Book: Версия



Версия

Юрий Евстафьев

Версия

© ЭИ «@элита» 2013


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Герберт Уэллс, английский писатель-фантаст, известный нам по книгам «Человек-невидимка», «Война миров», «Машина времени» и автор ещё сорока романов и множества рассказов, очерков, эссе и огромной публицистики, нам неизвестных, имел аудиенции у В.Ленина (1920 г.) и И.Сталина (1934 г.). После беседы с В.Лениным написал эссе – «Россия во мгле». В российской мгле он ощущал вонь, но не догадывался, откуда она, и не подозревал, насколько эта мгла густа и обширна.

Мы тоже ощущали, но догадываться не хотели. Потом привыкли к постоянному амбре и до сих пор не замечаем.

Сначала я хотел назвать свою книгу «Россия в дерьме» – слегка в рифму Уэллсу и стопроцентно отражая суть дела. Сами чувствуете, что рифму можно было бы усилить, применив другое слово, Но, подчиняясь правилам приличий, предлагаю сохранить этот черновик в качестве внутреннего, незабываемого, в мозгу сидящего, как заноза, а на обложку вынести, скажем, слово «Версия» – название точно не оригинальное, что-то из Юлиановских кирпичей. Но я был бы рад стоять на нижней ступеньке одной с ним лестницы. Потому что:

Вы когда-нибудь начинали писать книгу? Первую? А вам в это время стукнуло 80 лет? Поверьте, очень трудно сдвинуться с места.

Всё есть – идея, сюжет, персонажи, завязка, результат, информация, грамотность, начитанность – но никак этот багаж не превращается в мысли, которые можно перепечатывать, как с листа.

Книга, и как я её …

Я предполагаю – для того, чтобы получилась книга, надо каждую удачную фразу в ней окружить сотней удобоваримых слов для создания желаемой толщины книги, за которую люди будут платить тебе свои заработанные потом деньги. Даже последние деньги. Даже занятые у других. Чтобы только купить твою книгу. Несмотря на Интернет и его доступность. Э? Где взять такие слова?

Ни на какое сравнение моего «творчества» с плодами рук, давно набившими мозоли, я совершенно не претендую. Достаточно, если буду числиться в обозе какой-нибудь 128-й дивизии дилетантов. Что у меня в первой строчке? Первая книга, 80 лет. Значит вторая будет уже с того света – мемуары или дневники. Но, может, и роман. Там ведь тоже не ледышки живут – черти, ангелы. А сколько нашего брата – грешников? Эмоций хоть отбавляй.

Поэтому я решил писать в таком жанре, чтобы к нему нельзя было придраться ни с какой критической позиции. В таком, чтобы уважающие себя ревизионеры посчитали бы зазорным откликаться на моё творение. (Что само по себе уже реклама!).

То, что у меня получилось, я отнёс к жанру исторической альтернативы, и это безошибочно. Если же рассматривать все коллизии сюжета, то определение жанра надо понимать в моём случае так, как говорят про наши дороги – как направление: политический криминал с историко-фантасмагорическим проездом в лёгком облаке неформальностей и шиза, с явно преждевременным хэппи-эндом. Где-то вот так, но не точно и не окончательно. Ну и плюс ещё, естественно, совсем мизерные отсылки к биографии автора – только для оживления и правдоподобия событий.

Я понимаю, что у всех желающих заработать (кто славу, кто деньги, а кто и пулю?) на поприще (слово-то какое корявое) писания, или, вернее, записания (записывания) своих единственно уникальных (конечно, во всей Вселенной) мыслей неизбежно появление диареи (расстройства пищеварения) при виде стены из бумажных булыжников высотой до Луны, уложенных в основном в прошлом веке ещё живущими коллегами, (Эк меня заносит!). Ладно, авось признают.

Ну, и последнее оправдание: моё желание! Всю жизнь хотелось вылить свою ложку горячего дёгтя на лакированный портрет Вождя и Учителя!

Я бы и не брался за это неподъёмное дело. Прекрасно представляю, что будущее моего текста весьма проблематично. Читатели очень уж однобоко настроены. Хуже того: они вообще ничего не хотят читать! Заработать на них мне точно не удастся. Кульминация сюжета, правда, должна задеть большую, упрямо молящуюся секту с руководящим бункером в нашей стране и сектантами, рассыпанными по всему миру. Но от них, кроме кирпича с крыши, ждать нечего. Мне, человеку, прожившему жизнь в тени и на малые средства, ни слава, ни деньги просто уже не нужны. Хотя насчёт денег вопрос открытый. Однако, несмотря на непреходяще постоянное их отсутствие, я остался, скорее, добрым человеком, чем равнодушным. Представьте, за все длинные годы я не убил ни одного подлеца, хотя был в ситуациях, и даже с оружием. Более того – и что особенно убедительно – я не нажил зла, потому что никогда не был бит. То есть, у людей не возникало такого желания. В молодости, конечно, пробовали. Но только по одному разу. Через много лет после тех нескольких случаев я понял, что был наделён от природы умением проводить приёмы айкидо (по-русски значит «ай, куда меня кидают?»). Согласитесь, заграница в наши дни во многом помогает нам сформулироваться, и, слава богу, делает это звучно и красиво. Например, игровой салон называется «Кассандра»! Приятно. Хотя и страшновато.

Так вот, это неравнодушие добра и есть главная моя движущая сила. Я просто не могу не поделиться с человечеством своей идеей и единственный видимый путь – через книгу. Хотя, наверное, есть и невидимые пути.

По рождению, образованию, и трудовым навыкам я – изобретатель. Отсюда понятно, что идея у меня не одна. Но только эта, которую я хочу подарить, показалась мне очень своевременной, хотя основное событие книги стало уже меркнуть в пыли пройденных лет.

Возможно, я смогу и другие идеи использовать. «К месту», так сказать. Если найду такие «места». Как трудно начинающим поэтам! Ха! Теперь вижу, что прозаикам труднее. Поэтом я был и стал. Просто давно не пишу. Повороты жизни всегда для меня важнее, чем описание её по правилам. Хотя бы и самим собой заданным.

Прозу я тоже не избегал. И давно понял, что она должна звучать, как очень хорошие стихи. То есть каждое предложение должно быть «обсосано», как японское хайку. В отличие от стихов, в которых трёхметровые кружева скрывают иголочку. Для этого нужно бесстыдное одиночество. Я же всегда не один. Даже когда один.

Вступление затянулось. А что, если это мой стиль? Терпите, дорогие, вы же заплатили.

И стиль. Не знаю, присущ ли стиль человеку генетически, как характер, или это вещь рукотворная? Как его выбрать? Чтобы он соответствовал теме? Или моему настроению? Да ведь каждый день оно разное. Или как-то ухитриться угадать настроение читателя и подыграть ему? Пробные читки показали, что хорошо воспринимает книгу на слух аудитория людей читающих, после двух-трёх рюмок любимого напитка, с разбуженной по случаю памятью и желанием тряхнуть эрудицией.

Я убеждён также, что на формирование стиля произведения большое влияние оказывают все факторы прошлой, дописательской, жизни.

Отступление по этому поводу

Мне, например, нравится язык, звучавший вокруг меня в детстве и юности – как не назвать его родным? Я, в конце концов, стал говорить на нём почище аборигенов! Это южнорусский язык, язык хохлов – вы уж меня простите, хохлы, я вас люблю, а из песни слова не выкинешь. Этот язык, как специя, привносит в текст хорошую долю оптимизма.

Хохляцкий язык – это не украинська мова, как думают многие москали, но это и не русский язык, как думают все украинцы. Честно надо сказать – хохлы не понимают чистый украинский, сохранившийся у сорочинских старух, а тем паче у западных родственников, скорость речи у которых напоминает стрельбу из счетверённого зенитного автомата (так же быстро и так же громко). С другой стороны, русский для них – второй родной язык, тем более что почти все хохлы живут в России и никто не собирается придумывать для них особую хохляцкую грамматику, а после окончания школы русский становится для хохлов первым. Детей своих они рожают на русском языке. Применение хохляцкого языка безоговорочно зависит от образования – девушки после десятилетки уже и стесняются на нём говорить, и родителей стыдить начинают, парни же отвыкают от этого национального сленга только в высших учебных заведениях. Такая медлительность у мужчин, похоже, генетически украинская.

К чему я всё это? Если вы заметили – заголовки моих главок написаны с претензией на «мову». Но это остатки «хохляцкого», которым я заразился, прожив среди них детство. Зараза эта неискоренимая, но и ценная, я вам скажу. Она частенько позволяет поднять настроение в смутном коллективе, когда очевидные фигуры речи выразишь вдруг на этом эстрадном языке, как Тарапунька. Отсутствие же грамматики позволяет применять его самым удивительным образом как в оборотах, так и в придумывании новых слов. Тут уж никакой украинец тебя не поймёт, до русских же доходит через несколько секунд, и смех обеспечен, а значит, и настроение.

И ещё это к тому, что события, которые я, может быть, успею и сумею описать, произошли в городе («мисте») незабываемом, славном и известном, лежащем как бы в подбрюшье Украины, на самой её границе с Турцией. И хотя Украина вроде бы со всех сторон, однако язык в городе своеобразный. Очень забавный язык. Этакая художественная смесь русского, еврейского, хохляцкого и украинского. Влияние еврейского и хохляцкого сильно упростило грамматику русского и украинского и сделало его лёгким для употребления и возбуждающим положительные эмоции. Эти удивительные качества городского языка, окружившего моих героев, как только они очутились волею судьбы в одной комнате, ставшей для них домом на целых два месяца, не только поддержали дух в мужчинах перед лицом последних испытаний и тягостями детских воспоминаний, но и придали их мыслям некий эйфорический полёт. Что и проявилось вскорости в главном поступке их жизни.

И вот в этом чудном граде, для его украшения и придания его духовному облику ещё одной загадочной грани, какие-то архитекторы быстренько соорудили в парке Перемоги очень серьёзный памятник, к недовольству фотолюбителей не входящий полностью в кадр.

К вашему сведению, название парка (Парк Перемоги), в переводе с украинского на русский значит: Парк Победы. Поэтому памятник я назвал для себя:

Знак Свободы

Установленный вовсе не в честь Перемоги – свободы-то она никому не принесла, так как Победа над внешним врагом не приносит свободу народу-победителю. Но обязательно будит в нём осознание этого странного факта.

На черногранитном обелиске высотой в сто метров были выбиты и прокрашены светящейся днём и ночью краской слова: «Освободителю от свободных».

И больше ни слова. Какому-такому освободителю, кого он тут освобождал, от кого – было неясно. На ступенях основания никогда не было цветов или свечек – можно думать, что освободитель жив-здоров. Свидетельства о том, что свободные тоже живы, иногда появлялись в виде бутылок и картонных стаканчиков с окурками и сальными бумажками от чебуреков. Похоже, освобождённые проводили здесь торжественные мероприятия.

Несмотря на то, что основной контингент населения этого района составляли русские и украинцы, на его беломраморной площадке не устраивали праздничных плясок со свистом и гиканьем, как принято у язычников.

Третьими по численности в этом славном, как теперь принято говорить на канцелярите, ГО («городском округе» – вместо слова «городе» – лексический идиотизм), были евреи, что и наводит на некоторые ассоциации. Обелиск был одной большой загадкой, к тому же опасной для полётов самолётов. Конечно, если при расчётах возможности натыкания их на гранитную иглу применили теорию вероятности, то опасность была невелика. Да и кто будет летать через Молдаванку! Разве что организуют рейсы на Сорочинскую ярмарку. Так не на бреющем же полёте! Вот если обратно…

Обелиск был загадкой не только для случайных любопытных. Не раз ответственные за охрану идеологии упирались в него лбами. Не раз они пытались откопать документальные обоснования появления обелиска. Однако всегда встречались с другой охраной – с услужливыми работниками архивов, должность которых хоть и была весьма и весьма малооплачиваемая, в идеологической чистоте сомнений не вызывала: в архивах работали только люди трижды проверенные. Поэтому и ко всем архивным бумагам было полное доверие. Тем более что написаны они были весьма убедительно, не раз в них прочитывались слова с корнем от «свободы», который был вышит золотом на всех хоругвях власти, и за которую было пролито так много крови. Грамотность и убедительность бумаг усугубляла воздействие на разум сотрудников идеологической безопасности ещё и благодаря способу чтения этих бумаг названными сотрудниками – они читали по складам. А при таком чтении, сами помните, как было в первом классе: пока дойдёшь до второго слова – первое уже забыл. Зато, как до сих пор с благоговением твердят историки-истерики, всё население страны стало грамотным и умело читать и писать. Хотя и на уровне второго класса. Выше учить было некому, да и в школу ходить было не в чем.

Площадка под обелиском размерами 25 на 25 метров и высотой 2 метра, покоилась на круглом основании диаметром 70 метров, которое тоже возвышалось ещё на метр, и было прорезано несколькими лестничными входами. Не пользуясь лестничками, на саму площадку влезть можно только при помощи друга, что и делалось неоднократно господами, когда глаза их залиты эликсиром счастья. Для бульдозера препятствие было серьёзное.

Обелиск был построен сразу после великого горя – смерти отца всех народов. Одни думали, что в его честь – как же, он был записным освободителем от царского гнёта, от опиума религии, от рабского труда на своём поле, от имущества, за которое приходилось платить налоги. От всех забот освободил! Одна только осталась, самая природно-естественная – как бы прокормиться с детишками… А другие не думали, другие знали, кому и за что вбит в землю этот восклицательный знак! Знали, что не ради памяти о добрых делах «отца», а в честь освобождения от его злой воли, и в честь того, кто был полководцем в этой славной операции. Потом узнали почти все, но не делились знанием с кем попало. А гости города так и покидали его часто в полном недоумении – видели памятник, но никакой о нём легенды не услышали. Какое-то заполночное действо инопланетян.

Чтобы не долго удивляться, как могло случиться то, что случилось, стоит вспомнить, благо, времени прошло ещё совсем немного, о тех днях, и задать вопрос:



Где мы и кто?

Будучи невольно образованным в ряде нестыкующихся областей, я вижу иногда совершенно неожиданные связи между фактами. Далее связи обрастают странными следствиями и не менее неожиданными результатами этих следствий.

Мы (русский народ) всё время (во все времена) под «Прощанье славянки» продираемся через пожарища, побоища, мёрзлые леса, Чернобыли и теракты. Клянём супостатов, из-за которых горим, мёрзнем и голодаем. И мрём в больших количествах. И нет у нас (у народа, как большинства), как бы мы сами себя ни хвалили, чёткого понимания собственной вины в наших несчастьях. У нас тугие мозги, плохие в них сосуды, и слишком недалеко мы отошли от обезьян (или от медведей?). Мы не просто вечно ведомые, мы генетические рабы, то есть ещё не забыли запах джунглей или тайги. Наверное, поэтому так любим болтать о родных берёзах. И это всё объясняет.

Конечно, и селекция виновата в создании нашего «менталитета». Как известно, для выведения новой породы млекопитающих, впрочем, как и морковки, нужно десятки лет отбирать и выращивать только особей с нужными новыми признаками. Наш великий селекционер – Отец всех народов, он же главный Рыцарь Мировой Революции, тридцать лет успешно занимался отбором, и породу такую вывел. Но где-то ошибся, так как новые люди о Мировой Революции ничего не знают, зато усиленно совершенствуют крутизну и бестолковщину своего менталитета. Очень понравилось нам это словечко – оно каждому позволяет говорить о его личном импортном свойстве – личном менталитете, как же!

Россия – страна многонациональная, это факт. Но есть и парадокс. В России все малые (в сравнении с русской) нации стоят ещё ниже на лестнице эволюции, чем мы, русские. Поэтому, может быть, и кучкуемся. Но ведём себя, как скорпионы в банке. И лишь к одной нашей малой нации, дай ей бог здоровья, это не относится.

Вообще-то с определением народа как нации надо разобраться поточнее. В каком случае это нация, а в каком что-то другое. Но пока – нация. Правда, товарищ Сталин объяснял…

И эта нация – евреи.

Не буду напоминать, откуда есть они пошли. Самую полную картину их становления (хотя трудно назвать вечные перемещения и смену статусов становлением) можно прочесть у А. Исаича. Важно принять, как данность, два свойства этого народа. Первое – это разум, разумность, что доказывать не надо. Второе – слитность его, как нации. Благодаря слитности разум каждого многократно умножается, и нация принимает самые верные решения. В то же время каждый отдельный еврей остаётся обычным человеком, но – готовым слиться с другими и превратиться в монолит перед любым испытанием.

Парадокс, но сливаться они готовы не только со своими, но и с народом, который делится с ними правами и свободами. Это произошло с евреями, живущими с нами, русскими, уже двести лет. Революция 17-го сняла все ограничения, наложенные царским режимом, а благодаря разуму и способности (большей, чем у нас) к предвидению, главные политические посты на разных уровнях управления заняли как раз евреи. Причём заняли совершенно бескорыстно, проникшись идеей мирового коммунизма на два вершка глубже, чем все другие. К примеру: Илья Эренбург, с 14 лет «погрязший» в черновой работе на революцию, приводит имена своих друзей-евреев по партии – Брильянт, Файдыш, Сахарова, Неймарк, Членов. Это уж потом, чтобы не отставать от других, они стали извлекать прибыль из статуса, и опять-таки с лучшими результатами (мозги!) – Ходорковский, Березовский, Абрамович, а также их родственники.

Но при всей сиюминутной космической активности, предвидение их не простиралось далее десяти-двадцати лет. Это показала их революционная деятельность, которую они начали как бомбисты-террористы, потом стали партийными вождями самого высокого ранга, потом (чего они никак не предвидели!) – были объявлены врагами дела, на которое потратили свою жизнь, и, наконец, стали жертвами этого дела.

Не буду пересказывать известное о нашей науке и культуре, в которых русских лидеров только каждый десятый или сотый. Я сам обращался в один московский институт за консультацией, где русских не видел.

Впрочем, всё это к делу не относится, а только даёт повод задуматься – где же наше-то, русское, место?

Надо только помнить, что всякие общественные изменения нужно сравнивать с закипающим бульоном на несвежей говядине – появляется много пены. Но если с супа на плите пену снимают, то в обществе это невозможно. По разным причинам и часто – силовым. Или из-за дизайна – прозрачные пузыри пены играют всеми цветами радуги и завораживают обывателя, завораживают… Да ещё если издают при этом музычку, которой не только обывателя, даже кобру можно уговорить. Пена остаётся, и через годы народ недоумевает – в чём же дело? А дело в физике – наверху оказываются элементы наиболее лёгкие, в нашем случае за счёт малого объёма мозга. А в таком мозге помещаются только заботы о себе. О других – места нет. А другие ждут: когда же о них позаботятся? Да никогда. Забот о других просто не существует в мозгах пены. И вообще, те, кто ждёт, ничего не дождутся, кроме «своих цепей», надо иметь в виду.

Авторитет, каких уж нет!

Самым большим пузырём в пене Союза был Коба, которому кличку эту прилепили его подельники в память о средневековом турецко-грузинском Робин Гуде. За 30 лет единоличной власти этот пузырь был так надут тщеславием, что всякое, даже микробное умаление его, казалось пузырю гибелью. Чтобы защититься от прокола (не дай бог!), и не превратиться в мокрую резинку, пузырю пришлось треть народа поставить на свою защиту. И не от каких-то банальных убийц с шилом в руке, а от субчиков, которые не верят, что большой лоснящийся пузырь – это и есть Солнце! Чтобы убедить общество в Абсолюте своего сияния, ещё треть народа пришлось убить – как ему казалось, не верили в него, дураки. Последняя треть не знала, что и делать. Многие хотели нанимать стукачей из первой трети, кормить их и поить, только бы они докладывали ежедневно, куда надо, о полнейшей, безоговорочной, вечной лояльности, преданности, вере и любви к Пузырю. Но Коба знал, что всех можно купить, уговорить, запугать, и не верил никому. Из поредевшей толпы ему удобно было выуживать подозрительных, разрывая, как ему казалось, возможные цепочки преступных связей.

Думаю, в неверии своём он даже голодал. А то, что ел, глотал со страхом отравиться. Страхнин был страшнее стрихнина – он действовал непрерывно и убивал очень медленно.

На этот раз кислый дым ужаса потянулся из последнего бункера, в который он всё чаще заглядывал в последнее время – из кремлёвской больницы. Впрочем, он и врачей подозревал. Как всех. Но надеялся, надеялся… А дымок он унюхал (или показалось?), когда один из его помощников не проснулся после операции банального аппендицита.

Лучшие врачи и хирурги в больнице были евреями. Сложив два и два, Коба понял, что в руки ему подвернулась ещё одна дубинка, и теперь он её не выпустит, пока не завершит начатое в тридцать седьмом.

Коба послал за Берией. Вступление окончено.

Звонок

В последующие дни, а вернее, ночи, медперсонал Кремлёвки стал переселяться на Лубянку.

Вскоре об этом стало известно ещё одному доктору, теперь уже технических наук – его сестра была в той больнице врачом.

Возможно, технический доктор был гением. Как Эйнштейн, который сказал: всё относительно, Марья Димитревна, всё относительно, всё относительно.… Поэтому он сам себе объявил чрезвычайное положение, не стал складывать два и два, а нарисовал диаграмму, пик которой дотянулся до отметки со словом – евреи. Потом, после долгих раздумий, он вычислил слабые места Кобы: это были непомерное тщеславие и животный страх, и составил план действий и программу жизни до часа выполнения главной задачи плана. В программе времени на сон не отводилось – противник был не из тех, кто медлит в битве.

В эти дни Пузырь Коба уже вышел на тропу окончательного решения. Пример другого пузыря, Адольфа, ждать не позволял. Коба был покруче коллеги в вопросе истребления своих. Он хорошо знал евреев, ликвидировал их от имени народа в правительстве, и всю оставшуюся жизнь ждал момента, когда можно натравить на них народ ещё раз, осуществить, как Адольф, это самое окончательное решение.

Партнёры

Вообще-то он был очень недоволен Адольфом.

И вот почему: свою часть приватного договора Коба выполнял чётко. К назначенному часу граница Союза была похожа на дырявый плетень. Наземные войска находились в увольнении, корабли и самолёты – на профилактике, причём все сразу. Верные Карлу Марксу перебежчики с ужасной информацией о близком выходе фашистов против оплота пролетариев всех стран, как и договаривались, объявлялись шпионами и провокаторами и стирались с земли.

Ещё целых две недели после нападения Коба не подходил к главному микрофону, всё выполнял договор. Правда, в конце первого дня он вытолкнул к нему Молотова, и тот дрожащим, но коммунистическим голосом размазал по унитазу коварных Адольфа, немцев, Германию, и воспел нашу славную победу в ближайшие дни. А также напомнил, что мы – ни пяди! а немцев – в их же логове, чтобы не вымазать своё. Хотя армады Адольфа уже вышли на Смоленский тракт.

Уже падали от усталости и голода генералы в очереди на приём к Верховному Главнокомандующему. У себя в кабинете Коба, не теряя вида, пыхая трубкой или заправляя её навозом ахалтекинцев, подымал одну чёрную бровь и говорил: «Нэ может быт! Вай, вай!». Или подымал другую чёрную бровь и говорил: «Какой звэр, какой звэр!». В Москве он говорил на почти русском языке, то есть, как мог. (Будучи отцом народов, он, конечно, знал все их языки, но было бы интересно послушать его в Африке, на банту или суахили).

Только по прошествии двух недель, после множества докладов о зверствах и насилиях фашистских людоедов, он широким жестом дал понять секретарю, что пусть, мол, входят все эти дистрофики. В кабинет, почти падая, держась друг за друга и толкаясь, ввалилась генеральская очередь. Потом, через двадцать лет, мы видели во всяких средствах такие же толпы наших армий, уходящих в плен. Но это будет через месяц.

А сейчас Коба принял подобающую главнокомандующему позу и зажатой в кулак вонючей трубкой дал отмашку: «Трэвога! Объявите трэвогу!». «Командующим по одному доложить обстановку и свои дэйствия». Все завертели головами, поглядывая друг на друга и не решаясь шагнуть первым. Коба минуту смотрел на них, как на баранов, ухмыльнулся и скомандовал: «Кругом! Бэгом! Марш!». Худые и голодные, но кремлёвские двери снесли.

Поднять войска по тревоге удалось только к вечеру, так как половина состава по-прежнему находилась в увольнении, что экономило для армии пшёнку, на кораблях продажные наймиты империализма утопили все горны и боцманские дудки, так что тревогу сыграть было не на чём, а пилотам не довезли парашютов. Да и зачем они были нужны, если самолёты все уже сгорели. Тревожный строй был собран только после того, как охрипшие командиры шепнули на ухо каждому солдату, что, мол, тревога, братец. Наш капдва в пятидесятом перед строем училища, поднятого по тревоге, со слёзным надрывом выкрикивал: «Вместо сорока секунд! Полторы минуты! А если война?! Помрём, как мухи! Смирно! Разойдись!». Наши командиры, выбравшись из-под четырёхлетней косилки войны, дрожали над нами, как над своими детьми, и мы их не подводили более чем на пятьдесят секунд.

На следующее утро многие воинские подразделения очнулись от тяжёлого сна уже в плену, другие не очнулись совсем, флоту плыть было некуда, у него осталась одна работа: отбиваться от «юнкерсов», а лётчики, сняв шлемы над сгоревшими самолётами, пошли наниматься в пехоту.

Поганый австрияк

Война войной, а обещания надо держать. Вместо тотального уничтожения немцы стали вывозить наш народ к себе, в работники. Своих мало, что ли? Пузырь Коба всё делал по договору – против вермахта гнал солдат без винтовок, подставлял миллионами: режь – не хочу. Так нет же, сволочь Адик патроны стал жалеть, солдат наших в плен брать, мимо евреев проходить. В Сталинграде ему за это показали… Но что делать с теми, кто побывал в Германии и стал шпионом и подлым наймитом империализма? Самим решать приходится, новые бараки строить на Чукотке.

Очевидно, бандит Адик не поверил бандиту Кобе, что тот решил сделать маленький Рай для себя и присных, а остальное множество просто извести, для обслуги оставить самых тупых, и регулировать их количество, чем и обеспечить необходимое безопасное качество.

Поведение Адольфа ставило под вопрос выполнение жизненной задачи Пузыря Кобы, для чего, собственно, и была запущена военная мясорубка. Как только его тщеславная идея стать владыкой мира выросла до объёма его телесной оболочки и стала её перерастать, плановое терпение Пузыря стало давать сбои, до него стало доходить, что внушить всем сапиенсам на земле веру в райскую жизнь через пару лет невозможно в принципе, а тысячи лет у него не было в запасе. Практика в своей стране показала, что самый радикальный способ добровольного и радостного перехода всей оравы в коммуну – ликвидация сомневающейся части оравы, хотя и при таком кардинальном способе выигрыш во времени был минимален. И это в нашей бомжово-криминальной стране! Что тогда говорить о несчастном населении стран, поражённом вирусами, микробами и бактериями, прилипшими к пачкам красных, зелёных, жёлтых и синих денег, которых в этих (как отвратительно произносить это слово!) – капиталистических странах, почему-то много! Для решения вопроса Пузырю Кобе в голову ничего не приходило, кроме призрачной возможности, что недопосаженные физики соорудят, как они ему объяснили, из атомной мелкости здоровенную дуру, которая вполне может помочь заселить Землю одними только коммунарами.

Бедная медсестра. Показалось Пузырю – не так уколы делает. Или придумал. Очень уж удобно – кто это посмел на Солнце пятна ставить! Бедные врачи! Давно бы вогнали пузырёк воздуха – никто бы и не охнул, можно было и не бояться. При всеобщем тайном и явном ликовании можно было и уцелеть. Нет среди нас ваххабитов, нет. Мы же цивилизованная публика. Без чести и совести. А чего от нас ждать? Мы – несомневающиеся остатки недорезанного народа. Вот и поплатились, вместо того, чтобы двум-трём пойти на дело, за всех.

Теперь надо торопиться.

Но мы уже знаем, что был человек, в голове которого родилась гениальная идея и созрела решимость защитить свой бедный народ от новой заразы.

Времени для защиты не оставалось.

Беда вечная

Сейчас доподлинно известно, что миром правят силы небесные. Сил этих великое множество, как и тварей земных. Это не значит, что на каждую тварь приходится по силе. Но если одна не справляется, то на каждую тварь может навалиться сонмище сил, однако бывает, что и одна. Иногда силы внедряются в тварь земную и начинают ею управлять, как хотят. Тогда от твари добра не жди! Такого наворочает, сто лет вспоминать будешь, или двести, как в нашем случае. Хоть и написано, что на небе живёт боженька с ангелочками, да только живут-то не по нашим правилам, не знают, что есть зло, а что добро. Им всё едино. Не пьют, не едят, коммунальные услуги не оплачивают – зачем им добро или зло. Медузы бездушные, безэмоциональные. Эмоции, как мы знаем, возникают от контакта с действительностью, а коли действительность виртуальная, безвоздушная, бесплотная, то контакта не происходит, и эмоций нуль.

Выходит, что силы небесные к божественной конторе либо совсем отношения не имеют, либо живут с ней на договоре, потому что все дела свои на Земле проворачивают, как хотят, но всегда одним и тем же способом. Способ до жути простой – однажды они кучно собираются на проходных Домов Правительств к началу рабочего дня, и, как только какой-нибудь член из членовоза вываливается, тут же в него и внедряются, как шпиёны под прикрытием. И так в каждого члена. Теперь можете представить, какая свара начинается, когда члены собираются в одном Зале Правительства за одним Столом Правительства! Изо всех карманов, ушей и ноздрей членов, качаясь на длинных шеях, скалятся препротивнейшие головы сил небесных, которые шипят, плюют и корчат друг другу рожи. Куда уж их дальше-то корчить! Они и причёсанные страшней чёрта!

Членам их, конечно, не видно, но указы народу они начинают сочинять один другого смешней, а силам небесным того и надо – укатываются, аж на пол падают.

И вот ведь горе – полюбила нечисть нашу территорию. Больше всех других земель на Земле. Конечно, в других местах люди тоже страдают и страдали – вспомните Германию с Гитлером, Камбоджу с Пол Потом, Гаити с тонтон-макутами, Африку, в которую занесли наши люди эту заразу вместе со смазкой на автоматах Калашникова, а унести забыли – да и не до того было – самим бы убраться подобру-поздорову, пока чёрненькие вожди по дружбе не слопали. А в Южной Америке до сих пор на флажках рисуют головы сил небесных – где Ленина, где Сталина, где Мао, а то и своих чертей – Че Гевару, Уго, Фиделя. На всех хватает, но у нас – особенно! Потому как нет противодействия. То хоть крестом отмахивались, так вырвали все кресты из рук честного народа, а где на бутылку выменяли. Так и сосём её, с хохотом обливаясь горькими слезами.



Ну и чёрт с нами! Раз не заложены гены, так что уж! Дорогу китайцам!

Но всё это, так сказать, происходит исторически и синергетически (теория синергетики – теория самоорганизации больших систем – объяснение миропостроения… с помощью модели брюсселятора, испытывающего диссипативное влияние флюктуаций на сам нестационарный процесс существования большой системы, явно изменяющих частотное состояние пространств, составляющих систему), поэтому дёргаться не будем.

И всё же был в недавней истории славный случай, когда один наш бедный маленький народ так отмахнулся, такое проявил понимание синергетики, что покатились мы резко в сторону, почти ушли со встречной полосы, осталось ещё чуть подправить, и, смотришь, китайцам нечего будет делать!

Думаю, в этом случае и сами Силы небесные тоже маху дали, когда внедрили своего агента в несчастную бородёнку дедушки Калинина, а тот возьми, да и упрись на странной идее – дать упомянутому маленькому народу свою автономную землицу. Где дать – это смех отдельный, но ведь дали же. Правда, главный эпизод отстоит от этого момента на целых двадцать пять лет, Силы небесные тоже за это время могли два-три раза смениться, а реестр своих пакостей они, похоже, не вели.

Благодаря этой промашке события в нужный момент и распределились в пространстве самым удобным образом, как вы заметите это сами.

Страна моя – судьбы подарок

Думаю, великость нашей страны доказывать смешно. Стоит только развернуть карту на столе. Не на каждом ещё поместится! Обычно земля нашей страны имела красный тесёмочный контур, любовно нарисованный геодезистами, и розовый цвет всей остальной поверхности, на которой оттенялись горы, леса и долины, что с некоторого расстояния создавало впечатление небрежно брошенных на стол дамских трусов, принадлежащих матроне Рембрандта. Остальные страны (смешно даже называть их Государствами!) валялись вокруг тряпочными клочками, и до некоторой поры никакой (все в том были убеждены) угрозы не представляли. И то было не напрасное убеждение, так как красная тесёмочка на карте изображала не просто демаркационную линию, а Границу на замке! Которая охранялась денно и нощно такими богатырями, как Карацупа с Индусом и быстрыми танками с крепкой бронёй. (Про танки – это из песни. Помните: «Броня крепка, и танки наши быстры!»? Только теперь мы узнали от В. Суворова, что если броня крепка, то танки не могут быть быстры и что если «быстрые» появились на границе, то жди, что через десять минут они её перейдут.)

В этой очень большой стране жило-было наше население. Его было как раз столько, что на каждого приходился огромаднейший кусок территории. В уме каждому доставалось по высокой горе, тёмному лесу, небольшой, но жаркой пустыне с кобрами и орлами, доброму пахотному клину и пятиметровому пляжу на побережье Ледовитого океана. Но, опять-таки обращаясь к фольклору, оказывалось, что «Не по Сеньке шапка»!

И не потому, что каждый Сенька данного населения не знал о своём богатстве. Наоборот, каждый Сенька не только знал, но и очень гордился тем, что живёт в такой стране, в которой на каждого Сеньку всего приходится так много, как ни в одной другой на какого-нибудь Джона, Санчо или Фархутдина ибн Исмаила Али-бабу! И все Сеньки, как один, по утрам и вечерам вместо молитвы повторяли: как хорошо, что я родился в такой стране! Или: как хорошо, что я живу в такой стране! Или: как мне повезло, что я не Американец (не Африканец, не Немец, не Китаец), а просто потрясающий Везунчик!

Конечно, говоря опять же простым языком, в семье не без урода. И в нашей большой, всем довольной семье, конечно (кроме всем довольных Сенек), остались ещё с прошлых времён (почему остались? Опять сопливая жалость?) всякие там Петьки, Юрки, Тимуры, Хасаны, Мамеды, Гоги, Остапы, Моисеи, и даже Адольфы! Которые! Не считали! Что им дьявольски повезло с Родиной!

Но наши люди, которые шли в первых рядах нашей славной массы, и которым было лучше видно, куда нас вести, потому что им не мешали правильно смотреть миллионы наших спин, образовали вокруг нас надёжное кольцо. Гениально придумано! Ведь если понадобится повернуть «всех вдруг» (морской поворот), то первые ряды всегда на месте, а сомневаться в качестве людей, идущих в первых рядах, действительно могли только уроды!

В этом кольце первых рядов был один ряд, в который из нашей массы выбирали самых зорких, самых стойких, с самыми железными нервами и пилотским вестибулярным аппаратом. Этот аппарат был им очень нужен, так как они должны были идти, куда все, а смотреть всё время, не моргнувши, на нас, на необозримую массу, и не падать на ходу, запнувшись о какой-нибудь старый чувяк. Правда, те, кто шёл сзади, мог не бояться зацепиться, потому что всякая природа после нашего празднично-трудового марша превращалась в утоптанный тракт.

Мы называли их «железными», их старшина звался «Дзердзинский», а чтобы отличить их за ответственную службу, предписали им носить синие армяки и красные шапки. Что бы мы без «железных» делали? Скольких они спасли! Ведь как увидят, что кто-то в массе побледнел, или закатил глаза, или губы у кого вышевеливают не те слова, или голову отвернул на опасный угол – сразу шасть в толпу, хвать уставшего на руки, да и вынесли вон – лечить. И ведь многих на ноги ставили, к радости жизни возвращали, а для верности шли они после лечения рядом с «железными», чтобы в случае рецидива болезни спасители были тут как тут. А какие профессионалы! Идёт это бывший больной, пашет за двоих, румянец, как у девки, а им уже видно червоточину! Да опять его – в лазарет! Так и вылечили каждого четвёртого. Им теперь уже ничего не надо, они и так благодарны, зато на каждого из нас недвижимости и угодий приходится теперь больше.

Больных в нашей туче, боевой и могучей, становилось всё меньше и меньше, а первых рядов – всё больше и больше. Наконец, наступил момент, когда каждый четвёртый избиратель (избиратели – работоспособная часть массы, независимо от пола и свободы от совести, удостоенная блаженного права выбирать самых железных, просто-таки стальных верняков, в самый первый ряд) оказался в первых рядах. Конечно, первых рядов стало много, и красным шапкам поэтому стало труднее высматривать, кто там в толпе вертит головой или вытягивает уши. И тут один из варнаков (варнаки – самые ушлые из верняков, с извилистой, и, как оказалось, поперечной трещиной под черепушкой) предложил, чтобы те, кто выбран в первые ряды последними, проходили бы стажировку в «Сеточке», располагаясь в узелках сети, как бы наброшенной на нашу тёмную массу. Это было ещё гениальней! (Стоп! Откуда пришло такое слово? Я же его никогда не знал! А-а-а! Так всегда называют «Мысли Лучшего Другмассы» – варнака Кобы, когда включают пробки в ушах). Но лучше сказать просто: это было здорово! Сразу как мешок с плеч свалился! Ничего не надо делать самому – знай, поддакивай сеточнику! Правда, стало как-то смешнее жить, когда мы и думать сами перестали – кирпич есть, раствор ёк, раствор есть – кирпич ёк. Да это ладно бы, а то всё чаще стало – перерыв есть, обед ёк. (Ёк (татар.) – нет).

Говорят, через пятьдесят лет внуки наши придумали дурацкое понятие – виртуальность! И вроде даже обозвали наше богатство этим словом! То есть вроде бы понятие есть, а богатства – нет! Так мы же не для себя его в голове держали, для вас! Или что?!

Или что, дед, или что! Богатство – это, дед, деньги или вещи, на которых стоит клеймо с твоим именем. Ты можешь превратить их в разум, если у тебя его не было до сих пор, и тогда тебе не нужен никакой банк – богатство всегда будет с тобой. Усёк? Но сначала это только деньги и вещи. Даже с чужим клеймом.

Пена пузырчатая

Власть нашей великой страны. Жуткий и бессмертный коллектив.

Далее напомним слёзное кино о том, на каком говне может споткнуться самая великая власть, и, споткнувшись, полететь в тартарары (без запасного парашюта, спасательного пояса, ремней безопасности и надувных подушек; тартарары – иностранщина в русском языке, означает: ад).

Эту печальную повесть можно было бы начать с упрёков в адрес самой власти – что, она не знала (работая с самыми тёмными «массами», выдавая себя за плоть от их плоти) элементарных, на подкожном уровне управляющих массами истин, родившихся задолго до библейских заветов? Что, она не знала, что «Не плюй в колодец…», «Не копай яму другому….», «Не руби сук…» и т. д. – это касается и её? И всякой власти касается в первую очередь?

И что проявления названных «истин» следует опасаться как раз при любом неумелом воздействии на непонятную для любой власти и постоянно как бы невидимую, тучу, гору, горную страну, называемую народом. И что эта тёмная «масса» подозрительно похожа на озеро магмы в притихшем вулкане, покрытое темноватой корочкой. И что если сдуру какой-нибудь палкой сделать в корочке дырку, то всё озеро вмиг может очутиться у тебя на голове, а заодно и накрыть все властные дворцы с недоученными властными безбилетниками. Но, похоже, что всякая власть вместе с её регалиями получает ещё и короткую память, следствием чего надо считать появление у неё дикой самоуверенности.

Вот это свойство и ведёт к гибели. В истории тому примеров – тьма. Надеюсь, что войдёт в неё и наш пример. Но сколько крови…

Дровосеки

В одном очень большом доме города, втором по величине, а может, и первом – смотря каким метром мерить, на не обозначенном этаже, в проходном кабинете без удобств шла пятиминутная выволочка. Действо было ежедневным, могло быть даже привычным, но привыкнуть к нему нельзя было из-за постоянной неизвестности – за что сегодня будет выволочка. Поэтому у каждого сидевшего по обеим сторонам стола, где-то между лопатками тоскливо позванивал сигнал тревоги. Но ничего нельзя было прочесть на их лицах, глаза их невидяще смотрели на партнёров, взгляд всё глубже уходил внутрь, мозги непрерывно и произвольно прокручивали вчерашний день в поисках ошибки. Это было бесполезно, так как другие мозги ошибку всё равно находили, и совсем не ту, которую можно было подозревать. Так и сидели шестеро против шести в полном бессилии и незнании. В ожидании удара. Владелец других мозгов, сидевший в торце стола, свою долю выволочки получивший в кабинете с удобствами, аккуратно обстучал пальцами пачечку листов, положил на них кисти обеих рук, и вместе с глубоким медленным вдохом, как бы поднимая секиру, выпрямил спину, шею, прямо утвердил голову, и устремил тоже невидящий взгляд в пространство между лбами, и дальше, в стену, и сквозь стену, и вообще чёрт его знает куда. Такая в этом доме была манера – смотреть и давать понять, что “Я тебя в упор не вижу”. А почему – при случае станет ясно.

Союз продолжал непрерывно жить по предначертаниям. Если одно из первых гласило, что «когда лес рубят – щепки летят», то последнее давало понять лесорубам, что без работы они никогда не будут, так как «чем дальше в лес – тем больше дров», ну и, естественно, щепок.

Вы уже, конечно, догадались, что за столом сидели лесорубы, а вернее, их десятники, и что последнее предначертание, если изложить его не в просторечьи, а так, как написано в главной газете страны «Истинная ПРАВДА», звучало хоть и нелогично, но апокалиптически неотвратимо: «Чем ближе Рай, тем больше крови»! (Опять меня кинуло в афоризмы! Вообразил из себя Козьму Пруткова! На самом-то деле было сказано: «С приближением к коммунизму классовая борьба обостряется.»!). Что вам непонятно?

А понятен вам всефасадносоюзный лозунг «Победа коммунизма неизбежна»?! Т. е. катаклизменно неотвратима! Вот эта неизбежность глупости и рожала все предначертания, по которым жил Союз.

Все в Союзе постулат сей затвердили – от школьника до самого смердящего зэка, все с глубоко понимающим видом кивнули головой, и тут же со смертным страхом оглянулись! Раз, другой, третий! И завертели головами, как самолёты винтами! Чтобы не пропустить тот миг, в который кто-то подумал только! – направить в твою сторону указующий, доносящий, погубительный палец! Чтобы опередить! И упечь его раньше!

Ну, а лесорубам только того и надо – кто не успел, того сразу в разряд щепок зачисляли. Ах, ты не щепка? Докажи! А как щепке доказать, что она не щепка? Невозможно никак. Разве что на других щепок указать. Иногда это спасало. Временно. Пока держали в подразряде щепок-указателей. Но всё равно все щепки попадали в костёр. Попадали в костёр и сами лесорубы. Ведь они были ещё более советские люди, чем все остальные, подошли к Раю, (то бишь, к коммунизму), ещё ближе, стало быть и классовая борьба в их коллективе была ещё острее. Вот поэтому они и не смотрели друг на друга, знали, что в каждый миг кто-то из них может оказаться щепкой, тьфу, врагом народа, и надо успеть! Успеть! Первым ткнуть пальцем!

Кто-нибудь может сказать: ну какая же это классовая борьба! Так, банка со скорпионами! И глубоко ошибётся! И ещё скажет: ну какие же там классы? Ведь у нас теперь только один класс – пролетариат? Остальных-то мы вырезали! И тут будет прав. Один класс остался. И не забудем для будущих рассуждений, что остался именно пролетариат.

А в чём ошибка? Да в том, что эта голова забыла одно древнее предначертание, гласившее, что Рай можно создать в одной отдельно взятой стране. Так почему же не быть классовой борьбе в одном отдельно взятом классе?

Но не на пустом месте пришла эта мысль в голову варнака Кобы. Ох, варила у него голова! Первый сообразил, что пролетариат из-за своей плебейской природы изначально не способен, как им ни руководи, построить что-нибудь путное. А тем более – Рай! Почесался, наверное, что не на ту карту поставил, да деваться некуда, хоть что-то надо спасать.

Итак, чем же можно объяснить систематическое появление, на протяжении известной нам истории человечества, явных выродков, то есть существ в человеческом обличии, выбивающихся из нормы рода. Назову только тех, с кем довелось жить в одно время ещё живым нашим людям: это Ленин, Сталин, Гитлер, Пол Пот, теперь вот Каддафи. Это, конечно, не все, но не у всех есть длинные руки.

Как говорится, наука не знает. Остаётся только догадываться, опираясь на факты, то есть подходить почти научно. А факты таковы, что во всех этих случаях нередкие генные повреждения попадали в питательную народную массу, и на ней взращивались. Или, более конкретно, шизики, повреждённые ещё при зачатии, кликушествуя, легко убеждали доведённый войнами тоже до шизоидного состояния народ, что их идея есть спасение для всех. Наполнившись идеей, народ, как всегда, с радостью и надеждой на это спасение, вручал шизикам власть, и пошло-поехало.

Далее, по известной формуле, получатель власти с первого же дня начинал охранять её и укреплять. Охранять от народа, который дал эту власть и укреплять её контрфорсами силовых структур, как сейчас говорится, чтобы народ не смог её больше ни отнять, ни передать. При этом сначала убеждают всякими способами тех, кто голосовал против, вторыми идут те, кто не голосовал совсем, их также всякими способами убеждают, что так делать нехорошо, третьими, по закону истории, идут те, кто слишком рьяно поддерживал кандидата и пообещал народу больше, чем хотел кандидат, потом периодически проводятся акции устрашения через примерное истребление отдельных групп возможных идейных противников.

Чёрная метка

Десятник лесорубов отсчитал четыре листка из своей папочки, толкнул их на середину стола между подчинёнными, пробурчал незнакомым голосом: «Читать по трое, потом разорвать, съесть, сутки не ходить в сортир».

Тройки склонились над листками, стали читать про себя, у них непроизвольно стали вылетать разные междометия: А!…Ой!…Э-э-э… Ё-ё-ё!

Прочтя, не поднимая глаз от текстов, сидели неподвижно несколько секунд, потом стали рвать листки на куски, чтобы всем досталось, запихивать в рот, жевать и давиться. Наконец, догадались запивать водой из графина.

– Секрет три креста! Ждать указаний! Все по местам!

Дюжина вскочила с мест и торопливо затолпилась на выход.

– Назад! Стулья на место! Что вы, как…

Кто мой папа?

Сейчас появился ещё один интересный фактор в списке причин периодического появления среди людей личностей, выдающихся по вредности и произведённому ими злу. Это слухи о милых зелёных человечках, которые почему-то остались в живых при аварийной посадке на космической скорости. (Такое везение можно объяснять как автоматическим торможением, так и отменной защитой при почти атомном взрыве, сопровождающем падение инопланетных кораблей. Всё-таки не наша отечественная техника, и даже не импортная из какой-нибудь там Индии, Америки, Кореи, а прямо с планеты XYTOR Z0864135 созвездия Центавры – это рядом с Альдебараном, ну, вы знаете).

Очень много людей видели зеленушек и приписывают им разные положительные поступки. Хотя были и отрицательные. Например, похищение некоторых наших соотечественников с целью абсолютно непонятной. Если на органы, то мы же совершенно не похожи. Правда, бываем иногда зелёными, но это не есть наш природный признак. Остаётся только одно – изучение наших претензий к Вселенной: не являемся ли мы, земляне, конкурентами в вопросе расселения по Засолнечным пространствам. Думаю, что припёрлись они в околоземную атмосферу не от хорошей жизни, а в поисках тёплой завалинки, о чём и мы начинаем уже поговаривать.

Вот только описания наших похищенных говорят, что они не из тех академиков, от которых можно получить нужную информацию. Конечно, рассказать они могут много, рассказывать могут долго, но зелёненькие могут ошибочно подумать, что мы все при общении нуждаемся в постоянной подпитке, а вернее, подливке какой-то вонючей жидкости. Да и понять что-нибудь из их рассказов ни один инопланетный лингвист не сможет, поскольку наши информаторы, мягко говоря, слабы в математической логике, как основе межпланетной лингвистики. И вот этот факт воровства именно таких представителей земного общества говорит о явной фантастичности феномена инопланетян. Тем более приписывать им свершение чисто российского подхода к решению задачи типа «Жить или не жить» просто некомпетентно.

Если продолжать это отвлечение, то зелёненькие – не существа вовсе, а автоматы. Какими программами их ни набивай, в Земных проблемах они не будут соображать ни уха, ни рыла.

Почему-то не озвучена давно известная от занимательных физиков возможность появления среди нас неизвестных граждан при помощи телепортации их машинами времени. Помните: «Иван Васильевич…»?

Эта возможность намного реальнее объясняет наше вавилонское столпотворение: все хотят жить хорошо, все знают, что для этого надо, но объяснить друг другу не могут: языки у всех разные. Если отбросить легенду о божьем наказании, то ситуация становится очень понятной – народец на Земле собрался совсем не по свистку господина Дарвина, и первородитель наш вовсе не из Съерра-Леоне. Машины времени! Белых на Землю забросили те, кто ещё белее, жёлтых, красных и чёрных в разное время, по мере развития техники, просто белые. Из разных звёздных систем и галактик. И в разное, очень разное время.

Интересно, кто первый на Земле запустит такую машину? И какой цвет кожи первый вылетит?

Что? Вы говорите, что машины времени действуют только на своей планете? Фантасты не были инженерами, поэтому не увидели, что телепортация – это не перевозка тел в плацкартном вагоне, это передача образов! Знаете такую компьютерную программу? Вот-вот. Образы – это даже не молекулы с атомами. Это локальные поля слабых колебаний, и только. И полей таких выслать за пределы можно миллиард за одну трициклионную долю секунды. Всех китайцев, например, сразу. Только образы с них долго снимать, этот вопрос ещё не продумали.

Или вот – коррупционеры? Это ведь не наши люди! Что ж, что у них прописка! Первым был Ленин. Почему, думаете, до сих пор не могут найти концов в его биографии? Вот поэтому. Телепортант! На помощь ему конвертировали группу евреев, а потом гнали и гнали, кого попадя, а они все оказались с длинными левыми руками и честнейшими глазами, что их только и отличает от простых советских людей.

В любом случае нам неизвестно также, повсеместно ли разумные народы имеют такую же тягу, как у нас, смываться с родных планет после приведения их в негодность своим слаборазумием?

Кстати, могу предостеречь землян от эйфории по поводу переселения на другие планеты. Не говоря уж о том, что таких планет пока что не обнаружено, человек в своём привычном облике ни одной из них достичь не может. Наши писатели, которые на букву Ф, уже додумывались до создания формы общественного мозга в виде эдакого огромного холодца, который можно почти без потерь долго везти по Космосу, а причалив к райским кущам, расщепить на отдельных Адамов и Ев, но это уже даже и не фантастика, а чистый бред временно позеленевшей человеческой особи.

Чтобы говорить о возможности комфортабельного полёта для всех людей, любой, как говорится, конфессии, с поглядыванием в иллюминаторы на зелёную траву, достаточно воспользоваться арифметикой начальных классов земных школ, она вам скажет: кораблей, горючего и сухарей для перевозки всех Адамов не хватит, даже для Адамов отдельного административного района Москвы. А уж если срочно, то полетят одни космические механики. Ещё раз признаем, что ссылаться на зелёных человечков не приходится. Аминь им!

К моменту будь сказано, марсиане, например, точно на Земле побывали. Это подтверждается множеством артефактов, которые до сих пор можно находить под ножами бульдозеров при захоронении свалок. Но Земля им чем-то не подошла, или плохо встретили. И на Марс они не вернулись – видно, там уже нечем было дышать. До чего засрали красную планету! Хотя, может, от этого и красная. Понимаем ли мы намёк? Что нас ждёт, если не перестанем сорить своими артефактами? Где они теперь, марсианчики? Куда рванули? Где нашли свой Рай, или хотя бы дом престарелых? Или открыли кингстоны?

Изучая Новую историю, я понял, что кроме Земли и Марса где-то недалеко от нашей Солнечной системы всё-таки есть похожая на них планетка. Даже знаю её имя – Роса! Роса, Росинка, Росси – капелька, летящая в вечности! Очень поэтичное имя. Имя узнал, рассуждая от обратного. Потому что увидел на Земле пришельцев с этой планетки. Прилетели они, всё ничего, да кто-то надоумил их, прежде чем они разобрались, на какую помойку их принесло, сдать корабли в металлолом – советчики нашлись – хорошо, дескать, плотют! Плачут теперь, вспоминая свою Росси. А себя называют – Россиане! Да! Да! Мы это, мы! Придурки наивные! Хорошо плотют!

Намёк для умного…

– Вот этот тип. Не знаком?

– Где то я его видел… А! Так это же… Тот, что стоит на площади Свободы? И что мне с ним делать?

– Убить… По-моему, я могу говорить прямо?

– Конечно. Мне вас представили. Будьте спокойны.

– Так что же?

– Если речь идёт о бетонном болване на площади, то вам нужно к танкистам. А лучше к самоходчикам – у них калибр 152 – разнесёт болвана к чёртовой бабушке с одного выстрела.

– Да… Шутку вашу принимаю. Извините, если я несколько неопределённо подошёл к вопросу. Но, по-моему, вы всё прекрасно понимаете. Речь идёт не о бетонном болване. Речь идёт об оригинале.

– Не извиняйтесь. Вы правы. Просто у меня никогда не было такого неподъёмного предложения. Я сразу представил, что я за него могу получить – последнюю, так сказать, премию. Хотел отвертеться. И сейчас хочу.

– До этого момента вы всё читали по моей программе. Так и должно быть. Теперь я перейду ко второй её части. И, поверьте, с моей стороны не будет никакого давления. Просто сначала выслушайте. Подумайте. Я приму любое ваше решение. К сожалению, у меня выбора нет. Только вы. Без вас у нас будет больше ошибок. А это…

– Хорошо, я слушаю.

– Я перебрал все возможные варианты решения вопроса. Я отказался, по очевидным причинам, от таких провальных вещей, как услуги снайпера, минёра, отравителя, поджигателя и так далее. Сроки и полки сторожей не позволяют готовить подобные операции. Наслышан я о сверхъестественных способах, когда на субъект воздействуют передачей модулированного пучка энергии, настроенного в резонанс с частотой мозга субъекта, и, как преподносится, перестраивая частоту, можно либо вылечить, либо залечить субъекта навсегда. Но этот способ также требует максимального приближения к организму.

– Наслышан и я. И не только наслышан. Лично знаком с руководителем совершенно засекреченного предприятия, которое выпускает и продаёт эти чудо-приборы. Называются они «Корректоры функционального состояния» – КФС. Но тут есть некоторые недосказанности. Во-первых, непонятно, что такое «функциональное состояние», во-вторых, засекречено это предприятие не по причине государственной тайны, а только чтобы судебные приставы не могли его найти в случае претензий, которых уже много. И, в-третьих, также из первых рук знаю, что предприятие это существует только на листке инструкции, которая прилагается к прибору. На самом деле приборы для них делает фабрика грампластинок – штампует из отходов своего сырья. Навар мой знакомый имеет более тысячи процентов, что тянет на расстрельную статью. А эффект от прибора будет такой же, как у дяди Васи, который всё лечит бутылкой. Не споткнитесь, если увидите в каком-нибудь листочке название предприятия: Институт энергоинформациологии.

– Круто. Конечно. От популяризации дикости перешли к торговле её экскрементами. И что поразительно – потребители того и другого не переводятся. Тогда…. А на каком уровне развития сейчас так называемые тонкие материи? Помните? Фантастику в журналах «Техника-молодёжи», «Знание-Сила», «Вокруг света»? Дежурная была тема – передача мыслей на расстоянии, зомбирование, лучи смерти.

– Уровень всё тот же. Но теперь на этой теме ухитряются зарабатывать. Хуже, что и власть предержащая с какой-то целью поддерживает мошенников, делает загадочную мину перед народом, как говорится, подмигивает ему. Никому не понятно, «чего он моргает?», но все мелко кивают и многозначительно кривят рот – знаем мол, но базарить не будем. Для практики не годится. Ни с каким прибором к нему не подойдёшь, и в глаза, тем более, не заглянешь.

– Но должна же быть какая-то щель, слабина, точка, через которую можно запустить стрелу.

– Щели нет. Но вы правы, профессор, есть слабина. И слабина огромных размеров, если можно так выразиться. Это – его тщеславие. Вот уже двадцать пять лет, как он выращивает этот любимый мозоль. Так что, если вам удастся выпустить в него вашу стрелу, то будьте уверены – Змею Горынычу несдобровать. Лопнет с жутким треском. И, простите, с жуткой вонью.

– С вонью, говорите? Так, так, так… Спасибо за подсказку, спасибо, спасибо… О тщеславии говорят иногда: ущемлённое. И если его очень сильно ущемить, то человек не сможет жить?

– Очень вероятно. Мы же знаем, что так называемые «люди чести» – при публичном ущемлении их тщеславия, публичном оскорблении, прибегают к самоубийству.

– Но ведь понятия чести для него не существует. Он сам глумился над ним всю жизнь.

– Не обольщайтесь. Честь, ощущение принадлежности к братству «людей чести», говорит, что вы уже находитесь в облаке тщеславия, может быть, в хорошем смысле. Но нахождение в нём уже делает вас ограниченным, согласитесь. Вы не можете позволить себе даже на минуту стать негодяем. Так и он – не может позволить себе стать «человеком чести». Он живёт по кодексу негодяя. Как все бандиты. Но не хочу их обидеть: бандитам до него далеко. По количеству преступлений у него нет соперников. Нерон, Чингис-Хан перед ним – дети малые.

– Благодарю вас, доктор! Поверьте, ваша консультация оказалась для меня бесценна. Назовите её стоимость и не обращайте внимания на свою совесть, пусть помалкивает. Вы честно заработали вознаграждение. Но далее …. Вы уж простите, посвящать в идею, на которую вы мне намекнули, я вас не буду. Живите спокойно и забудьте о нашей беседе и знакомстве. Я не прощу себе, если из-за меня у вас будут неприятности. Они могут быть очень большими.

– Хорошо! А вознаграждением для меня будет слух о вашей успешной операции. Это будет самой большой наградой. До конца жизни я буду чувствовать себя героем. Греческим. А? Ха-ха ха!

Больное место

Теперь доку предстояло попытаться понять, что движет пришельцем, который вот уже двадцать восьмой год выжимает жизнь из бывшего огромного народа, побледневшего и осунувшегося от постоянных тренировок путём войн и голодовок. Как ему удалось стать богом для народа и убедить его в новой религии – вечно развивающемся социализме. Как его остановить?

Странная смесь множества обстоятельств слепила этот образ. История перечисляет их с комментариями. Да кто знает истину? Сколько событий потерялось из памяти при большом желании их потерять! Но и того, что известно, хватит для долгих исследований. Только на них не было времени.

Конечно, можно было продолжить разговор с консультантом, и, возможно, он с большим желанием участвовал бы в разработке плана века, но у Дока были свои моральные принципы, которые не позволяли ему втягивать постороннего человека в опасную переделку. Тем более что человек этот не был евреем. Он был русским.

Да. Он был русским врачом. Психологом. Работал в одной из больниц области. В той научной среде, которая порекомендовала его Доку, он слыл, ни много ни мало, киллером. Нет, ну что вы! Конечно, он не убивал по заказу пулей, дубиной или скальпелем. И даже не продавал никаких зелий для отравы. Сложность его подпольной работы заключалась в том, что каждый раз ему было необходимо войти в личный контакт с жертвой и разобраться в ней профессионально, как психологу.

Он умел, как никто другой, вроде бы из пустого разговора выуживать, что для пациента является смертельной информацией и в какой дозе. Ему было очень трудно работать в Союзе. Сама по себе задача для психолога была профессиональной, но так как субъекты его исследований принадлежали к большому виду «Советских простых человеков», то возни с ними было много, и не всегда, далеко не всегда, у них можно было обнаружить ахиллесову пяту.

Выживание вида, как известно, напрямую связано с его способностью вовремя создать систему жизненных правил, причём не только практических типа агротехники, но и моральных, вроде «Правил хорошего тона» или «Правил поведения советского пионера в школе и дома». Неукоснительное следование этим правилам постепенно отбило охоту бунтовать, материться и размахивать кулачищами у тех, кто был ещё слабо цивилизован, и позволило появиться тоненькому слою особей с развитым понятием таких категорий, как дух, совесть, тщеславие, честолюбие, щепетильность, честность, и, естественно, грамотность. Носителей этого понятия стали называть аристократами. И хотя среди них потом появлялись иногда вполне отпетые негодяи, такие, например, как социал-демократы конца позапрошлого века или большевики 17-го года, именно аристократы задавали тон и моду в жизни любого народа.

Едва нажитые за пару столетий правила поведения были всего за двадцать лет превращены в пыль и дым именно аристократами-большевиками, но при этом фокусе превращения они и сами улетучились. Само собой, названные выше категории человеческих свойств были быстро забыты простым советским человеком, он так и не успел понять благородного вкуса чести и достоинства.

С другой стороны, человека без этих модных штучек не за что ущипнуть, нечего у него прищемить. Его можно только бить. Что, впрочем, делает из него иногда некое подобие человека. Может быть, и в нашем случае это помогло бы, да невозможно было дотянуться. Оставался только способ дистанционного воздействия. Только передача информации, которая могла бы заменить кузнечные клещи после перетаскивания ими раскалённых болванок. Если такими клещами что-нибудь у человека прищемить, то о-го-го, мало не покажется. Вот это «что-нибудь» Док с подсказки консультанта и решил прищемить – гипертрофированное тщеславие Кобы.

Правы силы

Слово «Правы» в заголовке можно понимать и как «правые» политические (в пику «левым», т. е. коммунистам – сейчас они стали почему-то «правыми»), и как «правые» юридически, т. е. более близкие к правде и справедливости. Вот так ёмко можно выразить на хохляцком, что думаешь.

Док обратился к коллегам:

– Друзья! Мы могли бы освободиться от страха бескровно и безболезненно, если бы имели доступ к телу тирана. Или хотя бы только к его уху. Мы могли бы шепнуть ему кое-что, и тогда его дикое прищемлённое тщеславие убило бы его, как я сказал, бескровно и безболезненно, но у нас нет такого доступа. Поэтому придётся совершить скверную акцию, о которой сатрапы тирана непременно ему донесут, да ещё прибавят от себя, что нам только на руку – коннект обойдётся дешевле.

– Учитель! Вашим знаниям конца не видно! Только не светите их недоученным евреям! Не говорите так умно! Здесь сидят простые еврейские мужчины. И нам не все ваши слова понятны. Например, кто есть тиран? А кто есть сатрап? И что такое тщеславие, а также коннект?

– Нет, нет, Учитель! Мы, конечно, не полная темнота, у нас даже дипломы есть, и мы уверены, что под вашими словами лежит какая-то погань, но лучше без эсеровских речей – переходите к делу.

– Хорошо, я буду говорить по-советски. Товарищи! На днях меня озарило! Я увидел путь, который нам по силам пройти. Для этого нам не понадобится сорок лет. Мы уже видим, что на родной земле – в России – для нас готовят Освенцимы и Майданеки. Уже погибли в Москве первые евреи, уже увольняют евреев с работы только за то, что они евреи. В нашей истории уже два Иосифа. Первый породил Иисуса – нашего Бога и сына Бога. Он сам был евреем. Второй Иосиф хочет быть владыкой мира, в котором нет места евреям. Да, да! Точно так, точно так, как хотел Адольф Гитлер. Вы уже поняли, о ком я говорю – этот Иосиф не еврей, он – грузин. Или осетин. Здесь мы не будем ставить вопросы, почему к власти в Союзе пришли самые продажные люди вообще, и грузины в частности. Почему русские поставили над собой нерусского? Почему грузины поставили над собой Саакашвили, труса, предателя и вообще полного идиота? Вернёмся к делу, как просил наш товарищ.

Но сначала – прослушайте небольшую лекцию. Это необходимо для нашего с вами полного контакта.

Сам я склонен думать, что тщеславие вырастает из зависти. Сначала – зависть, неважно, кому и чему. За то время, когда делаешь всё, чтобы никому ни в чём не завидовать, наживаешь эту неутолимую жажду – тщеславие, и такого же размера подозрительность, что ты кому-то поперёк горла. Эти два ощущения неразрывны. Они делают из тебя не только абсолютного властелина, но и кровавого тирана, утоляющего свою подозрительность уничтожением всех, кто, как тебе кажется, плюёт на твою славу, или может плюнуть, или может захотеть плюнуть, или может подумать только: а не захотеть ли мне плюнуть на такую жизнь! И ты начинаешь резать головы всем подозрительным, начиная с генералов и добираясь до своих родственников. А что? Они то и есть самые страшные – они действительно тебя знают, им лапшу на уши не повесишь. Отсюда и единственно пригодная для тебя система экономики – плановая, чтобы никакой самодеятельности. Самодеятельность приводит к самостоятельности, а самостоятельным можешь быть только ты, один, единственный.

Кстати, об экономике. Наша плановая экономика рухнула не только из принципа – она была плохо, неумно задумана. Иначе прожила бы дольше. Рыночная экономика – вечна, ей нет альтернативы. Но она попадает периодически в кризисы, если вовремя не начинает войну. Только войны выполняют функцию клапана, стравливающего пар затоваривания и перенаселения. Выход: нельзя труд превращать в бесполезное оружие, в бесполезные игрушки для взрослых, в научный дым и тогда опасность кризисов отодвинется в бесконечность. Человечеству надо быть скромнее в своих притязаниях. Примеры тому есть – поведение южных денежных государств. Их законы позволяют справиться и с экономикой, и с демографией, и с политикой.

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы, – сияла напрасная надежда, так что «солнце свободы» скорее «зияло», чем «сияло».

И Ленин великий нам путь озарил – великий лохотронщик, но он не говорил, что путь очень рискованный, что позволяет назвать его и великим жуликом и мошенником, и предъявить ему статью.

Нас вырастил Сталин – на верность народу.

На труд и на подвиги нас вдохновил. В смысле навсегда запугал, в баранов превратил. Тоже навсегда.

И ни тот, ни другой, по сравнению с Мавроди, вслух не говорили и нигде не писали: не верьте нам, господа, мы бывшие беглые каторжники!

Странно, что народ даже с каким-то пиететом всегда ахал: О! Они за наше счастье настрадались в тюрьмах и ссылках! Ну, вот, благодаря этим страдальцам у нас теперь и есть «эта криминальная квартира, эта криминальная страна!».

Но такой гимн нам не подходит. Вернёмся к старому!

– А на вопросы отвечу кратко: что тираны, что сатрапы – одного поля паразиты, каковой и наш Коба. Что до тщеславия, то напоминаю, что он сам подписал наш гимн со словами: «Вас вырастил Сталин – на верность народу, на труд и на подвиги вас вдохновил». Эти слова миллион раз написаны на простынях, постели уже накрывать нечем, каждый день весь народ выгавкивает их вместо молитвы по утрам и вечерам, но тщетно! Ему всё мало! Слово «тщетно» знаете? Или объяснять? Да, да, вы правильно переводите, по-русски это значит «напрасно»! Песню помните? – «Напрасно старушка ждёт сына домой»?

– А подпись его все помните? Буква И, потом кличка – Сталин. Так вот буква И – это не начало Иосифа, нет! Это союз «и», который намекает, что перед ним всегда надо вспоминать Ленина! Ленин «И» Сталин! Этим он лепит себя к Ленину, о котором народ ещё не забыл, и всё чаще их сравнивает, и в то же время предлагает делить советский бардак на двоих, не вешать всё на него одного. Всё в одном: и тщеславие, и трусость.

– Учитель! Я правильно понимаю, что «тщеславие» похоже на «напрасные надежды»?

– Отлично! Отлично, друг мой! Вы уловили глубинную суть понятия! Вы где учились? И у кого? И кто вы? Профессия?

– Кто? Я? Н-ну, это… механик я. Пароходный. В мореходке учился. У профессора Мирющенко.

– Обо…ся! Что ни гений, то из мореходки! А что преподавал вам профессор?

– Н-ну, это… ДВС. Двигатели внутреннего сгорания.

– Гмм… при чём тут…. Ну хорошо. Дальше.

Профессор ещё не знал, что «напрасные надежды» через шестьдесят лет назовут «Пирамидами», и через них приблизятся к пониманию эволюции цивилизаций. Но до этого они ещё назывались как «Государство Солнца», «Рай на земле», «Заря коммунизма», нацизм, социализм, пока не упёрлись в бомжизм, как высшую форму личного счастья, грозящую перейти в форму коллективного.

Потом окажется, что математический термин «Пирамида» не подходит для объяснения сути социальных идей, призванных вести людей в будущее, и стали искать другую фигуру. Пока что не нашли.

– Товарищи! Я глубоко проанализировал свой вариант наступления на нашего общего врага, на эту чёртову погибель. Я уверен на сто процентов, что эта слабость тирана – его тщеславие – станет не нашей, а его старухой с косой! Его погибелью!

– Профессор! Мы все понимаем, мы все боимся, но нас ещё не уволили. Мы все сюда пришли после работы. Покороче бы! Мы с вами, только скажите, что надо делать.

– Евреи! Ваш товарищ сказал за всех? Если так, поднимите руки! Очень рад! Спасибо! Тогда разбейтесь на тройки, в каждой тройке выберите старшего. Старшим остаться, выбрать троих, с кем я буду плотно работать. Начиная с этого вечера. Договоритесь о надёжной связи в тройках и между старшими. Ответственных за выполнение заданий будете назначать сами. Выбирайте таких людей, которые смогут выполнить их наилучшим образом, у которых для этого есть все возможности. Взаимодействуйте. Помните! Времени у нас мало! Торопитесь, но не ошибайтесь. Ошибки смертельно опасны! И ничего не бойтесь! Включайте все ваши еврейские способности, помните о наших победах в Египте и Уганде! Помните братьев Нетаньяху! Помните Энтеббе!

– Ещё один момент! Старшие! Назавтра мне будут нужны снабженцы, экономисты, проектировщики, транспортники, связисты и взрывники. По два человека. Найдутся ли верные евреи таких профессий?

– Профессор! Вы нас обижаете! Все названные вами специалисты в Одессе и есть евреи! Разве что насчёт взрывников….

– Поищите среди физиков и химиков.

– Н-ну! Эти-то все наши. Все Эйнштейны.

– Жду их и старших в то же время в этом же месте.

– А если спросят, куда это мы прёмся?

– Отвечайте – на коллоквиум по вопросу симпозиума.

– А если спросят, что за симпозиум?

– Тема симпозиума: «Информативность больших систем при наличии отсутствия в них информаторов».

– Профессор! Так не бывает! Стукачи найдутся в любой системе!

– В нашей системе им придётся стучать на самих себя. Вы знаете таких дураков?

– О, профессор! Вы не знаете наших дураков!

– И ещё, уважаемые коллеги… Не называйте меня учителем. Это опасно для всех нас. Все вы знаете, что у нас только один учитель и отец.

– Господь бог?

– Вы что, не знакомы с политграмотой? Вы не учились в советской школе? Я вынужден вам напомнить, что бога нет. И не смейте спорить. Итак, кто наш учитель? Ну, хором! Повторяйте за мной, громко: наш учитель и отец – это наш дорогой Иосиф Виссарионович Сталин! Ну, вот и всё! Не умерли? Теперь можете пойти почистить зубы.

Аудитория заулыбалась.

– Но как же к вам обращаться? По имени-отчеству?

– Нет, не надо. Длинно. Профессором тоже не называйте, хотя есть у меня такое звание и я преподаю в этом институте механику. Но ещё я доктор наук. Поэтому обращайтесь ко мне «Док». Я не обижусь, а вам будет удобно. Правда, то, чем мы будем заниматься, механикой совсем не пахнет. Хотя как сказать!

Резервисты

Господа! Совещание наше сегодня предварительное, или, так сказать, установочное. Прежде всего … А это что?

– Айн момент, док! Айн момент.

С этими словами встал один из господ снабженцев, лысоватый, подслеповатый и несколько перекошенный по вертикали, одетый с претензией на образ советского интеллигента начала пятидесятых годов. Он привычно эффектным жестом метнул точно на центр профессорского стола небольшой фирменно потёртый чемоданчик снабженца, несущий на своих боках следы всех климатических зон Союза.

Пока профессор недоумённо разглядывал то чемоданчик, то его владельца, тот картинно щёлкнул замочком и открыл крышку.

Над столом повеяли запахи вагонных застолий. Поднимающий в атаку аромат солёных в чесночном рассоле огурцов, копчёного в чесночном же тузлуке сала и бурячной браги мгновенно привёл заседающих в активно рабочее состояние.

– Вы что, господа? Если мы с этого будем начинать наше дело, риск провалить его и провалиться самим стократно возрастает! Нас могут стереть в порошок всех! От стариков до младенцев! Или вы их не знаете?

– О, док! Пожалуйста, успокойте ваши нервы! Мы их знаем, как больше никто! Каждый из нас имеет в своём доме большие потери. Каждый из нас увидел то, чего не дай бог увидеть никому. Даже врагу своему, если он еврей.

– И вы можете себе представить, как нам сейчас работается. Можете представить, что Госплан сейчас как малолетний котёнок, только что научившийся писать буквы. Он пишет, а на самом деле всё лежит в другом месте! Или не лежит нигде! Что-то где-то есть, но где – никто не знает! А теперь, если вы хотите с нами познакомиться, то я представлюсь первым: Яков Михайлович Папасиманиди, мой коллега – Мартын Семёнович Вывозюк. Мы оба – полковые разведчики в недавней проклятой войне, которую начинали рядовыми трёхлинейными пехотинцами. Вы можете не поверить, но мы двое – всё, что осталось от четырёх полков. И вы-таки должны нам поверить, что наш военный опыт очень нам помогает в нашей мирной работе. Мы исходим из того, что если где-то что-то было, то это что-то где-то недалеко и сейчас. И мы находим. И всегда договариваемся с помощью этого чемодана. Вы теперь можете спокойно понимать, что мы с Мартыном Семёновичем серьёзные люди и можете заказывать многие вещи, если это не оружие или алмазы. Впрочем, можно и алмазы. Технические.

– Голубчик! Позвольте, я запомню ваши слова об алмазах! Но сейчас разговор пойдёт о других вещах. Совсем простых и прозаических. Доски, гвозди, краска, полотно, канистры, сварка, несколько грузовичков, пара легковушек и …

– Док! Все эти вопросы мы сейчас обсудим. Но по правилам хорошего тона у снабженцев подход к делу должен быть торжественным и взаимно приятным, с расчётом на развитие лично-деловых отношений в будущем, то есть – ты мне, я тебе, и нам обоим хорошо.

После третьей дозы из алюминиевой кружки профессор был полностью уверен, что проблем с материалами у них не будет, что разведчики знают, где что лежит, и сколько литров спирта надо будет профессору добыть для оперативного успеха. Только на вопрос Якова Михайловича, подойдут ли для дела грузовички-студебеккеры и легковушки-штейрпухи, он не мог сразу ответить, так как ни на той, ни на другой марке авто не ездил, да и ни на какой вообще. Но после рассказов снабженцев о поведении этих машин на войне согласился, что подойдут. Тем более что платить за них надо только добрым отношением в виде чемоданчика.

После пятого приёма, когда больше кивавший, чем говоривший Мартын Семёнович несколько расправил плечи, он предложил профессору пару военных транспортных самолётов совсем задаром, но договорились о том, что снабженцы в нужный момент организуют воздушные перевозки, и взаимно согласились, что кафедре механики молодого холодильного института пока не потянуть обслуживание собственного авиапарка.

С последними каплями жидкости профессор неожиданно вспомнил, на какое опасное дело собирается он с новыми (чуть не сказал – собутыльниками) земляками и воскликнул!

– Господа! Вас послал ко мне сам бог! Ведь наше дело требует максимальной конспирации и тайны! Сейчас, как никогда, нам потребуются знания и опыт вашей первой профессии! Соглашайтесь, помогите всем нам незаметно возникнуть, сделать наше дело, и исчезнуть.

Конечно, разведчики-снабженцы, а прежде всего – евреи, тут же пообещали через пару дней принести готовый устав поведения членов еврейского подполья в Советской Одессе.

Списки на материалы и комплектующие снабженцы должны будут получать у проектировщиков, и на этой информации, со всеми конспиративными приёмами, благо, что о них вспомнили, заговорщики разошлись дворами и огородами.

Кузня

Вопрос, где строить серию странных, по описанию профессора, сооружений, стоял недолго. Все сошлись на одном: базой должен быть судоремонтный завод. Он быстрее других восстал из военного небытия, поэтому раньше успел собрать уцелевших и вернувшихся специалистов-универсалов. Город часто обращался к нему за помощью в проектировании и изготовлении металлоконструкций, и флотское начальство всегда шло навстречу, ко взаимной выгоде. К слову сказать, для истории, именно этот завод выручил Одессу, когда перед ней встал вопрос: что подарить витязю в змеиной шкуре к 70-летию его подлой жизни. Подарок сделали вполне для морского города традиционный, но как символ и его вес он оказался весьма двусмысленным и устрашающим. Специалисты завода не придумали ничего лучше, как послать любимому вождю обработанный напильниками и покрытый никелем пятитонный якорь образца пиратских времён, как самый красивый. Он был отправлен на зафрахтованной желдорплатформе вместе с подъёмным краном, и после доставки Чудо-якоря в Музей Подарков, вся экспедиция, на удивление, вернулась домой живой и здоровой. Возможно, приёмщики подарков и позлорадствовали, но вовремя сообразили, что докладывать о таком подарке чревато для всех, кто его видел. Они были, скорее всего, тоже евреями (кто ещё в те времена работал в музеях на символической зарплате?), и, как всегда, достаточно решительными.

На ремонт пароходов шло много досок – их много требовалось для нового заказа. Доски, как расходный материал, шли мимо Госплана, а доставляли их своим транспортом, по морям. Снабженцы заверили, что проблем не будет. У себя дома для них не было невозможного. Внезапная трудность возникла с гвоздями. На весь город был только один станок, который делал гвозди. К нему стояла длинная очередь машин, бричек и ручных тележек с бдительными водителями. Но вопрос быстро разрешился, когда снабженцы подполья подвезли к станку несколько бухт проволоки. Очередь дрогнула. Это был дефицит! Проволоку брали за любые деньги и за эти же деньги пропускали к станку без очереди.

Где живут Архимеды?

Для быстрого создания проекта нужны были остро и весело думающие мозги. Обычные инженеры не годились. Нужны были знания разных областей техники, опыт работы с использованием этих знаний, опыт проектирования почти цирковых аттракционов, и, как и в цирке, способность предвидеть реакцию зрителей на фокусы. Нужна была группа инженеров или, вернее, союз единомышленников, имеющих целью создание суперфокуса, суперпредставления. Но поскольку речь идёт о таком «мисте», как…

Город у моря…

Ужасная история произошла в том удивительном городе, климат которого создал неповторимую и неповторённую до сих пор нигде атмосферу, породившую в нём население, с люльки заражённое бациллой чёрной зависти. И это несмотря на то, что просто физическим качествам климата и атмосферы могли бы позавидовать половина городов мира. Одним словом, город у моря и недалеко от Сорочинцив. Понятно? А бацилла там как завелась, так никакой естественной дезинфекции не поддаётся. Ни солнце её не берёт, ни ветер – хоть с моря, хоть с суши. Главное – страдают мужчины, а женщины только переносят эту бациллу, как комары – малярию.

С другой стороны, сами понимаете, зависть – болезнь не тела, а души, поэтому медицина тут бессильна. Не будешь же завидущего сажать в психушку – нет такой болезни по реестру патологий! А уж какие хитроумные врачи в этом городе водились! Да и водятся! Такие врачи, что будь эта бацилла видна в микроскопе, так от неё остались бы рожки да ножки!

Да и чёрной завистью я назвал это чувство только по причине его силы. Поразительно, но некоторые так ему поддавались, что теряли сон и даже болели. В остальном же это была, вполне можно так сказать, благородная страсть! Более того – она питала и способствовала прорастанию в мужчинах творческих задатков! И-таки воспитала! К вашему сведению, из этого города творцов вышло на порядок больше, чем из какой-нибудь столицы (где и Сенек живёт в десять раз больше).

Вы теперь скажете – ну, и что же это за страсть? Вы даже скажете – ну, и что же это за мужчины? Ведь каждый Сенька знает, что всякое творчество приводит только к бедности! Так есть ли у них жёны? Какая женщина, если она живёт недалеко от Сорочинцив, выйдет замуж за творца? Ей же и платье к лету надо, и шляпка соломенная китайская, и духи хотя бы с Ташкентской парфюмерной фабрики, а у творца в кармане (опять же фольклор!) – вошь на аркане, только на солому для той шляпки! И тут будет ваша правда и неправда.

Правда ваша будет в том, что женщины – они везде женщины, и про них вы всё правильно рассуждаете, а неправда – в том, что творческая страсть здешних мужчин – совсем особого рода и на их доходах никак не отражается. Почти. Поэтому женщины нормально их любят и детей рожают даже немного чаще, чем везде. Однако следует оговориться, что описываемая, намертво засевшая в мозги думка не обошла и женщин. Просто у них намного меньше времени на пустяки. Но никто не знает, чей творческий результат выше. Оценка же результата безусловна и всем понятна, так как если не все были в этом деле чемпионами, то уж судьёй высшей категории считал себя каждый. И даже если муж выдавал что-нибудь подходящее с подачи жены, то именно он ходил в именинниках, и не один день, как то положено имениннику, а до тех пор, пока не докатывалось до них чьё-то совсем уж убойное творение. Одобрение или хула творения выражается обычно при его обнародовании немедленно, примерно, такими словами: «Ну-у-у!», «Ну, дал!», «О! Класс!», «Давно такого не слышал!» или «Слабовато…», «Детский лепет…», «Старо…», а также в обоих случаях с применением неформальной лексики, что бывает чаще.

Догадались? Ну, конечно! Страсть называется – сочинение анекдотов, а место, или правильнее, «Мiсто» – это город Одесса. Для кого Одесса-мама, а для всех честных горожан – прекрасная Родина. И если мы все, которые живём на необъятных просторах славянских земель вокруг Одессы, любим это двойное удовольствие – послушать новенькие анекдоты и тут же передать дальше, то люди этого города их для нас сочиняют!

Только не путайте этих людей с писателями, которых в Одессе всегда было много. Их здесь жалеют, относятся к ним снисходительно. Всем понятно, что они из себя вон лезут, горы бумаги изводят, но алмазного зерна – анекдота с острыми гранями – в тех горах с бульдозером не отроешь. Но надеются, пишут. Хотя умные люди знают, что настоящий анекдот, как поэзия – он от бога! И не суются, если нет над ними шелеста крыл. Возьмите Пушкина, Александра Сергеича – был он здесь. Вы его знаете – остроумный человек. Но и ума хватило – не стал и стараться. Может быть, и пытался, однако без благословения… увы! Поэмы пиши – это твоё, а в Одессе веди себя скромно.

Для завершения темы надо вспомнить и великих исполнителей, одесских, так сказать, Карузо. Они не все жили в Одессе, но все – евреи, что позволяет считать их одесситами. К сожалению, на гениев пришёлся демографический провал – вымирают. Из оставшихся мы все любим Романа Карцева и Михаила Жванецкого. Им сейчас, не по их вине, очень трудно приходится – у них исчезает аудитория. Совсем недавно на их концертах от смеха умирала Россия. Да что Россия – весь Союз! Впрочем, Россия-то умирала, а на остальных территориях опять же умирали только русские и евреи. Почему – сами знаете. Не было этого единства – если бы все нации одинаково держались за животы от смеха, то и Союз бы не распался. Но это другая тема, со смаком обсасываемая всеми, кому не лень. Хотя кто виноват – бо-о-ольшой вопрос!

Одесса в те годы только начиналась. Через двадцать-тридцать лет Союз узнал, что такое одесский юмор, на котором заварилась и одесская сатира. Потом «советские люди» (то есть люди, выросшие при советской власти) всякий эстрадный юмор принимали за одесский, и ошибались лишь наполовину. Просто не все юмористы были из Одессы. Трудно было представить, что еврей на эстраде и вдруг не из Одессы. Какой может быть юмор, если он не из Одессы? Что? Из Ленинграда? А почему же он Райкин? Вы же знаете, что все Райки-блондинки – это еврейки с Пересыпи, а Райки-брунетки – с Молдаванки. И что Пересыпь и Молдаванка постоянно находятся в Одессе.

То, что для нас одесская хохма, в Одессе просто образ речи. Когда я, в портовой столовке, потряхивая рублём, стоял вторым и последним в очереди к кассе, чтобы расплатиться за рыбный суп и биточки с пшеном, а первым у кассы был Костя-капитан, и я стоял уже несколько минут, потому что Костя вёл интересную беседу с роскошной кассиршей с Молдаванки, мне повезло. Брунетка с профилем античной королевы повернула ко мне свой не менее античный фас и произнесла с лёгким изменением децибел и тембра: – Ну шо вы мне показываете ваш рубель? Вы шо, завтра вже совсем не будете у нас кушать? Завтра и уплатите. Берите ваши биточки и кушайте на здоровье! Я же занята!

Или ещё случай. Когда я писал в Одессе диплом, ко мне в общежитие приходил молодой одессит-еврей – я помогал ему делать чертежи. Однажды мы вместе поехали в училище (Высшую Мореходку) на трамвае. (Мой Мерс был на профилактике). Вошли на заднюю площадку. Он достал монеты и сказал мне, что пройдёт за билетами. Это услышали ближайшие, ещё не обилеченные, но уже сидящие пассажирки, и, протягивая свои пятаки, просили его, пока он продвигался вперёд, взять им билеты. Его улыбчивая готовность помочь ближним и – Ах, таким красавицам! – это все читали на его молодом еврейском лице, просто заставляла (надо и не надо) обращаться к нему. Он принял у пяти-шести женщин деньги, подошёл к кондукторше, стоя к публике спиной, купил у неё билеты и вышел через переднюю дверь на подоспевшей как раз остановке. Те, кто ждал его обратно, не сразу поняли, что произошло, и куда исчез молодой и любезный человек. Когда поняли, то в вагоне мгновенно возник одесский базар. Сначала моего знакомого клеймили почти как убийцу, но удивительно быстро люди перешли к весёлому изумлению и потом к хохоту!

Но виновник инцидента продолжил игру до конца. Оказывается, выйдя из нашего вагона, он быстро перебежал в прицепной, проехал одну остановку и перешёл к нам, скрываясь на задней площадке за спинами стоящих пассажиров. Вдоволь наслушавшись в свой адрес всяких неприятностей, он вышел «на сцену», и, протягивая билеты, произнёс: – Дамочки! Как вы можете! Или я вас ограбил на сто рублей? Я за вас краснею! —

Поверьте, сцена была не хуже, чем в «Ревизоре».

Или ещё один маленький спектакль на том же маршруте и в том же исполнении. (Сцена инвалида).

На этот раз мы с коллегой прошли внутрь вагона, как всегда, наполненного пассажирами. Он шёл впереди, как-то неестественно приволакивая правую ногу и помогая ей правой рукой, чего я до сего момента никогда не видел! Я было придержал его за рукав, желая узнать, в чём дело. Коротко обернувшись, он выразительно прижал палец к губам, и я вообще перестал понимать ситуацию. Через пару шагов он как-то судорожно, чем обратил на себя внимание ближайших пассажиров, вцепился в петлю над головой, и, стоя на левой ноге, профессиональным жестом калеки подтянул на место правую. Тут же с двух мест вскочили пожилые женщина и мужчина, предлагая «калеке» сесть. Он бодренько стал отказываться: – Нет, нет, большое спасибо, нам с ней надо тренироваться (очевидно, имея в виду себя и ногу). Чувствуя себя очень неудобно, вежливые пассажиры вынуждены были сесть. Но нашлась дама с громким и требовательным голосом, явно торговка с Привоза, которая в жалости своей к инвалиду завопила: – Та шо вы его слухаете! Бач якый спортсмен! Протез ему тренировать надо! Вин же мозоли натирае той деревьяжкой! Чи у вас серця нема?

После такого вызова сразу четверо пассажиров пробками взлетели с сидячих мест, и, не слушая бормотания моего дипломника, силой усадили его. Но пока все отвлеклись на эту суматоху – как же! Такая возможность проявить гуманную гражданскую позицию! – подавшая сигнал к такому проявлению милосердия быстренько уселась на освобождённое одной из совестливых гражданок место. Когда гражданка повернулась, чтобы сесть на своё «законное» место, начался очередной одесский базар с применением таких известных колоритных выражений, как «Вас тут не сидело!», «Шо-то вы не очень торопились помочь раненому!», «Так вы же самая настоящая нахалка!», «От нахалюги слышу!». Меня очень поразило, что оппонентки не переходили на «Ты», хотя обзывали друг друга весьма круто, я вам скажу!

Об «инвалиде» все забыли, и с весёлым интересом наблюдали за пожаром местного значения, подкидывая в него дровишки солёных одесских реплик. Самодеятельность одесситы любят не меньше своего знаменитого театра. Конечно, среди них запросто можно найти не один десяток весёлых и находчивых инженеров любых специальностей, которые могли бы остроумно решать технические задачи. Оставалось отобрать из этой публики надёжных авантюристов. Которые. Любили. Свой народ, как себя.


Техзадание


Господа инженеры!

Сооружения, которые мы должны воздвигнуть вместо теперешних, оскорбительных для взора и партийной ответственности большевиков, бетонных болванов (простите, но я не могу назвать иначе эти, обо… убелённые чайками изваяния произведениями искусства) конечно, скромнее египетских пирамид и мемориала в Сталинграде, но времени у нас так мало, что усилия потребуются воистину египетские. Египтянам было хорошо – у них было время и много рабов. У нас времени нет, а рабами давайте считать сами себя. Других не видно.

На этих ватманах я набросал концепцию конструкции. Все узлы должны быть максимально функционально законченными. Чтобы на любом ландшафте из них можно было собрать без гаек и болтов наши сюрпризы.

– Как пирамиды…

– Вот именно!

Как видите, ничего сложного нет. Кирпич, бетон, трубы, баллоны со сжатым воздухом. Дефицит – электроклапана. Наша промышленность их ещё не выпускает. Не хотелось бы закладывать в проект взрывчатку – некогда получать опытные данные, да и опасно для нашего здоровья. Ещё опаснее открывать клапана вручную – поймают. Есть предложения?

– Есть, Док! На нашем заводе стоит немецкий танкер, который пришёл по репарации. У него тройная система пожаротушения, в ней наберётся до сотни электроклапанов. Мы не сможем их использовать на танкере, а для нас, может, и подойдут. Только надо побыстрее вывозить, а то их вынесут. Бронза нынче в цене. За границей.

– Бронза всегда в цене. Господа снабженцы?

– Это не проблема, Док! Будет сделано.

– На каждый объект понадобится десять баллонов со сжатым воздухом. На двести атмосфер. Двести штук.

– Соберём по заводам.

– Три дня! Справитесь? Баллоны должны быть с воздухом.

– Это всё будет, Док. Клянёмся!

– Инженеры! Трубы следует выполнить по эскизам, согнуть их, как лебединые шеи, наконечники должны сверкать. Вот здесь, здесь и здесь наведите красоту. Металлурги – обеспечьте формы для бетона. Отливок будет много, рассчитайте количество форм. Отливку начинайте в первые же формы. Три дня на выдержку до упрочнения и – с богом по объектам!

– Снабженцы! Как с котлованами?

– Договорились с армией. Будут танки-траншеекопатели. Уже нужны деньги. Танкистов поить-кормить, командиров поить, генералам денежный паёк.

– Деньги есть.

– Господа связисты! Между объектами и центром должна быть очень надёжная связь. При сомнениях дублируйте. Без надёжной связи можем потерять людей. То есть каждый из нас может погибнуть. И всё! Все думайте о путях отхода на объектах. У нас будет мало времени, чтобы исчезнуть. Машины будут. Позаботьтесь, чтобы руководство на местах в день Х не могло связаться с областью и Москвой. А вот пресса должна быть на месте. И связь у неё должна заработать через час. Более умные предложения немедленно передавайте мне.

Жизнь, прожитая по-армянски

Здесь вы уже имеете право сказать: ну что это за книга! Позади пятьдесят страниц, а ещё ни одной художественной фигуры! Ни одной любви, ни одного развода, криминал только начинается, и совершенно непонятно, что задумал Док. Я добавлю, что и повод для какой-то опасной операции большей части нашего, теперь уже совсем не читающего, населения, скорее всего, непонятен. В нашей недавней истории он проходит как «Дело врачей».

Но я думаю, что евреи в своём большинстве знают об этом «Деле…», как знают и о том, что с ними случалось и тысячу, и две тысячи лет тому назад. И я не думаю, что способствует этому сохранившаяся религия или упоминания в школьных учебниках (вот уж едва ли!). Просто они не забывают.

К слову, Россия вдруг стала тратить деньги на воссоздание веры. Что это! Статья интенсивной и бесконтрольной коррупции? В одной столице хотят открыть двести новых церквей. Чьи сынки-батюшки их наполнят? Чем удивлённой пастве будут пудрить мозги? После идей коммунизма-то? Мы ведь всё забыли! И Христа, и коммунизм. Смешны дела твои, господи!

Право же смешны: через улицу от моего дома, за большим кинотеатром «Сатурн», строится Поволжский православный институт. Умопомрачительно непонятно! На кой …? Для каких козлов?

Как утверждается в «Иной истории России», в борьбе вариантов христианской религии только протестанты имели целью экономический и культурный прогресс во всех европейских странах, в том числе и в России, православие же всегда стояло на одном месте, и, в результате, вело к деградации.

Романтическая же сторона человеческой жизни, конечно, и с моими героями протекала своим чередом. Только зачем в миллионный раз сочинять страсти-мордасти, тем более, что выглядеть они будут в моём написании как наивный перевод? Я решил оставить эту благодатную для заработка сферу искусства для бойких пером нынешних Чеховых и Буниных, которые, создавая трилогию о строительстве железной дороги, на каждом её километре оставляют разбитые сердца и люльки с младенцами, неизвестно от кого.

Да и помнить надо, что время операции пришлось на первые послевоенные годы. После войны прошло всего семь лет. Кто пришёл из армии на своих, да своих нашёл живыми и ждущими, тот трясся над ними, и последние силы клал на сохранность тепла и любви – только одна эта страсть и оставалась. Своих не находил – так вокруг было море ждущих безнадёжно: выбирай, прислоняйся, люби и спасай.

А Кобе всё мало было, мало.

Сына своего не стал спасать, оставил в плену у немцев. А Гитлер предлагал обмен на Паулюса. Правда, совершись обмен, по военным законам Германии и СССР оба пленника должны были быть казнены, как предатели. Так зачем уж огород городить.

Период восстановления народного хозяйства после победы затягивался, террор и голод продолжались.

На европейской части Союза после войны народного хозяйства, собственно, не осталось. Восстанавливать было нечего, надо было строить заново. Причём строить не по образу прошлого, а хотя бы на уровне того, что увидели победители в хозяйстве побеждённых. Но снимать на кальку то, что они увидели, было некому. Посылать было некого. Не было после войны ни станкостроителей, ни машиностроителей, ни автотракторостроителей, ни плугостроителей и даже ни бороностроителей. Были только танко-, пушко-, самолёто-, пулемёто-, и прочие обороностроители. Да ещё ракетостроители во главе с Королёвым и бомбостроители во главе с Берией. Война ещё шипела и стреляла, а в Германию поехал Королёв за производственными секретами FAU. А ехать надо было за другим большим секретом: почему это у немецких бауэров в подвалах наши победители обнаруживали сотни несъеденных армией разделанных свиных и бычьих туш, а лошади и коровы выглядели как на выставке? А работавшее на них угнанное в рабство из России и Украины население было сытым и здоровым? А победивший народ всё голодал и голодал?

В 45–46 годах были демобилизованы миллионы наших солдат. Их сняли с армейского рациона, а дома есть было нечего. И сеять было нечего. Поэтому 46-й год был очень голодным, хуже, чем 31-й. и так же, как в 25-м, в 29, 30, 31, 32, 33, в 46 и 47 годах люди стихийно двинулись с места и поехали туда, где ещё делились куском мамалыги и глотком молока – в Среднюю Азию и на Кавказ. Я на всю жизнь запомнил весну 47-го в селе Эльхотово, Северной Осетии, где мы с матерью пололи в колхозе бесконечные рядки кукурузы, зато в конце рядков ели горячий пшённый суп, а кирпич белейшего воздушного (один воздух!) хлеба оставляли на вечер. И осень запомнил – в Нагутском районе на Ставропольщине, где я, уже без матери, жил у дядьки с тёткой (вечная им благодарность!). Дядька был бухгалтером в колхозе, и каждый вечер приносил в карманах кукурузу, которую мы мололи на самодельной мельнице и потом варили из неё мамалыгу. Иногда к ней перепадало молоко. И 48-й запомнился постоянной пустотой в желудке, как будто из него откачали воздух. Это был уже Краснодар, и ещё одна тётка – тётя Маня. Там я учился в 8-м классе, на большой перемене дежурный приносил на фанерном листе кусочки чёрного хлеба, намазанные повидлом. Чувствуете, какие края и какие годы? Самые богатые в России края и третий год после войны. Так или ещё хуже, жила вся территория, по которой прокатились немцы.

Продолжался сталинский террор. Каких только обвинений не придумывали, только чтобы убрать из общества солдат, побывавших в Германии как победители или как пленные. И тех, кто партизанил в Европе вместе с французами, греками, югославами. Самым слабым было обвинение в шпионаже – в чью пользу? Дальше по традиции – агитация за свержение строя, организация убийства товарища Сталина и т. д. Хотя убить-то его надо было ещё в 20-м году. Не возмущайтесь! Это была бы, по его же формулировке, просто высшая мера социальной защиты.

Для отвлечения мозгов от гнусностей быта, страха и аналитических сравнений жизни победителей и побеждённых, требовались новые враги, против которых мы, затянув пояса, с новым всплеском патриотизма и любви к Родине, с новым запалом ненависти, и старыми лозунгами типа «Смерть врагам народа!», стройными рядами, взяв в руки вилы и дубины, должны были, как один, дать прикурить этим самым врагам.

Враг был определён и назначен – это были самые доверенные и перепроверенные, приближённые к телу дорогога вождя ближе, чем кто-либо даже из синклита его, ближе земляков в его правительстве и скудной родни. Это были врачи и медсёстры еврейской национальности, безуспешно лечившие вождя от шизофрении.

Обречённая нация, как ни старалась понравиться вождю все годы становления социализма его имени, наконец-то сообразила, что ждёт её та же судьба, которой дождались евреи европейские, особенно немецкие.

Состояние здоровья дорогога вождя всё чаще заставляло вздрагивать весь Союз, вернее, всё его руководство, которое было допущено к информации об этом драгоценном здоровье.

Всем побриться!

Не оставалось времени для убеждения соплеменников в горькой правде, подбора кадров для выполнения идеи. Поэтому первой группе кандидатов было объявлено, что несогласным придётся до конца акции провести время под домашним арестом, но всем в одном доме.

– В тюрьме, что ли?

– Считайте, что так. Не убивать же. Отпусти вас, так разболтаете.

Но когда услыхали, что задумано, загорелся еврейский темперамент, и, не долго думая, все с азартом поклялись умереть или победить. Настоящее «Patria o muerte!». («Родина или смерть!» – лозунг кубинских революционеров.)


А шо ж таке Родина?


Кому это надо знать? Кто озабочен таким вселенским вопросом? В чью больную голову приходит это газетное слово – Родина? Естественно, когда голова наедине только с собственным туловищем? Если собираются вместе две головы или больше, то тут уж что! Тут уж всё говорят! Даже то, о чём сроду не думали! Это известный эффект толпы. О нём будем иногда говорить по ходу изложения темы, пока же примем постулатно, что одинокая и не больная голова в естественных природных условиях (при нормальном атмосферном давлении и 20ºС наружного воздуха) о таких материях, как «отечество», «мир во всём мире», «гуманизм», «экология» не думает, а в неестественных скорее вспоминает не Родину, а мать, и то не свою.

Когда у целого народа нет в сердцах ощущения единства с той землёй, где он родился и вырос, то подобные слова (отечество, отчизна, родина, патриотизм, народ) всегда применяют в качестве средства шантажа, либо апеллируя к совести (категория генетическая, но поддающаяся селекции, или, скорее, вивисекции), либо откровенно запугивая. Впрочем, апелляция к совести тоже есть запугивание – вот она проснётся, а тебе спать не даст!

Значит, кто этими словами манипулирует, тому они и нужны? Конечно. Сейчас это называется «вешать лапшу на уши», а несколько ранее это были слова-дубины. Они сбивали с ног, делали людей лежачими и немыми перед «страшными» обвинениями в непатриотизме, в нелюбви к родине, предательстве отечества-отчизны.

Парадокс: ощущения родины в сердцах не было, а страх перед такими обвинениями был. Проще объяснить страх турка в чужой стране. Это я всё к тому, что если доберусь до поступков наших людей в моём писании, то мои рассуждения помогут их понять.

Пойдём теперь сзаду: кому цэ надо, чтобы люди боялись быть людьми?

Кому это надо? Тому, кто у власти, кому же ещё. А у власти – грузин Коба с бандой тонтон-макутов, то есть с «партией большевиков». Интересно, на следующих выборах президента не будет ли у Миши Прохорова оппонентом Миша Саакашвили? Давно что-то не было варягов.

А шо таке Отечество?

Наши лозунги всегда были очень похожи: «За царя и Отечество!», «За батьку Махно!», «За Родину, за Сталина!» – здесь уже как бы отдельно, через запятую, без союза «и», то есть можно уже было выбирать, за Родину лезть под пули, или за Сталина. В гимне опять таки упоминалось слово «Отечество»: «…славься, Отечество, наше свободное!..»

Ежу понятно, что под «отечеством» лежит фундаментное слово – «отец». С одной стороны, как корень под грамматическим древом, с другой – в прямом смысле: где ни копни землю отечества, всюду наткнёшься на кости отцов, от Бреста до берегов Чукотки. Отцов состоявшихся и несостоявшихся. Их так много, свеженьких, что одними отцами (кто бы их разбудил?) можно было бы заселить всю нашу страну.

Отсюда возникает великое сомнение в качестве нашего отечества. Что от него требовать, если все отцы (состоявшиеся и несостоявшиеся), под землёй? Если все они, пока ходили по земле, не успели положить свои камушки на стройке отечества. Да никто им этого и не позволял. Кирпичи они клали, котлованы рыли, Днепрогэсы из бетона отливали, а вот к возведению отечества их на выстрел не подпускали. Стоило подойти чуть ближе, как этот выстрел раздавался, и отправлялся неосторожный отец в качестве органической добавки в очередной фундамент.

Не будем вспоминать, кто не позволял, не подпускал и стрелял – об этом, слава богу, подробно и красочно рассказали другие. В том числе и уцелевшие отцы. Мы же продолжим об отечестве.

Отец для детей (нормальный отец для нормальных детей) на всю их жизнь создаёт для них свой видимый (а потом и невидимый) образ, на который они молятся и непроизвольно равняются, и сами становятся нормальными отцами для своих детей, продолжая в них своего отца, создавая отечество.

Но прервалось в стране отцовство. Не вглядываясь в историческую даль, из которой тоже потягивает кислым запахом безотцовщины, только в совсем близкой ретроспективе, прожитой нами, имеем сто миллионов убитых отцов, а в них убитых детей, внуков, правнуков, которые не стали отцами. (4 миллиона успела прибрать первая мировая война, 20 миллионов – гражданская, 30 миллионов (или больше?) – так называемая Отечественная, 15 миллионов – три устроенных коммунистами очень эффективных голодовки, 50 (и больше) – война большевиков с народом.)

Но в понятие «отечество» входит не только аура, привнесённая каждым нормальным отцом, а и созданное ими богатство государственной массы, дом, под крышей которого надеется прожить безбедно и безопасно каждый сын.

Не было отцов, не было ауры, не было дома, были и есть бедность и постоянное ощущение опасности.

Бедность, потому что всю прибавочную стоимость забирало чужое государство. Что ему до роботов? (Даже не до рабов – их надо кормить!)

Опасность – она исходила (и исходит) от самого государства, прежде всего. Государства отнимающего, не просто враждебного, но вражеского.

(Она исходит от каждого – мы стали врагами друг другу. Мир рабов всегда таков.)

Когда открыли жёсткое, гибельное излучение радиоактивных элементов, радиацию, то её называли «эманацией». «Эманация радия», например. (Впрочем, эманация с англ., франц. и есть излучение, истечение.)

Это слово в физике теперь не принято, зато очень подходит для названия потока флюидов, маревом идущего из-под реденького одеяла землицы нашего отечества, порождённого атомным котлом, топливом которого стали наши отцы-деды, отцы-пацаны.

Если атомы мёртвой руды, освобождаясь от вечного напряжения, истекают лучами, то залежи плоти, страдания которой соразмерны давлению всей земной массы, колеблют само пространство-время над нашей, русской землёй. Поэтому в каждый момент мы не знаем, где находимся, кто мы, чего ждать. Зато уверены в новых напастях, даже в минуты случайных радостей.

Мы живём не в отечестве. Мы живём в физическом поле страданий, в эманации страданий. В дыму газовой камеры.

Вам приходилось бывать в квартире, где долго умирает больной человек под наблюдением нашей медицины? И который не имеет в банке счёта для пожертвований? Так вот атмосфера в такой квартире и есть воздух нашего отечества.

До сих пор по утрам в голове автоматически включается радар кругового обзора – опасность со всех сторон. Да и на ночь он не выключается, а переходит, как компьютер, в «спящий режим».

Для сравнения: на чужих берегах (Скандинавия, Англия, Шотландия, Исландия, Испания), выходя в одиночку, я ощущал, что радар остался в каюте, со мной не пошёл – опасности нет! Конечно, и там есть всё те же человеческие факторы, которых следует опасаться, но, возможно, против наших «факторов» они слабаки.

Поневоле пришло в голову, что известные провалы наших разведчиков можно объяснить не только предательством или отличной работой контрразведки, но и тем, что они были в какой-то мере деморализованы безопасностью. Они начинали допускать ошибки, которых не было бы в обстановке, подобной нашей. Расслаблялись ребята.

Примеры других народов дают надежду, что через какое-то время и мы цивилизуемся. Но через какое время? И через как?

Нам менять не привыкать

Если летосчислять с Великой Октябрьской, то мы уже девяносто пятый год живём под управлением идиотов. За это время нам исключительно эффективно удалось профукать (или профакать?), и, простите, просрать, нашу страну. Поэтому я предлагаю дать ей новое географическое название (НА ВРЕМЯ!) и не стесняюсь застолбить на него моё авторское право: ПРОСРАНСТВО. То есть это пространство нашей огромной территории, заселённое живущим во времени нашим народом, состоящим из рабов и правящих идиотов. Для формулы можно короче: ПРОСРАНСТВО – это просранное Советской властью просТранство, на котором она валялась, как шелудивая кошка.

Здесь к месту можно вспомнить Америку, которая своих рабов сделала свободными гражданами, а большевики – наоборот!

Мы живём не в России. Её не стало сто лет назад. Бывшая РСФСР не была нашей родиной, а мы не были её гражданами. Назывались гражданами СССР – этнический бред, поскольку в Союзе жили десятки народов при полном отсутствии любви друг к другу и, как оказывается, только и ждали момента разбежаться или вырезать друг друга. Есть граждане Алжира, Сенегала, Уганды, но нет граждан Африки!

Поэтому считаю, что доставшееся нам для жизни просТранство следует назвать ПРОСРАНСТВОМ, а себя называть его гражданами. И на картах крупно писать название страны: ПРОСРАНСТВО, а для иностранцев – перевод: Very defecation. До тех пор, пока не станем свободными людьми и не перестанем выбирать безголовую власть.


º º º


– Но нет у нас другого места для жизни, Рая. Стыдно миру стало – вспомнили о земле предков, наконец, Израиле. Отдали евреям. Так за него придётся ещё долго драться. Да и жарко там, для нас непривычно. Мы давно уже стали северным народом. Потом, надо честно признаться – приятно здесь жить, среди советских людей. Всё время чувствуешь себя, как в детском саду – взрослым, умным, добрым, благородным. Как среди детей. Их даже обманывать не хочется, неудобно. Хороший мы всё-таки народ. Чего им всем от нас надо – Ёське, Адольфу? Одного называют «горским евреем», другого – австрийским. Бандиты они без родины, а не евреи. Хорошо, если отделаемся ссылкой. В Биробиджан, например. А то ведь здесь закопают. Жалко мне тебя, Рая. И детей. За что всё это?

– Вот я и подумал: а вдруг получится? Он же не привык, чтобы ему перечили. Когда узнает, как мы его любим, с ума сойдёт. Или сразу инфаркт! Ведь тогда всё кончится! Все наши страхи и мучения! Пойду я с нашими. Они мне верят, пригласили. Обними меня.


º º º

Первые голоса

– Товарищ старшина! Якась станция работае недалече. Схожа с армейской, тильки ничого не понятно.

– Что, не по-русски и не по-хохлацки? Так есть ещё триста языков вокруг Одессы.

– Так в них армейських станций нема.

– Тут ты прав. Не должно бы… А немецкий? Ты ещё не забыл?

– Ни, товарищ старшина! Нимецкий я зараз бы узнав. Гутен морген, гутен таг. Иногда шось похоже, но не понять. А матюки по-русски.

– Они у всех народов по-русски… Матюки, говоришь? Дробына, продолжай слушать, засеки пеленг. Рюмин, соедини меня с капитаном.

– Есть соединить с капитаном!

– Товарищ капитан! Докладывает старшина Затёркин. Наш пост засёк передачу армейской станции на неизвестном языке с русским матом. Сигнал сильный, где-то недалеко.

– Всё записать. По окончании передачи запись доставить мне. Разбудите все точки. Слушать, писать, пеленговать, докладывать.

– Есть, товарищ капитан.

– Товариш старшина! Докладаю, шо засечена станция меняе пеленг. Вроде йде до Одессы.

– Ладно. Там одесситы засекут. Запиши время.

Проектус Грандиозус

Массовую акцию решили провести в больших городах и районных центрах области, там, где обязательно были установлены бетонные скульптуры Сталина, мимо которых обычно проходили демонстрации трудящихся с бутылками в карманах и скромной закусью. Отмечаю для тех, кто никогда на демонстрации не ходил и не знает, что это такое: вблизи скульптуры обычно устраивалась деревянная трибуна, затянутая кумачом (красным ситцем или сатином), таких размеров, чтобы на ней разместился весь местный Райком, или Горком, или Обком (якобы избираемая коммунистами административной территории властная группа, якобы определяющая политическую жизнь на этой территории). Члены этих Комов по очереди выкрикивали в проходящую стройными рядами толпу «Да здравствует чего-то там!» или «Кто-то там!» (Никогда не мог разобрать, о чём речь.), а толпа в ответ кричала «Ура! Ура! Ура!». Здравицу в адрес Сталина повторяли через раз, поэтому, наверное, недалеко отойдя от трибун и разбегаясь по подворотням, где пускались по кругу бутылки с водкой, никто уже за его здоровье не пил, но за праздник чокались обязательно (бутылку просто поднимали при этом – одной на троих не почокаешься). Это распитие было, надо понимать, политическим ритуалом. Оно негласно поддерживалось всеми уровнями управления, а в самых политически ненадёжных конгломератах (когда у демонстрантов даже на бутылку не было) поощрялось бесплатным питием, доставляемым в казённых легковушках начальства. На них же отвозились домой после ритуала самые ослабевшие.

Организационная часть акции заключалась в том, что необходимо было уговорить каждый Партком-Горком обновить скульптуру Сталина, убедить их членов в том, что скульптура в бедственном состоянии, что это может повлечь и навлечь и т. д., вселить в членов дух соревнования с соседями по этому пункту, заставить зудеть их тщеславие и честолюбие. Это если культурно выражаться. На самом-то деле убедить должен был страх оказаться территории на каком-нибудь двухзначном месте, без дотаций, поощрений и правительственных наград. Рассчитывать на этот страх можно было стопроцентно.

Главным в организации убийства генсека было обеспечение полной уверенности Парткомов-Горкомов, что в нужный день и час торжество состоится в полном объёме и качестве, как восход солнца в ясную погоду. За день-два до этого надо было успеть смонтировать, так сказать, навесное оборудование, подготовить пути отступления, и исчезнуть, прежде чем…

Сразу возник кадровый вопрос. Необходимо было создать одновременно работающие группы уговорщиков-убедильщиков. Они должны были состоять из представителя архитектурной организации с чертежами, представителя от как можно выше стоящей политической службы, и, хотелось бы, неслабой представительницы слабого пола с экономическим образованием.

Архитекторов и дам с подходящей анкетой можно было найти. Свадебных генералов от обкомов-райкомов – сложнее. Вариант покупки их за деньги был вполне реальным, но не отработанным. Да и практики в определении каждый раз суммы не было, как не было и самой практики преподношения взятки. Хотя сами обкомовцы давно уже тренировали приём незаметного протягивания руки под столом, отчего руки у них к 91 году заметно вытянулись, пазы ящиков в столах были натёрты воском для бесшумного закрывания, в красивых коробочках на столах лежали стопки новомодных записочных листочков для безмолвного обозначения суммы с последующим их съеданием. Совесть для подобных акций также была стопроцентно подготовлена, что обеспечило СМИ и силовые структуры работой на много лет вперёд. Но так как денег пока взять было негде, то вариант повис в воздухе. Оставалось одно – фальшивые документы. Это было опасно, зато имело два явных и весомых преимущества. Во-первых, в Одессе всегда имелась база и мастера для изготовления фальшивок, во-вторых, никто не мешал вписать в них самую пугающую или абсолютно непонятную, чем тоже пугающую, должность прибывшего из Центра (О!) лица. Это и было принято.

К дамам, кроме знания региональной экономики и статей, на которых она держалась, чтобы они могли скалькулировать реальную сумму за работу, и, не огорошив местную власть, выставить ей счёт, предъявлялось требование, или, мягче сказать, пожелание, выглядеть как можно сногсшибательнее и доступнее в глазах местных голодных политиков, вынужденных блюсти себя в обществе, где все знают всех. Такое качество вполне могло запудрить мозги партийцам и плавно получить у них все нужные подписи.

В то же время следовало провести рекогносцировку на местности, визуальную съёмку объекта, то бишь скульптуры, и по возможности скопировать все имеющиеся в местном Совете планировки и документы на неё. Предположили, что документы после всех представлений преподнесут рабочей группе на блюдечке с голубой каёмочкой. И вообще, по отбытии можно было ждать обильных презентов на дорогу, чему должны способствовать возбуждённые у властей тщеславие и честолюбие и обещание приехавших сделать работу лучше, чем у других.

Пришлось задуматься над тем, сколько городов понадобится для проведения акции публичного и позорного убийства политической идеи коммунизма так основательно, чтобы она превратилась в жупел для всех честных людей. Если назначить для славы 3–5, то система вполне способна стереть информацию об акции вместе с городами и участниками, в том числе и со всей партийной их частью, наученная горьким опытом прошлых событий. Поэтому виделась необходимость в масштабности, которую трудно было бы скрыть простым затыканием ртов или авариями на телефонных сетях. Получался минимум в 15–20 точек.

Увы! Задача оказывалась почти недостижимой. Если «убедильщиков» ещё можно было набрать, то строительных бригад для одновременной работы на всех точках взять было негде.

Помог метод «мозгового штурма», открытием которого очень гордились руководители подъёма народного хозяйства. Остановились на двух решениях: одно базировалось на студенческих бригадах, работать в которых студенты были всегда готовы, хоть круглый год, поскольку оплата труда в них была организована по-капиталистически. Очевидно, таким образом молодое поколение готовили к ближайшему будущему, то есть к нашему теперешнему настоящему. Второй путь виделся в создании бригад из строителей, проживающих на ближайших к объектам территориях. Оба решения несли в себе опасность преждевременного прекращения работ при деконспирации до презентации. Но не без основания можно было надеяться, что за прошедшие при советской власти годы голая октябрьская идейность в большой мере впитала идею хозрасчёта, откуда совсем недалеко до расчёта налом – белым, серым и чёрным. То есть глубина конспирации напрямую зависела от наполнения способа расчёта личными интересами.

Но чем платить? Где взять деньги?

Это сейчас можно взять кредит и делать с ним, что угодно. А в те годы и слова-то такого не знали – «кредит». Нечего было продавать. Да и денег ни у кого не было. Даже о фарцовке никто не слышал.

Но! Как вы думаете, кто командовал тогда Черноморской китобойной флотилией? Флотилией «Слава»? Алексей Соляник. А что такое китобойная флотилия? Это тысячи тонн китового мяса, жира и рыбной муки. Это миллионы рублей.

А каким звоночком отдаётся в вашем мозгу фамилия Соляник? Что она вам говорит? Не как знакомая личность, а как паспортный символ, графа принадлежности к особой группе населения? Правильно, очень похожа на еврейскую, причём без всякой затушёвки типа Иванов, Петров или Поперекмайданный. Неважно, что он Алексей Фёдорович! Он раскрыт!

А знаете ли вы, что в те годы, после войны, когда наша страна много чего упёрла из Германии и Европы вообще, по законам репарации, у нас появились на морях вполне современные военные корабли, вплоть до линкоров (например, «Новороссийск» итальянской постройки, утопленный в Севастополе итальянскими же морскими котиками), пассажирские лайнеры, о каких мы и не мечтали, сухогрузы и танкеры?

И, наверное, не представляете, кто плавал капитанами на приписанных к черноморским портам лайнерах и танкерах? Да, да, капитанами были представители упомянутой группы населения. Не верите? Вы себе думаете, что лица из этой группы, мягко говоря, не любят рисковать жизнью и потому не полезут на капитанский мостик, как там ни красиво будут смотреться их белоснежные фигуры с суперклассическими носами? Так вы ошибаетесь много раз.

Во-первых, война сильно снизила ценность жизни в глазах всех групп населения, во-вторых, ходить по морям на европейских судах предвоенных лет выпуска было одно удовольствие, разве что можно напороться на оставшуюся после войны мину – так не выходи из протраленного фарватера, бди денно и нощно! Но главным-то стимулом были деньги! При всеобщей нищете и заработках от 70 до 120 рублей получать 500–700 было ох, как хорошо! Да ещё премии, да ещё навар от продажи заграничных шмоток, да ещё левые перевозки – вот и тысячи в кармане, а отсюда авторитет, престиж, рейтинг, золотой подиум для тебя, жены и детей! Легко понять, почему все эти дьявольские соблазны родились из нищеты, ещё легче представить, что они, чуть подвернулся случай и настало время, полностью оказались в руках сыновей славного племени. Настолько полностью, что остальным нищим и крох не осталось. Они пошли матросами всё за те же 70 рублей.

Да ещё стоит помнить, что “сыновья” были детьми именно черноморского клана племени. Это о многом говорит.

Этому же клану, само собой, принадлежали и нужные сидячие места во всех Управлениях флотами и портами Чёрного моря.

Но как вся эта информация относится к нашему делу? Всё так же просто, через деньги. И через любителей денег.

В тексте выше прозвучал вопль: ГДЕ ВЗЯТЬ ДЕНЬГИ?

Опять вспоминая «те годы», не вижу места для профессии «экономист». По-моему, все денежные отношения в производстве решали бухгалтеры. Из них же выходили ревизоры, проверявшие своих коллег, потом из ревизоров получились аудиторы для той же цели, но вот кто планировал тогда расходы, не знаю. Всё-таки какие-то экономисты. Из тех же бухгалтеров. И опять же, мы знаем, лучшие бухгалтеры – это сыновья лейтенанта Шмидта.

К делу привлекалось всё больше и больше людей. Риск увеличивался. Опыта не было, но уже напрашивалась необходимость проверки новеньких. Клан кланом, племя племенем, но и леденец коммунизма для многих был в те дни уже почти сладким – вот победили, вот ещё повкалываем и всё – леденец во рту. А евреи – они мечтатели почище других. Хотя и практицизм у них в крови. Но возможно, что мечты и практика у них сбалансированы лучше, чем у прочих народов.

Смешно, конечно, и печально, хотя именно вера в этот леденец и необходимость фронтовой дисциплины на бесконечном к нему пути позволили многим евреям так же ответственно пойти по другой колее при понятном переводе стрелок. Понимание этого перевода и новой необходимости растекалось со скоростью весеннего наводнения по равнине – вроде и не быстро, а ноги у всех мокрые по самые карманы. Увольняют ведь. А потом вызывают. И увозят. Оччень понятно.

Деньги делаются не из воздуха

Решить вопрос с деньгами взялись снабженцы-разведчики. Завербованные ими с помощью десантного чемоданчика бухгалтеры-экономисты в нужных учреждениях, как-то: в отделах кадров и экономических отделах черноморских флотов, на консервных заводах и на сельхозпредприятиях, за единовременное получение полугодовой зарплаты и последующий шантаж подписывали необходимые бумаги для превращения в шелестящую монету китового жира, мяса и костей в виде муки, которые добывались китобойными флотилиями в дальних океанах. Точно так же в этот приятный шелест превращались сотни тонн солярки, угля и зерна. Всё сырьё шло денежным покупателям, выпускавшим плановый дефицит для производства дефицита непланового. Таинственным посредникам щедро отстёгивали 60 % прибыли. Деньги переводились в Укрснабсбыт с последующей переброской на периферийные отделения Стройбанка, из коих они изымались с подложных расчётных счетов при полной ликвидации памяти о них. Почему в те опасные годы не было уголовных процессов на предмет коррупции и расхищения валюты? Потому что была жёсткая, если не сказать – жестокая, дисциплина. Сам воруй и товарища выручай. И не болтай, и подарков любовницам не делай, и не пей. И если нет удостоверения депутата, то в рестораны не ходи. И если сидишь на скромном стуле секретаря райкома-горкома-обкома, то от простых граждан взяток не бери.

Чтобы понять, в каком затруднении находились в те времена секретари, предлагаю иллюстрацию ситуации: в 60-м году я с семьёй переехал на Кубань из столицы одной из азиатских республик, в которой неизбежно существовал свой, азиатский уклад жизни. В этот уклад укладывалось и поведение секретарей, к чему мы там привыкли. На Кубани для наших дочек надо было купить пианино, так как семья решила приучать их к советской классической культуре. Такие монументальные вещи в нашем городке продавали только членам кооператива. Мы с женой тут же стали членами, отвалив кооперативу по 16 рублей. Дальше началось непонятное: для покупки пианино, которое давно пылилось в магазине, необходимо было заручиться разрешением первого секретаря райкома. Возможно, что по совместительству он собирал и статистику о продаже товаров культуры, к которым не относились мотоциклы, один из которых я купил примерно по цене пианино без всякого разрешения.

Посовещавшись, мы решили, что ехать к секретарю должна жена, так как она дольше прожила в Азии, где усвоила не только язык аборигенов, но и этикет переговоров с людьми, от которых хоть что-то зависело. В советской Азии всё от кого-то зависело и слово «даш-баш» звучало там так же часто, как «салам-алейкюм». Руководствуясь этим опытом, мы купили бутылку коньяка, коробку конфет, красиво завернули в коричневую бумагу, и она отправилась. Так наш маркетинг чуть не навернулся!

Уже после того, как секретарь, непрерывно улыбаясь (а как не улыбаться было, глядя на мою жёнушку, простодушную и обаятельную), выслушал её и (конечно, конечно!) без вопросов начёркал записочку с разрешением продать для её детей пианино, она достала из сумки красиво завёрнутый пакет, в котором глухо булькнул коньяк.

Что тут случилось с секретарём! Привставший было над стулом, чтобы любезно проводить жену, он шлёпнулся на зад, схватился за сердце, запричитал не по протоколу: да что вы! Как вы додумались! Я же для вас! Это же мой долг! Так же нельзя! Уходите! Уходите! С вашим пакетом! Ещё чего!

Жена сказала, что ей впервые в жизни стало стыдно. Она переживала ещё несколько дней из-за того, что так обидела хорошего человека. Разрешение осталось у неё и пианино мы купили. Хорошее. Фирмы «Кубань».

Этот эпизод произошёл лет через десять после смерти диктатора. Я привёл его для того, чтобы показать, какие табу довлели над властными лицами в то время, в каком глубоком подполье они находились, и какая конспирация была им нужна, чтобы поддерживать имидж искренних защитников народных интересов.

Между прочим, судя по месту и времени действия, тот секретарь вполне мог быть папой нашего президента и этот факт может стать причиной тяжёлых подозрений, раздумий и выводов.

Так что можете себе представить все сложности быстрого подбора кадров для задуманной акции. Сколько и каких паролей надо было узнать!

Вперёд!

Через пару недель в намеченные города выехали первые экспедиции.

Коллекторы

Вторые экспедиции, почти одновременно, отправились в те же города, имея целью сбор главного ингредиента акции. Таковой находился в пригородах, в районах частной застройки. Это объясняется отсутствием в те времена глобальных сетей канализации, так что ингредиент в каждом дворе месяцами собирался в ямах под так называемыми туалетами (по-французски – сортирами). Если место было поблизости от столицы области, то туда из неё потянулись вереницы бочек на конной тяге, управляемых почему-то поголовно небритыми водителями кобыл, как они называются в известной одесской песенке.

Владельцы туалетов испытали приятный шок, когда за ингредиент и условие помалкивать им предложили хорошие деньги – больше, чем стоили в то время все огурцы на их огородах. До сих пор хозяевам за вывоз ингредиента приходилось платить самим. Брезговали, видите ли, применять его в качестве удобрения. А вот Европа не брезгует, и живёт припеваючи, выращивая зелени впятеро больше нашего.

Вернувшись в столицу, конные бочки двигались к разрушенному войной миномётному заводику, в который заходила заброшенная и к данному действу наскоро восстановленная железнодорожная колея. Заводик имел одно большое достоинство – высоченный забор, построенный в начале войны для защиты тайны его производства от шпионских глаз. Сейчас он скрывал построенную над рельсами прочную деревянную эстакаду, на которую въезжал прибывающий транспорт с ингредиентом. Настил эстакады в своей высшей точке имел отверстие диаметром с человеческую голову, и пробку, которая позволяла лошади свободно проходить. Водитель, который в этом ответственном месте вёл транспорт под уздцы, после остановки почти полуавтоматически, особым рычагом с крюком на конце, закреплённым на задней части транспорта, вынимал за кольцо пробку, поднимал из отверстия конец толстого шланга с гайкой и соединял его с краном на бочке. После поворота ручки крана содержимое бочки сливалось через люк в железнодорожную цистерну. Как вы, наверное, догадались, содержимое было натуральной органикой, но её испарения, как утверждала наука, не были отравой, поэтому водителям противогазов не выдавали и молоком их не поили. Да и где его было взять? Правда, добавка к зарплате в эти дни позволяла водителям промывать кровь спиртосодержащими растворителями.

Из более дальних районов возили органику в автоцистернах и сливали по той же технологии. Да не всё ли равно, куда сливать?

А вот политико-психологический момент, позволивший сплотить еврейский анклав, был задуман и выполнен по-шекспировски! Правда, он где-то пахнет провокацией и шантажом, но какая оригинальность!

Всем мало-мальски проверенным лицам было предложено стать причастными к акции освобождения от страха и смерти. Все, в ком пришлось сомневаться, были вывезены в дальние колхозы и совхозы, временно захваченные орготрядами проводимой акции, на время её проведения. Экстрадиция прошла без эксцессов, чаще под смех и шутки, с извинениями за неуверенность и страх за близких со стороны не желающих.

Зато энергетика желающих оказалась на диво эффективной! В их среде возникло желание не просто технической работы по выполнению поставленных (чуть не сказал: партией и правительством) задач, они потребовали дать им возможность каждому внести посильную лепту в процесс наполнения цистерн ингредиентом. Как говорилось, руководство пошло навстречу рационализаторам и приняло соответствующие решения. Они предусматривали срочную постройку дополнительных эстакад над секретными железнодорожными ветками с деревянными будками над отверстием для слива, которые обеспечивали сохранность девственности стыда и застенчивости при отправлении патриотами естественных и так необходимых в данный момент для еврейского народа потребностей. Необходимо было также обеспечить стопроцентную надёжность отправлений именно в момент нахождения соучастников в будке эстакады. Это был вопрос ответственности ряда участников перед своими товарищами, которые сами не могли прибыть на эстакаду и поэтому выбирали посланцев для свершения акта возмездия за них. В будках посланцы сначала переписывали списки своих избирателей в гроссбухи, которые лежали на специальных полочках, после чего осуществляли акт. На спуске с эстакады помощник начальника участка загрузки заверял списки личной подписью, чтобы избиратели были уверены, что посланец не подвёл их доверие. Для надёжности самих естественных отправлений потребовалось другое, тоже затратное решение – накормить идущих на эстакаду в расчётное по отношению к моменту восхождения время таким обедом, так подобрать компоненты рациона с тридцатью каплями масла «Живица», чтобы график посещений будки не нарушался более, чем на три минуты. Для этого за забором были построены бараки-столовые и наняты квалифицированные повара. Недостатка в них в Одессе не было. Был недостаток продуктов. Повара были знающие своё дело солидные евреи, один из которых ещё две тысячи лет назад накормил толпу соплеменников семью буханками хлеба. Так и сейчас они выкрутились за счёт капусты с китовым мясом.

Только близнецов можно считать абсолютно одинаковыми внутри и снаружи, все остальные сильно разные. И внутренности у них разные, поэтому происходили незапланированные сбои в очереди на эстакаду: у кого-то «роды» начинались раньше, кто-то засиживался в будке дольше расчётного времени, но, так или иначе, акция персонального сбора ингредиентов нашла своё место в истории тирана.

Меры конспирации, увы, оказались недостаточными. Скорость расползания идеи доктора технических наук была космической. Адрес института был известен всей стране из объявления в газете о наборе абитуриентов. Но кто выдал личный адрес Дока, осталось неизвестным и по сей день. А также его фамилию. На оба адреса стали приходить телеграммы с похожим текстом: «принимайте груз (или товар) весом, в таре (размеры), число, реквизиты, тару не возвращать». Пришлось на товарной станции создавать свой пункт приёмки, а в почтовом отделении сажать своего человека, дабы погасить естественный интерес бдительных советских людей к непонятно большому количеству телеграмм на одно имя и тем более товаров. А товар приходил как в запечатанных молочных бидонах, так и в залитых сургучом водочных бутылках с обязательными списками доноров. Особенно этой мелочностью отличились все пять процентов еврейского населения Биробиджана с его совершенно автономной Еврейской областью. Срочной доставкой был прислан даже запаянный цинковый гроб. Якобы с покойником. При вскрытии вонь была стандартной.

День Х объявлен не был. Ещё бы! В военное время ради такой информации гибли десятки разведчиков. Поэтому его просто не назначили. Примерно. Как получится. Опережая события, закончу описание операции по сбору ингредиента: когда день Х прогремел, товар продолжал поступать ещё около месяца. Только его уже больше никто не принимал и не вывозил, хотя для ликвидации товарных документов людей держали. Заметали, так сказать, следы. Чтобы не случилось ещё одного дня Х для доноров. Возможно, где-то и случались с товаром ЧП на дорогах – разбивался, разливался, но, надо полагать, дорожная полиция постеснялась, как говорится, выносить, в нашем случае, вонь из избы, и скрывала странные (сраные?) факты от высокого начальства.

По прошествии срока хранения наша же комиссия товар списала и вывезла на поля, для урожайности.

Репетиция

На создание главного фейерверка были брошены (а сначала найдены) лучшие мозги нации. Задание выдал сам Док. По мере разработки технического проекта, он вносил в него коррективы, дополняя всё новыми убийственными эффектами. Ведь очень непросто убить плоды тщеславия. Критика и насмешки обычно просто игнорируются, так высоко и уверенно летают эти плоды в пустом пространстве заблокированных тщеславием полушарий. Два раза в жизни Генсек испытал горькие разочарования, подобные пинкам в зад для полёта над лестницей. Первый раз – когда вслед за Лысым ему пришлось согласиться, что всеобщая мировая революция невозможна из-за банальной, совершенно не политической, а природной причины – только потому, что все люди – разные.

Не отчесав зада после первого урока, наступил на грабли – решил строить коммунизм на отдельно взятой территории, обнеся её в три ряда колючей проволокой. Но люди-то разные! Даже на отдельной изолированной территории.

Пришлось выравнивать сознательность населения, рубя несознательным головы. Потом спохватился – а кто же будет строить комрай? А те же несознательные – бесплатно и в назидание. К концу его жизни физическая ликвидация его врагов стала анахронизмом, просто, как старый людоед, он уже не мог перейти на другую пищу. Народ, оставшийся по эту сторону лагерных заборов, жил не намного лучше тех, кого они окружали. И здесь, и там не было ни хлеба, ни свободы.

Но мировая общественность, злорадствуя, ткнула-таки пальцем в больное место за попрание демократии. Синяки от пинков и тычков чешутся у Генсека до сих пор. Чтобы его добить, нужен был, очевидно, такой фейерверк, который показал бы народу, что король-то – голый!

Технический проект навесного оборудования, которое и было солью акции, давно уже подготовил сам Док, до докторской степени умудрённый механик. Чертежи выполнялись в КБ разных заводов, и после минимального контроля (лишь бы сходились отверстия под болты) шли в цеха. Названия узлов звучали технически понятно и подозрений не вызывали. На вид они были простыми баками, стойками, трубами и только специалист мог предположить, что собирается какая-то объёмная гидравлическая конструкция.

Особенно любовно Док доводил до полного технического и эстетического совершенства ту часть проекта, которая должна была вызвать у зрителей сначала Ахи! потом Охи! и, наконец, Ух! Для этого ему понадобились, не более не менее, как спецы по воздухоплаванию, спецы по одновременному подрыву множества зарядов, спецы по гидравлическим системам высокого и низкого давления, и даже художники-оформители, которые сейчас называются дизайнерами, ну и, само собой, скульпторы.

Сооружение, что родилось у Дока в голове, было продуктом тех поколений инженеров-механиков, которые могли сделать всё. А главное, они умели организовывать творческие и рабочие коллективы для выполнения совершенно новых, незнакомых проектов. Возможно, что в результате именно механики породили специалистов всех остальных направлений – электриков, радистов, химиков, сварщиков и т. д.

Не подумайте, что Док хотел устроить на объекте бомбометание. Конечно, нет! Он любил людей, иначе не стал бы профессором-преподавателем, бесконечно терпеливым в процессе обтёсывания Буратин и Буратинок для придания им схожести с собой. А раз уж он их почти рожал, то был им как папа и мама, и никак не мог даже теоретически создать физическую опасность для них и для их настоящих родителей.

Поэтому и подрывники нужны были ему не для подрыва мин под толпой зрителей, а только для технического ускорения процесса открытия праздника и слаженности всех его этапов.

Гидравлики, как спецы универсальные, которые должны разбираться и кое-что уметь как в сантехнике, так и в плавании по воздуху, практически связывали все узлы конструкции воедино и отвечали за наладку всей системы, как храмового органа перед праздничной мессой. Ах, как он должен сыграть в день Х!

Художникам отводилась тоже очень важная роль. Их творчество, особенно плакатное, всегда направляло, вдохновляло, вело и поднимало настроение масс. Их продукция должна была запудрить мозги, а вернее, замазать глаза, толпе. Подкреплённые запасом красноголовых сосудов, или только благодаря им, массы были всегда готовы на любые движения, особенно на проведение сходок по поводу демонстраций, годовщин, праздников урожая, на борьбу за урожай и просто из любопытства. В нашем случае хватило бы и одного любопытства. Несколько дней наблюдения за тем, как вокруг объекта что-то возводится, что-то подвозится и отвозится, почему-то всё скрывается за цирковым тентом, а внутри что-то ухает, скрипит, сваривается и режется, и, главное, что по утрам рядом с этим цирком можно собирать бутылки – в душах малоимущих граждан из окрестных домов поселило осознание важности происходящего, а причастность к нему через посуду – и важности собственной. Естественно, такие события никого не могли оставить равнодушным, и любопытство было подогрето до высшего градуса.

Попытки проникнуть и узреть, дабы не умереть в незнании, пресекались негрубо, но категорично. Также не удавалось завязать свойских разговоров и знакомств. Строители держались, как солдаты, повязанные присягой и военной тайной. Но повязаны они были другим – круговой порукой перед опасностью, намного более страшной, чем война.

Профессиональная страсть самодеятельных художников, из которых до сих пор получаются оформители, особенно тонко улавливающие желание масс, в отличие от выпускников элитарной Строгановки, была обращена на создание многокрасочных vulgarite, прототипов Диснеевских мультиков. Классическая размытость и недосказанность, висевшая в музеях, раздражала передовую часть нашего общества, членские билеты раскалялись на груди её членов, пока не расплавили большевистское возмущение и негодование до состояния огненной лавы и не извергнули её из большевика Никиты Хрущёва на выставке авангардистов в московском Манеже.

Поэтому было решено оформить объект в стиле голого натурализма, что, как искусство, было понятно подавляющему большинству (простите покорно за коммунистический трафарет).

Озадаченные Доком, диснеевцы распоясались, хотя пространства для творчества было огорчительно мало, а поза оригинала статична и невыразительна, как у поставленной на попа фановой трубы.

Начали они с сапог, которым пристроили загнутые персидские носы, точёные каблуки и длинные колючие шпоры. Не пожалели для золочения бронзовой краски и корабельного сурика вместо порфиры. Солдатскую шинель разрисовали под парчу архиерейской мантии и не забыли прилепить малиновые разговоры, как у будённовцев Первой конной. На рукава прилепили расписные буфы, а под кушак воткнули хромированную шашку двойной длины. В массовом производстве (двадцать штук!) шинель решили упростить.

Как известно, головные уборы индейских вождей были утыканы цветными перьями. Количество их отвечало статусу вождя. У главного вся голова была в перьях, они даже имели дополнительные крепления на плечах и спине. У самых мелких, несчастных вождишек в ранге, например, нашего секретаря райкома было всего по три, два и даже по одному перу.

Поэтому нашему на голову натянули будёновку с большими картонными перьями, как для очень почитаемого индейского вождя – такие же перья спускались на спину и по плечам: сразу было видно, что носитель их – вождь самый верховный.

Для справки тем, кто никогда не видел стандартной статуи – головного убора у неё не было. Для лучшего узнавания увеличили размеры носа и усов – оказалось очень уместно. Всё это сверкало и переливалось под вращающимся зеркальным шаром.

Поскольку все памятники грузину отличались только размерами, а поза и отсутствие какого-либо выражения были отлиты в одной форме, то и клобуки с перьями были сделаны под одну гребёнку и раскрашены, как в детском мультике. После работы инженеры и рабочие, слегка махнувшие для настроения, устраивали вокруг опытного образца индейские пляски, но не забывали о смертельной угрозе, исходившей от объекта. Поэтому плясали медленно, как роботы, чуть мурлыча самодеятельные песенки типа «Семь сорок» и «Мурки».

Одессизм, как сфера непрерывно творящая, проявился в предложении оформить событие музыкально. После множества идиотских заявок, вроде царского гимна «Боже, царя храни!», «Мурки», «Варяга» (как же, город-то морской), пришли к композиции «Гимна Советского Союза» и «Розамунды».

Когда комиссия по приёмке готовых узлов проекта, во главе с Доком увидела эту феерию, то в первый момент, как по команде, наступило, да простят мне читатели банальный оборот, гробовая тишина. Потом кто-то первый заржал, потом заржала вся комиссия, потом разразились долгие, не смолкающие, как и подобало для выражения вождю полной верноподданности, аплодисменты. На акте о приёмке захотели расписаться все. Когда соучастники расходились, хохот вместе с ними растёкся по всей Одессе, матери весёлого настроения.

Творческий успех художников разбудил фантазию технарей, и первое же предложение было одобрено Доком и советом и принято к срочному исполнению. Решено было делать статуи в виде резиновых кукол и формовать их, как покрышки автомобильных колёс. Опять нужно было искать специалиста по резиновым изделиям. Сначала хотели лететь в Баковку, но по некоторому размышлению засомневались – слишком уж несходной была их резиновая продукция с изделиями для проекта.

Тут подоспела ещё одна резиновая проблема, решение которой решило и первую.

Дело в том, что Док заложил в конструкцию воздушный шар. Стране было не до них, поэтому он рассчитывал на военных, у которых на вооружении были аэростаты для тросового заграждения воздушного пространства от вражеских самолётов. Мир давно наступил, и аэростаты были проблематичны. Но в сети спецов нашлась информация о том, где их делали, а потом и сообщение, что там же на складах они ещё и хранятся.

Снабженцы, по своему военному прошлому и нынешней профессии люди очень общительные, естественным образом стали кадровиками. Послевоенная нужда в спецах вынудила предприятия делиться ими при необходимости, и, таким образом, создалась целая сеть кадровой взаимопомощи.

Снабженец Яков Михайлович подключил фронтовиков-авиаторов и сам вылетел на шинный завод в славный город Ярославль. Через двое суток тридцать аэростатов в сложенном виде и нужное количество химии для их переделки были в Одессе на судоремонтном заводе. Здесь им спешно пристраивали амуницию для работы в новых условиях и раскрашивали, как детские шарики, для зрительной радости публики и подрыва бдительности бдющих.

Вместе с аэростатами к Доку прилетела и группа конструкторов-шинников для авральной разработки резиновых статуй по опытному образцу. Изготовление их в вулканизаторах в разы ускоряло работу.

С Криворожского карьера, в коробках из-под конфет и обуви, подрывникам доставили заряды. Пять ящиков цветной пиротехники для салютов победы привезли сначала, для конспирации, на гарнизонный минный полигон. Здесь, для порядка, один ящик ракет испытали, в освободившуюся тару сложили водку, приготовленную снабженцами для армии, а оставшиеся 4 ящика погрузили в арендованный ими военный же «студебеккер» и присовокупили к зарядам. Подрывники работали вместе с электриками и радистами, создавая системы фейерверков. При проектировании систем учитывалась психология членов местных ЦК. Управлять открытием объекта должен был Первый секретарь того райкома или горкома, или самого обкома, на территории которых происходила операция «Реставрация». Планировалось, что на свежевыструганных, покрытых кумачом и ковровыми дорожками трибунах, перед Первыми будут лежать по-военному строгие и элегантные пульты с часами-секундомерами, или, как их теперь называют на русско-европейском языке – таймерами, с большой выпуклой красной кнопкой «Пуск» под крышкой, возможно, такой же, как на пультах для запуска баллистических ракет или подрыва атомной бомбы. Если бы они знали, что бомба будет не атомная, а водородная, точнее, сероводородная …

Психологический эффект от наличия таких аксессуаров предполагался в осознании своей значительности в момент перед нажатием кнопки. Дни перед этим событием работали на накачку тщеславия в чистом виде. Тщеславия, которое давно уже вышло из них, как воздух из старого волейбольного мяча, который гоняют вместо футбольного, и всё пробивают, пробивают, пробивают насквозь с одного бока бутсами ног вышеходящих, с другого – стоптанными сапогами, одетыми ещё на войне, да лаптями, а вернее – обувью послевоенного села – галошами фабрики «Красный Треугольник». Поэтому операция открытия памятника самому Генеральному, нажатие красной кнопки, за что никаких взысканий быть не может, подсидеть никто и не подумает и взятку никто не даст – не за что, представлялась чистой, справедливой наградой только за то, что ты на данной территории называешься Первым. Выползала на свет божий арестованная совесть, тянула за собой давно забытые слова: достоинство, честь. Чистое дело! Поневоле раздуешься.

А шантажисты-заговорщики подставляли эту сладкую взятку и правомерно надеялись, что каждый Первый пролоббирует в своей команде любые их заявки, на расходы не поскупится и все будут подписывать, подписывать, подписывать… смертный себе приговор.

Помпея, сэр!

К назначенному моменту в двадцати населённых пунктах области народ был подготовлен к встрече с обновлённым вождём, отцом, гением, полководцем, победителем.

Никто не чувствовал себя ни соратником бетонного грузина, ни коллегой, ни товарищем по партии или по пивной. Чем ближе ко времени Х приближалась стрелка часов, тем мельче люди казались сами себе, ничтожнее, пылеподобнее. В эту тьму окунулись все: и толпа на площади, и её вожди на трибуне – им, приподнятым, было хуже толпы, страшнее. Первые секретари отчитали приготовленные тексты, поздравили народ с выпавшим ему великим счастьем и возложили на кнопки пультов указательные пальцы. Точно в 9 ноль-ноль назначенные сигнальщики дали секретарям отмашку и пальцы Первых судорожно вдавили кнопки. Всем вдруг захотелось исчезнуть, не смотреть больше на затянутый в белые полотнища конус, людьми овладела жуть, как будто там, под полотнищами был Он – настоящий, живой и ужасный. Тем, кто уже принял на грудь и потерял остатки самообладания, захотелось завыть, как собакам в момент кульминации солнечного затмения, и завыли бы, но началось движение под полотнищами. Из динамиков, через которые в недавней войне немцы пугали наших солдат смертью, или обещали жизнь (Только забудьте, забудьте, забудьте о присяге! Как будто кто-то о ней помнил.) – из динамиков поплыла знакомая музыка гимна и стала успокаивать толпу, как трубочка индуса гремучую змею, и вдруг загремела железно рвущимся аккордеоном, выстреливающим грохот кованых немецких сапог – Розамунда! Прелестный мотивчик! Вроде нашей «Славянки», только нашей не хватает энергии, сопли мешают. Но – отлегло! Опять увидели синее небо, жёлтое солнце, белый конус перед глазами.

Конус стал вытягиваться вверх, раскрываться, сползать с чего-то и – Ах! – вздохнула хором толпа – выпустил, как выплюнул – шар! Красивый до безобразия, весь в красных, белых, жёлтых, голубых фигурах и буквах, чуть покачиваясь, торжественно стал подниматься, вытягивая тонкие тросики, что не давали ему рвануть вверх и улететь от этих нелетающих, не знающих законов свободного воздухоплавания. Ничем не связанные полотнища стали опадать, не быстро, задерживаясь на тросиках, оголяя постепенно блестящий цилиндр огромного конфетного батона, медленно уходящего вверх, вслед за шаром. Уходя, он постепенно открывал белый постамент памятника.

Постамент был сделан в виде усечённого конуса, с нижним основанием большого диаметра, так что на наклонной поверхности легко читались четыре слова: СТАЛИН СТАЛИН СТАЛИН СТАЛИН, как будто никто его не знал в лицо, эту рожу усатую.

Цилиндр поднимался. Показалась верхняя площадка. Сапоги…все головы потянулись вдруг к центру круга, чтобы рассмотреть, что это там засверкало. Сапоги были красносафьянные, расшитые сверкающим бисером и золотыми блёстками, с длинными загнутыми носами и непомерно большими начищенными до самоварного сияния шпорами.

Цилиндр пошёл быстрее. За грохотом то гимна, то Розамунды, то кованых немецких сапог никто не услышал шипенья, только все вздрогнули, когда опавшие полотнища вдруг резко дёрнулись и отлетели от постамента во все стороны, к ногам солдат салюткоманды, реденько стоявшей вокруг памятника. Отлетев, полотнища открыли 12 декоративных пушечек, таких, из которых на старинных кораблях отдавали не очень важные салюты или стреляли маленькими ядрами по шлюпкам нахальных пиратов. Солдаты инстинктивно задвигались, располагаясь между пушечками – неприятно, когда на тебя смотрит дуло неизвестно чего.

Цилиндр продолжал подниматься. Над замечательными сапогами долго не видно было шинели. Наконец показалась – неприлично короткая, от самых колен, не бетонная, а настоящая, да ещё цвет! Это была рыжелимонная румынская солдатская шинель. И вот теперь – Ох! – разом выдохнула толпа, да так и осталась с разинутыми ртами, потому что цилиндр быстренько взлетел и завис метрах в пяти над головой вождя, открыв дьявольское видение: на вожде, в его густой шевелюре, торчали большие крашеные перья и спускались рядочком через затылок на спину. И ещё два ряда спускались по плечам, а на шинели, поперёк груди, были нашиты красные полосы – малиновые разговоры, как у будённовцев на картинках о гражданской войне. Он был препоясан ремнём, за который была заткнута двухметровая жестяная сабля. Но это был вождь! С его густыми бровями, с его усами, с его грузинским носом и трубкой. Трубка была во рту, из неё вился дымок, а изо рта ритмично шёл дымный выхлоп. Вот только лицо было какое-то розовое и блестящее, да глаза непривычно голубые.

Картина была до того несуразная, что сначала никто не воспринял эту куклу за памятник великому и единственному, все забыли, зачем собрались, всё было похоже на масленицу, осталось только поджечь куклу под эту, как её, Розамунду, да за бутылочку под блины! Эх!

Но стрекотали с трёх сторон большие трофейные кинокамеры, и они-то, наверное, стали приводить в чувство сначала трибунную знать – страх у них был на самой поверхности темечка, да и пожутче, чем у простого народа.

– Прекратииить! Закрыыыть! Опустииить! – раздались вопли с трибуны, а в толпе кто-то вдруг заржал, кто-то стал истерически, со всхлипами, подвывать, как Матрёна и Цветочек, кто-то даже почти в обмороке, умирая от изумления, бормотал: – Какой стыд…какой стыд…какой стыд…

Но по сценарию ещё рано было разбегаться или догонять преступников. По сценарию сработала в подвале, под постаментом, кнопочка на тихо вращающейся трубочке, нажала на пружиночку, щёлкнула контактиком, и в блестящем цилиндре с треском и громом, разрывая его на блестящие куски, рванула самая настоящая мина. А может, просто петарда. Никого не убила, выбросила клубы черно-оранжевого дыма с искрами, ещё пару раз стрельнула, подбросила вверх фейерверки разноцветных огненных подсолнухов, потом резко хлопнула какая-то здоровенная пробка, и из-под днища цилиндра, как из-под юбки, на орлиную голову вождя всех народов хлынуло что-то жидкое, с комьями и лепёшками, цвета перегретого яблочного варенья.

Через секунду все точно определили, что это за варенье – густой дух человечьего навоза, приправленного тяжкой вонью гниющей рыбы (ворвани) заполнил праздничную площадь, а «варенье» густыми струями потекло по перьям индейского шлема, по бровям, по усам, затушило трубку, перекрасило румынскую шинель и перекрыло позолоту на его именах. Теперь никто не мог прочесть, кто же это стоит, такой обосранный.

Сценарий подходил к концу. Застыли в ужасе вожди на трибуне. Они должны были прекратить его ещё тогда, когда только увидели те проклятые сапоги. Теперь они уже не могли ничего сделать: ни народ разогнать, ни уйти, ни скомандовать какую-то единственную команду, которая отменила бы весь этот страшный сон. Трибуна превратилась в памятник живым ещё, но уже остывающим героям сказок Гофмана.

Толпа из приглашённых на торжество коммунистов, комсомольцев и пионеров, а также передовиков из трудовых бригад разного направления деятельности (то-то они завтра торжественно доложат коллегам о светлом празднике!), несмотря на газовую атаку, не расходилась. Она только отодвинулась радиально и несколько дистанцируясь от трибунки, дистанцируясь…, однако смотрели теперь именно на неё, в ожидании команды: сами думать не обязаны, есть вожди, куда теперь, куда?

Трубочка в подвале всё вращалась. Кнопочки на ней всё ближе подъезжали к очередным контактикам, и первая их встреча высекла искру в зарядах двух пушечек, направленных как раз на трибунку. Пушечки негромко как-то, пробочно, по-шампански, выстрелили. Только вместо ядер на трибунку устремились струи того самого варенья с душком, и поливать стали неостановочно. Последовательно заработали пушки всей батареи, обливая толпу избранных, одетых в единственные свои чистые одежды. Теперь у всех сработала «соображалка», как говорит Задорнов, – бежать надо! Побежали, попадали, потоптали – всё, как у людей.

Но убежали недалеко. Надо сказать, даже в неприглядном после обстрела упомянутым ранее ингредиентом виде, многие толпящиеся, положительно возбуждённые недавним общим смехом, наплевамши на повреждения, остановились. И обернулись к центру события. Давно некормленное любопытство, тренированное войной до уровня аппарата предчувствия, повелело оставаться на месте. Только что свершившееся действо предваряло последствия такого масштаба, пропустить которые было бы совершенно непростительно перед будущими поколениями. Конечно, так сложно толпа не думала, ею двигал пока только сильнейший, хотя и не сформулированный интерес.

Во-первых, статуй продолжал шевелиться и издавать звуки. Дёрнулась какая-то ниточка и с него слетели атрибуты вождя – перья вместе с оснасткой. Голова под ними была гладкой и блестящей – все поняли, что это кукла. Резиновая. С большими голубыми глазами. Но чёрные усы и брови на три размера больше, чем надо, ещё держались. Сам собой расстегнулся армейский пояс и вместе с жестяной саблей брякнулся о постамент с жалким жестяным звуком. Руки вытянулись вдоль тела, и по ним соскользнула в лужу ингредиента рыжелимонная румынская солдатская шинель. И теперь было – Ух! – всей толпой: вождь был голый, кремовый, блестящий, гуттаперчевый, и его великоразмерность придавала ему какую-то особую стыдность. На этот блеск продолжали падать струйки вонючего варенья из цилиндра, рисуя на нём дорожки. От стыда он тут же стал шипеть, худеть, сгибаться и сковырнулся, наконец, с постамента в лужу. Из кучи тряпья, резины и перьев торчали вверх блестящими звёздами только длинные шпоры. Всё! Короля раздели.

Был отмщенный …

В эти минуты в мавзолее ещё более великого вождя, чем только что раздетый, мимо усыпальницы торжественно шаркала по мрамору делегация ленинцев Парагвая. В экстазе умиления, судорожно прижимая правые ладони к сердцу, сильно загорелые революционеры пытались на всю жизнь запомнить за эти секунды обветшавшие черты какого-то неузнаваемо лысого, совсем непохожего на ихнего Че, покойника. Им так хотелось, чтобы походил! Эти секунды были последними в жизни делегатов.

Им довелось увидеть чудо, погубившее их.

Отвлекаясь, должен сказать, что проблемы всех религий, которые держатся на чудесах, творимых святыми, в том и заключаются, что психика свидетелей чудес не выдерживает их непостижимости. Свидетели либо тут же получают смертельный инсульт, либо несмертельный, но становятся юродивыми, которых никто всерьёз не принимает. Такое чудо сотворил перед его фанатами лежавший почти тридцать лет безмолвно и неподвижно их политический святой. На глазах десятка свидетелей он вдруг принял сидячую позу, вытянул вперёд жёлтый палец с необрезанным ногтем и так громко, насколько мог обессилевший от долгой голодовки и тяжёлых операций по перемещению внутренностей в стеклянные банки, произнёс, как с броневика: Nun was, Der Schurke? Du bist erwartet? (Ну что, подлец? Дождался? (С нем.)). Когда он брякнулся назад, на тощую подушку, его восковое лицо было совершенно обезображено неподобающей статусу мирового марксиста ехидной улыбкой.

Это чудо сделало своё дело. Парагвайские свидетели полегли, как от сильной контузии, а вместе с ними и четверо охранников из КГБ, поэтому об инциденте сразу сообщить было некому. Следующая делегация была из китайских коммунистов, людей суровых и выдержанных. Они вместе с гидом долго терпели на морозе, но когда ноги и руки стало не на шутку прихватывать, обратились к гиду. Тот ткнулся было в двери, однако часовой перекрыл ему путь, наклонив перед носом винтовку. Никто их не звал заходить в мавзолей, и только разводящий новой смены часовых у входа, по просьбе китайцев, по возвращении в Кремль доложил командиру караула, что очередь остановилась, что никто в Мавзолей не заходит, потому что оттуда никто не выходит!

Та ещё была суматоха!

Делегатов-иностранцев развезли по гостиницам и заперли. С ними целые сутки работали братья по партии. Очередников-земляков посадили в автобусы и отвезли на стадион «Динамо», где в раздевалках им читали лекции гиды-кэгэбэшники, пока не запугали до полного онемения. На переменах давали чай с печеньем. В виде извинительного подарка всем пообещали, что они смогут увидеть мумию, когда только захотят.

Четверых совершенно мёртвых свидетелей чуда отвезли в морг. Остальных – по госпиталям, причём все охранники остались живы, хотя тоже, как и парагвайцы, стали заиками.

Я памятник себе…

– Лав-хрр-рентий!

– Я здесь, батоно!

– Место подобрал?

– Батоно! Это вопрос решённый! Мавзолей!

– Ты что меня хоронишь, бандюга мингрельская? На моё место?!…

– Виноват, батоно! Ты так спросил…

– Сволочь! Я тебя про пирамиды спросил!

– Докладываю, Генералиссимус! Сначала было предложение подыскать площадку в Кара-Кумах, чтобы было, как в Египте, среди песков. Как у фараонов. Потом подумали – твой народ туда не доберётся: ни дорог, ни денег у него… Решили, что лучше поближе к Сталинграду. К городу твоей великой победы. И площадка оборудованная есть – полигон в Красном Яре. Мы там недавно ядерную рванули. Всех гостей-туристов после Сталинграда туда будем возить. Вот только вопрос возник. Исторический.

– Какой ещё вопрос? Ничего сами не можете…

– Это мы без тебя не можем. У фараонов ещё зверь каменный есть. Перед пирамидами. Сфинкс.

– Ну?

– У него фигура львиная, а морда – человечья. С кого будем лепить, батоно?

– Как с кого? Опять за своё? С меня! Но не морду, а лицо! Голову!

– Но… батоно… А как быть с усами? Та зверюга без усов?

– Опять… Без усов народ меня не узнает. И чтоб сделали их из чёрного камня!

– Записываю, батоно. Бу сделано.

– Сколько их будет?

– Кого, великий?

– Долб… дубина мингрельская! Не кого, а чего! Сколько будет пирамид?

– Двадцать четыре, Коба, двадцать четыре.

– Почему?

– Шестнадцать от республик, остальные от общественных организаций и зарубежных стран.

– Какие ещё общественные организации?!

– Ты только не волнуйся! Выразили желание, горят патриотизмом, соревнование объявили: кто первый, это…

– Кто первый меня похоронит?! Так?!

– Нет, нет! Что ты, что ты! Ну, как обычно у нас – за первое место орден, за второе – сто рублей, за третье – грамоту с твоим портретом. Память на всю жизнь! От Политбюро, от ЦК, от МВД, от КГБ, от армии, от Гулага будет самая большая пирамида – всё-таки моё ведомство. От ВЦСПС, от Осоавиахима. Правда, Осоавиахим сложился с армией, а ВЦСПС с КГБ. Вот только Биробиджан настаивает – отдельно хочет построить, на Чукотке. Но это будет уже двадцать пятая. Разрешить?

– Разрешить. И похорони там их рядом. Побольше.

– Правильно, батоно! Давно хотел! И это не всё, знаешь. Очень неожиданно, не знаю, как и сказать…

– Не тяни, и так тошно…

– Виноват, дорогой! Америка. Америка желает участвовать. Без нашей помощи. Обещают переплюнуть всех фараонов, и меня тоже. В смысле сделать пирамиду повыше гулаговской. Из американского гранита. Только вот условие выставили – чтобы мумию твою замуровать в их пирамиде. И Лысого – рядом. В саркофаге. И саркофаг показали – это самоходка с бронёй сто пятьдесят миллиметров. Очень прочная! И окошко сделали. Бронестекло. Соглашаться?

– Я в тебе не ошибся, Лаврентий. Ты точно дубина. С кавказских гор. Сам-то слышишь, что говоришь?! Какая мумия?! Какая самоходка?! Идиот в очках! Я живой!

– Конечно, конечно, Коба. Ты живой. Но пока живой, думать надо.

– Думать. Думать… Впрочем… На Ленина покушались? В Мавзолее?

– Да, батоно. Помнишь, один раз кирпичом по стеклу врезали, а в другой – кислотой облили. Месяц восстанавливали.

– А что с этими? С террористами?

– Стыдно сказать, дорогой. Не нашли мы их. Как провалились.

– Лаврентий! Как это? Миллионы врагов народа размазал по Союзу, а двух молокососов упустил? Из мавзолея? На Красной площади? Как это? Как это?

– Ну, батоно! Враги народа не убегали и не сопротивлялись. А тут были настоящие оппортунисты! Может, он им должен был. Мы приняли версию, что это были швейцарские шпионы. Боевики. Он там долго жил. В Швейцарии. Чего-нибудь не поделил.

– Чего не поделил? Партия содержала его на партийные деньги! Ему хватало.

– На бумагу и чернило хватало. А на девочек? Надюша, Инесса, Кларисса, Ванесса…. Скорей всего, кокаинчиком приторговывал. А это всегда опасно. Вот и достали его. В гробу. Даже. Но злодеев ищем.

– Тогда согласен. Пусть делают америкосы. А народу будет меня видно?

– Да. Только не в окошко. Как они сказали, тебя будут… это… транслировать! На экран. По телевидению. Экран два на три метра. У нас ещё нет… этого… телевидения. Но работаем. Скоро украдём. Показывать будет одну твою голову.

– Посмотреть бы…

– Ну, батоно… Хотя… сделаем!

– Постой, очкарик! Я думаю… Нельзя нам с Лениным в одной каморке… Несолидно… Тесно… Где поставим американскую…пирамиду?

– Они хотят на Красной площади, Коба. Посредине. В крайнем случае вместо Покровского собора. Их даже Исторический музей не устраивает. И мавзолей тоже.

– Поговори с ними. Не надо трогать Покровский. Самоходка и я пусть будут стоят на Лобном месте. Удобно для народа. А пирамиду – в Красном Яре.

– Поговорю. Только давить на них нечем. Бомбой не запугаешь, да и возить её не на чем, а для них – раз плюнуть.

– Не захотят, не надо. Наши самоходки не хуже.

– Хорошо, батоно. Решим.

Докладная

– Лаврентий Павлович! К вам министр обороны с начальником Генерального штаба!

– Вахх! Что случилось? Война?

– У них убитый вид. Они не могут говорить!

– Вах, вах! Впусти!

Маршалы вошли, сделали три шага вперёд, сбились, не смогли щёлкнуть каблуками, кое-как отдали честь, вытянулись по стойке «Смирно» и замерли.

– Что, что у вас? Что случилось ещё? Ну!

– Вот… Докладная… Там всё…, – дрожащим голосом произнёс министр и протянул Берии папку.


Докладная.

Министру Обороны, маршалу.

Копия:

Начальнику Генерального штаба, маршалу.

От командующего Южным военным округом, генерал-лейтенанта.


В двадцати городах и районных центрах Южного военного округа в день Красной Армии двадцать третьего февраля сего года произошли торжества по случаю помянутого праздника и приуроченного к нему открытия реставрированных памятников нашего великого вождя и учителя, великого полководца всех времён и народов, Главнокомандующего наших Вооружённых сил, Генералиссимуса товарища Иосифа Виссарионовича Сталина.

Открытие всех двадцати памятников состоялось за час до открытия праздника по случаю дня Красной Армии, то есть в девять часов утра.

Для снятия с памятников покрывал под названием мантии была применена механизация с автоматизацией, которая приводилась в действие с помощью электричества, высокого давления, воздушных шаров и взрывчатых веществ.

Запуск механизации для открытия памятников во всех случаях производился с пультов, которые находились на трибунах с членами райкомов, горкомов и обкомов указанных ниже населённых пунктов.

В девять ноль-ноль пусковые кнопки всех пультов были нажаты первыми секретарями областей и районов с помощью указательных пальцев. (Установлено по отпечаткам дактилоскопистами Следственных отделов округа).

После запуска механизации мантии с помощью воздушных шаров стали подниматься над памятниками для их представления на всеобщее обозрение.

Народ, который собрался на праздник, успел заметить, что облик вождя был выполнен в издевательски-художественной форме в виде резиновой куклы, одетой в неподобающий для нашего вождя мундир, но с его усами и работающей курительной трубкой, что позволяло всем опознать его как Сталина Иосифа Виссарионовича (в девичестве – Джугашвили).

При дальнейшем поднятии мантии из-под неё на каждую описанную фигуру вылилось около тонны дурно пахнущего вещества, в дальнейшем установленного экспертами как «протухший человеческий кал в смеси с китовой ворванью». Прямо во время экспертизы трое экспертов были срочно отправлены в отделение клинической смерти Одесского гарнизонного госпиталя. Удалось спасти.

В тот же момент торжества публика во главе с членами Горкомов и Райкомов на трибунах была обрызгана струями упомянутого вещества из якобы декоративных стволов, что оставило неизгладимую память у подвергшихся.

В виду отсутствия связи информация получена из листовок, обнаруженных во всех почтовых ящиках частных лиц на территории Округа на третий день после событий. К листовкам были приложены фотографии отдельных эпизодов открытия памятника Великому Вождю.

При попытке изъятия печатной продукции оказалось, что все листовки с фотографиями у живого населения исчезли. Есть доклады о появлении их на территориях всех Округов Союза.

Управления МВД и КГБ на контакт с Вооружёнными Силами не идут.


К сему

Командующий ЮВО генерал-лейтенант.

Приложение: листовка (одна),

фотографии (три).

27.02.53.


Берия долго смотрел на рапортичку невидящими глазами. Со стороны можно было подумать, что он заучивает её наизусть. Потом поднял голову, вплотную подошёл к генералам, уставился на них зеркальными стёклами очков, за которыми не видно было глаз, гипнотизируя, молча зрил их целую минуту, приводя в транс. Потом отскочил шага на три и стал быстро кружить по кабинету, негромко бормоча – «Так. Так, так, так. Так, так. Ну, ну.» Продолжая кружить, стал выбрасывать правую руку в сторону генералов и негромко, но отрывисто спрашивать:

– Вы! Вы знаете, что такое военная тайна?

– Так точно, товарищ маршал!

– Ну да! Ну да! Кому же ещё знать! Вы сами! Видели это?

– Над всеми объектами проведена авиаразведка. На четвёртый день. Видны все площадки. Зачищены бульдозерами. Отдельных элементов нет. В контакт с политической и гражданской властью не входили. Не имеем права.

– Информация уже расползается. Приказываю: перевести войска округа на казарменное положение. Никаких контактов с гражданскими. Время упущено, но, может быть, удастся его замедлить. Себе и всему составу – рты на замок!

Берия медленно протянул, опять уставившись стёклами на генералов:

– Всё ли вам ясно, товарищи генералы?

– Так точно, товарищ маршал!

– Свободны!

Удивлённые, но приободрённые, генералы теперь уже чётко, по форме, щёлкнув каблуками, отдали честь и показали шагистику вон из пещеры дракона.

Их удивление росло с каждым шагом по мере удаления от пещеры и приближения к своим автомобилям, и выросло с Преображенский собор. Попав в кабинет Берии и передавая ему своими руками такой рапорт, они мысленно представляли, что передают ему верёвку для их виселицы. Но они спокойно прошли на выход по узким коридорам Кремля, мимо безучастных, как манекены, часовых, стоявших за каждым поворотом и не почувствовали ни малейшего к себе внимания. Правда, в ближайшие сутки всё ещё могло случиться, и только факт, что они получили конкретный приказ к действию, вселял надежду, что их головы уцелеют. На этот раз.

Кому мать родна…

Силовые структуры были на высоте. Одна за другой докладывали Берии о поругании Бога, Вождя и отца родного в одной черноморской области путём обливания его статуй прокисшим человечьим говном. Ладно бы одну – списали бы на хулиганство. Так нет же! Двадцать! А это уже групповщина. В смысле не группа статуй, а группа злоумышленников – работала организация! Не какие-нибудь там вредители-одиночки! Не пацаны из соседнего подъезда, для которых наложить кучу под дверь соперника и вымазать дверную ручку говнецом – сладкая месть!

Пошлость и банальность исполнения мести не умаляли её значения – состоялась политическая диверсия, соизмеримая со взрывом водородной бомбы! И, как после взрыва, от черноморского побережья поплыли к Северу, на всю страну, облака несусветной, невозможной, такой вонючей, информации.

Структуры-то докладывали, но высота их действий оказалась дутой: информацию об акции они получили не с места событий, а с улицы, от простых советских граждан, у которых головы в эти дни стали в положение «сильно набекрень», а глаза округлились и готовы были выскочить. Это был тот случай, когда стукачи безмолвствовали. Кто по злорадству, а кто от страха. С другой стороны, как и было запланировано, а потом чётко выполнено диверсантами, телефонная сеть на всей территории заземлилась и не пропускала ни слова, даже с красных секретарских телефонов.

Сами же секретари, а также их верные штабы и Советы, все, кто теснился на трибунках в торжественные минуты перед нажатием секретарскими указательными пальцами красных кнопок на пультах запуска дьявольских механизмов, кто первый пришёл в себя после шока, немедленно распорядились обрезать все линии связи впредь до! До чего?

Слава Богу, хоть обрезание не пришлось им брать на себя. Все линии уже не работали. Поэтому официальные доклады МВД получило через сутки, а КГБ – только через двое, так как эти системы никогда по доброй воле информацией не делились. Конкуренты!

Да! Это был тот ещё случай, когда не только стукачи заткнулись, но и вся силовая и политическая власть на данных местах онемела и беззвучно, как рыбы, хлопала зубастыми ртами.

Но информация-то была такая, что её можно было по ядовитости сравнить только с морем азотной кислоты. Кроме того, никакая информация не может быть статичной и оставаться долгое время в одном месте. Всякая информация обладает свойством сверхтекучести и обязательно протечёт.

Тем более, если кто-то очень хочет, чтобы она протекла. Снабженцы осуществлённого проекта, уже знакомые нам Яков Михайлович и Мартын Семёнович, через своих друзей в культурной сфере наняли кино– и звукооператоров для исторической фиксации шоу с переодеванием Вождя. Они же, по дешёвке, якобы для продолжения дальнейшей дружбы, снабдили всю эту весёлую команду (только из детей Давида), портативными трофейными радиостанциями с возможностью эфирного подключения к телефонным сетям страны.

Худо-бедно, наши скромные сети пропустили невероятную информацию и через несколько дней, на собаках и оленях, она достигла пляжей на берегах наших арктических морей, не говоря уж о пустынях и горах. Но страна наша, как говорилось ранее, такая большая, а дороги в ней такие русские, что и сейчас ещё можно встретить людей, говорящих по-русски, но не знающих о том феерическом событии. Хорошо бы выяснить, где те благодатные уголки, откуда они вылупились.

Почти все наши люди, принявшие слух, сочли его новым одесским анекдотом, не по-одесски страшноватым. Органы пресечения на местах, заваленные доносами об озвучении одного и того же анекдота, запросили указаний сверху. Указание пришло, но было оно очень странным, непохожим и непонятным, как будто прислали его не те люди! Оно гласило: заявления подшивать, данные о свидетелях и преступниках хранить, самих не брать. Это была секретная директива Берии. Он решил засекретить информацию хоть на несколько дней от Вождя и Политбюро. Он не назначал заседаний, ссылаясь на плохое здоровье Сталина, и решил сам подлечить его средствами психотерапии. Членам Политбюро, или, как они, не стесняясь, называли его – Старпербюро, намекнул, что некоторое время они могут работать на дачах, отдыхая и набираясь государственных мыслей, которые очень скоро могут пригодиться. Мысли у членов кипели и растекались, не умея переварить приближение переворота. Кто? Кто сумеет всех обставить? Возможность смерти Вождя и зимой накалила обстановку до полного разогрева скорпионских костей, они зашевелились, зашлёпали ядовитыми хвостами по полу, стали открыто готовиться к взаимоубийству, и слой лицемерия стал совсем тонким, готовым вот-вот лопнуть. Разъехались, от греха подальше, точить клювы и ножики. Рано ещё воинственно шипеть, ещё рано.

Охрана дач была полностью от ведомства Берии, поэтому все гости и приходящая прислуга подвергались сферическому просвечиванию зоркими глазами кагебешных экстрасенсов, и при малейшем сомнении менялись на подготовленные кадры. Все телефоны работали только на секретаря Берии. Впрочем, членам было не привыкать. Сталин всё чаще изолировал эту, как он говорил, «шоблу», от ненужной для их больных мозгов информации. Да и зачем время терять на заседаниях, если все и всегда были с ним согласны?

Несчастье с бедными статуями свалилось на Берию, как манна небесная. Если бы это случилось немного раньше, то всё закончилось бы небольшой учебной войной с максимальным приближением к ядерной, и превращением благодатной южной территории в чернозёмную пустыню с очень повышенным на ближайшие сто лет уровнем радиации. А все письма в эту область от родных и знакомых с Северов с просьбой о бронировании на лето мест на пляжах и в курятниках, остались бы без ответов навечно. Но теперь! Теперь это происшествие давало ему в руки такую пилюлю для лечения Отца народов, что он сразу простил и возлюбил тех государственных преступников, которые придумали и подожгли эту вонючую петарду.

Поэтому непривычная гуманность его директивы заставила содрогнуться его войско. Это что ж он такое задумал? Какой ещё жутью он хочет сам себя переплюнуть? Божий страх стал накидывать на слабонервных петли суицида: военные стали стреляться, гражданские стали четвертями пить отраву – бурячный самогон. И, хотя погода была, как обычно в это время, переменной – то дождь, то снег, то ясное солнце, всем казалось, что воздух над территорией застыл, загустел и вроде как-то посинел. Нечем стало дышать.

Политбюро во главе с Главой всерьёз обсуждало весьма экономическое рацпредложение одного начальника Печлага: «О возведении вокруг всех населённых пунктов страны лагерных заборов с вышками» и новом названии страны – СССРЛаг. Предложение сочли не содержащим новизны и отклонили, сославшись на то, что и так всё население контролируется органами не хуже, чем в лагерях, а приставка к названию может повредить международному имиджу Союза, и потому преждевременна. Было сказано, что как только отпадёт необходимость в имидже (а она обязательно отпадёт вместе с капитализмом и империализмом), к вопросу можно будет вернуться. Слово «имидж» перевели для членов Политбюро как «видимость» и часто употреблять не рекомендовали.

Военные оказались последними в триаде дрожавших от страха силовых структур. Их доклад уже ничего не менял и нового не вносил. Хотя они первыми столкнулись с проявлениями диверсии. Сначала были непонятные радиопереговоры на языке, незнакомом военным переводчикам. Московские эксперты назвали его «идиш». На месте перевести ничего не удалось. Затем дорожные патрули докладывали об интенсивных передвижениях небольших колонн «Студебеккеров» с бетономешалками, генераторами и стройматериалами, с маршрутными документами до ближайших районных центров и городов. Ничего не вызывало сомнений, если не считать непонятной транспортировки большого количества удобрений в те же географические точки. Но дела строительства и сельского хозяйства военных не интересовали, поэтому в рапортах наверх такие вопросы не отражались. Не отразили они и таких смешных вещей, как сбитые корабельными зенитками три воздушных шара, величаво плывших на приличной высоте в сторону Турции. А куда уплыли ещё семнадцать? Смешными эти шары были потому, что на их стропах болтались ошмётки каких-то огромных простыней и железные бочки, все покрытые навозом жуткой вонищи. Посмеялись, но так как объяснить не могли, то и в рапорта не внесли, дабы не найти приключений на свою шею.

Дублёр

Конечно! Конечно, сначала Берия озверел. Ведь даже такое тренированное на все непредвиденные случаи воображение, каким он обладал, не могло представить столь масштабного, абсолютного наплевательства на дело всей его жизни! У народа, под корень выполотого голодовками, репрессиями и войнами, живущего в страхе и обмане, вдруг проявилась такая сила!

На фотографиях, которые вместе с киноплёнками были в пакетах, доставленных обычной почтой в отделы МВД и КГБ, чернилами от руки было написано: «Вы кровью нас залить хотите, мы вас с Кремлём зальём говном. Его на вас в Союзе хватит!». Не очень стильно, но предельно выразительно. Было бы не так обидно, если бы речь шла просто об угрозе убить или зарезать. Позор, конечно, трудно ощутить, не имея совести, но использование говна вместо перчатки вызова даже партбилеты пробивало навылет. Волки в ярости завыли!

До сих пор Берия сам планировал и подготавливал операции. Это было просто. Восстановлением разбитого войной хозяйства занимались вернувшиеся домой фронтовики. Уходили они мальчишками, вернулись закалёнными вояками. Но у них не было никакого опыта по строительству жизни на пустом месте и голыми руками. Поэтому каждого можно было обвинить во всех смертных политических и уголовных грехах за плохую работу, состряпать обвинение во вредительстве, растрате, диверсии и терроризме, хотя слова такого тогда ещё не применяли. И сажать, сажать, сажать. И судить без суда, и этапировать всё в те же тундру и тайгу, которые всё не переполнялись, всё хватало места, так как пришедшие раньше плохо ели, плохо спали, очень мёрзли. А чтобы согреться, укрывались землицей (См. «Отечество»), освобождая места для новеньких. Берия отвечал за безопасность – и находил преступников. Наградить! Берия отвечал за стройки коммунизма – и находил бесплатную рабочую силу. Два раза наградить! А провал планов восстановления, обескровленных потерями рабочей силы с помощью КГБ и обезглавленных – за провал этих планов Берия не отвечал! Отвечали другие! Отвечали руководители строек. Они же и становились главными преступниками! Расстрелять!

Берия всё планировал. Сколько надо раскрыть преступлений – столько и раскрывал. Сколько надо было набрать зэков на стройки коммунизма – столько и набирал. Делал из них коммунистов – посмертно. Кладбищ не было – был бетон плотин и атомных станций, была вечная мерзлота.

Поэтому в своём кресле Берия сидел тоже «бетонно».

Вождь понимал, насколько опасен для него землячок. Но, оказывается, так много у Вождя противников! И политических, и просто убийц – как обойтись без такого щита! Боялся, терпел, и подписывал расстрельные списки, подписывал, подписывал.

У Берии же было почти благостное настроение. Никаких политических преступников давно уже не было, а уголовники и близко к Кремлю не подходили. Но Вождь-то об этом не должен был знать! И не знал!

Всё было х…..

А теперь…

Нет, дело было не в дрожащих полковниках, и не в докладных, что трепыхались в дрожащих руках. Берия увидел вдруг систему, которую он создал, и в которой не сомневался. Он всегда видел её, как огромную сеть, растянутую на высоченных телеграфных столбах вокруг всей страны. Мелкую железную сеть, сквозь которую не могли пролезть и комары. Теперь он увидел, как в этой сети появляются и расползаются дыры. Дыры становятся всё больше и больше. Вот через них свободно идут люди и проезжают машины, вот они превращаются в обрывки тряпья. Остались только голые столбы.

Все могут представить себе, что он почувствовал. Каждый из нас во сне не раз искал свою машину. Вышел из дому, а её нет! Ну, нет! Исчезла! Вот тут стояла, а теперь нет! А сейчас жена выйдет! Йиёёёооо… Инфаркт.

Или ещё сон. Выходишь из банка. В руках большой саквояж. Именно саквояж, которых уже лет пятьдесят, как не делают. Ну, такой, с которыми врачи ходили. Только в два, нет, в три раза больше. Таких вообще не было. Саквояж набит пачками долларов. И каждая бумажка по сто долларов. Совсем немного по двадцать. Чтобы не менять при мелких покупках. А когда вышел, то стало легко так, приятно. Понятно, столько долларов!

И вдруг соображаешь, что рукам твоим тоже легко и приятно. Что нет в них ничего, ничего они не несут. Никакого саквояжа. Где он? В банке? На скамейке под кассой? Возле кресла, пока квитанции прятал? Чёртовы квитанции! В банк, скорее! Скажите, пожа…, вы не видели? А вы, вы не видели? А меня вы видели? Куда смотрели? Йиёёёооо… Инсульт.

Вот такое подавляющее ощущение потери, самоубийственное, в смысле толкающее со скалы в бушующее море, или толкающее под самосвал, или привязывающее галстук к бачку над унитазом, до тошноты заполнило Берию.

Он не мог говорить, просто ткнул согнутым пальцем в сторону полковников, что означало «Выйти! Ждать!». Они выскочили вон, а Берия проскочил через свой кабинет, совмещённый со спальней для приёма и изучения дам женского пола (вот ведь козёл!), влетел в персональный ватер-клозет и выдал своё поражение собачьим лаем, воем, визгом, грузинским матом и стуком по кафелю кулаками и ботинками. Жаль, что тогда ещё не было камер наблюдения. Не осталось для истории сцены полной человеческой катастрофы. Что там сопли Мавра!

Чьи-то воля, смелость, оперативность опередили его. На этот раз у него не было готового решения. Не было никакой упреждающей информации

Но, как мы знаем, это был необыкновенный козёл. Сами представьте, каким опытом змеиности он обладал, пройдя, вернее, проползя за пятьдесят лет, жизнь от меньшевика до Маршала СССР без физических потерь. В последние годы этот опыт снова призвал его к поиску своей дороги в будущее, потому что общий путь стал подозрительно ухабистым. Если до сих пор ему было абсолютно наплевать, что о нём думают все, кроме его кореша Кобы, то теперь иногда он вдруг ощущал себя, бедный, одиноким-одиноким на пустой и мокрой степной дороге. А то наоборот – тесно становится, как будто со всех сторон его поджимают чьи-то жёсткие плечи, чьи-то руки грубо шарят по телу, по карманам. Пора что-то делать. А что, если всё взять на себя? А кореша куда? Да какой он кореш! Кореш, пока верит, что я прикрою его от русской дубины. Похоже, почуял, что где-то, кто-то уже вырезает её. Дождался. Поселить бы его рядом с лысым, раскочегарить траур года на два, режим ввести, чтобы эти два года все сморкались от горя, чтоб ни влево, ни вправо. Глядишь, и ко мне привыкнут. А я давно знаю, что надо делать, чтобы всё заработало: всё остановить и запустить на обратный ход.

И – хлоп себя по лбу!

Господи боже! Никакой войны! Пальцем никого не трогать! Не искать, не сажать, не бомбить, не стрелять! Это же подарок! Ну, мудрец! Ну, молодец! Вот что поднесу я Вождю! Докладные, рапорта, портретики! Наедине, на ухо, со скорбной мордой, с обещанием, с клятвой, что найдём, четвертуем, разотрём!

Полковникам – указ: никаких действий! Войска – в казармы! Всех уполномоченных – в отпуск! Народ пусть сам разбирается, надо ли быть «за» или «против».

Этого Вождь не выдержит! Страх и обос……. самолюбие раздавят Пузыря, скоро он переселится в свою пирамиду! И не надо будет ни травить его, ни душить! Кто ж ты такой, умник? Отдам все цацки, если увижу!

Так сценарий Дока нашёл своего главного персонажа. Финал попал в надёжные руки.

Последнюю сцену надо было продумать и подготовить. Она должна была стать убийственной, и по мере развития действа убивать по очереди все фантомы шизофренического мира Генералиссимуса Кобы. А также всю его нервическую систему, доведя её до полного бенца. Возможно, инсульта. На худой конец, инфаркта, но это не так интересно. При инфаркте он может остаться живым и относительно соображающим или просто гигнуться – поговори тогда с ним. Инсульт же мог оставить его полуживым и полуумным, что дало бы возможность доводить его до полного понимания напрасности всей его жизни. Для такого надутого тщеславием Пузыря это было бы подобно четвертованию! Чем и требовалось закончить Гимн Советского Союза.

В последнее время Вождь прибаливал, поэтому Берия ограничил доступ к нему для всех, кроме себя. Даже тогда, когда вождь требовал позвать к нему кого-нибудь из правящей публики, требование проходило через Берию, и не каждый раз он давал ему ход. Только врач и медсестра могли входить без разрешения, но в сопровождении одетого в белый халат майора из охраны. Рядовых здесь не было.

Визит откладывать было нельзя. Информация о полном и безоговорочном летела по стране, протекла сквозь ограждения ГуЛага, как степной пожар, подходила к границам. Боже! Границы! Запереть! Связь отключить! Никого не выпускать! Объяснить какой-нибудь эпидемией, пандемией, чёртом лысым. Но рты-то не заткнёшь! Твою…

Берия прошёл к себе. Переоделся в маршальский мундир. Не подходил он ему. Вернее, Берия к мундиру, в чём он убедился, когда остановился перед зеркалом. Манекены в магазинах были более живыми, чем то, что он увидел. А! Чучело в орденах! В сердцах махнул рукой и подошёл к телефону Вождя. Вообще-то он любил заходить к Сталину без приглашения и без стука, тихо. Стоял в дверях, или приближался, если тот был к нему спиной, тоже тихо. Сталин вздрагивал, оборачивался, зло тыкал в его сторону трубкой, шевелил усами, резко и недовольно выговаривал: «Что ты, как кот, подкрадываешься? Что ты на мои нэрвы дэйствуешь?». Дальше разговор шёл на грузинском, возможно, с матом. Берия с хитреньким приседанием в голосе оправдывался: «Прости, батоно, я не думал, что ты сейчас думал, я бы не зашёл. Я думал, что ты не думал! Я думал, что ты спал. Когда спишь, я тихо ухожу!».

Новая ситуация требовала другого начала. Берия надеялся, что официальный визит, при параде и с телефонным предупреждением, как-то отведёт от него вину за диверсию. А вина, безусловно, была на его совести. Вернее, на его ведомстве, чья плохая работа привела к катастрофе. Но эти страхи его уже почти не заботили. Сейчас он сам станет диверсантом и устроит последнюю катастрофу. Не ради мести за миллионы отправленных на смерть этим человеком. Нет, конечно! Ведь они отправляли их вдвоём. Цель была скромнее – просто ликвидация старого человека с применением некоторого садизма для досрочного принятия наследства в виде трона и государства, пока другие не подсуетились. Потом таких называли – «чёрные риэлторы»: бабусю на помойку, квартирку на продажу! Тем более что кем-то уже сделана вся подготовительная работа. Осталось только описать эту работу вождю достаточно эмоционально – и всё! Бабуся на помойке! Такое чисто грузинское убийство, революция роз.

Визит скорпиона

Берия поднял трубку. Щелчок. Значит, и Сталин поднял, но, как всегда, молчит. Если не поторопишься, положит трубку, и тогда придётся перезванивать, нарываться на недовольство. Издержки большой власти и зарплаты.

– Здравствуйте, товарищ Сталин!

– Здравствуй, Лаврентий! Что это ты, как чужой? Или за кого-то хочешь просить? Что на что будешь менять? Жизнь на смерть, или смерть на жизнь? Впрочем, у тебя всегда на уме одно и то же. Так что?

– Прошу принять с докладом, Коба. Очень важно.

– Заходы. Поговорим.

В огромном кабинете воздух был свеж, тонкий аромат хорошего табака приятно успокаивал.

– Говоришь, важный доклад? Тогда сядем. После твоих докладов упасть можно. Подстрахуемся.

– Да, да. Ты садись, батоно, садись. Я постою. Вот доложу, тогда и сяду. Куда скажешь.

– Что-то я тебя не понимаю, Лаврентий. О чём ты?

– Сейчас, сейчас… Соберусь… Скажи, Коба, твой боевой наган у тебя? Ты ещё не забыл, как из него стрелять? Достань его и положи рядом. Он тебе сейчас понадобится.

– Вах! Говори! Что? Бомбу украли?!

– Хуже, Коба, хуже… Прочти сам, вот докладные… Я не могу.

Берия открыл папку, взял листки и положил на столе перед Сталиным. Отошёл задом на два шага и даже щёлкнул каблуками, чего сроду ни перед кем не делал. Что значит страх смерти. И о воинском уставе вспомнишь. Перед ГЕНЕРАЛИССИМУСОМ!

Сталин взял очки и подошёл к окну. Листки докладных были уложены по датам поступления. Разной степени грамотности, протокола и точности, они лаконично и правдиво описывали трагический финал его безумной карьеры.

– Что ты с ними сделал, Лаврентий?!

– С кем, товарищ Сталин?

– С этими… с говнюками?

– Когда всё происходило, там уже никого не было…товарищ Сталин. В Управлениях узнали на третий день. Два дня не было связи. Райкомы тоже…разбежались. Никого нет. И жителей нет. Исчезли.

Берия растерянно развёл руки и схватился за голову.

– Ни одного сигнала не было! Ни одного! Казни меня, Коба. Я виноват…

– Успеешь. Теперь иди и найди. Всех! Область оцепить! Никакой утечки!

– Два дня. Свидетели далеко ушли.

– Выловить! До одного! Лаврентий!

– Да, товарищ Сталин!

– У тебя есть готовая бомба?

– Скоро будет.

– Поторопись. Там надо сделать пустыню. Как на Новой земле. Но сначала согнать туда всех свидетелей. Да. Ты виноват, Лаврентий! Мудак! Иди бегом! Нет, стой! Вечер не отменяется. Всем быть. И ни слова!

– Есть, товарищ Сталин!

– Иди.

Поминки по братану

Уже две недели Сталин не устраивал вечерних «заседаний» Президиума. Долгожданный сигнал о «большом сборе» не снял с души членов нарастающего приступа астмы, но языки развязал, и они бойко и бодренько стали названивать друг другу, по привычке наводя в речах конспирацию для прослушки, глупенько заменяя одни понятные слова другими. От простецкого «Батя баранов на лужок выгоняет» пошла нынче крутая «…поляну накрывает».

«Заседания» назначались не для решения государственных задач. Это был банальный «прикорм» вице-визирей, если главным визирем считать Берию. Заодно просвечивал их мутными глазками, не хуже рентгена, прослушивал без стетоскопа, взвешивал на весах пригодность их для своих тёмных дел. Определив «профнепригодность», менял. Шило на мыло. Увы! Кадровый вопрос всегда был больным местом системы. По дороге от сохи в Кремль партейцы теряли боевые качества и становились такими же баранами, как и предыдущие. Безрогими.

Злобно удивлялся, но не понимал, что эти кадры – дело его рук. Не понимал, что страна, покатившись под гору в 17-м, полетела по бездорожью в 29-м, теперь, после «победы», неудержимо рушится с обрыва в пропасть.

Сегодня, в докладных генералов, он увидел внезапно эту пропасть, но дна её увидеть не смог. Может, виноваты в том были старые глаза, а может…

Сталин пришёл почти вовремя – Президиум ещё не успел перегреться. Он занял место в голове длинного деревянного стола. На столешнице было всё для творческого созидания – от холодных запотевших бутылок до солёных огурцов.

Президиум стоял, ожидая команды «Сесть», и с опаской поглядывал на папку в руке у вождя – он никогда не приходил на вечерние заседания с документами. Всё это внушало ненужную тревогу – «Удастся ли спокойно напиться?».

Неожиданно Сталин поднялся и пересел на стул справа. (Справа и слева было по три свободных места, чтобы пустота выделяла вождя как вождя.). Махнул рукой – «Сесть!». Поманил пальцем: – Клим! Падайды на моё мэсто. (Указал в начало стола.) – Стой и читай громко! Всем слюшат! И подал Климу папочку с докладной из Южного военного округа.

Естественно, чтение и слушание проходило в могильной тональности. Увидев совсем уж расстрельную строчку, Клим спотыкался и останавливался, но Сталин подхлёстывал: – Читай, читай! Все буквы читай!

Когда Клим закончил читать, могильная тональность перешла в могильную тишину.

Снова пересели.

Сталин, указывая на всех протянутой рукой, негромко начал говорить.

– Ви! Лысые, седые, в чинах и орденах! Ви понимаете, что ви услишалы? Ви услышали, что наша рэволюция – это гавно! Что социализм, который ми строили – это гавно! Что мы с вами всэ – тоже гавно! Ви понимаете, что наш советский народ насрал бочку гавна нэ только на мой статуй! Он насрал на всэх на нас: на вас, на мэня, на Маркса-Энгельса-Ленина! На Ленина! А также на всю мировую революцию… Троцкий тоже гавно, но то, что ми услишалы, ещё хуже Троцкого!

Сталин кивнул, из-за спины появился дух и налил ему полный стакан вина. Сталин прочёл на бутылке: «Цинандали». Вяло подумал: – Почему нэт вина «Джугашвили»? А! Маладцы! Нэ хотят пить маю кров.

Выпил, не отрываясь, весь стакан, достал трубку. Увидел, что все члены Президиума продолжают сидеть неподвижно, никто не смотрит на стол, все – на него.

– Ну, пачему испугались? Пейтэ, ештэ! Может, последний раз. Вэсэлее, вэсэлее! Приказываю! Потом будэм думат!

Как можно быть веселее, если в последний раз? Но приказ начали выполнять, всё живее и живее. С каждым стаканом провозглашали вождю здравицы, он кивал, поднимал трубку, негромко приговаривал: – Пэйте, пэйте!

Картина застолья в его глазах стала мерцать и переливаться, он несколько раз крепко зажмурился, помассировал пальцами веки, но люди, там, за столом, стали почему-то превращаться в животных. В домашних. Одни – в свиней, и он явственно услышал хрюканье и чавканье, другие – в баранов, и ему привиделись явно бараньи лбы с горизонтально торчащими рожками, и донеслось блеянье. Ближайший к нему деятель походил на козла, чёрного, с острыми торчащими вверх рогами и острой бородой вниз. Только зачем козлу очки? Вах! Это же Лаврентий! Это не козёл. Это чёрт! Что это он говорит? Коба, Коба… а, это я Коба… Как душно…

Берия увидел замершие глаза Сталина, неподвижную руку с трубкой, мелкие движения нижней челюсти и догадался! Подскочил, вместе с помощниками успел удержать вождя от падения. Развернули, подняли, отнесли на диван, расстегнули френч, убедились, что дышит. Берия повернулся к столу, властно скомандовал: – Откройте окно! Освободите помещение! Товарищу Сталину нужно отдохнуть!

Вместо того, чтобы вызвать врачей, Берия запретил «беспокоить товарища Сталина», хотя был уверен, что того достал «удар», то есть, по-современному – инсульт. Все вышли, у дверей Берия учредил пост из двоих часовых. До следующего дня вождя никто «не беспокоил», он умирал и умер в полном одиночестве, «спокойно». Его окружение проявило истинную гуманность и любовь. Гуманоиды. Где вы были сорок лет назад?

Сам же Берия немедленно отправился в свой кабинет, включил радиолу, поставил пластинку с «Лезгинкой», прислушался, подошёл к столику с графинами, налил стакан водки, хлобыстнул, замер с поднятыми к небу очками, дождался, пока во внутренностях не разгорелся водочный пожар, снял очки и мастерски рванул пляску, выбрасывая руки то в одну, то в другую сторону, быстрыми кругами семеня по кабинету, взвизгивая и бормоча что-то, заглушённое музыкой. Он плясал как на собственной свадьбе, упиваясь мыслью, что ему, наконец-то, удалось украсть невесту. Вот и ключ от её спальни у него в кулаке. Всё, всё теперь у него в кулаке!

Берия стал вращаться на месте, всё быстрее, быстрее, завихривая воздух до самолётного гула. Из-под пиджака вырвался длинный коровий хвост, крутясь как пропеллер, добавляя громкого треска. Соскочили штиблеты, оголив раздвоенные копыта. Они добавили в какофонию барабанного грохота по паркету. На лысине выросли вдруг рога, острые, прямые, концами в небо. Руки Берии поднялись, вытянулись вверх, пробили потолок столбом завихренного дыма с искрами и молниями, и бес Лаврентий с визгом, перекрывшим общее Presto, стартовал к Вельзевулу с докладом.

THE END

Главный чёрт выслушал беса Лаврентия и остался недоволен.

– Обер-бес Лаврентий! Ты не исполнил свой триптих! Доложи его!

Бес мелко засуетился, покручивая хвостом и царапая пол копытами, достал откуда-то сзади медную пластинку-визитку, снял свои жуткие очки, и, уткнувшись в пластинку носом, стал читать, как провинившийся школяр.

– Первое! Служить моему наместнику Иосифу телохранителем и советником до его девяностодевятилетия.

– Второе! Всеми приданными наместнику Иосифу и обер-бесу Лаврентию бесовскими силами организовать на Земле мировую революцию.

– Третье! Для всех грешников Земли создать на ней филиал ада руками грешников.

– Теперь отчитайся, обер-бес!

– Виноват, господин Главный! По всем пунктам вышла недоработка.

– Недоработка, говоришь? Эта недоработка означает полный нуль в результате таких долгих усилий, долгой подготовки, долгого вашего обучения! Пришлось заплатить миллионы гавриков! Я где-то тоже виноват, не отрицаю. Но вас послали решать конкретные вопросы. В чём дело? Мало учили?

– Господин главный чёрт! Конечно, ваша наука на высоте! Но обстоятельства, люди, возможности, сильно отличаются сейчас от представлений прошлого века. По плану мы отлучили людей от религии, веры в Бога, от церкви. Но без веры в бога никто теперь не верит и в чёрта! И никто его не боится! Вас, то есть, уж извините. И весь ваш план действий просто повис в пустоте! Нам пришлось засучить рукава и косить! Износились раньше времени, Иосиф не выдержал.

– Ладно. Возвращайся. Этот эпизод закончишь по-человечески. Начнём снова. Используем ваш опыт. Скоро пришлю экспертов. Всё.

– Господин главный чёрт! Просьба! Недельку бы! Дома побыть! Жена, дети… Так давно не был!

– Нет. Не сейчас. Потом.

– Слушаюсь!

Обер-бес Лаврентий вернулся с небес в Кремль. Да, не удивляйтесь, ад тоже располагается на небесах, общая стенка с раем. И дверь в стенке есть, для быстрого перевода из департамента в департамент при изменении личных статусов – праведников в грешники, и наоборот. Правда, дверь всегда на ключе, а ключ у Главного. Но служба-то одна.

Последующие события известны всему миру. И как некрасиво из этого мира ушёл тиран, и как, уходя, напоследок прихватил с собой сотни любопытных москвичей. И как, спустя девять месяцев, обер-беса депортировали на родину.

Из мира живых тиран ушёл, но недалеко. Его власть была столь огромна, что решения, принятые им при жизни, ещё долго выполнялись сами по себе. Поэтому сначала его положили рядом с Вовчиком, для чего спешно переделали склеп в Мавзолее. Не тут-то было!

Конфликт мумий

В ночь перед торжественным публичным представлением усопших (список на первую тысячу удостоенных зрить был готов) сейсмологическая служба Кремля приборами и собственными организмами зафиксировала толчки и качание стен на 3 балла по шкале Рихтера. Но так как эпицентр был где-то рядом, то сила толчков производила впечатление. Эпицентр был не только рядом, но и на метр выше уровня Красной площади! Обстрел? Мины? Прочесали площадь и Кремль – ничего! В последнюю очередь вошли в Мавзолей и – Боже! Стёкла в крышках саркофагов были разбиты, крышки сдвинуты, саваны смяты, галстуки набекрень, руки и рожи мумий исцарапаны и ободраны. Крови не было, так как мумиям кровь заменяют на густой бесцветный гель.

Внутри склепа, возле саркофагов, часовых не было. Наружная охрана – солдаты с винтовками – клялись и божились, что, кроме смены, за всю ночь к ним никто не приближался, и звуков из склепа не доносилось. Компетентная комиссия из врачей-патологоанатомов и экспертов КГБ, изучив характер повреждений предметов и наружных покровов тел, пришла к странному заключению: тела, или мумии, или, как бы их точнее назвать – жители склепа – подрались! Хотя по всем медицинским показателям это были стопроцентные набальзамированные трупы! Особенно шокирующими были такие вещдоки, как изодранные подушки и разбросанные клоки ваты из них. Явление было столь невероятным, науке настолько непонятным, что дело о происшествии завязали на верёвочки, нанесли на нём жирным красным карандашом три креста – знак высшей секретности, всех свидетелей ещё раз запугали и выставили внутренний караул. Но опять-таки не тут-то было!

Караул меняли каждые два часа. Через десять минут после полуночной смены часовые наружного поста услышали выстрелы внутри, в склепе. Смену нужно было ждать ещё почти два часа, а дело приняло непредвиденный оборот. Часовому внешнего поста пришлось, чтобы вызвать караул, сделать выстрел. Когда открыли внутреннюю дверь, то увидели перепуганных солдат, глаза у них были по блюдцу, понять их сначала было невозможно: заикались, бедные, а винтовки были направлены на саркофаги. Наконец, разобрались: – Эти! Там! Они говорят! Они орут и матерятся! Особенно Ленин! Сталин больше по-грузински. Он всё оправдывается!

Начальник караула всем велел заткнуться. Солдатиков пришлось отправить в лазарет – они никак не могли замолчать. Присмотрелись и прислушались. И услышали! Несмотря на присутствие целой команды, из-под наглухо теперь привинченных крышек доносилось раздражённое бормотание, даже отдельные выкрики, но разобрать слова было невозможно. И увидели! Что кисти и пальцы на руках мумий иногда слабенько дёргаются, очевидно, по старой привычке убеждать оппонентов жестами, отмашками и подзатыльниками. По лицам мумий пробегали лёгкие судороги. После доклада наверх с акустической аппаратурой прибыли кгбэшники. Они приложили свои, похожие на больничные, стетоскопы к стёклам крышек и все услышали усиленную речь Ленина. Он цитировал себя, ссылался на первоисточники, подчёркивал особо доказательные места интеллигентными матючками и корил Сталина за его бонапартизм и бандитизм. Тот оправдывался, говорил, что следовал в своих действиях только указаниям Ленина, развивая их, конечно, и обогащая. От слабости переходил на родной грузинский и тогда улавливались знакомые слова: «батоно», «генацвале» и «жопа сраная» с сильным и непередаваемым акцентом. Спохватившись, техник выключил громкую связь, а те, кому положено, одели наушники и подключили магнитофон. Охрану выставили за дверь, открытие мавзолея так и не состоялось. КГБ записывало дебаты ещё несколько дней, пока они не стали повторяться. На секретном совещании правительство решило разделить политиков и переселить Сталина к кремлёвской стене. Магнитофонная запись полемики экс-вождей была внесена в книгу рекордов Гиннеса и является сейчас самым дорогим после Газпрома достоянием России. Вопрос о её приватизации даже не поднимается. Есть предварительная договорённость о продаже её на международном аукционе, обсуждается процент отката, на который претендует Грузия. А пока она числится за Валютным Резервом.

Happy end

Советские евреи были спасены. Попутно спаслись от смертного рока и сотни тысяч других советских людей разного цвета кожи, формы организмов и рационов питания. Не шутка: инсульт! Смешно, конечно, и где-то обидно, что после такой работы нескольких сот людей – и всего один инсульт! Правда, расчёт был точен и попадание было в десятку, но – одно! А надо бы этак тысяч пятьдесят! Скорое будущее показало такую потребность. Понадобились ещё десятилетия, чтобы понять, увидеть и разорвать паутину огромного лохотрона. Но мы не о будущем, мы о тех днях, когда была уже поднята секира злобного азиата и выбраны жертвы. Секиру удалось отвести. Азиата Кобу похоронили у Стены, Вовчика оставили в покое. Но они опять были живее всех живых! Они стали разменной монетой при торговле думскими местами. Их называли то политическими преступниками, то уголовными, то выдающимися экономистами или философами, то маразматиками и шизиками, а уж историческими личностями обязательно. Кульминацией всегда было требование прогрессистов – убрать с Красной площади! На дворе третье тысячелетие, нас уже куда только не приняли – и в ООН, и в МВФ, и в ВТО, европейцами стали себя считать и вдруг такое язычество!

Сами же язычники, провалившие обмен религий, аж визжат, защищая гробы Кобы и Вовчика, таская их по Красной площади туда-сюда, туда-сюда.

Наконец, новый министр культуры предложил компромиссное решение: Вовчика из Мавзолея выселить, но где-нибудь в достойном месте похоронить с почестями. Сколько будет почестей – решать народу. Очень хитрый ход! Из Мавзолея сделать Музей. Чего там показывать – тоже решать народу. Демократия! А половина народа уже не знает, кто такие эти Вовчик и Коба, по кличкам, вроде, натурально, бандиты. Тогда всё в порядке, бандиты у нас в почёте – вон какие гробницы у них на городском кладбище! На том народ и успокоился, только с Музеем решать не стали: на кой нам ещё один бюджетный расход. Да и площадь без него будет действительно Красная, то есть красивая и весёлая.

И наступил день. С раннего утра перекрыли доступ на Красную площадь и выставили милицейскую охрану. В девять прибыла транспортная колонна не нашей техники и выстроилась напротив мавзолея. Сначала к нему подошли три дрельмашины, и в точках, отмеченных инженерами, навертели дырок. Затем подошли краны с фиксаторами, вставили их в дырки и подняли верхние блоки. Отнесли их на длинные лафеты-платформы, уложили и вернулись. За четыре часа Мавзолей разобрали и увезли. Ещё через два площадь приобрела дореволюционный вид. И как-то сразу всем стало наплевать, что тут было, кто тут был, было ли вообще что-нибудь. Как будто чирей сошёл с задницы – легко так стало, и, действительно, весело.

Невиданная скорость демонтажа раскрылась: оказывается, Мавзолей купил американский коллекционер, который уже половину пустынного Техаса застроил привезёнными изо всех стран мира нестандартными сооружениями. Он заплатил Администрации нашего президента сто миллионов долларов без отката, но между американцем и бюджетом России оказалась Швейцария. Бюджет ждёт.

Главной же бомбой этой безумно выгодной, как сначала казалось, финансовой операции, было сообщение, что Мавзолей продан вместе с Вовчиком. Взрыв протеста привёл одного красного партизана к самоподжигу прямо на площади. На самом деле американец положил в склеп восковую мумию от мадам Тюссо.

Жирную точку в конце событий поставил известный депутат Государственной Думы, который всю свою депутатскую жизнь мечтал о выдворении Вовчика. Его самого звали Вовчик. В ближайший выходной он со своей командой по партии и женской группой из Подмосковного варьете привёз на то место, где стоял Мавзолей, грузовик берёзовых дров и с заходом солнца разжёг огромный костёр. Жители ближайших кварталов активно поддержали выступление политиков и артистов, и всю ночь подносили в костёр старую мебель. СМИ доложили народу, что плясало у Кремля больше ста тысяч человек, по учёту милиции – не более десяти тысяч.

Утром, уже над пустынной площадью, в небо улетели последние струйки голубого дыма, унося память о целой эпохе, жившей с диагнозом – массовое помешательство. В Кремле громко и весело трещали сороки и чирикали воробьи, впервые с 1917 года.


home | my bookshelf | | Версия |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 2.8 из 5



Оцените эту книгу