, что мы не желаем ни пяди чужой земли и своей ни пяди не отдадим? А теперь мы воюем? Зачем?»16 Офицер попытался объяснить, какую опасность представляет такая близость вражеской границы к Ленинграду, но стратегические амбиции Москвы не вызывали энтузиазма у тех, кому было приказано воплощать их в жизнь, – по большей части это были поспешно набранные резервисты из местных.

Сталина это мало беспокоило. Он был уверен, что 120 000 человек, 600 танков и 1000 пушек с легкостью преодолеют линию Маннергейма, и не прислушивался к предостережениям своих генералов насчет труднопроходимого ландшафта Финляндии. Танки и другой транспорт были вынуждены передвигаться узкими колоннами между озерами, лесами и болотами. Хотя у финнов было мало артиллерии, а противотанкового оружия еще меньше, советские войска действовали настолько неумело, что финны ухитрялись рассеивать колонну огнем из винтовок и автоматов. Заснеженные пустоши восточной Финляндии вскоре густо пропитались кровью. Финны иной раз падали от нервного истощения после того, как час за часом с близкого расстояния косили русских. Красная армия лишилась 60 % танков, главным образом потому, что танки шли сами по себе, без прикрытия пехоты. Их подбивали самыми примитивными средствами, в основном бутылками, наполненными бензином и со вставленным фитилем, – бутылки бросали в машину, и бензин вспыхивал жидким пламенем. Хотя бутылки с зажигательной смесью применялись и раньше, именно в Финляндии их прозвали сперва корзиной Молотова, а затем коктейлем Молотова.

Маннергейм сухо заметил, что на европейский взгляд нападавшие проявляли непостижимый фатализм. Близкий к истерике командир советского батальона объявил подчиненным: «Товарищи, наша атака захлебнулась, но командир дивизии только что лично мне отдал приказ: через семь минут мы атакуем снова»17. Советские колонны вновь рванулись вперед и были истреблены. Некоторые финские подразделения вели широкомасштабную партизанскую войну, ударяли по русским из леса и тут же исчезали. Они старались разделить продвигавшуюся вперед часть, а затем уничтожить советские соединения поодиночке. Свою тактику они именовали «рубка леса» (motti). Среди героев этой кампании запомнился подполковник Ааро Паяри, который в разгар одного из сражений перенес инфаркт, но каким-то образом сумел остаться на ногах. Он, как и большинство его сражавшихся в тех битвах соотечественников, не был профессиональным солдатом, но одержал существенную, пусть небольшую, победу против значительно превосходящих сил противника под Толвоярви. В недели сражений под Коллаа финны использовали две французские 3,5-дюймовые пушки, отлитые в 1871 г., которым для выстрела требовался заряд дымного пороха. В северном секторе оборону поддерживал бронепоезд, стоявший там с 1918 г., – теперь он носился, отражая угрозу на всех направлениях.

Красная армия до нелепости плохо подготовилась к зимней кампании: к примеру, в 44-й дивизии рядовым раздали инструкцию по передвижению на лыжах, но не выдали лыж. В первые недели боев советские танки даже не додумались покрасить в белый цвет. Финны же высылали лыжные патрули, чаще всего ночью, и перерезали пути сообщения между советским авангардом и обозом. Во главе одного из егерских полков финнов стоял полковник Ялмар Сииласвуо. Юрист по мирной профессии, невысокий, светловолосый, крепкий, он вдохнул новую жизнь в затянувшуюся оборону деревни Суомуссалми и в итоге был назначен дивизионным командиром. Русские начали опасаться меткости финских снайперов, которых они прозвали «кукушками». Начальник штаба Девятой армии (командовал ею генерал Василий Чуйков) проанализировал допущенные советским командованием ошибки и пришел к выводу, что продвижение Красной армии было излишне привязано к проезжим дорогам: «Наши соединения, оснащенные большим количеством техники (в особенности артиллерией и средствами транспорта), оказались неспособны к маневру и успешным действиям на такой территории». Солдаты, по его словам, «боялись леса и не умели ходить на лыжах»18.

Финнов советская манера вести войну приводила в изумление и негодование. Один советский генерал вздумал проложить путь по минному полю, погнав перед собой табун лошадей: финны, нежно любящие животных, пришли в ужас от этой бойни. Правда, и кто-то из финнов, глядя на груды вражеских трупов, валяющихся в северном секторе, промолвил: «Этой зимой волки наедятся». Карл Миданс, фотограф из американского журнала Life, описывал вид заснеженного и промороженного поля боя: «Сражение почти закончилось, когда мы прошли по тропе между сугробами от дороги к реке. На ледяной корке лежали погибшие русские. Одинокие, исковерканные тела в тяжелых шинелях и бесформенных валенках. Лица пожелтели, только веки белеют на морозе. По ту сторону ледяного русла весь лес был усеян оружием, фотографиями, письмами, сосисками, хлебом, обувью. Там и сям – туши подбитых танков с разорванными гусеницами, разбитые повозки, мертвые лошади, мертвые люди грудами перегораживали дорогу и пятнали снег под высокими черными соснами»19.

Советская агрессия вызывала повсюду недоумение, в том числе и потому, что у финнов свастика была знаком удачи. Большинство сочувствовало жертвам нападения, даже в фашистской Италии проходили демонстрации в поддержку финнов. Англичане и французы рассматривали действия Сталина как еще одно проявление хищнического союза Германии и России – только что эти двое разделили Польшу. Однако на самом деле Берлин к этому был непричастен. Кое-кто в среде союзников порывался послать в Финляндию военную помощь. Французский генерал Максим Вейган обратился с таким предложением к Гамелену. Помимо всего прочего, это решило бы главную в глазах французов задачу: увести войну подальше от Франции. Он писал: «Я считаю необходимым сломить хребет Советского Союза в Финляндии и повсюду»20. Совместная англо-французская экспедиция в Финляндию напряженно обсуждалась на протяжении нескольких месяцев, но слишком велики были практические препятствия. Будь Уинстон Черчилль в ту пору премьер-министром Британии, он бы, наверное, начал крестовый поход против русских, но в правительстве Чемберлена лорд Черчилль, министр военно-морского флота, отстаивавший активный курс, оставался в меньшинстве, а все остальные не решались выступить против Советского Союза, пока не завершился конфликт с Германией.


Вторая мировая война. Ад на земле

Маршал Маннергейм установил себе строгий режим дня на все время кампании: в 7:00 он просыпался в штаб-квартире в отеле Seurahuone в Миккели, примерно в 65 км за линией фронта; часом позже, безупречно одетый, выходил к завтраку, затем проезжал несколько сотен метров до своего штаба, оборудованного в здании школы. Он велел читать ему вслух список потерь – каждое имя. Финский народ очень немногочислен, и все знают всех. В первые недели войны, сознавая, как слаба его армия, Маннергейм решительно противился желанию подчиненных перейти в атаку, развить успех, но 23 декабря на Карельском перешейке финны все же бросились в наступление. Пехота неслась с криками: «Hakkaa paale!» («Руби сверху!»), – но, без поддержки артиллерии и авиации, принуждена была отступить с большими потерями.

Финское правительство не питало иллюзий, будто сможет нанести решительное поражение СССР, но надеялось, что Сталин сам отступится, если понесет слишком большие потери. Увы, подобная стратегия не могла сработать в борьбе против врага, не считавшегося с человеческими жертвами. Унизительные декабрьские неудачи побудили Сталина лишь сменить часть военного руководства, одного дивизионного командира расстреляли, другого отправили в ГУЛАГ, а на Финский фронт прислали большое подкрепление. Начали строить ледовые дороги, способные выдержать вес танков: на утоптанный снег выкладывали бревна, затем поливали их водой и давали замерзнуть. Финны вступили в войну с запасом артиллерийских снарядов на три недели, а топлива и пуль – на два месяца. К концу января эти ресурсы были практически исчерпаны.

Мир, затаив дыхание, следил за первоначальными успехами финнов. Маннергейм сделался героем Европы, французский премьер-министр сулил финнам к концу февраля 100 самолетов и 50 000 солдат, но пальцем не пошевелил, чтобы исполнить свое обещание. Писатель Артур Кестлер, в эмиграции, в Париже, презрительно отзывался по поводу французского ликования из-за финских побед: «Так любитель подглядывать удовлетворяет свою страсть, наблюдая за другими людьми». В Британии еженедельный орган левых Tribune поначалу нерешительно поддерживал Москву, но затем резко сменил позиции и встал на сторону финнов.

В глазах Черчилля действия Советского Союза ничем не отличались от нацистской агрессии. Первый лорд Адмиралтейства радовался каждой неудаче Сталина и 20 января заявил по радио: «Финляндия, не сдающаяся, более того, торжествующая в самых челюстях чудовища, показала нам, на что способен свободный человек. Эта страна оказала величайшую услугу человечеству. Перед всем миром Финляндия обнажила слабость Красной армии и ее военно-воздушного флота. Множество иллюзий относительно Советской России рассеялись в эти краткие жестокие недели боев за Полярным кругом. Всем стало очевидно, как развращает коммунизм душу нации, так что в мирное время она голодна и беспокойна, а в военное – низменна и жестока».

Эта риторика ободряла и финнов. Член парламента от консерваторов Гарольд Макмиллан рассказывал, как во время его визита в Хельсинки кондуктор сказала ему: «Женщины Финляндии будут сражаться до конца, ведь они знают, что вы придете на помощь»21. Принять участие в сражениях изъявили желание 8000 шведов, 800 норвежцев и датчан, немногочисленные гражданские американцы и англичане. Скольким-то удалось добраться до зоны боевых действий, но особого проку от них не было. Британии не хватало оружия для собственной армии, она мало что могла уделить народу, который сражался пусть и храбро, но не с тем врагом, против кого сражалась в тот момент сама Британия. Отправили 30 бипланов Gloster Gladiator, из которых 18 были подбиты в первые же десять дней. Финнов заставили уплатить за этот «подарок» – со временем точно такую же политику нейтралитета по отношению к Британии изберет и Америка.

Сочувствие к финнам было в Британии искренним и сильным, однако не предпринималось никаких попыток перевести это чувство в практическую плоскость, разве что подготавливали экспедицию в Нарвик, нейтральный порт в незамерзающих водах Норвегии. Союзников привлекала идея высадиться под видом помощи финнам в Норвегии и перерезать на зиму путь между Германией и шведскими железными рудниками – все тот же цинизм, которым была окрашена и политика союзников во время польской катастрофы. В начале 1940 г. Лондон и Париж все еще уговаривали финнов сражаться – ведь сдайся они, и исчезнет удобный предлог для экспедиции в Норвегию. На сумасбродную затею французов снарядить Экспедиционный корпус в Петсамо на северном побережье британцы наложили вето: они все же не хотели напрямую сталкиваться с русскими.

В середине января началась вторая волна вторжения в Финляндию. В одном месте 4000 советских солдат атаковали 32 финнов – русские потеряли 400 человек, а из оборонявшихся уцелело только четверо. 1 февраля захватчики провели массированный артобстрел линии Маннергейма, а затем двинулись многократно превосходящие финнов массы пехоты и бронемашин. Финская артиллерия, и без того насчитывавшая немного орудий, успела к тому времени почти полностью расстрелять все снаряды, и все же на протяжении двух недель финны удерживали свои позиции. Офицер Вольф Халсти 15 февраля писал: «Вскоре после полудня у нашей палатки появился прапорщик-резервист, с виду сущий ребенок, и попросил еды для себя и своих людей. Он командовал подразделением, в котором едва ли кто уже брился. Мальчишки замерзли, изголодались, были напуганы… Они шли на подмогу к отряду, удерживавшему заставу перед Ляде». На следующий день Халсти добавил к этой записи: «Тот же прапорщик-резервист вернулся, одежда в крови, и попросил еще еды. Он лишился обеих своих пушек и половины солдат – русские прорвались»22. Не меньшие страдания выпали и на долю русских, особенно тех, кто попадал в окружение. Советский солдат 2 февраля писал: «Сегодня утром холоднее прежнего, почти минус 35. Из-за холода я не смог уснуть. Наша артиллерия грохотала всю ночь. Проснувшись, я вышел облегчиться, но в этот момент финны открыли огонь, и одна пуля врезалась в землю промеж моих ног. Я не испражнялся с 25 января»23.

Но финны не могли долго продержаться в одиночку. Правительство в Хельсинки в последний раз тщетно обратилось за помощью к шведам. Англичане и французы снаряжали символическую подмогу, но эти отряды только грузились на корабли и еще не отплыли, когда 12 марта финская делегация подписала в Москве соглашение о перемирии. За несколько минут до вступления перемирия в силу Красная армия в последний раз провела массированный обстрел позиций своего побежденного противника. Финский офицер писал родным: «Одно могу сказать: мы не бежали. Мы готовы были сражаться до последнего человека. Мы вправе высоко держать голову, потому что три с половиной месяца подряд мы бились изо всех сил»24.

Карл Миданс по пути в Швецию оказался в одном поезде с тремя финскими офицерами. Один из них обратился к американцу с такими словами: «По крайней мере вы можете им сказать, что мы храбро сражались». Миданс пробормотал, что обязательно это сделает. Но полковник не совладал с собой: «Ваша страна обещала помочь! Вы обещали, и мы вам поверили». Он схватил Миданса и тряс его, вопя: «Полдюжины истребителей Brewster без запчастей! А из Англии нам прислали пушки, оставшиеся от последней войны, – они вовсе не стреляют!» И финн разрыдался25.

Условия мира, которые Сталин навязал побежденным, многих удивили своей умеренностью. Территориальные требования увеличились: он забирал себе 10 % территории Финляндии, но не пытался оккупировать страну, хотя, вероятно, мог бы. По-видимому, Сталин не хотел навлекать на себя гнев европейских держав в тот момент, когда на карту были поставлены куда более крупные приобретения. К тому же, потеряв убитыми 127 000 солдат (а может быть, и до четверти миллиона), в то время как потери финнов исчислялись всего 48 243 убитыми (и 420 000 лишились своих домов), Сталин утратил прежнюю самоуверенность. Пленников, возвращенных ему финнами, он отправил в ГУЛАГ – пусть искупают предательство: ведь сдача в плен приравнивалась к государственной измене.

В противостоянии между Германией и союзниками Финская кампания не играла никакой роли, но она существенно повлияла на стратегию обеих сторон: они пришли к выводу, что Советский Союз – «бумажный тигр», войско Сталина слабо, командиры – ничтожества. После перемирия Финляндия, так и не дождавшаяся реальной помощи от Британии и Франции, обратилась к Гитлеру, и тот с радостью взялся перевооружить финские войска. Русские также усвоили печальный урок Финской войны и принялись оснащать свою армию зимней одеждой, камуфляжем для перемещения по снегу и смазкой для низких температур. В будущей войне все это сыграет немалую роль. Но мир пока что видел одно: один из самых маленьких европейских народов сумел уронить престиж Советского Союза.

Пока Финляндия билась за свое существование, всю зиму с 1939 на 1940 г. солдаты союзников мерзли в заснеженных окопах и бункерах на границе Германии. Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, выжимал, как мог, патриотическую пропаганду из столкновений Королевского флота с немецкими подводными лодками и кораблями-рейдерами. 13 декабря произошел сенсационный эпизод: три британских крейсера столкнулись неподалеку от берегов Уругвая с намного лучше вооруженным карманным линкором немцев Graf Spee. В сражении британцы понесли большие потери, но и немецкому линкору был нанесен значительный ущерб, так что ему пришлось впопыхах искать убежища в Монтевидео. 17 декабря Graf Spee затопили, не решившись снова вступить в бой, а капитан судна совершил самоубийство; у англичан появилась долгожданная возможность похвастаться победой. Англичане старались приобрести друзей в Соединенных Штатах или хотя бы вести войну так, чтобы не раздражать американцев, и когда Черчилль узнал, что американцы недовольны распоряжением обыскивать их корабли на предмет контрабанды, он 29 января 1940 г. отдал приказ в дальнейшем не останавливать американские корабли в военной зоне Англии. Это распоряжение хранилось в тайне, чтобы не обижать другие нейтральные государства, чьи суда продолжали подвергаться досмотру.

Тем временем разногласия между правительствами союзников продолжались: французы руководствовались исключительно желанием избежать прямого военного столкновения с Гитлером и отказались даже бомбить промышленную область Саар, которая находилась в пределах досягаемости и заводы которой имели существенное стратегическое значение. Правительство Даладье стремилось увести войну как можно дальше от территории Франции, оно одобряло, к примеру, затею усилить блокаду Германии, перекрыв ей поставки железа из Швеции. Для достижения этой цели пришлось бы нарушить нейтралитет Швеции: либо минировать прибрежный рейд и тем самым вынудить немецкие корабли оставаться в открытом море, либо высадить на берег десант, подкрепленный с воздуха, или можно было принять одновременно и те и другие меры. Премьер-министр Британии Невилл Чемберлен и министр иностранных дел лорд Галифакс подобную политику отнюдь не приветствовали, хотя Черчилль и выступал за решительные действия. На обдумывание и подготовку норвежской экспедиции ушло много времени, но дата высадки многократно переносилась.

Сэр Эдмунд Айронсайд, командующий Британской армией, писал: «Французы выдвигают самые экстравагантные идеи и во всем проявляют полную беззастенчивость». Гамелен позднее говорил: «Общественное мнение не знало, чего хотело, но заведомо хотело чего-то другого, а главное – чтобы что-то делалось». Офицер французского флота Жак Мордаль, ставший впоследствии историком, с презрением писал: «Главное было делать хоть что-нибудь, пусть даже глупость»26. Очередным яблоком раздора стал британский план заминировать Рейн: Париж опасался ответных действий Германии.

Народам стран-союзников об этих спорах почти ничего не было известно. Они видели лишь, как их войска бездействуют в снегах на границе, роют окопы и оттуда следят за немцами в таких же окопах. Ощущение бессмыслицы происходящего охватывало все слои населения – от национального руководства до простых граждан от мала до велика. «Все вокруг выходят замуж, заключают помолвку или рожают детей, – записывала 7 апреля машинистка из Ливерпуля Дорис Меллинг. – Чувствую, что я отстаю от хода событий». Но ей не понравилось шутливое замечание журналиста лорда Кастлросса в Sunday Express: мол, если какая-то девушка до конца войны так и не найдет себе мужа, значит, плохо старалась. «Почти все мои подруги замужем живут довольно скверно. Собственного дома нет, приходится по-прежнему работать и т. д.»27.

Мэгги Джой Блант, тридцатилетняя писательница, сторонница левых, жила в Слоу, к западу от Лондона. 16 декабря 1939 г. она писала, что самое странное в нынешней войне то, как мало она отразилась на жизни большинства людей:

«Нам приходится терпеть определенные неудобства – затемнение, рационирование бензина, изменения в расписании автобусов и поездов, сокращение театральной программы, подорожание продуктов, недостаток некоторых товаров, в частности электрических батареек, сахара и масла. Многим людям приходится выполнять работу, какую они никогда прежде не делали и не собирались делать. Но в целом наш образ жизни, система занятости и образования, наши представления и планы на будущее не претерпели изменений. Мы словно решили разыграть еще одну партию в теннис, пока не разразилась уже нависшая буря. Наш местный член парламента… признается, что ему не нравится эта “полусонная” война. Разбрасывать [антинемецкие] листовки – все равно что разбрасывать конфетти. Вы уж меня извините, но, прежде чем станет возможным заключить мир, немцев нужно основательно проучить»28.

Мэгги и ее соотечественники не догадывались, что зимой 1939 г. нацистам тоже приходилось несладко. Накануне войны Германии грозило банкротство: Гитлер потратил все средства страны на оружие. На все остальное денег оставалось так мало, что разваливалась система железных дорог, катастрофически не хватало подвижного состава; две крупные железнодорожные аварии, унесшие 230 жизней, вызвали общественное негодование. Нацисты не только не сумели наладить движение поездов по расписанию – срывались поставки угля для паровозов, гестапо докладывало, что растет недовольство качеством обслуживания пассажиров. Союзническая блокада вызвала коллапс немецкого экспорта и острую нехватку сырья. Гитлер собирался развернуть контратаку на Западном фронте 12 ноября и пришел в ярость, когда вермахт потребовал отложить операцию до весны. Генералы считали невозможным проводить широкомасштабные боевые действия в такую погоду, а также жаловались на недостаточное снабжение частей в Польше: там не хватало транспорта и всех видов оружия. В результате всеобщей мобилизации число рабочих в промышленности (24,5 млн на май 1939 г.) сократилось на 4 млн. Тяжелая промышленность шаталась и колебалась, многие виды продукции пришлось сократить из-за недостатка стали.

И тогда было принято решение, на годы вперед определившее состояние немецкой армии: сосредоточиться на производстве боеприпасов и легких бомбардировщиков Ju88. Люфтваффе объявил «юнкерсы» оружием победы, и этот самолет действительно сослужил хорошую службу, однако на следующих этапах войны отсутствие самолетов нового поколения обернулось серьезной проблемой для ВВС. Германский флот оставался слабым. Говоря словами адмирала Редера, суда «отнюдь не были оснащены для больших сражений и могли лишь показать, как они умеют тонуть с достоинством». Численность же немецкой армии к зиме 1939 г. незначительно превышала силы союзников. Поразительно, что в столь сложной ситуации Гитлер сумел удержать психологическое превосходство. Существенное его преимущество заключалось в том, что союзники взяли на себя обязательство бороться против нацизма и одолеть его, но не были готовы к необходимому для достижения этой цели кровопролитию, к человеческим жертвам. Фюрер же был свободен действовать как ему заблагорассудится.

В последние недели перед немецкой контратакой на Западном фронте отношения между союзниками окончательно испортились: они винили друг друга в неуспехе первого этапа войны. Общественное мнение обрушилось на премьер-министра Даладье; тот 20 марта обратился к парламенту за вотумом доверия. Только один депутат проголосовал против действующего премьера, 239 высказались в его пользу, но 300 депутатов воздержались, и Даладье подал в отставку с поста премьер-министра, сохранив, однако, за собой портфель военного министра. Премьером стал Поль Рейно. Новый руководитель Франции, шестидесятидвухлетний консерватор, был знаменит большим умом и малым ростом – не дотягивал до метра шестидесяти. Он рвался в бой и тут же предложил помимо высадки в Норвегии еще и подвергнуть бомбардировке советские нефтяные скважины в Баку. Гамелен мрачно возразил: «После Даладье, который ни на что не мог решиться, мы получили Рейно, который выдает по решению каждые пять минут»29. Поначалу новый премьер-министр поддержал затею Черчилля минировать Рейн, но члены Кабинета, по-прежнему страшившиеся германской мести, решительно этому плану воспротивились. Тогда англичане сказали: раз французы не поддержали их план минировать Рейн, они не примут участия в высадке в Нарвике.

В первые дни апреля, как только на европейском континенте стаял снег, армии словно очнулись от спячки и огляделись, соображая, что принесет им новый военный сезон. Черчилль наконец убедил своих коллег в правительстве принять участие в минировании прибрежных вод Норвегии. С этой целью снарядили четыре миноносца, а в британские порты прибыл немногочисленный десант, готовый отплыть в Норвегию, если немцы попытаются воспрепятствовать там действиям англичан. Лондон упустил из виду тот факт, что немецкий флот давно уже находится в боевой готовности. Гитлер опасался вторжения британцев в Норвегию, потому что в итоге Германия оказалась бы отрезана от источника железной руды. Волнение фюрера достигло пика 14 февраля 1940 г., когда миноносцы Королевского флота загнали Altmark, вспомогательное судно при линкоре Graf Spee, в норвежский фьорд, чтобы освободить захваченных им в плен 299 британских моряков торгового флота. Чтобы перехватить инициативу и не позволить англичанам закрепиться в Норвегии, Гитлер 2 апреля сам отдал приказ, и вторжение с моря началось. Англичане со своих кораблей и самолетов видели, как тронулся в путь немецкий флот, но командование было так озабочено предстоявшей операцией минирования, что даже не сообразило: это перемещение предвещает не реакцию на их действия, а широкомасштабную операцию немцев. Адмиралтейство вообразило, будто адмирал Редер ведет свой флот в Атлантический океан, чтобы блокировать английские морские пути, а потому большую часть британских боевых судов поспешно отправили на перехват, далеко от берегов Норвегии. К утру 8 апреля англичане успели заложить мины в прибрежных водах Норвегии, но несколько часов спустя немцы атаковали и с воздуха, и с моря, высадили десант и захватили всю страну. Это был конец «Странной» войны.

3. Блицкриги на западе

1. Норвегия

Небольшие европейские государства предпочли бы не ввязываться в войну. Почти все они противились союзу с Гитлером, поскольку такой альянс предполагал немецкую гегемонию, но даже те, кто разделял демократические идеалы союзников, не спешили присоединиться к ним и начать боевые действия. Исторический опыт убеждал: таким шагом они навлекут на себя все ужасы войны без надежды хоть что-то приобрести. Судьба Польши и Финляндии только что подтвердила: союзники не в силах вырвать у диктаторов намеченную жертву. В Первой мировой войне Голландии и скандинавам удалось сохранить нейтралитет. Почему бы и на этот раз не попробовать? Зимой 1939/40 г. все главным образом старались не раздражать Гитлера. Норвежцев покушение англичан на их береговую линию беспокоило больше, чем планы Германии. Но 9 апреля в 01:30 адъютант разбудил короля Норвегии Хокона: «Государь, война началась!» Монарх спросонья поинтересовался: «С кем?»

Вопреки многократным предупреждениям насчет агрессивных планов Германии, Норвегия так и не привела в боевую готовность свою крошечную армию. В столице сразу же ввели затемнение, но на известие о приближении германского боевого флота к фьорду Осло старый генерал Кристиан Локке, норвежский главнокомандующий, реагировал вяло: распорядился разослать резервистам по почте уведомление, призывающее их явиться лишь 11 апреля. Члены его штаба пытались возражать, но Локке в упор не желал видеть реальность. «Немножко поразмять кости – это нам пойдет на пользу», – снисходительно обронил он.

Немецкие боевые корабли вошли в норвежские порты, и началась высадка десанта. Норвежцы, а также англичане и французы тешили себя надеждой, что Гитлер не посмеет захватить Норвегию под носом у Британского королевского флота. Отсутствие разведданных и неудачное расположение войск помешали Адмиралтейству воспользоваться шансом и задать немцам трепку в момент их высадки, 9 апреля. Позднее захватчики понесли серьезные потери на море, но и британскому флоту немецкий ВВС и военно-морской флот нанесли существенный ущерб. Кратчайшее расстояние от берегов Британии до берегов Норвегии – 650 км – непреодолимо для самолетов, базирующихся на суше. Вскоре стало до боли ясно, насколько суда уязвимы для атаки с воздуха.

Наиболее драматические события в первое утро вторжения разворачивались во фьорде Осло примерно в 04:00. Новехонький крейсер Blücher, с тысячью германских солдат на борту, приближался к Оскарборгу. Защитники древней крепости тщательно зарядили две пушки XIX в. – «Моисея» и «Аарона». Комендант, полковник Биргер Эриксен, зная, что радиус поражения у этих орудий невелик, распорядился выжидать до последнего. Лишь когда крейсер от берега отделяло всего 500 м, старинные пушки изрыгнули огонь. Одно ядро угодило в контрольный противовоздушный центр крейсера, а другое – точнехонько в запасные баки с авиационным топливом, и к небу взметнулся огненный столп. Еще две пробоины в судне произвели запущенные с берега торпеды. Охваченный огнем Blücher сильно накренился, на борту начали взрываться боеприпасы. Корабль быстро затонул, унеся с собой тысячу немецких солдат.

А затем в норвежской столице разыгралась комедия черного юмора. Вторжением командовал генерал Эрих Энгельбрехт, он был пассажиром на борту затонувшего Blücher. Норвежцы выловили генерала из воды и объявили его военнопленным. Захватчики на время оказались обезглавлены. Однако генерал Локке бежал из столицы вместе со своим штабом – сперва на трамвае, потом безуспешно ловил попутку и наконец сел в поезд. Правительство подало в отставку, но король ее не принял. Парламент (стортинг) собрался на экстренную сессию, главным образом спорили о том, имеет ли смысл сдаваться. Министры предлагали разрушить мосты и таким образом замедлить продвижение врага, но депутаты заспорили: среди этих мостов значились ценные памятники архитектуры. Британский посол передал из Лондона обещание помочь, но без конкретных обязательств и дат. Немецкие десантники тем временем захватили аэропорт Осло, вскоре и бόльшая часть портов на юго-западе Норвегии оказалась в их руках. Первые части шести дивизий высадились и развернулись в тот самый момент, когда правительство Норвегии улепетывало на север.

Среди тех, кто с изумлением и ужасом наблюдал за вторжением, находилась девятнадцатилетняя еврейка, недавно бежавшая из Австрии, – Рут Майер. 10 апреля в пригороде Осло Лиллестрёме она описывала в своем дневнике сцену, которой предстоит сделаться рутинной трагедией для многих европейских стран: «Я воспринимаю немцев скорее как зловещую стихию, нежели людей. Мы видели, как люди потоком струятся из подвалов, собираются на улицах с колясками, шерстяными одеялами, с детьми на руках. Они садятся на грузовики, в конные тележки, в такси и частные автомобили. Словно кино разворачивается перед моими глазами: бегут финны, поляки, албанцы, китайские эмигранты! Так просто и так печально: люди эвакуируются, унося с собой шерстяные одеяла, серебряные ложки и детей. Бегут от бомб»1.

Норвежцы не склонились перед завоевателями и оставались неумолимо к ним враждебны. Они были вынуждены признать поражение, однако выслушивать резоны не собирались. Рут Майер слышала, как трое немецких солдат объясняли кучке жителей Осло, что поляки перебили 60 000 мирных немцев и рейх вынужден был вмешаться ради спасения своих братьев по крови. Рут рассмеялась:

«[он] обернулся ко мне и сказал: “Фройляйн, вам смешно?” – “Да, мне смешно”. – “А наш фюрер!” – Его глаза увлажнились: – Он тоже человек, как все мы, но лучший, лучший во всей Европе!” Небесно-голубые глаза другого солдата тоже увлажнились, он кивал, поддакивая этим словам: “Лучший! Лучший!” Еще кто-то подтянулся послушать. Норвежец спросил: “И мы должны поверить, что вы явились сюда спасать нас? Так тут написано!” – он ткнул пальцем в газету. – “Спасать вас? Нет, мы не за этим”. Но блондин перебил: “Да, конечно же, для того мы сюда и пришли”. Темноволосый призадумался и сказал: “Собственно, если по правде… мы защищаем вас от англичан”. Норвежец: “Вы сами-то в это верите?”»2

Вера большинства немцев в справедливость и разумность их миссии подкреплялась стремительным успехом. Завоеватели подступались уже и к южной Норвегии, перерезали ее связи с другими странами, захватив лежавший на пути полуостров Дания – там они почти не встретили сопротивления. Стортинг собрался вновь, на этот раз в маленьком городке Эльверум в 65 км от Осло. Пока они обсуждали положение, пришло срочное известие: немцы создали в Осло марионеточный режим во главе с предателем. «Теперь у нас есть правительство Куусинена!» – возмущенно вскричал премьер-министр, подразумевая финского коммуниста Отто Куусинена, способствовавшего сталинскому вторжению в Финляндию. Однако норвежский «Куусинен» Видкун Квислинг окажется куда более опасным – настолько, что его имя сделается нарицательным.

Четыре автобуса с немецкими десантниками, спешившими в Эльверум, попали под огонь из засады, устроенной членами местного клуба стрелков. Норвежцы обратили солдат в беспорядочное бегство и смертельно ранили немецкого авиационного атташе капитана Эберхарда Шпиллера, которому было поручено арестовать вождей нации. Королевская семья вместе с министрами перекочевала в деревушку Нибергсунн. Король Хокон VII, высокий и тощий датчанин, которому к началу войны исполнилось 67 лет, был избран королем, когда норвежцы в 1905 г. добились независимости от Швеции. В 1940 г. этот монарх сумел сохранить и мужество, и достоинство. Вечером 10 апреля, когда правительство собралось на совет посреди глубоких снегов Нибергсунна, король высоким, дребезжащим голосом заявил: «Я готов полностью принять на себя личную ответственность за все несчастья, которые падут на нашу страну и наш народ, если мы отвергнем притязания немцев. Правительство решает самостоятельно, однако я должен прояснить собственную позицию: я принять их условия не могу. Это несовместимо с моим представлением о долге монарха». Король предпочитал отречься от престола, нежели согласиться с требованием Берлина и признать Квислинга. На миг старый король умолк, из глаз его покатились слезы. Совладав с собой, он продолжал: «Пусть правительство принимает решение, не оглядываясь на мое мнение. Но я счел своим долгом ясно дать понять, на чем стою»3.

Норвежцы решили сражаться, выиграть время, пока подтянутся союзные силы. На следующий день, 11 апреля, король Хокон и его сын принц Улаф продолжали совещание с министрами. Налетели немецкие самолеты, принялись бомбить Нибергсунн в расчете таким образом покончить с национальным руководством норвежцев. Большинство политиков укрылось в свинарнике, король с адъютантами успел добежать до ближайшего леса. Жертв не было, и хотя пулеметный огонь многочисленных Heinkel повергал норвежцев в ужас, от принятого решения они не отступились. Хокона более всего потрясло, что немцы стреляли по мирным жителям. «Я не мог вынести этого зрелища: дети, скорчившиеся на снегу, пули бьют в деревья, и ветви градом сыплются на детей», – сказал король и пообещал, что впредь никогда не будет укрываться в таком месте, где его присутствие поставит под угрозу его беззащитных подданных. Обсудили предложение премьер-министра просить убежища в Швеции, но и этот вариант Хокон решительно отверг, и в итоге политические лидеры страны перебрались в Лиллехаммер с намерением возглавить сопротивление оттуда. Никчемного старика Локке сменил в должности главнокомандующего отважный и энергичный генерал Отто Руге. Некий британский офицер сделал этому норвежцу величайший британский комплимент, сравнив его с распорядителем лисьей охоты. Запоздалая мобилизация происходила беспорядочно, поскольку на юге склады оружия и боеприпасов оказались в руках немцев, но почти все 40 000 человек, откликнувшихся на призыв, проявили себя как искренние патриоты. Фрэнк Фоли, британский резидент в Осло, телеграфировал своему начальству: «Материальное состояние армии внушает жалость, но люди прекрасны»4. В следующие недели норвежцы оказали героическое сопротивление захватчикам. Больших городов в этой стране было немного, население в основном распределялось по деревням на берегах глубоких фьордов, эти общины соединялись узкими дорогами, вившимися среди отрогов гор. И немцы, и британские и французские офицеры, которым внезапно пришлось сражаться в Норвегии, собирали данные о местности, заказывая соответственно из Берлина, Лондона или Парижа путеводители Baedeker.

Набранный с бору по сосенке англо-французский десант представлял собой какую-то пародию на реальную помощь. Практически все боеспособные части британской армии находились на территории Франции, на другой берег Северного моря Англия сумела послать лишь двенадцать толком не обученных батальонов Территориальной армии. Отправляли их сумбурно, задачу то и дело формулировали заново. У офицеров не было карт, транспорта, радиосвязи друг с другом, не говоря уж о связи с Лондоном. При высадке их не прикрывали ни огнем из тяжелых оружий, ни с воздуха, провиант и боеприпасы были навалены кучами на транспортные суда, и найти там что-либо не представлялось возможным. Солдаты были дезориентированы. Джордж Парсонс с товарищами высадился у Мушёэна: «Вообразите, что мы почувствовали, увидев перед собой гору высотой 700 м, увенчанную ледяной шапкой. Мы, парни из южного Лондона, и гор-то прежде не видели, большинство из нас даже у моря не бывали»5.


Вторая мировая война. Ад на земле

Даже если в каких-то точках на берегу немцы оказывались в меньшинстве, они превосходили союзников энергией и тактикой. Норвежский офицер полковник Давид Туэ докладывал начальству, что одно из прибывших британских отделений состояло из «совсем юных парней, по-видимому, выросших в трущобах Лондона. Они чересчур интересуются женщинами Ромсдаля и попросту грабят дома и магазины. Заслышав звук самолетного мотора, они разбегаются как зайцы»6. Британское министерство иностранных дел на последнем этапе кампании сообщало: «Пьяные британские солдаты поспорили с норвежскими рыбаками и обстреляли их. Многие британские офицеры ведут себя с заносчивостью пруссаков, а моряки настолько осторожны и подозрительны, что в каждом норвежце видят предателя и не доверяют жизненно важной информации, если она исходит от местных жителей»7.

Хаотичность в принятии союзниками решений уступала разве что цинизму в обращении с несчастными норвежцами. Британское правительство сулило сражающимся всяческую помощь, прекрасно зная, что выполнить эти обещания не сможет. Военное министерство интересовалось только Нарвиком и возможностью захватить и удержать регион вокруг этого порта, чтобы перерезать маршрут зимних поставок железа из Швеции в Германию. Во фьорде у Нарвика происходили ожесточенные морские сражения, обе стороны несли существенные потери. Небольшой английский десант закрепился на острове поблизости от берега, и командующий этим подразделением упорно противился требованиям адмирала – лорда Корка-и-Оррери, язвительного джентльмена с моноклем – продвигаться к порту. Корк решил воодушевить воинов личным примером и сам двинулся во главе их к берегу, но коротышке пришлось отказаться и от своих амбиций, и от плана захватить порт с моря, ибо он тут же по грудь провалился в сугроб.

В Лондоне стратегические споры быстро перерастали в крик и скандал. Громче всех кричал Черчилль, но его завлекательные и экстравагантные планы были невыполнимы из-за отсутствия ресурсов. Министры спорили друг с другом, спорили с французами, спорили с ближайшими советниками. Между генералами отсутствовали связь и координация. За полмесяца было принято и тут же отброшено шесть разных оперативных планов. Нехотя британцы признали, что хоть какая-то демонстрация поддержки норвежцев, которые сражались уже в сердце своей страны, с политической точки зрения необходима, хотя с военной точки зрения бессмысленна. Все так же хаотично попытались высадиться у Намсуса и Ондалснеса; тут же налетели немецкие бомбардировщики, уничтожавшие склады провианта быстрее, чем союзники их строили, а заодно испепелившие старинные деревянные города. В Намсусе британские склады грабили вдобавок и французы; на дорогах происходили аварии, поскольку британцы и тут ездили по «своей» стороне дороги. 17 апреля генерал-майор Фредерик Хотблэк, выслушав в Лондоне инструкцию начать атаку на Тронхейм, внезапно упал в обморок: у него диагностировали инсульт.

Командующий британской 148-й бригадой, проигнорировав инструкции из Лондона, повел своих людей на соединение с норвежской армией и потерял большую их часть при столкновении с немцами – триста уцелевших спаслись с поля боя на автобусах. Штабной офицер, отправленный из Норвегии в военное министерство за инструкциями, вернулся к генерал-майору Адриану Картону де Виарту со словами: «Делайте, что сочтете нужным, они там сами не знают, чего хотят». Один раз британцам удалось сразиться с честью – под Кваном, 24–25 апреля, – а потом они вынуждены были отступить.

Затем министры и их советники распорядились из Лондона приступить к эвакуации Намсуса и Ондалснеса. Невилл Чемберлен с присущим ему эгоцентризмом опасался главным образом того, что в неудаче станут винить именно его. Ведь поначалу пресса с подачи правительства обманывала британский народ надеждой на благополучный исход кампании; BBC несла чушь о стальном кольце, которым союзники окружат-де Осло, а теперь премьер-министр обсуждал с коллегами, не признаться ли парламенту в том, что Британия и не собиралась проводить долгосрочные операции в центральной Норвегии. Французов, прибывших 27 апреля в Лондон на заседание союзного военного совета, предложение уйти из Норвегии ошарашило, они громко роптали. Но во Францию Рейно возвратился с уверенностью, что сумел ободрить Чемберлена и его коллег: «Мы указали им, как нужно действовать, и укрепили их волю». Пустые фантазии: два часа спустя британцы получили приказ об эвакуации. Памела Стрит, дочь фермера из Уилшира, печально отмечала в дневнике: «Война – словно огромная тяжесть, и с каждым днем этот груз давит все сильнее»8.

Норвежская кампания усилила взаимное недоверие, враждебность между британским и французским правительствами, и даже после падения Чемберлена преодолеть этот настрой не удалось. 27 апреля Рейно жаловался коллеге на бездействие британских министров, «стариков, разучившихся рисковать». Даладье 4 мая обратился к французскому кабинету министров со словами: «Надо спросить англичан, что они собираются делать: они настаивали на этой войне, и они же выходят из дела, как только требуется принять меры, которые могут непосредственно затронуть их самих». В довершение позора британским командирам на местах запретили предупреждать норвежцев об эвакуации. Генерал Бернард Пэджет проигнорировал этот приказ и спровоцировал напряженную сцену с главнокомандующим норвежцев Отто Руге. Тот возмущенно спрашивал: «Так значит, Норвегия разделит судьбу Чехословакии и Польши? Но почему? Почему? Вас же не разбили?» Однако этот взрыв длился недолго, Руге взял себя в руки, и привычное спокойствие и достоинство вернулись к нему. Некоторые историки находили изъяны в организованной им обороне центральной Норвегии, но трудно вообразить, какие действия его крошечной армии могли бы изменить исход войны. Когда король Хокон принял решение удалиться вместе с правительством в изгнание в Британию, Руге не пожелал оставить своих подчиненных и разделил с ними плен.

Командовавший британскими силами под Намсусом генерал-майор Картон де Виарт выполнил приказ об эвакуации, не предупредив стоявшего с ним бок о бок норвежского командира, и тот к полному своему изумлению вдруг обнаружил, что с фланга его никто не прикрывает. С трудом добравшись до порта, отряженный Руге офицер обнаружил лишь небольшое количество оставленных британцами припасов, разбитые машины и бойкую прощальную записку Картона де Виарта. Генерал Клод Окинлек, к которому перешло командование союзными силами под Нарвиком, вскоре писал в Лондон начальнику генштаба Айронсайду: «Самое худшее во всем этом – необходимость лгать всем подряд, лишь бы сохранить секретность. Особенно тяжела ситуация с норвежцами, чувствуешь себя последним подлецом, прикидываясь, будто собираешься сражаться за них, в то время как мы вот-вот уйдем»9. Здесь, на северной окраине страны, против 4000 немцев, удерживавших Нарвик, сконцентрировалось 26 000 союзников. Поразительно, но, даже после того как немцы начали вторжение во Францию, союзники продолжали борьбу под Нарвиком – вплоть до конца мая – и 27-го захватили порт, сломив упорное и умелое сопротивление немцев.

Уже под Нарвиком проявилось характерное для всей мировой войны смешение народов, неопределенность, кто кому и чему хранит верность. Среди осаждавших порт были испанские республиканцы, которые после бегства из родной страны вступили во французский Иностранный легион. «Офицеры, неохотно принимавшие их в ряды легионеров (всех республиканцев считали коммунистами), были изумлены их отвагой, – писал капитан Пьер Лапи. – Молодого испанца, бросившегося на германский пулемет у Элвегарда, скосило огнем с расстояния в несколько метров. Другой тут же выскочил вперед и прикладом винтовки разбил пулеметчику голову»10. Полевой журнал полка сохранил запись о том, как легионеры штурмовали отвесный склон под Нарвиком, когда на них обрушилась контратака противника: «Капитан де Гитто был убит, лейтенант Гару тяжело ранен. Под руководством лейтенанта Вадо отделение сумело отразить контратаку, и немцы бежали, бросив убитых и раненых. Первым в город вошел сержант Шабо».

И все это – понапрасну: едва захватив город и схоронив убитых, союзники вернулись на корабли, понимая, что удержать свои позиции не смогут. Норвежцам остались сотни разбомбленных домов, погибшие мирные жители. Их король и члены правительства отбыли 7 июня в Англию на борту английского корабля. Некоторые норвежцы тоже пустились в путь, бежали от немецких оккупантов в надежде продолжить борьбу в рядах союзников. Кое-кому советский посол в Стокгольме – замечательная женщина-интеллектуал Александра Коллонтай – помогла переправиться на восток, и после почти кругосветного путешествия они добрались до Англии.

Эвакуация из центральной Норвегии под сильным обстрелом с воздуха поразила и даже шокировала британское общество. Студент Кристофер Томлин 3 мая писал: «Я изумлен, разочарован, напуган нашим бегством. Мистер Чемберлен уверял нас, что мы выгоним немцев из Скандинавии. Теперь же руки опускаются: я устрашен и жду следующих дурных новостей. Неужели у нас не найдется побольше людей черчиллева чекана?»11 На самом деле первый лорд Адмиралтейства тоже нес немалую ответственность за поспешную и неудачную высадку в Норвегии. Вооруженные силы Британии не имели достаточных ресурсов для эффективного вмешательства в войну; своей суетой они лишь оскорбляли трагедию норвежского народа. Но риторика Черчилля, его неукротимая воинственность в противовес явной растерянности и слабости премьер-министра, возбуждала в народе желание сменить правительство, и это желание вполне разделял парламент. 10 мая Чемберлен ушел в отставку, а на следующий день король Георг VI поручил формирование нового правительства Черчиллю.

Наибольшие потери в Норвежской кампании понесли немцы: 5296 человек против 4500 у британцев, причем больше всего людей британцы потеряли, когда крейсер Scharnhorst 8 июня затопил авианосец Glorious вместе с конвоем. Французы вместе с формированиями из польских изгнанников потеряли 530 человек убитыми, норвежцы – примерно 1800. Немецкий люфтваффе лишился 242 самолетов, а британские ВВС – 112. Затонули три британских крейсера, три эсминца, авианосец и четыре подводные лодки, а у немцев – три крейсера, десять эсминцев, шесть подводных лодок. Еще четыре немецких крейсера и шесть эсминцев были выведены из строя.

Завоевание Норвегии предоставило Гитлеру базы для морских и воздушных сил – они понадобятся ему позднее, когда он нападет на Советский Союз: отсюда немцы будут нападать на союзные конвои, направляющиеся в Мурманск. Швецию Гитлер не тронул и предоставил ей сохранять нейтралитет: с него довольно было стратегического господства в регионе, благодаря которому шведы продолжали поставлять Германии железо и не отваживались вступать в какие-либо отношения с союзниками. Тем не менее за оккупацию Норвегии Гитлеру пришлось достаточно дорого заплатить: страшась новых британских покушений, он почти до самого конца война держал на этой территории 350 000 человек, которые могли бы пригодиться на основных фронтах. Кроме того, потери немецкого флота при этом столкновении показали, насколько неразумной была бы попытка вторжения в Англию.

За операции союзников главным образом отвечали англичане, на них же в основном ложилась и вина за провал. Многое можно списать на недостаток ресурсов, но старшие офицеры Королевского флота плохо показали себя в боях. В потере авианосца «Glorious» был в первую очередь виноват проявивший чудовищную некомпетентность капитан судна; также сделалась очевидна уязвимость британского флота перед воздушными налетами. Из всех морских операций более-менее прилично были проведены атаки на немецкие эсминцы под Нарвиком 10 и 13 апреля и последующая эвакуация англо-французских сухопутных сил. В отношениях с норвежцами британцы отличались двуличием или по крайней мере недостатком искренности, что, в конце концов, сводится к тому же. Поразительно, как быстро норвежцы им это простили и оставались преданными союзниками – как те, кому удалось спастись в изгнании, так и те, кто продолжал бороться на своей оккупированной родине. Перемены в британском правительстве уже не могли предотвратить оккупацию, после того как 9 апреля Королевский флот упустил лучший свой шанс. Неэтичное поведение и военная беспомощность, сказавшиеся во время этой кампании, испортили репутацию многим британским политикам и военным руководителям. По сравнению с предстоящими сражениями эта операция была не столь значительна, однако здесь сказались те недостатки воли, руководства, снаряжения, стратегии и подготовки, которые не раз еще подведут англичан в гораздо бόльших по масштабу столкновениях.

Самым важным для Великобритании последствием неудачной войны стала отставка Чемберлена. Если бы не Норвегия, он бы, скорее всего, сохранил свой пост и на время Французской кампании, а это могло бы обернуться катастрофой для Британии и для всего мира – кабинет Чемберлена с большой вероятностью затеял бы мирные переговоры с Гитлером. Но подобное утешение для сломленных норвежцев могут предлагать потомки, тогда же все участники событий пребывали в отчаянии, за исключением торжествовавших победу германцев.

2. Падение Франции

Вечером 9 мая 1940 г. французские войска, стоявшие на Западном фронте, слышали «значительный шум» на немецкой стороне: пронесся слух, что враг наступает. Командиры предпочли счесть этот слух ложной тревогой, ведь такое уже неоднократно случалось. Хотя продвижение немцев на территорию Голландии, Бельгии и Франции началось 10 мая в 04:35, командующего союзными войсками генерала Мориса Гамелена разбудили только в 06:30 – через пять часов после предупреждения, полученного от передовых постов. Откликнувшись на долгожданный призыв брюссельского и гаагского правительства о помощи – их нейтральные государства оказались на пути немецкого смерча, Гамелен приказал продвинуться к реке Диль, осуществив таким образом свой давний план. Девять дивизий Британского экспедиционного корпуса и отборные французские войска – 25 дивизий Первой, Седьмой и Девятой армии – двинулись на северо-восток. Люфтваффе почти не мешало их продвижению: Гитлер сознательно заманивал союзников именно туда. С их уходом устранялась фланговая угроза основным немецким силам, которые рвались дальше на юг.

Оборона Голландии и Бельгии была сразу же взломана. В первые часы 10 мая германские десантники-планеристы захватили ключевой форт Эбен-Эмаэль, прикрывавший канал Альберта. Форт был возведен немецкой строительной компанией, которая любезно передала чертежи гитлеровскому командованию. В тот самый момент, когда в Британии Черчилль вступал в должность премьер-министра, передовые части немцев вклинились в голландскую армию. Тем временем на юго-западе 134 000 человек на 1600 машинах, 1222 из которых составляли танки, начали прокладывать себе путь через Арденны, чтобы нанести решающий удар по слабому центру французской линии обороны. Потом немцы шутили, что создали крупнейшую транспортную пробку за всю историю лесов Люксембурга и южной Бельгии, запрудив тысячами танков, грузовиков и пушек узкие дороги, которые союзники вообще не считали годными для передислокации армии. На этом отрезке пути вражеские колонны нетрудно было бы разгромить с воздуха, если бы французы знали об их присутствии и понимали смысл их маневра, но французы ни о чем не догадывались. С самого начала этой операции и до конца Гамелен и его помощники руководили войсками в тумане полнейшей неопределенности, зачастую не зная, ни докуда успели дойти немцы, ни куда они направляются.

В английской литературе незаслуженно много внимания уделяется действиям небольшого по численности британского контингента и его эвакуации из Дюнкерка. Очевидно, что основной задачей немцев было разгромить французскую армию, которая представляла для них куда более серьезную угрозу. Британцы в этой ситуации играли второстепенную роль, особенно в первые дни, когда Британский экспедиционный корпус сковывал лишь незначительную часть немецких воздушных и наземных сил. Неверно утверждение, будто французы связывали все надежды исключительно с укрепленной линией Мажино: основное назначение этих бункеров и пулеметных гнезд заключалось именно в том, чтобы высвободить как можно больше людей для операций севернее линии Мажино. Воспоминания о чудовищных разрушениях и жертвах, которые принесла им война 1914–1918 гг., побуждали французов перенести сражение куда угодно, лишь бы подальше от родной земли. Гамелен планировал провести решающее сражение в Бельгии, вот только у немцев имелись иные планы. Главной ошибкой французского командования весной 1940 г. стало перемещение Седьмой армии на левый фланг в расчете на дальнейшее продвижение в Бельгию.

Французский авангард пересек границу с Голландией и обнаружил, что голландская армия уже отступила так далеко на северо-восток, что соединиться с ней и развернуться единым фронтом не представлялось возможным, а бельгийская армия и вовсе бежала в беспорядке. Армия Гамелена тем не менее проявила немалую отвагу в последовавших битвах за Бельгию. Зениток и противотанковых орудий французам не хватало, но у них имелись хорошие танки, в частности Somua S35. В затянувшейся схватке под Анню с 12 по 14 мая немцы потеряли 165 танков, а французы – 105. Французский фронт на Диле не был прорван, но защитникам этой линии обороны пришлось отступить, потому что развернулся их правый фланг, немцы же, завладев полем боя под Анню, получили возможность восстановить свои силы и бόльшую часть поврежденной бронетехники.

В первые два дня этой кампании французское командование не вполне сознавало уровень угрозы. Очевидец описывал беспечное поведение Гамелена, прогуливавшегося по коридору форта с довольным и боевитым видом. Другой наблюдатель отмечал «отличную форму и широкую улыбку главнокомандующего»12. Гамелену исполнилось 67 лет; в 1914 г. он возглавлял штаб армии при Жоффре и считался главным виновником победы Франции при Марне. Главнокомандующий осознавал себя в первую очередь культурным человеком, любил дискутировать об искусстве и философии и всерьез интересовался политикой; он пользовался значительно большей популярностью, чем его предшественник желчный Максим Вейган. Губительной слабостью Гамелена оказалась его страсть к компромиссам: он любой ценой избегал трудных решений. И он сам, и его соратники настроились на «une guerre de longue durée»[5] и на затяжную конфронтацию у границ Франции, а события в мае 1940 г. разворачивались с непостижимой для них стремительностью.

Немцы отрядили 17 дивизий угрожать линии Мажино с юга, 29 дивизий – захватить Голландию и северную Бельгию и 45, в том числе 7 танковых, – для атаки по центру, а затем они должны были двинуться на северо-запад к Ла-Маншу, перейти по пути реку Маас и отрезать французские войска в Бельгии от английских. Лишь половина немецких солдат прошла полную подготовку, более четверти составляли резервисты в возрасте за сорок. Основной силой в борьбе против французской армии стали 140 000 танкистов и солдат из механизированных дивизионов – именно они одним броском форсировали Маас. Передовые отряды немцев добрались до реки 12 мая к 14:00, не встретив по пути ни одного французского солдата с тех пор, как выбрались из Арденнского леса, – это была не атака, а скорее, марш по чужой стране. Линию Мааса удерживали резервисты Второй армии под командованием Шарля Хюнтцигера. Утром 13 мая обороняющиеся подверглись массированной атаке с воздуха – более тысячи бомбардировщиков налетали волнами, сменяя друг друга. То был первый для этих людей опыт боевых действий; особых потерь французы не понесли, но духом пали. Один солдат писал: «Страшны даже грохот моторов и этот чудовищный вой пикирующего самолета, раздирающий нервы в клочья. И – град бомб. Снова и снова! Нигде не видать французских, английских самолетов. Куда они на хрен подевались? Рядом со мной плачет мальчишка-солдат»13.

Штабной французский офицер, находившийся под Седаном, записывал: «Артиллеристы прекращают огонь и вжимаются в землю, пехота прячется в окопах, напуганная грохотом бомб и воем пикирующих бомбардировщиков. Инстинкт даже не подсказывает им бежать к зениткам, попытаться отстреливаться – нет, им лишь бы голову спрятать. Пять часов такого кошмара – и все они никуда не годятся»14. Солдаты, как и большинство людей, плохо выносили неожиданности. За долгую зиму 1939 г. никто не додумался подготовить французскую армию к подобным испытаниям.

Воздушные налеты повредили телефонную связь между командованием отдельных частей. Вечером 13-го в 5 км к югу от Седана поднялась «танковая паника». Генерал, командующий тамошним подразделением, вышел из штаб-квартиры разобраться, почему с улицы несутся дикие вопли, и застал кромешный хаос среди своих подчиненных: «По шоссе сплошным потоком бежали артиллеристы и пехотинцы, кто на машинах, кто пешком, многие бросили оружие, но прихватили с собой вещмешки, и все неслись по дороге с криками: “Танки в Бюльсоне”. Некоторые, словно обезумев, стреляли в воздух. Генерал Лафонтен и офицеры штаба бросились наперерез дезертирам, пытались их образумить, построить в ряды, распорядились преградить им путь грузовиками. Офицеры смешались с рядовыми. Массовая истерия»15. Около 20 000 обратились в бегство во время «Бюльсонской паники» за шесть часов до того, как немцы перешли Маас. По всей вероятности, напуганные солдаты приняли собственные танки за вражеские, и это спровоцировало бегство.

Первые немецкие отряды, пытавшиеся форсировать Маас, понесли большие потери от огня французских пулеметов, но горсточка храбрецов перебралась на западный берег в лодчонках, а затем прошла через болота и атаковала позиции французов. Сержант Вальтер Рурарт возглавил одиннадцать минеров, которые подрывали один бункер за другим гранатами и ранцевыми зарядами. Погибло шесть немцев, но остальным удалось проделать брешь в обороне противника. Мотопехотинцы промчались по старой дамбе, соединявшей остров с обоими берегами Мааса, и закрепились на западной стороне. В 17:30 немецкие инженеры уже наводили мосты, оборудование подвозили на плотах. Часть французских солдат уже отступала, вернее, бежала. В 23:00 по наведенным понтонам заклацали танки: немецкие саперы поработали так же хорошо, как и атакующие части.

Французы реагировали на удивление пассивно и до глупости самодовольно. Генералу Хюнтцингеру намекали, что немецкое вторжение протекает по тому же сценарию, что и в Польше. Он театрально пожал плечами: «Польша – это Польша, а мы находимся во Франции». Его предупредили, что немцы переправляются через Маас. Он ответил: «Тем больше мы возьмем пленных». Ранее в тот же день штаб Гамелена заявлял: «Все еще не представляется возможным определить район, где противник развернет основную атаку». Но ведь еще ночью генерал Жозеф Жорж, командовавший Северо-Восточным фронтом, звонил Гамелену и предупреждал, что под Седаном наблюдается серьезный прорыв, «un pepin»[6]. 14 мая в 03:00 в штаб-квартире Жоржа разворачивалась запечатленная одним из французских офицеров сцена: «Помещение слабо освещено. Майор Наверо тихим голосом повторяет последние известия по мере их поступления. Генерал Ротон, глава штаба, распластался в кресле. Атмосфера – как в семье, где только что кто-то умер. Жорж мгновенно поднялся… Смертельно бледный: “Наш фронт прорвали под Седаном! Катастрофа”. Он бросился на стул и разразился слезами»16. Другой офицер описывал генерала Жоржа Бланшара, командующего Первой армией, который «застыл в трагической неподвижности, ничего не говоря, ничего не делая – он просто смотрел на развернутую перед нами карту»17.

Решающий момент этой кампании наступил позднее тем же утром. Сам факт, что немцы форсировали Маас, не означал катастрофу: французы могли отбросить их немедленной контратакой. Но французские войска собирались словно спросонья, затем продвигались нехотя и несогласованно. 152 бомбардировщика французских и британских ВВС под прикрытием 250 истребителей не смогли повредить немецкую переправу, а сами понесли тяжелые потери – из 71 английского бомбардировщика 31 не вернулся на базу. Одномоторный Battle лейтенанта Билла Симпсона загорелся при падении, его полуголого – одежда обгорела – экипаж вытащил из самолета. Сидя на траве, он в ужасе и недоумении смотрел на свои руки: кожа свисала с ладоней длинными сосульками, пальцы согнулись, концы их заострились, руки больше походили на лапы огромной хищной птицы. «Изуродованы, заострены к концу, словно когти, истончены. Что же мне делать? Как жить дальше с парализованными культяпками?»18

К ночи 14-го три французских подразделения у Седана дрогнули, солдаты бежали с поля боя. В числе опозорившихся была и 71-я дивизия. В легенду вошел примечательный эпизод: один из полковников дивизии пытался остановить дезертиров, и солдаты смели его с дороги, восклицая: «Мы хотим домой, мы будем работать! Здесь больше делать нечего! Все погибло! Нас предали!»19 Некоторые современные историки сомневаются в достоверности этого рассказа. Пьер Лесор, другой офицер той же дивизии, сохранил иные, более достойные воспоминания о событиях трагического дня: «Слева от себя, примерно в 800–1000 м, я отчетливо видел артиллерийскую батарею, которая не переставала стрелять по пикирующим Stuka, хотя те непрерывно атаковали ее. Я и сейчас вижу небольшие круглые облачка, появлявшиеся от залпов в воздухе вокруг кружащих самолетов, которые рассеивались в стороны и тут же возвращались. И мои артиллеристы тоже не прекращали огонь по самолетам, хотя и безнадежный». Но и Лесор видел, как постепенно падает мораль в его отделении: «Признаться, после того, как немцы два дня безраздельно господствовали в небе, люди начали беспокоиться и возмущаться. Сперва просто ворчали: “Господи, одни только немецкие самолеты, наши-то чем заняты?” Но на исходе второго дня уже ощущалось, как растет беспомощная ярость»20.

В следующие дни французские танки бессистемно атаковали с юга мост через Маас. Гамелен и его офицеры допустили еще одну фатальную ошибку, которую, по-видимому, уже невозможно было исправить: они не сообразили, что передовые группировки фон Рундштедта не станут углубляться на юг, в сердце Франции, а устремятся на север, чтобы отрезать британские и французские соединения в Бельгии. Ширящийся «поток» немцев продвигался стокилометровым фронтом. Французская Девятая армия, на которую возлагалась защита этого региона, практически перестала существовать. Немецкие танковые колонны имели все основания опасаться контратаки союзников с флангов, но французскому командованию не хватало воли или решимости затеять подобную операцию, как не хватало и ресурсов для ее осуществления. Неверно было бы полагать, что французская армия не оказала немцам существенного сопротивления в 1940 г. Некоторые из подчиненных Гамелену соединений проводили энергичные и вполне успешные контратаки на местах и понесли большие потери. Но ни разу французы не сумели организовать атаку достаточно сильную, чтобы остановить стремительное продвижение бронированных машин фон Рундштедта.

Пьер Лесор описывает «состояние всеобщего беспорядка и отчаяния. Каски и оружие куда-то подевались, имущество навьючивали на велосипеды и толкали их перед собой, не армия, а растерянные кочевники. На обочине неподвижно стоял одинокий человек в черном головном уборе и короткой рясе – армейский капеллан. Я увидел, что он плачет»21. Другой солдат, Гюстав Фольшер, описал встречу с дезертирами из подразделений, разбитых на севере: «Они рассказывали ужасные вещи, невероятные вещи. Некоторые бежали от самого Альбертова канала. Они просили есть и пить, бедолаги! Текли непрерывным потоком – жалкое это было зрелище! Если бы те любители парадов, кто привык любоваться воинским строем в Париже или в других городах, увидели бы тем утром другую армию, настоящую, они бы постигли страдания рядового солдата»22.

Поначалу французское общество отказывалось воспринимать реальность происходящего. Привычный мир рушился на глазах. Еврейская писательница родом из России Ирен Немировски в автобиографическом романе 1940–1941 гг. описывала реакцию в Париже на ошеломляющую новость о приближении немцев: «Этим ужасным сообщениям никто не верил. Не поверили бы и в известие о победе»23. Но по мере того как страшная истина проникала в сознание, началась повальная паника. Одно из самых страшных явлений тех дней – массовое бегство гражданских, которое катастрофически сказывалось как на состоянии военных коммуникаций, так и на боевом духе солдат. Жители восточной Франции пережили немецкую оккупацию в 1914 г. и были готовы на все, лишь бы не подвергнуться тому же испытанию вторично. Реймс бежал почти поголовно, из 200 000 жителей Лилля в своих домах оставалась едва десятая часть, а в Шартре, после того как этот город с древним собором подвергся жестокой бомбардировке, из 23 000 человек осталось всего 800. Многие города превращались в призраки. В восточной и центральной Франции военные подразделения с трудом маневрировали и тщетно пытались занять позицию для боевых действий, затертые бесконечными колоннами отчаявшихся гражданских. Гюстав Фольшер писал:

«Люди обезумели, они даже не отвечали на вопросы. Все твердили одно: “Эвакуация, эвакуация!” Особенно грустно было видеть на дороге целые семьи, которые гнали с собой скот, а в итоге вынуждены были оставлять животных в каком-нибудь хлеву. Мы видели повозки, запряженные двумя, тремя или четырьмя красивыми кобылами, и подчас за ними бежал маленький жеребенок, на каждом шагу рискуя попасть под колеса. Иногда лошадей погоняет плачущая женщина, чаще лошадей ведет под уздцы ребенок лет восьми, десяти или двенадцати. На повозку поспешно свалена мебель, чемоданы, постельное белье, самые дорогие или, вернее, самые необходимые вещи. Там же устроились старики с младшим внуком, может, новорожденным. Каждый ребенок окидывает нас взглядом, когда мы нагоняем их, они несут кто собачонку, кто котенка или клетку с канарейками, с которыми не могли расстаться»24.

Восемь миллионов французов покинули свои дома в первый месяц после вторжения немцев. То была крупнейшая массовая миграция в истории Западной Европы. Остававшиеся в Париже то и дело вынуждены были прятаться в убежище от воздушных налетов. «Детей одевали при свете факелов, – писал один из переживших это. – Матери брали на руки маленькие, теплые, тяжелые тела: “Пошли, не бойся, не плачь”. Бомбардировка. Всюду погашен свет, но под ясным золотым июньским светом отчетливо проступает каждая улица, каждый дом. Сена впитывала малейшие проблески света и отражала их в сто раз ярче, как многогранное зеркало. Плохо занавешенные окна, блестящие крыши, металлические детали дверей – все сверкало, отражаясь в воде. Местами почему-то долго не выключался красный свет – почему так, никто не знал, – и Сена вбирала в себя эти огоньки, захватывала их и пускала игриво скакать по волнам»25.

Форсировав Маас, немцы целую неделю неуклонно продвигались вперед, а союзники предпринимали любые действия – очень медленно, – кроме сражения. Британцы полностью возлагали вину за сложившуюся ситуацию на французов, но кое-кто из офицеров Горта более разумно смотрел на вещи и признавал, что и «нашим особо гордиться нечем». Через несколько дней Джон Хорсфолл, офицер ирландских стрелков, писал: «Часть нашей армии уже не способна к скоординированным действиям, как к нападению, так и к защите. И целиком винить в этом политиков мы не можем, эти проблемы были всецело нашими собственными. Вина нашей армии – недостаток ума, и остается лишь удивляться, чем военная академия занималась в предвоенные годы»26. Поразительное превосходство немцев на поле боя над армиями союзников станет одной из главных загадок не только кампании 1940 г., но и всей войны. Томас Манн называл нацизм «мистикой механизации». Майкл Говард писал: «Вооруженные военными технологиями и бюрократическим рационализмом Просвещения, воспламененные воинскими доблестями давнего и преимущественно выдуманного прошлого, немцы – что неудивительно – поражали и пугали мир в обеих мировых войнах»27. Известная доля истины в этих высказываниях есть, и все же они не дают исчерпывающего ответа на вопрос: почему вермахт оказался настолько хорош? Да, старшие офицеры сражались в Первой мировой, но затем более 10 лет германская армия находилась на грани исчезновения. Никакого боевого опыта в период между мировыми войнами у солдат не было, в то время как многие британцы – и офицеры, и рядовые – принимали участие в затяжных конфликтах на северо-западной границе Индии, в Ирландии или в колониальных столкновениях.

Напрашивается неизбежный вывод: присвоенная британской армии роль имперского жандарма помешала ее обучению и подготовке к полномасштабным боевым действиям. Эти местные конфликты требовали участия небольших подразделений, основной боевой единицей считался полк. Для победы требовалось не так уж много усилий, самоотверженности и тактического мышления. Некоторые офицеры стали, по словам Майкла Говарда, «высочайшими профессионалами малых масштабов». В этой войне самым печальным образом сказалось отсутствие единой системы подготовки высшего командования – Британская армия обзавелась такой системой лишь 30 лет спустя. Вермахт, заново набранный в 1930-е гг., с готовностью принимал новые идеи и готовился исключительно к континентальной войне. Офицеры вермахта обладали куда большей энергией, профессионализмом и гибким воображением, чем большинство их противников; рядовые явно получили сильную мотивацию. Поведение немецкой армии на поле боя отличалось строжайшей дисциплиной на всех уровнях – и эта особенность сохранилась до конца войны. Готовность контратаковать в самых неблагополучных ситуациях доходила до степени гениальности. У немцев, в отличие от их британских и французских противников, без затруднения привилась концепция войны на уничтожение, до полного истребления врага. Союзники и на поле боя гордились тем, что ведут себя как разумные люди – это соответствовало культуре, в которой они выросли. Вермахт показал, на что способны люди, отбросившие разум.

В мае 1940 г. Джон Хорсфолл сокрушался об отсутствии у Британского экспедиционного корпуса надежных карт, о том, что отступление не прикрывалось местными контратаками, которые могли бы нанести серьезный ущерб передовым отрядам немцев, о неумении эффективно применять артиллерию, а также готовить к сражению тех, кому предстояло непосредственно в нем участвовать: «Нашим солдатам нужно простыми словами объяснить, с чем им предстоит иметь дело»28. На долгом пути из Бельгии, а затем по северо-востоку Франции Хорсфолл и его товарищи нагляделись на то, как разрушается армия и разваливаются на куски многие командиры. Зрелище удручающее и отвратительное. «Чудовищный поход», – пишет он. Ряды стрелков «разрывали отбившиеся, дезориентированные осколки других отрядов, они выскакивали откуда-то с проселочных дорог. Многое повергало в смущение. Очевидно, где-то в нашей армии что-то разболталось. Люди вскоре догадывались об этом, а офицерам приходится как-то подавлять подобные разговоры или поднимать их на смех… Происходило что-то очень плохое, но наши солдаты были виноваты в этом не более, чем в крымских поражениях. Я не понимал, почему нельзя было должным образом руководить отступлением».

Французское командование и вовсе переселилось в мир грез. Штабные офицеры Гамелена с изумлением смотрели на то, как их глава 19 мая обедает у себя в штаб-квартире, пошучивая, ведя легкую беседу, – и это среди охваченных отчаянием подчиненных. В тот же вечер в 21:00 – первые танки как раз достигли Ла-Манша возле устья Соммы – по приказу Рейно Гамелен был смещен с поста главнокомандующего, и его сменил семидесятитрехлетний генерал Максим Вейган. Новый командующий сразу понял, что у союзников остался последний шанс – контратаковать немецкие танки с юга и севера в районе Арраса, прорвать кольцо, замкнувшее Бельгию и северо-восток Франции. Сэр Эдмунд Айронсайд, глава британского генерального штаба, подоспев из Лондона, сделал тот же вывод. Со встречи в Лансе с двумя французскими генералами, Гастоном Бийотом и Жоржем Бланшаром, Айронсайд вышел преисполненный отвращения к их нерешительности. Они оба пребывали «в глубочайшей депрессии. Ни плана, ни попытки составить план. Готовы идти на бойню. Поражение начинается с головки, без военных потерь». Айронсайд требовал немедленно ударить в направлении на юг, на Амьен, и Бийот обещал в этом участвовать. Затем Айронсайд позвонил Вейгану. Атака двух французских и двух британских дивизий была назначена на следующее утро, 21-го.

Но прав оказался Горт, не веривший, что французы стронутся с места. На следующее утро два недоукомплектованных британских подразделения двинулись вперед и оказались в одиночестве, без поддержки с воздуха. Когда Горт ударил к западу от Арраса, немецкие колонны сперва пришли в расстройство. Завязалось яростное сражение, британцы продвинулись на 16 км и захватили 400 военнопленных, а потом атака выдохлась. Эрвин Роммель, командовавший танковой дивизией, возглавил немецкую оборону и вдохнул отвагу в своих растерявшихся солдат. Танки Matilda нанесли немцам серьезный ущерб, адъютант Роммеля погиб рядом со своим начальником. Но британцы быстро расстреляли все стрелы из своего колчана: их атака была отважной и эффективной, но сил не хватило, и потому она не имела решающего значения.

Утром того же дня, 21-го, пока британцы еще двигались на Аррас, Вейган отправился из Венсена на Северный фронт, в надежде организовать более мощный контрудар. Но поездка главнокомандующего обернулась фарсом: он два часа прождал самолета в Ле-Бурже. Добравшись до Бетюна, он не застал на опустевшем аэродроме никого, кроме одинокого зачуханного солдатика, охранявшего запас бензина. Этот человек направил генерала на почту, и оттуда Вейган дозвонился до командующего армейской группой Бийота, который все утро разыскивал Вейгана под Кале. Откушав омлет в сельской гостинице, главнокомандующий вылетел в порт, оттуда по дорогам, забитым беженцами, кое-как доехал до Ипра, где в здании мэрии у него состоялась встреча с бельгийским королем Леопольдом. Вейган советовал королю поскорее уводить армию на запад, но Леопольд не хотел покидать Бельгию. Бийот сказал, что к атаке готовы только британцы, которые до тех пор не участвовали в боях. Вейган оскорбился отсутствием лорда Горта, ошибочно сочтя его умышленным.

Командующий Британским экспедиционным корпусом прибыл в Ипр позднее и без особой охоты согласился принять участие в очередной контратаке, но предупредил, что все его резервы задействованы в других местах. Горт не верил в осуществимость совместной англо-французской операции. Вейган позднее писал, что британцы задумали предать союзников: со времен Первой мировой войны французы пребывали в убеждении, будто англичане, сражаясь на их территории, одним глазом непременно поглядывают в сторону Ла-Манша и подумывают удрать. А британцев приводили в отчаяние пораженческие настроения французов. В этом смысле Вейган угадал верно: Горт отчаялся дождаться от союзников каких-либо действий и теперь думал главным образом о том, как спасти от катастрофы свой корпус. Позднее той мрачной ночью 21 мая Бийот погиб в аварии, и прошло два дня, прежде чем в Северную армию был назначен другой командующий. Отношения между союзниками стремительно портились. Еще накануне после встречи с Бийотом глава британского штаба сэр Эдмунд Айронсайд писал: «Я вспылил и, ухватив Бийота за пуговицу мундира, потряс его. Этот человек давно сдался»29. Вечером 21-го Горт сказал королю Леопольду: «Дело плохо». В 19:00 Вейган в разгар воздушного налета отбыл в Дюнкерк на торпедоносце и к 10:00 следующего дня добрался до своей штаб-квартиры. Пока он бесплодно блуждал по северной Франции, немецкие танки, пушки и солдаты час за часом продвигались на север и на запад сквозь огромный разрыв в фронте союзников.

Верховный главнокомандующий пребывал в стране счастливых грез. Утром 22 мая он чуть ли не игриво докладывал Рейно: «Мы наделали столько ошибок, что я преисполняюсь уверенности: в будущем мы сделаем меньше». Он заверил премьер-министра Франции, что и Британский экспедиционный корпус, и армия Бланшара пребывают в полной боевой готовности. Вейган сообщил свой план контратаки и заключил несколько двусмысленно: «Либо мы победим, либо спасем свою честь». На встрече с Черчиллем и Рейно в Париже 22 мая Вейган продолжал излучать оптимизм, утверждая, что новая армия без малого из 20 французских дивизий осуществит контратаку с юга, чтобы воссоединиться с Британским экспедиционным корпусом. Но и свежая армия, и контратака существовали только в воображении главнокомандующего.


Вторая мировая война. Ад на земле

В ночь на 23-е Горт отвел своих людей с выступа, который они занимали под Аррасом. Французы сделали вывод: британцы, как в 1914 г., ведут себя малодушно и себялюбиво. Горт всего лишь действовал в соответствии с требованиями реальности, но Рейно не предупредил Вейгана о намерении британцев эвакуировать свой корпус. Горт сказал адмиралу Жан-Мари Абриалу, отвечавшему за порт Дюнкерк, что три британские дивизии будут прикрывать отступление французов, но сам Горт отбыл в Англию, а его преемник, генерал-майор Гарольд Александер, не пожелал исполнять это обещание. Абриал заявил ему: «Своим решением вы обесчестили Британию». Вслед за поражением обрушился шквал взаимных обвинений между союзниками. Так, Вейган, услышав 28 мая о капитуляции Бельгии, яростно возопил: «Король! Свинья! Какая же подлая свинья!»

Британцы тем временем начали эвакуацию своего корпуса через порт и пляжи Дюнкерка. Всем уже было очевидно, что надвигается окончательный разгром. Джон Хорсфолл из полка Ирландских стрелков с усталым смирением писал: «Что ж, обратимся к истории и вспомним, что это было вполне ожидаемо и такова обычная участь нашей армии, когда правительство ввергает нас в европейские войны»30. Сержант Л. Пекстон в числе 40 000 с лишним английских солдат попал в плен после арьергардного боя под Камбрэ, где его подразделение было разбито. «Помню приказ: “Прекратить огонь!” Было 12 часов, – писал он впоследствии. – Встал во весь рост и поднял руки. Боже, как мало нас оказалось! Я подумал, пришел мой конец, и закурил бычок»31.

Об эвакуации из Дюнкерка британская общественность узнала 29 мая. Частные суденышки гражданских лиц присоединились к боевым кораблям, стараясь вывезти как можно больше людей из порта и с пляжей. То, что британскому флоту удалось совершить за следующую неделю, достойно легенды. Вице-адмирал Бертрам Рэмси руководил операцией из подземного штаба в Дувре. С невероятным спокойствием и мастерством он руководил перемещениями 900 кораблей и лодчонок. Романтический ореол этой эвакуации связан с образом рыбацких баркасов и увеселительных яхт, которые снимали британцев с берега, хотя, конечно, большинство (примерно две трети) вывезли непосредственно из порта причаливавшие в конце мола миноносцы и другие крупные суда. Повезло и с погодой: на всем протяжении операции Dynamo в Ла-Манше на удивление стояла тишь да гладь.

Рядовой Артур Гвинн-Браун в лирических строках изливал свою благодарность за то, что его спасли из дюнкеркского ада и помогли вернуться домой: «Это было чудо. Я попал на корабль, и каждый корабль, да, каждый корабль – это Англия. Каждый корабль, да, каждый корабль, я был на корабле, на пути в Англию. Это было чудо. Я сидел тихо, я дышал океанским бризом, не дымом, не гарью, не огнем и густым серым дымом бензина, а морским бризом. Я глотал его, он был такой чистый и свежий, и я был жив, это было чудо»32.

Многие опасались, какой их ждет прием после одного из крупнейших поражений в истории страны. Старшина роты Уолтер Гилдинг писал: «Когда мы сходили на берег, я боялся, что те, кто ждут на берегу, нас прикончат, ведь мы – регулярная армия и мы бежали. Но люди кричали и хлопали нам, как будто мы герои. Подносили нам кружки с чаем и сэндвичи. Думаю, мы представляли собой жалкое зрелище»33.

Такой же прием ждал и Джона Хорсфолла: «У Рэмсгейта нам впервые устроили невероятный импровизированный праздник, армия и гражданские службы организовали его совместно. Британия приветствовала нас в мантии феи и с волшебной палочкой в руках, были вкратце представлены какие-то исторические моменты – мы едва разбирали, но были глубоко тронуты и сразу же распознали тот присущий нации неукротимый дух, который низверг Наполеона, покончит и с Гитлером. С каким теплом, как вдохновляюще принимали нас в этом старинном порту. Накрыли подносы, очаровательные дамы предлагали нам чай и всяческое угощение. Только вот мы устали, измучились и, наверное, не слишком-то реагировали на все это»34.

Легенда Дюнкерка, впрочем, как и любое великое историческое событие, подпорчена кое-какими неприятными моментами: многие гражданские моряки, которых попросили помочь при эвакуации, отказались, в том числе рыболовный флот Рая и экипажи некоторых спасательных лодок, а другие, однажды ощутив на своей шкуре бомбежку люфтваффе, во второй раз к французскому побережью уже не подошли. И в то время как большинство подразделений сохранило боевой порядок, во втором эшелоне случались такие беспорядки, что офицерам приходилось грозить оружием и даже пускать его в ход. Первые три дня эвакуации британцы переправляли только своих, а французам предоставляли охранять подступы к гавани – их на борт не приглашали. Был как минимум один случай, когда «лягушатники» устремились к кораблям, а вышедшие из повиновения английские солдаты открыли по ним огонь. Понадобилось личное вмешательство Черчилля, чтобы эвакуировали и французов – 53 000 человек, но лишь после того, как вывезли последнего британского солдата. Большинство французов вскоре запросились обратно, попали в руки немцев и были отправлены в Германию на принудительные работы, но это им казалось лучше, чем английское изгнание.

Английский солдат Дэвид Маккормик, расквартированный в Дувре, в письме домашним от 29 мая описывал собственное участие в эвакуации весьма мрачно: «В 1:45 нас разбудили и повели в доки. Там мы до 8:30 испытывали физические и душевные страдания, таская трупы, после чего остались с праздными руками и умом. Мне так плохо, я готов рыдать. Все это бессмысленно, и мне противна закоснелость большинства наших – они идут в доки главным образом, чтобы уворовать сигареты, мелочь и т. д.»35.

Флот понес под Дюнкерком серьезные потери: затонуло шесть эсминцев, 25 получили значительные повреждения. Хуже всего морякам пришлось 1 июня: бомбардировкой с воздуха были затоплены три эсминца и пассажирское судно, еще на четырех кораблях обнаружились пробоины. Адмиралтейству пришлось отказаться от использования крупных военных судов в процессе эвакуации. Солдаты и моряки поносили свои ВВС, которых-де и не увидишь в небе: не было под Дюнкерком человека, который не страшился бы постоянно возобновлявшихся налетов Stuka. Однако британский воздушный флот очень много сделал как раз для того, чтобы не позволить распоясаться люфтваффе, и заплатил за это высокую цену: за девять дней эвакуации было сбито 177 английских самолетов. Немцы всячески старались сорвать операцию Dynamo, но их пилоты признавались, что впервые после 10 мая англичане не допускают их господства в воздухе. В результате люфтваффе не удалось нанести эвакуирующимся такой урон, на который рассчитывал и которым заранее похвалялся Геринг, – отчасти тут была заслуга британских ВВС, отчасти и сами немцы виноваты. После 1 июня германские самолеты били в основном по французам, и потому англичанам завершающая фаза эвакуация обошлась не так дорого, как первые дни. Но главное – Британский экспедиционный корпус вернулся домой. 338 000 человек добралось до берегов Англии, из них 229 000 британцы, остальные – французы и бельгийцы. Благополучное их возвращение приписывали в основном личным заслугам Горта, однако, хотя британский главнокомандующий и впрямь распоряжался вовремя и с толком, спасти корпус не удалось бы, если б Гитлер не придержал свои танки. По одной версии – менее убедительной, хотя не вовсе невероятной, – то было политическое решение, продиктованное надеждой склонить Великобританию к мирным переговорам. Но скорее Гитлер попросту доверился обещанию Геринга прикончить англичан с воздуха: Британский корпус уже никак не препятствовал осуществлению стратегических планов Германии, а танки требовалось срочно отремонтировать и вновь использовать в сражениях против войск Вейгана. Французская Первая армия оказывала немцам мужественное сопротивление под Лиллем, тем самым удерживая врага подальше от Дюнкерка. И пусть английские солдаты остались недовольны союзниками, надо признать, что армия Черчилля действовала в ту кампанию ничуть не лучше армии Рейно.

Парадоксальным образом британский премьер-министр сумел превратить эвакуацию из-под Дюнкерка в мощнейшую пропагандистскую тему. Жительница Ланкастера Нелла Ласт 5 июня писала: «Я позабыла, что я – домохозяйка средних лет, которая часто устает и жалуется на боль в спине. Эти события помогли мне почувствовать себя частицей чего-то вечного, бессмертного, какого-то огня, который может дать тепло и свет, но может и жечь, и уничтожать мусор. Каким-то образом все обрело смысл, и я порадовалась тому, что принадлежу к тому же народу, что и те, кто спасал, и те, кого спасали»36. Британцам удалось вывезти профессиональные военные кадры, на основе которых были созданы новые формирования, но оружие и снаряжение корпуса были полностью утрачены. Во Франции осталось 64 000 единиц транспорта, 76 000 тонн боеприпасов, 2500 пушек и более 400 000 тонн провианта. Сухопутные силы Британии оказались фактически разоружены, и многим солдатам пришлось ждать годы, прежде чем они получили оружие и обмундирование и смогли вернуться в строй.

Порой высказывается мнение, что с уходом Экспедиционного корпуса закончилась и война, однако это мнение в корне неверно: в период с 10 мая по 3 июня немцы ежедневно теряли около 2500 человек, а в следующие две недели темп потерь удвоился и составил 5000 человек в день. 28 мая рядовой французской 28-й дивизии записывал, не теряя бодрости: «Видимо, немцы захватили Аррас и Лилль. Если так, нации пора вернуть прежний дух 1914 и 1789 гг.». Многие подразделения по-прежнему рвались в бой, иные рядовые отнюдь не поддавались отчаянию, которое овладело их начальством. Один из подчиненных бригадного генерала Шарля де Голля писал: «За пятнадцать дней мы четыре раза ходили в контратаку и всякий раз побеждали. Так подтянемся же и зададим жару этой свинье Гитлеру». Другой солдат 2 июня писал: «Мы сильно устали, но останемся стоять здесь, они не пройдут, мы их поколотим, и я буду гордиться тем, что участвовал в Победе – в ней я не сомневаюсь»37. Даже некоторые иностранные правительства еще не были готовы признать окончательное поражение Франции. 2 июня итальянский министр иностранных дел с присущим режиму Муссолини цинизмом посулил французскому послу в Риме: «Несколько побед – и мы будем на вашей стороне».

На последнем этапе кампании 40 французских пехотных дивизий и остатки трех танковых соединений противостояли 50 немецким пехотным дивизиям и 10 танковым дивизиям. 35 генералов Вейгана были отправлены в отставку и замещены другими людьми. В июне 1940 г. французская армия сражалась намного лучше, чем в мае, но было уже слишком поздно, чтобы изменить ситуацию после первоначальных поражений. Константин Жоффе из Иностранного легиона с удивлением писал о том, как доблестно воевали евреи его полка:

«По большей части это были портные или мелкие торговцы из Белльвиля, рабочего района Парижа, или из гетто на рю де Тампль. В [тренировочном лагере] Баркаре с ними никто не общался. Они говорили только на идиш. Казалось, они боятся пулемета, всего боятся. Но, когда требовались добровольцы, чтобы подтаскивать боеприпасы под сильным обстрелом или перерезать ночью колючую проволоку прямо перед вражескими дулами, эти щуплые человечки вызывались первыми. Они делали свое дело тихо, без помпы, возможно, и без энтузиазма, но делали. Именно они до последней минуты выносили все наше вооружение с позиции, которую мы в очередной раз оставляли»38.

Командиры вермахта выражали свое восхищение отваге, с какой некоторые французские подразделения в начале июня отстаивали новую линию фронта – на Сомме. В дневнике одного немца мы читаем: «Французы обороняли эти разрушенные деревни до последнего человека. Некоторые “ежи” продолжали топорщиться, даже когда наш фронт уходил на 30 км вперед»39. Но 6 июня фронт был окончательно прорван, а 9-го танки Рундштедта подъезжали к Руану. На следующий день они прорвали линию на реке Эне, и правительство бежало из Парижа. Дипломат Жан Шовель сжигал документы в камине своего кабинета на набережной д’Орсе, пока в трубе камина не вспыхнул пожар, – и в скольких таких символических кострах сгорала в те дни надежда нации. Высказывались опасения, что после бегства правительства социалистически настроенные рабочие явятся из пригородов в столицу и в очередной раз провозгласят коммуну, однако после бегства стольких мирных жителей наступило смертельное спокойствие. 12 июня швейцарский журналист наблюдал на парижской улице брошенное стадо мычащих в растерянности коров. Через два дня Париж пал, и австрийский писатель Стефан Цвейг – ему, еврею, давно пришлось эмигрировать как можно дальше от этих событий – писал: «Мало какие личные горести так удручили меня и преисполнили такого отчаяния, как унижение Парижа – города, обладавшего редкой способностью делать счастливым каждого, кто в него приезжал»40.

Исход гражданского населения на запад и юг продолжался и днем, и ночью. «Тихо, не включая фар, машины продолжали двигаться рядами, – писала Ирен Немировски, – чуть не лопаясь от пожитков и мебели, колясок и птичьих клеток, чемоданов и корзин с одеждой, и у каждой на крышу был прочно привязан матрас. Словно горы, состоящие из хрупких подпорок, они двигались как бы и не силой мотора, а увлекаемые собственным весом»41. Описала Немировски и трех мирных жителей, погибших под бомбежкой: «Тела разорвало в клочья, но по какой-то случайности лица остались не задеты. Обычные, угрюмые лица с застывшей гримасой недоумения, как будто люди пытались в последний момент понять, что же с ними происходит: они же не созданы для гибели в бою, господи боже, они же не созданы, чтобы вот так умереть!»42

Британский пилот-истребитель Пол Ричи видел, как немецкая бомба упала на крестьян, трудившихся в поле: «Мы нашли их среди воронок. Старик лежал ничком, тело гротескно искривлено, одна нога оторвана, из огромной раны пониже затылка ручьем текла на землю кровь. Рядом лежал его сын. Ближе к изгороди я нашел останки третьей жертвы – насколько в этом можно было признать останки человека: это были какие-то ошметки тряпок, ботинка и превратившиеся в щепки кости. Рядом с разбитой бороной лежало пять раненых коней – мы их пристрелили. Воняло взрывчаткой и дымом»43.

В эти дни, когда европейцы еще только-только начинали расставаться с иллюзиями, британские пилоты с ужасом видели, как Messerschmitt расстреливают из пулеметов беженцев. В общей мешанине Ричи столкнулся с товарищем-пилотом: «Навидавшийся всякого, Джонни нехотя признал: “Они – засранцы”. На том и кончилась наше представление о рыцарственном противнике»44. Рядовой Эрни Фарроу из Второго норфолкского полка Британской армии, также ужасался при виде учиненной воздушными рыцарями Геринга бойни: «На дороге повсюду валялись мертвые, без рук, без головы, валялась и убитая скотина, были там совсем маленькие дети, были и старики. Не один-два, а сотни убитых. Мы не могли останавливаться и расчищать дорогу, мы гнали грузовики прямо по ним, сердце разрывалось»45.

Правительство Рейно временно укрылось в Шато де Шиссэ на Луаре. Там любовница премьер-министра Элен де Порт указывала подъезжавшим места на парковке, облачившись в красный халат поверх пижамы. Именно страстный натиск любовницы побудил премьера подписать перемирие. После гибели де Порт в аварии Рейно с сожалением писал: ее «сбило с толку желание быть заодно с молодыми, противопоставить себя евреям и старым политикам. Но она думала, что тем самым помогает мне»46. Эти настроения разделяли многие французы. В Сюлли-сюр-Луар багровая от возбуждения и гнева женщина орала перед церковью на французского офицера: «Что вы, вояки, сделали, чтобы положить конец войне? Хотите, чтобы нас всех перерезали вместе с детьми? Почему вы все еще сражаетесь? Уж этот мне Рейно! Доберись я до него – глаза бы вырвала негодяю!»47

А в штаб-квартире вермахта царило ликование. Генерал Эдуард Вагнер 15 июня писал: «Пусть будет занесено в историю наших дней и историю мира, как [начальник генштаба вермахта Франц] Хальдер, сидя перед картой с масштабом 1:1 000 000 сантиметром вымеряет расстояния и уже разворачивает войска на том берегу Луары. Сомневаюсь, чтобы сочетание холодного рассудка и горячего энтузиазма [генерала Ханс фон] Зеект когда-либо прежде находило столь блестящее выражение, как в генеральном штабе при нынешней кампании. И вопреки всему следует воздать честь фюреру, ибо только его решимость привела к такому исходу»48.

Вечером 12 июня Вейган предложил просить о перемирии. Рейно хотел сформировать вместе со своим кабинетом министров правительство в изгнании, но маршал Филипп Петен отверг эту идею. 16-го Рейно убедился, что большинство министров выступают за капитуляцию, и отказался от своего поста в пользу Петена. Наутро маршал обратился по радио к французскому народу: «С тяжелым сердцем я говорю вам сегодня о необходимости прекратить борьбу». Мало кому из французских солдат хотелось жертвовать своей жизнью на поле боя после такого заявления.

И все же отважные, пусть и тщетные, попытки сопротивления еще случались. Под Шатонефом упорно удерживал свои позиции пехотный батальон. Другой случай стал национальной легендой: когда колонны беженцев и дезертиров переправлялись через Луару, начальнику французского кавалерийского училища в Сомюре, старому боевому ветерану полковнику Даниэлю Мишону было велено прикрывать мосты силами 780 кадетов и инструкторов. Полковник собрал их всех в сомюрском театре и объявил: «Господа, от училища требуется принести себя в жертву. Франция полагается на вас!» Один из кадетов, Жан-Луи Дюнан, бросивший ради военного обучения архитектурную школу в Париже, восторженно писал родителям: «Я с нетерпением жду битвы, как и все мои товарищи. Нам предстоят в сто раз худшие испытания, но я встречу их с улыбкой»49.

Мэр города уже потерял на поле боя сына-солдата. Он знал, что Петен готовит капитуляцию, и заклинал Мишона не превращать в арену сражения старинный Сомюр. Полковник презрительно отмахнулся: «Я получил приказ защищать город. На карту поставлена честь училища». Он отослал в тыл 800 коней, а кадетов распределил небольшими отрядами, каждый во главе с инструктором, по 40-километровой линии фронта – в тех местах, где возможно было переправиться через реку. Рядом с кадетами стояли несколько сотен новобранцев из алжирской пехоты и сколько-то отбившихся от своих подразделений солдат; в помощь им прислали горсточку танков. Около полуночи 18 июня, когда передовые отряды немецкой кавалерийской дивизии под командованием генерала Курта Фельдта приблизились к Сомюру, их встретил шквал огня. Немецкий офицер в сопровождении пленника-француза выступил вперед, размахивая белым флагом и пытаясь вступить в переговоры, – в них стали стрелять и бросать гранаты, обоих парламентеров убили. Тогда германская артиллерия принялась обстреливать Сомюр, а по всей линии обороны там и сям вспыхивали ожесточенные локальные схватки.

Оборонявшиеся являли примеры мужества, которые еще лучше запомнились благодаря сознательной игре на публику. Кадет Жан Лабуз выразил сомнение в разумности приказа держаться до последнего: «Мы готовы умереть, но ради чего?» – и офицер (которому тоже вот-вот предстояло погибнуть) ответил: «Мы гибнем не зря. Мы все умрем за Францию». Другой офицер, под Милли-ле-Мегон, в полночь поднял с постели сельского священника и велел ему дать напутствие кадетам, перед тем как они пойдут на смерть, – 200 человек успели принять причастие в сумеречной деревенской церкви, прежде чем вновь разгорелся бой. Французы взорвали под Сомюром мосты и 19-го, а также 20 июня пресекали неоднократные попытки немцев переправиться через Луару на лодках.

Тогда оккупанты форсировали реку выше и ниже по течению, обойдя Сомюр с флангов. Пал последний пункт обороны кадетов: ферма под Анисом, в 5 км к юго-западу от города. Там погибли вместе со своими наставниками десятки кадетов, в том числе бывший студент архитектурного училища Жан-Луи Дюнан. Погиб под Анисом и Жан Аллен, перед войной успевший стать многообещающим композитором и органистом. Аллен был награжден Военным крестом во Фландрии, эвакуировался из-под Дюнкерка, тут же вернулся из Англии и вновь вступил в бой – на этот раз последний. В сумке его мотоцикла были найдены листы незаконченного музыкального сочинения.

Дезертиры и гражданские смотрели на столкновения под Сомюром со стороны, браня и высмеивая последних защитников за глупое упорство, за ненужное кровопролитие. Но, когда Франция капитулировала, а глубоко удрученный старик – полковник Мишон – оставил безнадежную позицию и повел своих кадетов на запад в надежде дать бой где-то еще, патриоты подхватили историю этого отважного противостояния: по крайней мере под Сомюром нашлись бойцы, которые вели себя с честью. Ставились памятники таким людям, как лейтенант Жак Депла, который погиб вместе со своим эрдельтерьером Нельсоном, защищая вместе с Мишоном остров Жанн. С военной точки зрения стычки 19–20 июня не имели никакого смысла. Но с моральной точки зрения они приобрели огромное значение для народа Франции – если не сразу, то впоследствии.

Большая часть армии тем временем ожидала, пока ее возьмут в плен. Лейтенант Жорж Фридман, в мирной жизни философ, писал: «Ныне у многих французов я не вижу ни следа скорби о несчастиях их страны. Я наблюдал лишь облегчение, самодовольное, порой даже радостное, низменное атавистическое удовлетворение при мысли, что для нас война окончена, а до других нам и дела нет»50. Французские правые аплодировали приходу Петена к власти. Один из приверженцев маршала писал другу: «Наконец-то мы победили». Самого Петена, объезжавшего после заключения перемирия страну, повсюду встречали огромные, истерически приветствовавшие его толпы. Людям казалось, что нацисты не причинят им такого зла, какое принесла бы затянувшаяся безнадежная война. И надолго остались в сердцах французов зависть, горечь, ожесточение против англичан: их-то Черчилль сумел, вопреки очевидной вроде бы реальности, привести к совершенно иному убеждению.

Завоевание Франции и Нидерландов обошлось Германии в 43 000 убитых и 117 000 раненых; Франция потеряла около 50 000 убитыми, Британия – 11 000; 1,5 млн оказались в немецком плену. Британцам повезло вторично – еще одно чудесное избавление, еще один Дюнкерк51. После эвакуации Экспедиционного корпуса Черчилль принял этически верное, хотя с военной точки зрения нелепое решение – направить на Континент подкрепление, чтобы укрепить пошатнувшуюся решимость французского правительства. В июне через Ла-Манш переправились две плохо снаряженные дивизии и присоединились к остаткам британской армии на том берегу. После заключения перемирия немцы были так заняты, что удалось эвакуировать в Англию через северо-западные порты Франции почти 200 000 человек, потеряв лишь несколько тысяч из них. Черчиллю повезло: последствия предпринятой им авантюры не обрушились ему на голову.

Посол Великобритании во Франции сэр Рональд Кэмпбелл после коллапса написал нечто вроде надгробной речи: «Я сравню Францию с человеком, который оглушен внезапным ударом и не успевает подняться, а противник тем временем наносит добивающий удар»52. И десятилетия после поражения Франции шли напряженные споры о причинах такого исхода, в том числе и о вырождении нации. Летом 1940 г. епископ Тулузский громыхал: «Достаточно ли мы страдали? Достаточно ли молились? Покаялись ли в шестидесяти годах общенационального отпадения от Бога, в шестидесяти годах, когда французский дух проходил через все современные извращения, когда французская мораль приходила в упадок, когда чудовищно разрасталась анархия?»53

Современные стратегические игры, воспроизводящие события 1940 г., часто заканчиваются поражением немцев. На этом основании некоторые историки отказывают признавать триумф Гитлера неизбежным – его-де можно было предотвратить. Невозможно согласиться с подобной точкой зрения. В последующие годы немецкая армия неоднократно подтверждала свое преимущество перед союзниками, которым удавалось побеждать только при существенном перевесе в живой силе, танках и поддержке с воздуха. Вермахт обладал напором и энергией, несравнимыми с тем, что демонстрировали в 1940 г. союзники. Вопреки популярному мифу, немцы не имели детального плана покорения Франции в ходе блицкрига, то есть «молниеносной войны». Немецкие командующие, в частности Гудериан, вдохновенно воспользовались ситуацией – и результат превзошел самые смелые их ожидания. Если б французы двигались быстрее, а немцы медленнее, исход кампании оказался бы другим, но само по себе такое рассуждение не имеет смысла.

В 1940 г. у немцев не было необходимости отвлекать значительные силы на Восточный фронт, как в 1914 г., когда Франция воевала в союзе с Россией. Несмотря на несомненное превосходство немцев в воздухе, поражение союзников было обусловлено не столько материальными, сколько моральными причинами: за редкими исключениями реакции союзников недоставало уверенности. Уинстон Черчилль едва ли не единственный – как среди англо-французского руководства, так и среди солдат на поле боля – проявлял готовность сражаться до последнего человека. Французские генералы и политики, напротив, предпочитали рационалистический подход: они установили предельный ущерб для населения и инфраструктуры, на который готовы пойти, прежде чем склониться перед чужеземным завоевателем, как уже неоднократно в истории склонялась Франция. Мало кто из французских солдат был готов жертвовать собой во имя отечества, поскольку у них не было доверия ни к руководству, ни к командованию: между 1920 и 1940 гг. в стране сменилось 42 слабых правительства. Уже 18 мая Гамелен писал: «Французский солдат, вчерашний обыватель, не верит в войну… Он склонен без устали критиковать каждого, кто обладает хоть крупицей власти, он не получил того морального и патриотического воспитания, которое подготовило бы его к участию в драме национальных судеб».

Ирен Немировски задним числом, в 1941 г., объясняла катастрофу так: «Годами действия некоего социального слоя во Франции определялись исключительно страхом. От кого ждать меньше всего неприятностей (не абстрактных, а прямо сейчас, в виде пинков и затрещин)? От немцев? От англичан? От русских? Немцы их разбили, и они тут же забыли трепку: теперь немцы будут их защищать. Поэтому они за немцев»54. Мало кто из французов в 1940 г. и позднее последовал примеру десятков тысяч поляков, которые продолжали борьбу за пределами своей вынужденной капитулировать родины. Лишь в 1943–1944 гг., когда стала очевидна скорая победа союзников, а немецкое иго сделалось невыносимым, французы начали оказывать англо-американцам существенную поддержку. В ту пору, когда Англия сражалась в одиночку, французская армия и французский флот активно сопротивлялись войскам Черчилля всюду, где сталкивались с ними, и даже среди тех, кто не стал бороться против англичан, очень немногие встали на их сторону. Например, французский авианосец Bearn с драгоценными американскими истребителями на борту предпочел с июня 1940 г. по ноябрь 1942 г. укрываться в гавани французской колонии Мартиники.

В числе испуганных зрителей французской катастрофы был и Сталин. Молотов, как подобало, телеграммой поздравил Гитлера со взятием Парижа, но в глубине души московское правительство было напугано триумфом наци. Советский Союз рассчитывал на затяжное кровопролитие на Континенте, которое ослабит и западные державы, и Германию. Позднее советский дипломат в Лондоне позволил себе неосторожное замечание: в большинстве стран мира сопоставляли потери союзников и немцев, но Сталин складывал их, подсчитывая собственный перевес. Никита Хрущев описывал неистовство Сталина при известии о капитуляции Петена: «Сталин очень разволновался, разнервничался. Редко мне доводилось видеть его в таком состоянии. Обычно на заседаниях он не сидел на стуле, он расхаживал, а в тот раз буквально бегал по комнате и страшно ругался. Он проклинал французов, проклинал англичан: “Как это они позволили Гитлеру побить их?”»55

Вероятно, Сталин понимал неотвратимость войны с немцами, но рассчитывал на два-три года отсрочки. Он приступил к массированному перевооружению армии, но до завершения этой реформы было еще далеко. Сталин полагал, что советско-германский пакт слишком выгоден Гитлеру, чтобы тот нарушил его, по крайней мере до тех пор, пока не совладает с Англией. Немцы пользовались северными портами России, огромное количество зерна, продуктов и нефти текло из Советского Союза в рейх. Даже после капитуляции французов Сталин, опасаясь рассердить своего грозного соседа, воздерживался от строительства существенных оборонных сооружений на западной границе. Пока что он пользовался моментом для новых территориальных приобретений. В то время как глаза всего мира были прикованы к Франции, он аннексировал государства Балтии, и за год НКВД провел там свирепые чистки и массовые депортации. Сталин также отнял у Румынии Бессарабию, которая с 1812 по 1919 г. входила в состав России, и прихватил Буковину. По меньшей мере 100 000 румын (а может быть, и до полумиллиона) переправили в Центральную Азию на заводы взамен русских рабочих, мобилизованных в армию. События на Западе привлекали всеобщее внимание, и разве что министры иностранных дел замечали кошмар, учиненный Сталиным на Востоке, – в этом смысле победы Гитлера играли на руку Сталину. Тем не менее глава Советского Союза распознал в гитлеровском триумфе опасность не меньшую для его народа, чем для сокрушенных западных держав.

Италия вступила в войну на стороне Гитлера 10 июня, движимая беззастенчивым желанием урвать свою долю добычи. Бенито Муссолини, как и большинство его соотечественников, боялся Гитлера и не любил немцев, но не устоял перед искушением недорогой ценой приобрести какие-то территории в Европе и в африканских колониях союзников. Поведение Муссолини вызывало насмешки и среди его врагов, и среди сподвижников: он присоединился к Гитлеру, потому что мечтал о победах, которых не мог бы достичь в одиночку, мечтал о трофеях в обмен лишь на символическое кровопролитие. Перед своими приближенными он в мае и июне 1940 г. неоднократно выражал надежду, что до подписания мира с союзниками погибнет тысяча итальянцев, от силы две, и Италия получит все, чего желает56.

Накануне вступления в конфликт Муссолини втайне делился намерением объявить войну, однако ее не вести. Естественно, этот минималистский подход привел к фиаско: 17 июня, когда французы уже запросили мира, Муссолини внезапно направил свои войска через франко-итальянскую границу в Альпах. Итальянская армия не была готова к походу, и ее нападение тут же отразили. Но дуче по-прежнему пребывал в плену иллюзий, он, по его словам, опасался лишь, как бы англичане не сдались прежде, чем Италия внесет свой символический вклад в победу, и вместе с тем предпочел бы, чтобы немцы потеряли в этой войне не менее миллиона солдат. Ему нужен был Гитлер победоносный, однако не всемогущий. Все эти мечты Муссолини рухнули самым прискорбным образом, и над ним можно было бы посмеяться, можно бы и пожалеть, если б его амбиции не стоили жизни столь многим людям.

20 июня Франц Гальдер удовлетворенно писал: «Даже представить себе не могу, чего бы еще руководство могло от нас хотеть, какие его желания остались невыполненными». Адъютант Гитлера полковник Георг Энгель записывал: «Главнокомандующий [Вальтер фон Браухич] получил свой час славы с Гитлером: он возвестил фюреру о завершении операции и подготовке перемирия. Он также предупредил ф[юрера] о необходимости либо заключить мир с Англией, либо подготовить и как можно скорее осуществить вторжение. Фюрер настроен скептически, полагает, что Англия так слаба, что после бомбардировок крупные наземные операции уже не понадобятся. Армия просто войдет и займется оккупационными задачами. Ф[юрер] говорит: “Так или иначе [англичанам] придется смириться с ситуацией”»57.

Среди тех, кто наблюдал победный парад немецких войск в Париже 22 июня, присутствовала, как ни странно, девятнадцатилетняя англичанка Розмари Сэй, не успевшая эвакуироваться из французской столицы:

«Военная машина катилась по Елисейским Полям: холеные кони, танки, машины, пушки, тысячи и тысячи солдат. Единая и слаженная процессия, сверкающая, с виду бесконечная, словно гигантский зеленый змей, обвившийся вокруг сердца захваченного города, а город покорно ждет, пока его заглотают. Большая толпа зрителей, большинство молчат, но некоторые приветственно кричат. Мои друзья [нейтральные американцы] превратились в мальчишек: выкрикивали имена полков, дивились современным танкам, присвистывали при виде замечательных лошадей. Я молчала, глубоко сознавая, что присутствую при историческом моменте. Сильных эмоций я не испытывала, но, по мере того как текли часы, а бесконечный спектакль все длился, я несколько устыдилась того, что пришла на него. Я подумала о родителях и друзьях там, в Лондоне, об их страхе перед будущим»58.

Пока немцы не начали операцию на Западе, союзники рассчитывали затянуть войну, чтобы дождаться американской помощи и перевести на военные рельсы собственную промышленность. Захват Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии и Франции опрокинул все их планы, Германия торжествовала. Мало кто в тот момент понимал, что капитуляция Франции, подписанная 22 июня в историческом вагоне в Компьене, обозначает не конец войны, а только начало. И размах притязаний Гитлера, и упорство Черчилля еще не обнаружили себя в полной мере.

4. Британия в одиночестве

Боевого пилота Пола Ричи, раненного во Франции, в первые дни июня переправляли домой на почтовом самолете: «Я смотрел вниз на спокойные и мирные английские деревни, где дым поднимался не от разбомбленных домов, а шел неторопливо из труб коттеджей, я видел, как на зеленой поляне играют в крикет. Мои мысли все еще оставались там, где в грохоте и огне погибала Франция, и уютное довольство Англии, укрывшейся за морской оградой, казалось мне противным. Я подумал: несколько бомб привели бы этих игроков в крикет в чувство, а еще подумал, что бомб ждать недолго»1. Примерно такие же чувства испытывали в те дни многие, когда пытались, пережив ужасы войны, передать эти чувства тем, кого эти ужасы пока миновали. И Ричи был прав также в том, что населению Южной Англии недолго уже оставалось мирно играть в крикет. Но, когда с этих зеленых лужаек призвали в строй англичан – многие из них толком сами себя не понимали, пока лидер нации не передал их смутные переживания прекрасной прозой, – они дали гитлеровской Германии отпор, достойный всей истории Британии.

Речь Черчилля в палате общин 18 июня 1940 г. цитировалась столько раз, что порой ее вспоминают лишь как прекрасный образчик риторики. Однако в каждую из ее заключительных фраз стоит всмотреться, потому что здесь раз и навсегда до конца войны была сформулирована миссия, стоявшая перед демократическими державами.

«Генерал Вейган объявил, что битва за Францию окончена. Теперь, полагаю, начнется битва за Британию. От этого сражения зависит судьба христианской цивилизации. От нее зависит наша жизнь, жизнь Британии, давняя традиция империи и ее институтов. Вскоре вся мощь и ярость врага обрушатся на нас. Гитлер знает, что он должен сломить нас, этот остров, или ему не выиграть войну. Если мы сумеем противостоять ему, то вся Европа сможет освободиться, и жизнь всего мира двинется дальше, к ясным, солнечным высотам. Но если мы падем, то весь мир, в том числе и Соединенные Штаты, провалится в бездну новых Темных веков, которые окажутся страшнее и, вероятно, продолжительнее благодаря извращенному применению науки. Так исполним же мужественно наш долг и поведем себя так, чтобы – если даже Британская империя и Содружество просуществуют еще тысячу лет – люди все же говорили: “То был их лучший час!”»

Поразительное впечатление возникает при сопоставлении этого призыва «исполнить свой долг» с настойчивыми обращениями немецкого фюрера в 1944–1945 гг., когда он, оказавшись в схожих обстоятельствах, настаивал на фанатичном сопротивлении. Речи британского премьер-министра присущи достоинство, великодушие, юмор, человечность и решительность – только это последнее качество мы и можем обнаружить у Гитлера. Летом 1940 г. перед Черчиллем стояла насущная и сложная задача – убедить собственный народ и весь мир в том, что дальнейшее сопротивление имеет смысл. Тридцатичетырехлетний сержант Пекстон находился в плену в Германии. 19 июля он писал: «Слышал сегодня, что Гитлер передал какие-то условия мира, а Черчилль сказал ему, куда их засунуть. Хоть бы они договорились, мы все хотим этого, и поскорее отправиться домой»2. Мнение Пекстона, конечно же, окрашено опытом поражения во Франции, к тому же он находился во власти победителей-наци. Но и в Британии, особенно среди деловых кругов и правящей элиты, среди тех, кто лучше других сознавал слабость своей страны перед лицом угрозы, хватало людей, опасавшихся наихудшего. Но Черчилль (и в этом его великое историческое и личное достижение) сплотил всех вокруг единой и ясной цели: отразить вторжение.

Дальнейший ход войны определялся в последние месяцы 1940 г. Нацисты сами были ошеломлены масштабами побед и несколько снизили темп. Гитлер выбрал наихудший из возможных стратегических компромиссов, развязав воздушную войну против Британии: завладев Континентом, он полагал, что достаточно будет и такой демонстрации сил, чтобы побудить англичан сдаться. Если бы он предоставил англичанам попросту вариться в собственном соку на острове, Черчиллю нелегко было бы поддерживать национальный дух и объяснять, каковы дальнейшие стратегические задачи страны. Достаточно было бы отправить осенью небольшой немецкий контингент, чтобы поддержать итальянскую агрессию в Египте, и англичан, вероятно, удалось бы вытеснить с Ближнего Востока. Можно было бы без особого труда захватить Мальту. Такие унижения подорвали бы доверие к доктрине Черчилля: биться до конца.

Вместо этого люфтваффе предприняло довольно нелепую кампанию – единственный вид нападения, который Британия в силу своего географического положения могла отразить. Британской армии и британскому народу не пришлось сражаться с вермахтом на берегах и зеленых полях своего острова. Такое столкновение могло закончиться для обороняющихся катастрофой. Теперь же премьер-министр просил англичан просто потерпеть, пока страну обороняли несколько сотен пилотов и – пусть менее наглядно, зато на деле важнее – мощные корабли военного флота. И вдохновенные речи премьер-министра обеспечили его политике поддержку вопреки убедительным, бившим в нос триумфам Гитлера, даже когда города начали гореть и погибали мирные жители.

Незамедлительное вторжение было не столь реальным, как того опасались британские генералы и как публично утверждал Черчилль. Немцам не хватало десантных судов и конвоя для того, чтобы переправить армию через Ла-Манш, который караулил сильный британский флот. На такое Гитлер никак не мог решиться. Но разведданные о ресурсах и решениях фюрера оставались фрагментарными: пока еще в Блетчи-парке не научились столь виртуозно расшифровывать вражеские радиограммы[7] как это будут делать на более поздних этапах войны. И деятельность немцев на Континенте, и отсутствие активности зачастую оставались неизвестны Лондону. Руководители британской разведки, травмированные поражением во Франции, были склонны приписывать вермахту чуть ли не сверхъестественные возможности.

В глубине души Черчилль изначально сомневался в вероятности вторжения, но в 1940–1941 гг. непрерывно напоминал об этой угрозе и в речах, и при выработке стратегии – это помогало сосредоточиться на определенной задаче и занять делом и армию, и народ. Черчилль полагал, и в общем-то справедливо, что бездействие и ощущение беспомощности роковым образом подорвет дух народа, а также прахом пойдет его расчет втянуть в конфликт Соединенные Штаты. Черчилль не допускал возвращения к «Странной войне», и, поскольку едва ли не единственной задачей ополчения только и могла быть подготовка на случай вторжения, он ставил эту задачу как основную даже спустя много месяцев после того, как острая угроза миновала.

После падения Франции беспощадную решимость британского премьер-министра первыми ощутили на себе недавние союзники. Однажды утром в июле 1940 г. Королевский флот окружил французские суда, находившиеся в британских гаванях, и потребовал сдаться. В Девонпорте офицеры подводной лодки Surcouf оказали сопротивление, в машинном зале завязалась перестрелка, погиб один французский моряк и трое британских. Три четверти оказавшихся в Британии французов, в том числе и те, кого только что вывезли из Дюнкерка, настаивали на репатриации, и в этом им британские власти не отказали. Однако конфликт продолжал развиваться: 3 июля эскадра в Мерс-эль-Кебире отвергла британский ультиматум. Черчилль ни в коем случае не желал допустить, чтобы корабли перешли в руки Петена и приняли участие в немецком вторжении в Англию. Адмирал Марсель-Бруно Женсуль не собирался ни возобновлять боевые действия в союзе с англичанами, ни соблюдать нейтралитет под их контролем, и тогда адмирал Сомервилл затопил или уничтожил артиллерийским огнем три корабля Женсуля, причем погибло 1300 моряков. Черчилль опасался, как бы в ответ Петен не передал свои военные силы в распоряжение нацистов, но тем не менее отдал приказ открыть огонь. В итоге правительство Виши не приняло участия в конфликте, а несколько отдаленных африканских колоний даже выразили лояльность Свободной Франции, сформированной бригадным генералом Шарлем де Голлем в Лондоне. И в то же время французы вплоть до конца 1942 г. яростно боролись с любым посягательством англичан на их территории.

Политика Петена отнюдь не была только следствием поражения Франции. Она пользовалась широкой поддержкой: правительство Виши ухватилось за возможность навязать, по выражению Майкла Берли, «регрессивную мораль, политический и социальный уклад, в котором авторитет и долг восторжествуют над свободой и правами»3. Патологический страх, ненависть к левым и евреям побуждали почти всех представителей аристократических, торговых и буржуазных кругов Франции поддерживать Петена, пока немецкое иго не сделалось невыносимым и не стала очевидной скорая победа союзников.

Налеты люфтваффе на Британию, начавшиеся в июле 1940 г., предоставили англичанам завидную возможность воевать с немцами в благоприятных условиях: из всех наземных и воздушных видов войск единственный, в котором англичане почти не уступали противнику по качеству и количеству, был однопилотный истребитель-перехватчик. Состоявшие на вооружении RAF Hurricane и Spitfire пока еще действовали согласно устаревшей тактической доктрине, и установленные на них пулеметы калибра 0,303 не обладали достаточной поражающей силой, зато управлявшая этими соединениями система радаров, наземного наблюдения и радио была на тот момент лучшей в мире. Гражданские служащие, ученые и авиатехники работали с большим энтузиазмом. И хотя снаряжение и обученность британской армии на всем протяжении войны оставались неудовлетворительными, народ Черчилля существенно превосходил Германию в применении науки и технологий: одним из основных факторов победы для Британии стала возможность мобилизовать лучшие умы среди гражданских и направить их усилия на военные задачи. У британских ВВС сложилась выдающаяся система защиты, а противник не имел даже толковой системы атаки.

На протяжении лета командование люфтваффе сковывала несогласованность приказов. Генерал Альберт Кессельринг возражал против бомбардировок Англии, он бы предпочел захватить Гибралтар и обеспечить Германии господство в Средиземноморье. Гитлер поначалу велел щадить английские города, а Геринг не хотел разрушать южные порты – они, мол, еще пригодятся для высадки вермахта. Немецкие ВВС попытались добиться господства в воздушном пространстве юго-восточной Англии, уничтожая истребители противника, и решали эту задачу довольно нелепым методом: бомбили аэродромы и инфраструктуру британской авиации, а на защиту своим бомбардировщикам придавали истребители в расчете, что те будут сбивать британские самолеты так же легко, как во Франции. Немцев, как всегда, подвела разведка: она в Третьем рейхе хромала. Они понятия не имели, как работает сеть опережающего обнаружения и контроля RAF. Вообще-то немцы создали радарную систему (Dezimator Telegraphie, или коротко DeTe) раньше, чем англичане, и технически были оснащены лучше. Однако немцы не связали свои радары в эффективную систему наземного контроля и им в голову не приходило, что англичане способны это сделать. Вплоть до конца войны немецкое руководство пребывало во власти доходившего до безумия самомнения (древние греки назвали это гордыней – «гибрис»). Особенно явно это сказалось в отношении к техническим изобретениям противника: если у немцев какого-то орудия или прибора не было, значит, и врагу не хватит ума подобное изобрести.

Полковник Беппо Шмид, глава немецкой авиаразведки, доносил вышестоящим лишь то, что они хотели слышать. Геринг не располагал достаточным стратегическим резервом или производственными мощностями для ускоренного строительства новых самолетов. Битву за Британию немцы провели с поразительной некомпетентностью, причина которой – невежество и самомнение. RAF, конечно, тоже допускал ошибки, но маршал авиации сэр Хью Даудинг и его ближайший помощник вице-маршал авиации Кит Парк, уроженец Новой Зеландии, командовавший Одиннадцатой группой, проявили последовательность и ясность суждения, граничащие с гениальностью, чего по другую сторону Ла-Манша отнюдь не отмечалось. Два преимущества на первом этапе этой кампании у немцев все же имелось: небольшое превосходство в числе самолетов и костяк уже опытных боевых кадров. Но их следовало направить на главные цели – радары, боевые аэродромы и инфраструктуру, а этого немцам сделать не удалось.

Битва за Британию началась с июльских схваток над Ла-Маншем: немцы атаковали береговой конвой, англичане его защищали. Поразить конкретную цель с воздуха было непросто. Например, когда пикирующий бомбардировщик атаковал с кормы судно длиной 250 м, у него было всего 1,5 секунды, чтобы метнуть бомбы, а если он заходил с носа, то временной промежуток сокращался до четверти секунды. Надо отдать должное искусству пилотов немецких Stuka: они сумели причинить британским конвоям существенный ущерб. Но Ju87 летали даже медленнее, чем бомбардировщики RAF, которые целыми эскадрильями погибали над Францией, и теперь настал черед британцев воспользоваться уязвимостью противника: где бы Stuka не наткнулись на английские истребители, они несли тяжелые потери, и вскоре их пришлось вывести из сражения. Пилот Spitfire Джефф Уэллум пытался передать словами стремительную битву в воздухе:

«Откуда ни возьмись вдруг строчит пулемет – сплошняком, очень близко. Чертов пулеметчик в носу. Это мишень, сосредоточься, мишень. Смотрю на него в прицел, слишком быстро увеличивается, сосредоточься, удерживай, так, правильно, держи прицел. Тише, сердце, тише. А теперь – стреляй! Я жму на гашетку, и – ад разверзся. Пулеметы строчат, звук рвущейся ткани, мимолетом я замечаю, как разлетается осколками стекло в носу моего Dornier, Брайан на Spitfire отрывается, на долю секунды я вижу его залитое бензином брюхо. Стреляй, Джефф, держись! Бога ради, отворачивай, не то врежешься – слишком близко. Я прекращаю стрелять, отворачиваю и слышу его двигатель, когда он проносится прямо надо мной. Чертовски опасно!»4

Поразительно, как мало самолетов было уничтожено в этих столкновениях. К примеру, 25 июля десятки английских и немецких самолетов вступили в перестрелку в воздухе над конвоем в Ла-Манше, но только два Spitfire было сбито и один Messerschmitt Bf109. Пилоты RAF не имели, по сути дела, подготовки к воздушным боям, а немцы отточили свое мастерство над Испанией и Польшей. Теперь защитникам Англии приходилось учиться сразу в бою. Вскоре стало ясно, что с каждой стороны сражается несколько асов, на чью долю и приходится подавляющее число сбитых самолетов противника: 3,5 % пилотов RAF одержали 30 % побед, а в люфтваффе эта пропорция в пользу лучших бойцов оказалась еще выше. Все решали зоркий глаз, меткость и решимость подобраться вплотную к врагу.

В британских ВВС культ асов отнюдь не поощрялся; напротив, у немцев их всячески продвигали и возвеличивали. Завистники в люфтваффе интересовались, не давит ли Адольфу Галланду, Гельмуту Вику и Вернеру Молдерсу на горло лента Рыцарского креста – награда за множество сбитых английских самолетов. Галланд, отважный и умелый истребитель, но также самовлюбленный и жестокий человек, был безжалостен и к слабакам среди своих подчиненных. Однажды он услышал в рации немецкий голос, взывавший: «У меня на хвосте спитфайр!» – и мгновением позже: «Спитфайр гонится за мной! Что мне делать?» Галланд рявкнул: «Выходи из самолета, сыкун!»5

В отличие от всех других видов сражений, в воздухе встречались очень молодые люди – только им хватало сил на воздушный бой на скорости под 1000 км/ч, после 30 лет ресурсы организма исчерпываются. Старшие командовали ими из штаба, с земли, но исход сражения зависел от мальчишек чуть моложе или чуть старше двадцати. В их словах и поступках, что в небе, что на земле, сказывается их молодость. 17 августа лейтенант Ханс-Отто Лессинг, пилот Bf109, в письме родителям похвалялся очередной (считалось, что сотой) победой своего отделения, словно школьник, описывающий успехи футбольной команды: «Мы состоим в эскадрилье майора Молдерса, самой победоносной эскадрилье! За последние дни англичане ослабли, хотя некоторые продолжают сражаться как следует. Hurricane – старые пыхтелки!.. Это лучшее время моей жизни. Я бы и с королем местами не поменялся. Как скучно нам будет потом, в мирное время»6. Наутро одна из «старых пыхтелок» его прикончила.

Пилот RAF Пэдди Бартроп потом вспоминал: «Пиво, женщины и спитфайры – только это мы и видели. Кучка юных Джонов Уэйнов. В 19 лет сам черт не страшен»7. Британские пилоты не пропускали ни дня без пьянки: молодости усталость неведома. Пит Бразерз рассказывал: «Мы надирались в лоск». Однажды в плохую погоду эскадрилья осталась на земле. К ним в баре присоединились авиатехники, но чуть небо развиднелось, пилоты галопом выскочили на поле. «Отрываешься от земли и напоминаешь себе: вот кнопка, эту рукоять туда, включи прицел. Мы были все вусмерть пьяны. Но стоило завидеть свастику – мигом протрезвели»8.

Они любили свои самолеты, своих волшебных железных птиц. Боб Стэнфорд-Так рассуждал: «Мужчины влюбляются в яхты, порой, как ни странно, в женщин или в автомобили, но я уверен, что каждый пилот Spitfire обожал свой самолет с той самой минуты, как впервые садился в аккуратный маленький кокпит, где все под рукой». Такие же впечатления остались и у Боба Доу после первого вылета на новой машине: «Сердце так и скачет! Сперва я обошел самолет со всех сторон, потом посидел в нем, погладил его. Такой красивый! Мне кажется, все мы в них сразу влюбились»9. Бок о бок с англичанами в воздухе сражались новозеландцы, канадцы, чехи, жители Южной Африки и горсточка американцев. Самую крупную группу иностранцев во время Битвы за Британию составляли поляки – 146 человек, 5 % от общего числа пилотов. Репутация их была безупречна, поляки отличались и опытом, и беззаветной отвагой. «Как видаешь свастика или черный крест на самолете, – рассказывал один из поляков Болеслав Дробиньский, – сердце бьется чаще, думаешь: сбиваю его или пусть меня застрелят. Месть не на жизнь, а на смерть!»10 То была не пустая похвальба. Позднее, когда поляки бомбили Германию, они надписывали бомбы: «За Варшаву», «За Львов».

Защитники британского воздушного пространства купались во всенародной любви. Пилотов, когда они после очередного сражения над городами и деревнями Англии, появлялись под вечер среди гражданского населения, повсюду бурно приветствовали. Это много значило для молодых людей, страшно устававших и каждый день терявших товарищей. «К нам были так добры, – вспоминал потом один из пилотов. – Это было чудесно. Потом уже Британия не была такой»11. Пехотинцы завидовали летчикам и звали их «набриолиненные парни» (Brylcreem boys), как немцы своих – «солдатики в галстуках» (Schlipssoldaten). На всем протяжении этой войны летчики разных наций будут окружены ореолом, в котором отказано тем, кто сражается на земле.

Тем острее ощущались потери опытных пилотов-истребителей: десять асов, летавших на Hurricane, сбившие пять или более вражеских самолетов, погибли с 8 по 19 августа, а еще 12 – между 20 августа и 6 сентября. Приходившие им на смену новички погибали впятеро быстрее; особенно высоки были потери в тех эскадрильях, которые продолжали соблюдать жесткое построение, предписываемое доктриной RAF для атакующих соединений. Те подразделения, чьи командиры проявляли бόльшую инициативу и гибкость, оказывались в лучшем положении. Летавшие «в колее» погибали, в живых оставались крутившиеся, вертевшиеся, постоянно менявшие курс, чтобы не оставаться неподвижной мишенью. Три четверти британских истребителей были сбиты Bf109, а не пулеметчиками на бомбардировщиках и не двухмоторными Bf110. Все решала внезапность: четверо из пяти жертв не успевали увидеть атакующих, многих атаковали сзади, пока они гнались за вражеским самолетом впереди.

«Десять секунд в горящем кокпите – и ты покойник, огонь и дым тебя прикончат, – вспоминал сержант Джек Перкин. – Девять секунд – и до конца войны проваляешься в госпитале имени королевы Виктории в Восточном Гринстеде в ожоговом отделении доктора Арчи Макиндоу. Если выберешься за восемь секунд, летать больше не будешь и придется пройти с дюжину пластических операций»12. Пилот Hurricane Билли Дрейк передал ощущения подбитого летчика: «Это похоже на автомобильную аварию. Что было – потом и не вспомнишь»13. С обеих сторон значительная часть потерь происходила не в бою, а от несчастных случаев, вызванных беспечностью или неосторожностью усталых и неопытных юнцов: с 10 июля по 31 октября в аварию попали 463 Hurricane, зачастую со смертельным для пилота исходом. И у Даудинга, и у Геринга не менее трети потерь приходилась на такого рода случайности.

Из тех, кому удалось катапультироваться над морем, мало кого нашли: человек в спасательной шлюпке – слишком маленькая точка, спасательные экипажи, бороздившие Ла-Манш и Северное море, могли его и пропустить. Ульрих Штайнхилпер глянул вниз, на воды Ла-Манша, возвращаясь после очередного вылета в сентябре: «Наш путь над этими враждебными водами усеян парашютами, плавают летчики в спасательных жилетах, пятна бензина на холодной воде указывают, где нашел свой конец еще один Me109. Вдоль всего побережья под Булонью мы видели 109-е – в полях, на траве, некоторые так и врезались носом»14. В тот день утонуло 19 немецких экипажей, и лишь два были подобраны гидросамолетами.

Тот рыцарственный дух, с которым британцы вступали в войну, быстро повыветрился. Дэвид Крук вернулся с задания, на котором погиб его сосед по комнате, и с изумлением уставился на вещи своего приятеля, лежавшие там, где он их оставил, на полотенце на окне. «Никак не мог выкинуть из головы Питера, мы еще только утром болтали с ним и смеялись. Теперь он лежит в кокпите разбитого Spitfire на дне Ла-Манша»15. В тот день жена погибшего пилота позвонила договориться, чтобы ему предоставили отгул, и услышала от командира эскадрильи известие о его смерти. Крук писал: «Это было ужасно. Я видел своими глазами горе и смерть». После того как эскадрилья Пита Бразерза несколько раз приняла участие в боях и он потерял многих друзей, Пит перестал тешиться иллюзией, будто это всего лишь матч двух соперничающих команд. «Тогда я сказал себе: “Это бандиты. Ничего в них нет хорошего. Я буду беспощаден”»16. В самом начале кампании пилот Денис Уисслер записывал в своем дневнике: «Боже, хоть бы эта война скорее кончилась»17. Мало кто из молодых людей, сражавшихся по ту или иную сторону в Битве за Британию, уцелел в следующие пять лет войны. Летать для них было наслаждением, но слишком рано этим юношам пришлось взрослеть посреди ужаса и жестокости, которые стали их ежедневной участью в воздушных боях.

В августе люфтваффе планомерно наращивало интенсивность боевых действий, атакуя английские аэродромы, а изредка и радарные станции. Маршал авиации сэр Хью Даудинг, главнокомандующий истребительной авиации, вступил в это сражение с 600 боевыми самолетами, а немцы ежедневно высылали в среднем по 750 бомбардировщиков, 250 пикирующих бомбардировщиков, более 600 одномоторных и 150 двухмоторных истребителей, распределенных по трем эскадрильям. В первую очередь бомбили юго-восточную Англию, но Даудингу приходилось также защищать северо-восток и юго-запад страны. В первый раз усиленная бомбардировка аэродромов и коммуникаций состоялась 12 августа. Тогда вышла из строя радарная станция Вентнор на острове Уайт. На 13 августа люфтваффе планировало решающий «День орла», но в густом тумане массированный налет распался на ряд плохо скоординированных атак. Двумя днями позже, 15-го, произошел самый мощный налет на Англию – 2000 боевых судов, из которых 75 было сбито. Англичане потеряли 34 самолета, причем два не успели даже оторваться от земли. Наибольшие потери понесли немецкие отделения, вылетевшие со скандинавских аэродромов, – их не сопровождали одномоторные истребители, поскольку для них такое расстояние было чересчур велико. Немцы прозвали этот день «черный четверг». Но еще большие совокупные потери обе стороны понесли три дня спустя, 18-го, когда люфтваффе утратило 69 самолетов, а британская истребительная авиация – 34 в воздухе и 29 на земле.

Обе стороны были склонны значительно преувеличивать нанесенный противнику ущерб, но ошибки немецкой разведки имели более серьезные последствия, поскольку поддерживали иллюзию, будто Германия побеждает. За август и начало сентября люфтваффе провело 40 рейдов на базы британской истребительной авиации, но лишь две базы – Мэнстон и Лимпн на побережье Кента – были выведены из строя больше чем на считаные часы, а радары вообще не входили в число основных целей немецких бомбардировщиков. Под конец августа немцы были уверены, что истребительная авиация сократилась вдвое, до 300 самолетов, а на самом деле у Даудинга оставалось вдвое большее число самолетов, и теперь преимущество оказалось уже на стороне англичан. С 8 по 23 августа RAF лишился 204 самолетов, но за то же время было построено 476 новых, а многие из подбитых удалось отремонтировать. Люфтваффе потеряло 397 самолетов, в том числе 181 истребитель, а немецкие заводы произвели всего лишь 313 Bf109 и Bf110. В середине августа погибли 104 британских пилота, а у немцев 623 летчика погибли или попали в плен.

К сожалению, бомбардировщикам RAF редко воздается по заслугам за вклад в эту кампанию, а ведь с июля по сентябрь они потеряли вдвое больше экипажей, чем истребительная авиация, атакуя готовившиеся к вторжению баржи в портах Ла-Манша и проводя устрашающие налеты на немецкие аэродромы. Нападения на аэродромы причиняли незначительный материальный ущерб, но усиливали стресс среди пилотов люфтваффе, которые из-за этих налетов и на земле не могли как следует отдохнуть. «Британцы всю ночь треплют нам нервы, – записывал пилот Ульрих Штайнхилпер. – Они никак не угомонятся, наши зенитки все время стреляют, а мы глаз не можем сомкнуть»18.

Геринг переменил тактику: теперь он высылал небольшие отряды бомбардировщиков с сильным прикрытием истребителей. Их миссия состояла в том, чтобы спровоцировать англичан на бой для защиты собственных аэродромов, и тогда немецкие истребители получали возможность уничтожить противника в воздухе. Даудинг и в самом деле нес большие потери, но, к огорчению командования люфтваффе, каждый день на перехват немецких самолетам вновь поднимались эскадрильи британцев. Начались трения между Одиннадцатой группой, истребители которой обороняли юго-восток, и Двенадцатой группой, экипажи которой должны были прикрывать аэродромы Одиннадцатой группы от немецких бомбардировщиков. На рубеже августа и сентября несколько авиабаз были серьезно повреждены. Чем, собственно, занимались пилоты Двенадцатой группы, когда это произошло? Дело в том, что ряд командиров этой эскадрильи, в том числе Дуглас Бейдер, непременно требовали сначала выстроиться «большим крылом», а потом уже вступать в бой. На такое построение уходили драгоценные минуты, но в спорах между теоретиками верх одержали приверженцы «большого крыла». К ним прислушивались, а они бессовестно раздували свои достижения. В результате от междоусобных дрязг, которые за сентябрь превратились для RAF в серьезный недуг, пострадала репутация Кита Парка, командующего Одиннадцатой группой, а командующий Двенадцатой группой Траффорд Ли-Мэллори, куда лучше исполнявший роль интригана, нежели боевого командира, заметно укрепил свое влияние. Потомство признает в Парке выдающегося авиатора, чей вклад в Битву за Британию равен заслугам самого Даудинга.

Многие молодые пилоты RAF, зная уровень потерь среди истребителей, заведомо считали себя обреченными, но оттого не менее отважно и преданно сражались. Пилот Hurricane Джордж Барклай из 249-й эскадрильи 1 сентября был направлен на аэродром Норт Уилд в Эссексе – этой авиабазе доставалось хуже многих других. Когда они собирали вещи, товарищ Барклая мрачно заметил: «Кое-кому из нас не суждено возвратиться в Боском». Сам Барклай смотрел в будущее с оптимизмом и записал в дневнике: «Думаю, каждый из нас уверен, что продержится как минимум неделю»19.

Под конец августа немцы допустили самую нелепую стратегическую ошибку за всю кампанию: вместо аэродромов они принялись бомбить сначала Лондон, потом другие крупные города. Гитлеровские генералы были уверены, что таким образом вынудят Даудинга бросить в бой последние резервы, но британские военачальники, в том числе и Черчилль, почувствовали облегчение: они знали, что столица выдержит бомбардировки, в то время как авиабазы истребительной авиации были куда более уязвимы. А пилоты продолжали сражаться – тяжелые каждодневные схватки, большие потери. 3 сентября Джордж Барклай писал сестре тем подростковым, задыхающимся от избытка чувств языком, каким изъяснялись они все: «Сегодня мы поднимались в воздух четыре раза, дважды побывали в ужасной битве с сотнями “мессеров”. Это просто замечательно, ни с чем не сравнишь! Совершенно забываешь, что творится с твоим самолетом, только бы врага не упустить. Кружат вокруг сотни самолетов, по большей части с черными крестами, на высоте типа 6000 м, устье Темзы и графства вокруг видны вплоть до Клактона, словно выпуклая карта»20.

Сэнди Джонстоун «чуть из кокпита не выпрыгнул, когда 7 сентября впервые увидел столько самолетов люфтваффе – впереди и над нами, целая армада, они шли эшелонами от самого горизонта. Никогда я не видел в воздухе одновременно столько самолетов. Жуткое зрелище»21. Поначалу немецкие экипажи успокаивала мысль о величине и мощи их воздушного флота. «Куда ни глянь – всюду наши, какое прекрасное зрелище»22, – писал Петер Шталь после очередного сентябрьского рейда на Ju88. Но и он, и его товарищи вскоре убедились, что ощущение безопасности было иллюзорным – их строй тут же разорвали пикирующие, заходящие со всех сторон, изрыгающие огонь Hurricane и Spitfire. К середине дня 7 сентября тысяча самолетов схватилась в битве над Кентом и Эссексом. Hurricane Джорджа Барклая был подбит, и он едва успел приземлиться в поле. Немцы потеряли 7 сентября 41 самолет, а британские истребители – 23. Как и во всех крупных сражениях той кампании, преимущество осталось за англичанами.

Ульрих Штайнхилпер, пилотировавший Bf109, оказался одним из многих летчиков, кто, кроме страха и возбуждения, почувствовал и красоту созданной ими картины: в сентябре над Лондоном он любовался «чистейшей голубизной неба и солнцем, которое взбиралось в зенит, окруженное зловещей дымкой, а вдоль и поперек носились сражавшиеся не на жизнь, а на смерть истребители. И посреди всего этого – горящие дирижабли и горсточка парашютов в поразительной, щемящей отъединенности»23. 15 сентября налет люфтваффе не сопровождался обычными отвлекающими маневрами, так что британское командование ясно видело, куда направлена угроза, и бросило все силы на перехват. Навстречу немцам попарно шли истребители, вылетев на опережение до самого Кентербери, а над восточным Лондоном разворачивалось «большое крыло» Даксфорда. В тот день и вторая атака люфтваффе натолкнулась на сильную оборону англичан – всего было сбито 60 немецких самолетов, хотя RAF приписал себе 185. С 7 по 15 сентября немцы потеряли 175 самолетов – гораздо больше, чем успевали выпускать их заводы.

Немцы вели эту кампанию непоследовательно: сперва пытались уничтожить базы RAF и ресурсы британской авиации, затем переключились на цели, стратегические скорее с моральной точки зрения. Боезапас легких немецких бомбардировщиков хотя и был достаточен, чтобы причинить заметный ущерб, но не мог нанести решающий удар сложному индустриальному обществу. RAF тоже не сумел разделаться с люфтваффе, это было не в его силах, но и в воздушном пространстве над Ла-Маншем и Южной Англией немцам захватить господство не удалось даже ценой огромных потерь. Истребительная авиация сохранила себя и продолжала срывать планы Геринга. Британские заводы успевали производить больше одномоторных истребителей, чем немецкие, и это достижение английской промышленности сыграло ключевую роль. Всего англичане потеряли 544 человека – примерно каждого пятого участника Битвы за Британию; у немцев погиб 801 пилот бомбардировщиков и 200 попали в плен, но настоящей катастрофой стала потеря 2698 опытных пилотов-истребителей.

Личный вклад Черчилля заключался в том, что он, обращаясь к народу через головы кое-кого из представителей аристократического класса, убеждал англичан: они ведут благородную и необходимую борьбу и уже познали успех. Битва за Британию ободрила англичан настолько, что они словно перестали замечать подавляющее преимущество противника. «Наши пилоты прошли через страшные испытания, но ежедневно они совершают все новые подвиги, – писал пожилой тори-заднескамеечник Катберт Хедлэм 20 сентября. – Удивительно, сколь многим мы обязаны горстке молодых людей: мы, миллионы англичан, бездействуем, а элитный отряд воинов, набранных там и сям, ведет решающее сражение у нас над головами. Должно быть, это особенные люди – когда-нибудь мы узнаем в точности различие в материальных ресурсах между RAF и люфтваффе и тогда еще более изумимся отваге этих замечательных парней, которые ныне служат небывалую службу своей родине»24.

Но и в целом народ Британии выносил общее испытание вполне достойно. Бомбардировке подвергались только жители больших городов, однако страх перед вражеским вторжением затрагивал всех. Черчилль не слепо решился биться до последнего: он вполне реалистично признавал возможность поражения и национальной катастрофы. Бригадный генерал Чарльз Гудзон присутствовал в июле на совещании командного состава в Йорке. Военный министр Энтони Иден объявил собравшимся, что по поручению премьер-министра он намерен проверить боевой дух войск. Иден, как запомнилось Гудзону, намеревался задать каждому генералу по очереди вопрос: «можно ли рассчитывать на то, что подчиненные нам войска продолжат сражаться при любых обстоятельствах? Было слышно, как все невольно затаили дыхание». Замешательство еще более усилилось, когда министр предупредил, что «в какой-то момент правительство может оказаться вынуждено принять тяжелейшее решение. Может сложиться ситуация, когда неразумно будет в тщетной попытке спасти проигранную войну бросать плохо вооруженных людей против закрепившегося на британской земле врага»25. Иден хотел знать, как войска отреагируют на приказ грузиться в северном порту на корабли и отправляться в Канаду, покинув свои семьи.

Гудзон записал: «В мертвой тишине он задавал этот вопрос одному генералу за другим». Почти все отвечали единодушно: кадровые офицеры, сержантский состав и неженатые солдаты выполнят такой приказ, но среди мобилизованных и женатых «большинство будет настаивать на том, чтобы продолжать борьбу в Англии или же предпочтут [остаться и попытать] счастья со своими семьями, невзирая на последствия». Иными словами, командование британской армии полагало, что перед лицом неминуемого поражения значительная часть личного состава сделает тот же выбор, что и презираемые ими слабаки-французы: скорее сдадутся, чем решатся продолжать борьбу в изгнании. Гудзон завершает свой рассказ: «С этой встречи мы выходили присмиревшие». Ни он сам, ни его коллеги ни разу не представляли себе перспективу такой борьбы до конца – борьбы в изгнании, на чужбине, когда сама Англия падет. Черчилль допускал и такую вероятность, но мало кто из англичан даже мысленно заглядывал в те бездны самопожертвования, которые окидывал взором премьер-министр.

Гитлер мог бы решиться на вторжение, если бы люфтваффе захватило контроль в воздухе над Ла-Маншем и Южной Англией, но при сложившихся обстоятельствах, инстинктивно опасаясь и моря, и лишнего стратегического риска, он почти ничего не предпринимал в плане подготовки, разве что сосредотачивал в портах Ла-Манша буксирные суда. Угрозой вторжения Черчилль воспользовался более ловко, чем его противники: он сумел сплотить народ вокруг общей цели отразить врага, если тот ступит на землю Англии. С перекрестков и железнодорожных станций убирали дорожные знаки и названия мест, берег опутали колючей проволокой, мужчины, по возрасту не подлежавшие мобилизации, записывались в местное ополчение, им выдавали простое оружие. Призрак вторжения Черчилль умышленно и даже цинично реанимировал вплоть до 1942 г., опасаясь, как бы природная апатия не вернулась к англичанам, едва те решат, что угроза национальной катастрофы миновала.

А в тот год и летом, и осенью намерения Германии оставались неясными и грозными. Среди населения страх смешивался с возбуждением и даже предвкушением, тем более острым, что сама мысль сражаться с немцами посреди английских лугов и деревень казалась ирреальной. Некая хозяйка усадьбы добавила в часть своего запаса канадского кленового сиропа крысиный яд в расчете скормить это угощение немцам, но, к величайшей досаде ее детей, отравительница тут же перепутала банки, забыла, какие из них оставались безопасными и пригодными для потребления, а потому вынуждена была отказать своим домашним в этом лакомстве26. Фермер из Уилтшира Артур Стрит уловил нечто, смахивавшее на пантомиму в действиях и жестах своих работников и соседей, когда местное ополчение предупредили о скором и неминуемом вторжении немцев:

«В ту ночь дежурило отделение Седжбери Уоллоп, и патрульные доставили в местное отделение полиции 17 ошеломленных гражданских, забывших прихватить с собой удостоверения личности. Но к семи часам в Уолтере Пококе очнулся фермер, и он посоветовал своему работнику на полчаса вновь превратиться из солдата в пастуха: “Ты бы наведался к овцам, но прихвати с собой винтовку с патронами, – велел он. – До загона всего десять минут ходу, а случись что, я за тобой сразу же пошлю”. “В порядочке наши овцы, – отвечал пастух. – С вечера их загнали в ограду, и хотя этому парнишке Артуру всего пятнадцать годков, я ж его сам обучил как надоть. И никуды я не двинусь, пока отбоя не будет”. К одиннадцати, когда пришло наконец известие, что угроза вторжения – реальная или мнимая – миновала, все уже изворчались. “Думаете, они в сам-деле придут, сэр?” – приставал к хозяину Том Спайсер. “Навряд ли”, – отвечал ему Уолтер. “Так я и думал, – фыркнул Фред Банс, кузнец. – На этих немецких увальней ни в чем положиться нельзя”»27.

Деревенщине из Уилтшира выпало счастье, какого большинство народов континентальной Европы были лишены: они могли беззаботно смеяться над врагом, ибо им не пришлось столкнуться с ним лицом к лицу. 17 сентября Гитлер распорядился отложить на неопределенный срок операцию Seelöwe – план вторжения в Британию. Этого англичане не знали: гражданское население, как и пилоты истребителей, заметили только, как в октябре массированные дневные атаки постепенно сменялись ночными воздушными рейдами. С 10 июля по 31 октября немцы потеряли 1294 самолета, а британцы – 788. Гитлер уже не надеялся не только захватить Британию в 1940 г., но и окончательно расправиться с истребительной авиацией противника. Вместо этого он распорядился постоянно бомбардировать города Британии в расчете таким образом сломить дух гражданского населения. Основными мишенями стали авиационные заводы, лондонские доки и другие элементы инфраструктуры. Поскольку немцы не могли похвалиться точностью навигации и бомбометания, в глазах англичан эти воздушные рейды были попросту непрерывной атакой на мирных жителей, кампанией террора.

Эти ночные рейды, начавшийся с 7 сентября «блиц», отражать было куда труднее, чем дневные налеты, поскольку у RAF имелось крайне мало ночных истребителей и радары плохо работали в темноте. Черчилль распорядился, чтобы зенитки, слишком слабые, чтобы поразить врага, все же стреляли почаще – это внушало гражданам уверенность, – но серьезного ущерба бомбардировщикам они причинить не могли. С сентября до середины ноября каждую ночь, за одним-единственным исключением, прилетало до 200 самолетов люфтваффе. 13 000 снарядов и зажигательных бомб обрушилось на Лондон, Бристоль, Бирмингем, Портсмут и другие города, а поплатились немцы всего 75 самолетами, и те в большинстве своем стали жертвами аварий, а не истребителей.

Подвергшиеся «блицу» горожане прошли через различные стадии изумления, страха, ужаса и, наконец, приняли новые условия существования. Жительница Лондона описывала один из налетов: «Бомбы густо падали, одна подле другой. Их взрывы чаруют и гипнотизируют, вероятно, это чувство тянется из детства, когда мы любовались хлопушками. Вот и я смотрела, как взрываются первые две бомбы. Если бомба не угодит в дом и не поднимет его на воздух, сам по себе ее взрыв не такое захватывающее зрелище, как большой пожар: вздымающиеся вверх языки красного и желтого пламени так примитивны, словно их нарисовал мальчишка»28. Мюриэль Грин, жительница норфолкской деревни, с удивительной для девушки девятнадцати лет отзывчивостью, записала в дневнике свои чувства в ночь после разрушительного налета немецкой авиации на Ковентри: «Хотела бы я знать, что чувствуют сами эти летчики. Ведь кто-то же их любит, хотя они и наци, они рискуют жизнью и сражаются за свою страну, как и наши пилоты. Несчастные жители Ковентри! Как же им сегодня безнадежно плохо. Сколько еще это может продолжаться? Как долго нам жить в страхе перед неведомыми бедами, каких большинство из нас еще не испытало?»29

Бомбардировки продолжались до тех пор, пока Гитлер в мае 1941 г. не начал готовить армию к нападению на Советский Союз. Города Англии, в особенности центральные кварталы, сильно пострадали от этих налетов, а еще существеннее страдали душевно горожане, ночь за ночью прятавшиеся в убежищах со своими детьми и своими страхами. В среднем за рейд бомбардировщики, поднимавшиеся с аэродромов северной Франции, теряли около 1,5 % личного состава – куда меньший процент потерь, чем несли потом англичане, бомбившие Германию, потому что англичанам приходилось проделывать более дальний путь. Погибло около 43 000 англичан и 139 000 было ранено.

Отсутствие четкого плана помешало люфтваффе зимой 1940/41 г. нанести существенный ущерб британской промышленности. Сказался недостаток и достаточно точных приборов наведения, и бомб высокой разрушительной мощи. Молодой ученый по фамилии Джонс, ставший офицером разведки, сделал важнейшую вещь для противовоздушной обороны: он придумал, как распознавать сигналы немецких радиолокаторов и как их блокировать. Конечно, при сигнале воздушной тревоги приходилось останавливать работу, а некоторые ключевые заводы были все же серьезно повреждены; немецкие бомбы разрушили десятки тысяч домов, в том числе старинные здания, церкви и другие памятники архитектуры. Но население Британии приспособилось заниматься своими делами и под бомбардировками.

«Раненые шумят гораздо меньше, чем я ожидала, – писала Барбара Никсон, актриса, ставшая смотрительницей убежища в Финсбери. – Лишь дважды мне довелось слышать ужасные крики (если не считать случаи истерии). Однажды это был сигнальщик – ему оторвало ноги, и, пока он еще был в сознании, прибор вспыхнул у него в руках. Никто не мог приблизиться к нему, и прошла, казалось, вечность, прежде чем стихли его чудовищные, леденящие сердце вопли. Но обычно раненые, даже тяжелые или оказавшиеся в ловушке, были слишком ошеломлены и не могли кричать. А вот животные – те шумели ужасно. Едва ли не самая кошмарная ночь за первые три месяца – та, в которую разбомбили скотный рынок и животные мычали, блеяли, орали три часа кряду. Тогда же рухнул локомотив, и его гудок все гудел, не замолкая. Этот монотонный звук в сочетании с отдаленным ревом мулов просто сводил с ума»30.

В ту эпоху значительная часть транспорта все еще оставалась на конной тяге. В городских конюшнях, по сельскому обыкновению, держали козла, за которым лошади покорно следовали, если возникала в том необходимость. Однажды ночью в Сити загорелись помещения крупной извозчичьей компании, и двести лошадей вышли вслед за вожаком козлом в безопасное место. И все же, как ни отважно переносила Британия «блиц», страдания простых людей превышали всякую меру. Бернард Копс, видевший все это ребенком и ставший впоследствии прозаиком и драматургом, писал: «Иные люди задним числом поэтизируют “блиц”. Будто бы это были времена всенародного подъема и добрососедства. Только не для меня. Для меня началась пора ужаса, страха, непреходящего кошмара. Детство закончилось, я лицом к лицу стоял с реальностью преобразившегося мира… Начался новый исход, евреи Ист-Энда покидали свои дома и уходили в подполье»31.

Отчасти поддерживало британцев и традиционное английское легкомыслие (если не глупость). Священник в лондонском бомбоубежище спросил соседку, молится ли она при звуке падающих бомб. «Конечно, – ответила она, – я взываю: “Боже! Не дай им упасть сюда!”» «Но ведь это несправедливо по отношению к другим людям, – заметил священник. – Если ваша молитва будет удовлетворена, бомба упадет не на вас, а на кого-то еще». «Это уж не мое дело, – возразила женщина, – пусть они тоже молятся и гонят бомбу подальше»32. Бомбоубежища кишели вшами и насекомыми. В обширных убежищах под бедными городскими кварталами то и дело можно было наткнутся на пьяниц как мужского, так и женского пола, на ожесточенные ссоры и драки, и, разумеется, в отсутствии уборных там была невыносимая грязь.

Тяжелее всего война сказывалась на стариках и детях, на тех, кто толком не понимал происходящего. Снова Барбара Никсон: «Они не понимали, что творится вокруг, никогда ничего не слышали о Польше и не знали, что представляет собой фашизм. В лучшем случае они представляли себе злобную тварь Гитлера, который пытается всех нас взорвать или умертвить прямо в постели»33. Эрни Пайл, знаменитый американский корреспондент, в январе 1941 г. писал из Лондона: «Трагичнее всего кажутся мне старики… Представьте, что вам семьдесят или восемьдесят, вам больно, остались лишь смутные воспоминания о прожитой жизни, в которой тоже мало что было хорошего. И представьте, как вы каждую ночь бредете в бомбоубежище, завернув свои старые плечи в поношенное пальто, и сидите там на деревянной скамье, прислонившись спиной к изгибу холодной стены. Сидите всю ночь, то задремывая, то просыпаясь в испуге. Представьте себе такую участь – каждую ночь, каждую, начиная с сегодняшней»34.

Житель Лондона Герберт Бруш семидесяти одного года рассказывал, как его знакомая обратилась к врачу, потому что у нее стали отказывать нервы – ей приходилось в условиях войны водить машину. По пути в Кембридж она попала под пулеметный огонь с воздуха, и ей пришлось прятаться в живой изгороди. Затем в Норвиче в течение ночи несколько бомб упали поблизости от нее. Врач признал у пациентки посттравматический шок, прописал ей сильное тонизирующее средство и рекомендовал полный покой на две недели35. Реакция этой женщины на сравнительно малую опасность кажется избыточной, но каждый человек измеряет риск и лишения в соответствии с индивидуальным опытом. Бессмысленно было бы объяснять домохозяйке из английского пригорода, что полякам, евреям, французским беженцам, а потом и солдатам на Восточном фронте намного хуже, чем ей. Она видела только одно: по сравнению со всем ее прежним жизненным опытом происходящее с ней ужасно. Мало кто наслаждался ужасом, как тридцатилетний садовник, пацифист Джордж Спринджет, по соображениям совести отказывавшийся брать в руки оружие. В первые недели войны он постоянно принимал тонизирующее средство «Санатоген», но вскоре уже не чувствовал в том потребности: «С тех пор, как начался “блиц”, я чувствую себя совершенно здоровым»36.

Среди героев этой кампании были и люди, научившиеся тяжким путем проб и ошибок разряжать невзорвавшиеся бомбы, которых вскоре уже огромное количество лежало на улицах английских городов. Одним из самых замечательных саперов стал Джек Говард, граф Суффолк. В начале войны этот бонвиван тридцати четырех лет от роду добыл себе должность в научном отделе Министерства снабжения. В этом качестве он, между прочим, вывез из Бордо после французской капитуляции на миллион фунтов промышленных алмазов, доставленных в этот город из Амстердама, группу знаменитейших французских ученых и весь имевшийся в стране запас норвежской тяжелой воды, необходимой для производства атомной бомбы. Осенью 1940 г. этот эксцентричный человек, взахлеб игравший с жизнью, вызвался разряжать бомбы37.

Суффолк сформировал собственное подразделение, куда вошла также и его симпатичная секретарша Берил Морден. На собственный счет Суффолк купил и оборудовал грузовик. В ковбойской шляпе и пилотских ботинках, а порой и в пилотском шлеме, но всегда с двадцатисантиметровым сигаретным мундштуком в руках он разряжал бомбы и изучал немецкие взрыватели замедленного действия, которые с каждым днем все более усложнялись. Его отвага и ум не знали себе равных, а вот дисциплина хромала. 12 мая 1941 г. на лондонском кладбище бомб в Эрит Марш граф возился с тикающим взрывателем замедленного действия Type 17 – бомба взорвалась, унеся с собой Дикого Джека. Вместе с Говардом подорвалось еще тринадцать человек, в том числе и красотка Берил Морден. Его смерть оплакивали, но все же и возмущались: по неосторожности лорд прихватил с собой на тот свет слишком многих. Работа с бомбами – не для любителя.

Другая проблема возникла у сапера Боба Дэвиса, который до войны ходил на рыболовецком судне из гавани Корнуолла. Кое-какой технический опыт он в своих путешествиях приобрел и сумел устроиться в корпус Королевских инженеров. Однажды в сентябре 1940 г. после ночного налета подразделение Дэвиса вызвали разряжать тысячекилограммовую бомбу, которая засела глубоко на площади перед собором Святого Павла. Едва саперы приступили к работе, как вдохнули протекавший из пробитой трубы газ, и им пришлось прервать работу. Получив медицинскую помощь, они вернулись к работе и копали до утра, пока от искры не вспыхнул газ в другой трубе – трое из команды Дэвиса сгорели заживо.

Пресса следила за этой историей: опасность грозила старинному собору. Daily Mail восхваляла отвагу саперов: «Эти храбрые и умелые королевские инженеры не раз уже глядели в лицо смерти»38. Почти 80 часов пришлось им копать, пока в 8 м под лондонской глиной Дэвис и его люди не добрались до бомбы. Обвязали ее крепким канатом и попытались вытащить здоровенную железяку с помощью грузовика. Канат порвался. Лишь когда тяжесть распределили на два каната, привязанных к двум грузовикам, удалось неспешно поднять бомбу на поверхность. Ее закрепили в кузове и повезли по улицам Лондона в Хэкни Марш, где наконец взорвали. Получилась воронка диаметром 30 м.

Команда Дэвиса прославилась. О ней постоянно писали в прессе. Заголовки кричали: «Человек победил бомбу». Дэвису и тому саперу, который непосредственно обнаружил бомбу и спас собор, вручили Георгиевский крест – только что установленную награду для актов гражданского героизма. И лишь в мае 1942 г. эта славная история получила печальное продолжение: Дэвис предстал перед судом по обвинению в тридцати случаях крупномасштабного и систематического воровства, которым он занимался в должности начальника отряда. Он также вымогал наличные у людей, чьи дома спасал от неразорвавшихся бомб, не брезговал и поддельными чеками. Новые разоблачения: выяснилось, что бомба у собора Святого Павла не была снабжена запалом отложенного действия, то есть не представляла особой угрозы, к тому же Дэвис не отвозил ее самолично в Хэкни. Опозоренный офицер отсидел два года в тюрьме и вышел в 1944 г. на свободу. На самом деле саперы исполняли тяжелую и опасную работу, и даже этот корнуоллский пройдоха внес свой вклад в оборону, но эта история свидетельствует о том, что в «блице» отводилась роль не только героям, но и подонкам, а многие люди представляли собой удивительную смесь того и другого.

Воздушная война против Британии – один из величайших военных промахов Гитлера, большей глупостью было только нападение на Советский Союз. К июню 1940 г. англичане, в особенности правящие классы, осознали, что на Континенте им нечего противопоставить нацистам. Если бы Гитлер предоставил им вариться в собственном соку и сокрушаться о своей беспомощности, вновь послышались бы голоса в пользу мирных переговоров с Германией, эта идея нашла бы поддержку среди давних сторонников компромисса, которые все еще занимали высокие посты. Неосуществившаяся, висящая в воздухе угроза бомбардировок – в 1939 г. все их ожидали и все боялись – повлияла бы на политику Британии сильнее, чем реальные и не такие уж страшные налеты.

Основное правило применения силы для решения государственных задач – действовать эффективно. Немцы не достигли своей цели в кампании 1940/41 г. против Англии, и обнаружилась одна из фундаментальных особенностей всей этой войны: вермахт зачастую сражался блистательно и выигрывал битвы, но нацистское правительство оказалось малоспособным к ведению войн. Так и люфтваффе не запугало народ Черчилля и не принудил его склониться перед Гитлером, а лишь пробудил в англичанах негодование и готовность к сопротивлению.

Задним числом период с июля 1940 г. по весну 1941 г. будут вспоминать в основном в связи со сражениями в воздушном пространстве Англии, но на самом деле Битва за Британию отнимала лишь малую часть военных ресурсов немцев. Почти вся немецкая армия пребывала в праздности, как и в пору «Странной войны». Конечно, приходилось командовать завоеванными народами, делить плоды победы, особенно добытые во Франции. В Берлине «война проявляется не традиционными признаками – упадком и скудостью, – писал американский корреспондент Говард Смит, – а внезапным подъемом и процветанием. Берлинские уборщицы и служанки, в жизни не надевавшие шелковых чулок, познакомились с товаром от Хауссмана – вернее, “от моего Ханса, он сейчас на фронте”. В забегаловках на углу появились ряды арманьяка, мартелля и курвуазье»39.

Немецкая оборонная промышленность все еще разворачивалась неспешно, ей требовалось время, чтобы произвести танки, самолеты и боеприпасы взамен растраченных при покорении соседних стран. За зиму численность армии существенно возросла благодаря новому призыву – с мая 1940 г. по июнь 1941 г. – с 5,7 млн до 7,3 млн человек, 180 дивизий вместо прежних 143. С оккупированных территорий везли не только коньяк и чулки, но и промышленное оборудование, в особенности немцам требовались железнодорожные вагоны. Под немецкой властью экономика завоеванных стран переживала резкий спад, и облегчение наступит лишь после освобождения, однако французские оборонные заводы продолжали работать – на немцев.

Воздушной войне с Британией Гитлер практически не уделял внимания. Он даже ни разу не наведался на аэродромы у побережья Ла-Манша. Всю осень и зиму он бился над основной своей стратегической дилеммой: попытаться на гребне европейских побед осуществить в 1941 г. вторжение в Британию или послушаться своих желаний и инстинктов и повернуть на Восток. 31 июля 1940 г., задолго до того, как началась собственно Битва за Британию, Гитлер собрал в Бергхофе своих генералов и поделился с ними намерением в следующем году, в мае, напасть на Россию. Но после этого заявления Гитлер промедлил еще несколько месяцев в раздумье. Командование германского флота требовало решительных действий с целью изгнать англичан из Средиземноморья – захватить со стороны Испании Гибралтар, через Ливию выйти к Суэцкому каналу. Адмирал Эрих Редер отстаивал этот план действий, и его поддерживал генерал Вальтер Варлимонт, глава отдела стратегического планирования вермахта. После совещания высших чинов армии в рейхсканцелярии 4 ноября адъютант Гитлера Герхард Энгель записал: фюрер кажется угнетенным, «в данный момент он не знает, как поступать дальше».

Вариант с продвижением на Запад все еще не был окончательно отброшен и в ноябре, когда в Берлин наведался советский министр иностранных дел Молотов. Аппетиты русских к территориальным приобретениям росли, и немцев это вовсе не устраивало. Молотов интересовался дальнейшей судьбой Румынии, Болгарии, Польши и даже Греции. Он спрашивал, отвечает ли нейтралитет Швеции общим интересам Германии и России. («Да, отвечает», – резко намекнули ему.) Из обмена любезностями выяснилось, что неудовлетворенные амбиции по части «жизненного пространства» имеются не только у Гитлера, но и у Сталина. Едва Молотов сел на самолет до Москвы, как Гитлер подтвердил свой первоначальный план: в следующем году – на Россию!

Собственно, с его точки зрения, иного выбора и не было. Немецкая экономика была куда слабее, чем казалось: она лишь ненамного превосходила по продуктивности Британию, а доход на душу населения в Британии был даже выше. Германия не могла вечно существовать в условиях войны, экономика была до предела напряжена необходимостью содержать и вооружать вермахт. Кроме того, Гитлер спешил закрепить свое господство в Европе, пока не подоспели Соединенные Штаты – по его прогнозам, Америка могла вмешаться в конфликт в 1942 г. Варианта заключить перемирие с Англией ему не предоставлялось: Черчилль наотрез отказался от переговоров. Гитлер убедил себя, что упорство англичан подпитывается надеждой вступить в альянс со Сталиным и в союзе с ним разгромить немцев. В таком случае, разгромив Советский Союз, Гитлер приблизил бы и капитуляцию Британии. Если схватка с Россией неизбежна, было бы глупо откладывать ее: Сталин тем временем завершит перевооружение армии. 18 декабря Гитлер подписал директиву, назначив вторжение на конец мая 1941 г.

Три соображения побуждали Гитлера нанести удар первым: во-первых, он хотел осуществить свою миссию – уничтожить большевизм и создать германскую империю на востоке; во-вторых, казалось благоразумным разделаться с советской угрозой прежде, чем вновь сосредоточить свои силы на Западе и окончательно решить вопрос с Британией и Соединенными Штатами; в-третьих, имелись на то и экономические резоны. Ирония судьбы: Советский Союз после заключения пакта поставлял Германии огромное количество сырья и продуктов. В 1940 г. почти весь корм для скота Германия получала из России; 74 % фосфора, 67 % асбеста, 65 % хрома, 55 % марганца, 44 % никеля и 34 % нефти – и Гитлер решил, что подобную зависимость невозможно и далее терпеть. Летом неурожай в Германии вынудил его импортировать также украинскую пшеницу, и Гитлеру уже не терпелось завладеть зерновым поясом Советского Союза и кавказской нефтью. Далеко не сразу – лишь ближе к концу войны – союзники осознали, как плохо у противника дело с топливом: из-за нехватки бензина шоферов-новобранцев в вермахте практически не обучали, а в результате часто происходили аварии тяжелой военной техники. Даже в 1942 г., в самый страшный год Битвы за Атлантику, Британия импортировала 10,2 млн тонн нефти, а немецкий импорт и продукция химзаводов в совокупности не превышали 8,9 млн тонн. Захват кавказских нефтяных скважин был одной из приоритетных задач операции Barbarossa, и Гитлер стремился на юг, хотя для этого пришлось разделить силы наступающих и отказаться от возможности уничтожить Красную армию единым массированным ударом. Вторжение в Россию было для Гитлера одновременно и крестовым походом, и решением экономических проблем. Характерно, что этими планами Гитлер не делился с итальянцами, опасаясь их болтливости. Всю зиму 1940/41 г. Муссолини лелеял надежду на счастливый мир, плодами которого он сможет насладиться, захватив Египет. Для всех стран оси характерно такое отсутствие доверия – вплоть до 1945 г. Германия, Италия и Япония не предпринимали попыток выработать единую стратегию, чтобы одолеть союзников.

Так что в последние дни 1940 г., когда англичане считали себя главной мишенью нацистской агрессии и заголовки газет по всему мире вопили о драматических перипетиях «блица», Гитлер мыслями уже был далеко. Его военачальники готовили армию к походу на Восток. Уже в ноябре эстонский двойной агент сообщил резиденту британской разведки в Хельсинки, что, по словам офицера абвера, немецкое командование планирует на июнь начало войны против СССР. Англичанин отмахнулся – война на два фронта казалась безумием – и сказал: «Вероятно, подобные заявления делаются в пропагандистских целях»40. Даже если бы он передал эту информацию в Лондон, англичанам вряд ли удалось бы поколебать самодовольное спокойствие Сталина и побудить его подготовиться к обороне.

За без малого год после капитуляции Франции большинству немецких солдат не приходилось пускать в ход оружие. Наземные операции прекратились, был потерян темп – в тот момент едва ли кто это заметил, но на дальнейшем ходе войны это промедление сказалось. Гитлер не предпринимал мер, чтобы превратить крупнейшее в истории завоевание в прочное и долговременное господство. Немецкому флоту недоставало сил для вторжения в Британию и даже для того, чтобы перерезать маршруты снабжения через Атлантику; воздушные налеты на Британию не дали существенных результатов. Предположение, будто Гитлер напал на Советский Союз потому, что не придумал, чем еще заняться, звучит легкомысленно, однако что-то в этом есть – приходится согласиться с Яном Кершо41. Нацистам предстояло еще немало побед, но некоторые генералы, посвященные в планы Гитлера, уже догадывались о фундаментальных проблемах Третьего рейха: требовалось захватить как минимум полушарие, чтобы со всех сторон обезопасить себя, но оставалась сомнительной способность военной и экономической системы немцев осуществить такие завоевания.

Триумф Гитлера в Западной Европе вызвал у демократических стран преувеличенное представление о его силах, а народ Гитлера предался ликованию. В новую мировую войну немцы вступали со страхом и дурным предчувствием, но к зиме 1940 г. прежняя настороженность рассеялась. Мало кого тревожил неуспех Битвы за Англию. Юный пилот Хайнц Кноке пытался передать свой восторг, когда 18 декабря он в битком забитом зале Берлинского дворца спорта (Sportpalast) слушал речь Гитлера: «Мир еще не видел столь блистательного оратора. Его магнетическая личность неотразима. Чувствуешь эманации поразительной воли и мощной энергии. Нас здесь 3000 юных идеалистов. Никогда прежде мы не испытывали столь глубокой патриотической привязанности к нашему немецкому отечеству. Не забыть мне выражение счастья, которое я видел на всех окружавших меня лицах»42.

Но рано радовались. Победы 1940 г. создали гигантскую империю, но, хотя ограбить оккупированные территории победителям удалось, их управление отличалось чудовищной экономической некомпетентностью. Вопреки распространенному мнению, Германия отнюдь не была передовым индустриальным государством – от Соединенных Штатов она отставала лет на 30. В стране все еще господствовал большой аграрный сектор – Британия давно его сократила. Престиж Германии, страх перед ней поселился в сердцах разбитых противников после того, как вермахт и люфтваффе продемонстрировали свои возможности в бою. На самом деле люфтваффе было намного слабее, чем казалось союзникам. Время покажет, что Гитлер не располагал достаточными силами для реализации своих амбиций. Хотя Британия под конец 1940 г. чувствовала себя осажденной, мощь Германии покоилась на куда более зыбких основаниях, чем подозревали43.

Зимой 1940 г. Уинстон Черчилль убедил свой народ в том, что он совершает нечто существенное, героическое, а ведь большинство англичан могло бы и призадуматься, что же они такое делают. «Премьер-министр хвалил в палате общин нас, парней на истребителях, – записал пилот Spitfire Сэнди Джонстоун. – Говорит, мы только что одержали славную победу, хотя, по правде говоря, мы и не заметили, чтобы происходило такое уж крупное сражение»44. Черчилль прославлял победы истребительной авиации и выносливость, с какой народ терпел немецкие бомбардировки. Но пока что он не говорил, как от борьбы с люфтваффе перейти к одолению нацистской империи – просто потому, что сам не знал, как это сделать.

Эдуард Мурроу, американский радиожурналист, 15 сентября сообщил слушателям CBS, что известие о падении бомб на Букингемский дворец не вызвало особого ажиотажа: лондонцы только плечами пожали – пусть, мол, королевская чета разделит общую беду. «Эта война не имеет ничего общего с прошлой – изменились символы, изменилось положение гражданских. Пора понять, что старый мир умирает, гибнут прежние принципы и предрассудки, прежние основания власти и престижа». Мурроу видел то, чего пока не хотела признать часть британской аристократии, кое-кто еще пытался убедить себя, будто сражается за сохранение привычного старого строя. Для привилегированной элиты, как писал принадлежавший к ней Ивлин Во, мировая война была «зловещим нарушением нормальности, массовым движением миллионов людей, из которых немногие подвергались опасности, но большинство было одиноко и праздно; несла разрушение, голод, утраты, рушились здания, тонули корабли, подвергались пыткам и погибали узники, и все это продолжалось без смысла и без конца»45. Мало кто в кругу Ивлина Во понимал, что «нарушение нормальности» произошло раз и навсегда и прежний образ жизни никогда не вернется.

Упорная нацеленность Черчилля на победу сослужила английскому народу прекрасную службу в 1940–1941 гг. Позднее сказалась и ограниченность его позиции. Он хотел сохранить Британскую империю, ее величие и существующий порядок. Большинство соотечественников Черчилля эта цель отнюдь не вдохновляла. Они жаждали общественных перемен, улучшения своего положения – премьер-министру такие вопросы показались бы неуместными посреди борьбы за мировое господство. Домохозяйка из Ланкашира Нелла Ласт сумела трогательно выразить надежды многих таких, как она сама, записав летом 1940 г.: «Порой я никак не могу надивиться, когда думаю, сколько труда, сил и денег тратится сегодня на разрушение, а давно ли не было ни денег, ни работы, и мне кажется неправильным, что деньги и силы всегда находятся, чтобы разрушать и уничтожать, а чтобы строить – нет»46. Миссис Ласт достигла уже среднего возраста, но ее дети и их сверстники были преисполнены решимости: после победы изыщутся деньги и на создание более эгалитарного общества.

Черчилль не пытался называть какие-либо цели войны сверх победы над державами оси. Когда весы склонились на сторону союзников, обнаружилась эта слабость Черчилля, и его популярность в стране резко пошла на убыль. Но в 1940–1941 гг. главной задачей премьер-министра было убедить народ, что войну можно выиграть. Эта задача не упростилась, а скорее усложнилась, после того как удалось одолеть люфтваффе: вдумчивые люди не могли не понимать, что Британия по-прежнему не в силах бросить вызов господству Германии на Континенте. Пилот Hurricane Джордж Барклай запомнил ожесточенный спор между младшими и старшими офицерами в столовой авиабазы в воскресенье 29 сентября 1940 г.: «Англичане все еще пребывают во сне. Они так и не поняли, насколько силен враг, не поняли, что в борьбе придется жертвовать всем. Чтобы бороться против диктатора, нужно установить диктатуру. В конечном счете мы выиграем войну, но усилия потребуются адские, в особенности если мы прямо сейчас не подтянемся»47. Основная и вполне здравая мысль – населению Британии следует вложить всю душу в победу. Впереди еще много разочарований, несчастий и поражений, и сам Джордж Барклай вместе со своим самолетом рухнет и сгорит на погребальном костре посреди пустыни еще до того, как Гитлер ухитрится нажить себе достаточно врагов и тем самым приуготовить свою погибель.

5. Средиземноморье

1. Муссолини рискует

Затевая в 1939 г. войну, Гитлер не собирался переносить боевые действия в Средиземноморье и твердо высказывал намерение не тратить на это ресурсы Германии. Но собрат-диктатор Бенито Муссолини мечтал превратить Средиземное море в «итальянское озеро» и по собственной инициативе предпринял действия, развязавшие конфликт в этом регионе. На протяжении года после падения Франции армии союзников и оси сталкивались только на территории Африки и на Балканах. Даже после того, как Германия в июне 1941 г. напала на Россию, Средиземноморье еще целых три года оставалось основной точкой приложения сил союзников в борьбе против Гитлера. И это стало последствием злосчастного решения Муссолини вступить в борьбу, к которой его народ был совершенно не готов.

Гитлер располагал вермахтом, мощным орудием для осуществления собственных амбиций. Дуче разыгрывал из себя великого завоевателя, стоя во главе армии с некомпетентными офицерами, не желающими сражаться и плохо вооруженными солдатами. Италия была бедной страной, ее ВВП более чем вдвое уступал британскому, а среднедушевой доход – втрое. Стали, к примеру, в Италии производилось в шесть раз меньше, чем в Британии. Во Второй мировой войне Италия мобилизовала свою экономику даже менее эффективно, чем в Первую. В самую идиллическую пору союза Муссолини с Гитлером нацисты относились к южному союзнику с таким презрением, что 350 000 итальянцев, трудившихся в Германии, находились на положении чуть ли не рабов: итальянский посол большую часть своего времени тратил, ходатайствуя за соотечественников и добиваясь улучшения их положения. Сам Гитлер еще сохранял расположение к Муссолини, чьим примером он некогда вдохновлялся, но большинство немцев не доверяли итальянскому лидеру и смеялись над ним. Берлинцы утверждали, будто всякий раз при встрече дуче и фюрера шарманщики играют известную песенку «Не можешь ты верность хранить» («Du Kannst nicht Treue sein»). Ходил анекдот: в 1936 г. какая-то дурочка на светской вечеринке спросила Вернера фон Бломберга, кто выиграет следующую войну, а тот якобы ответил: «Мадам, этого я сказать не могу, одно знаю наверное: проиграет та сторона, за которую выступит Италия»1. В нацистских кругах ходил и другой анекдот: Вильгельм Кейтель (этого прислуживающего и льстящего Гитлеру военачальника именовали Лакейтель) докладывает: «Мой фюрер, Италия вступила в войну!» Гитлер отвечает: «Пошлите две дивизии, этого хватит, чтобы разделаться с ними». Кейтель возражает: «Но, мой фюрер, они воюют не против нас, а за нас», Гитлер говорит: «Это меняет дело: пошлите десять дивизий»2.

В первые месяцы войны немцы и англичане, словно по взаимному уговору, воздерживались от операций на Ближнем Востоке. Общее положение Британии было настолько уязвимым, что ее военачальники ни в коем случае не хотели растрачивать свои силы еще и на этом театре боевых действий. С тех пор как Муссолини присоединился к державам оси, Средиземноморье утратило для союзников ценность в качестве морского пути на Восток, поскольку здесь на воде и в воздухе господствовал их противник. Главнокомандующий сэр Джон Дилл предпочел бы направить людские резервы и излишки оружия на Восток, чтобы укрепить оборону империи против надвигавшейся японской угрозы. Но Черчилль не желал этого допустить: раз не получалось дать немцам бой на территории Европы, он решил сделать это в Африке. Летом 1940 г. драгоценные танки были отправлены в ближневосточные британские колонии к генералу Арчибальду Уэйвеллу. Принимались и другие меры предосторожности – 16 000 жителей Гибралтара были эвакуированы сперва в Северную Африку, а затем в Англию, и лишь 4000 гражданских осталось на Скале. Казалось вполне вероятным, что державы оси попытаются захватить крепость у врат Средиземноморья и к ним мог присоединиться диктатор Испании генерал Франко.

Британия держала в Средиземноморье довольно большой флот, но адмирал Эндрю Каннингем, в отличие от Черчилля, понимал, насколько уязвимы корабли без прикрытия с воздуха. На протяжении двух с лишним лет после того, как Франция вышла из мирового конфликта, а Италия, напротив, присоединилась к нему, британском флоту отчаянно недоставало как авианосцев, так и наземных баз, с которых могли бы подниматься в воздух самолеты. Британские истребители не могли, вылетев с аэродрома на Гибралтаре, Мальте, в Египте или Палестине, пересечь огромные воздушные пространства от берега до берега, а их противники располагали практически неисчерпаемым выбором баз. Удивительно, что при таком неблагоприятном балансе сил и общей стратегической слабости Королевский флот продержался с 1940 по 1943 г. и даже осуществлял некоторые миссии в Средиземноморье. Опыт, отвага и изобретательность Каннингема и его капитанов более чем уравновешивали количественное превосходство итальянских боевых кораблей. Что же касается сухопутных войск, лишь горсточка британских и колониальных дивизий сражалась в североафриканской пустыне, а бόльшая часть армии оставалась дома – отчасти для обороны на случай вторжения, отчасти из-за недостатка оружия и снаряжения и отсутствия кораблей, на которых можно было бы перевезти солдат за море, а потом еще и снабжать их. Сражения в пустыне оказали на исход глобального конфликта едва ли более существенное влияние, чем стычки французских и английских рыцарей в промежутках между основными битвами на исход Столетней войны. И все же битва в Северной Африке завладела воображением западного мира и приобрела огромное символическое значение в глазах британского народа.

Сражение разворачивалось на узкой полосе средиземноморского побережья – порой ширина этой полосы не превышала 60–70 км, – и почва там подходила для перемещения танков. Тридцать два месяца, с сентября 1940 г. по май 1943 г., два войска пытались одолеть друг друга в ряде схваток, и в результате их танки проехали более 3000 км по этой прибрежной зоне. Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону, и многое определялось расстоянием от базы, откуда поставлялись топливо, боеприпасы, провиант и вода: англичане более всего преуспевали в 1941–1942 гг., когда не слишком отрывались от дельты Нила, а их противник жался к Триполи. Не стоит романтизировать никакие разновидности войны – в любом случае солдат предпочел бы мирно сидеть у себя дома, а не воевать, и погибать в горящем танке под Бенгази ничуть не слаще, чем под Сталинградом. Но по крайней мере пустыни пусты – там не погибали гражданские, не уничтожались дома и города, то есть хотя бы не происходило тех ужасов, которые война принесла в более населенные регионы.

И хотя воевать в пустыне тоже нелегко, в долгие периоды затишья между битвами здесь все же условия существования были полегче, нежели зимой в России или в Азии в пору муссонов. Порой можно слышать утверждение, будто в Северной Африке война шла «без ненависти». Это явный перебор – конечно, здесь тоже был страх, а где страх, там и злоба; нормальные люди в пылу битвы ничего хорошего не думают о тех, кто стремится их убить. Но в Африке обе стороны сумели избежать крайних проявлений жестокости, в том числе расправы с пленными. Итальянцы и немцы, жители Британии, Индии, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африки выживали и сражались в чуждой им и дикой обстановке, на земле, к которой никто из них не был эмоционально привязан. И более страшным, чем противник, врагом были песок и мухи, жара и жажда.

Осенью 1940 г. Муссолини не терпелось добиться наглядных успехов, которые позволили бы ему претендовать на часть добычи в общей победе государств оси, а в победе уже все были уверены. Ни в сухопутных, ни в морских сражениях его армия опыта не имела, но дуче жаждал иноземных походов и завоеваний, которые придали бы авторитет фашизму и укрепили бы шаткий дух его народа. «Армии нужна слава», – твердил он. Ливия, колония Италии, примыкала к Египту, который англичане контролировали силами всего лишь одной британской дивизии, Седьмой танковой, и двух вспомогательных подразделений – индийского и новозеландского. Вскоре к ним прибыли еще две австралийские дивизии. Англичане пребывали в Египте на птичьих правах: Египет был суверенным государством под властью короля Фарука, англичане же находились на его территории якобы лишь для защиты Суэцкого канала. Каирское правительство официально не вступало в войну вплоть до февраля 1945 г., и большинство египтян отдавало свои симпатии державам оси, мечтая об окончательном освобождении после 70 лет английского господства. Эти взгляды разделяли арабские националисты по всему Ближнему Востоку, и первоначальные успехи Гитлера лишь подогревали их ненависть к британскому владычеству. В августе 1940 г. секретарь Великого Муфтия Иерусалима наведался в Берлин с предложением подготовить восстание в Ираке. Он также предлагал снабжать мятежников в Палестине и Трансиордании – а таковые непременно появятся – оружием, которым вишистская Франция располагала в Сирии. Единственное, что требовалось от нацистов, – гарантировать повстанцам независимость будущих арабских государств.

Однако в 1940 г. германское руководство не проявило особого интереса ни к мусульманским бунтам, ни к арабской свободе. Хуже того – оно передоверило дипломатические игры в этом регионе Италии. Понятно, что свободолюбивые порывы местного населения никак не совпадали с мечтой Муссолини об африканской колониальной империи: во имя этой мечты итальянские генералы уже вырезали многие тысячи ливийцев и абиссинцев. Лишь в 1941 г. немцы завязали самостоятельные отношения с арабскими националистами, особенно в Ираке и Персии. Но их запоздалое и не слишком усердное вмешательство англичане быстро пресекли и укрепили свое господство в регионе.

В сентябре 1939 г. Великобритания напомнила Фаруку о пункте в договоре между двумя странами, согласно которому Египет был обязан в случае войны предоставить «всяческую помощь, в том числе возможность пользоваться гаванями, аэродромами и другими коммуникациями». С этого момента англичане рассматривали страну скорее как свою колонию и распоряжались тут всем через посредство своего посла сэра Майлза Лэмпсона. У берегов Александрии разместился средиземноморский флот, а в феврале 1942 г. английские отряды вошли в Каир и подавили в зародыше восстание. Во время войны среди местного населения еще не раз вспыхивали голодные бунты. Нищенское существование фелахов разительно отличалось от сибаритского образа жизни британских колонизаторов, роскошного отеля Shepheard, спортивного клуба Gezira, от комфортных казарм и отлично снабжавшихся баз в дельте Нила. К «черномазым» англичане относились с чудовищным высокомерием.

Попадавшие в эти места американцы дивились и заносчивости англичан, и имперскому самомнению, им казалось, будто англичане и сражения в западной пустыне считают чем-то вроде мероприятия из спортивного календаря. Не совсем справедливо: на самом деле и сражались всерьез, и погибали, но такова уж традиция британской армии – превращать войну в видимость забавы. Правда и то, что до конца 1942 г. англичане вели кампанию в Северной Африке дилетантски и порой вдохновенно одерживали победу, но чаще глупо проигрывали.

«На бумаге» силы Муссолини были очень велики, и летом 1940 г. казалось вполне вероятным, что итальянцам удастся вытеснить англичан из северной и восточной Африки. Итальянцев в Африке собралось 600 000 человек; под командованием Уэйвелла на Ближнем Востоке, в Кении, Судане и Сомали было менее 100 000 солдат. В августе итальянцы почти без кровопролития захватили Сомали. Черчилль рвал и метал. Сражаться подданные Муссолини отнюдь не стремились, но победы согревали их сердца. В тот краткий период, когда возникла надежда недорогой ценой завоевать Африку, а люфтваффе тем временем увязло в сражениях над Британией, некий итальянский журналист с гордостью и упованием писал (вот уж поистине национальный гений самообмана!): «Мы попытаемся самостоятельно выйти к Суэцу – возможно, мы и войну выиграем вовсе без немцев»3. Но, чтобы успешно проводить столь крупномасштабные операции, Муссолини не хватало ни ресурсов, ни последовательности. С одной стороны, он демобилизовал часть раздутой армии – отпустил крестьян собирать урожай. С другой стороны, пренебрег элементарным правилом сосредотачивать все силы в единый кулак и решил заодно захватить Югославию и Грецию. Приоткрывшуюся ненадолго возможность овладеть Мальтой дуче упустил. Его генералам в Северной Африки недоставало снаряжения и опыта, а главное – решимости. В сентябре 1940 г. военное министерство Италии вернулось к практике мирного времени – заканчивать все дела к двум часам дня. Характерное для итальянских военачальников умение «не замечать» войну.

Итальянский дипломат с отвращением описывал общее настроение Милана: «Все думают только о еде и удовольствиях, спешат богатеть, сочиняют анекдоты о великих и могущественных. Всякий, кто ухитрится погибнуть на этой войне, – жалкий дурачок, а тот, кто снабжает армию ботинками с картонными подошвами, – молодец»4. Молодой итальянский офицер писал родным из Ливии: «Мы все еще рассматриваем эту войну словно колонизаторский поход в Африку, а на самом деле это европейская война, которую европейцы ведут между собой европейским оружием. А мы и в ус себе не дуем, строим каменные форты и живем в роскоши»5.

Предложение Гитлера прислать ему на подмогу две бронедивизии и тем самым обеспечить скорую победу оси Муссолини отверг: ни в коем случае не хотел пускать немцев в собственную ревниво оберегаемую зону влияния. При этом четвертая часть итальянского воздушного флота участвовала в Битве за Британию, воздушное пространство над итальянскими войсками в Ливии было оголено, а тем временем в Албании, захваченной Муссолини еще в 1939 г., собиралась большая армия для вторжения то ли в Югославию, то ли в Грецию – куда дуче скажет. Стратегия и политика итальянцев определялись уверенностью, что они участвуют в незначительных операциях войны, которая уже близка к победоносному завершению. Муссолини боялся, как бы англичане не заключили мир с Гитлером прежде, чем Италия успеет урвать себе кусок, а в итоге Италия окажется единственной из воюющих держав, чьи основные сражения будут разворачиваться в Африке – постепенно итальянцы потеряют там 26 дивизий, половину воздушного флота и все танки, а заодно и свой военный престиж – сколько его еще оставалось.

Летом 1940 г. англичане начали боевые действия с рейдов через ливийскую границу. Маршал Родольфо Грациани выставил около 250 000 солдат против 36 000 англичан, находившихся в Египте, 27 000 (включая территориальную конную дивизию) в Палестине. Этот муссолиниевский маршал прославился разгромом абиссинской армии в 1935 г., когда он без оглядки пускал в ход отравляющие газы. В 1940 г. Грациани показал себя трусом, совершенно не готовым к столкновению лицом к лицу. В сентябре он попытался осторожно продвинуться в Египет, но, существенно переоценив ресурсы Уэйвелла и устрашившись первой же демонстрации сил противника, остановился, врос в землю к югу и к востоку от Сиди Баррани. Один из сподвижников Грациани, Аннибале Бергонцоли, прозванный англичанами Электроус, жаловался, что его артиллеристы чересчур пугливы: во время воздушного налета разбегаются, и их пинками не вернешь обратно к орудиям. На три месяца боевые действия прекратились, к неудовольствию Муссолини, который все еще опасался, как бы война не закончилась прежде, чем он овладеет Египтом, и к неудовольствию также и Черчилля – пришлось дожидаться, пока Уэйвелл соберет силы для контратаки.

19 января 1941 г. генерал-майор Уильям Платт повел небольшую армию из Судана в Эритрею и после затяжного сражения захватил 27 марта крепость Керен, заплатив за победу 536 солдатскими жизнями – преимущественно это были индийцы. Раненых насчитали 3229 человек. Ранее, в феврале, другой британский отряд под командованием генерала Алана Каннингема (родного брата адмирала) выступил из Кении в Сомали, прошел вдоль побережья до Могадишо, затем повернул на север и преодолел 1200 км до Харара. К 6 апреля Каннингем успел захватить Аддис-Абебу, столицу Абиссинии, потеряв всего 501 человека. Местами итальянцы продолжали еще оказывать сопротивление на протяжении полугода, но в целом Абиссинская кампания увенчалась победой британцев, хотя им и пришлось выдержать тяжелые битвы, живя на скудном рационе. Боевые потери были невелики, гораздо больше солдат – 74 550 человек – стали жертвами эпидемии, из них 744 человека умерло. Погибло и 15 000 верблюдов, на которых британскому авангарду подвозили припасы. В плен попало более 300 000 итальянцев.

Гораздо активнее проводились боевые действия в Египте. 6 декабря Уэйвелл отдал генерал-лейтенанту сэру Ричарду О’Коннору приказ приступать к операции Compass, нацеленной на Грациани. Начинали англичане эту операцию осторожно, на многое не рассчитывая, но неожиданный успех побудил их к гораздо более агрессивным действиям. Они вторглись в Ливию, десятки тысяч итальянцев поспешили сдаться. Английский артиллерист описывает одну из «стремительных колонн О’Коннора, груженную всем необходимым для войны в пустыне: провиантом, боеприпасами, бензином и самым драгоценным – четырехгаллонными алюминиевыми флягами с водой. Все это добро перевозят на трехтонных грузовиках Bedford, крытых брезентом. На легких грузовиках Morris Scout едут отдельные офицеры или командующие батарей, стоя на пассажирском сиденье, знамена дивизии вьются на ветру. Парочка двадцатипятифунтовых пушек из конной артиллерии, за грузовиком катятся на двухколесной тележке цистерны с водой. Иной раз пройдет группа легких танков Hussar, гусеницы скрипят и визжат, танки подбрасывает на камнях, дрожат и качаются их длинные и тонкие щупальца-антенны. Машины конвоя держали строй, двигались веером, соблюдая дистанцию 50 м между машинами, песок из-под колес – словно струи дождя»6.

Итальянская оборона тут же рассыпалась в прах. «Удара не держат, – пренебрежительно писал о противнике австралийский солдат. – Не переносят боль (раненые, я видел их сотни, рыдают), не переносят обстрела (дергаются, когда снаряд падает за сотню метров), грохот британских танков повергает их в ужас, а при виде наших штыков они тут же поднимают лапки кверху. Тоже мне, фашисты!»7. Точно так же отзывается об итальянцах австралийский офицер: «Все наши теперь знают, что один кенгуру пятьдесят итальяшек побьет»8. Лейтенант Том Берд прибегает к сравнению из области спорта: «Мне кажется, нам повезло, что мы можем, так сказать, потренировать удар на итальянцах. Воевать против них – сплошное удовольствие»9. Итальянцы и в самом деле словно нарочно себе во всем вредили. Например, отдел пропаганды в Риме задумал снять фильм в доказательство физического превосходства фашистов. С этой целью организовали кулачный бой между экс-чемпионом в тяжелом весе Примо Карнера и захваченным в плен чернокожим южноафриканцем по имени Кэй Масаки. Масаки никогда прежде не занимался боксом, и, едва камеры включили мотор, Карнера сбил его с ног. Однако африканец поднялся и врезал итальянцу так, что тот рухнул без чувств10.

Сторонние наблюдатели были вправе не придавать особого значения триумфам Британии в африканской пустыни. Румынский писатель Михаил Себастиан 7 февраля отмечал в дневнике: «Вся эта война в Африке, пусть захватывающая и драматическая, всего лишь приложение к главному. Основная борьба идет между Британией и Германией, и там все решается»11. Он, конечно, был прав, но для подвергавшихся еженощным бомбардировкам лондонцев эти победы стали отдушиной. К 9 февраля О’Коннор продвинулся на 800 км и захватил Эль-Агейлу. Открывался путь на запад, на Триполи. Но на этом, к изумлению рядовых солдат, стремительное продвижение остановилось: они застряли в песках итальянской колонии и бездействовали. «Каждый день похож на предыдущий, – писал заскучавший артиллерист Дуг Артур. – Суббота могла быть понедельником, пятница – вторником и даже масленичным вторником, поди знай – мы-то не в курсе, что происходит, куда дальше двинемся и что нас там ждет»12.

Они долго стояли и не продвигались дальше по Ливии. Четыре дивизии Уэйвелла, в том числе новозеландскую и значительную часть австралийского контингента, пришлось передислоцировать в Грецию: там ожидалось немецкое вторжение. Позднее послышались голоса, что из-за переброски войск в Грецию англичане упустили уникальный шанс полностью очистить от врага побережье Северной Африки и вернуть себе контроль над южным Средиземноморьем. Утверждение небесспорное: Африканский корпус под командованием генерал-лейтенанта Эрвина Роммеля уже начал высадку в Триполи, поспешая на помощь оплошавшим итальянцам. Для англичан то была малоприятная новость: цепочка снабжения была натянута до предела, танки и грузовой транспорт О’Коннора нуждались в ремонте. Разгром итальянцев придал англичанам уверенности, однако разворачивавшаяся параллельно кампания в Абиссинии отнимала у империи большое количество ресурсов. Даже если бы Уэйвеллу не пришлось ни единого солдата отправлять в Грецию, едва ли у англичан хватило бы сил для покорения Северной Африки.

Но за три месяца до того, как британский натиск в Ливии окончательно выдохся, в феврале 1941 г. успехи англичан дали некий побочный эффект, в тот момент мало кем распознанный, однако весьма существенный по своим последствиям: операция Compass принудила Франко воздержаться от участия в войне. Каудильо стоял перед той же дилеммой, что и Муссолини, однако решение принял диаметрально противоположное. Идеологически и он был близок к державам оси и тоже охотно поучаствовал бы в разделе военной добычи, но опасался подвергать свою страну, изнуренную только что завершившейся гражданской войной, рискам нового конфликта – во всяком случае пока англичане еще способны сопротивляться. С 1939 г. Испания занимала не столько выжидательную, сколько выжидательно-агрессивную позицию: к примеру, испанский министр иностранных дел Серрано Суньер всей душой рвался присоединиться к заведомым победителям. Проницательный посол Португалии в Мадриде Педро Теотонио Перейра 27 мая 1940 г. докладывал в Лиссабон: «Несомненно, в Испании сохраняется ненависть к союзникам. Каждая победа Германии принимается здесь с ликованием»13. Перейра полагал, что почти все испанцы желают окончательного торжества Германии и сожалеют лишь о том, что затруднительное положение их собственной страны не позволяет им немедля принять участие в деле: «Войну они отнюдь не считают дурной затеей, но сами сейчас не готовы в нее вступить».

Франко намеревался все же присоединиться к державам оси, но лишь на собственных жестких условиях. «Испания не будет воевать даром [gusto]», – заявил он Гитлеру при встрече на французско-испанской границе в октябре 1940 г. Секретный протокол к испано-германскому соглашению, подписанному в итоге в ноябре, заявлял о готовности Мадрида примкнуть к Тройственному пакту: «Во исполнение своих союзнических обязательств Испания вступит в текущую войну на стороне держав оси против Англии при условии, что эти державы обеспечат ее необходимыми для подготовки к войне ресурсами. Германия предоставит Испании экономическую поддержку, снабдив ее продуктами и сырьем». Испанское министерство экономики представило довольно-таки пугающую смету: 400 000 тонн топлива, 0,5 млн тонн угля, 200 000 тонн пшеницы, 100 000 тонн хлопка, а также большое количество удобрений.

Генеральный штаб Франко принялся разрабатывать планы захвата Португалии и Гибралтара, но вскоре отношения между Испанией и Германией испортились. Испанского диктатора оскорбил отказ Гитлера уступить ему французские колонии в Африке – Германия все еще рассчитывала сделать своим активным союзником Петена. Также и Муссолини противился планам Франко, поскольку претендовал на те же самые французские колонии и к тому же стремился к безраздельному господству над средиземноморским побережьем. У Гитлера имелся свой список пожеланий: кое-какие колонии Испании пригодились бы ему в качестве заморских военных баз. Он просил Испанскую Экваториальную Гвинею, Фернандо-По и один из Канарских островов. Основным же камнем преткновения стало нежелание каудильо (в этом он нисколько не отличался от дуче) впускать в свою страну большое количество немецких войск. Гитлером он, безусловно, восхищался и питал надежду, что фюреру удастся создать новую европейскую систему, где Испания, давно уже оказавшаяся на обочине мировой политики, вновь займет подобающее ей место. Тем не менее он ни в коем случае не допускал превращения своей страны в придаток нацистской империи.

На повестке дня у Гитлера первым номером значился захват Гибралтара. Не полагаясь на испанскую армию, он обдумывал, как сделать это силами вермахта. Однако для Франко, говоря словами историка Стэнли Пейна, «было вопросом и личной чести, и национального интереса добиться участия испанцев в этой операции»14. Переговоры зашли в тупик: Германия не желала поставлять Испании оружие и припасы для нападения на Гибралтар, а Франко не позволял вермахту пройти через свою территорию. Франко знал, что его народ не готов приносить жертвы ради новой войны. Противились этим планам и генералы Франко, в том числе потому, что британцы платили им огромные взятки (всего $13 млн), лишь бы их страна соблюдала нейтралитет. До тех пор пока немцы не нанесли решительное поражение Британии, Королевский флот в любой момент мог блокировать Испанию, а это означало для страны экономическую катастрофу. Вновь существенным моментом оказалась морская мощь Англии: флот оставался за кулисами событий, но оказывал влияние на ход войны.

Успехи Британии в Ливии и Абиссинии тем более отвратили Франко от поспешных решений как раз в тот момент, когда Гитлер уже собирался посылать войска и солдат на осаду Гибралтара. 7 декабря 1940 г. глава абвера адмирал Вильгельм Канарис явился к Франко в Мадрид просить его согласия на то, чтобы через месяц немецкие войска вошли в Испанию. Франко отказал. 10-го числа Канарис телеграфировал в Берлин: «Испания не желает ничего предпринимать до тех пор, пока сохраняется морская угроза со стороны англичан». Терпение Гитлера лопнуло, и операция Felix – захват Гибралтара – отправилась в долгий ящик. К февралю 1941 г. внимание фюрера окончательно сосредоточилось на восточном направлении. Каждая дивизия требовалась ему для запланированного вторжения в Россию. Интерес фюрера к Гибралтару угас, но поскольку Германия соглашалась уплатить истребованную Испанией высокую цену, то Испания в следующие два года оставалась активным сторонником оси, пока победы союзников в Северной Африке не убедили ее в том, что весы склонились в другую сторону. А до тех пор итальянские самолеты, бомбившие Гибралтар, заправлялись на испанских аэродромах, из Испании в Германию отгружалось всевозможное сырье, включая молибден, в Испании полным-полно было нацистских дипломатов и шпионов, и им оказывалось всяческое содействие в их борьбе против союзников. Франко даже послал дивизию на помощь Гитлеру, когда тот начал наступление на Россию – жест скорее символический, – а разведывательные самолеты люфтваффе взлетали с испанских аэродромов вплоть до 1945 г. Однако официально Испания сохраняла нейтралитет. Гибралтар так и не тронули, и ворота в Средиземное море не захлопнулись перед союзниками.

Если бы Франко вступил в войну, падение Гибралтара было бы неизбежно, а вслед за Гибралтаром была бы обречена и Мальта. Гораздо более сложной – возможно, даже непосильной – стала бы для англичан задача удерживать Ближний Восток. Их престижу в мире и вере в себя был бы нанесен значительный ущерб, возможно, и Черчилль не сохранил бы за собой пост премьер-министра. Не то, чтобы союзники были обязаны за это благодарностью Франко: осмотрительный испанский диктатор руководствовался исключительно собственными интересами и не вмешался в конфликт только потому, что рассчитывал получить за свою помощь больше, чем страны оси готовы были ему предложить. Однако принятое им решение оказалось ко благу и Британии, и самой Испании.

Роммель, уже составивший себе репутацию во время завоевания Франции в 1940 г., 12 февраля 1941 г. прибыл в Африку. Его солдаты, воодушевленные победами в Европе, воспринимали африканскую экспедицию как еще одно романтическое приключение. «Нам всем чуть за двадцать, мы все безумцы, – писал лейтенант мотопехоты Ральф Рингер. – Безумцы, которые добровольно вызвались в Африку и ни о чем другом не могли говорить, только о ночах под южным небом, о пальмах и бризах, туземцах, оазисах и тропических шлемах. И мы скакали как бешеные и обнимались – мы едем в Африку!»15. Лейтенант Пьетро Остеллино, редкий в итальянской армии экземпляр настоящего фашиста, с восторгом писал жене 3 марта: «У нас тут все очень хорошо, возвращение в наши руки захваченной было врагом Киренаики – вопрос дней или даже часов. Спешим на передовую во славу Отечества. Гордись и возноси свои страдания на алтарь дела, за которое твой супруг сражается с энтузиазмом и страстью»16. Три дня спустя он дописывал: «Наш моральный дух высок, и вместе с нашими доблестными союзниками мы готовимся к великим делам. Наше дело свято, и Бог – за нас»17.

Первую атаку на англичан Роммель предпринял 24 марта и без труда захватил Эль-Агейлу на берегу Большого Сирта (Сидра). Британским танкам удалось остановить продвижение Африканского корпуса под Мерса-Брега, но сравнительно небольшая армия под командованием генерал-лейтенанта Филипа Нима вскоре вынуждена была отступить. 4 апреля Роммель снова атаковал и вновь вынудил англичан к отступлению, угрожая перерезать пути снабжения. Многие британские танки нуждались в ремонте. Немцы, не встречая особого сопротивления, продвигались к Тобруку. Для защиты порта был оставлен австралийский гарнизон, основные силы англичан отступили за египетскую границу, практически на исходные позиции, которые занимали перед декабрьским выступлением.

Уэйвелл ставил Ниму задачу: важнее сохранить армию, нежели захваченную территорию, но солдаты не ведали об этой высшей цели и возмущались тем, что приходится драпать. Артиллерист Лен Тутт описал сражение, в котором его батарея двадцатипятифунтовых пушек несколько часов сдерживала вражеские танки. С наступлением темноты раздался приказ отступать. «Что за хреновина? Немного прошли, вроде бы собирались вступить в бой, но не успели даже разведать позицию, как снова приказ отступать. Не поймешь, в каком направлении. Все подразделения движутся одновременно. Вот глупость – так только паника увеличивается. Вскоре мы распознали и признаки опасности: какие-то парни спрыгнули с застрявшего грузовика и побежали к другому, а между тем, повозившись с минуту под капотом, вполне вероятно, смогли бы починить свой. Бросали машины и потому, что в них закончился бензин, хотя по обе стороны дороги двигались трехтонные цистерны с топливом»18. Бои продолжались с переменным успехом, проход Халфая и форт Капуццо несколько раз переходили из рук в руки, но к концу мая немцы и итальянцы прочно завладели всей оспариваемой территорией.

13 мая Пьетро Остеллино писал жене из-под Тобрука: «Мы существенно продвинулись, и теперь это лишь вопрос времени. Жарко, но терпеть можно, и я вполне здоров. Коричневый, как салями, отчасти от солнца, отчасти от песка, который липнет к коже и вместе с потом превращается в слой грязи. Воды вдоволь, но стоит умыться – и четверть часа спустя ты снова чумазый»19. Вскоре, получив известие о вторжении оси в Грецию, он писал: «Вчера пришло письмо от дяди Оттавио из Албании. Он рассказывает об одержанной там большой победе. Вскоре мы сравняемся с ними и выкинем англичан отовсюду»20. Хотя австралийцы продолжали удерживать Тобрук даже после того, как Африканский корпус проследовал дальше, к Египту, стратегическое превосходство, со всей очевидностью, было теперь на стороне Роммеля. А тем временем, как верно заметил Остеллино, англичане потерпели ряд поражений и в других местах.

2. Греческая трагедия

Борьба за Балканы началась с затеянного Муссолини мрачного фарса. Потешившись какое-то время идеей завоевать Югославию, он все же 28 октября 1940 г. переправил 162 000 человек из Албании в Грецию. Находившийся в Северной Африке маршал Грациани узнал эту новость лишь из передачи «Радио Рима». Не ведал ничего и Гитлер: дуче так разобиделся, когда Германия, не поинтересовавшись его мнением, захватила Румынию, на которую претендовала также и Италия, что теперь решил изменить правила игры и представить Берлину свои действия в Греции как уже свершившийся факт. Предлогом послужила поддержка, якобы оказанная греками британцам во время их средиземноморских операций. Никто не ожидал серьезного сопротивления от маленькой страны всего с 7 млн жителей, тем более что оборонительные сооружения Греции защищали ее со стороны Болгарии, но не Албании. Международный договор обязывал Великобританию вступиться за афинское правительство, но поначалу помощь ограничивалась небольшим количеством самолетов и другого вооружения. Муссолини говорил своим офицерам: «Если вы скажете, что нам не побить греков, я откажусь называться итальянцем»21. Министр иностранных дел Чиано, как правило, осторожничавший, на этот раз одобрил очередную войну: Греция представлялась легкой добычей. Достаточно, полагал он, символической бомбардировки, и Афины капитулируют, но для пущей надежности он тратил миллионы лир на подкуп греческих политиков и генералов (неясно, впрочем, попали эти деньги по назначению или посредники-итальянцы все разворовали).

Но вышло совсем не так, как рассчитывали в Риме. За несколько недель до объявления войны итальянская подводная лодка потопила греческий крейсер Helli. Народ Эллады возмутился и на вторжение ответил решительным «Нет». Всюду появлялись граффити: «Смерть макаронникам, потопившим нашу Helli». Нищая Греция сумела мобилизовать 209 000 солдат, 125 000 лошадей и мулов. Диктатор Иоаннис Метаксас, прежде отнюдь не пользовавшийся народной любовью, записал в дневнике, когда обострились трения с Италией: «Теперь все на моей стороне». Крестьянин Ахмет Цапунис направил Метаксасу телеграмму: «Не имею денег, чтобы пожертвовать на национальную оборону, и отдаю свое поле под Барико, в нем 5,5 акра. Смиренно умоляю вас принять его»22. Население Кипра, преимущественно этнические греки, прежде симпатизировало державам оси в надежде, что их победа избавит остров от статуса британской колонии. Но теперь киприот писал: «Превыше всего мы мечтали о поражении армий, ступивших на греческую землю, и чтобы плодом нашей победы стала обещанная Черчиллем свобода».

На глазах у изумленного мира греческая армия не только отбросила итальянцев, но и к ноябрю глубоко проникла в Албанию. Итальянский генерал Убальдо Содду хотел просить у греков перемирия. В Афинах Марис Маркоянни услышал, как маленький мальчик спрашивал: «А что мы сделаем с Муссолини, когда побьем итальяшек?»23 Гитлера греческое фиаско привело в ярость. Он всегда был против вторжения в Грецию и уж никак не желал допустить его до ноября, когда в США проходили президентские выборы: опасался, что очередная агрессия держав оси сыграет на руку Рузвельту. Он требовал, чтобы до конфликта на материке Муссолини закрепил за собой Крит – тогда англичане не смогли бы атаковать оттуда. В письме из Вены от 20 ноября фюрер выразил неудовольствие неудачами итальянцев. Дуче в ответном письме ссылался в свое оправдание на дурную погоду, на нежелание болгар участвовать в войне – это позволило грекам высвободить большие силы для переброски на Запад, – наконец, на отсутствие помощи со стороны албанцев. Муссолини сообщил Гитлеру о своем намерении высадить в Греции еще 30 дивизий «и истребить греков под корень». Те, кто тешил себя иллюзией, будто Муссолини не столь жесток, как Гитлер, с ужасом услышали о распоряжении, отданном итальянскому главнокомандующему Бадольо: «Все города с населением более 10 000 человек уничтожить, стереть с лица Земли. Это приказ».

Осуществить варварский приказ не удалось. Несколько месяцев греческая и итальянская армия удерживали друг друга в горах Албании. Такой скверной зимы старожилы не видели уже полвека. Сержант Диамантис Стафилакас с Хиоса записывал в дневнике 18 января 1941 г.: «Дверь нашей землянки не открывается, ее завалило снегом. Сильный ветер нагреб сюда снег. А сегодня опять хлынул дождь. Мы промокли до костей. Огонь не зажжешь, задохнешься в дыму. Ночью не пристроишься лечь, все тело болит. Я встал, вышел, побродил. Хотел откопать новую землянку и прорыл сантиметров двадцать – тут снова пошел снег, и я сдался»24.

Тысячи солдат страдали от обморожения. Спирос Триантафилос горестно расставался с любимым серым жеребцом – конь надорвался, продираясь сквозь метель: «Голодный, промокший до костей, измученный переходом по каменистой почве, он не мог двигаться дальше. Я вынул свое добро из переметной сумы, чтобы идти, как все, пешком. Погладил его шею, поцеловал. Хоть и животное, но это же мой боевой товарищ. Тысячи раз мы вместе смотрели в лицо смерти, столько пережили незабываемых дней и ночей. Я обернулся: он смотрел мне вслед. Какой это был взгляд, друзья мои! Такая боль, такая тоска! Я готов был заплакать, но слезы не шли. Война не оставляла нам времени для слез. Я подумал, не лучше ли убить его, но духу не хватило. Я оставил его там, и он смотрел мне вслед, пока я не скрылся за скалой»25.

Раздосадованный Гитлер и слушать не стал заверения Муссолини, что-де с Грецией справится сам. 13 декабря была издана директива № 20 об операции Marita: «В свете угрожающей ситуации в Албании нам вдвойне необходимо разрушить планы англичан создать под прикрытием Балканского фронта воздушную базу, с которой они могли бы атаковать Италию и нефтяные скважины Румынии». С того момента, как 12 октября 1940 г. генерал Ион Антонеску сделался премьер-министром Румынии, эта страна, а главное, ее нефтяные ресурсы, оказались под контролем немцев. Большинство жителей Румынии видели необходимость в союзе с Германии для защиты от территориальных претензий Советского Союза.

В январе самолеты люфтваффе уже бомбили английские корабли в Средиземноморье, поднимаясь с аэродромов Сицилии. 29 января внезапно скончался генерал Метаксас. Под давлением немецкой дипломатии Болгария присоединилась к оси, вскоре пошла на уступки и Югославия, хотя дворцовый переворот в Белграде ненадолго привел к власти пробританский режим. Боевой дух итальянцев упал ниже нулевой отметки: стало ясно, что амбиции их лидеров привели к унизительному разочарованию и придется теперь мириться с немецкой гегемонией в Средиземноморье. Полицейский информатор в Милане доносил: «Многие, многие пессимисты видят теперь в Италии протекторат Германии и говорят, раз мы вынесли три войны, большие потери флота, пожертвовали своим сырьем и золотым резервом лишь для того, чтобы в итоге утратить политическую, экономическую и военную независимость, то гордиться такой политикой вроде бы не приходится»26. Зимой цены поднялись, простым людям в Италии приходилось все хуже. Паек риса и спагетти урезали до 2 кг в месяц на человека, в то время как работнику в среднем требовалось 400 г в день. Желание итальянцев повоевать, и так-то хрупкое и кратковременное, так и не восстановилось после поражений 1940–1941 гг. Солдаты, матросы, пилоты Муссолини и рядовые граждане превратились в пленников, печально влекущихся за триумфальной колесницей Гитлера.

6 апреля 33 немецкие дивизии, в том числе 6 танковых, ворвались в Югославию, без труда опрокинув ее сопротивление. Во время бомбардировки столицы с воздуха в Белграде погибло 17 000 человек – эта чудовищная цифра свидетельствует о том, насколько гражданское население было неподготовлено к налету. Шесть дней спустя оккупанты захватили город, и 17 апреля Югославия капитулировала.

Еще в марте Британский корпус численностью 56 000 человек (в основном уроженцы Австралии и Новой Зеландии) приступил к высадке в Греции с намерением закрепиться на северо-востоке страны. Черчилль неизменно настаивал, чтобы войсками из доминионов распоряжалось британское командование, и это, по понятным причинам, отнюдь не устраивало правительства на местах. Теоретически задействовать в боях канадские, австралийские и новозеландские подразделения можно было лишь с санкции их правительств, но в 1940–1941 гг., пока премьер-министры доминионов не начали решительно возражать против подобного нарушения их законодательства и автономии, их одобрение зачастую испрашивали задним числом. Премьер-министр Австралии Роберт Мензис 24 февраля принял участие в заседании британского Военного кабинета, на котором было принято решение отправить армию в Грецию, однако от Роберта и от других премьеров умышленно скрыли точку зрения командующих, в том числе опасения высших офицеров из доминионов. О том, что новозеландцев в декабре 1940 г. перебросили в Грецию, в Веллингтоне узнали спустя несколько недель. Основное бремя трудной и опасной Средиземноморской кампании возлагалось на австралийские и новозеландские войска, причем командовал ими британский генерал. Разумеется, австралийских политиков это отнюдь не радовало.

Сами солдаты по неведению воспринимали ситуацию более романтически. Им впервые предстояло вступить в бой, и, как большинство молодых людей в подобной ситуации, они не думали об опасности, а наслаждались экзотической для них природой, предчувствием чего-то небывалого. Артиллерийский капрал Морри Каллен эйфорически писал родным в Новую Зеландию о том, с каким восторгом он и его товарищи плыли по Средиземному морю: «Никогда я не видывал таких прекрасных оттенков синего цвета, от небесно-голубого до глубокого иссиня-черного, и совершенно ровная вода». Рядовой Виктор Болл описывал в дневнике Афины: «Лучшее место, где нам довелось побывать, жители очень дружелюбны. Оглядел акрополь, руины древних Афин. Квартал борделей намного чище, чем в Каире. Мы напились в стельку, но все же нашли обратный путь»27. Лейтенант Дэн Дейвин позднее вспоминал: «Мы все были воплощением молодости и здоровья. Людям, которые всю жизнь питаются хорошим мясом, присуща естественная отвага». Войска из доминионов шли в первый свой бой с уверенностью и энтузиазмом, но поразительно, в какой мере это настроение им удалось сохранить и в последующих испытаниях. Командующие, правда, смотрели на дело мрачнее. Стоявший во главе Австралийского корпуса генерал сэр Томас Блейми, старый негодяй, по отзывам ближайших подчиненных «трус и никудышный командир», 26 марта уже присматривал на юге Греции подходящие гавани для эвакуации.

Немцы вошли в Грецию 6 апреля 1941 г., одновременно ударив и по Югославии. Присутствие британцев послужило предлогом для оправдания собственных действий: «Правительство рейха отдало своим вооруженным силам приказ изгнать британские отряды с земли Греции. Сопротивление будет беспощадно подавлено. Немецкая армия является не как враг греческого народа, немцы не желают воевать против греков. Удар, который Германия вынуждена нанести по греческой земле, направлен против Англии». Английские войска были чересчур растянуты, собрать силы и отразить вторжение им не удалось. Если немцы где-то встречали сопротивление, а порой такие упрямцы им попадались, они попросту отводили передовые отряды назад, а затем прорывались в другом месте.

Новозеландец Виктор Болл описывал первый этап долгого и тягостного отступления: «Весь день по пятам за нами грохотала канонада – куда бы мы ни пошли, нас поливали огнем. Прямо рядом со мной парня убило, осколок попал в горло, многие потирали ушибы от камней. То и дело налетали самолеты, сбрасывали бомбы, строчили из пулеметов. Это действует на нервы, когда не можешь ответить»28. Другой новозеландец, Рассел Брикелл, описывал переживания при налете пикирующих бомбардировщиков: «Лежишь на брюхе в окопе или канаве, прислушиваясь к визгу падающей бомбы. Секунда полной тишины, когда она врезается в землю, затем грязь взлетает и бьет тебе в морду, и громкий взрыв и осколки со свистом разрезают воздух»29.

Вскоре немецкие войска хлынули через проход Монастир со стороны Югославии и зашли в тыл греческим позициям в Албании. Союзники в беспорядке отступали на юг; враг превосходил их и числом, и умением, от воздушных налетов они не имели никакого прикрытия. Военврач-австралиец запомнил, как всю ночь слушал «топот людских ног и лошадиных копыт»30: греки уже не отступали, а бежали в панике. Войска оси приближались, сея среди мирных жителей горе и страх. Через греческую деревню вели колонну итальянских военнопленных; вдруг начался артиллерийский обстрел, десятки пленников были убиты и ранены. Старуха, чей сын Стати погиб в Албании, при виде такого зрелища зарыдала. Сосед, владелец кафе, посоветовал ей не тратить слез на итальянцев: «Они убили твоего сына». Однако женщина, не прислушавшись к доброму совету, поспешила на помощь к раненному шрапнелью солдатику, который в бреду кричал: «Мама, хлеба!» Она попыталась промыть его раны смоченной в ракии тряпкой, плакала и разговаривала с ним, словно со своим утраченным первенцем: «Не плачь, Стати! Да, это я, твоя мама! Не плачь! Есть у нас и хлеб, и молоко»31.

В зимнем противостоянии итальянцам греческая армия исчерпала свои силы. Для ускоренных маневров не хватало колесного транспорта. Немцы без зазрения совести пользовались своим господством в воздухе, это оказалось особенно выигрышно в стране, где так мало дорог. «Сегодня днем мы узнали, на что способно люфтваффе, – писал капитан Чарльз Кристалл, служивший в австралийском полку. – Налетели 190 бомбардировщиков и лупили, пока все вдребезги не размолотили. Они шли тесными рядами, а мы таращились на них в изумлении, были просто поражены тем, сколько их сразу»32. Хотя австралийцы и новозеландцы продолжали вести упорные арьергардные бои, 28 апреля уже началась эвакуация морем из Рафины и Порто Рафти. Немцы распространились уже и по Пелопоннесу, с оконечности которого, из Навплии и Каламаты, Королевский флот поспешно вывозил британские войска.

Когда мирные граждане облачаются в военную форму, им требуется время, чтобы привыкнуть и уже без прежнего ужаса взирать на чинимые войной разрушения. Во время отступления австралийцам и новозеландцам сильнее всего врезалось в память зрелище опрокинутых, брошенных машин, ружей, складов с боеприпасами, радиоприемников, дальномеров, тысячи тонн неиспользованного оборудования, оставшегося на обочине пелопоннесских дорог. Когда солдаты поднимались на борт, им тоже приказывали бросить оружие, пулеметы и минометы, которые они упрямо волокли за собой во время отступления. Это решение имело определенные последствия и для обороны Крита, время которой настало несколько недель спустя. Уходили британские войска с чувством острого стыда перед местными жителями: те даже сейчас, в общем несчастье, провожали их как близких друзей.


Вторая мировая война. Ад на земле

К концу апреля немцы полностью овладели Грецией. Уэйвелл успел эвакуировать примерно 43 000 солдат, остальные 11 000 человек попали в плен вместе со всеми средствами транспорта и тяжелым вооружением. Премьер-министр Александрос Коризис покончил с собой. Греческие солдаты по одному спускались с гор, большинство заранее бросало оружие. «В какой-то момент, – писал очевидец, – я заметил капитана, который поднялся на бугор и обратился к тысячам собравшихся вокруг людей. Он крикнул им: “Друзья, увы, наша страна проиграла войну”. Они ответили ему диким, чудовищным, противоестественным воплем: “Зето!” По-гречески это “Ура”, вернее, “Будем жить!”»33

Но такие проявления чувств могли разве что временно утолить страдания народа под игом жесточайшей оккупации. Некий греческий генерал сказал офицеру ВВС Георгию Цаннетакису: «Георгий, мрачная ночь опустилась на нашу страну!»34 27 апреля в столице Греции немецкий офицер Георг фон Штумме разговаривал с архиепископом Иеронимом. «Первым делом он заявил, что всегда мечтал посетить Афины, ведь он столько читал об этом городе и в школе, и когда учился в военной академии…» Архиепископ перебил его и сказал: «Да, до войны у Германии было в Греции много друзей, и я принадлежал к их числу». Теперь с дружбой было покончено. Грек, узнавший об этом разговоре, писал: «Фон Штумме понял, что в Греции он, быть может, сумеет найти сколько-то квислингов, но друзей ему не сыскать»35.

Три недели спустя, 20 мая, немцы высадили десант на Кипре. Британские и новозеландские подразделения на северном побережье острова сражались отчаянно и в первый день вторжения сумели нанести вражеским парашютистам существенный ущерб. Но 21-го немцы захватили аэродром Малеме, куда начали прибывать основные их силы. Контратака англичан не увенчалась успехом, и за следующие шесть дней обрушившиеся с воздуха десантники смяли оборону англичан и пришли на выручку своим отрядам, засевшим в Ретимноне и Гераклионе. Англичане отступили. «Все страшно устали, боевой дух в войсках угас, – вспоминал Ян Стюарт, батальонный санитар. – Нелегкая выдалась прогулка, по высоким горам, чаще всего ночью, медленно-медленно, слышно только, как фляги звенят, да споткнешься порой о товарища, который сбился с дороги. А лучше всего запомнилась роса на цветах, ароматы Кипра, очень крепкие, такое не изгладится из памяти». Другой офицер заметил: «Этот поход раскрывал в человеке все лучшее, христианское, но и самое скверное в его природе, его эгоизм». Генерал-лейтенант Бернард Фрейберг, новозеландец, возглавлявший оборону, не видел другого выхода, кроме эвакуации. К ночи 30 мая, когда флот вынужден был прекратить дорого ему обошедшуюся спасательную операцию, удалось вывезти 15 000 человек; 11 370 попали в плен, а 1742 человека погибли. Новозеландец слышал, как те, кто оставался на берегу, получили приказ сдаваться. «Наступила глухая тишина. Слышно было, как падает булавка. Каждый оставался во власти собственных мыслей, если, конечно, мог еще размышлять. Время от времени где-нибудь в канаве, вади, раздавался выстрел – какой-то бедолага предпочел покончить с собой. Вскоре я впервые в жизни услышал немецкую речь: “Alle man raus, schnell, schnell” – поднял глаза и увидел солдата, который стоял с винтовкой наготове. Нас погнали обратно в Канею, точно стадо баранов».

Критская экспедиция обошлась адмиралу Каннингему в 3 потопленных крейсера и 6 эсминцев, еще 17 кораблей получили серьезные повреждения – самые большие потери флота в отдельной операции за всю войну. Погибло 6000 немецких парашютистов, что на будущее отвратило Гитлера от попыток проводить крупномасштабный десант. Но пока что завоевателям удалось разбить превосходящие силы союзников, даже несмотря на то, что радиоразведка Ultra обеспечивала их всеми сведениями о планах немцев и даже о намеченном времени операции[8]. Значительная часть ответственности за поражение ложится на Фрейберга как на командующего, но он был скован в своих действиях: не хватало транспорта для передислокации, недостаток радиоприемников не позволял поддерживать связь. Когда началось сражение, Фрейберг не знал толком, что происходит, и не имел возможности передавать приказы в войска. Люфтваффе безраздельно господствовало в воздухе, и англичане теряли не только корабли и солдат, но и свой боевой дух. Энергия немцев, их опыт, тактика, решимость и руководство на всех уровнях превосходили возможности оборонявшихся, и все же на местах им оказывали решительное сопротивление, причем особенно отличились новозеландцы.

Со стратегической точки зрения Гитлеру гораздо выгоднее было бы направить воздушный десант на Мальту. С большой вероятностью ему удалось бы захватить этот остров. От вторжения на Крит с его глубоко враждебным к немцам населением Германия ничего не выиграла. Если бы Фрейберг и сумел удержать остров, британскому флоту было бы очень нелегко снабжать гарнизон провиантом и боеприпасами под непрерывным авиаобстрелом: превосходство люфтваффе в воздухе было неоспоримым. Утратив Грецию, англичане вряд ли могли извлечь какую-то пользу из этого оторванного от материка форпоста. Самолетов для того, чтобы поддерживать с Крита боевые действия в Африке, у них не хватало, и уж тем более не хватало их для того, чтобы предпринимать решительную контратаку с этого острова – так что, лишившись его, они в стратегическом плане даже выиграли.

Разумеется, в июне 1941 г. ни англичане, ни сторонние наблюдатели не рассуждали подобным образом. Остававшийся на родине солдат Лен Ингленд 29 мая писал: «Думаю, народ впервые сообразил, что так можно и проиграть. В целом все время происходит одно и то же: где бы мы ни столкнулись с немцами, нас теснят. Мы проигрываем даже на море, хотя считается, что уж там-то мы господствуем. Быстро распространяется вера в непобедимость Германии»36. Черчилль ранее провозгласил, что Англия намерена удержать Крит, и вот, пожалуйста: гарнизон сдался даже при численном перевесе. И хотя премьер-министр потом еще несколько лет мечтал восстановить Балканский фронт и втянуть в войну Турцию, это оставалось всего лишь фантазией. Балканы были полностью поглощены империей оси – в значительной мере к ущербу самих же агрессоров. Сперва оккупацию региона взяла на себя Италия; она направила сюда полмиллиона солдат и понесла такие потери, каких не понесла и в Северной Африке. Затем явились немцы и тоже поняли, что Греция и Югославия – не приобретение, а тяжкое ярмо на шею. Но это им предстояло узнать позже, мрачным летом 1941 г.

3. Песчаная буря

В качестве утешительного приза за потерю Балкан англичанам удалось добиться двух не очень значительных успехов. Ирак получил независимость еще в 1932 г., однако на основании договора англичане сохраняли право держать в этой стране свой гарнизон для защиты принадлежавших им нефтяных скважин. С начала войны в Багдаде начали бороться за власть иные партии, которых привлекала возможность встать на сторону оси. В апреле 1941 г. в результате военного переворота пост премьер-министра получил националист и сторонник оси Рашид Али. Под впечатлением военных побед Гитлера и не слишком задумываясь о том, как далеко от Багдада до Берлина, он отменил договор, предоставлявший англичанам права пребывания и прохода через страну, и направил войска захватить базу RAF в Хаббании. Самолеты люфтваффе начали снабжать новое правительство, заправляясь на аэродромах в Сирии. Французские (то есть вишистские) власти в Дамаске помогали немцам кое-каким инвентарем и посылали с ними в конвое истребители. Уэйвеллу не хотелось отправлять войска из Египта в Ирак, но Черчилль настаивал. Вспомогательная индийская армия высадилась в Басре и двинулась вглубь страны. К ней присоединилось 1500 солдат Арабского легиона из Трансиордании. Иранская армия не сумела оказать существенного сопротивления. Через месяц осада Хаббании была снята, и стороны заключили перемирие. В Багдаде утвердилось пробританское правительство, которое в итоге решило объявить войну державам оси.

Попытка вишистского правительства внедриться в Ирак и нарастающее германское присутствие в Сирии побудили Черчилля не рисковать и упредить попытку нацистов овладеть Левантом37. Он приказал Уэйвеллу снарядить войска для захвата Сирии, которая с 1920 г. находилась под управлением Франции в качестве подмандатной территории Лиги Наций, объединенной с Ливаном. Черчилль рассчитывал, что при существенном перевесе англичан по численности и вооружению они не наткнутся на сопротивление, однако в июне 1941 г. вишисты сражались упорно. Их отвага в очередной раз продемонстрировала, что Франция толком и не знала, на чьей она стороне – как до капитуляции в 1940 г., так и после. Эта неопределенность сохранялась вплоть до 1944 г. Когда в сентябре 1940 г. англичане вместе со сторонниками де Голля попытались отнять у вишистов Дакар, подводная лодка Beveziers торпедировала британский военный корабль Resolution, нанеся ему значительный урон. Черчилль еще более обозлил французов, наградив орденом коммандера Бобби Бристоу, который во главе отряда добровольцев подплыл к новенькому боевому судну вишистов Richelieu и закрепил на его корпусе четыре глубоководные мины. В отместку за покушение на Дакар вишистские самолеты бомбили Гибралтар.

На встрече Гитлера с маршалом Петеном в Монтуар-сюр-ле-Луар 24 октября 1940 г. имело место комическое недоразумение. Фюрер заявил: «Я счастлив пожать руку французу, который не несет ответственности за эту войну». Слова эти остались без перевода, и маршал, вообразив, будто его любезно спрашивают, как он добрался, ответил: «Bien, bien, je vous remercie»[9]. Даже если маршал не намеревался придать своему ответу столь раболепную интонацию, его режим и на деле, и в пропаганде проявлял крайнюю враждебность к англичанам. Адмирал Рене Годфруа, командовавший французской эскадрой в Александрии, ответил решительным отказом на предложение присоединиться к британскому флоту и 26 июня писал главнокомандующему вооруженными силами в Средиземноморье: «Для нас, французов, существует непреложный факт: во Франции имеется правительство, поддерживаемое парламентом и действующее на неоккупированной территории, то есть это правительство невозможно считать незаконным или низложенным. Следовательно, установление любого другого правительства и поддержка такового правительства являются мятежом».

Французам приходилось выбирать ту или сторону, и враждебность между сторонами только нарастала. На борту французской подводной лодки-миноносца Rubis было проведено голосование, и почти весь экипаж, за исключением двух человек из 44, принял решение сражаться вместе с англичанами. Напротив, в ноябре 1940 г. 1700 офицеров и рядовых французского флота воспользовались правом репатриироваться, которое предоставили им англичане, однако новые друзья, немцы, безо всякого милосердия торпедировали у берегов Франции судно, доставлявшее их домой и шедшее под флагом с красным крестом. Четыреста человек утонуло, но сумевший выплыть коммандер Пол Мартен недрогнувшей рукой писал в Тулон старшему по званию: «Политика Черчилля внушает мне опасение, что вскоре наступит демагогическая катастрофа. Мыслящие англичане страшатся будущего, их тащат на аркане демократы, международные финансисты, евреи. Несомненно, они завидуют той альтернативе, которую нашла для себя Франция»38.

Это уж крайний случай, но антисемитизм и впрямь был широко распространен во Франции: вишистские чиновники и полицейские отлавливали евреев и тех, кто отваживался носить Лотарингский крест, символ Свободной Франции, почти с таким же азартом, как сами немцы. «Боже, что делает со мной эта страна? – восклицала еврейская писательница Ирен Немировски, скрывавшаяся в июне 1941 г. в ненадежном французском убежище. Позже она попадет в Аушвиц и там погибнет. – Она отвергает меня, так будем же относиться к ней с прохладцей, смотреть, как она утрачивает честь и жизнь»39. До июня 1944 г. сопротивление охватывало лишь меньшинство французского народа, а гораздо больше французов относилось к нему враждебно. После освобождения те, кто служил у де Голля, могли этим похваляться, но во время оккупации многие французы относились к приверженцам де Голля как к смутьянам и предателям и сами же выдавали их властям Виши или немцам.

8 июня 1941 г. отряды австралийцев, англичан и Свободной Франции вошли в Сирию и Ливан. Английский десант высадился на побережье, в устье реки Литани наткнулся на ожесточенное сопротивление и понес большие потери – 45 погибших, включая командира отряда, и 75 раненых. Два французских тяжелых миноносца бомбардировали позиции англичан, а затем направили огонь на эскадру английских миноносцев. Одно судно было сильно повреждено. К атаке на военные корабли англичан присоединились бомбардировщики Виши, сопровождавшие их истребители сбили три Hurricane. Военнопленный французский сержант заявил военному корреспонденту Алану Мурхеду: «Вы считали нас трусами, верно? Говорили, что мы не хотим сражаться во Франции. Думали, мы не лучше итальяшек. Вот мы вам и показали»40.

Немалое мужество требовалось человеку, чтобы расстаться с родиной, домом, семьей, сделаться отступником в глазах своего народа и присоединиться к Свободной Франции. Многие поляки в аналогичной ситуации сделали такой выбор, почему же французы не помогали союзникам, воевавшим против завоевателей, оккупантов их страны? Падение Франции породило горечь, требовавшую выхода – поиска козлов отпущения. Многие французы возлагали вину за капитуляцию на англичан: они-де изменили им в июне 1940 г. После того как Королевский флот расстрелял французские корабли в Мерс-эль-Кебир, ожесточение против англичан возросло. По сути дела, французы ненавидели самих себя, и из этой ненависти рождалась агрессия. Вековая ревность к Альбиону обострилась теперь, когда Петен сдался, а Черчилль продолжал борьбу. Оккупантов не любили, но еще менее любили англичан, особенно распространена была неприязнь к ним среди профессиональных солдат, матросов и летчиков.

«Франция не хочет освобождения, – заявил The New York Times бывший премьер-министр Виши, известный коллаборационист Пьер Лаваль. – Она хочет созидать свою мечту в сотрудничестве с Германией». Многие соотечественники разделяли его мнение: Сопротивление набрало во Франции силу только к 1944 г., а по сравнению с партизанским движением в России и Югославии его военное значение было невелико. Мало кто из французов, оборонявших в 1941 г. Сирию, испытывал угрызения совести, убивая англичан, индийцев и австралийцев – вторгшегося на их территорию противника. Продвигаясь вглубь Сирии, англичане находили на стенах брошенных крепостей надписи в таком духе: «Погодите, английские ублюдки, скоро придут немцы, и вы будете драпать еще быстрее, чем мы».

Союзники продвигались к Дамаску. Обстреливавшие их с воздуха истребители Виши ранили одного из высокопоставленных офицеров Свободной Франции. 16 июня торпедные бомбардировщики авиации ВМФ потопили у Бейрута суперэсминец Chevalier-Paul, а позднее была торпедирована вишистская подводная лодка, и на ней погибло 55 моряков. 19-го у Мецце мощная контратака вишистов при поддержке танков вынудила сдаться два индийских батальона и подразделение королевских стрелков. Попытки англичан проявить великодушие и призывы к переговорам отвергались с презрением. Во время налета на французский аэродром эскадрилья Hurricane первый раз, низко пролетая над летным полем, не открыла огонь, потому что увидела, что пилоты Виши, прислонясь к своим самолетам, угощают подружек аперитивами. Зато при повторном заходе с земли открыли огонь, и несколько Hurricane, в том числе самолет знаменитого в будущем писателя Роальда Даля, были повреждены. Французы направили в Левант подкрепления из североафриканских колоний. Среди руин римской Пальмиры подразделения Иностранного легиона девять дней сдерживали натиск англичан с востока, хотя некоторые испанские легионеры, не выдержав идеологического конфликта, сдались без боя.

К 14 июля, когда вишистский генерал Анри Денц смирился с неизбежным и заключил перемирие, он успел потерять более тысячи человек. У союзников потери были несколько меньше: погибло 416 австралийцев. В Виши славили как героя пилота Пьера ле Глоана, аса, сбившего в этой кампании семь британских самолетов. Англичан упорное сопротивление французов возмущало, а жестокость, с которой, как выяснилось, обращались с пленниками, и вовсе вызвала негодование. Роальд Даль впоследствии писал: «Лично я никогда не прощу вишистам этого бессмысленного кровопролития»41.

Уже в процессе мирных переговоров Денц отправил 63 пленных британских офицеров и сержантов в Грецию, чтобы оттуда вывезти их в лагерь в Германию, и только предупреждение англичан, что в таком случае ему и его ближайшим подчиненным будет отказано в репатриации, вынудило генерала возвратить пленных. После этого 32 032 солдата из французских и колониальных войск отправились со своими командирами во Францию, а 5668 человек предпочли остаться на службе у де Голля. Генерал Жорж Катру, заочно приговоренный режимом Петена к смерти за поддержку де Голля, был назначен полномочным представителем Свободной Франции в Леванте. Сирийский народ без особого энтузиазма воспринимал французское правление любой политической окраски, но от господства немцев этот регион удалось обезопасить. Решительные действия Черчилля, вопреки опасениям его генералов, принесли плоды, хотя в руководстве операциями проявлялась порой неумелость, вызывавшая сомнение в компетентности британских военачальников.

Так или иначе, сирийская авантюра увенчалась успехом, существенным в том числе и со стратегической точки зрения. Обезопасить позиции англичан на Ближнем Востоке было важнее, чем удержать Крит. Но уже покоренным или в страхе ждущим нападения народам Европы нелегко было обрести утешение посреди столь наглядных поражений и неудач союзников. 1 июня 1941 г. Михаил Себастиан записывал в Бухаресте: «Пока Британия не сдается, остается надежда»42. Но теперь, когда самолеты оси господствовали в воздухе над Средиземноморьем, престиж британского оружия упал – и ему предстояло упасть еще ниже.

15 июня 1941 г. Уэйвелл, получив подкрепление в виде танков, с большим риском доставленных ему по Средиземному морю, развернул операцию Battleaxe, но 88-миллиметровым пушкам Роммеля хватило двух дней, чтобы отразить нападение и нанести противнику серьезный урон. Главнокомандующему британскими вооруженными силами на Ближнем Востоке эта неудача стоила его должности – его преемником стал генерал сэр Клод Окинлек, который поставил Алана Каннингема, покорителя Абиссинии, во главе только что созданной Восьмой армии. К неудовольствию Черчилля, затем последовало пятимесячное затишье, никаких крупных операций, лишь небольшие схватки в Северной Африке и других местах, хотя широко прославлялась защита осажденного Тобрука австралийцами.

Новая операция в пустыне – Crusader – развернулась 18 ноября. На этот раз Каннингем располагал значительно бόльшими силами, чем Роммель, который не сразу угадал размах и направление британского удара. Восьмая армия поспешила на помощь Тобруку и после ожесточенного сражения сняла с крепости осаду. Контратака Роммеля провалилась, ему пришлось отступить, потеряв 38 000 немцев и итальянцев (англичане потеряли 18 000 человек). Потери танков составили 300 у немцев против 278 у Каннингема. В последние дни 1941 г. армия оси вернулась в Эль-Агейлу, откуда им прежде удалось продвинуться примерно на 800 км вглубь Египта. Англичанам уже казалось, будто они переломили ход войны в пустыне в свою пользу. Черчилль торжествовал, но итальянские и немецкие солдаты считали, что возможен и новый поворот событий.

Лейтенант Пьетро Остеллино 7 декабря писал: «Только теперь я могу взяться за письмо, до сих пор англичане не давали! Два с половиной дня мы находились в окружении, силы противника превосходили наши в сто раз, артиллерия так и колошматила. Но мы продержались до прихода подкреплений, а потом погнали врага. Захватили пленников и бронемашины. Разумеется, мы тоже понесли тяжелые потери. Прошу тебя, не волнуйся, если я стану писать тебе не так часто: почта отправляется не каждый день»43.

Так определился характер войны в пустыне. Немцы удерживали преимущество в воздухе, пусть и не подавляющее, поскольку лучшие самолеты британских ВВС оставались в Англии. Над пустыней против Bf 109 сражались уступавшие им по боевым качествам Tomahawk, Kittyhawk и Hurricane. Не столь развита была у англичан и система взаимодействия земля – воздух, а немцы уже научились использовать самолеты в качестве воздушной артиллерии. Количественный перевес людей и машин был на стороне англичан, однако изъяны командования и тактики и недостаток экипировки сводили это преимущество на нет. Немецкие танки были лучше. Британские танки чаще выходили из строя из-за механических поломок, нежели от вражеских снарядов, а ремонт и восстановление танков в британской армии не были налажены, цистерны с бензином протекали. Армия Каннингема существенно уступала Африканскому корпусу в умении задействовать в бою одновременно танки, противотанковые ружья и пехоту. Вновь и вновь англичане бросали в сражение танки без прикрытия, и танки погибали – так, во время операции Crusader Седьмая танковая бригада лишилась 113 бронированных машин из 141.

«Надо учиться у немцев, – писал австралиец Джон Батлер во время осады Тобрука. – Их батальоны представляют собой полностью укомплектованные боевые единицы: там и противотанковые ружья, и танки, и самолеты, и полевой ремонт, и зенитки, и артиллерия, а когда нам требуется поддержка с воздуха, нужно предупреждать авиацию за 48 часов. Умора – все равно, как если бы требовалось писать в пожарную команду письмо, когда твой дом вспыхнет»44. Структурные изъяны британской армии порождали на каждом уровне офицеров, которым недоставало энергии, воображения и гибкости. Большинство действовавших в пустыне подразделений были плохо обучены, и ими плохо командовали. «В 1941 г. и в начале 1942 г. мораль в британской армии упала очень низко, – писал один из офицеров, лейтенант Майкл Керр. – Требования к подготовке пехотинцев никак не соблюдались: новобранцы не понимали, чего от них хотят, что происходит»45.

Размах операций в Северной Африке был незначителен по сравнению с судьбоносными событиями в России: в тот период Британия обычно выставляла не более шести дивизий против трех немецких и пяти итальянских формирований. Тем не менее за действиями Восьмой армии пристально следили на родине, поскольку лишь в пустыне английские солдаты напрямую сражались с немцами. Роммель пользовался огромной известностью и у своих, и у врагов: яркий, дерзкий, изобретательный военачальник. Мало кто понимал, насколько он пренебрегает логистикой и насколько такое пренебрежение опасно в Северной Африке. Англичане считали командующего Африканским корпусом «хорошим немцем», хотя он преданно поддерживал Гитлера, пока не стало окончательно ясно, что Германия проигрывает войну. Существенным преимуществом союзников была разведка, поскольку они сумели взломать радиокоды держав оси, но в 1941–1942 гг. Роммель тоже был неплохо осведомлен о планах англичан: он перехватывал ежедневные радиосообщения американского военного атташе в Каире, полковника Боннера Феллерса – своего «дружочка Феллерса», как Роммель его ласково именовал. Из радиоперехвата Роммель извлекал большую выгоду, пока Феллерса в июле 1942 г. не отозвали в Вашингтон. Но главным фактором в ту пору оставалось превосходство немецкой армии: этим успехи Роммеля обуславливаются в большей степени, чем гениальным руководством, вопреки тогдашним домыслам британских СМИ и современным легендам.

Сражения на огромных пространствах Ливии, стремительные продвижения и отступления войск, разумеется, поэтизировались. В британской прессе появлялись романтические сочинения о гуманном обращении Африканского корпуса с пленными, о кратких перемириях по взаимному соглашению, чтобы вытащить раненых с поля боя. «Приближался вражеский патруль, – писал рядовой Батлер из Австралии во время обороны Тобрука, – я собирался уже выдернуть чеку [из гранаты], как вдруг из-за бруствера послышался голос: “Стой, динго, у нас тут два твоих приятеля!” Ребята сказали, что немцы их подстрелили, потом, рискуя собственной шкурой, втащили их к себе, перевязали раны, напоили горячим кофе и послали за медиками. Слава богу, рыцарский дух еще не угас»46. Другой участник событий сообщал о затишье, во время которого обе стороны вытаскивали с поле боя раненых: «Солдаты обеих армий стояли под изумленным солнцем. Абсолютная тишина прямо-таки сочилась напряжением. Тишина составляла поразительный контраст прошедшей яростной ночи. Затишье – словно два воина в доспехах остановились, подняли забрала и на миг за железом стали видны человеческие лица»47. После неудавшейся немецкой атаки один из австралийских солдат писал: «Мы сидели на парапете, махали руками, дразнили их. Кто-то выкрикивал: “Хайль Гитлер! Будете пиво?” или: “Попробуйте завтра снова!” – другие выкрики были не столь приветливы»48.

Сержант Сэм Брэдшо разыскивал остатки своего танкового соединения после провала операции Crusader и увидел вражеского солдата, ковылявшего по проложенной в песке колее.

Я подъехал и окликнул его: «Итальянец?» Он на прекрасном английском ответил: «Нет, я не итальяшка, я немец», – само предположение показалось ему обидным. Он был ранен, поэтому я подвез его на танке и дал напиться. Он угостил меня сигаретой Capstan. «Мы перехватили вашу колонну с провиантом», – пояснил он. Примерно в километре впереди мы увидели немецкие бронемашины, и мой немец скатился с танка и захромал к ним. Мой стрелок прицелился в него, но я крикнул в переговорник: «Не стреляй, пусть идет!» Немец обернулся, отсалютовал и нахально крикнул: «Свидимся в Лондоне». В ответ я прокричал: «Лучше в Берлине»49.

Но в рыцарском ведении войны имелась оборотная сторона: если союзники считали свое положение со стратегической точки зрения безнадежным, они были готовы, особо не стыдясь и не опасаясь последствий, сдаться, нежели сражаться до последнего человека или погибать в безводной пустыне. Английских военачальников и в особенности их начальство в Лондоне весьма удручали частые местные капитуляции и в целом отношение к войне как к спорту.

Восьмая армия отличалась пестрым национальным составом. Новозеландская дивизия (впоследствии корпус) считалась образцовой, солдаты проявляли лучшие качества своего народа – надежность и решительность. Высоко ценились также два австралийских дивизиона, особенно после того, как сложилась легенда о стойком сопротивлении «динго» в осажденном Тобруке. Однажды немецкий офицер наорал на пленника: «На хрена вы, австралийцы, явились сюда воевать за гадов-англичан?!»50 Военный корреспондент Алан Мурхед писал о «людях из доков Сиднея и с овечьих ранчо Риверины, этих образцах отваги с тощими грязными лицами, в высоких ботинках, с револьверами в карманах. Большими разлапистыми ладонями они крепко держат свои винтовки и ухмыляются, вечно ухмыляются». Эти ребята, недисциплинированные, зачастую и не имевшие хорошего начальства, безусловно, заслужили свою грозную славу, в особенности ночными вылазками. «Австралийцы считали себя лучшими в мире вояками, – писал английский офицер, – и по праву»51. Он уточнял, что подразделения австралийцев держались на «товариществе», а это для настоящего солдата куда более сильный стимул, чем абстрактная цель войны.

Не столь однозначны были отзывы о южноафриканцах в составе армии Окинлека. В благоприятные дни эта дивизия тоже хорошо сражалась, но в тяжелые времена не слишком хорошо проявляла себя. То же самое можно сказать и об Индийской армии: порой тут тоже демонстрировали замечательное умение воевать, совершали подвиги, но не приходилось рассчитывать на надежные и постоянные результаты. Британцы по заслугам ценили своих любимцев гуркхов, но и в этом подразделении не каждый был героем. И сколько бы белые офицеры ни уверяли себя в том, что их люди преданы королю и главе империи, на самом деле Индийская армия состояла из наемников. Элитой Восьмой армии считались собственно английские подразделения – Седьмая бронедивизия, «Крысы пустыни». С уважительной опаской относились немцы и к британской артиллерии. Но старые конные полки, кое-как пересаживавшиеся с лошадей на танки, были склонны к подвигам бездумной опрометчивости в соответствии с худшими традициями кавалерии.

И еще одна существенная проблема, от которой не удалось избавиться до конца лета 1942 г.: недоверие бойцов к собственному верховному командованию. В особенности парни из колоний полагали, что их жизнями рискуют, а порой и жертвуют во имя плохо продуманных планов и не таких уж важных целей. Досадовали на огромный «хвост», который вел себе привольную жизнь в Египте, в то время как солдаты сражались и погибали в пустыне. Британский артиллерист озлобленно писал: «Я понял, что на каждого из нас, потеющего в грязи и пыли Западной пустыни, приходится двадцать шляющихся по барам и ресторанам, ночным клубам и борделям, спортивным клубам и ипподромам Каира»52. Другой солдат написал циничную песенку от лица этих счастливчиков:

Мы не бывали к западу от Гезиры,

Не заходили к северу от Нила,

Не проходили мимо пирамид,

От сфинкса никуда не уходили.

Мы сражались в «Шеперде», в баре «Континенталь»

И как вдарим по ланчу в Терф-клубе,

Награжденные Африканской звездой.

Премьер-министр Великобритании разделял чувства своих солдат. Чтобы содержать армию в стране, где отсутствовали промышленность и развитая инфраструктура, сложная система поставок была необходима, но неужели требуется СТОЛЬКО людей, бушевал Черчилль, чтобы заниматься логистикой и администрированием? На фронт бы их всех!

Сражавшиеся в пустыне испытывали меньше трудностей, чем те, кто попал в Россию, Бирму или на острова Тихого океана, но недостаток воды пугал всех. «С первого часа после рассвета нам начинают досаждать мухи, – писал итальянский офицер. – Песок забивается в рот, в волосы, в одежду, нет никакой возможности избавиться от жары»53. Уже знакомый нам Пьетро Остеллино писал домой в августе: «От одного этого климата можно впасть в безнадежность. Мы целыми днями страдаем от адской жары, от тени нет никакой пользы – дует удушливый ветер. Вся долина превращается в раскаленную печь. К восьми вечера ветер стихает, но тогда мы задыхаемся»54. В танках температура поднималась до 40 и даже 50 градусов. Открывать люки было бессмысленно – внутрь ссыпался горячий песок.

Английские солдаты получали чуть больше литра воды в день, а также вволю чая, который варили в старых бидонах из-под топлива на кострах, где не пойми, чего больше было – бензина или песка. Питались консервированной говядиной, печеньем и фруктами из банок. Немцы старались по возможности захватить обоз Восьмой армии, предпочитая их снабжение собственному, в особенности они радовались сигаретам. «Мы так постепенно превратимся в Томми, – балагурил Вольфганг Эверт во время одной из удачных операций Роммеля. – Наши машины, бензин, еда, одежда – все английское. Я позавтракал двумя банками молока, банкой ананасов, бисквитами и цейлонским чаем»55.

Постепенно обе армии привыкали к мысли, что пустыня – это опасная территория, перемещаться по ней, а тем более сражаться нужно с оглядкой. «Гладкий желтый песок, такой привлекательный с виду, на самом деле смертоносен, – писал английский офицер. – Только небольшие его участки удается проскочить, и то на большой скорости, иначе грузовик увязнет по самую ось. По гальке ехать лучше, но иной раз это лишь предательски тонкий слой, а под ним мягкий песок, и только опытный глаз различит это на подъезде. Местами пустыня гладкая и твердая, словно асфальт для гонок, на много миль во все стороны, местами – засасывает, словно патока»56. Обе стороны использовали захваченные вражеские машины, в результате обе порой обманывались. Неприятный сюрприз для англичан: в приблизившихся к ним английских машинах и танках сидят люди Роммеля. Однажды Болонская дивизия итальянцев в ужасе увидела вблизи английские грузовики, но внутри оказались немцы.

Сражения отделялись друг от друга длинными периодами скуки, тренировок, подготовки. «Основное занятие солдат в военное время – болтаться без дела, но не без цели», – язвил английский солдат57. Бойцы все время копали окопы, устанавливали мины, патрулировали, снайперы охотились друг на друга. Люди страдали от трофических язв, желтухи, дизентерии. Но обе стороны проклинали хамсин – песчаную бурю, во время которой в шаге от себя ничего не разглядишь, желтая пыль набивается во все отверстия машин, оборудования и человеческого тела. Итальянцы прозвали хамсин ghibli. Пьетро Остеллино писал жене: «Кажется неправдоподобным, чтобы на сто метров от столовой до палатки понадобилось два с половиной часа, но так это было. Ночью и то не так темно: останавливаешься на миг протереть глаза и уже не понимаешь, где находишься. Добравшись наконец до палатки, я убедился, что все там покрыто пятисантиметровым слоем песка. Саму палатку ветер срывает и того гляди унесет»58.

В пору затишья между битвами солдат мало что могло развлечь, кроме горячо ожидаемой всеми почты. Многие писали домой ежедневно, ведь больше заняться было нечем. Когда солдат пишет домой, он ощущает связь со своей прежней жизнью и все более дорожит этой связью по мере того, как месяцы разлуки превращаются в годы. Солдаты Восьмой армии изредка получали короткий отпуск в Каир и постепенно проникались ненавистью к этому городу. Оливия Мэннинг, в будущем знаменитый автор «Балканской трилогии» (The Balkan Trilogy), попала в Египет после эвакуации из Греции в апреле 1941 г. «Отчасти ощущение ирреальности создавалось освещением: слишком белый свет, все в этих лучах выглядело плоским. Все обесцвечивалось. Свет ложился на предметы как пыль… бесцветная летняя дельта пугала. Нас шокировала эта нищета и убогость, а еще более – готовность людей смиряться с ситуацией. Мы долго не могли оправиться от отвращения»59.

Мэннинг жила за пределами Англии с 1939 г. и теперь с любопытством присматривалась к соотечественникам-солдатам на улицах: «На лицах сверкает пот, волосы у всех выгорели, одинакового оттенка, розовый английский загар также стирает все отличия. Они и ростом схожи, отнюдь не великаны. Выношенная, истончившаяся, многократно стираная форма цвета хаки морщится от жары. Темные пятна пота проступают между лопаток и подмышками»60. Офицеры могли потешить себя восточным комфортом. «Запоминаются Groppi в Каире и Pastroudi в Александрии, – писал один из завсегдатаев. – Декадентское наслаждение утренним кофе и эклерами среди позолоченных зеркал и роскошной обстановки»61. Нижние чины были знакомы лишь с дешевыми барами и борделями Каира, из-за чего в Восьмой армии многие хворали.

Для воинства Муссолини Северо-Африканская кампания обернулась кошмаром с начала и до конца. Обычные трудности войны сделались для итальянцев невыносимыми из-за недостатка провизии, амуниции, машин, лекарств, а главное – веры в свое дело. Водитель Витторио Валличелла заполнял свой дневник неизбывной повестью горя. Эта война безнадежна, писал он, «не потому, что нам недостает умения или враг так уж храбр, но потому, что другая сторона лучше организована»62. И он с горечью добавлял: «Это война бедняков, фашистские власти отправили нас сюда, а сами сидят себе в безопасности в Риме, в палаццо Венеция».

Валличелла утверждал, будто за все время службы в Африке лишь однажды видел итальянский санитарный автомобиль; он горько жаловался на отсутствие должного руководства на любом уровне – от верховного командования в Риме до собственного взвода: «Сколько раз мы, ветераны, спасали их. Подразделения нашего союзника действуют гораздо агрессивнее, с превосходящей силой и маневренностью, их командиры действительно умеют командовать, а наши офицеры, заболев или после ранения, отправляются домой»63. Итальянских солдат возмущало неравенство их скудного рациона (суп, хлеб, немного варенья, изредка лимон) и офицерского рациона, в который входили вино и минеральная вода прямиком из Италии64. Отрадой для рядовых был любой привет с родины, особенно визиты девушек из Красного Креста, которые доставляли им посылки от соотечественниц: «После двадцати месяцев тут так приятно видеть этих красоток с их полезными подарками»65.

Но главным поставщиком пристойной еды был противник. «Кому повезет вернуться живым из ночного патрулирования, тот радуется трофеям: банкам джема и фруктов, коробкам печенья и чая, мясным консервам, бутылкам спиртного, сигаретам, сахару, рубашкам, брюкам, порой и ботинкам, полотенцам, туалетной бумаге, лекарствам, например аспирину и хинину, сгущенному молоку, свитерам из настоящей шерсти, компасам и всему прочему, что только на свете бывает. У нас ничего подобного никогда не было»66. Заболев малярией, Валличелла молился об ухудшении болезни, чтобы его отправили домой, но ничего не вышло67. И хотя большинство солдат радовались каждому письму из дому, Валличелла с огорчением констатировал, что на родине мало кто понимает, «в какой мы попали ад»68. Он осмелился даже вслух высказать мысль, что без бронетехники и снабжения много не навоюешь, и его чуть было не расстреляли: спасло заступничество командира полка.

Уэйвелл приступил к операции на Ближнем Востоке, располагая 80 000 солдат. К тому времени как его преемник Окинлек развернул в ноябре 1941 г. операцию Crusader, солдат было уже 750 000, но большинство из них оставались в гарнизоне или выполняли снабженческие и вспомогательные функции. Загнав Роммеля обратно в Эль-Агейлу, англичане надеялись получить передышку и начали приводить в порядок танковые подразделения. Однако силы противника, хотя и потерпели поражение, оправились удивительно быстро. После долгой и кровавой мясорубки Crusader Пьетро Остеллино писал: «Я был приятно удивлен, вновь получив свое имущество, которое, как я думал, досталось англичанам. Все привезли на грузовике, вырвавшемся из окружения, и я снова сплю на своей походной кровати. Десять дней я маялся, даже рук помыть не мог, но теперь я избавился от грязи и вшей (самые упорные остались, но с ними поможет разделаться капелька бензина). Теперь я чистенький и словно заново на свет народился»69.

И многие соратники Остеллино чувствовали себя не хуже. 21 января англичан ожидал неприятный сюрприз: Роммель вновь перешел в наступление. За три недели немцы продвинулись почти на 500 км к востоку, пока все те же проблемы с логистикой не вынудили их остановиться. Во главе британской Восьмой армии стоял теперь Нил Ричи, и он постарался укрепить оборонительную линию, так называемую линию Газала, которая состояла из «коробок» бригад, защищенных минными полями и колючей проволокой. По плану Ричи Роммелю пришлось бы потратить свои силы, атакуя эти укрепления, а затем численно превосходящие английские танки погнали бы немцев прочь.

Но эта стратегия не сработала, потому что Ричи не знал своего противника, мастера глубоких проникновений и фланговых атак. 26 мая Роммель атаковал, и тут же выяснилось, что «коробки» находятся слишком далеко друг от друга и не могут оказать взаимную поддержку. Несколько дней бригада Свободной Франции стойко обороняла южный выступ у Бир Хакейма, но потом была вынуждена отойти. Немецкие танки маневрировали с обычным искусством. «Нам не удавалось сделать более двух выстрелов по танку, прежде чем он скрывался в облаке пыли. Немцы все время держались вне радиуса обстрела»70, – писал разочарованный английский танкист. Его отряд бросили в атаку. «Десять к одному – мы сдохнем, – буркнул офицер. Он глянул на мрачное лицо заряжающего, который возился с орудием. – Жаль мне его стало: парень женился за несколько недель перед отбытием из Англии». Они вступили в бой: «Поворачивай влево. Двухфунтовый справа. Прямо вперед. Триста. Огонь!» Они дали залп и тут же, как описывает командир танка:

«Раздался чудовищный грохот. Я почувствовал острую боль в правой ноге, услышал, как стонет наводчик, и приказал: “Водитель, вперед!” Водитель не отозвался: у него в животе взорвался 88-миллиметровый снаряд. Но я сознавал только¸ что двигатель заглох, что сломана внутренняя рация, из труб под высоким давлением выходит воздух, поднимаются тучи ядовитого дыма. Все произошло в одно мгновение. Потом мы выбрались из танка и кинулись к другому. То был танк нашего батальонного командира, который остановился, чтобы подобрать нас. Заряжающий уже забрался на танк, наводчик скрылся в другом, а я все еще скакал на одной ноге, потому что другая отказывалась держать мой вес. Я ужасно испугался, как бы они не уехали без меня. Немцы обстреливали меня, пока я бежал к танку. Взрыв, у меня под ногами разверзлась земля, я покачнулся, но меня не задело. Я свалился в танк, измученный, чуть ли не в обмороке, и мы поехали прочь, в безопасное место. Рядом со мной оказался заряжающий, он весело улыбался, хотя его правая рука до локтя превратилась в кашу, белые кости просвечивали сквозь кровь, пальцы висели на лохмотьях кожи. Он истекал кровью, так что мы быстро сделали перевязку, и я отдал ему свой шприц с морфием. Мы говорили, что теперь отправимся домой».

В полевом госпитале этот офицер очнулся после операции под грохот падающих бомб и душераздирающий вой зениток в Тобруке. «Раненых было так много, что весь пол был заставлен носилками с пациентами, воздух пропитался запахами анестетиков, люди стонали или кричали в бреду, а потом умирали. Жара, духота была невыносимая. Правую ногу мне до самого бедра закатали в гипс, другая была покрыта засохшей кровью. Простынь не было, одеял в обрез».

Обе стороны понесли тяжелые потери в битве вокруг котла в самом центре английской линии обороны, но к 30 мая сделался очевиден перевес немцев. Англичане поспешно отступали. Южноафриканские и индийские войска остались оборонять Тобрук, а остатки Восьмой армии укрылись в Египте. Роммель обошел Тобрук, а 20 июня развернулся и напал на крепость с тыла, где оборона была наиболее слаба, и быстро ее сломил. Командующий, генерал-майор Хендрик Клоппер, родом из Южной Африки, сдался на следующее утро. Более 30 000 пленников достались державам оси, и лишь немногим отрядам удалось прорваться на соединение с Восьмой армией.

Витторио Валличелла в числе первых бойцов оси вошел в порт Тобрука. «Вот сюрприз: три сотни сенегальцев [колониальные французские войска] при виде нашего маленького отряда вскочили на ноги и подняли руки, сдаваясь. Они испугались плохо вооруженных людей, числом гораздо меньше, чем было их самих. Мы с удивлением и почтением взирали на этих чернокожих солдат, служивших богатейке Англии: они пришли издалека, чтобы принять участие в войне, о которой они толком не знали, за кого и ради чего сражаются»71. Обследовав город, итальянцы подивились комфорту английских казарм, с отдельными душами, у каждого офицера на кровати москитная сетка, провиант в изобилии72. Итальянцам досталась всяческая роскошь: консервированные сливы и коробки с тем, что Валличелла поначалу принял за сушеную траву. Сержант объяснил невеже: это чай, напиток богов. Арабов, которые грабили трупы, пристрелили73. Несколько итальянцев погибли, забредя на минное поле. Немцы приставили посты к складам с провизией, на что итальянцы горько обиделись: «Даже тут наши союзники распоряжаются нами»74. Но на какое-то время после взятия Тобрука приободрились не только немцы, но и итальянцы. «Надеюсь, этот кошмар закончился, – писал домой Валличелла. – У всех в голове одна мысль: Александрия, Каир, Нил, пирамиды, пальмы и бабы»75.

В этих сражениях начала лета немцы потеряли всего 3360 человек, а англичане 50 000, правда, в основном это были военнопленные. Большая часть танков Окинлека была уничтожена. Черчилль, который в то время ездил в Вашингтон на встречу с Рузвельтом, от таких новостей рвал и метал. Конец июня 1942 г. застал англичан на линии Эль-Аламейна, то есть снова в Египте. Один из солдат Окинлека писал: «Мы получили приказ: “До последнего патрона, до последнего человека”. Страшные слова. Странно, что эта легендарная фраза все еще звучит. Возможно, таким образом нам хотели внушить железную решимость, но на деле эти слова означали, что надежды для Тобрука нет и мы предоставлены своей судьбе. Брошены и разбиты»76. Удача английской армии на Ближнем Востоке и в целом престиж страны достигли нижней отметки. До сих пор попытки Черчилля перенести поле боя против держав оси в Африку способствовали лишь превращению Роммеля в героя, а мораль и самоуважение британского народа потерпели серьезный ущерб. К счастью, исход войны решался не в пустыне, и события, разворачивавшиеся одновременно в степях России, сводили к минимуму значение этих неудач.

6. Barbarossa

22 июня 1941 г. в 03:15 по берлинскому времени немецкие пограничники подозвали своих русских коллег на мосту через Буг возле Кодена «обсудить важный вопрос» и расстреляли их из пулеметов. К 03:30 немецкие саперы разминировали железнодорожный мост у Брест-Литовска и дали своим сигнал наступать. Диверсантов из полка «Бранденбург», среди которых были говорившие по-русски, заранее забросили на парашютах или иным способом переправили через границу, и они уже занимались уничтожением коммуникаций за линией фронта. 3,6 млн солдат оси начали продвижение вглубь Советского Союза по фронту, растянувшемуся на 1600 км, от Прибалтики до Черного моря, сметая слабую оборону. Советский поэт Давид Самойлов позднее напишет: «Война, которую мы ожидали и о которой сочиняли стихи, началась неожиданно»1. Дивизии и целые армии бесследно исчезали на пути победоносных германских войск. Первые недели кампании отмечены массовой сдачей в плен и распадом Красной армии. Советский командующий записал разговор с товарищем: «Кузнецов с дрожью в голосе уведомил меня, что от 56-й стрелковой дивизии не уцелело ничего, кроме номера»2. И таких катастроф были десятки и сотни.

Вторжение Гитлера в Советский Союз стало главным событием мировой войны, подобно тому, как холокост стал основным преступлением нацизма. Германия попыталась осуществить амбициозный план: изменить исторические границы расселения славян и основать новую империю на Востоке. Нацисты утверждали, что следуют примеру других европейских стран, выкраивая себе жизненное пространство на землях дикарей. Английский историк Майкл Говард писал: «Многие немцы, едва ли не большинство, в том числе и почти все немецкие интеллектуалы, воспринимали Первую мировую войну как битву за выживание культуры против объединившихся сил русского варварства и куда более вкрадчиво-опасной цивилизации Запада уже не в лице французской аристократии, но воплощенной в материалистическом англо-саксонском укладе. Это убеждение целиком вошло в идеологию нацистов и послужило источником их собственной философии»3.

Миллионы немцев с детства воспитывались в убеждении, будто над их народом нависла страшная угроза, которая исходит от Советского Союза. «Для большевиков – самое подходящее время атаковать Европу и попытаться осуществить свои планы мирового господства, – писал ярый наци, пилот люфтваффе Хайнц Кноке в 1941 г. – Заключит ли западный капитализм с его демократическими институтами альянс с большевизмом? Будь у нас развязаны руки на Западе, мы смогли бы сокрушить большевистские орды, и ничего тут Красная армия не поделала бы. Спасли бы Западную цивилизацию»4. Естественно, при такой логике Кноке счастлив был участвовать во вторжении в Россию. И многие командиры разделяли его чувства. Ганс Ешоннек, начальник генштаба ВВС, годом ранее был расстроен неудачной Британской кампанией и считал, что там понапрасну растрачивались вверенные ему боевые резервы. Теперь же ликовал: «Наконец-то снова нормальная война!»

Восемнадцатилетний Генрих Метельманн, слесарь из Гамбурга, ставший водителем танка, позднее писал: «Я усвоил как нечто само собой разумеющееся долг немцев – ради блага всего человечества привить наш образ жизни низшим расам и тем нациям, которые в силу своего ограниченного интеллекта даже понять толком не могли нашу миссию»5. Как многие молодые немцы в тот период войны, он бестрепетно ожидал отправки на Восточный фронт. «Мало кто из нас понимал, на что идет. Эта экспедиция, да и вся война, была для нас великим приключением, возможностью ускользнуть от скуки гражданской жизни, ну и заодно исполнить священный долг перед фюрером и отечеством».

Стратегия Гитлера – в той мере, в какой он вообще что-то планировал, а не хватался за представлявшиеся ему возможности, – проистекала из понимания, что отсрочка играет на руку его врагам: они успеют вооружиться и сплотиться против него. С целью устрашить потенциального противника незадолго до того, как план Barbarossa был осуществлен, германского военного атташе возили из Москвы на новые военные заводы, строившиеся в Сибири. Но доклад атташе произвел действие, обратное желаемому. Гитлер заявил своим генералам: «Вот видите, как много уже они успели. Нужно скорее нанести удар»6. Уничтожение большевизма и порабощение огромного населения СССР издавна были основными целями нацизма, они провозглашались в речах и текстах Гитлера с 1920-х гг. Присутствовало и желание воспользоваться практически неисчерпаемыми природными ресурсами России.

Сталин, вероятно, собирался вступить в схватку со своим грозным соседом, но когда это ему самому будет удобно. Если бы в 1940 г. Германия увязла в затянутой войне на истощение сил против французов и англичан (на это Москва очень надеялась), то русские могли бы ударить Гитлеру в тыл, но при условии, что союзники предложат им крупные территориальные приобретения. Сталинские генералы разработали планы нападения на Германию (впрочем, они рассматривали и другие ситуации), предположительно рассчитанные на 1942 г. Тем не менее в 1941 г. армии Сталина не смогли противостоять в одиночестве удару вермахта. Несмотря на усиленную мобилизацию (действующая армия СССР выросла вдвое между 1939 г. и моментом германского вторжения), Москва еще не приступила к программе перевооружения, по которой предстояло снабдить Красную армию одной из лучших боевых систем в мире.

Итак, с точки зрения Гитлера, операция Barbarossa была, несомненно, оправдана: Германия успевала использовать свое преимущество. Но Гитлер роковым образом заблуждался относительно военной и индустриальной мощи, уже накопленной Сталиным, его нисколько не тревожила мысль о безграничных просторах России, и фюрер безответственно подошел к логистике снабжения на случай, если кампания затянется. Хотя за последний год вермахт был усилен, в том числе несколькими сотнями новых танков, а многие подразделения были укомплектованы оружием и транспортом, захваченным в Чехии в 1938–1939 гг. или во Франции в 1940 г., только бронедивизии адекватно снабжались и транспортом, и оружием. После триумфа на Западе Гитлер и не догадывался, насколько труднее будет совладать с тиранией, подданные которой привыкли к страданиям и жертвам, нежели с демократическими государствами вроде Франции и Британии, с их глубоко укоренившимися добродетелями умеренности и уважения к человеческой жизни.

Офицеры вермахта гордились своей принадлежностью к культурной нации, однако с готовностью согласились и на варварские методы, предусмотренные планом Barbarossa. Предполагалось уморить голодом 30 млн русских, чтобы за их счет прокормить Германию. Автором этой оригинальной концепции был руководитель германского сельского хозяйства Герберт Бакке. На встрече 2 мая 1941 г., где обсуждалась грядущая оккупация Советского Союза, секретариат по вооружению выразил готовность пойти на меры, чрезвычайные даже по понятиям Третьего рейха:

1. Война может продолжаться только при условии, что на третьем году вермахт будет целиком питаться за счет России.

2. Если мы заберем у этой страны то, в чем мы нуждаемся, миллионы ее жителей умрут от голода.


Таким образом, план Barbarossa не сводился к военной кампании – это была также экономическая программа, подразумевавшая смерть десятков миллионов человек – и в этой части программа была практически выполнена. Некоторые военачальники протестовали против приказов, вовлекавших их подчиненных в систематическое истребление коммунистов, но больше было тех, кого смущала гитлеровская стратегия вторжения. Генерал-майор Эрих Маркс, блестящий специалист, отвечавший за предварительное планирование, советовал нанести основной удар к северу от болот Припяти, поскольку русские выставляли оборону южнее. Кое-кто из полководцев высказывал мнение, что милосердное обращение с побежденными сделает их покорными, но поскольку эти соображения основывались не на моральных принципах, а на практическом подходе, то, столкнувшись с жесткими распоряжениями из Берлина, такого рода критики умолкли и принялись добросовестно выполнять людоедские приказы.

План Barbarossa отличался не просто варварством, а варварством индустриализованным. Администраторам на оккупированных территориях Геринг твердил: «Вас послали туда не печься о благе этих народов, но выжать из них все ради жизни германского народа»7. Генерал-полковник Эрих Хепнер, пятидесятипятилетний кавалерист, поставленный во главе Четвертой танковой группы, говорил: «Война с Россией – важнейший этап борьбы за существование германского народа. Это все та же битва германца и славянина, оборона европейской культуры от московско-азиатского потопа, ниспровержение жидобольшевизма. Целью этой войны должно стать уничтожение современной России, и потому вести ее нужно с беспрецедентной суровостью. Каждое столкновение, от замысла до исполнения, должно с железной решимостью направляться к тому, чтобы целиком и полностью истребить противника»8. С июня 1941 г. и далее мало кто из старших офицеров вермахта оставался не замешанным в преступления нацизма.

Советский Союз накануне немецкого вторжения представлял собой наиболее жестко регулируемое идеологическое государство в мире. Механизмы репрессий были здесь гораздо мощнее и к 1941 г. успели перемолоть намного больше собственных граждан, чем погибло в нацистской Германии: 6 млн крестьян погубила сталинская программа насильственной индустриализации, огромное множество верных членов партии пали жертвой паранойи генерального секретаря. Немцы (за исключением евреев) пользовались гораздо большей личной свободой, чем русские. Но для отражения внешнего врага тирания Сталина была отнюдь не так хорошо подготовлена, как для уничтожения собственного народа. Формирования Красной армии возле западной границы были развернуты неудачно, тонкой передовой линией. Многие выдающиеся офицеры погибли в чистках 1937–1938 гг., их заменили некомпетентные прислужники Сталина. Коммуникации не были налажены, не хватало раций и технических навыков, в большинстве соединений отсутствовало современное оружие и оборудование. О новых оборонных сооружениях не позаботились, советская военная доктрина разрабатывала только наступательные операции. На всем лежала грозная рука партии, в зародыше губившая инициативу, продуманные стратегии, эффективные предложения.

Сталин отмахивался от предупреждений своих же военачальников, а также от поступавших из Лондона сведений о скором начале войны. 10 мая заместитель Гитлера Рудольф Гесс прилетел в Британию с целью самостоятельно договориться о мире – это лишь усилило в Советском Союзе страх перед «двуличными британцами»: Черчилль, мол, подпишет сепаратный договор с немцами. Пренебрег Сталин и сообщениями советских агентов из Берлина и Токио. На одном докладе из Берлина, сообщавшем о плане Barbarossa, он начертал: «Можете послать ваш “источник” из штаба Герм. авиации к еб-ной матери. Это не “источник”, а дезинформация. И. Ст.»9. Люфтваффе сыграло свою роль в отвлекающих маневрах Берлина: 10 мая 500 бомбардировщиков совершили налет на Лондон, погибло более 3000 мирных жителей. Через несколько дней те же эскадрильи уже перебрасывались на Восток.

О широкомасштабном движении войск перед началом вторжения сплетничали в европейских кафе и на улицах. Писателю Михаилу Себастиану, жившему в Бухаресте, 19 июня позвонил друг и сказал: «Если прекратится дождь, война может начаться уже завтра»10. Но Сталин запрещал предпринимать любые меры, чтобы не спровоцировать Берлин, и не прислушивался к настойчивым призывам командиров на местах объявить боевую тревогу. Он даже не разрешал обстреливать немецкие самолеты, вторгавшиеся в советское воздушное пространство, а таких случаев за май и начало июня было зафиксировано 91. Сам Сталин всегда неуклонно следовал к намеченной цели, а потому кажущаяся нелепость поведения Гитлера сбивала его с толку. По условиям советско-германского договора Германия получала от России огромную материальную помощь. Поезда отправлялись на Запад вплоть до начала вторжения. Самолеты люфтваффе летали преимущественно на советском топливе, подводные лодки немецкого ВМФ имели право заходить в русские гавани. Британия пока что не была побеждена. Сталин имел все основания сомневаться в том, что Гитлер решится на разрыв с ним, и Сталин лично несет ответственность за то, что нападение немцев, о возможности которого Сталина предупреждали свои же генералы, застало страну врасплох. Георгий Жуков, глава генерального штаба, объявил боевую тревогу поздно вечером 21 июня, но до пограничных постов этот сигнал дошел лишь за час до начала вторжения.

На Западном фронте было сосредоточено около 2,5 млн человек из 4,7 млн, составляющих действующую советскую армию: 140 дивизий и 40 бригад, более 10 000 танков, 8000 самолетов. Гитлер направил против них войска оси численностью 3,6 млн человек – крупнейшие силы вторжения за всю историю Европы, – 3600 танков, 2700 самолетов, более современных и качественных, чем русские. Войска были разделены на три группы под общим руководством фельдмаршала Вальтера фон Браухича. Вопреки советам своих лучших военачальников, предлагавших направить все силы на Москву, Гитлер решил одновременно ударить по Украине, захватить ее заводы и богатые природные ресурсы. Иногда это решение называют роковой стратегической ошибкой, но еще вопрос, обладала ли Германия достаточной экономической мощью, чтобы реализовать восточные планы Гитлера, с какого бы конца он за них ни взялся.

Многих в Германии известие о новой войне повергло в шок. Геббельс писал: «Мы скоро с ними справимся. Мы должны с ними справиться. В народе слегка подавленное настроение. Народ хочет мира, правда, не позорного, но каждый новый театр военных действий означает горе и заботы»11. Молодой переводчик советского посольства Валентин Бережков описал странное событие, произошедшее с ним, когда он и весь состав посольства находились под арестом после начала войны. С Бережковым свел дружбу немолодой офицер СС Хейнеманн и как-то раз пригласил его выпить в кафе, где к ним внезапно присоединилось шестеро эсэсовцев. Чтобы отвести от себя подозрения, Хейнеманн поспешил сказать, что Бережков – родственник его жены и выполняет секретное поручение, которое нельзя разглашать.

Они поговорили о войне, затем эсэсовцы подняли тост «За нашу победу», а Бережков выпил «За нашу победу», не привлекая к себе особого внимания. Хейнеманн отчаянно боялся за сына, только что вступившего в СС, – как бы его не убили в России – и к тому же нуждался в деньгах на лечение жены. Бережков выдал ему тысячу марок из сейфа посольства, понимая, что русским все равно не дадут забрать с собой крупные суммы, когда разрешат им репатриироваться. На прощание Хейнеманн, участвовавший в обмене русских дипломатов на остававшихся в Москве немецких, вручил Бережкову собственную надписанную фотографию. «Возможно, – сказал он, – когда-либо случится так, что мне придется сослаться на эту услугу, оказанную мной советскому посольству. Надеюсь, что это не будет забыто». Больше эти двое друг о друге ничего не слышали, однако Бережков заметил, что немец, даже будучи офицером СС, втайне опасался поражения своей страны в восточном походе12.

Эти опасения не разделялись молодыми солдатами Гитлера, все еще не опомнившимися от триумфов 1940 г. «Мы были преисполнены энтузиазма, счастливы жить в это героическое время»13, – вспоминал Мартин Поппель, в ту пору двадцатилетний десантник. Мысль о сражениях на Востоке приводила его в восторг: «Наша цель – Россия, задача – война и победа… Мы стремимся как можно скорее принять участие в великой борьбе… Ни одна страна не притягивает меня так, как большевистская Россия»14. Удар немцев был направлен из Восточной Пруссии на Литву, из Польши – на Киев и Минск, из Венгрии – на Украину. Почти всюду немцы с презрительной легкостью сокрушали советскую оборону, самолеты уничтожали прямо на земле – 1200 боевых единиц за первые сутки войны.

В республиках Прибалтики немцев приветствовали как освободителей, бросали им цветы, несли угощение. За предвоенные месяцы НКВД во главе с Берией успел произвести там десятки тысяч арестов и превратить во врагов новой власти миллионы эстонцев, латышей и литовцев. По отступавшим русским войскам в довершение паники стреляли и местные снайперы. Многие мирные жители укрывались в лесах, выжидая ухода сталинской армии. «Ныне леса и болота населены гуще, нежели хутора и поля, – писал эстонец Юхан Яик. – Леса и болота принадлежат нам, а хутора и поля захвачены врагом»15. Врагами он называл русских, но те вскоре ушли.

Латыши успели отбить у советских оккупантов три своих города еще прежде, чем явились немцы. К концу 1941 г. эстонские партизаны держали у себя до 26 000 русских военнопленных. На Украине Красная армия также несла потери не только от немцев, но и от партизан из местных. Подросток Стефан Куриляк, украинец польского происхождения, как и многие его соотечественники, радовался изгнанию русских. Одним из последних злодеяний оккупантов в их приднестровской деревне стало убийство лучшего друга Стефана Сташи – пятнадцатилетний мальчишка чем-то навлек на себя их подозрения. Приход немцев горячо праздновали украинцы по обе стороны советской границы. «Никто не сомневался, на чьей стороне будет победа, – писал Куриляк. – Наши… сразу же стали сотрудничать с немецкими “освободителями” …Некоторые уже поднимали правую руку в нацистском салюте»16.

В первые недели вторжения вермахт одержал несколько крупнейших побед за всю историю войны. Ему удалось окружить и уничтожить целые армии, особенно под Белостоком, Минском и Смоленском. Советские солдаты сдавались в плен десятками, сотнями тысяч. Росли потери советского воздушного флота. Двадцатилетний пилот Хайнц Кноке, рьяный наци, описывал радости расстрела с бреющего полета: «Никогда еще я так метко не стрелял. Мои Иваны лежат на земле. Один вскочил и кинулся к лесу. Остальные и не думают подниматься… Пилоты возвращаются, нас встречают улыбками. Давно мы мечтали так расправиться с большевиками. Мы не столько ненавидим их, сколько презираем. Истинное удовлетворение для всех нас – втоптать большевиков в грязь, откуда они вышли»17.

Иван Коновалов, один из тысяч сталинских пилотов, застигнутых бомбардировщиками прямо на аэродроме, писал: «Внезапно раздался невероятный рев. Кто-то крикнул: “Прячьтесь!” – я нырнул под крыло самолета. Все пылало – яростным, страшным огнем»18. Александр Андриевич, офицер снабжения, набрел на советское подразделение, уничтоженное атакой с воздуха: «Сотни или тысячи убитых… Один наш генерал стоял на перекрестке. Он явился принимать войска, был одет в парадную форму. Но его солдаты разбегались во все стороны, а он стоял, покинутый, одинокий, мимо него пробегали люди, а позади высился обелиск в память вторжения Наполеона в Россию в 1812 г.»19. Политрук Пятого полка 147-й стрелковой дивизии повел своих людей в бой с криком «За Родину! За Сталина!» – и пал от первого же выстрела20.

Под ясным небом немцы, закатав рукава, катили на танках и грузовиках пыльными триумфальными колоннами по степям, болотам и лесам – сотни и тысячи километров. «Мы следовали тем же маршрутом, что и Наполеон, – писал позднее генерал-майор Ханс фон Гриффенберг, – но не думали, что события 1812 г. повторятся вновь. У нас были самая современная техника, транспорт, средства связи – мы считали, что с пространствами России можно совладать с помощью железных дорог и моторов, телеграфного провода и радио. Мы безоговорочно верили в план блицкрига»21. Стрелок-танкист в августе 1941 г. писал своему отцу, ветерану Первой мировой: «Эти нелепые орды – обычные уголовники, которых гонит в бой водка да приставленный к затылку ствол… кучка засранцев… Я видел эти большевистские орды и как они живут, это запомнится надолго. Каждый, даже тот, кто до последнего сомневался, теперь видит, что борьба против этих недочеловеков, которых распалили евреи, была не только необходима, но и более чем своевременна. Наш фюрер спас Европу от неизбежного хаоса»22. Командир артиллерийской батареи писал 8 июля: «Мы замечательно продвинулись. Любить можно лишь одну страну, потому что она так дивно прекрасна – Германию. Что в мире сравнится с ней?»23 Вскоре этот офицер погиб, но, будем надеяться, любовь к родине скрасила ему последние дни.

Армия вторжения стремительно продвигалась, города на ее пути пылали, подожженные либо немецким обстрелом, либо отступающими русскими. Полевые госпитали Красной армии были переполнены ранеными, их доставляли на повозках. «Иные сами приползали на четвереньках, покрытые кровью, – вспоминала медсестра Вера Юкина. – Мы делали перевязки, хирурги извлекали осколки и пули, обезболивающие средства давно закончились, и операционная звенела от стонов, криков, воплей о помощи»24. За первые дни войны только в Тарнопольском госпитале, рассчитанном на 200 человек, скопилось 5000 раненых. По всему фронту раненые солдаты, для которых не хватало коек, лежали на голой земле перед медицинскими палатками. Колонны военнопленных брели, растерянные, в наспех сооружаемые концлагеря. Их количество изумляло и тех, кто их захватил, и публику закрытого кремлевского кинозала, где Сталин с приспешниками смотрел трофейные немецкие новостные ролики. Переводчица Зоя Зарубина (ей был всего 21 год) вспоминала: «Когда комментатор назвал число погибших и попавших в плен советских солдат, по залу пронесся отчетливо слышный вздох. Один военачальник ухватился за сиденье в переднем ряду и застыл в шоке. Сталин молчал в оцепенении. А мне навсегда запомнился следующий кадр: снятые с близкого расстояния лица наших солдат. Совсем мальчишки, беспомощные, растерянные»25.

Мир с изумлением, с весьма неоднородными чувствами следил за разворачивавшейся перед его глазами драмой. В Америке архиизоляционист Чарльз Линдберг провозглашал: «Я бы в сто раз охотнее объединил усилия нашей страны с Британией или даже с Германией при всех ее изъянах, нежели с той жестокостью, безбожием и варварством, что царят в Советской России». В дневниковой записи домохозяйки из Варвика Клары Милберн от 22 июня это смешение чувств и лояльностей ощущается вполне явно: «Итак, теперь Россия на своей шкуре ощутит то, что сделала с Финляндией, а может быть, ей придется и гораздо хуже. Мистер Черчилль выступал сегодня по радио и сказал, что мы должны вступиться за Россию. Видимо, должны, так как она теперь тоже против врага рода человеческого. Но как подумаю о ее путях, которые не наши пути, то сожалею, что нам приходится делать это»26. 1 июля в Бухаресте водитель трамвая, заметив в руках у Михаила Себастиана газету, спросил его, как продвигаются немцы. «Уже вошли в Москву?» – «Нет, но завтра или послезавтра – наверняка». – «Вот и хорошо. Тогда мы покрошим жидов»27.

Берлин охватила эйфория. Гальдер, глава генерального штаба вермахта, 3 июля провозглашал: «Полагаю, можно без преувеличения сказать, что кампания… в две недели увенчалась победой». На конец августа Гитлер планировал парад победы в Москве. Те высокопоставленные немцы, кто прежде выражал опасения по поводу этого похода, теперь не уставали дивиться некомпетентности советского командования, той легкости, с какой были уничтожены тысячи вражеских самолетов, явному тактическому превосходству атакующей армии. То же ощущали и непосредственные участники боевых действий: танковый стрелок Карл Фукс восклицал: «Война против этих недочеловеков почти закончена… мы им показали. Они – ничтожества, жалкий сброд, не чета немецкому солдату!»28 К 9 июля группа армий Центр завершила окружение значительных советских сил в Белоруссии. Красной армии очередное поражение стоило 300 000 военнопленных и 2500 танков. За Смоленск русские бились до начала августа, и эта задержка впоследствии окупилась, поскольку вермахт потерял драгоценные летние дни. Сильное сопротивление Красная армия продолжала оказывать и на юге. Но, когда 15 сентября армии Бока и Рундштедта сошлись у Лохвицы, к востоку от Киева, сразу две русские армии попали в ловушку и погибли, унеся с собой полмиллиона солдат. Ленинград оказался в кольце осады, Москва под угрозой.

Вскоре обнаружилась и беспощадная жестокость завоевателей. Во Франции в 1940 г. более миллиона военнопленных находились в лагерях и получали ежедневный паек – в России военнопленных обрекли на голодную смерть. Сначала их были сотни тысяч, затем миллионы, и все они медленно погибали в соответствии с умыслом победителей, да те и не смогли бы разумно распорядиться таким количеством пленников, даже если бы захотели: лагери рейха в совокупности были рассчитаны не более чем на 790 000 человек. Среди пленных началось людоедство. Во многих немецких подразделениях пленных сразу же убивали, чтобы упростить себе задачу и не дожидаться их «естественной» смерти. Генерал Иоахим Лемельзен обратился к верховному командованию с протестом: «Я постоянно сталкиваюсь со случаями безответственного, бесчувственного, преступного расстрела пленных и дезертиров. Это убийство. Скоро русские узнают о том, что наши солдаты оставляют на своем пути бесчисленные трупы, о том, что безоружных, поднявших руки людей приканчивают пулей в голову. Тогда противник начнет прятаться в лесах и продолжит борьбу, а мы потеряем множество товарищей»29.

Берлин не реагировал. Гитлер стремился захватить как можно больше земли и оставить на ней как можно меньше жителей. Он часто приводил в пример американскую историю XIX в.: продвигаясь на Запад, поселенцы уничтожали индейские племена, расчищая себе место. 25 июня генерал-майор полиции Вальтер Шталекер под прикрытием танков вошел в литовский город Каунас со своей айнзатцгруппой (карательным отрядом) А. Литовские коллаборационисты окружили и забили насмерть тысячу евреев у гаражей Литукис, в 200 м от штаб-квартиры немцев. Шталекер отчитывался: «Эти операции самоочищения прошли без осложнений, поскольку армейские власти были заранее извещены и проявили полное понимание».

Другая сторона тоже расстреливала как военнопленных, так и своих политических заключенных. Когда Красной армии пришлось при отступлении оставить госпиталь, где находилось 160 раненых немцев, всех раненых убили, выкинув из окна или разбив голову прямо на койке. Немецкий взвод, сдавшийся при контратаке русских на реке Дубис 23 июня, был обнаружен на следующий день при повторном отступлении противника. Пленные были не просто убиты: над ними надругались. «Глаза выколоты, половые органы отрезаны и учинены другие жестокости, – писал потрясенный немецкий офицер. – То был наш первый опыт такого рода, но далеко не последний. Вечером второго дня войны я сказал генералу: “Эта война вовсе не похожа на то, что происходило в Польше и Франции”»30. Была ли эта история о зверствах правдой – так или иначе войне на Востоке суждено сопровождаться массовыми избиениями.

Сталин предоставил Молотову, который тщетно боролся с заиканием, честь сообщить советским подданным, что они вступили в войну. Государственное радио разнесло эту весть 22 июня в 12:15. В последующие дни Сталин многократно встречался со своими командующими – 29 раз только в день начала войны – и принял ряд ключевых решений, в том числе об эвакуации заводов на восток. НКВД тем временем истреблял и депортировал «ненадежный элемент», среди прочих – множество людей, виновных всего лишь в том, что они носили немецкие фамилии. Были конфискованы личные радиоприемники, так что с этого момента русские могли слушать новости лишь на заводах и в учреждениях «в строго отведенное время». Несколько дней Сталин еще цеплялся за абсурдную надежду, что все это – чудовищная ошибка. Сохранились отрывочные сведения о том, как агенты НКВД в нейтральных странах искали возможности завязать переговоры с немцами, но из этого ничего не вышло.

К 28 июню, когда пал Минск, с этими фантазиями было покончено. Сталин перенес нервный срыв, который вынудил его удалиться на подмосковную дачу. Когда 30-го числа к нему явилась делегация из Кремля во главе с Анастасом Микояном, Сталин встретил ее с явной тревогой: «Зачем пожаловали?» Он, по-видимому, опасался, что приближенные, которых он так подвел своей неверной оценкой ситуации, явились, чтобы его свергнуть, но эти безнадежно запуганные и покорные люди молили своего господина и далее править ими. И наконец, Сталин опомнился: 3 июля он выступил с радиообращением к народу. Выступление разительно отличалось от тех авторитарных интонаций, к которым подданные уже привыкли под властью Сталина. Он начал с прочувствованного призыва: «Товарищи! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Он призывал к «всенародной отечественной войне», распорядился уничтожать на пути врага все, чем тот может воспользоваться, а за линией фронта продолжать партизанскую войну. Подразумевая (хотя и не произнося вслух), что теперь СССР считается союзником Британии, Сталин провозгласил эту войну частью «единого фронта народов, стоящих за свободу». С этого момента он лично входил во все детали подготовки обороны и ведения войны в качестве главы Ставки (генерального штаба), Государственного комитета по обороне и Транспортной комиссии, а также в должности наркома обороны. 8 августа Сталин также назначил самого себя Верховным главнокомандующим Красной армии.

В конечном счете Сталин окажется самым успешным главнокомандующим той войны, однако руководить боевыми операциями он умел не лучше, чем Гитлер, Черчилль или Рузвельт. Он не был знаком со стратегией глубокоэшелонированной защиты и не допускал отступления даже в тактических целях. Приказ Сталина держаться до последнего, даже когда армии грозило окружение, погубил многих его солдат. После первых сражений тысячи офицеров и рядовых были осуждены за некомпетентность или трусость и расстреляны, среди них и командующий Западным фронтом Дмитрий Павлов. На сообщения о массовом дезертирстве и сдаче в плен Сталин ответил драконовскими мерами. Приказ № 270 от 16 августа 1941 г. предписывал расстрел «злостных дезертиров» и арест членов их семей. «Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности», а тех, кто «предпочтет сдаться в плен, – уничтожать их всеми средствами». Приказ № 270 зачитывался во всеуслышание на полковых собраниях.

В ходе войны 168 000 советских граждан были официально приговорены к расстрелу по обвинению в трусости или дезертирстве, и значительно большее их число было попросту расстреляно даже без полевого суда. Всего по различным подсчетам около 300 000 русских солдат погибло от руки своих же командиров – больше, чем англичане потеряли в сражениях за всю войну. Даже те солдаты, которым удавалось избежать плена и добраться до своих, попадали в руки НКВД, и их отправляли в Сибирь или штрафные батальоны – подразделения обреченных, которые начали формироваться несколько месяцев спустя. Когда гитлеровские войска вплотную подошли к Москве, в столице было арестовано более 47 000 «дезертиров», сотни людей тут же казнили по подозрению в шпионаже, дезертирстве или «фашистской агитации». Политруки всех уровней наделялись такими же полномочиями, как строевые командиры, что препятствовало быстрому принятию решений в условиях боя. Сталин лично управлял действиями не только армий, но и отдельных дивизий.

Вторжение пробудило в народе патриотические чувства: в первые 36 часов в Москве записалось в армию 3500 добровольцев, за первый месяц в Курской области по личной инициативе вступили в ряды армии еще 7200 человек. Но многие просто оцепенели от ужаса при виде этой национальной катастрофы. НКВД стали известны слова московского юрисконсульта Израэлита: дескать, правительство «не отразило немецкое вторжение в первый же день, и это привело к огромным потерям самолетов и бойцов и полной разрухе. Партизанщина, к которой призывает Сталин, – совершенно неэффективный способ ведения войны. Это жест отчаяния. А надеяться на помощь Британии и Соединенных Штатов – и вовсе безумие. СССР в беде, и мы не видим выхода»31.

Военный корреспондент Василий Гроссман встретил за линией фронта группу крестьян. «Население. Плачут. Едут ли, сидят ли, стоят ли у заборов – едва начинают говорить – плачут, и самому невольно хочется плакать. Горе!.. Старушка думала в колонне встретить сына, простояла весь день в пыли до вечера. Подошла к нам: “Бойцы, возьмите огурчиков, покушайте на здоровье”, “Бойцы, пейте молоко”, “Бойцы, яблочек”, “Бойцы, творожку”, “Бойцы, возьмите…” И плачет, плачет, глядя на идущих»32.

Евгений Ануфриев развозил резервистам мобилизационные предписания: «Нас удивляло, что многие пытались спрятаться, чтобы не брать предписание. На этом этапе войны энтузиазма было маловато»33. Подавляющее большинство в Красной армии составляли призывники, готовые на жертвы и мученичество ничуть не больше, чем такие же рядовые из Великобритании или США. Многие прибывали на мобилизационный пункт смертельно пьяными, проделав долгий путь из своих деревень. Хотя после революции в стране активно боролись с неграмотностью, многие рекруты не умели читать. Лучшие кадры отбирал себе НКВД, которым руководил Лаврентий Берия, – наркомат разросся в элитный корпус из 600 000 человек. Украинцев, белорусов и жителей Прибалтики считали политически неблагонадежными и не принимали в танковые войска. В результате сталинских чисток в Красной армии отчаянно недоставало опытных офицеров и даже сержантов.

Пехотинцев в первые месяцы войны обучали только маршировать, наматывать портянки – в Красной армии под сапоги вместо носков наматывали длинные куски ткани, – по команде рассыпаться и искать укрытие, рыть окопы и выполнять простейшие приемы с деревянными винтовками. Оружия не хватало, не было казарм, не было транспорта. Самым драгоценным имуществом для рядового была ложка. Ветераны рассказывали, что случалось порой бросить оружие, но только не спрятанную в сапог ложку. Часы имелись только у офицеров. В страшные дни 1941 г. новобранцев зачастую уже через неделю-другую бросали в бой. Полковой комиссар Николай Москвин с горечью писал в своем дневнике 23 июля: «Что я скажу людям? Мы продолжаем отступать. Как удержать их доверие? Как? Сказать, что товарищ Сталин с нами? Что Наполеон был разбит и Гитлер с его генералами тоже найдут здесь свои могилы?»

Москвин старался как мог, но его речи не имели успеха: за ночь дезертировало 13 человек. Еврейский беженец Габриэль Темкин видел, как советские войска движутся к линии фронта под Белостоком: «кто в грузовиках, а по большей части пешком, устаревшие винтовки болтались на плечах. Выношенная форма вся в пыли, лица хмурые, печальные, истощенные, щеки запали»34. Самострелы стали обычным явлением. Военный корреспондент, думая подбодрить своими словами советского генерала, сказал ему, что раненые, прибывающие с поля боя в госпиталь, держатся необычайно мужественно, на что генерал с циничной усмешкой возразил: «Особенно раненные в левую руку»35. Этим уловкам быстро был положен конец: по первому же подозрению стали расстреливать. Помимо драконовских мер наказания за любую провинность Ставка 1 сентября ввела единственное поощрение солдатам, легендарные «сто грамм», или «продукт 61», – ежедневную порцию водки. Это укрепило в солдатах готовность оказывать сопротивление, но вместе с тем способствовало распространению в армии губительной привычки к пьянству.

Огромную роль в противостоянии плану Barbarossa сыграла советская доктрина всеобщей мобилизации, впервые предложенная Михаилом Фрунзе, который занимал пост наркома по военным и морским делам еще при Ленине. Майкл Говард отмечал, что, хотя в июне 1941 г. русские были захвачены врасплох и понесли тяжелые потери, стратегически и психологически они готовились к великой битве против западного капитализма уже с 1917 г. Также не следует преуменьшать размах эвакуации основных заводов и их персонала на восток, необычайную решительность тех, кто осуществлял это переселение, и важные для СССР последствия эвакуации. Всего на восток было переправлено 1523 завода, из них 1360 относились к числу крупнейших и передовых. 15 % предприятий перенесли на Волгу, 44 % – на Урал, 21 % – в Сибирь и 20 % – в среднеазиатские республики. Перевезли 1,5 млн вагонов промышленных грузов. 16,5 млн рабочих оказались в совершенно непривычных для них условиях и трудились по 11 часов в день шесть дней в неделю, поначалу зачастую на станках под открытым небом. Трудно себе представить, чтобы британские или американские рабочие смогли наладить пусковые линии и производить продукцию, столкнувшись с подобными трудностями.

Сталин был вправе утверждать, что лишь осуществленная им в 1930-е гг. насильственная индустриализация – ценой чудовищной нищеты и смерти миллионов согнанных с земли крестьян – теперь дала возможность производить достаточное число танков и самолетов, чтобы отразить Гитлера. Тотальная военная доктрина Фрунзе нашла продолжение в структуре экономики, где безусловный приоритет отдавался тяжелой и в первую очередь оборонной промышленности. Американский дипломат, эвакуированный на Волгу, в Куйбышев, однажды заблудился в нескольких километрах от города и оказался посреди огромной промышленной зоны, которую русские иронически называли «Безымянной». На аэродроме поблизости стояли сотни новеньких самолетов. Эвакуация заводов в 1941 г. стала одним из важнейших факторов победы СССР. Все граждане старше 14 лет подлежали трудовой мобилизации. Поскольку паек по карточкам был сведен к минимуму, многих от голодной смерти спасало только подсобное хозяйство. Народ официально уведомляли, что беличье мясо питательнее свинины, и кому удавалось поймать белку, тот подкреплялся этой пищей.

Хотя на фоне хронического голода стране удавалось производить огромное количество оружия и боевой техники, не следует идеализировать эти успехи: к примеру, на каждый авиамотор в СССР уходило впятеро больше человеко-часов, чем в США. И все же промышленная эвакуация стала примером того, что британский офицер разведки именовал «русским гением внезапных импровизаций»36. Еще одним симптомом тотальной войны стала депортация национальных меньшинств, чья лояльность казалась советскому режиму небезусловной. Сталин соглашался даже отвлекать скудные транспортные ресурсы на вывоз сначала 74 225 «немцев Поволжья» из их крошечной республики в Казахстан. Позднее за ними последовали другие изгнанники, в том числе чеченцы и крымские татары.

А неумолимая машина вторжения все еще катила по западной части России, подминая все на своем пути. В Берлине царило ликование. Гитлер строил планы для новой империи. Оккупация, разумеется, продлится вечно и будет основана на трех принципах: «господствовать, управлять, эксплуатировать». Малейшее проявление недовольства каралось смертью. Уже 31 июля Геринг распорядился подготовить «окончательное решение еврейского вопроса в германской сфере влияния в Европе». Десятки тысяч советских евреев погибали там, где их заставали айнзатцгруппы, следовавшие за передовыми отрядами вермахта. Нацисты планировали переселить на восток 30 млн немецких колонистов. Сотни тысяч молодых женщин вывозили из Украины и республик Прибалтики в рейх в качестве домашней прислуги и сельскохозяйственных работниц. Некоторые ехали даже охотно, спасаясь от голода, который грозил им в разоренных деревнях. 19 августа Геббельс в своем дневнике изумляется проницательности фюрера, который предсказывает внезапный и скорый конец войны: «Фюрер уверен, что наступит момент, когда Сталин запросит мира… Я спросил его, как он поступит в таком случае. Фюрер ответил, что он согласится на мир. Что дальше будет с большевизмом, нас не касается. Без Красной армии большевизм не представляет собой угрозы».

После революции 1917 г. население Советского Союза пережило кошмар Гражданской войны, голод, насильственные перемещения и другие формы угнетения, аресты, насилие и несправедливость. Но план Barbarossa затмевал это все, он нес с собой полную и окончательную гуманитарную катастрофу. 27 млн человек погибло в этой войне, из них 16 млн – гражданские. Солдат Василий Слесарев получил письмо от двенадцатилетней дочери Мани из деревни под Смоленском (письмо передали в войска партизаны): «Папа, наш Валик умер и лежит на кладбище… Папа, немецкие чудовища подожгли нас». Дом сгорел, сын Валерий умер от воспаления легких, когда семья пряталась от оккупантов. Маня пишет: «В соседних деревнях тоже убито много народу. Все только и думают, что об этих кровожадных чудовищах, их и людьми-то не назовешь, грабители и кровопийцы. Папа, бей врага!»37 Разумеется, советская пропагандистская машина цинично использовала такие наивные послания, и все же они отражали подлинные события и страстное негодование жителей тысяч таких деревень и городов по всей России.

30 ноября сержант Виктор Кононов написал своим родным о том, что он перенес в плену у немцев: «Шесть суток фашисты гнали нас в тыл, не давали ни воды, ни хлеба… Лучше смерть, чем плен, решили мы, и через шесть дней при первой возможности убегли. За эти дни нам пришлось видеть, как немцы грабят наших колхозников, отбирая у них хлеб, картофель, гусей, свиней, коров и даже тряпье. Видели повешенных колхозных активистов, расстрелянных и замученных партизан… Они боятся каждого куста, каждого шороха, и в молодом, и в старом колхознике видят тень партизан»38.

Партизанское движение, то есть вооруженное сопротивление на территориях, уже захваченных немцами, началось сразу же в июне 1941 г. и стало одной из наиболее ярких особенностей войны в России. На конец сентября НКВД насчитывал 30 000 партизан только на территории Украины. Оккупанты не могли прочесывать бесконечные леса за линией фронта. С другой стороны, местное население отнюдь не воспринимало как героев этих отчаянных людей, сбивавшихся в шайки и отнимавших еду у голодавших крестьян. Один из партизанских комиссаров, Николай Москвин, записывал: «Неудивительно, что местные жалуются на нас немцам. Мы же грабим их словно обыкновенные бандиты»39. Позднее он сделает эмоциональную приписку: «Хочу, чтобы потомки знали о нечеловеческих страданиях партизан»40. Но такие же нечеловеческие страдания постигли и гражданское население. Чтобы выжить в мире, где практически вся пища контролировалась оккупантами, многие женщины вынуждены были предлагать себя немцам, а мужчины – записываться во вспомогательные войска вермахта Hiwi. 215 000 советских граждан погибли в немецкой униформе. Но партизанские операции имели для Красной армии стратегическое значение: партизаны тревожили немцев с тыла, уничтожали транспортные линии. Ни с чем подобным немцы не сталкивались больше нигде, кроме Югославии.

И несмотря на столь грозные успехи вермахта и его стремительное продвижение, Красную армию отнюдь нельзя было считать разбитой. Кое-кто из сталинских солдат чересчур легко сдавался в плен, а другие продолжали сражаться в самом безнадежном положении. Немцев изумила упорная многонедельная защита пограничной крепости Брест. Рапорт дивизии, бравшей в июне эту крепость, сообщал, что одолеть «отважный гарнизон стоило много крови… Русские сражались с исключительным упрямством… Они показали отличную боевую подготовку и поразительную волю к сопротивлению»41. Имелись у советской стороны и хорошие тяжелые танки. Каждый раз, уничтожив очередную советскую армию, гитлеровские военачальники с изумлением видели перед собой новую. 8 июля немецкая разведка сообщала, что из 164 советских подразделений, участвовавших в схватке, 89 уничтожено. Однако к 11 августу настроение остававшегося в Берлине Гальдера заметно ухудшилось: «Становится все более очевидно, что недооценили русского колосса… Мы полагали, что враг располагает примерно 200 дивизиями. Теперь мы насчитываем уже 360. Эти силы зачастую плохо вооружены и экипированы, отсутствует надежное руководство, но они существуют»42.

Гельмут фон Мольтке, антифашист, служивший в абвере, в письме жене с сожалением признавался, что имел глупость «в глубине души» радоваться этому вторжению. Как у большинства аристократов (так же и во Франции, и в Англии), ненависть к коммунизму пересиливала даже неприязнь к Гитлеру. «Я полагал, что Россия рухнет под действием внутренних сил и мы сможем установить в этом регионе порядок, который устранит всякую угрозу для нас. Но ничего подобного не происходит: русские солдаты продолжают сопротивление, даже оказавшись далеко за линией фронта, борются и крестьяне, и рабочие – в точности, как в Китае. Мы пробудили нечто чудовищное, и это будет стоить многих жертв»43. Неделю спустя Мольтке добавил еще одну мысль: «Одно кажется мне несомненным: к 1 апреля будущего года от Португалии до Урала поляжет больше людей, чем когда-либо прежде в истории, и эти семена дадут всходы. Кто посеет ветер, пожнет бурю, и какова будет буря после такого ветра?»44

Первоначальная оторопь, вызванная внезапностью нападения, быстро сменилась в русском народе ненавистью к захватчикам. Советский истребитель, вернувшись на базу, принес на радиаторной решетке куски человеческой плоти – он сбросил бомбу на немецкий грузовик со снарядами. Командир эскадрильи велел врачу исследовать эти фрагменты тела. Вердикт гласил: «Арийское мясо». Присутствовавший при этой сцене военный корреспондент отметил: «Все хохочут. Да, пришло жестокое, железное время»45.

Гитлер в очередной раз менял планы: по его личному настоянию в июле продвигавшаяся к Москве группа армий Центр приостановилась из-за сильного сопротивления русских, зато последовали удары в северном направлении, на Ленинград, и группа Юг быстро захватила Украину. Под Киевом в очередной раз были окружены значительные силы русских, и победоносные танкисты вновь воспрянули духом. «Невероятное торжество», – писал Ганс-Эрдманн Шёнбек46. Вновь бесконечные колонны обреченных пленников, на этот раз 665 000 человек, побрели на запад в лагеря, где им предстояло умирать от голода. Примерно в это же время, 2 октября, Василий Гроссман и его коллеги, военные корреспонденты, изучали в гостинице в Орле, в 500 км к югу от Москвы, школьную карту Европы: «И мы подходим к этой карте и смотрим; страшно становится, как мы далеко отступили»47.

Через два дня он описывал само отступление:

«Я думал, что видел отступление, но такого я не то что не видел, но даже и не представлял себе. Исход! Библия! Машины движутся в восемь рядов, вой надрывный десятков одновременно вырывающихся из грязи грузовиков. Полем гонят огромные стада овец и коров, дальше скрипят конные обозы, тысячи подвод, крытых цветным рядном, фанерой, жестью, в них беженцы с Украины, еще дальше идут толпы пешеходов с мешками, узлами, чемоданами. Это не поток, не река, это медленное движение текущего океана, ширина этого движения – сотни метров вправо и влево»48.

Описанное Гроссманом бегство было вызвано стремительным продвижением немцев на юг. Тем временем на севере был окружен и блокирован со всех сторон Ленинград. В этот период русские еще не собрались с духом, отчаянно не хватало организации и руководства. Операции срывались из-за отсутствия радио и телефонной связи. Красная армия успела потерять без малого 3 млн человека – по 44 000 в день – в основном в огромных котлах под Киевом и Вязьмой. К началу войны Сталин располагал 5 млн солдат, теперь же их число сократилось до 2,3 млн. К октябрю на контролируемой немцами территории оказалось 90 млн человек, 45 % довоенного населения СССР; было захвачено две трети довоенных производственных мощностей страны.

Иностранные наблюдатели, остававшиеся в Москве, особенно англичане, считали поражение России неизбежным и гадали только, долго ли еще продлится сопротивление. Но солдаты продолжали упорно сражаться. Голодные, плохо вооруженные, порой вовсе без оружия – кто не погибал при первой схватке, тот подбирал винтовку убитого. Не хватало даже коктейлей Молотова, этого примитивнейшего антитанкового оружия, но вскоре женщины на заводах начали заполнять по 120 000 бутылок в день. На каждого убитого немца приходилось двадцать погибших русских, шесть советских танков – на один германский. В октябре страна несла даже более тяжелые потери, чем летом: было уничтожено еще 64 дивизии. Но уцелевшие формирования все еще удерживали свои позиции. Василий Гроссман, поговорив с капитаном Козловым, евреем, командовавшим моторизованным батальоном стрелков на Южном фронте, записал: «Капитан Козлов, человек очень храбрый, много раз водивший свой мотострелковый батальон в тяжелые атаки, говорил мне, что он, наоборот, храбр оттого, что убежден в своей смерти и ему все равно, придет к нему смерть сегодня или завтра»49. Вполне вероятно, что Козлов говорил правду.


Вторая мировая война. Ад на земле

От окончательного поражения Россию спасли только размеры ее территории и ее армий. Немцы захватили значительную часть страны, однако еще бόльшая часть оставалась свободной. Фронт, длина которого изначально составляла 1700 км, растянулся на 2600 км от Ленинграда до Одессы. Нападавшие перебили сотни советских дивизий, но на смену им всегда являлись новые. Правительство поначалу было напугано тем, с какой готовностью иные подразделения сдавались в плен и как приветливо недавно вошедшие в состав Союза области – Прибалтика, Украина – встречают немцев. Но и немцы были уже не просто удивлены, а встревожены зверским упорством сопротивления. Многие русские бились до последнего, смерть каждого из них стоила вермахту определенных усилий, расходовались боеприпасы и уходило драгоценное время. Юные крестоносцы Гитлера пьянели от восторга, проносясь на своих танках по покоренной земле – сотня за сотней километров, – но и машины устают, не только люди. Снашивались гусеницы, рвались провода, ломались пружины. Занесенный над Россией бронированный кулак слабел: вышли из строя 20 % первоначального боевого состава, две трети танков и других машин. В одном танковом подразделении осталось всего 38 танков, в другом – менее 60. Командир дивизии писал о необходимости сократить потери, «пока мы не запобеждались до смерти»50.

В сентябре казалось – до Москвы рукой подать. Но хотя советские контратаки все еще были неуклюжи, как под Смоленском с 30 августа по 8 сентября, они не ослабевали. За три года по май 1944 г. немцы ежемесячно теряли на Восточном фронте в среднем 60 000 человек, и хотя противник нес значительно бόльшие потери, то была страшная статистика. Вот история одного из стольких тысяч немцев – лейтенанта Вальтера Рубарта, погибшего 26 октября в сражении за Минское шоссе под Москвой. За полтора года до того он, тогда еще в чине сержанта, первым пересек Маас. Червячок сомнения закрался в души его товарищей. «Возможно, это лишь “болтовня”, будто враг сокрушен и никогда не оправится, – писал Ханс-Юрген Хартманн. – Ничего не могу с собой поделать – я в полной растерянности. Неужели война действительно полностью закончится до зимы?»

Но самоуверенность Гитлера не поколебалась ни на йоту. Ленинград был окружен, Украина захвачена: обеспечив безопасность флангов, фюрер готов был возобновить натиск на Москву. В речи 2 октября он назвал Московскую кампанию «последней крупной и решающей битвой этого года», которая «сокрушит СССР». Гельмут фон Мольтке писал: «Если мы не добьемся успеха в этом месяце, мы никогда его не добьемся»51. Но зима была уже слишком близка. Продвижение давалось немцам дорогой ценой: русские выиграли время и успели укрепить свои позиции под Москвой. 29 июля Жуков, самый талантливый из военачальников Сталина, лишился должности главы генерального штаба за то, что настаивал на эвакуации Киева. Затем Жуков был назначен командующим Резервным фронтом, на этом посту быстро показал себя человеком незаменимым, и ему была поручена организация обороны Ленинграда. Теперь Жуков был вызван в Москву и принимал меры для спасения столицы.

Шесть немецких армий – 1,9 млн солдат, 14 000 орудий, тысяча танков, 1390 самолетов – принимали участие в гитлеровской операции Typhoon, «решительном» сражении под Москвой. Вновь германские войска рванулись вперед, и вновь русские понесли тяжелые потери: восемь советских армий отступали, отчаянно обороняясь, многие подразделения были разбиты, еще большее их число оказалось отрезано от основных сил. Майор Иван Шабалин, политрук, пытавшийся вывести множество отбившихся от своих частей солдат из окружения, записывал в дневнике 13 октября, за несколько дней до своей гибели: «Мокро, холодно, мы продвигаемся ужасно медленно – весь транспорт увяз на грязных дорогах… Более 50 машин пришлось оставить на дороге, которая больше похожа на болото, примерно столько же застряло на соседнем поле. В 06:00 немцы открыли огонь – непрерывный обстрел из пушек, мортир и тяжелых пулеметов продолжался весь день… Не помню, когда я в последний раз нормально спал»52. 15 октября немецкий стрелок-танкист Карл Фукс торжествовал: «Отныне русское сопротивление будет незначительным. Все, что от нас требуется, – катить вперед… Нашим долгом было сражаться и освободить мир от коммунистической заразы. Однажды, спустя много лет, мир поблагодарит немцев и нашего возлюбленного фюрера за победу здесь, в России»53.

Но грязь, на которую жаловался Иван Шабалин, оказалась врагом скорее немцев, которые хотели побыстрее продвинуться вперед, чем русских, которые должны были удерживать свои позиции. Осенние дожди для России – обычное явление, но, когда этот сезон начался 8 октября 1941 г., командование победоносного вермахта было захвачено врасплох, что странно, ведь многие офицеры уже сражались в России в Первую мировую войну. И все же они не предусмотрели, как скажутся природные условия на мобильности армии в огромной стране, где было так мало дорог – всего 70 000 км асфальта, менее 90 000 км железнодорожных путей. И вдруг танковые колонны остановились, гусеницы танков беспомощно дергались, увязнув в болотах. Давала сбои немецкая система снабжения – погодные условия ухудшались с каждым днем, и все труднее было доставлять провиант и боеприпасы за сотни километров.

А к Москве перебрасывались подкрепления с Дальнего Востока: советский разведчик Рихард Зорге гарантировал Сталину, что японцы не предпримут нападение в Сибири. Дожди усилились, холодало. «Постоянно слякоть и снег, – жаловался немецкий капеллан Эрнст Тевес. – Наши люди страдают, не удается как следует накрыть машины, зимнее обмундирование еще не прибыло. Мы с огромным трудом продвигаемся по непроезжим дорогам»54. Солдат Генрих Хаапе слезно описывал трудности с перемещением обоза: «Мы тащили их и подталкивали, лошади напрягались, потели – порой нам от полного изнурения требовался отдых минут на десять, а потом мы вновь принимались за дело, проваливаясь до колен в черную грязь, лишь бы заставить колеса вращаться».

Едва ли не каждому человеку, участвовавшему в те дни в сражениях на той или другой стороне, выпадали на долю невероятные испытания. Николай Редькин, двадцатипятилетний пехотинец, 23 октября 1941 г. писал жене: «Здравствуй, Зоя! Я, надо сказать, в последнем бою был на волосок от смерти. Один шанс из ста оставался, чтобы спастись. Представь себе группу бойцов, окруженную со всех сторон танками врага, причем прижатую к берегам реки шириной метров 70. Выход оставался один – броситься в реку или погибнуть. Я выбрал первое и бросился в реку, переплыл ее. Но дотемна из реки выбраться не было возможности, берег сильно обстреливался врагом. Когда стемнело и ушли немецкие танки, меня подобрали колхозники. Отогрели, привели в себя. В течение десяти дней выбирался из тыла врага. А сейчас я опять в своей части и готов к бою. Сейчас немного отдохнем, и опять в бой. Черт нас возьми, если мы немца не заставим так же купаться. Если нам пришлось купаться в воде, то врага заставим купаться в снегу и сидеть заставим не три часа, а загоним насмерть»55. Мечта Редькина в конце концов сбылась, но он до этого не дожил: два с половиной года спустя он погиб под Смоленском.

Немцы оказались в полной зависимости от погоды. Армейский хирург Эрнст Эммерих писал: «Задние колеса одной из повозок в этой растянувшейся на полтора километра колонне проваливаются в глубокую воронку от снаряда, скрытую лужей. Колесо ломается. Оглобля вздымается к небу. Лошади, на которых давит оглобля, пятятся и лягаются. Рвутся постромки. Идущая следом повозка пытается обойти застрявшую слева, но не может пройти по глубокой колее. Ее правое заднее колесо цепляется за левое заднее колесо той телеги. Лошади поднимаются на дыбы и бешено бьют копытами. Ни вперед, ни назад. Порожний грузовик, доставивший на переднюю линию боеприпасы, пытается на обратном пути объехать это месиво, съезжает в канаву и наглухо застревает. Неконтролируемая ярость охватывает всех, все орут друг на друга. Потные, грязные, ругающиеся мужчины набросились на потных, дрожащих, обляпанных грязью лошадей, которые и так уже исходили пеной… И эта сцена повторяется по сто раз на дню»56.

30 октября командир танковой армии генерал-полковник Эрих Хёпнер в отчаянии писал: «Дороги превратились в болота. Все остановилось. Танки не продвигаются. Нам не доставляется топливо, из-за бесконечных дождей и тумана невозможны и поставки по воздуху. – И добавляет: – Господи, пошли нам две недели мороза. Тогда мы окружим Москву!»57 Вскоре его молитва исполнилась – только мороз длился дольше, чем две недели. И низкая температура, и сильные снегопады ничуть не помогли вермахту, зато сыграли на руку его врагам. Замерзали масло в немецких моторах и смазка в оружии, вскоре замерзли и солдаты. Русские оказались гораздо лучше подготовлены к таким условиям.

Вторая неделя октября 1941 г. стала, как потом сделалось ясно, переломной. Жуков был вызван в Кремль. Он застал Сталина, больного гриппом, перед военной картой, раздраженного отсутствием надежной информации. Жуков помчался к оборонительной линии Можайска и там, к своему ужасу, обнаружил огромные прорехи, в которые свободно могли пройти немцы. «По сути дела, – заявил он впоследствии, – все подступы к Москве были открыты. Наши войска были бессильны остановить врага»58.

Жуков позвонил Сталину и отчитался ему. Он откровенно признал, что, если немцы вложат в удар всю силу, столица обречена. Многие члены правительства, а также дипломатические миссии, эвакуировались из Москвы в Куйбышев на Волге, в 900 км к востоку от столицы. В тюрьмах с лихорадочной поспешностью расстреливали «опасные элементы». 3 октября в числе 157 приговоренных расстреляли и нескольких женщин, в том числе Ольгу Каменеву – сестру Троцкого и вдову погибшего в чистках Льва Каменева; майора авиации Марию Нестеренко, 31 года; сорокалетнюю Александру Фибих-Савченко вместе с мужем, генерал-майором артиллерии. Был подготовлен план уничтожения основных заводов и инфраструктуры Москвы. Четверть миллиона человек, в основном женщины, были мобилизованы рыть противотанковые рвы на подступах к Москве. Паника проявилась в массовых грабежах магазинов. Берия улучил подходящий момент и отправился инспектировать систему госбезопасности на Кавказе. И сам диктатор собирался покинуть столицу.

Но вечером 18 октября планы Сталина внезапно переменились. Он остался в Москве, переселившись временно в штаб воздушной обороны на улице Кирова, и объявил в Москве военное положение. Порядок был восстановлен с помощью комендантского часа и обычных жестоких мер. 7 ноября – великолепный пропагандистский прием – отряды, направлявшиеся на фронт, прошли в традиционном параде по Красной площади в честь годовщины Революции. В ту же ночь впервые начался снегопад. Погода сорвала оперативные планы немцев: они не смогли подвезти подкрепления для решительного прорыва и остались стоять перед городом, страдая от все более тяжелых лишений. Гальдер и Бок настаивали на дальнейшем продвижении. Продвинуться действительно удалось: передовые танковые части добрались до конечных остановок трамваев и троллейбусов на окраине Москвы, авиация и артиллерия бомбили город.

Многих соотечественников глубоко тронул призыв Сталина к отчаянным мерам в отчаянных ситуациях. Рабочий московского завода пластмассовых изделий сказал: «Вождь не замалчивает тот факт, что нашим войскам пришлось отступить. Он не скрывает трудностей, которые еще предстоят народу. После такой речи я готов работать еще усерднее. Она мобилизовала меня на великие дела»59. Но не было недостатка и в скептиках. Не стоит преувеличивать сплоченность и уверенность советского общества зимой 1941 г. Московский инженер говорил: «Все эти разговоры о мобилизации народа и организации гражданской обороны лишь показывают, что ситуация на фронте безнадежна. Ясно, что немцы скоро займут Москву и советская власть не продержится». Сходные чувства испытывали и некоторые англичане в 1940 г. На юге, в Курской области, женщина заявила: «Можете меня расстрелять, но окопы рыть я не стану. Окопы нужны коммунистам и жидам. Вот пусть сами и роют. Ваша власть подошла к концу, и мы на вас больше работать не будем»60.

Но вопреки этим оппозиционерам патриоты и бойцы удержали линию фронта и дали отпор захватчикам. К концу ноября немецкое наступление выдохлось. «Фюрер взял командование на себя, – писал Курт Груманн, – но наши войска еле двигались, словно обреченные. Солдаты пытались рыть промерзшую землю, но сильнейший удар пробивает ее не более чем на ноготь. Наши силы убывают с каждым днем»61. Генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер заявил: «Людские и материальные ресурсы исчерпаны». Ситуация с топливом у немцев оказалась настолько критической, что пришлось поставить на якорь практически весь флот. Система снабжения армии не поспевала обеспечивать передовые отряды, оторвавшиеся на 500 км от баз в Смоленске. Среди немецких офицеров ходила мрачная шутка: «Благодаря огромным успехам Восточная кампания растянулась еще на месяц»62.

В Берлине 28 ноября конференция промышленников под руководством рейхсминистра вооружения Фрица Тодта пришла к неутешительным выводам: войну с Россией продолжать невозможно. Быстрой победы Германия не достигла, а для затяжной борьбы не располагает ресурсами. На следующий день Тодт и Вальтер Роланд, отвечавший за производство танков, встретились с Гитлером. Роланд пытался объяснить: как только в войну вмешаются Соединенные Штаты, Германии нечего будет противопоставить промышленной мощи союзников. Тодт, хотя и пламенно преданный нацист, подтвердил: «Эту войну военными средствами выиграть невозможно». Гитлер спросил: «Так как же мне привести ее к концу?» Тодт предложил поискать политические решения, но Гитлер отверг его аргументы. Он волевым усилием уверил себя в том, что со вступлением в войну Японии весы вновь склонятся в пользу оси. Однако ноябрьские записи в дневнике главы генерального штаба армии Франца Гальдера содержат и другие реплики Гитлера, не выражающие абсолютной убежденности в тотальной победе. До конца войны люди, отвечавшие за экономику и промышленность Германии, выполняли свои обязанности, вполне сознавая, что стратегический успех уже недостижим. В декабре 1941 г. Гитлеру представили доклад «Ресурсы, необходимые для победы». По мнению авторов, рейху требовалось $150 млрд, чтобы в ближайшие два года произвести достаточное количество оружия, но эта сумма превышала траты Германии за всю войну. И тут ничем не могла помочь доблесть вермахта: у страны не имелось достаточных средств для победы. Оставалась лишь надежда вынудить противников к переговорам – вместе или по отдельности.

Пройдет еще немало месяцев, прежде чем союзники заметят, что прилив сменился отливом. В 1942 г. страны оси еще ждут блестящие успехи. Но кое-кто из высших чинов Третьего рейха уже в декабре 1941 г. видел, что надежда на победу иссякла, потому что Россию не удалось одолеть с ходу. Некоторые еще надеялись, что Германии удастся заключить выгодный мир, но и эти приближенные Гитлера, а возможно, и сам фюрер в темных глубинах своей души догадывались, что решительный момент упущен. Генерал Альфред Йодль, самый близкий и верный военный советник фюрера, в 1945 г. признавался, что его господин уже в декабре 1941 г. понимал: «победа более недостижима». Но это отнюдь не означает, что Гитлер смирился с поражением: нет, теперь он планировал затяжную войну, за время которой проявится коренная несовместимость советской диктатуры и западных демократий. Гитлер верил, что сумеет добиться достаточных военных успехов, чтобы склонить противников к переговорам, и за эту надежду он цеплялся вплоть до апреля 1945 г. Поскольку западные страны и русские взаимно глубоко и упорно подозревали друг друга в готовности к сепаратному миру, надежды Гитлера были не столь беспочвенны, как может показаться задним числом. Лишь ход истории доказал, что эту битву всем суждено было довести до конца, а разрыв между Западом и СССР, на который уповал Гитлер, хотя в итоге и произойдет, но уже после того, как Третий рейх рухнет.

7. Москва спасена, Ленинград вымирает

Те, кому суждено было дожить до второй половины 1942 г., увидели поворотный момент в войне, когда продвижение японцев в регионе Тихого океана было остановлено, а немцы увязли под Сталинградом и в Северной Африке. Но прежде союзников ожидали долгие месяцы бед и разочарований, и даже вмешательство Соединенных Штатов не положило этому конец. Константин Рокоссовский, самый блестящий и грозный из полководцев Сталина, командовал 16-й армией под Москвой. В середине ноября он сказал военному корреспонденту: «Уверен, скоро немцы начнут выдыхаться. И придет время – мы будем в Берлине»1. Его слова оказались пророческими, но в тот момент мало кто в мире понимал, в какую ловушку загнал себя вермахт. Среди ближайших советников Гитлера были, однако, люди, уже говорившие о том, что с притязаниями Германии на мировое господство покончено.

Немцы продолжали рваться вперед и к северу, и к югу от Москвы, но инерция движения исчерпалась. 17 ноября дивизия вермахта дрогнула и бежала, столкнувшись с новыми советскими танками Т-34. У русских появились на поле боя свежие подкрепления, у немцев же истощались запасы оружия и топлива, человеческие ресурсы и вера в победу. Молодой офицер СС писал: «Шаг за шагом мы приближаемся к нашей цели – Москве. Ледяной холод. Чтобы запустить двигатель, сперва нужно его прогреть, разложив под ним костер. Замерзает и топливо, машинное масло загустело, а антифриза у нас нет. Постоянное пребывание на морозе отнимает последние силы у изнуренных солдат. Автоматическое оружие зачастую отказывает, потому что затвор не двигается»2. Стоило сплюнуть, слюна замерзала, не долетев до земли. В одном только полку насчитывалось 315 случаев обморожения. 3 декабря Хёпнер, командующий Четвертой танковой группой, докладывал: «Боевые силы группы исчерпаны. Причины: физическое и моральное истощение, потеря большого числа командиров, отсутствие зимнего обмундирования. Верховному командованию следует решить вопрос об отступлении».

Вновь и вновь немцы бросались на позиции русских, вновь и вновь их отбрасывали. Георгий Осадчинский видел, как группа немецких танков в сопровождении пехоты остановилась перед железнодорожной переправой и не смогла одолеть ее под артиллерийским обстрелом. Один танк вспыхивал за другим, уцелевшие поспешили отступить. На глазах у Георгия немецкий солдат беспомощно барахтался в снегу, другие неуклюже ковыляли к своим. «Чувство облегчения и счастья охватило всех наших», – писал Осадчинский3. Немцы уже не казались страшными, их можно было побить. Советские стратеги все еще действовали с убийственной неуклюжестью, по личному требованию Сталина посылая солдат в лобовую атаку. Одна из таких атак – на фланг немецкой 9-й армии – закончилась гибелью двух тысяч всадников и коней из кавалерийской дивизии. Стратегическое руководство никуда не годилось. Рокоссовский негодовал на требование Жукова беспрекословно следовать навязанной Кремлем доктрине «ни шагу назад». Рано выпавший снег не скрыл бы всей пролитой русскими крови.

И все же немецкое командование продолжало обольщаться насчет своего противника. Донесение армейской разведки от 4 декабря заканчивалось выводом: «В настоящий момент стоящий перед группой армий «Центр» противник не способен к контратаке, если не получит существенные подкрепления». От внимания разведки ускользнули девять новых армий, подошедших на помощь Жукову: 27 дивизий и дополнительные конные отряды, которые могли пройти по снегу там, где застревали машины. Враг все еще стоял в 40 км от Кремля, передовые отряды подошли к окраине столице ближе чем на 15 км. Но армия вторжения потеряла с начала операции Typhoon 200 000 человек, а цели так и не достигла.

5 декабря русские перешли в наступление, в то время как немцы буквально примерзли к месту. Ставка дождалась подкрепления от генерала Мороза. Температура упала до –30º, и немецкие смазочные материалы затвердели, в то время как у русских оружие и танки оставались боеспособными. Стартер Т-34 работал на сжатом воздухе, поэтому мороз ему был не страшен. Пехотинец Альбрехт Линзен в ужасе описывал, как его батальон драпал от русских: «Из метели выбежали солдаты, рассеялись во все стороны, словно перепуганное стадо. Одинокий офицер стоял среди этой обезумевшей массы, махал руками, порывался вытащить пистолет, а потом предоставил им удирать. Наш взводный даже не пытался остановить людей. Я остановился, гадая, что делать дальше, справа от меня раздался взрыв, я почувствовал острую боль в правом бедре и подумал: “Тут я и умру, в 21 год, в снегах под Москвой!”»4

Русские уничтожили слишком далеко выступившие клинья немцев к северу и к югу от Москвы и двинулись на запад. Немыслимое сделалось реальностью: непобедимый вермахт отступал. «Каждый раз, покидая деревню, мы ее поджигаем, – писал лейтенант Густав Шродек. – Это примитивная мера обороны, и русские ненавидят нас за это. Но такова суровая логика войны: лишить преследующего нас противника убежища в страшный мороз»5. Лейтенант Курт Груманн писал с полевого перевязочного пункта: «Сегодня доставили восемьдесят человек, у половины обморожения второй или третьей степени. Распухшие ноги в волдырях, с виду уже не члены человеческого тела, а бесформенная масса. У некоторых началась гангрена. Ради чего все это?»6 Многие танки и машины пришлось бросить, они вмерзли в снег и лед. «Призрак Великой армии Наполеона нависает над нами, словно злой дух», – писал артиллерист Йозеф Дек.

Десять дней вермахт катился назад по заснеженной равнине, оставляя за собой трупы и почерневшие остовы брошенных машин. Большинство немецких командующих предпочли бы отступить еще дальше, но Гитлер с упорством, достойным Сталина, призывал к «фанатическому сопротивлению». Преданный нацист генерал Вальтер Модель сделался героем, удержав линию фронта. Сталин, вопреки настойчивым советам Жукова, требовал развивать успех. 5 января он распорядился провести контрнаступление по всему фронту. И тут он вновь поступил как Гитлер: пренебрег возможностью сосредоточить все силы против слабого места в обороне немцев и тем самым лишил себя шанса на великую победу. Рокоссовский впоследствии составил скорбный список сделанных ошибок и упущенных шансов. Немцы продолжали яростно обороняться, уничтожая десятки тысяч русских. Советские резервы вскоре исчерпались, и наступление захлебнулось. Модель даже вернул себе часть утраченных позиций, а Жуков обманулся в надежде окружить группу армий «Центр». И все же решающее событие произошло: немцев подвинули – где на 100 км, где и на 250. Москвы они так и не увидели.

Пока решалась судьба советской столицы, к западу от нее совершалась драма не меньших масштабов и причинившая больше несчастий, если несчастья возможно считать или взвешивать. Осенью 1941 г. войска оси двигались друг другу навстречу с северо-запада и юга и сомкнулись под былой столицей России – Ленинградом. Операция Barbarossa предоставила финнам шанс отомстить за поражение 1940 г., и в июне 1941 г. финская армия, перевооруженная за счет Гитлера, присоединилась к нападению на СССР. Немецкие войска продвигались из северной Норвегии и остановились в 50 км от Мурманска. Финны не выразили желания заходить намного дальше своих границ 1939 г., но 15 сентября немцы с их помощью завершили окружение Ленинграда. Блокада прежней царской столицы Санкт-Петербурга, украшенного барочными дворцами и набережными вдоль реки, длилась более двух лет и превратилась в горестный эпос. Немного эпизодов даже той войны сравнится с этим по человеческим потерям и страданиям – здесь погибло больше людей, чем Великобритания и США вместе взятые потеряли во всех битвах.

Советское командование готовилось к обороне города. Десятки тысяч ленинградцев рыли окопы под огнем вражеской артиллерии – «методичным и точным»7, по словам одного ветерана. «Наши солдаты выскакивали из окопов, хватали подростков и женщин, тащили их прочь с дороги, подальше от линии огня. Упала зажигательная бомба. Стадо скота, испугавшись при виде загоревшегося битума, обратилось в бегство, вздымая пыль. В панике животные помчались прямо на минное поле». Детей начали эвакуировать из города, но было слишком поздно: они оказались на пути наступавших немцев, и более 2000 погибло при налете люфтваффе на поезд с беженцами под Лычково.

Авторитет генерала Ворошилова, убеленного сединами старого большевика, которому была поручена оборона Ленинграда, держался исключительно на его лояльности Сталину. Он презирал профессиональных военных и ничего не смыслил в стратегии. Москва снарядила большой обоз с провиантом в помощь осажденному городу, но Ворошилов счел, что признать нужду в такого рода припасах – значит проявить слабость, и перенаправил обоз в другое место, а сам затевал одно за другим сражения, не приводившие ни к чему, кроме бесконечных жертв. Лейтенант Юшкевич в отчаянии писал (это последняя запись в его дневнике перед гибелью): «Наши солдаты вооружены только старыми винтовками, автоматов почти нет. Нет и гранат. Нет врачей! Это не армейское подразделение – мы всего-навсего пушечное мясо»8. Юшкевич описывает, как на его солдат «охотятся, словно на хищных животных… Все время выстрелы, повсюду танки».

8 сентября завершилось окружение Ленинграда, и с этого дня начинается собственно блокада. На следующий день Сталин отрядил Жукова на помощь Ворошилову. Внезапное прибытие Жукова на легком самолете обернулось фарсом: охрана у дверей штаба фронта, расположившегося возле Смольного института, задержала его из-за отсутствия пропуска. «На то и армия», – говорил Жуков, вспоминая этот эпизод впоследствии, но в тот момент он едва ли был столь благодушно настроен. Ворошилова переправили на самолете в Москву, и там он осмелился закатить истерику лично товарищу Сталину: «Ты сам во всем виноват! Ты уничтожил старую гвардию, ты расстрелял лучших генералов». Сталин пытался возражать, и старый революционер схватил поднос с жареным поросенком и шваркнул его об стол[10]. Ему повезло – он уцелел.

Жуков реорганизовал оборону Ленинграда, отменив приказ Ворошилова о выводе остатков Балтийского флота из гавани: в ближайшие годы орудия этих кораблей оказывали существенную поддержку сухопутным силам. Жуков также предпринял несколько контратак, самая мощная из которых состоялась 17 января, обошлась во много тысяч жизней и захлебнулась под артиллерийским огнем. Моряк Николай Вавин описал попытку подвести подкрепления к крепости на острове Орешек посреди Ладожского озера: «У наших парней не было ни единого шанса. Немцы сразу же обнаружили нас с воздуха, и началась бойня. Вражеские самолеты сначала сбрасывали бомбы, а затем расстреливали нас из пулеметов. Из двухсот человек в моей десантной группе до берега добралось только четырнадцать»10. Все возражения офицеров, доказывавших бесполезность такого рода попыток, в особенности атак Невского плацдарма на восточном берегу Невы, Жуков отметал: «Я приказываю атаковать!» Жертвы множились, медицинская помощь раненым практически не оказывалось. За спиной идущих в бой солдат Жуков разместил заградотряды и велел расстреливать тех, кто обратится в бегство. Эта практика быстро прижилась в Красной армии. Из немецких громкоговорителей на обреченных сыпались насмешки: давайте, спешите снова на расстрел, мы вас тут на берегах Невы и похороним. И очередной град пуль обрушивался на русских солдат, которые не в силах были продвинуться ни на шаг.

На протяжении ряда недель советская сторона никак не могла понять, что немцы не собираются ни предпринимать широкомасштабное нападение на Ленинград, ни добиваться капитуляции города. Жуков заметно укрепил свою репутацию в глазах Сталина в качестве спасителя осажденного города, но город-то и не подвергался угрозе захвата. Немецкие штабные в Берлине обсуждали даже фантастическую идею: в качестве жеста великодушия предложить Штатам забрать все 2,5 млн жителей града Петрова к себе. Но Гитлер предпочел уморить их голодом. Профессор Эрнст Цигельмайер из Мюнхенского института питания, один из немалого числа ученых, дьявольски добросовестно консультировавших нацистов, дал практический совет. По его мнению, в решительном сражении необходимости не предвиделось: Советы не смогут обеспечить осажденным более 250 г хлеба в день, а этого слишком мало для длительного поддержания жизни. «Нет смысла жертвовать нашими солдатами. Ленинградцы все равно вымрут. Главное – не пропускать ни единой души через линию фронта. Чем больше их останется в городе, тем скорее они вымрут, и тогда мы войдем в город, не заплатив за это жизнью ни единого немецкого солдата»11.

Гитлер объявил: Петербург – «ядовитое гнездо, откуда издавна разливается по Балтике азиатская зараза» – исчезнет с лица земли. «Город отрезан. Нам остается лишь обстреливать и бомбардировать его, уничтожить источники воды и электричества и лишить населения всего, что необходимо для выживания». Первый массированный воздушный налет уничтожил стоявшие у воды Бадаевские склады, где находились основные резервы провианта. Пожар бушевал несколько дней, по улице текли реки расплавленного сахара. Вскоре горожане догадались, какая участь их ждет. Ленинградка Елена Скрябина писала в дневнике: «Близится величайший ужас. Все одержимы одной мыслью: раздобыть что-нибудь съестное, чтобы не умереть с голоду. Вернулись первобытные времена. Жизнь сводится к одному: охоте за пищей»12.

Корреспондент «Правды» Лазарь Бронтман описывал в дневнике, как ленинградцы «варят суп из травы, пекут хлеб из нее. Вещь уже почти стандартная – на рынке лепешки из травы имеют стандартную цену»13. Одна спичка стоила рубль, и многие люди научились зажигать бумагу для растопки солнечными лучами с помощью увеличительного стекла. Приятель Бронтмана оказался, вероятно, единственным в Ленинграде человеком, сумевшим сберечь своего пса. Основным видом транспорта сделались велосипеды. Поскольку воду теперь брали из колонок, женщины там же, на улице, стирали белье, а мимо проезжала военная техника. Каждый клочок свободной земли засеивали рассадой, ставили табличку с именем владельца. Катастрофически не хватало топлива: блокада сомкнулась прежде, чем жители успели совершить традиционный осенний выход в лес за дровами.

Немецкие танки отправились на юг для участия в других сражениях. Осаждавшие, отнюдь не столь многочисленные, как защитники города, укрылись на зиму в бункерах, огородились пулеметными установками. На противника и на решавшихся бежать горожан обрушивался испепеляющий огонь артиллерии и пулеметов. Капитан Василий Хорошавин, тридцатишестилетний командир батареи, 25 октября писал жене: «Получил от вас письмо и открытку. Как рад этому, не опишешь. Вот уже шестые сутки сижу в подвале каменной кузницы, куда можно только заползти. Сидишь, работаешь, руководишь огнем, а возле тебя рвутся мины, снаряды, земля постоянно содрогается. Нет возможности выйти за водой. Горячий чай для нас пребольшое удовольствие. Вчера между мной и разведчиком разорвалась мина. Шинель завернуло, на ней несколько дырок, а меня не задело, только противогазом стукнуло по голове…»14 Три месяца спустя судьба не пощадила Хорошавина, и очередной снаряд убил его.

«Все солдаты на фронте выглядят как призраки, истощенные голодом и холодом, – писал один из этих солдат Степан Кузнецов. – Они в лохмотьях, грязные и очень, очень голодные»15. С этого момента Ленинградская битва превращается в сражение мирных жителей города за жизнь – и многие это сражение проиграли. Немецкая артиллерия обстреливала город ежедневно, выбирая часы, когда наиболее вероятно появление людей на улицах, – с 08:00 до 09:00, с 11:00 до 12:00, с 17:00 до 18:00, с 20:00 до 21:00. Дневной паек хлеба упал ниже того минимума, который профессор Цигельмайер считал необходимым для выживания. Чтобы обеспечить этот рацион, требовалось ежедневно доставлять через Ладожское озеро в город 100 тонн провианта, а с этой задачей не всегда удавалось справиться: например, 30 ноября в город попала только 61 тонна продуктов. Хлеб пекли из отсыревшего зерна, спасенного с затонувшего в гавани корабля, пекли из жмыха, из целлюлозы, пыли, вытряхнутой из мешков и сметенной на полу, из конских каштанов. В октябре и ноябре положение с каждым днем ухудшалось. Немецкие самолеты и пушки бомбили улицы, школы, официальные здания, больницы. Жители голодали, они варили обои, пытаясь извлечь из них крахмал, варили и жевали кожу. Распространялась цинга, для борьбы с ней из хвои изготовлялся экстракт, содержащий витамин С. Деньги утратили смысл, теперь воровали хлебные карточки. С городских площадей исчезли голуби: их ловили и ели, ели ворон и чаек, крыс и домашних животных. Старый профессор академии искусств Ян Шабловский вызвал к себе лучшую ученицу, восемнадцатилетнюю Елену Мартиллу. «Лена, – сказал он ей, – тут дела плохи. Я не надеюсь остаться в живых. Но кто-то должен запечатлеть происходящее. Ты портретист, так рисуй же портреты ленинградцев в блокаду, честные картины, покажи, как они страдали в этом безнадежном положении. Нужно сохранить это для потомства. Будущие поколения должны быть предупреждены об ужасах войны»16.

И Елена Мартилла бродила по улицам, торопливо (подгоняли холод и голод) набрасывая карандашом лица – вытянутые, со впалыми щеками, изнуренные, изуродованные такими лишениями, которые ни одна европейская страна не переносила в ХХ в. в подобном объеме. Елена заметила, что многие взрослые в этой ситуации закрываются, становятся безучастными, уходят в себя, движутся, словно лунатики. А дети, наоборот, были неестественно возбуждены: маленький мальчик развлекал своих перепуганных спутников в бомбоубежище, весело и задорно комментируя действия немецких бомбардировщиков. Елена писала: «Этот мальчик будто состарился за пятьдесят дней на столько же лет; его лицо казалось таким дряхлым, и я видела, что это неестественно быстрое одряхление лишило его детской невинности. Ужасно было наблюдать, как природная детская любознательность подчиняется чудовищным механизмам войны. Я внимательнее всмотрелась в его лицо и увидела пугающий опыт. Это меня потрясло: маленький мальчик казался мудрым, все повидавшим стариком. Посреди нашей агонии рождалось – на краткий миг – нечто незаурядное»17.

Ленинградцы, оставшись без света, тепла и работы, пытались как-то перезимовать среди снега и руин. Их жизнь, все физиологические процессы замедлились и звучали как музыка на старой, заезженной пластинке. В доме Светланы Магаевой старуха по имени Камилла быстро угасала, хотя соседи топили мебелью ее буржуйку, стараясь поддержать уходящую жизнь. Однажды утром старуха внезапно поднялась с постели и принялась лихорадочно обыскивать все шкафы и каждую щель в поисках пищи. Ничего не найдя, она стала вынимать из буфета тарелки и блюдца и швырять их об пол. Затем она опустилась на четвереньки и осмотрела осколки – не прилипла ли где крошка хлеба. Вскоре Камилла умерла18.

В декабре наступили тридцатиградусные морозы. Тысячи и десятки тысяч ленинградцев умирали от голода. Хлебный паек сократился до 125 г. Кто-то все еще продолжал по инерции работать. Пятидесятилетний энтомолог Аксель Рейхардт писал свой главный труд «Фауна Советского Союза» вплоть до того дня, когда его нашли мертвым на матрасе в рабочем кабинете. Саша Абрамов, актер Театра музыкальной комедии, умер в антракте в костюме одного из мушкетеров Дюма. Его коллеги от слабости с трудом передвигались по сцене. Елена Скрябина писала: «Люди так ослабли от голода, что сделались равнодушны к смерти, они умирают, словно проваливаясь в сон. Те полуживые, кто еще не умер, не замечают покойников»19.

Застывшие трупы валялись на улицах, дожидаясь, пока их отвезут на санках и сбросят в воронку от снаряда. Немецкая разведка, с извращенным любопытством следившая за агонией обреченного города, подсчитывала: за три месяца умерло не менее 200 000 человек.

Однако имелась в городе и элита, которую эти страдания не затронули. Жукова отозвали в Москву, когда стало ясно, что битва не состоится, а Ленинград остался в руках партийных бюрократов, которые продолжали отменно питаться и во время блокады.

Поразительная черта этой русской войны: привилегии и коррупция сохранялись даже тогда, когда вокруг миллионы сограждан умирали. Часть функционеров эвакуировали самолетами, вывезли по воздуху и самого знаменитого ленинградца, композитора Дмитрия Шостаковича. Уже в эвакуации он завершил Седьмую симфонию, посвященную страданиям и стойкости ленинградцев. Остававшиеся в Ленинграде советские чиновники не нуждались ни в хлебе, ни в сахаре и ежедневно получали котлеты и другую готовую пищу в столовой Смольного института, совмещенной с закрытым обогреваемым кинозалом. О бесстыдных злоупотреблениях партийцев ходили легенды. Анонимный агитатор, именовавший себя Мятежник, разбрасывал на улицах листовки: «Граждане! Долой власть, которая нас заставляет умирать с голода!»; «Нас обворовывают подлецы, заставляя умирать с голода»; «Граждане, идите в райкомы, требуйте хлеба. Долой вождей». НКВД усердно разыскивал «бунтовщика» и в декабре 1942 г. выбил признание у пятидесятилетнего рабочего Сергея Лужкова, и тот был приговорен к расстрелу[11].

Под конец 1941 г. озеро Ладога замерзло, и у города появилась более устойчивая связь с внешним миром: усилиями 30 000 гражданских было выстроено шестиполосное ледяное шоссе. Вскоре 4000 грузовиков устремились по этой Дороге жизни, но опять же из 700 тонн провианта в день лишь малая доля попадала в руки рядовых граждан. По распоряжению Сталина вновь была предпринята попытка прорвать немецкое оцепление – и вновь неудача и огромные людские потери. Николай Никулин, в ту пору радиооператор на располагавшемся к востоку от города Волховском фронте, писал: «Только теперь я узнал, что такое война… В одну сравнительно тихую ночь я сидел в заснеженной яме, не в силах заснуть от холода. Чесал завшивевшие бока и плакал от тоски и слабости… Под утро стал рыскать по пустым немецким землянкам, нашел мерзлую, как камень, картошку, развел костер, сварил в каске варево и, набив брюхо, почувствовал уверенность в себе. С этих пор началось мое перерождение. Появились защитные реакции, появилась энергия… Я стал добывать жратву… Однажды миной убило проезжавшую мимо лошадь. Через двадцать минут от нее осталась лишь грива и внутренности, так как умельцы вроде меня моментально разрезали мясо на куски. Возница даже не успел прийти в себя, так и остался сидеть в санях с вожжами в руке»20. При попытке освободить Ленинград полегло 20 советских дивизий, а единственным успехом стал захват 9 декабря железнодорожного узла Тихвин к северо-востоку от Ленинграда, что позволило доставлять припасы до станции на окраине города.

Голод свирепствовал. 13 января, отстояв многочасовую очередь на снегу, Елена Кочина получила свой жалкий паек, и тут же стоявший за ней мужчина выхватил хлеб, сунул себе в рот и попытался проглотить. В слепой ярости женщина бросилась на человека, отнявшего еду у ее детей: «Он рухнул наземь. Я сверху. Лежа на спине, он пытался целиком запихнуть кусок себе в рот. Одной рукой я ухватила его за нос, свернула его набок. Другой я старалась вырвать у него изо рта хлеб. Мужчина сопротивлялся, но очень слабо. Наконец мне удалось отобрать все, что он не успел проглотить. Люди молча наблюдали за нашей борьбой»21.

У Лидии Охапкиной украли карточки. Это несчастье угрожало ее маленькой семье смертью, ведь только крошечный паек отделял жизнь от небытия. В ту ночь, впервые в жизни, женщина встала на колени и обратилась с молитвой к Богу, отмененному сталинским режимом: «Господи, смилуйся над моими невинными детьми!» На следующее утро в дверь постучали. Явился незнакомый Лидии солдат и доставил посылку от ее мужа, который сражался в нескольких сотнях километров от нее: килограмм манки, килограмм риса и две упаковки печенья. И это спасло Лидию и ее детей22. Другим ленинградцам повезло меньше. В первые десять дней января НКВД зарегистрировал 42 случая каннибализма: находили тела с отсеченными грудями и бедрами. Хуже того: ослабевших стали убивать не ради обесценившейся собственности, но чтобы съесть. 4 февраля, человек, заглянувший по делу в городской штаб, видел там с дюжину женщин, арестованных за людоедство. Ни одна из них не раскаивалась в своем преступлении. Одна изнуренная, отчаявшаяся женщина призналась: когда ее муж изнемог от голода и усталости, она отрубила ему ногу, чтобы питаться самой и кормить детей. Арестованные плакали, понимая, что их казнят23.

Февраль оказался еще тяжелее, чем предыдущие месяцы: ежедневно умирало 20 000 человек, ослабевшее население косила дизентерия. К колонкам с водой выстраивались очереди, повсюду вспыхивали пожары, и нечем было их гасить. Театр музыкальной комедии закрылся, в городе кончились гробы. Те, у кого еще оставались силы читать, взялись за «Войну и мир» – единственную книгу, хоть как-то передававшую их положение. Чтобы выжить, требовались не только твердая воля, но и жесткий режим: заставить себя мыться, есть с тарелок и даже продолжать ученые занятия. Рассматривалась возможность вывозить жителей на грузовиках, возвращавшихся порожняком по Ладожскому озеру. Скольких-то матерей с детьми таким путем вывезли, и многие погибли в дороге, но от полномасштабной эвакуации Сталин отказывался по соображениям престижа. Страдания Ленинграда следовало обратить в пример стойкости – стойкости, которую лишь тираны способны требовать от своих подданных. И, вероятно, лишь русские способны на такую стойкость.

Англичане и американцы все еще опасались, что 1942 г. станет годом окончательного поражения Советского Союза: потери и неудачи армии вторжения были пока не столь очевидны. Однако зимой 1941/42 г. два миллиона немецких солдат, использовавших вместо теплого белья газеты и солому под летние мундиры, оказались не в лучшем положении, чем их противник. Ханс-Юрген Хартман писал из Харькова: «Я часто пытался себе представить, каким будет это Рождество, и всегда выбрасывал из этой картины войну или по крайней мере сдвигал ее куда-то подальше. Я перебирал заветные слова: “Рождество, родина, радость, надежда”. Эти слова, искренние, сердечные, кажутся мне теперь такими странными, хотя и драгоценными. Они пробуждают в душе нечто вечное, прекрасное, но в условиях Восточного фронта в это уже с трудом верится. Какой жестокой сделалась эта война! Тотальная война против женщин, детей и стариков – вот в чем величайший ужас»24.

Франц Петерс зашел с несколькими товарищами в церковь в небольшом городке. Алтарь был выкорчеван еще при коммунистах, но немцы обступили отверстие на месте алтаря и запели рождественские гимны. «Никогда я не слышал, чтобы “Тихая ночь, святая ночь” пели с таким чувством. Многие из нас были тронуты до слез»25. Карл-Готфрид Вирком прочел товарищам вслух рождественскую открытку от матери из Германии. «Когда я закончил, все замерли в глубоком молчании. Вдали от этой страшной катастрофы, какую никто не мог себе вообразить, когда мы входили в Россию, все еще существовало нечто иное. Так, значит, у них там Рождество, люди обмениваются подарками, наряжают елку, идут к полуночной мессе?»26

В Берлине подобным сентиментальностям не предавались, да и выглядит это, пожалуй, гротескно: те же немецкие солдаты, что пели рождественские песни и оплакивали свою участь, творили в России систематические зверства. Фюрер, озлобленный неудачей под Москвой, сместил Вальтера фон Браухича и сам себя назначил главнокомандующим. Моделю он повторил людоедский приказ не уступать ни пяди земли. Генерал Хепнер, один из сторонников стратегического отступления, писал: «Тяжело для нервов бороться разом и с противником, и с собственным верховным командованием»27. Через несколько дней и Хепнер вслед за Рундштедтом и Гудерианом лишился своего поста на Восточном фронте как не проявивший железной хватки.

Модель, грубый «солдатский генерал» и преданнейший наци, энергично и успешно взялся за дело и переломил ситуацию. К середине января продвижение Красной армии остановилось, 21 января, к изумлению павших духом немецких офицеров, Модель осуществил контратаку на фланг противника к западу от Москвы. Подчиненные спрашивали, на какие резервы он рассчитывает. «На самого себя», – гордо ответил Модель, и этого в самом деле оказалось достаточно. Он импровизировал, носился из дивизии в дивизию под огнем, заставил сначала прекратить отступление, а потом и нанести ответный удар. Принимались все меры, чтобы сохранить боеспособность на морозе ниже 40°: устраивались отапливаемые убежища, где солдаты могли отогреться, – снаружи нельзя было оставаться более двух-трех часов подряд, – вокруг самолетов строились иглу, за ночь их прогревали, и воздушные войска вновь участвовали в сражении. На рубеже января – февраля части Моделя неоднократно наносили русским тяжелые поражения, прорываясь к Ржевскому выступу.

Тяжко страдали обе стороны. Военный корреспондент Василий Гроссман повстречал крестьянина, который нес в мешке промерзшие отрубленные ноги: собирался оттаять их у печи и снять сапоги. Фриц Лангканке из дивизии СС «Рейх» повествует о том, как окоченевший труп советского солдата прилип к колесам его бронемашины: «Я взял пилу, заполз под кузов и принялся отпиливать его руки. Наши лица оказались вплотную друг к другу, и вдруг его тело задергалась в такт ходу пилы. Я замер в ужасе. Я сам пилой вызвал это движение, но на миг мне показалось, будто мертвый укоризненно качает головой»28.

Вольф Дозе, надзиравший за работой русских военнопленных под Ленинградом, с мрачной отрешенностью описывает участь одного из них, который свалился, собирая хворост возле землянки: «Какое-то время он пролежал на снегу, на 20° мороза. Потом пришел в себя, приподнялся, но холод странно на него подействовал – он рывком перебросил себя в землянку с такой силой, что упал прямо на очаг и остался лежать, оглушенный, кожа у него загорелась. Его оттащили, уложили на землю. Голова его покоилась на собранном им хворосте, обгоревшая рука спаялась с одной из веток. Он тихо стонал. Кто-то попытался поднять несчастного на ноги. От этого резкого движения его кишки опорожнились, штаны вздулись и лопнули. Я увидел его тощий пах, растянутую залитую кровью кожу, экскременты, остатки одежды… Глаза его глядели в пустоту. Лицо приобрело странный сине-зеленый оттенок… Остается лишь надеяться, что пуля положит конец его мучениям»29.

По обе стороны люди привыкали к подобным зрелищам, поскольку более всего каждого волновало, как самому выжить. «Россия – жестокая страна и нуждается в жестоком обращении», – подытоживает Дозе. Красная армия пыталась вернуть себе инициативу, но эти попытки ни к чему не привели. Стальная воля и профессионализм вермахта отнюдь не были сломлены. Генерал Готхард Хейнрици полагал, что русские повторили первоначальную ошибку немцев: попытались наступать широким фронтом. Жуков был того же мнения. Какую бы тактику советские войска ни избрали в ту зиму, едва ли им хватило бы сил и умения сразу же нанести решительное поражение немцам, однако вмешательство Сталина, столь же бессмысленное, как и приказы Гитлера, лишило армию даже малого шанса. 29-я армия, отрезанная от основных сил к западу от Ржева, сражалась до последнего человека. Массовая капитуляция, как летом, больше не повторялась, в том числе и потому, что солдаты Жукова знали, какая участь ждет их в плену. По немецким подсчетам, в битве за Ржев погибло 26 000 советских солдат – столько же, сколько Великобритания потеряла за три года Северо-Африканской кампании. Свидетельства тому валялись повсюду. «Мы шли по следам резни, замерзшие трупы звенели, точно фарфоровые»30, – писал в изумлении немецкий офицер Макс Кунерт. Но русских не смущали потери, главное – линия фронта отодвинулась на 300 км от Москвы. С 22 июня 1941 г. по 31 января 1942 г. Германия потеряла около миллиона солдат – четверть всего состава, первоначально участвовавшего в операции Barbarossa. Остаток зимы армия вторжения провела, удерживая захваченную территорию и восстанавливая танковые подразделения.

Доктрина блицкрига сложилась и развивалась во время кампаний 1939-го и 1940 г., в Польше и Франции, но именно войну против России Гитлер объявил блицкригом и собирался молниеносно сокрушить эту страну. На долгий поход у немецкой армии и немецкой экономики попросту не хватало сил. Успех операции Barbarossa всецело зависел от того, удастся ли разбить войско Сталина к западу от линии Днепр – Двина. По мере того как сражения продвигались вглубь вражеской территории, становилось все труднее снабжать немецкую армию: железных дорог в России было мало, грузовиков у завоевателей имелось недостаточно, к тому же драгоценный бензин расходовался на доставку провизии и боеприпасов. Основные битвы Французской кампании разворачивались в нескольких часах езды от немецкой границы, а теперь вермахт на тысячи километров оторвался от основных баз.

Мало кто из немцев, переживших зимнюю кампанию 1941 г., сохранил веру в свое руководство, подорванную в те страшные месяцы. Русские солдаты шли в атаку на лыжах, в теплых зимних комбинезонах, а у немцев ничего подобного не имелось. Смазка в немецком оружии и в машинах замерзала, а у противника все оставалось на ходу. Стратегия сталинской армии во многом уступала немецкой: русские воевали числом и полагались на готовность своих солдат к самопожертвованию. Но советская артиллерия была очень сильна, и постоянно нарастала мощь воздушного флота. Только что появившаяся ракетная установка «Катюша» и Т-34, лучший танк той войны, напугали немцев и ободрили русских – правда, когда «Катюши» выстрелили в первый раз, с перепугу в бегство обратились солдаты с обеих сторон. Офицер вермахта Гельмут фон Харнак писал: «Тот факт, что мы не завершили кампанию и не захватили Москву, стал для нас тяжелейшим ударом. Разумеется, сказалась и погода, но главное – мы катастрофически недооценили противника. Русские проявили силу и выдержку, на которые мы не считали их способными. Мы даже не догадывались, что подобная стойкость возможна для человека»31.

Личное вмешательство Сталина в командование приводило в 1941 г. к катастрофам, порой, казалось, уже необратимым. Приказ не отступать привел к потере 3,35 млн солдат, попавших в тот год в немецкий плен. Однако народ проявил готовность сражаться и умирать – готовность, имевшую мало общего с идеологией, порожденную скорее крестьянским терпением, нутряной преданностью России-матушке и закрепленную репрессиями. Солдат Борис Баромыкин рассказал о казни сослуживца из среднеазиатской республики, обвиненного в том, что он без разрешения оставил позицию: «Бедняга стоял в паре метров от меня и спокойно жевал кусок хлеба. По-русски он знал всего несколько слов и совершенно не понимал, что происходит. Вдруг майор, возглавлявший военный трибунал, зачитал приказ: “Дезертирство с передовой линии, расстрел на месте” – и выстрелил ему в голову. Парень упал прямо передо мной. Это было ужасно. Что-то во мне умерло при виде этого»32.

Но, откровенно описывая хаос отступления – «точно перепуганное стадо», – Баромыкин добавляет: «Единственное, что удерживало нас вместе, – страх, что командиры расстреляют нас, если мы осмелимся бежать». Солдат, застреленный товарищами при попытке дезертировать, проклял их, умирая: «Они вас всех перебьют»33. Заметив политрука Николая Москвина, он и ему крикнул: «Тебя первым повесят, кровавый комиссар!» Москвин выхватил револьвер и прикончил умиравшего. В дневнике он записал: «Парни поняли: собаке собачья смерть». Для предотвращения дезертирства в Красной армии разработали новую тактику: высылали в сторону немецких позиций группу людей с поднятыми руками, и те, приблизившись, забрасывали противника гранатами. В результате немцы стали стрелять и в тех, кто в самом деле хотел сдаться34.

Беспощадность советского строя сыграла ему на руку в борьбе с Гитлером. Ни одна демократия не смогла бы выстроить ту жестко рациональную иерархию распределения ресурсов, которую установил Сталин: больше всего припасов на фронт, гражданским служащим и рабочим меньшие пайки, нахлебникам, в том числе старикам, – ниже физиологической нормы. Более 2 млн человек умерло за время войны от голода на территории, контролируемой советским же правительством. Военные успехи Советов в 1941–1942 гг. разительно отличались от никудышных действий западных союзников во Франции в 1940 г. Красной армии недоставало оружия, подготовки, тактики, командиров, но сам советский строй сплотил эту армию, и она отражала удары вермахта с решимостью, совершенно чуждой изнеженным гражданам демократических стран.

«Это не джентльменская война, – признавался в письме родным лейтенант вермахта фон Хейл. – Все чувства немеют. Человеческая жизнь не стоит ни гроша, дешевле лопат, которыми мы сгребаем снег с дороги. Вы там и представить себе не сумеете, до какого состояния мы дошли. Мы убиваем не людей, а врага, который для нас не человек, а в лучшем случае животное. И они точно так же обращаются с нами»35. Умиравшие с голоду военнопленные теряли человеческое обличие, и это способствовало тому, что немцы утратили даже инстинктивное сострадание к ним. Солдат вермахта писал: «Они ползали и стонали перед нами. Люди, в которых уже не осталось ничего человеческого»36.

На фоне немецкого изуверства жестокости собственного режима казались советскому народу уже не столь страшными. Вторжение объединило десятки миллионов людей, чуждых друг другу расово и религиозно, разобщенных идеологически, озлобленных чистками, голодом, несправедливостью и бестолковостью системы. Провозглашенная Сталиным Отечественная война сделалась реальностью и сплотила народ, подняла его дух, как никакое другое событие со времен революции 1917 г. Даже эсэсовцы невольно проникались уважением к тому, как в СССР умеют вдохновлять солдат. Если в Берлине еще питали какие-то иллюзии, то на поле боя каждый немецкий солдат уже осознал, на какую тяжелую, едва ли посильную задачу замахнулся его фюрер. Командир танка Вольфганг Пауль признавал: «Мы по глупости забрели в чуждые места, которые нам никогда толком не освоить. Здесь все холодно, враждебно, все против нас»37. Другой солдат писал домой: «Даже если мы возьмем Москву, едва ли это положит конец войне на Востоке. Русские готовы сражаться до последнего человека, до последнего метра своей обширной страны. Поразительные упрямство и решимость. Мы ведем войну на уничтожение, и остается лишь надеяться, что в конечном счете Германия победит»38.

Последнее письмо, полученное из России жившими в Гамбурге родными лейтенанта-артиллериста, датировано 21 января 1942 г.: «У 40 % наших людей мокнущая экзема и гнойники по всему телу, особенно на ногах. Дежурство длится по двое суток с двумя-тремя часами на сон, и то не подряд. Передовая линия настолько слаба, двадцать-тридцать человек на два километра фронта, что нас бы смели, если бы мы, артиллеристы, не сдерживали натиск вдесятеро сильнейшего нас врага»39. После очередной атаки русских солдатам пришлось на руках отнести лейтенанта в бункер: «Я пролежал 48 часов на снегу, в тридцатипятиградусный мороз, не чувствовал ни рук, ни ног и не мог стоять». Несколько дня спустя Монкебург погиб.

Генерал Готхард Хейнрици, вызванный в Берлин в феврале, поразился тому, с каким равнодушием Гитлер воспринимает рассказы свидетелей о страшной трагедии на Востоке. Фюрера интересовали только технические вопросы: например, система противотанковой обороны. Один лишь раз он заговорил о русской зиме, и то полушутя: «К счастью, ничто не длится вечно, и это утешительная мысль. Если сейчас люди там превращаются в глыбы льда, когда пригреет апрельское солнце, в эти пустынные места тоже возвратится жизнь». Немецкий солдат Вольфганг Хуфф писал 10 февраля под Синявино: «Наступили сумерки. Слышен треск артиллерийского огня и над лесом поднимается белый дым. Жестокая реальность войны: резкие выкрики команд, тащим снаряжение по снегу. И вдруг странный вопрос: “Ты видел закат?” И я подумал: “Как посмели мы нарушить мир и покой этой страны?”»

На всем протяжении февраля Красная армия по приказу Сталина вновь и вновь атаковала германские позиции и вновь отступала, неся тяжелые потери. Советская система снабжения была близка к коллапсу, многие солдаты голодали. В сражениях уже погибло 2,66 млн русских. Но и немцам этот поход уже стоил почти миллиона солдатских жизней, 207 000 лошадей, 41 000 грузовиков и 13 600 пушек. 1 апреля немецкое верховное командование сочло, что только восемь из 162 находившихся на Восточном фронте дивизий могут участвовать в сражениях. На 16 танковых соединений приходилось всего лишь 160 боеспособных танков. Но предсказание Гитлера сбылось: с наступлением весны его армии вновь двинулись вперед и одержали новые победы. Но роковое для немцев событие уже произошло: им не удалось разгромить Советский Союз в первый год Восточной кампании.

Под Тулой старуха поделилась с Василием Гроссманом и его спутниками картошкой, солью и дровами на раскопку. Ее сын Ваня был на фронте. Она сказала Гроссману: «Ох, и здорова я была, конь!» И сообщила: «Черт ко мне вчера приходил ночью, вцепился когтями в ладонь. Я стала молиться: “Да воскреснет бог и расточатся враги его” – а он внимания не обращает. Тут я его матом стала крыть, он сразу ушел.

А позавчера Ваня мой приходил, ночью. Сел на стол и в окно смотрит. Я: “Ваня, Ваня!” – а он все молчит и в окно смотрит»40. И Гроссман пишет: «Если мы победим в этой страшной, жестокой войне, то оттого, что есть у нас такие великие сердца в глубине народа, праведники великой, ничего не жалеющей души, вот эти старухи – матери тех сыновей, что в великой простоте складывают головы “за други своя”, так просто, так щедро, как эта тульская старуха, нищая старуха отдала нам свою пищу, свет, дрова, соль. Эти сердца, как библейские праведники, освещают чудным светом своим весь наш народ; их горсть, но им победить»41.

Как я уже упоминал, простые англичане, пораженные стойкостью русского сопротивления, признали в них союзников, причем с энтузиазмом, смутившим и даже напугавшим правящие классы. В народе это чувство выражалось, к примеру, словами немолодого лондонского кокни: «Я никогда не верил, что русские так черны, как их малюют. Глядишь, многие из них получше нас будут. Выпьем за них!»42 В интеллектуальных кругах превозносились достоинства выстроенного Сталиным общества – этому способствовало и отсутствие в прессе любых упоминаний о преступлениях режима. В США Уэнделл Уилки, кандидат от Республиканской партии на выборах 1940 г., писал в книге «Единый мир» (One World): «Во-первых, Россия – эффективное общество. Оно работает. Оно оказалось способно выжить. Во-вторых, в этой войне Россия – наш союзник. Русские, подвергшиеся еще более страшным испытаниям, чем даже британцы, блестяще это испытание выдержали. В-третьих, нам предстоит сотрудничать с Россией после войны. Без этого прочный мир недостижим»43. Английский академик сэр Бернард Пэрс писал в Spectator о том, как его страна с благодарностью видит «сколь тяжкое бремя несет этот великий и храбрый народ в нашей общей битве против сил зла, и чувствует искреннее желание сохранить и после войны эту взаимную дружбу, без которой невозможен мир в Европе»44.

Пэрс приветствовал описание советского общества, опубликованное американским поклонником СССР: «Перед нами обычные, склонные к заблуждениям люди, которые учатся на своих ошибках и, преодолевая неимоверные трудности, пытаются построить в одной из самых отсталых европейских стран новое человеческое общество, где государство будет заботиться обо всей массе населения». Многие читатели охотно проглатывали эту чушь: дескать, война выявила превосходство социалистической системы. Английский солдат Генри Нови услышал от друга: «Им не удалось посрамить коммунизм: никакая другая страна не показала бы себя так, только страна коммунистов, где народ поддерживает власть»45.

Вероятно, и в самом деле только русские могли перенести и осуществить все то, что они перенесли и сделали, когда разразилась катастрофа 1941 г. Но не следует приписывать это совершенствам коммунистической системы. До операции Barbarossa Сталин действовал заодно с Гитлером, хотя и преследуя при этом собственные цели. Даже когда Советский Союз оказался в лагере демократии и вместе с западными странами боролся против нацизма, Сталин не забывал свою основную задачу: укреплять советскую империю, давить и угнетать сотни миллионов людей. Эту задачу он и осуществлял весьма целенаправленно и успешно. Нельзя преуменьшать заслуги и жертвы народа, боровшегося с захватчиками, но цели Сталина и в пору войны оставались столь же эгоистичными и враждебными по отношению к человеческим правам и свободам, как и устремления Гитлера. Советский Союз не сравнялся с нацистами жестокостью лишь потому, что на его счету не оказалось единого акта чудовищного варварства, как холокост. Тем не менее западным союзникам следовало поблагодарить русских, которые своими страданиями и жизнями спасли от гибели сотни тысяч английских и американских солдат. Пусть Советский Союз вступил в эту войну не ради высоких принципов, и всего лишь соперничество между двумя людоедами превратило Россию в основное поле боя, но здесь Третий рейх столкнулся с силами, которые смогли привести его к гибели.

8. Америка вступает в войну

Соединенные Штаты 27 месяцев следили за происходившими в Европе событиями со смешанными чувствами изумления, ужаса и презрения. Герой современного этим событиям романа Дж. Маркванда «Так мало времени» (So Little Time) говорит: «На время можно было забыть о войне, однако ненадолго, потому что она была во всем, даже в солнечных лучах. Во всем, что ты говорил и думал. Ты ощущал ее вкус в пище, слушал ее в музыке». Многие считали, что этот конфликт и торжество наци отражают общий упадок и вырождение Европы. Особой вражды к странам оси по ту сторону Атлантики не отмечалось, а этнические немцы даже активно поддерживали Гитлера. Опрос, проведенный в Принстоне 30 августа 1939 г., показал, что 68 % американцев не считают допустимым для граждан США записываться добровольцами в вермахт, но 26 % предпочли бы сохранить право на такой выбор1. И почти никто из американцев не хотел, чтобы его страна ввязывалась – не важно, на какой стороне, – в кровопролитие, от которого ее отделял океан. В сентябре 1939 г. другой опрос уточнял, какую позицию США следует занять по отношению к воюющим державам. 37 % респондентов предложили не становиться ни на ту, ни на другую сторону, но торговать со всеми, лишь бы платили; 23,6 %, напротив, возражали против торговли с воюющими странами, всего 16,1 % предлагало смягчить строгий нейтралитет и все же помочь Британии и Франции, если те окажутся на грани поражения. Сторонники вмешательства распределялись главным образом по южным и западным штатам.

С момента прихода Гитлера к власти президент Франклин Рузвельт неустанно напоминал своему народу о грозящей также и Америке опасности и сокрушался, что никто толком его не слушает. 30 октября он писал послу США в Лондоне Джозефу Кеннеди: «Несмотря на значительные шаги к национальному объединению, совершенные тут у нас за последние шесть лет, мы все еще не разбираемся в международных географических связях и не понимаем, как быстро исчезают пространства и локальные экономики»2. Но привычка к изоляционизму по-прежнему была сильна, и с 1939 по 1941 г. президенту приходилось оказывать помощь Британии с оглядкой на общие сомнения и даже недовольство. Тем не менее этот умелый политик сумел овладеть общественным мнением, причем в стране, где, по словам одного из его помощников, это мнение «отличалось величайшей неустойчивостью». Один из частых гостей Белого дома Роберт Шервуд писал: «Пока в Западной Европе не разразилась катастрофа и у руля не встал Уинстон Черчилль, дело союзников не казалось особенно привлекательным даже тем, кто ненавидел фашизм со всеми его зверствами»3.

Писатель Джон Стейнбек весной 1940 г. несколько недель ходил под парусом вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки и 26 марта писал с пути другу: «Мы не слышали новостей из Европы с тех пор, как отплыли, да и не очень-то жаждем. На берегу мы встречаем людей, которые даже не знают о существовании Европы, и от этого только выиграли. В этой поездке мы обретем образ мира, где нет места Гитлеру и Москве, а существует нечто более живое и сильное, чем они оба»4. Стейнбек разделял мнение многих либералов: Америке придется рано или поздно вступить в схватку – но ни малейшего энтузиазма эта перспектива у него не вызывала. «Если б не надвигающаяся война, я мог бы рассчитывать на несколько лет спокойной и приятной жизни», – писал он 9 июля5.

В то утро в апреле 1940 г., когда немецкие солдаты вошли в Норвегию, репортеры столпились в кабинете Франклина Делано Рузвельта, вопрошая, не приближает ли это событие вступление Штатов в войну. Президент ответил, тщательно подбирая слова: «Скажем так: события последних двух суток, несомненно, побудят многих американцев задуматься о вероятности войны». Изначально Рузвельт не хотел избираться на третий срок в 1940 г. и говорил друзьям, что изменить решение его побудил общемировой кризис, в особенности падение Франции. «Вопрос о том, выдвинет ли Рузвельт свою кандидатуру, – писал 15 мая того же года один из близких к Рузвельту людей Адольф Берле, – решается на берегах Мааса»6. Но, возможно, слова о нежелании участвовать в выборах были только словами, поскольку Рузвельт, как и большинство правителей, не был равнодушен к власти. Следующие поколения признают, что именно этот человек из всех американцев был призван провести народ через величайшие в мировой истории катаклизмы, но довольно активное меньшинство соотечественников, в том числе деловое сообщество, в ту пору противилось новому избранию Рузвельта. Дональд Нельсон, впоследствии отвечавший за промышленную мобилизацию страны, писал: «Кто из нас, кроме президента США, вполне осознавал, какая предстоит работа? Люди, с которыми я встречался и беседовал, даже члены генерального штаба, военные, моряки, офицеры высшего ранга, видели в программе обороны лишь средство не допустить врага на берега Америки»7.

Перевооружение началось в мае 1938 г. Биллем об увеличении состава флота было выделено $1,15 млрд на оборонные расходы, а затем в ноябре последовал Билль о торговле, модифицировавший Акт о нейтралитете таким образом, чтобы Франция и Британия могли приобретать американское оружие. Рузвельт созвал в Белом доме совещание руководителей всех армейских подразделений и велел им готовиться к войне, в первую очередь существенно наращивая численность вооруженных сил. В 1940 г. он протолкнул через конгресс Акт об ограниченной воинской повинности, предусматривавший обязательную военную службу для определенных категорий призывников. В бюджете появилась новая строка: $15 млрд на программу перевооружения. Президент лично обратился к законодателям и объяснил одну из задач: ежегодно производить 50 000 самолетов. На это начальники штабов отреагировали запиской, которую подписал адмирал Гарольд Бетти: «Мистер президент, ВЕЛИКОЛЕПНО! Бетти (за всех нас)». За два года с сентября 1939 г. армия США численно выросла – с 140 000 человек до 1,25 млн, однако начальники штабов понимали, что инфраструктура и люди не готовы к большой войне. Не только гражданские, но и многие кадровые военные не были уверены в том, что их стране следует ввязываться в войну, и многие все еще не понимали неизбежность этого.

Молодые люди, оказавшиеся в силу Акта о воинской повинности в лагерях боевой подготовки, томились. «Какая скука служить в мирное время, – писал в романе, датированном 1941 г., Карсон Маккалерс. – Что-то происходит, но то же самое повторяется вновь и вновь. Скука усиливается благодаря изолированности от мира, благодаря безопасности и безделью, ведь в армии нет другой заботы, кроме как шагать в ногу»8. Журналист Эрик Сиварейд описывал, как Рузвельт «постепенно собирал упиравшихся, недоумевающих, недовольных людей в армию. Никто из гражданских лидеров не смел называть этих людей “солдатами”, как будто в самом этом обозначении было нечто постыдное, и мало кто отваживался напомнить, что призывников обучают убивать»9.

Укрепление армии предусматривало также покупку 20 000 лошадей. «Армия США слишком поздно начала всерьез готовиться ко Второй мировой войне, – писал Мартин Блуменсон. – В результате программа подготовки, разработка оружия и все остальные вопросы решались впопыхах и на ходу, непоследовательно и весьма неудачно, во весь тот короткий и напряженный период мобилизации и организации военного производства непосредственно перед и после Пёрл-Харбора»10. Подполковник Дуайт Эйзенхауэр, командовавший пехотным батальоном в форте Льюис, штат Вашингтон, сказал своим подчиненным: «Нам предстоит война. Страна вступит в войну, и я хочу, чтобы сражались в этой войне люди обученные»11. И за такие речи он удостоился насмешливого прозвища Айк-паникер.

Многие интеллектуалы рассматривали европейскую войну как схватку двух делящих мир империализмов. Это мнение отражено в трактате Квинси Хоува «Англия ожидает, что каждый американец исполнит свой долг» (England Expects Every American to do His Duty, 1937). Они бы предпочли, чтобы Америка в одиночестве предприняла крестовый поход против фашизма, лишь бы не вступать в союз с дряхлыми нациями Европы. В особенности нестерпима была мысль, что США поспособствуют сохранению британской, а также французской и голландской колонизационной системы: связь с этими империалистическими державами марала доблесть и честь Соединенных Штатов. Можно ли вообще считать достойной и праведной войну в союзе с английскими тори?12 Издание левых Partisan Review восклицало: «Вступив в войну под лозунгом “Остановить Гитлера!” мы добьемся лишь немедленного распространения тоталитаризма в нашей стране!»

Казначей Гарвардского университета заявил ректору: «Гитлер победит! Лучше с ним не ссориться». Роберт Шервурд отмечал, что многие бизнесмены, в том числе Роберт Вуд, Джей Хормел и Джеймс Муни, были убеждены в победе Гитлера и советовали иметь дело с ним, а не с союзниками. На встрече в посольстве США в Лондоне 22 июля дипломаты пришли к заключению, что у Великобритании есть шанс продержаться до 30 сентября, но особой уверенности в их голосах не прозвучало: с равной вероятностью остров, отстаиваемый Черчиллем, мог к тому времени оказаться и полностью захвачен. В сентябре 1940 г. в Atlantic Monthly появился манифест Кингмана Брюстера и Спенсера Клоу, издателей студенческих газет Йеля и Гарварда: от имени всех студентов они заявляли, что молодежь не собирается спасать Европу от Гитлера.

Понятно, с каким чувством читали подобные декларации англичане. Их премьер-министр возлагал все надежды на победу в США сторонников войны, а летом 1940 г. к возмущению по поводу недостаточной помощи со стороны Америки присоединилось и более серьезное сомнение: а можно ли вообще доверять иным вашингтонским политикам? 17 июля Черчилль письменно возражал против того, чтобы американцам сообщали важную военную информацию: «Я бы не торопился выдавать наши секреты, пока Америка не выразит гораздо большую готовность вступить в войну, чем она выражает сейчас. Полагаю, всё, что мы сообщаем различным службам США, где числится немало немцев, живо попадает в Берлин»13. От этого подхода Черчилль отказался лишь тогда, когда стало ясно, что лишь полная откровенность с этим пока еще ненадежным союзником обеспечит Британии американские поставки.

Рузвельт, со своей стороны, сумел получить санкцию и на помощь Великобритании, и на перевооружение, воспользовавшись аргументом генерала Джона Першинга, самого знаменитого американского участника Первой мировой войны: эти меры не втягивают Америку в конфликт, а, напротив, способствуют тому, чтобы война не затронула западный берег Атлантики. Поначалу англичане расплачивались за все поставки наличными, однако их валютные и золотые запасы вскоре исчерпались и во второй половине 1941 г. вступили в силу правила ленд-лиза. В сентябре 1940 г. Америка одобрила предложенную Рузвельтом сделку с англичанами, основанную на принципе «истребители в обмен на военные базы». Даже изоляционистская Chicago Tribune приветствовала «любое соглашение, которое предоставит США морские и воздушные базы в регионе, где должна распространяться зона оборонительных интересов Америки. Это триумф». Черчилль также прислушивался к постоянным настойчивым требованиям Вашингтона не разглашать подробности своих отношений с президентом до выборов 1940 г., и этот совет также подразумевал, что после выборов Америка примет более активное участие в европейском конфликте.

Поражение люфтваффе в Битве за Англию существенно повлияло на настроения американцев: хотя большинство по-прежнему не рвалось вступать в бой, по крайней мере появилась надежда, что народ Черчилля продержится. В сентябре военный министр Генри Стимсон записывал в дневнике: «Любопытно наблюдать, как общественное мнение склонилось в пользу вероятной победы В. Б. Рассеялась господствовавшая двумя месяцами ранее атмосфера пессимизма. Отчеты наших наблюдателей на том берегу изменились, сделались более оптимистичными». Тем временем вступил в силу Тройственный пакт Германии, Италии и Японии, и американцы начали понимать, что это общий и угрожающий всему миру враг: едва ли с дюжину демократических стран оставались еще неоккупированными. Октябрьский опрос мнений показал, что уже 59 % американцев выступают за снабжение Великобритании оружием, даже если тем самым страна рискует быть втянутой в войну.

Однако во время президентских выборов 1940 г. изоляционизм был еще заметной политической силой, и хотя кандидат от республиканцев Уэнделл Уилки в глубине души склонялся в пользу вмешательства, пока что он выступал с пацифистскими речами. Рузвельт опасался, как бы его собственная позиция – предполагалось, что он настаивает на скорейшем вступлении в войну, – не привела к провалу на выборах. Генерал Хью Джонсон, писавший колонки для изданий синдиката Scripps-Howard, сообщал: «Любой осведомленный человек в Вашингтоне знает, что стоит нам проголосовать за мистера Р. и он при первой же возможности втянет нас в войну, а если подходящей войны не будет, он ее сам затеет»14. Опрос журнала Fortune 4 ноября 1940 г. показал, что 70 % американцев допускают как минимум 50 %-ную вероятность вступления Америки в войну, но при этом 41 % соглашается предоставить Великобритании всевозможную материальную помощь и только 15,9 % одобряют непосредственное участие в боях. Конгрессмен Линдон Джонсон, представитель Демократической партии, поддерживавший администрацию во всех вопросах внутренней политики, добился для родного Техаса большой доли казенного пирога, раз уж военный бюджет так раздулся, – и все равно выступал против вмешательства США в военные действия в Европе. В июне 1940 г. он сказал своим избирателям: «Умение американцев мыслить здраво и действовать в критических обстоятельствах разумно убережет нас от войны»15. Его мнение удалось изменить лишь летом 1941 г., когда англичане потерпели ряд поражений в Средиземноморье: стало ясно, что США не могут примириться с победой оси.

Однако давление изоляционистов побудило Рузвельта сделать в одной из предвыборных радиопередач крайне рискованное и неоднозначное заявление: «Обращаясь к отцам и матерям, хочу заверить вас еще раз – я уже говорил это, но готов повторить вновь и вновь: ваши мальчики не будут сражаться в иноземных войнах». Многих эта реплика возмутила, в том числе супругу президента, и в собственной газетной колонке «Мой день» (My Day) она поспешила сделать существенное уточнение: «Никто не может гарантировать вам ныне мир дома или за рубежом. В человеческих силах обещать только одно: сделать все возможное, чтобы предотвратить вступление нашей страны в войну». Было ясно, что в данном случае президент проявил уклончивость, если не откровенно солгал. И все же ни Черчилль, ни американский народ в 1940–1941 гг. не могли до конца разгадать одну загадку: добился бы Рузвельт вступления Штатов в войну, если бы действия стран оси не вынудили Америку сражаться?

На выборах 5 ноября 1940 г. действующий президент получил 55 % голосов – 27,2 млн против 22,3 млн у соперника. Посол США в Ирландии, родной дядя Рузвельта, описывал реакцию англичан на этот успех: «Всегда по-джентльменски сдержанный диктор BBC начал сегодня утром восьмичасовую программу словами: “Рузвельт победил!” Его голос выдавал облегчение и торжество». Но выборы показали также и силу оппозиции. Миллионы американцев разделяли мнение Джорджа Фиска из Корнеллского университета: «Ни одна война не приводит к желанной цели». В декабре Рузвельт вновь просил британское правительство держать в тайне все подробности о поставках оружия, «по внутренним американским причинам, а не по соображениям безопасности».

Американский писатель Джо Диз в январе 1941 г. сообщал из Нью-Йорка другу-англичанину: «Все разговоры – о помощи Англии. Американцы хвалят стойкость англичан, гордятся их успехами в Албании и Ливии, встревожены самоубийственным упорством Ирландии [соблюдающей нейтралитет], боятся сами воевать, но готовы помочь всем, чем можно»16. Вместе с тем и Диз, анализируя широкое разнообразие противоречивых мнений в Штатах, позднее в том же году писал: «Кое-кто из моих друзей хотел бы призвать Рузвельта к более решительным мерам: снаряжать боевые конвои из американских судов и т. д. Они считают, что ФДР отстает от народного движения, а не возглавляет его. Но я думаю, он гонит нас так быстро, как мы допускаем. “Мы” – это 130 млн человек, включая множество выращивающих пшеницу, кукурузу и скот жителей Среднего Запада, которые сентиментально настроены против нацизма, но полагают, что через океан немцы не переберутся, а если бы и перебрались, не сумели причинить нам вреда. Я бы не назвал американское общество неосведомленным – вполне оно обо всем осведомлено, – однако ему недостает того энтузиазма, который побуждал людей умирать за Испанскую Республику и вступать в Свободную Францию»17.

Необходимость помогать Великобритании Рузвельт подкреплял теми же самыми аргументами, которыми вскоре западные союзники будут отстаивать необходимость поддержать Советский Союз: лучше предоставить англичанам материальные ресурсы и сберечь жизни американцев (а предпочтительно, чтобы русские проливали кровь, а не англичане и американцы). В марте 1941 г. был принят Закон о ленд-лизе, санкционировавший поставки в кредит. В тот год лишь 1 % полученного Черчиллем оборудования проходил по ленд-лизу, но затем эта программа обеспечивала большую часть поступавшего в Англию провианта и топлива, значительную долю танков, транспортных самолетов и снаряжения для десантных операций. На своем острове англичане производили боевые самолеты, оружие и транспортные машины. Начиная с 1941 г. они оказались в полной зависимости от предоставленного американцами кредита: платить за военные поставки им было нечем.

Черчилль изо всех сил уговаривал президента США вступить в войну, однако до Пёрл-Харбора этого не случилось – и к счастью. Если бы даже Рузвельт взял верх в конгрессе и США объявили Германии войну (на что надежды, в общем-то, не было), народ не поддержал бы президента. Вплоть до декабря 1941 г. большинство населения выступало против вооруженного конфликта с Гитлером. Зато суровые меры против японцев одобряла гораздо большая доля населения: в частности, поддержали принятое в июле 1941 г. решение заморозить японские активы и ввести эмбарго на любой экспорт в Японию. Собственно, эти недружественные меры и побудили Токио напасть на США, поскольку 80 % нефтепродуктов страна получала из Штатов и из Голландской Ост-Индии. Эмбарго в США сочли вполне уместным, в отличие от все более масштабного участия кораблей США в Битве за Атлантику. Рузвельт расширял роль военно-морского флота в этом конфликте, конвои сопровождали британские суда все дальше через Атлантический океан и порой вступали в перестрелку с подводными лодками.

Каковы бы ни были личные желания президента, конгресс сдерживал его наступательную политику до тех пор, пока Берлин и Токио все не решили сами. Историк Дэвид Кеннеди высказывал предположение, что Рузвельт лучше послужил бы интересам своей страны, если бы предотвратил войну с Японией и полностью сосредоточил усилия на уничтожении нацизма, главного врага демократии: «Незначительный компромисс (обычное дело для дипломатии) принес бы богатые плоды»18. А вот побив Гитлера, продолжает Кеннеди, удалось бы унять и амбиции японских милитаристов, причем ценой гораздо меньших материальных затрат и человеческих жертв: они бы сами сдались перед угрозой неодолимого натиска союзников. Но как бы Рузвельт убедил свой народ сражаться с Германией при отсутствии какой-либо провокации с той стороны? Гитлер избегал подавать Америке повод к войне.

И даже когда в декабре 1941 г. война была объявлена – и вплоть до конца этой войны, – в Штатах не отмечалось по отношению к немцам враждебности, сколько-нибудь напоминающей ненависть многих американцев к японцам. Тут сыграл роль не только расовый фактор, но и горячее сочувствие китайцам, которые уже пострадали и продолжали страдать под варварским игом японцев. И хотя большинство американцев сокрушалось и о тех бедствиях, которые причинял миру Гитлер, они бы не поддержали идею направить армию в Европу – более того, они бы решительно выступали против такой затеи, если бы Гитлер сам не вынудил Америку.

27 мая 1941 г., после падения Греции и Крита, 85 млн американцев приникли к радиоприемникам и выслушали речь Рузвельта о той угрозе, которую несет им всем очередное торжество нацистов. По словам одного историка, народ бы «напуган, разозлен и повержен в смятение»19. В завершение своей речи президент объявил чрезвычайное положение. Никто толком не знал, что это будет за чрезвычайное положение, ясно стало одно: война приближается вплотную, исполнительные власти облекаются дополнительными полномочиями. Во многих местах, особенно на юге страны, благодаря военным и военно-морским заказам начался экономический бум, однако профсоюзные войны все еще раздирали нацию: в глазах части промышленных рабочих государственные интересы Америки совпадали с интересами эксплуататоров, а им были чужды, как мы помним, подобные настроения царили и в некоторых слоях английского пролетариата. Например, шахты никто и не думал приводить в порядок, и только за 1940 г. в них погибло 1300 рабочих и многие покалечились. Страсти накалялись, забастовки переходили в драки: например, в 1941 г. во время стачки в округе Харлан (Кентукки) стычки привели к гибели четырех человек, а еще двенадцать были изувечены в драке.

Страна отказывалась принимать беженцев, даже жертв нацистского режима. В июне 1941 г. был запрещен въезд в США всем, у кого в Германии остались родственники. Изоляционисты гнули свою линию. Имелось влиятельное ирландское лобби, самым известным представителем которого стал отец Чарльз Кофлин – автор памфлетов, часто выступавший по радио. 19 мая 1941 г. Рузвельт писал одному из приверженцев Кофлина, конгрессмену от штата Монтана Джеймсу О’Коннору, ревностному изоляционисту: «Дорогой Джим! Когда же вы, ирландцы, избавитесь от ненависти к Англии? Помните: если Англия падет, Ирландия не устоит. Шансы Ирландии на полную независимость будут значительно выше, если уцелеет демократия, чем при гитлеризме. Загляните ко мне, и мы все это обсудим, и прошу вас отказаться от древних предрассудков и закоснелой ненависти и мыслить завтрашним днем. Искренне ваш»20.

Сенатор от штата Айдахо Ворт Кларк, еще один изоляционист, в июле 1941 г. предложил провести посреди океана границу – пусть американцы остаются по свою сторону этого рубежа, спокойно охраняя собственную половину мира, включая Канаду и Южную Америку: «Мы бы назначали марионеточные правительства, которые блюли бы наши интересы, а не германские и не какой-либо другой нации». В странах оси высказывания сенатора радостно подхватили: вот оно, доказательство неугомонного империализма янки! Немецкая разведка предсказывала скорое вмешательство США в войну с большей уверенностью, чем это делали англичане и даже многие американцы. Еще 1938 г. рейхсминистр финансов Шверин фон Крозиг предвидел такой оборот дела: борьбу «не только оружием, но также экономическую, широчайшего масштаба». Фон Крозиг с тревогой сопоставлял экономическую слабость Германии и почти неисчерпаемые ресурсы потенциальных противников. Гитлер предполагал, что к противникам Германии присоединится в 1942 г. и Америка. Он предпочитал не дразнить США раньше времени, однако его не смущала вероятность и этого конфликта, отчасти потому, что сам Гитлер почти ничего не смыслил в экономике. И учитывая отсутствие единого мнения в США, сомнения и уклончивость политиков, нужно сказать, союзникам повезло, что решение, вовлекшее США в войну, принималось в Токио, а не в Вашингтоне.

Роковой шаг военные лидеры Японии сделали в 1937 г., приступив к вторжению в Китай. Тем самым они навлекли на себя ненависть многих народов, а в итоге эта оккупация оказалась величайшей стратегической неудачей. Территория Китая чересчур велика, и все военные успехи японцев не приводили к сколько-нибудь осязаемым результатам. Японский солдат в отчаянии нацарапал на стене разбомбленного дома: «Сражение и смерть повсюду, и я тоже ранен. Китай безграничен, мы здесь – словно капли воды в океане. Война бессмысленна. Я никогда не увижу свой дом»21. Хотя в войне против коррумпированного режима генералиссимуса Чан Кайши и его плохо вооруженных армий японцы одерживали победу за победой, их потери были слишком велики: 185 000 погибших на конец 1941 г. Несмотря на тотальную мобилизацию (вплоть до 1945 г. в Китае пребывал миллион японских солдат), не удалось нанести окончательное поражение ни националистам, ни коммунистам под руководством Мао Цзэдуна. Фронт растянулся на 3500 км.

На Западе война с Японией обычно рассматривается в свете кампаний на Тихом океане и Юго-Восточной Азии. Однако именно действия японцев в Китае привели в итоге к окончательному их поражению. С 1937 по 1939 г. происходили крупные сражения, которых в Европе как бы и не замечали. По большей части японцы брали верх, но ценой тяжелых потерь. Если бы японцы ушли с материка в 1940 г. или хотя бы в 1941 г., это могло бы предотвратить войну против США, поскольку японская агрессия и возведенная в принцип жестокость по отношению к населению (60 000 мирных жителей вырезано только в Нанкине) породила в американском обществе ответную враждебность и даже ненависть. Более того, пусть даже китайские армии оказались бессильны отразить нашествие, Япония растратила в этом походе слишком много жизненно важных ресурсов. Проклятие токийского правительства заключалось в господстве в нем милитаристов, числивших самурайской доблестью войну ради самой войны. Опьяненные верой в свое мужество и превосходство, они просто не понимали трудности и даже безумия войны против Соединенных Штатов, величайшей индустриальной державы мира, к тому же недоступной для прямого нападения.

Из-за побед Японии в 1941–1942 гг. западные державы были склонны переоценивать силу ее армии. Их представления о возможностях японской армии были бы гораздо точнее, если бы на Западе знали о вооруженном столкновении, произошедшем несколько ранее, которые обе стороны предпочли скрыть. Летом 1939 г. постоянные стычки между японской и советской армией на границе, отделяющей Манчжурию от Монголии, переросли в полномасштабный конфликт, который на Западе именуют Номонганским инцидентом, а в СССР – боями на Халхин-Голе22. С самого начала ХХ в. влиятельные силы в Японии выступали за экспансию в Сибирь. После большевистской революции 1917 г. какое-то время японские войска находились в Сибири, и даже появилась надежда предъявить территориальные претензии, однако западные державы предпочли поддержать объединившийся и вернувший себе стабильность СССР, а потому японцы вынуждены были уйти из Сибири. В 1939 г. Токио вновь счел русских слабыми и уязвимыми и направил к границе армию, чтобы испытать силу их сопротивления.

Для Японии эта авантюра обернулась катастрофой. Георгий Жуков провел блестящую контратаку при мощной поддержке танков и самолетов и одержал убедительную победу. Полагаться на официальные данные о потерях не стоит, однако даже по приблизительным оценкам они составляли не менее 25 000 с каждой стороны. Мир был заключен в октябре на условиях, устраивавших Москву. Последствия этого столкновения повлияли на ход Второй мировой войны: Япония отказалась от прежней нацеленной на север стратегии, опасаясь вновь ввязываться в конфликт с Советским Союзом. В 1941 г. Токио подписал с Москвой договор о нейтралитете. В японском руководстве большинство выступало за соблюдение этого соглашения, поскольку колонии западных держав в Юго-Восточной Азии представлялись Японии более легкой добычей. Япония рассчитывала на полное завоевание Европы Германией, а сообщения военных атташе из Лондона и Стокгольма, предупреждавших, что Германии не под силу осуществить вторжение в Британию, начальство в Токио не принимало во внимание, поскольку эти трезвые советы расходились с их мнением. Немецкая экспансия в Европе послужила спусковым механизмом для японской экспансии в Азии: Токио никогда бы не решился ввязаться в войну, не считай он окончательную победу Гитлера в Европе неминуемой.

27 сентября 1940 г. в Берлине был подписан Тройственный пакт между Германией, Италией и Японией. Участницы пакта обязались защищать друг друга в случае, если одна из них подвергнется нападению государства, не вовлеченного в общеевропейскую войну. Основной задачей пакта, очевидно, было воспрепятствовать давлению на Японию со стороны США, но как раз эту задачу осуществить не удалось: Америка, крайне возмущенная японской агрессией в Китае, продолжала применять все новые санкции против этой страны. И тогда японцы приняли новую стратегию – удар на юг. Они решили провести ряд молниеносных операций, захватить слабо защищенные форпосты Запада на юго-востоке и вынудить Америку отказаться от противостояния и вывести свои войска из западной части Тихого океана.

К середине 1941 г. японский генштаб составил план под оптимистическим названием «Операционный план по завершению войны с США, Великобританией, Нидерландами и Чан Кайши». Первоначально японцы намеревались «дождаться подходящей ситуации на европейском фронте, а именно коллапса Великобритании, завершения германо-советской войны и успехов нашей политики в Индии». Император Хирохито, изучив план, заметил: «Вижу, после Малайи вы намерены заняться Гонконгом. А как насчет иностранных концессий в Китае?»23 Его величество заверили, что владения европейцев непременно будут захвачены. Однако Токио не удалось оттянуть нападение до окончательной победы Германии в Европе, и эта ошибка в расчетах сыграла роковую роль, как и неумение японцев разгадать характер будущего противника. Японцы (за исключением немногих образованных офицеров, к числу которых принадлежал знаменитый адмирал Исороку Ямамото, главнокомандующий ВМФ), считали американцев выродившимся и невоинственным народом: дескать, достаточно нанести им несколько основательных ударов, и они запросят мира.

И все же до нападения на Пёрл-Харбор поведение японцев оставалось непоследовательным, выдавало колебания. В 1940 г. Токио снарядил войска и воздушные силы во Французский Индокитай, вырвав у Виши на это согласие. Поставки в Китай через Индокитай были перекрыты, давление на Чан Кайши усилилось. В первую очередь японцев на юго-востоке Азии интересовала нефть Восточной Индии, но голландское правительство в изгнании (в Лондоне) отказывалось допустить их в свои владения. Некоторое время японские генералы обдумывали вариант нападения на европейские колонии, не затрагивая зависимые от США Филиппины, однако в начале 1941 г. японские флотоводцы убедили сухопутное командование в том, что любой удар в южном направлении заведомо вызовет конфликт с США. Токийские стратеги пересмотрели свои планы и предложили нанести ряд быстрых ударов, смести слабую оборону Малайи, Бирмы, Филиппин и Голландской Ост-Индии в расчете на то, что США не решатся на полномасштабную войну и большие жертвы в попытке изменить новый статус-кво.

Расчеты японских милитаристов были окрашены самообманом, фатализмом под девизом «Сиката га най» («Ничего не изменишь») и отсутствием реальных сведений о других народах. Японские солдаты были чрезвычайно физически выносливы и готовы к самопожертвованию; армия располагала надежной поддержкой с воздуха, но существенно недоставало танков и артиллерии. Научная и промышленная база страны была слишком слаба, чтобы обеспечить длительную войну против США. Япония не согласовывала свои цели и стратегию с Германией, отчасти потому, что, кроме задачи разбить союзников, эти две страны ничего не связывало, отчасти потому, что они и географически были далеки друг от друга. Расовая идеология Гитлера препятствовала его сближению с японцами, он лишь нехотя признал их союзниками в этой войне. Если бы Япония нанесла удар на Запад, по России, вскоре после того, как немцы в июне 1941 г. вторглись в эту страну, это нападение могло бы изменить баланс сил, способствовать победе стран оси, а столкновение Японии с США, вероятно, состоялось бы позже или вовсе не произошло бы. Министр иностранных дел Ёсуке Мацуока отстаивал именно такой план и ушел в отставку, когда коллеги отвергли его предложение.

И хотя победы Японии в Азии в 1941–1942 гг. потрясли и напугали страны Запада, все захваченное нетрудно было вернуть, если бы удалось сокрушить Германию. В Лондоне и Вашингтоне понимали, что война с Японией окажется длительной и трудной, в том числе и из-за больших расстояний, но серьезные стратеги (и уже упомянутый адмирал Ямамото) не сомневались, что в конечном счете Америка одержит верх, если только воля народа не ослабеет при первых же неудачах. Поскольку японцы не могли осуществить вторжение в Штаты, у страны, чей промышленный потенциал вдесятеро уступал возможностям США и само существование которой зависело от импорта, не имелось ни малейшего шанса одолеть мощь Америки.

В качестве предварительного шага перед вторжением в Малайю Япония в июле целиком оккупировала соседний регион Индокитая, не встретив ни малейшего сопротивления со стороны Виши. 9 августа Токио принял окончательное решение не вступать в войну с Россией, по крайней мере в 1941 г. В сентябре планы японцев в очередной раз изменились в связи с нефтяным эмбарго. Решение было принято президентом Рузвельтом и вполне отражало его твердое желание сократить японские запасы нефти и тем самым военную активность агрессора, однако некоторые данные указывают, что сотрудники президента неправильно его поняли и вместо частичного эмбарго установили абсолютное, тем самым ускорив развязку. Теперь у Токио оставалось лишь два пути: либо принять ультиматум США (однако смириться с требованием уйти из Китая они никак не могли), либо нанести удар – и как можно скорее. Император Хирохито хотел, чтобы его правительство испробовало дипломатический путь, и премьер-министр принц Коноэ предложил организовать личную встречу с президентом Рузвельтом, но Вашингтон отверг эту инициативу, видя в ней лишь попытку затянуть дело. 1 декабря на совещании у императора в Токио было принято решение сражаться. Военный министр генерал Хидэки Тодзё (с 17 октября он занимал должность премьер-министра) заявил: «Наша империя стоит на пороге славы или забвения». Столь категорично понимали японские милитаристы представившуюся им альтернативу: либо править всей Азией, либо погибнуть. Но даже Тодзё сознавал, что одолеть США военной силой невозможно: его расчет, как и расчет его коллег, строился на том, чтобы одержать достаточное количество побед и вынудить США к переговорам.

Удар по Пёрл-Харбору и нападение на Юго-Восточную Азию Япония предприняла 7 декабря 1941 г., через сутки после того, как русские перешли в контрнаступление, спасшее в итоге Москву. Пройдет еще немало времени, прежде чем западные союзники поверят, что СССР способен уцелеть в этой войне, но, если бы японские эмиссары в Берлине сумели распознать изменившееся настроение, если бы не были ослеплены своим преклонением перед нацистами и поняли, что Германия основательно завязла на Востоке, может быть, правительство Тодзё и не рискнуло бы нанести удар. Задним числом понятно, как неудачно японцы выбрали момент для нападения: шанс использовать слабость своего противника уже был упущен. Губительной для Японии стала ложная уверенность ее руководства, будто, ввязавшись в конфликт, страна сможет регулировать свое участие в нем, то есть борьба между Германией и СССР никак не затронет Японию. На самом деле, начав военные действия, Япония превратила европейский конфликт в общемировой, унизила западных союзников и теперь оставалась лишь самая примитивная альтернатива: либо полная победа, либо столь же полное поражение. Соображения, побудившие Японию к роковым действиям, даже для националистического государства были чересчур интроспективны, зациклены исключительно на собственных интересах, да и в вопросах географии японское руководство проявило изумительное невежество.

С другой стороны, задним числом кажется странным и поведение Америки, не укрепившей свои тихоокеанские базы. Уже в ноябре намерения Токио сделались вполне очевидными, они подтверждались главным образом перехваченной и расшифрованной диппочтой; единственное, чего в Вашингтоне и Лондоне не знали в точности, это куда именно придется удар. Мнение теоретиков заговора, будто президент Рузвельт сознательно отдал Пёрл-Харбор на растерзание, отвергается всеми серьезными историками как заведомо абсурдное. И все же странно, как это правительство и начальники штабов не позаботились о защите Гавайев и других расположенных недалеко от Японии баз. 27 ноября 1941 г. Вашингтон телеграфировал всем тихоокеанским базам: «Это сообщение рассматривать как боевую тревогу. В ближайшие дни ожидается агрессия Японии. Примите соответствующие меры безопасности». Но местное командование оказалось вопиюще неготовым эффективно реагировать на это предупреждение. В Пёрл-Харборе 7 декабря ящики с зенитными снарядами все еще не были распакованы и ключи от них находились у дежурных офицеров.

Впрочем, в той войне подобная ситуация повторялась вновь и вновь: жертвы нападения оказывались захвачены врасплох стремительным развитием ситуации. Англичане и французы в мае 1940 г., русские в июне 1941 г. и даже немцы в Нормандии в июне 1944 г. имели все основания ожидать вражеского нападения, однако не успели адекватно подготовиться. Много было случаев такого же рода, но меньшего масштаба. Командиры, не говоря уж о младших офицерах и рядовых, никак не могли переключить свои разум и поведение на боевой режим, пока сражение из отдаленной угрозы не превращалось в непосредственную реальность, пока бомбы не обрушивались прямо им на головы. Генерал Хазбенд Киммел и генерал-лейтенант Шорт, командовавшие соответственно морскими и сухопутными силами в Пёрл-Харборе, проявили вопиющую небрежность, с этим не поспоришь, однако их поведение отражало общую проблему всей американской иерархии вплоть до Белого дома – недостаток воображения, – а в результате американский народ перенес тяжелое потрясение.

«Мы были сокрушены этим кошмаром, – писал матрос с борта авианосца Enterprise (этому судну посчастливилось не попасть под японский налет, оно вошло в гавань под вечер 8 декабря). – Один боевой корабль, Nevada, лежал поперек узкого пролива, носом к берегу, авианосец едва протиснулся мимо него. На воде пятна нефти, все еще не затухали пожары, корабли осели в придонной грязи, надстройки их сломались и обвалились. На месте взорвавшихся артиллерийских погребов зияли огромные отверстия, дым клубился повсюду». Для моряков, привыкших считать эти огромные суда непобедимыми, подобное зрелище стало величайшим потрясением: «Мы словно плакальщики на королевских похоронах»24.

Нападение на Пёрл-Харбор с ликованием приветствовали в державах оси. Японский лейтенант Изумийя Тацуро с восторгом записывал «славное известие о воздушном налете на Гавайи»25. Муссолини, не отличавшийся дальновидностью, был счастлив: американцев он, как и Гитлер, считал дураками, их страну – «нацией негров и евреев»26. Но, к счастью для союзников, уязвимости американцев на Гавайях вполне равнялась робость японцев, и в сражениях на Тихом океане все время воспроизводилась одна и та же схема: японский флот добивался заметных успехов, но каждый раз ему не хватало то ли воли, то ли ресурсов, чтобы закрепить этот успех. Адмирал Тюити Нагумо словно сам растерялся при виде успеха своего воздушного флота, уничтожившего за один налет воскресным утром пять боевых кораблей США. Много спорили о том, намеренно ли адмирал упустил возможность нанести второй удар, по цистернам с горючим и ремонтным докам. Если бы он уничтожил доки и цистерны, американский Тихоокеанский флот, вероятно, вынужден был бы отойти к западному побережью США. Однако недавние исследования показали, что адмирал тут не виноват: зимний день оказался слишком коротким, самолеты не успели бы сделать повторный вылет и возвратиться, и во всяком случае японские бомбы не имели достаточно разрушительной силы, чтобы уничтожить доки. А если бы им и удалось поджечь нефтяные цистерны, запас горючего американцы могли пополнить, направив на Гавайи танкеры из Атлантики. В итоге Нагумо сумел этим нападением испугать, травмировать и возмутить американцев, но отнюдь не подорвал их боевую мощь. Иными словами, эта операция не принесла японцам выгоды, но сильно навредила.

Много месяцев Уинстона Черчилля тревожила перспектива нападения Японии исключительно на европейские колонии в Азии: тогда Британии пришлось бы иметь дело с новым врагом, а США так и не стали бы полноценным ее союзником. Гитлера преследовал аналогичный страх, что Америка вступит в войну против Германии, а Япония останется нейтральной. Он считал, что после уничтожения России ему предстоит сражаться с Рузвельтом. В декабре 1941 г. Гитлер предоставил Японии действовать и даже надеялся, как это ни странно, что флот Хирохито сокрушит ВВС Америки. Через четыре дня после Пёрл-Харбора Гитлер довершил свою глупость, объявив войну Соединенным Штатам и тем самым избавив Рузвельта от головной боли: президент опасался, что конгресс не поддержит его желание открыто действовать против наци. Джон Стейнбек писал другу: «Это нападение, даже если оно принесло противнику тактический выигрыш, обернулось для него поражением, поскольку страна объединилась против общего врага. Но мы потеряли много кораблей»27.

В 1941 г. Ladies Home Journal опубликовал поразительную серию портретов американцев всех социальных слоев под общим заголовком «Как живет Америка»28. Вплоть до декабря отдаленная угроза войны практически не затрагивала существование этих людей. У кого-то были финансовые проблемы, некоторые даже считали себя бедными, но большинство было вполне довольны своей участью, и тем страшнее стало потрясение, когда после Пёрл-Харбора все привычные правила были сметены, мечты разрушены, семьи разлучены. Издательница этого журнала Мэри Карсон Кукмен написала в декабре послесловие ко всей серии, напомнив о более ранних очерках и о новых обстоятельствах, в которых оказалась страна: «Война меняет условия жизни повсюду. Но народ Соединенных Штатов – замечательный народ: просто удивительно, насколько люди нетребовательны. Они дорожат тем, что у них есть, а ради того, о чем мечтают, готовы упорно работать, не ждут и не просят, чтобы им это дали даром. Мы довольствуемся тем, что имеем, но улучшения должны наступить, обязаны наступить – и они наступят»29.

Как ни банально ссылаться на американскую мечту, но, кажется, Мэри Кукмен точно уловила основное настроение в стране в тот момент, когда Соединенные Штаты вступали в войну. Война обойдется Соединенным Штатам не так дорого, как остальным участникам конфликта, и вызовет экономический бум: из войны Америка выйдет гораздо более богатой, чем вступала в нее. И все же многим американцем казалось это несправедливым: чужая злоба и алчность вторглась в их добропорядочную жизнь, все порушила. Теперь и они, как прежде сотни миллионов европейцев, с тревогой и скорбью провожали родных на фронт и страшились за их участь. Миссис Элизабет Шлезингер описывала уход своего сына Тома в армию: «После Пёрл-Харбора я понимала, что это неизбежно. Я не позволяла себе относиться к этому чересчур лично. Я – лишь одна из миллионов матерей, которые любят своих сыновей и провожают их на войну, мои чувства – такие же, как у всех, а не только мои. Я приняла то, с чем мне придется жить долгие месяцы, если не годы. Том сказал: “А я думал, ты будешь переживать, провожая меня”. Он не знает ни глубины моей тревоги, ни тех бесчисленных мыслей, которые одолевают меня сейчас»30.

Большой вопрос, когда Соединенные Штаты решились бы наконец на активные действия и решились бы вообще. Говоря словами Джона Мортона Блума, «эта война не была крестовым походом. Судьба навязала ее нам в качестве жестокой необходимости»31. Население Штатов никогда не видело врага воочию. На его долю не выпали те несчастья, которые обрушились на Европу и Азию, и ни у кого не было желания разделить эти несчастья с другими народами. И хотя Day of Infamy исторг у американцев множество бурных деклараций патриотизма, в большинстве своем американцы негодовали, если им приходилось терпеть хоть малую часть тех лишений, которые выпали на долю большинства народов мира. В начале 1942 г. Артур Шлезингер инспектировал на Среднем Западе армейские базы по поручению Управления военной информации. «Мы только и слышали, что нытье по поводу рационирования бензина, довольно противно это было слышать. Многие открыто критикуют правительство»32.

Но, к счастью для союзников, руководство Соединенных Штатов проявило в этом кризисе и силу воли, и твердый разум. На встрече Рузвельта с Черчиллем в Вашингтоне в конце декабря США было подтверждено предварительное обещание, данное на переговорах между военачальниками обеих стран: США вступят в войну с Германией. С 1939 г. стратегия США как для сухопутных, так и для морских сил предусматривала вместо прежнего «Оранжевого плана» «Радужный план», в дальнейшем – «Радужный план–5» (Rainbow 5). «Радужные планы» разрабатывались на случай войны на два фронта. В армии раздавались благоразумные голоса: такую войну невозможно выиграть одними только морскими силами, понадобится сформировать и переправить за океан крупные сухопутные подразделения. Адмирал Гарольд Старк 12 ноября 1940 г. писал главе военно-морского министерства: «В одиночку Британская империя не располагает достаточным количеством людей и ресурсов, чтобы одолеть Германию. Потребуются могущественные союзники, которые могли бы поддержать ее и людьми, и боеприпасами и другими поставками». Старк предвидел вероятность того, что в случае нападения японцев англичане потеряют Малайю. Он предлагал начать блокаду Японии, которая полностью зависела от импорта и в этом отношении была крайне уязвима, а затем вести ограниченную войну на Востоке, направив на Запад достаточные наземные и воздушные силы.

Американские начальники штабов понимали, что основная угроза исходит от Германии. Хотя японцы и создали впечатляющих размеров армию и фронт, они не могли напасть на саму Америку или на Англию. Из всех англоговорящих стран в радиус потенциального действия японцев попадала только Австралия, и правительство Австралии возмутил отказ метрополии послать им существенные силы на защиту. В итоге, хотя в общем и целом США действовали согласно принципам, изложенным Старком, главенствующая роль России в победе над вермахтом (чего в декабре 1941 г. никто не предвидел) несколько изменила структуру военных приоритетов Америки. Хотя США и направили в конце концов в Европу достаточно большую армию, она оказалась намного меньше той, которую пришлось бы снарядить, если бы главную роль в одолении Германии вынуждены были играть западные союзники. Соответственно, когда к 1943 г. стало ясно, что Россия выживет и одолеет врага, американское командование сочло возможным направить крупные силы в регион Тихого океана скорее, чем собиралось прежде. Это было удобно не только стратегически, но и политически: в Америке ощущалась гораздо бόльшая ненависть к Японии, чем к Германии.

Джеффри Перрет отмечал, что Соединенные Штаты оказались не готовы к Пёрл-Харбору33, но к войне они были готовы. Это верно по крайней мере в области крупного судостроительства, которое началось заранее: через неделю после налета со стапелей американских верфей сошло 13 новых военных кораблей и 9 торговых. То были первые суда огромной армады, которая уже была запланирована и будет полностью укомплектована в ближайшие два года. Одновременно строилось 15 линкоров, 11 авианосцев, 54 крейсера, 193 эсминца и 73 подводные лодки. Тем не менее правительства Великобритании и США понимали, даже если этого не видели их народы, что придется еще долго ждать того времени, когда сухопутные силы союзников смогут сразиться с германскими армиями на Континенте. А до тех пор на протяжении многих месяцев и даже лет бремя кровавых сражений с вермахтом Россия будет нести почти в одиночестве. И если бы даже союзники отважились на высадку во Франции в качестве отвлекающего маневра, чего требовали американские начальники штабов, все равно до 1944 г. этот десант оставался бы малочисленным.

В конце концов Рузвельт и Черчилль, в отличие от части военачальников, смирились с необходимостью вести второстепенные операции, преимущественно в Средиземноморье, чтобы поддерживать в своих народах ощущение напряженной борьбы. С каждым вступающим в строй самолетом усиливаются бомбардировки Германии. Но Восточный фронт остается основным театром войны, и приоритетной задачей считается материальная помощь России. Вплоть до 1943 г. объем отгружаемых СССР ресурсов был не так уж велик, но и Вашингтон, и Лондон готовы были на любые меры, лишь бы Сталин не заключил сепаратный мир. Страх, как бы русские не потерпели поражение или не вступили в переговоры с Гитлером, преследовал союзников вплоть до конца 1942 г.

Тем временем на востоке Япония перехватила инициативу и развернула превосходящие силы на земле, на море и в воздухе. «Мы, японцы, – обращалась ко всем солдатам Хирохито брошюра, выдаваемая им перед отправлением на войну против западных империй, – наследники 2600 лет славного прошлого, ныне отблагодарим за доверие, оказанное нам Его Величеством Главнокомандующим, поднявшись на борьбу за свободу азиатских народов и свершив великое и благородное дело, которое изменит ход мировой истории. На наши плечи ложится долг свершить реставрацию Сёва[12], дабы сбылась воля его Императорского Величества даровать мир всему Дальнему Востоку и освободить Азию». Японцы уничтожили часть американского Тихоокеанского флота и наконец-то осуществили свою давнюю мечту – вырвали у американцев Филиппины и смогли овладеть богатыми природными ресурсами Голландской Ост-Индии (современной Индонезии), британских колоний Гонконга, Малайи и Бирмы. За пять месяцев они сломили довольно слабое сопротивление на местах и основали собственную империю. То была самая кратковечная империя в истории, и все же японцам удалось, пусть ненадолго, завладеть огромными пространствами азиатского материка и тихоокеанских островов.

9. Краткое торжество Японии

1. «Уверен, вы справитесь с этими недомерками»

Многие японцы приветствовали вступление своей страны в войну, видя в этом единственную возможность «вырваться из вражеского окружения». Писатель Осаму Дадзай, например, «так и рвался искрошить бесчувственных, зверских американцев»1. Однако даже общество, в котором жил Осаму Дадзай, не было монолитно единым в своих убеждениях. Генерал-лейтенант Курибаяси Тадамити – может быть, потому, что он провел два года в Соединенных Штатах – в письме жене выражал глубокую озабоченность вступлением Японии в войну со столь сильным противником: «Промышленный потенциал у них огромный, народ энергичный, изобретательный. Нельзя недооценивать боевую мощь Америки». Восемнадцатилетний Хатиро Сасаки поверял свои сомнения дневнику: «Сколько человек погибает на этой войне действительно трагической смертью? Уверен, под маской трагической смерти зачастую прячется смерть комическая. Комическая смерть – не жизнерадостная, но страдание безо всякого смысла»2. Хатиро сразу осознал свою обреченность и записался в пилоты-камикадзе, не желая бежать от судьбы. Да и не убежишь – «сиката на гай». Этот молодой человек, глубоко презиравший японских милитаристов, перед тем как уйти на смерть, уговорил младшего брата поступить на факультет естественных наук: будущих ученых не призывали, и таким образом хотя бы у этого мальчика оставалась надежда на спасение.

Таким же фаталистом и противником войны был Хаяси Тадао. Его дневник полон записей, не скрывающих отвращения к собственной стране. «Япония, почему я не могу любить и уважать себя? – задается вопросом Хаяси. – Я должен разделить судьбу своего поколения, сражаться и умереть. Мы отправляемся на поле боя без права выразить свое мнение, критиковать, взвешивать за и против и анализировать эту великую трагедию»3.

Поскольку в 1941–1942 гг. Япония без особого труда преодолевала слабое сопротивление европейских колоний, у обеих сторон сложилось преувеличенное представление о военной мощи армии Хирохито. Как у Германии не хватило бы сил одолеть Советский Союз, так и Япония не смогла бы осуществить завоевания в Азии, если бы союзники не допустили ее первых побед. Но это, как многое другое, становится ясно задним числом, а не тогда, 70 лет назад, в разгар японских побед.

До декабря 1941 г. европейские события не отражались на привычном образе жизни колониальной Азии, ленивой, разморенной и избалованной. На Филиппинах, подмандатной территории США, военфельдшер лейтенант Ирлин Блэк, как и тысячи ее соотечественников, наслаждалась светской жизнью и комфортом в окружении множества слуг: «По вечерам мы переодевались к ужину в длинные платья, а мужчины в смокинги с камербандами[13]. Жили по строгому этикету. Даже в кинотеатр надевали вечерние платья»4. Другая медслужащая, двадцатипятилетний лейтенант Хетти Брэнтли из Техаса, и вовсе не приняла войну с японцами всерьез: «Это казалось шуткой; старшая медсестра говорила в столовой: “Ешьте печеньице, девочки, подкрепляйтесь, пока до нас японцы не добрались!” И мы веселились, мы были счастливы и не думали о войне»5.

Также и в принадлежащем британцам Сингапуре европейские резиденты уподоблялись в глазах чешского инженера Вала Кабуки «современным помпеянцам»6. Война шла уже два года, а 31 000 белых среди 5-миллионного китайского и малайского населения продолжали тешить себя имперскими иллюзиями. Приезжим леди для изучения необходимого минимума местных слов предлагался разговорник под названием «Малайский для госпожи» (Malay for Mems). Разговорник состоял из команд для прислуги: «Натяните теннисную сетку», «Проводи госпожу», «Стреляй в этого человека». В 1941 г. новоприбывшие солдаты, особенно австралийцы, возмущались тем, что их в это колониальное общество не включают. Индийцев и вовсе не пускали в один вагон с британцами и тем более не принимали в клубы. Хайдарабадский полк взбунтовался из-за того, что вступившего в связь с белой женщиной офицера-индийца хотели отправить домой. Офицера оставили в покое, а историю замяли, но взаимное недовольство нагнеталось7. Леди Дайяна, жена британского министра Даффа Купера, с аристократическим презрением писала о претенциозности британских колонистов – «вульгарных, легкомысленных и мужицки-помпезных»8. Но и ее восторги по поводу живописности Сингапура звучат не слишком-то уместно, когда с севера уже надвигалась катастрофа: «На каждой улице прямо у вас перед глазами разворачивается трудовая жизнь китаез – варят кофе, раскрашивают фонари, главным же образом кого-нибудь бреют. Не устаю бродить и наслаждаться».

В Малайе и британское военное командование, и правители проявили полную бездарность. Империя, похоже, обладала неисчерпаемым резервом военачальников, непригодных для военного времени. Главнокомандующим на Дальнем Востоке и вице-маршалом ВВС назначили шестидесятитрехлетного сэра Роберта Брук-Попэма, в недавнем прошлом – губернатора Кении. Генерал-лейтенант Артур Персиваль, командовавший армией, был штабным офицером, а весь его опыт боевых действий сводился к подавлению Ирландского восстания. Губернатор Малайи сэр Шентон Томас 8 декабря, когда японцы начали высадку на севере, обратился к генералам со словами: «Уверен, вы справитесь с этими недомерками».

Наверное, его презрение к японцам только возросло бы, если бы генерал почитал инструкцию солдатам, отправляемым на Малайю: им давали интимные советы, как избежать запора и изжоги, как с помощью дыхательных упражнений уберечься от морской болезни. «Помните, что в темном, раскаленном трюме корабля армейские лошади не жалуются на свою участь». И к японскому солдату был обращен призыв: «Когда высадишься на сушу и вступишь в бой, вообрази себя мстителем, который наконец-то сошелся лицом к лицу с убийцей своего отца».

Хотя британские и колониальные войска были дислоцированы в северной Малайе как раз в ожидании японского десанта из Сиама, здесь вторжение оказалось таким же потрясением и сломом привычных представлений, как и Пёрл-Харбор. Любое общество, захваченное докатившейся до него волной насилия, поначалу не верит, что такое могло произойти, даже если очевидная логика вопиет о неизбежности нападения. Когда перед рассветом 8 декабря первые бомбы упали на Сингапур, австралийский механик машинного зала Бил Рив спал на койке на борту стоявшего в порту миноносца Vendetta. Судно только что отбыло свою вахту, несколько месяцев тяжелых боев в Средиземноморье. Услышав взрывы, Рив подумал, что ему снится кошмар о недавних сражениях: «Я сказал себе: “Повернись на другой бок, придурок!”»9 Но тут рядом так грохнуло, что моряк осознал реальность. И все же, пока бомбы падали на город одна за другой, фонари на улицах горели как ни в чем не бывало.

Черчилль принял жестокое, хотя, видимо, неизбежное решение сосредоточить лучшие силы империи на Ближнем Востоке. На защиту Малайи было отряжено всего 145 самолетов – 66 Buffalo, 57 Blenheim и 22 Hudson. И беда не столько в том, что большинство этих моделей успели устареть, а в безусловном превосходстве японских пилотов, с чьим проворством и боевым опытом пилоты союзников не могли и равняться. Когда японцы начали высадку у Кота-Бару, реакция защитников совершенно не соответствовала ситуации. Прошло несколько часов, прежде чем местные командиры ВВС осознали необходимость нанести ответный удар по вражескому флоту. Когда же британские и австралийские самолеты поднялись в воздух, они вместе с береговой артиллерией причинили противнику существенный урон – более тысячи японцев выбыло из строя. И не все десантники показали себя героями. Один японский офицер описывал, как группа нижних чинов инженерных войск запаниковала под английскими бомбами10. Не дожидаясь приказа, они ринулись в моторные лодки и удрали в открытое море по направлению к Сайгону.

Но под конец первого дня сражения британский воздушный флот в северной Малайе сократился вдвое, примерно до 50 боеспособных самолетов. Многие старшие офицеры, а также наземные бригады действовали неэффективно: пилоты истребителей Buffalo, которые поднялись наперехват атакующим японцам, с ужасом обнаружили, что начальники оружейного склада не позаботились зарядить их пулеметы. С аэродрома в Куантане сотни техников бежали в панике. «Как же так? Они же сахибы», – с изумлением вопрошал своего командира индиец-водитель из Королевского Гарвальского полка11. Они застали пустые здания аэродрома, повсюду было разбросано оборудование, личные вещи, теннисные ракетки, мусор. Юный лейтенант гневно отрезал: «Не сахибы, это австралийцы». Но чистокровные британцы тоже бежали. Некоторые индийские подразделения смешались в панике, командира сикхского батальона, вероятно, прикончили его собственные подчиненные, прежде чем обратиться в бегство. «Мы познали, на что способен противник, – с презрением писал японский офицер. – Мы боялись одного: достаточно ли он оставит нам боеприпасов и много ли успеет разрушить перед отступлением»12.

И сразу же начались расправы. Трое английских летчиков совершили вынужденную посадку в Сиаме и были арестованы местной жандармерией. Их выдали японцам, и японский вице-консул сказал сиамскому судье, что эти люди «виновны в убийстве японцев и уничтожении японской собственности». Всех троих отвели на ближайший пляж и обезглавили. Прежде, особенно в Русско-японскую войну 1905 г., японцы проявляли милосердие к побежденным, однако новая власть воспитала в армии культ беспощадности, мало чем отличавшийся от первобытного варварства. Еще в 1934 г. военное министерство опубликовало брошюру, в которой война воспевалась как «отец творения и мать культуры. Для государства так же естественно и необходимо сражаться за первенство, как человеку – бороться с трудностями». Только теперь западные союзники узнали, как это новое немилосердное мировоззрение сказывается на участи пленных.

Легкий линкор Repulse покидал гавань Сингапура вместе с линкором Prince of Wales, отправляясь на поиски японских десантных кораблей. На корме большого судна организовали танцы. Это зрелище напомнило Диане Купер легендарный бал у герцогини Ричмонд накануне битвы при Ватерлоо: «Словно вновь вижу бал в Брюсселе»13. Отойдя от берегов восточной Малайи, капитан Уильям Теннант сказал экипажу: «Мы двинемся на север, сделаем, что сможем, врежем, кому сумеем. Будьте начеку… Наша старая галоша себя покажет… Всем надеть или иметь при себе спасательные жилеты, хотя я и не думаю, что с кораблем что-нибудь приключится – мы же везунчики». И ровно в полдень 10 декабря японские самолеты потопили Repulse и Prince of Wales, а с ними ушел на дно и престиж Британской империи в Азии. Единственное утешение англичанам – мысль, что обреченные погибли как герои. Уилфрид Паркер, новозеландец, капитан Prince of Wales, оставался со своими людьми, отказавшись бежать и спасаться. Британский пилот, наблюдавший с воздуха, как сотни моряков цеплялись за обломки в залитой нефтью воде, писал с восхищением: «Они все махали мне, оттопырив большой палец, словно купались в Брайтоне. Я видел тот дух, который выигрывает войны»14. Правда, немногие спасенные потом признавались, что грозили летчикам кулаками, выкрикивая дразнилки: «ВВС – Вовсе не Видно Сук!» («RAF – Rare As Fucking Fairies!»).

В джунглях на севере Малайи британские подразделения все чаще перехватывались быстро перемещающимися японцами. Первый (он же Четырнадцатый) Пенджабский полк, укрывавшийся в машинах во время тропического ливня, внезапно атаковали вражеские танки – не было времени даже разгрузить противотанковые орудия. «Вдруг я увидел, как мои грузовики несутся прочь по затопленной дороге, услышал адский грохот сражения, – писал командир отряда, лейтенант Питер Грир. – Шум был ужасный, и почти сразу же мимо меня с ревом проехал средний танк. Я едва успел укрыться. Двух минут не прошло, и следом прикатило еще с дюжину средних танков. Они прорвались прямо сквозь наш передовой отряд. Я видел один из своих бронетранспортеров, его хвост горел, а второй номер палил из легкого пулемета по танку в двадцати метрах от меня. Несчастный сукин сын»15.

Немногие уцелевшие пенджабцы разбежались, и собрать их вновь не удалось. Та же участь постигла батальон гуркхов-новобранцев: 30 человек погибло в первом же бою, всего 200 человек спаслось, сохранив оружие, большинство попало в плен. Офицеру запомнился «хаос и полная растерянность, небольшие группы индийцев и гуркхов, одни, без командиров, палили во все стороны, никто не понимал, что происходит, и снаряды британской артиллерии часто ложились среди своих»16. Некоторые подразделения, в особенности батальон шотландцев из полка Аргайла и Сазерленда, покрыли себя славой, но эти индивидуальные подвиги не могли спасти положение, поскольку японцы, столкнувшись где-либо с сопротивлением, тут же обходили противника с флангов, просачиваясь сквозь джунгли, которые англичане считали непроходимыми.


Вторая мировая война. Ад на земле

Вторая мировая война. Ад на земле

Дафф Купер, британский министр-резидент на Дальнем Востоке, в письме Черчиллю так отзывался о командующем вооруженными силами в Малайе Артуре Персивале: «Хороший, достойный человек… спокойный, рассудительный, даже умный. Но общая перспектива ускользает от него, он ведет себя как на учениях в Олдершоте: выучил правила, добросовестно им следует и все ждет свистка судьи, сигнала прекратить огонь – ему главное, чтобы на тот момент его войска оказались в безупречном порядке и его за это похвалили»17. Помимо ограниченного мышления Персиваля неблагоприятными для британской обороны факторами стали плохо налаженная коммуникация и уже знакомый нам недостаток организованности. Радио смолкло, телефонные кабели были перерезаны, и во многих подразделениях вернулись к сигналам рожка. Японцы почти безраздельно господствовали на море и в воздухе. Наткнувшись на упорное сопротивление в центре Малайи, в Кампаре, генерал Томоюки Ямасита попросту провел еще один десант с моря и таким образом обошел позиции британцев. Англичане не знали, как обороняться от дерзких японских танков – не имелось под рукой даже коктейля Молотова. Три дивизии Ямаситы, сражаясь с превосходящими силами противника, проявили такую энергию и такой агрессивный напор, на который их оппоненты не были способны. Торжествующий генерал сочинил стихотворение:

В этот день солнце сияет вместе с луной,

Стрела покинула лук,

С ней мой дух летит на врага,

С нами сотни мильонов душ,

Мой восточный народ.

В этот день нам светит луна,

И солнце тоже светит.

Черчилль оправдывался тем, что война в джунглях гораздо привычнее для японской армии. Три дивизии Ямаситы действительно приобрели боевой опыт в Китае, но в Малайе они впервые вошли в джунгли. В Китае они использовали конный транспорт, а теперь пересели на велосипеды. В каждой дивизии помимо 500 машин появилось 6000 велосипедов. На жаре шины часто лопались, и потому в каждой роте трудилась команда из двух человек, менявшая в среднем по двадцать шин ежедневно. Если пехоте преграждали дорогу, она шла в обход, пересекала на машинах и велосипедах реки и джунгли. Японские солдаты по двадцать часов в день жали на педали, у каждого на багажнике груз весом четверть центнера. Даже старый подполковник Ёсуке Йокояма, командир инженерного полка, ехал на велосипеде – приземистый, полный, катил, обливаясь потом, вслед за передовыми отрядами пехоты, проверял, что британцы успели разрушить, и чинил переправы – специально с этой целью армия везла с собой передвижные лесопилки. Захваченные ими запасы провианта японцы называли «поставками Черчилля».

«Рубеж Джитры каких-нибудь 500 человек прорвали за пятнадцать часов»18, – пренебрежительно сообщал полковник Масанобу Цудзи. В этом бою, согласно его отчету, японцы потеряли только 27 человек убитыми и 83 ранеными. Противник отступил, оставив победителям богатые трофеи: с полсотни полевых орудий, столько же тяжелых пулеметов, 300 грузовиков и бронемашин и провиант всей дивизии на три месяца. «3000 человек, в панике побросав оружие, пытались укрыться в джунглях… по большей части это были индийские солдаты».

Подразделения быстро теряли боевой дух, в особенности утратив командиров, а многие офицеры-британцы погибли при первых столкновениях. Репутация Индийской армии в Малайе серьезно пострадала, стало очевидно полное отсутствие энтузиазма в наемных войсках. Японцы с успехом применяли тактику запугивания, поднимая шум в тылу врага и вынуждая противника отступать, а то и бежать без оглядки. Мобилизация в Индийскую армию в связи с войной проводилась поспешно, английских офицеров направляли в нее после шести месяцев обучения вместо обычных тридцати, они не успевали освоить урду и, соответственно, не могли объясняться с подчиненными. Британские войска сдались – и тут обнаружилось чудовищное несовпадение двух цивилизаций. Сдавшиеся рассчитывали на милосердное обращение, как в Европе, где в этом побежденным не отказывали даже нацисты, но, к их ужасу, победители тут же приканчивали раненых, которые не могли передвигаться сами, а зачастую убивали и здоровых солдат, а также гражданских. Одному офицеру-шотландцу, прятавшемуся в джунглях, приносила еду дочка китайского учителя. Однажды она оставила ему записку на английском: «Они схватили моего отца и отрезали ему голову. Я буду кормить вас, пока смогу»19. На этой ранней стадии войны в некоторых частях армии Персиваля дисциплина рухнула. Дезертиры разграбили Куала-Лумпур. Контратаки, без которых невозможна устойчивая оборона, не имели успеха. Индийские части в основном состояли из молодых, плохо обученных солдат. Однако, хотя многих других качеств подчиненным Персиваля недоставало, они проявили отвагу и стойкость, что подтверждается большим процентом потерь среди британских офицеров: личным примером они пытались поднять дух индийских войск. Но даже такой ценой удержать солдат под ружьем не удавалось: одна индийская бригада просто целиком испарилась под вражеским натиском.

И не все чисто британские подразделения действовали лучше. 18-я дивизия явилась в Сингапур в качестве запоздалого подкрепления и тут же осрамилась. Один батальон, 6-й Норфолкский, за первые трое суток потерял шестерых младших офицеров и капитана. Хотя Ямасита располагал не такими уж крупными силами, его три дивизии числились в японской армии среди лучших, они быстро перемещались и, даже неся потери, не прекращали атаковать. Кодекс бусидо научил их относиться и к самим себе столь же беспощадно, как к врагу. Японский пилот, совершивший аварийную посадку в Йохоре, расстрелял по окружившим его из любопытства малайцам все патроны, кроме последнего, который приберег для себя.

Даже в бегстве англичане цеплялись за расовые предрассудки империи, бесстыдно бросая на произвол судьбы своих подданных-туземцев. В Пинанге глава администрации запретил пожарникам-малайцам входить в европейские кварталы для тушения пожаров после воздушных налетов и наложил вето на предложение снести несколько принадлежащих белым домов для создания противопожарной бреши. Когда с острова эвакуировались, «цветных» не пускали на корабли. Китайского судью, поднявшегося на борт, силой свели на берег, между тем погрузили автомобиль коменданта крепости. Женщина-беженка с острова говорила потом, что «невозможно ни простить, ни забыть»20 то, как эвакуировались британцы. Британский полицмейстер в Сингапуре заверял своих подчиненных-сикхов, что останется с ними до конца, – и бежал; колонисты, покидавшие Кэмерон Хайлендз, уговаривали азиатских членов местных отрядов обороны оставаться в строю – разумеется, те немедленно уволились. В Куала-Лумпур «белые» врачи оставили госпиталь на попечение коллег-азиатов. В Ипохе, центре добычи олова, молодой актер китайского театра со сцены заявил зрителям: «Британцы обращаются с империей как с собственностью и передают ее в чужие руки, словно заключив сделку»21.

Поведение британской общины в Малайе, а затем в Бирме было вполне оправданным постольку, поскольку в Юго-Западной Азии уже распространился слух об оргии изнасилований и убийств, которой сопровождалось в конце декабря падение Гонконга. Но зрелище белых господ, бегущих в панике, в одночасье разрушило миф о благом и патерналистском империализме. Расизм и эгоистический интерес правили бал. Когда на легком крейсере Durban взбунтовались китайские стюарды, капитан Питер Казалет с раскаянием писал: «Мы дурно обращались с китайцами в мирное время. И как можем теперь рассчитывать на их преданность?»22 Один из бунтовщиков выразил желание присоединиться к японской армии. Очевидец бомбежек в Сингапуре отмечал, что жертвы среди гражданских разделены и в смерти: европейцев и азиатов сваливали в разные могилы. Высокомерное отношение правителей как нельзя лучше выражает реакция губернатора Малайи на гибель верного слуги – японская бомба сразила его позади Дома правительства. Шентон Томас записал в дневник: «Очень жаль моего боя. Такая была преданная душа». Другие члены «британской семьи» не спешили принимать беженцев из Юго-Восточной Азии. Австралия изначально разрешила въезд только 50 белым и такому же количеству китайцев; Цейлон установил иммиграционную квоту 500 человек, преимущественно своих же граждан. Эти ограничения были сняты с опозданием, когда катастрофа уже разразилась.

31 января была взорвана дамба, соединявшая Малайю с островом, на котором расположен Сингапур. Ректор колледжа Раффлз – естественно, британец – услышав грохот, спросил, что там происходит, и молодой китаец Ли Кван Ю, как он впоследствии хвастался, ответил: «Это конец Британской империи»23. На протяжении 55 дней японцы продвигались в среднем на 20 км в сутки, они 95 раз вступали в бой и восстановили 250 мостов. Боеприпасы у них заканчивались, и уцелевшие британские войска (числом 70 000) человек более чем вдвое перевешивали силы Ямаситы. Но британский генерал допустил очередную ошибку: рассредоточил свои силы на защиту 120 км береговой линии Сингапура. Боевой дух этой армии был ниже низкого, когда же инженеры принялись рушить доки, паника охватила и местное население. Только теперь запоздало попытались переправить беженцев в Голландскую Ост-Индию. В гавани происходили отвратительные сцены, порожденные хаосом, паникой и насилием: дезертиры пытались прорваться на корабли. В итоге 5000 гражданских отплыли, но едва ли 1500 из них добрались до надежного убежища в Индии или Австралии. Все корабли, покидавшие Сингапур или приближавшиеся к нему, подвергались японскому обстрелу с воздуха. Пехотинец из Нортумберлендского полка описывал состояние человека, запертого в трюме корабля под огнем: «Ты словно сидишь в консервной банке, по которой колотят палками»24.

Ямасита начал высадку на остров 8 февраля под прикрытием темноты. Собранный с бору по сосенке флот из 150 лодок перевез первым заходом 4000 человек, а всего две дивизии. Англичане не позаботились установить прожектора, их артиллерия почти не потревожила десантную группу. Зато японская артиллерия сразу же сумела перебить кабель и прервать телефонное сообщение с передовыми линиями, где оборонявшиеся дрожали под проливным дождем, съежившись в окопах. Японцы стремительно рванулись вперед, и деморализованные австралийские соединения отступили. Стало ясно, что Сингапур обречен. Комендант морской базы вице-адмирал Джек Спунер с горечью писал: «В нынешних обстоятельствах виновны AIF [Australian Imperial Forces = австралийские войска], которые сразу же показали тыл, удрали и предоставили японцам возможность продвигаться, не встречая сопротивления».

Генерал-майор Гордон Беннет, командующий Восьмой Австралийской дивизией, горестно признавался одному из своих офицеров: «Мне кажется, наши люди не хотят сражаться»25. Сам он точно не хотел и поспешил сесть в самолет, который через 12 дней доставил его на родину. И если австралийцы осрамились, то ничуть не лучше зарекомендовали себя и британские части – воли к сопротивлению недоставало всем войскам под командованием Персиваля. Капитан Норман Торп из Дербиширского территориального полка, служивший с «Шервудскими лесничими», описывал странное чувство отрешенности от разворачивавшейся вокруг катастрофы: «Я был лишь самую малость взволнован и не ощущал, что это как-то затрагивает меня лично»26. Торп повел своих людей в контратаку, но обнаружил, что приказу повиновалась лишь меньшая часть солдат, и контратака сразу же захлебнулась. Командир одного австралийского подразделения наткнулся на дезертиров, которые в беспорядке бежали с передовой: они отказались подчиняться и заявили, что с них довольно. Надежды на милосердие победителей у трусов было ничуть не больше, чем у тех, кто сопротивлялся до конца. Капрал Томиносуке Цучикаге с удивлением смотрел на противника, думавшего спасти свою жалкую жизнь бездействием: «Некоторые солдаты, утратив мужество, скорчились в ужасе, присели на корточки и не вступали в рукопашный бой, дожидаясь, словно праздные зрители, его исхода. Их тоже без сожаления пристрелили или закололи штыками»27.

Черчилль обратился с патетическим посланием к только что назначенному командующему союзными силами в регионе Уэйвеллу, требуя, чтобы Сингапур отстаивали до последнего: «На этом этапе не следует думать о спасении войск или о защите населения. Борьбу следует самой дорогой ценой довести до развязки. Командующие и старшие офицеры обязаны погибнуть вместе с рядовыми. На кону честь Британской империи и британской армии. Я прошу вас не проявлять ни слабость, ни милосердие в каком бы то ни было виде. Когда русские так отважно сражаются и американцы держатся на Лусоне, репутация нашей страны и репутация нашего народа полностью зависят от вас».

Это воззвание премьер-министра наглядно отражает принципиальную разницу в мировоззрении участников конфликта и, соответственно, в том, как они сражались: Черчилль потребовал от сингапурского гарнизона такого же упорства и такой же готовности к самопожертвованию, какие чуть ли не ежедневно проявляли немцы, японцы и русские, но те действовали под страхом жестокой кары. Пусть Малайя потеряна, Черчилль хотел по крайней мере создать вдохновляющую на подвиги легенду о том, как защитники колонии бились до конца. Но западная демократия не взращивает подобную самоотверженность. Вечером 9 февраля командир австралийской бригады заявил Персивалю: «По гражданской профессии я врач. Когда я вижу, что руку не спасти, я ее ампутирую, но, если болезнь распространилась на весь организм, не поможет никакая операция – пациент умрет. Так обстоит дело и с Сингапуром. Нет никакого смысла сражаться, чтобы продлить агонию»28. Некоторые английские, индийские и австралийские солдаты показали примеры личного мужества, защищая Малайю, но эти подвиги не могли предотвратить общего распада. И мало кто из офицеров счел нужным призывать своих людей к жертвам: ведь и так было понятно, что на этот призыв никто не откликнется.

В Сингапуре, как ни на каком другом участке боев, проявилось разительное несовпадение двух концепций войны: героического видения премьер-министра, призывавшего империю сражаться до последнего человека, и характерного для рядовых отсутствия веры. Солдаты Персиваля не ждали ничего хорошего ни от своих командиров, ни от самих себя. Если бы Черчилль лично явился к ним, они могли бы ему сказать, что прежде, чем призывать их гибнуть за Малайю, следовало бы подобрать компетентных офицеров и снабдить части в Малайе оружием получше, прислать им на помощь пару сотен современных истребителей, отдыхающих на британских аэродромах. А так – пусть Черчилль сражается не на живот, а на смерть, они умирать не хотят. И доминионы также не собирались пускать в ход крайние меры для восстановления дисциплины в своих войсках. Несколько австралийских дезертиров с оружием в руках пробились на борт отплывавшего корабля. В Батавии их арестовали; британское командование настаивало на расстреле. Премьер-министр Австралии Джон Кёртин тут же напомнил Уэйвеллу, что смертный приговор гражданам Австралии должен быть санкционирован Канберрой и что Канберра на это не пойдет. Даже в этот тяжелейший для империи момент англичане проявляли ту щепетильность, которая входит в плоть и кровь человека, воспитанного на «западных» ценностях, но сейчас она лишь осложняла положение союзников.

В Сингапуре сентиментальные хозяева часами стояли в очередях к ветеринару, чтобы гуманно усыпить своих питомцев, прежде чем спасаться самим. Над городом висел черный дым, горели нефтеналивные баки, военная полиция прикладами ружей отгоняла обезумевших пьяных солдат от последних отбывавших кораблей. В рапорте британского командования вся вина возлагалась на австралийцев: «Они вели себя как скоты»29. Но это скорее попытка найти козлов отпущения. На последней встрече Уэйвелла с губернатором Малайи – перед тем как Уэйвелл вылетел на самолете в Батавию, – он повторял беспрестанно, молотя себя кулаком по колену: «Этого не должно было произойти»30. Японцы приближались к городу, убивая, насилуя, увеча – их злодеяния сделались рутиной. В госпитале Александра двадцатитрехлетний пациент слышал, как враги движутся к его палате, расстреливая, добивая штыками, и успел подумать: «Двадцати четырех мне никогда не исполнится. Бедная мама». Он оказался в числе четырех выживших, поскольку при виде залитого кровью тела японцы решили, что с этим солдатом покончено. 320 мужчин и одна женщина погибли в той больнице, многих медсестер изнасиловали. Группа из 22 австралийских медсестер успела бежать из города, но уже на одном из принадлежавших голландцам островов попала в плен. Их вывезли в открытое море, чтобы там расстрелять из пулеметов, и единственная уцелевшая из этих женщин запомнила последние слова своей начальницы Ирэны Драммонд: «Выше голову, девочки! Я вами горжусь и всех вас люблю»31.

Персиваль капитулировал и сдал Ямасите Сингапур 15 февраля. Фотография английского майора Уайлда в мешковатых шортах, в шлеме набекрень, который вместе с генералом плелся под британским флагом на переговоры к японцам, стала одним из символов той войны: символом косорукой и тупоголовой некомпетентности тех самых людей, которым была вверена восточная часть Британской империи. Вместе с Сингапуром Персиваль сдал репутацию британской и индийской армии, о чем и предупреждал его Черчилль. Японцам понадобилось всего десять недель на эту грандиозную победу, и обошлась она им лишь в 3506 погибших, причем половина жертв пришлась на битву за Сингапур. Британская армия потеряла 7500 убитыми, 138 000 человек попали в плен, среди них половину составляли индийцы. Один из индийских офицеров, капитан Прем Сагхал, после того как на его глазах убили белого командира подразделения, пришел к выводу: «Падение Сингапура окончательно убедило меня в том, что британцев постигло вырождение»32. Сагхал счел, что поведение имперских властей лишило их права претендовать на лояльность индийцев. Другой индийский офицер, Шахнаваз Кхан, возмущался тем, что его люди были переданы японцам будто скот33. Японцы сразу же начали вербовать пленных в создаваемую ими Индийскую национальную армию, и добровольцы нашлись. Авторитет империи держался на мифе о ее непобедимости, но этот миф рухнул.

Другой военнопленный, лейтенант Стивен Эббот, описал захваченный Сингапур, через который его и его товарищей провели по пути в наспех построенный концентрационный лагерь: «Повсюду картины чудовищного разрушения. Перевернутые грузовики, велосипеды, коляски, мебель – все это валялось в глубоких воронках от бомб или просто на проезжей дороге и на тротуарах. Зияющие дыры в стенах зданий обнажали перед всем миром трагическое нутро брошенного жилья. Голые тела и гротескно искореженные части тел покоились там, где настиг их свинец. Влажный воздух был пропитан омерзительным запахом. Туземцы – китайцы, малайцы, индийцы – стояли, ошеломленные, перед своими разбомбленными домами, детишки в страхе цеплялись за юбки матерей. С каждого здания, сохранившего хоть какие-то очертания, красным шаром свисал японский флаг… Я всматривался в японских солдат, мимо которых нас вели. Это с ними мы сражались и теперь они стали нашими господами? В своих лохмотьях вместо мундиров они выглядели неухоженными детьми, но эти дети взяли над нами верх и были весьма склонны поиздеваться над побежденными»34.

Для сингапурцев, вдруг убедившихся – после ста лет колониального режима – в непрочности имперского правления, в одночасье все переменилось. Восемнадцатилетний сын китайского аристократа Лим Кин Сью писал: «Перед нами открылся новый мир. Из легкой, ленивой, легкомысленной жизни нас вдруг бросило в безумные кувырки и перевороты, от которых нам долго не опомниться»35. Другой восемнадцатилетний китаец, студент колледжа Раффлз Ли Кван Ю, думал примерно о том же, глядя, как солдаты империи шагают в плен: «Три дня подряд они ковыляли по дороге мимо нашего дома, бесконечный поток растерянных людей, не понимающих, что произошло и почему и зачем они вообще явились в Сингапур»36.

Торжествуя победу, генерал-майор Имаи, глава штаба императорской гвардейской дивизии, заявил попавшему в плен генерал-майору Индийской армии Билли Кею: «Мы, японцы, покорили Малайю и Сингапур. Скоро мы завладеем Суматрой, Явой и Филиппинами. Австралия нам не нужна. По-моему, Британской империи пора соглашаться на компромисс. Что вам остается?» Кей дерзко ответил: «Мы сумеем вас прогнать. А потом мы захватим вашу страну. Вот что мы сделаем». Японец счел это пустой похвальбой, поскольку в Малайе британские войска так плохо показали себя. Ямасита и его приближенные отпраздновали победу, расстелив белую скатерть и выставив дары императора – сушеную каракатицу, каштаны и вино.

Полковник Масанобу Цудзи, один из самых ярых милитаристов в японской армии, с презрением взирал на британских и австралийских пленников – на солдат, которые так быстро смирились с поражением: «Они усаживались на обочине, курили, болтали, довольно громко кричали. Как ни странно, они не проявляли враждебности даже взглядом, скорее спокойное признание неудачи, словно они проиграли спортивный матч. Эти солдаты выглядели как люди, отработавшие за приличное жалованье по контракту, а теперь они отдыхали после боевых тревог»37.

Член парламента Гарольд Николсон записал в дневнике: падение Сингапура «стало тяжелым ударом для всех нас, и причина не только в непосредственной угрозе: страшит мысль, что мы с недостаточным энтузиазмом сражаемся против тех, кто фанатично идет до конца». Это опасение вполне разделял и Черчилль. Слабое сопротивление британцев в Малайе возмущало его не только потому, что любое поражение оскорбительно, но и потому, что японцы ценой малых жертв захватили огромную территорию. 20 декабря 1941 г. он добавил к стратегическому предписанию для англо-американского руководства слова: «Принципиально важно, чтобы победы не доставались врагу по дешевке, чтобы он вынужден был вкладываться в каждое свое завоевание и расходовать силы на продвижение, пока не исчерпает все ресурсы». И то, что свои же войска не выполнили этот приказ, точило и уязвляло гордость премьер-министра. «Нам не раз уже приходилось усомниться в боевых качествах наших солдат, – писал генерал сэр Джон Кеннеди, руководитель операций Военного министерства. – Они проявляли меньшее упорство, чем немцы и русские, а теперь их превзошли и японцы!.. Мы, как народ, оказались мягче всех наших противников, за исключением итальянцев… Современная цивилизация демократического образца не укрепляет в народе жесткость и жестокость, а мы чуточку дальше продвинулись от стадии варварства, чем Германия, Россия и Япония»38.

Масанобу Цудзи, который впоследствии написал несколько книг о великих победах Японии, был главным вдохновителем террора и геноцида в Малайе. Порой высказывается мнение, что смертный приговор, вынесенный после победы союзников Ямасите за военные преступления, был не вполне справедлив, но при этом генералу даже не вменили систематическое истребление китайцев – а это происходило в Сингапуре в пору его военного правления. Ямасита как-то раз произнес речь, в которой заявил, что его сородичи произошли от богов, а европейцы – от обезьян. Британский расизм теперь вытеснялся в Юго-Восточной Азии японским. Новый режим, установленный Токио, отличался чудовищной жестокостью, на которую изгнанные империалисты, при всех их недостатках, были не способны.

Отношение к военнопленным определилось с самого начала и дальше становилось только хуже. Гонконг пал в Рождество 1941 г., захватчики отпраздновали победу оргией насилия и резни, терзали медсестер и монахинь, раненых на койках пронзали штыками. Такие же точно сцены разыгрывались на Яве и Суматре, крупнейших островах Голландской Ост-Индии, которые после падения Сингапура достались японцам. И на этих новых территориях японская армия продолжала ту брутальную традицию, которую установила в Китае, – извращение всех понятий о мужественном и воинственном духе, тем более отвратительное, что японцы возвели беспощадное насилие в принцип. Солдаты всех наций на любой войне совершают преступления против человечности, но главный вопрос в том, считается ли варварская жестокость нарушением устава и норм или же она поощряется и даже провоцируется начальством. Японская армия принадлежала ко второй категории.

На Яве подполковник Эдуард Данлоп, хирург из Австралии, построил своих людей для инспекции. Досмотр проводил лейтенант Сумийя. Это было 19 апреля:

«Я приблизился к японскому офицеру и взял под козырек. К моему изумлению, он размахнулся и врезал мне в челюсть. Я чуть не грохнулся, хорошо, успел слегка голову отвернуть и ослабить удар. Лейтенант Сумийя выхватил меч и тигриным прыжком метнулся к моему горлу. Рефлексы боксера помогли мне уклониться от острия, но рукоять меча с тошнотворным чавканьем врезалась мне в горло, так что я не мог сделать вдох, не то, что заговорить. Солдаты возмутились и двинулись мне на помощь. Охранники взяли винтовки наизготовку, нацелили штыки на безоружных людей. Запахло резней. Левой рукой я подал своим людям сигнал: “Ни с места!” – и, обернувшись к напавшему на меня офицеру, холодно и формально поклонился. Я так и остался стоять по стойке смирно, и ярость полностью затмила во мне страх, когда Сумийя взмахнул мечом у меня над головой – аж ветер засвистел в ушах – и громко завопил»39.

Данлопу и его людям предстояло еще не раз переносить избиения и другие издевательства. За годы в плену тысячи британцев умерли от голода и болезней. Австралийский хирург в эти страшные годы стал героем, праведником в мире. И если бы защитники Малайи могли предвидеть, какую цену они заплатят за поспешную капитуляцию, может быть, эта локальная война приобрела бы иной оборот.

Сразу же после захвата Сингапура японцы ринулись в Ост-Индию, к нефтяным месторождениям, которые и были основной стратегической целью этой кампании. С острова Палау флот отчалил к Сараваку, Борнео и Яве. Десантников прикрывали многочисленные военно-морские силы, а войска западных союзников были слабы, деморализованы и плохо организованы. В воздушных боях над Явой 19 февраля японцы уничтожили 15 вражеских истребителей. 27-го числа союзная эскадра в составе двух тяжелых и трех легких крейсеров, а также девяти эсминцев под командованием голландского адмирала Карела Доормана попыталась атаковать приближавшийся к Яве конвой с десантом. Конвой прикрывали два тяжелых крейсера, два легких и четырнадцать эсминцев. В 16:00 противники заметили друг друга и открыли огонь. Первые залпы не причинили особого ущерба ни той, ни другой стороне: наводка была неточной. Из 92 торпед, выпущенных японцами, цели достигла только одна, потопившая голландский эсминец. Осколок попал в котельное отделение крейсера Exeter, и судно поспешило укрыться в гавани Сурабайя. В 18:00 американские эсминцы вышли из боя, расстреляв все торпеды.

Второе столкновение, после наступления темноты, обернулось для союзников катастрофой: от прямого попадания торпед затонули голландские крейсеры De Ruyter и Java, адмирал Доорман погиб вместе со многими своими подчиненными. Perth и Houston ускользнули, но сутки спустя основной флот вторжения захватил их в Зондском проливе и расправился с обоими кораблями. 1 марта Exeter и два сопровождавших его эсминца попытались прорваться к Цейлону, попали в ловушку и тоже погибли, а один голландский и два американских эсминца пропали на пути к Австралии. Так за неделю на дно океана отправилось десять кораблей и более 2000 моряков. От флота союзников в регионе Ост-Индии практически ничего не осталось. Голландские и английские сухопутные войска продержались еще неделю, а затем японцы полностью овладели Ост-Индией. На какой иной исход можно было рассчитывать, когда японцам удалось развернуть здесь заведомо превосходящие противника силы?

2. «Белый путь» из Бирмы

Раззадоренные своим триумфом в Малайе, завоеватели, не теряя времени, ринулись в британскую Бирму – отчасти чтобы захватить нефть и природные ресурсы, отчасти с целью перекрыть проходивший через Бирму путь в Китай. Первые бомбы упали на столицу Бирмы Рангун уже 23 декабря. В маленьком домике на Спаркс-стрит сын индийского машиниста Касмира Рего играл на скрипке «Тихая ночь, святая ночь», его сестренка Лина клеила гирлянды из цветной бумаги, а родители отправились на рождественские закупки. Внезапно на эту предпраздничную идиллию обрушился грохот пикирующих самолетов и пулеметного огня. Взрывались бомбы, взметнулось пламя пожаров, началась паника40.

Акушерка-бирманка Доу Сейн позднее вспоминала, что, хоть и слышала о большой войне, толком не знала, кто с кем воюет, а тут ее муж вбежал в кухню и закричал: «Пошли! Скорее! Надо выбираться отсюда!»41 Они выбежали из дома и пробежали полпути до вокзала, прежде чем женщина осознала, что она полураздета. Муж оторвал подол своей юбки-лоунджи и отдал ей, чтобы она могла прикрыть грудь. В таком виде они влезли в первый же поезд на Моулмейн (Моламьяйн). Поезд был забит такими же беженца