Book: На седьмой день: рассказы



На седьмой день: рассказы

Александр Этман

На седьмой день Рассказы

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Недавно трехлетний Марк Этман, родившийся в Америке у неважно изъясняющихся по-русски родителей, спросил меня: «Что такое ”хорошо“?»

– Кто-то читает ему Маяковского, – сказал я жене.

– Не выдумывай, – ответила она, – просто он познает жизнь и по ошибке выбрал тебя в качестве источника.

И все же, втайне надеясь, что Марк когда-нибудь прочитает эту книгу, я отвечаю ему.

Вообще, по большому счету, «Хорошо» – это поэма все того же Маяковского. Причем он ее писал, когда ему самому было очень нехорошо и он убивался по Лиле Брик. Поэтому он не мог быть искренним. Когда человек переживает – он и неискренний, и не особо зрячий. Поэтому Маяковскому можно простить конформизм «Хорошо», в котором он расцеловывает тогда еще молодую задницу советской власти.

Я забыл сказать, мой мальчик, что Маяковский – это большой русский поэт, который жил странно, писал странно, любил странно, а вот застрелился совершенно обыкновенно. А Лиля Брик – это... Если в твоем присутствии, мальчик, женщина будет восхищаться Лилей Брик, то знай – ей очень не хватает внимания. Если это будет твоя женщина, то окружи ее вниманием, если чужая – тоже окружи и будь уверен, она станет твоей. При этом важно помнить, что на свете не существует женщин, которым бы хватало мужского внимания, но виноваты в этом не они, а мужчины.

Хорошо, когда ты можешь жить не лицемеря. Когда у тебя есть настоящий друг, а не те, кого ты наделяешь симптомами «настоящести».

Хорошо, когда твои представления о жизни есть кому разделить. А если их совершенно некому разделить, то хорошо, если ты сумеешь поменять свои представления о жизни, потому что в противном случае тебе придется жить лицемеря.

Хорошо, если ты сможешь себя уважать. Тебе может показаться странным, но на свете очень мало людей, которые себя заслуженно уважают. Не спорь, присмотрись и со временем ты поймешь, что я прав. Дело в том, что жизнь устроена не совсем безупречно, и каждый человек хоть несколько раз в жизни совершил что-то такое, за что он себя, если он честный человек, уважать не может. Те, которые себя бесконечно уважают, скорее всего пустые и никчемные люди: расставайся с ними без малейшего сожаления.

Если ты можешь себя уважать – это хорошо. Это значит, ты толстокож, тебя тяжело ранить и, скорее всего, ты не станешь переживать, как Маяковский, когда или если тебя бросят.

Хорошо, когда хочется приходить домой.

Хорошо, если ты замечаешь обиды друзей.

Хорошо, когда из твоей жизни уходят завистники, дураки и подонки. Именно, в такой последовательности. Если уж придется выбирать, с кем сидеть за одним столом, выбирай лучше подонков. Они предсказуемы. Ограждай себя от дураков. И никогда не приглашай в свою жизнь завистливых. Даже на час. Даже на кофе.

Хорошо знать, чего хочешь. Очень хорошо, когда знаешь, как добиться того, чего хочешь.

Хорошо путешествовать. Очень хорошо путешествовать на заработанные собою деньги.

Деньги любить – хорошо. Ценить их – еще один дар, с которым можно родиться, но можно и умереть.

Хорошо быть духовно свободным.

Хорошо дарить и при этом не чувствовать себя дарителем.

Хорошо, если ты сможешь отговорить своих детей от ошибок. Это практически нереально. Но обязательно попробуй.

Хорошо иметь крепкое здоровье и хорошего врача.

Хорошо, когда родители не раздражают.

Хорошо, когда на твоем юбилее – не триста человек, а тридцать. Тебя не могут любить триста человек одновременно (тридцать, кстати, тоже не могут, но это – реальнее). Если тебя станут любить больше тридцати человек – баллотируйся куда-нибудь.

Хорошо знать иностранные языки.

Хорошо попробовать все, но ни к чему не привыкнуть.

Очень хорошо – любить. Очень-очень хорошо – уметь любить. И вообще супер – любить точно так же, как любят тебя. Ни больше. Ни меньше.

Вот что такое хорошо, если навскидку. Если тебе удастся воспользоваться хотя бы половиной этих советов – вот это и будет хорошо. И книга сия, собственно, об этом.

* * *

Коротко – о себе. Родился и вырос. Работал грузчиком, затем журналистом в отделах спорта, а также сатиры и юмора легендарной латвийской газеты «Советская молодежь», выпестовавшей П. Вайля и А. Гениса. По мотивам воспоминаний коллег об уехавшем дуэте написал рассказ «Штопор Пети Вайля», который сжег после выхода в свет «Ножика Сережи Довлатова» М. Веллера. В двадцать девять лет уехал из Риги. С тридцати живу в Чикаго. Прилетев в Лос-Анджелес, успел познакомиться с гостившим там Довлатовым, которому, робея, читал тогда еще целехонький «Штопор Пети Вайля». Довлатов улыбался и подхохатывал, но затем внезапно уснул, и я так никогда и не узнал, над чем или над кем смеялся замечательный мастер слова.

Потом я открыл газету и «вставал на ноги». Встав, огляделся. Впечатления записал.

Дебютная книга эта выходит как нельзя вовремя – в разгар мирового экономического кризиса. Поэтому – не будучи уверенным в том, что за ней (во всяком случае, на русском) последуют другие – посвящаю этот сборник рассказов сразу нескольким людям: Якову Михельсону и Виктору Резнику-Мартову (за то, что они есть), Роману Бакалову (за то, что был), жене (за любовь), Наташе Осиповой, Наташе и Сергею Карташовым (за дружбу), Галине Аксеновой и Вениамину Смехову (за все), Дине Рубиной и Борису Карафелову (за благословение) и троим мальчикам – Мише, Даниле и Марку.

Александр Этман

ЗАВТРА У МИЛЫ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ...

Это случилось давно, еще в прошлом веке. 23 июля 1991 года в мою голову пришла безумная мысль. Периодически в мою голову приходят безумные мысли. Большинство из них мне удается выпроводить. Но некоторые остаются, располагаются как дома, начинают диктовать свои порядки и отравляют мое существование. Так произошло и с этой. Мысль сводилась к тому, что в Чикаго совершенно необходимо открыть первую русскую газету. Я поделился ею с немногими знакомыми мне тогда людьми. Она им не понравилась.

– Понимаешь, – говорили они, – Америка читает «Новое русское слово». Ты же не сможешь конкурировать с «Новым русским словом». «Новое русское слово» выпускается с 1910 года. «Новое русское слово» съело даже Довлатова. Возвращайся лучше в экспортную компанию. У тебя же хорошо пошло...

«Хорошо пошло» – слабо сказано. Пошло отлично! После того как за полгода года пребывания на американской земле я успел поработать чернорабочим, грузчиком, дизайнером кухонь и продавцом водосточных труб, фортуна решила подшутить надо мной, и я попал в эту самую экспортную компанию. Она располагалась на верхнем этаже одного из небоскребов на улице Мичиган. Недалеко, кстати, от того места, где я еще недавно трудился чернорабочим.

Компания искала «специалиста по России с большими связями», как говорилось в рекламном объявлении «Чикаго Трибюн». Ее возглавляла миловидная женщина лет тридцати семи, беременная первым ребенком. Кроме нее в офисе находились еще две женщины – грустная дама сорока пяти лет и молоденькая секретарша.

По окончании моей краткой презентационной речи, произнесенной скромно, но с достоинством, грустная дама констатировала:

– Он не умеет говорить по-английски.

– Но зато я все понимаю – как собака, – сказал я, и продолжил, взрывая произношением слова и путаясь в паутине времен. – К тому же, вам нужен специалист по России, а не по Англии. А русским я владею отлично.

– У меня была собака, – задумчиво произнесла грустная дама. – Муж ее убил.

– Мэгги, – сказала хозяйка, – ты ходишь к психотерапевту?

– Каждый день, – отозвалась Мэгги.

Далее события развивались следующим образом: Мэгги плакала по собаке и еще чему-то столь же безвозвратно ушедшему, а хозяйка ее утешала и говорила, что скоро все изменится. Мне велели явиться в понедельник.

Я не опоздал. За столом сидела секретарша.

– А где все? – спросил я.

– Линда придет к двенадцати. А Мэгги она уволила еще в пятницу.

– За что?

– Алекс, наша компания разорилась. Я ухожу через две недели. Тебя уволят через месяц.

Но я доблестно продержался целый год. Линда готовилась стать матерью, а потом родила и на работе практически не появлялась. За чеком я ездил к ней домой. Я сидел в огромном кабинете с видом на озеро Мичиган и звонил в Россию. Из России звонили мне. Это было еще полбеды. Однажды мне позвонили из Швейцарии.

– Мистер Этман?

– Я – ответил я.

– Май нэйм из Андре. Ай эм колинг фром Лугано. Ду ю спик джерман? – поинтересовались на том конце.

– Ноу, – сказал я.

– Ду ю спик френч? – невозмутимо спросил Андре.

– Ноу, – сказал я.

– Ду ю спик итальяно? – упорствовал собеседник.

– Пикколо, – сказал я.

Тогда Андре спросил:

– Ду ю спик инглиш?

– Ноу, – сказал я.

В разговоре наступила вполне объяснимая пауза. Я услышал, как Андре сказал кому-то, очевидно сидевшему рядом с ним в неведомом Лугано:

– Гурам, ну че делать-то будем? Лох на любом языке разговаривать отказывается.

– Сам ты лох, – сказал я.

– Браток! – радостно закричали в трубке. – Слава Богу, браток! Мы так и думали, раз в объяве написано, что мочевина нужна, значит должны ж быть русские рядом. Тебя как зовут? О, Санек, слушай сюда. Мочевина есть, олово и медь в виде проволоки. Нужны компьютеры и сигареты. Давай к нам. Примем по высшему... Конкретно...

Самое удивительное, что мы действительно кое-чего покупали и продавали. Линда удивлялась. Я съездил в Швейцарию, Италию и в Москву с Ригой. Визы мне делала некто Соня – благообразная старушка, имевшая контакт с Интуристом. Она много курила, и, затягиваясь, говорила низким голосом:

– Сашенька, зачем вы возвращаетесь в эту страшную страну? У вас ведь и грин-кард еще нет. Вас арестуют и сошлют в Сибирь. Когда мы приехали в Америку, нам выдали грин-кард прямо на пароходе. А вы – беженец, Америка не станет вас выручать...

Потом партнеры в Лугано погрызлись и пострелялись между собой. А потом Линда сказала, что она снова беременна и предложила мне купить у нее компанию по какой-то совершенно неразумной цене. Я обиделся и сел на пособие по безработице. Партии компьютеров бороздили просторы Мирового океана. От нечего делать я стал посылать статьи в «Новое русское слово» и лос-анджелесскую «Панораму». Их печатали, я получал гонорары и лестные отзывы. Кроме того, впервые в жизни я завел дневник. Он не отличался аналитикой. Запись от 23 июля 1991 года, например, выглядит так: «Завтра у Милы день рождения. Может, газету открыть?».

...Выслушав все «против», мы с женой проголосовали «за».

– Ты будешь продавать рекламу, – сказал я ей. – А я писать.

Ей бы возмутиться, вспылить, отказаться. Но она, к сожалению, согласилась.

– Как назовем газету? – спросил я. – Предлагаю варианты: «У озера», «Чикагская правда», «Русский Чикаго», «Время», «Русский базар».

– Нужно, чтобы было слово «Новое», – сказала жена. – Как у «Нового русского слова».

«Новое русское слово» пользовалось в нашей семье таким же непререкаемым авторитетом, как Спартак у римских рабов и «Правда» у ортодоксальных коммунистов.

– «Новый русский», – сказал я, даже не подозревая о том, что предвосхитил будущее. Тогда еще не было новых русских, вернее, были, но старые и, в основном, евреи.

– Не-а, – сказала она.

– Новый... – протянул я.

– Свет, – сказала жена.

Теперь можно было подумать и о компьютере с русским шрифтом. Компьютер я купил у русских бизнесменов, торговавших чем-то очень серьезным на улице имени Линкольна. С русским шрифтом была проблема. Мой приятель Фима Сирота привел очкастого молодого человека, у которого шрифт был.

– Я нарисовал его сам, – гордо сказал человек, которому суждено было стать первым выпускающим первой русской газеты нашего города. И добавил: – Меня зовут Андрей. Я из Ленинграда. Женат на американке. Жру все американское. Пью все американское. С американцами же. Шучу так, чтобы они поняли. Ненавижу...

Шрифт Андрея оказался изумительно похож на старославянскую вязь. Почти таким же пользовался первопечатник Иван Федоров. Я сказал:

– Очень красиво. Когда мы будем печатать листовки по заказу какой-нибудь православной церкви, я обязательно вам позвоню.

Андрей сказал:

– Я нарисую новый шрифт. Я способный.

И нарисовал. Я стал писать. Андрей распечатывал мои сочинения по строчке, и я клеил их в подвале неосмотрительно купленного в кредит дома. А в это время моя жена продавала рекламу. Продать рекламу тяжело вообще, а продать рекламу в несуществующую газету – все равно что будучи австрийцем стать губернатором Калифорнии.

– Здравствуйте, – говорила жена хозяину или хозяйке русского бизнеса. – Мы готовим первый номер первой чикагской русской газеты.

– Замечательно, – говорили бизнесмены и бизнесменши. – Бог в помощь.

– А отрекламироваться? – спрашивала жена.

– А вот выпустите газетку, мы и посмотрим...

Тем не менее, героическими усилиями жены затраты на печать первого номера мы окупили. Для этого, впрочем, пришлось продать мой «Бьюик Ле Сейбр». Эта машина была потрясающим транспортным средством. Ее мне продали на второй день моего пребывания в Америке, и тот, кто это сделал, до сих пор убегает из ресторанов при моем появлении.

Сложность заключалась в том, что купить ее за бесценок согласился лишь один дилер в Эванстоне, а жили мы тогда в Скоки. Вернее, сложность заключалась не в этом, а в том, что к тому времени «бьюик» ездил только задом. Поэтому я выехал в Эванстон в четыре утра. По пустынной в этот час улице Демпстер мы с «бьюиком» беспрепятственно добрались до перекрестка с Найлс Центер Роуд. Там нас остановил полицейский. Он подъехал сзади, то есть уткнулся нам прямо в лобовое стекло.

Я последовательно произвел следующие действия: сосчитал до десяти, походил по линии и подышал в трубку. Только после этого полицейский сказал:

– Вы не пьяны.

– Я знаю, – ответил я.

– Почему же вы едете задом наперед? – спросил полицейский.

– Потому что он только так и едет, – сказал я.

– У «бьюика» вообще дерьмовая трансмиссия, – сказал он.

– Дерьмовая, – согласился я.

– Русский? – спросил он.

– Американский, – сказал я, похлопывая автомобиль по капоту.

– Да не «бьюик», а вы?

– Русский.

– Куда же вы едете? – спросил он. – Надеюсь, не в Даунтаун.

Я объяснил. Он сказал:

– Вам нужно было вызвать специальную службу.

– Дорого, – сказал я.

– Вообще-то я должен выписать вам штраф и припарковать вашу машину. Но я вам помогу. Я поеду впереди, а вы за мной, но упаси вас Бог ударить меня сзади. Кроме того, если меня вызовут по рации, я оставлю вас, и вы обещаете, что не сдвинетесь с места.

Я разнервничался. Мой английский и так худ, а когда я нервничаю, он становится ужасающим. И я перепутал слова. Когда до меня дошло, что добрый полисмен поведет меня до самого Эванстона и прощает мне все прегрешения, я хотел сказать ему: «Thank you!» Но вместо «thank»

я употребил другое слово, которое тоже в транскрипции начинается на «ф» и которое мне неудобно воспроизвести на бумаге. Я сказал, проникновенно и благодарно:

– F... you!

– What? – спросил полицейский.

– F... you very much! – повторил я с вежливым поклоном.

Некоторое время полицейский смотрел на меня огорченно – так, как смотрят вслед уходящему поезду, который отправился со станции раньше времени, указанного в расписании. Потом его охватила истерика.

– F... you, – рычал он, захлебываясь от смеха и хватаясь двумя руками за кобуру. – Very much...

– Sorry, – сказал я.

– Нет-нет, – задыхался он, – давай, давай... Я буду рассказывать об этом внукам...

Наконец он успокоился, вытер слезы, и мы поехали. На прощанье я пожал ему руку и хотел снова поблагодарить, но он сказал:

– Достаточно! Я понял...

Машину я продал, и на вырученные деньги мы купили факс и фломастеры. А через месяц выпустили второй номер газеты. И еще через месяц – третий. А потом газета стала выходить чаще и выходит нынче каждый день. И в этом году, восемнадцать лет спустя, день в день, 23 июля 2009 года я помечу в своем дневнике: «Завтра день рождения Милы. Вышел 5000-й номер...»



О ДОРОГОМ

Не знаю, как вы, а я себе рубашки за двести долларов не покупаю. Я считаю, что двести долларов – дорого за рубашку. А вот давеча в Майами купил. И даже потом ужинал в ней с одним миллионером и его русской женой. Причем русская жена говорит:

– Ой, я знаю эту фирму. Она очень дорогая. Наверное, долларов двести...

А миллионер говорит:

– Двести – это дорого за рубашку. Особенно в такое время, когда инфляция и все такое. И вообще, здесь скоро будет вторая Веймарская республика...

Я говорю:

– Это когда у них там столько денег напечатали, что коробок спичек стоил 100 тысяч марок?

– Точно, – говорит. – Поэтому не надо покупать такие дорогие рубашки. Вот я, к примеру, миллионер, а моя рубашка стоит пятьдесят долларов. А твоя в четыре раза дороже. Это недальновидно, – говорит.

Мы с женой переглянулись.

– Вы, – говорим, – конечно, правы, господин миллионер, только мы не то чтобы гоняемся за двухсотдолларовыми рубашками. Просто так получилось. Мы ее вынуждены были купить...

...А накануне, надо сказать, нас пригласили американские друзья, у которых есть сын – одноклассник нашего сына. Только не в гости пригласили, а в магазин, который держат их родственники. Они решили пригласить туда состоятельных людей на следующий день после Дня благодарения, чтобы распродать свою дорогую продукцию. И, видно, решили, что мы тоже состоятельные.

– Мы, – сказали они, – заскочим в магазин, а потом поедем в кубинский ресторан.

– Хорошо, – говорим. – Давно мы не были в магазина х ...

Приезжаем в магазин. Здорово. Если кто бывал в бутиках Сохо, так – точно, как там. Народ волочится, щупает товар, морщится от цен. Цены, прямо скажем, кусаются. Куртки какие-то по две с лишним тысячи, джинсы по шестьсот, рубашки, как уже отмечалось, по двести.

Ну, мы тоже подивились наглости хозяев и подошли к стойке, где стояло вино и сыры всякие. Я стал с сомелье разговаривать. Оказалось, он предлагал словацкое вино. Очень неплохое, между прочим. Красное и белое. Довольно приятное на вкус.

Вообще-то я больше – по водочке или текиле, но, думаю, попробую-ка я словацкого вина.

И попробовал. Один бокал попробовал, второй. Подружился с сомелье. Он мне и третий налил. И тут я думаю, а где это мои жена и сын? Смотрю, сын слоняется без дела с одноклассником, а жена стоит и разговаривает с пожилой дамой и ее, по-видимому, мужем. Дай, думаю, подойду, поразговариваю. Не все же время с сомелье разговаривать...

Подошел. Разговор, конечно, идет светский. То есть американцы расспрашивают жену про Путина. И жена им бойко отвечает и для пущей убедительности жестикулирует.

Я говорю:

– Если вы не прекратите говорить о Путине, я начну говорить о Буше, а это может плохо кончиться.

Американцы говорят:

– Мы и сами не можем понять, как так получилось, что нами восемь почти что лет руководил идиот...

Я говорю:

– Тогда лучше давайте о Путине. Потому что я за этого, как вы выражаетесь, «идиота» – голосовал...

Они говорят:

– Да мы тоже.

Тут хозяйка бутика подходит и говорит:

– Ну как, вам нравится мой магазин?

– О, – говорим, – конечно! Замечательный просто магазин. Прямо глаза разбегаются.

Жена спрашивает:

– А как вообще бизнес?

Хозяйка отвечает:

– Ой, постучите по дереву! Очень неплохо, знаете ли, идет наш бизнес.

И видя, что жена ни по какому дереву не стучит, говорит:

– Вы все-таки по дереву постучите!

Жена говорит:

– Вы не волнуйтесь, у меня глаз добрый.

– Ну, тогда хорошо, – говорит. И отходит.

Я стою с бокалом красного вина, и американцы говорят:

– Если вы не хотите говорить о Путине, то хотя бы скажите, как вам нравится вино?

Я уже раскрываю рот, чтобы похвалить словацкое вино и заодно хозяев бутика за предоставленную возможность пощупать сыр и дорогие вещи, как моя жена, у которой действительно обычно добрый глаз, производит какое-то импульсивное движение, которое завершается контактом с моей рукой, держащей бокал со словацким красным вином, и этот бокал взмывает ввысь!

И, согласно физическим законам, его содержимое выплескивается, и фонтан багровых брызг притягивается к земле. Я заливаю рубашку, сорок пар джинсов по шестьсот, несколько курток по две тысячи, немеряное количество свитеров по триста-четыреста, кожаное пальто (боюсь сказать за сколько) и другой ассортимент.

Кроме того, я заливаю пожилую американку, одетую в Дольче Габбана, ее мужа-мебельщика, свои практически новые туфли и белоснежную шаль своей жены, чего особенно жаль.

– Ёлы-палы, – с неподдельным удивлением говорю я. – Вроде бы небольшой бокал, а я, кажется, облил тут все.

– Саша, – говорит моя жена, – мы им испортили «мерчандайза» тысяч на десять!

– А также вот бабушкино модное достояние, – говорю. – Извините, бабушка...

– Какой кошмар! – говорит жена. – Нам придется все это купить!

– Это, – говорю, – вряд ли, – а вот майку какую ты мне тут найди, поскольку моя рубашка непригодна для похода даже в «Макдональдс», а не то что в кубинский ресторан.

Но жена меня не слушает, а очень переживает и пытается спрятать испорченный товар под еще неиспорченный.

Залитая мною бабушка говорит:

– Вот вы еще свитерок не заметили – надо тоже спрятать. Хотите, я вам помогу?

– А разве хозяйка магазина вам не родственница? – спрашиваю.

– Родственница, – отвечает, – но я ее не люблю. Тут и хозяйка подскакивает и видит все в багровых тонах. Потому что спрятать мало что удалось.

– О, – говорит, – майн гот! – Что это? Вино? Какой ужас! Вы же говорили, что у вас добрый глаз...

– У нее глаз действительно добрый, – говорю. – Посмотрите, сколько незадетого товару у вас осталось!

– Извините нас, пожалуйста, – говорит моя жена, чуть не плача.

Хозяйка что-то буркает и уходит. Прибегают два мужичка, начинают убирать. Я говорю:

– Что-то с рубашкой надо делать. Пойду куплю из того, что не залил.

И купил. Одну из самых дешевых. За двести. За что меня потом отругал миллионер, который ничего про все это не знал.

А потом мне подарили словацкое вино на память. И мы пошли в кубинский ресторан. А хозяева бутика не пошли, потому что сильно расстроились. И в ресторане я сидел рядом с женой и осторожно пил сангрию.

И больше ничего такого не случилось, если не считать, что вечером перед отлетом в Бал-Харборе – трезвым – я поцарапал чей-то «мазерати». Но тут уж жена ни при чем. Я просто не рассчитал угол. Хорошо, что хозяина «мазерати» не было поблизости, потому что он бы наверняка расстроился. И моя страховка тоже расстроилась бы. А так его не было.

А потом мы, как я уже говорил, ужинали с миллионером и его русской женой. И миллионер выговаривал мне за расточительность. А потом я заплатил за ужин, и он меня похвалил за это и поблагодарил. А я сказал:

– Ну, нам пора, а то завтра рано вставать, лететь домой и вести радиопрограмму «Оса».

А миллионер спросил:

– А где стоит ваша машина?

– На паркинге D, – сказал я.

– И моя тоже, – сказал он. – А какая у вас машина?

– Рентованная, – честно сказал. – «Тойота Хайландер». А у вас?

– «Мазерати», – с достоинством ответил он.

– Дорогая машина, – сказал я.

– Ну, нам пора! – сказала жена.

И мы ушли, опрокинув на прощание капучино на соседнем столике...

ПРИ СВЕЧАХ

Первым о том, что я планирую уезжать, догадался Валентин Витальевич Лебедев, летчик-космонавт СССР.

– В Америку собрался? – спросил он насмешливо.

– С чего вы взяли? – запальчиво отреагировал я.

– Ты все время ходишь с таблицей неправильных глаголов английского языка, – сказал он. – Зачем нормальному советскому человеку неправильные глаголы? Нормальному советскому человеку неправильные глаголы не нужны! А поскольку ты еще и еврей, то я делаю вывод, что ты собрался уезжать.

– Валентин Витальевич, наливайте, – сказал я.

Мы сидели в предбаннике финской бани высокогорного катка «Медео». Летчик-космонавт проходил там курс реабилитации после очередного полета, а я приехал в отпуск с женой и маленьким сыном. В баню мы пришли погреться после забегов на «кузнице рекордов», как называли стадион «Медео» в советской прессе. Космонавт налил и спросил:

– Так что же?

– Вот вы, Валентин Витальевич, носите с собой книгу Бориса Чертока «Ракеты и люди». Я же не утверждаю на этом основании, что вы собираетесь улететь в космос! – ответил я.

– Собираюсь, – радостно ответил летчик-космонавт.

– А я собираюсь навестить герцога Бэкингемского, – сказал я. – И он очень трепетно относится к употреблению неправильных глаголов...

– Понятно, – сказал космонавт. – И правильно делаешь! Америка – отличная страна...

* * *

«Учи язык, – писали мне друзья. – Не думай о деньгах, будет язык – быстро заработаешь». Я записался на курсы, но на занятия не ходил. Потом к нам приходила симпатичная девулька-студентка. От нее сильно пахло духами «Красная Москва».

– Вы какой-то не талантливый, – кокетничая, говорила она. – Вот ваша жена сразу же схватила Present Indefinite Tense, а вы не можете.

– Могу, – говорил я. – Хотите, схвачу?

– Я серьезно, – говорила она, отодвигаясь. – Вы совершенно не воспринимаете английский язык.

– Воспринимаю, – говорил я. – Хотите, докажу?

В итоге жена выдала мне таблицу неправильных глаголов и обязала выучить их до отъезда. Но в день отъезда я по-прежнему знал три языка: русский, латышский и старославянский. На Аппенинах я довольно быстро научился сносно тараторить по-итальянски. Это прибавило мне уверенности. «Приеду в Америку – там английский и выучу», – думал я.

Но в Америке без английского делать было нечего. На второй же день после приезда на это обстоятельство мне указала чья-то бабушка. Я пытался перейти улицу Диван, не обращая внимания на светофор.

– Ты шо? – сказала мне чья-то бабушка. – По-английски читать не умеешь? Шо, не видишь: красный волк горит!

– Какой красный волк? – спросил я, удивившись, что первая же встреченная мною в Америке бабушка свободно говорит по-русски, путь даже слегка «шокая».

– Вон, – бабушка махнула палочкой, – красный волк.

– Красный волк, – тупо повторил я.

– Красный.

Я стоял на тротуаре и думал: «Надо будет узнать, к чему это – встретить в новой стране сумасшедшую русскоязычную старушку? Может, к деньгам? Или – к легкой жизни?» Потому что я знаю: если с тобой происходит что-то странное, то это не всегда – к плохому...

– Шо стоишь? – прервала мои размышления бабушка. – Иди. Не видишь, зеленый волк горит.

– Зеленый волк, – изумился я. – А где красный?

– Ты, хлопчик, откуда приехал? – искренне удивилась бабушка. – У вас там, шо, светофоров не было? Видишь, вот сейчас – красный волк.

На прикрепленном к светофору табло зажглось: «Don’t walk».

– А?! – в восторге закричал я. – Понял!

– А сейчас загорится зеленый волк, – примирительно сказала бабушка.

...Короче, выяснилось, что мы с английским языком мало знакомы. Он обо мне вообще ничего не знает, а я – так, малозначительные детали. Например, что английский входит в группу германских языков, а те, в свою очередь, в группу индоевропейских. И древние германы, переселившись почему-то на острова, говорили на родственных наречиях: юты – на своем, саксы – на своем, да и англы имели свое наречие. Понимали они друг друга так, как, скажем, понимают друг друга норвежцы и шведы. То есть с трудом. И с годами, точнее, с веками разработали, значит, общий язык, который впоследствии стал называться английским.

Беженцы из СССР отчетливо осознавали, что в отличие от тех же древних германов, в их распоряжении веков нет. Попытки продолжать общение на русском языке предпринимались, но не вызывали у окружающих никакого отклика. Америка категорически не понимала языка Достоевского и Чехова. Оставалось одно – учить язык Шекспира и Бернса, к чему нас, собственно, заранее и призывали умные люди.

И мы учили. И кое-как выучили. Во всяком случае, греки нас понимают. Бывают, конечно, и внезапные языковые отказы. Например, я путаюсь, когда нервничаю. Могу такого наговорить... Но греки понимают... Поляки понимают... Мексиканцы... А больше тут никого и нет, собственно.

Не скажу, что теперь мы с английским близкие родственники, но не чужие друг другу, это точно. И я даже могу кому-нибудь помочь объясниться. Меня как-то в суд просили прийти переводить. Я перевел так, как считал нужным, и человека оправдали. Этот эпизод, кстати, у меня каким-то удивительным образом увел Стивен Спилберг и использовал его в фильме «Терминал».

Ну ладно... Не о том речь... Гуляю я давеча по магазину «Wallgreen». Жду, пока фотографии напечатаются. И тут слышу нашего человека. Хотя речь английская, но в том, что человек – наш, нет никаких сомнений! Ну, вы знаете – «Сэр, мэй ай аск ю э квэшн?» и все такое...

Смотрю – а это дедушка, одетый, несмотря на жару, в такие характерные для бывших высокопоставленных инженеров шерстяные брюки югославского производства, хватает за фартук служащего и о чем-то спрашивает. Причем по глазам служащего видно, что он сильно напуган. Потому что дедушка говорит громко и наседает на служащего достаточно агрессивно, словно хочет втиснуться в переполненный автобус.

Я подхожу и говорю по-русски:

– Извините, если нужно помочь перевести – я помогу и переведу.

Дедушка окидывает меня презрительным взглядом и величественным мановением руки показывает, что в моих переводческих услугах не нуждается. И говорит:

– Соу, вер из кэндл?

Сотрудник магазина, пятясь, спрашивает:

– What kind of candle do you need?

Дедушка опять же очень громко повторяет слово «кэндл» и, улыбаясь, подмигивает сотруднику. Я вам скажу, это действительно довольно страшно, когда чей-то дедушка хочет «кэндл», прижимает тебя к полкам и при этом улыбается и подмигивает. Во всяком случае, сотрудник совершенно теряется и зовет на помощь. Тут дедушка уже менее величественным жестом просит меня все же подойти. Я подхожу, но одновременно со мной приходит какая-то тетка, рангом, очевидно, повыше.

– Ну что, – говорит, – Игнасио, тут у вас происходит?

Игнасио говорит:

– Вот этот джентльмен, кажется, хочет кэндл. Но он очень странно себя ведет...

Тетка говорит:

– Что значит странно? Чего вы хотите? Кэндл?

Дедушка радуется и говорит:

– Ага! Кэндл!

– Что за проблемы? – говорит тетка и ведет нас к полке в другой магазинной аллейке, буквально заставленной разными свечами. – Вот, – говорит, – тут у нас кэндлз.

Дедушка обижается и снова начинает кричать:

– Ноу, – кричит. – Дис из нот май кэндл!

– О’кей, – терпеливо говорит тетка. – Уот кайнд оф кэндл до ю нид?

И хватает с полки свечу зеленого цвета.

– Ноу, – упрямится дедушка.

Тетка говорит:

– Ага! Кажется, я знаю, чего он хочет.

И достает свечу багрового цвета диаметром в дюйма четыре и говорит:

– Крэнберри кэндл.

Дедушка говорит:

– Ноу... Лет ми эксплейн то ю, мэм! Май вайф хэз геморрой!

– Уот? – спрашивает тетка.

– Геморрой, – говорит. – Энд бекоз я хаве ту хэв кэндлз.

Тетка говорит:

– Я ничего не понимаю. Игнасио, ты понимаешь?

Игнасио отрицательно мотает головой.

Тогда она обращается ко мне:

– А вы понимаете?

И я понимаю, что отлично понимаю, что имеет в виду грубый дедушка, но при этом понимаю также, что из моего великого и могучего запаса английского языка подлейшим образом – вот буквально только что – исчезло туземное название геморроидальных свечей.

Я говорю:

– Дедушка, я забыл это слово. Вы знаете, вы им попу покажите, они догадаются.

Он говорит:

– Да я уже показывал вот этому придурку. Он вызвал вот эту дуру... Ну, ладно, – говорит, – попробую...

– Мэм, – говорит, – ай нид кэндлс фор эсс.

И показывает, значит. Причем для пущей, видно, убедительности указывает не только на свою попу, но и на теткину.

Ну конечно, тетка в крик, и все такое.

Только до полиции дело не дошло. Я слово вспомнил. Посмеялись да и разошлись...

В МИРЕ ЖИВОТНЫХ

А все дело в том, что в дом к некому господину М. забежал скунс. Ну, скунс в доме – это, согласитесь, нехорошо. Зверь неотесанный и практически неподдающийся дрессуре.

И зачем этот скунс забежал в дом к господину М. – совершенно непонятно. Тем более что скунсы вообще-то в домах не живут, а господин М. его не приглашал.

А он, правду надо сказать, пригласил в минувшую среду гостей – не так чтобы много, но три пары. И по этому случаю пошел в один из русских магазинов и набрал там всякой пахучей всячины. Потом постелил на стол разовую скатерть и расставил на нее все купленное. Пластиковые тарелочки расставил, вилочки, пластиковые стаканчики, салфеточки – красота!

Жена с работы пришла, а господин М. уже и свечу зажег и любуется всем этим разовым великолепием и приглашает жену тоже полюбоваться и похвалить его. И она, конечно, начинает его всячески хвалить и говорит:

– Нет, вот какой ты у меня хозяйственный! Это же надо после тяжелого дня, на пособии по безработице – подняться, да шопинг сделать, да стол накрыть, да людей пригласить, да свечу зажечь! И я, дура, с таким сокровищем разводиться хотела?

– Давай, – говорит, – посмотрим, чего ты купил. Потому что издали красиво, но чем-то пахнет. И только это меня немножко озадачивает...

Господин М. говорит:

– Это, наверное, свекольный салат. Я еще в магазине удивился: разве свекольный салат может быть зеленого цвета?

– Так зачем же ты его купил? – спрашивает жена.



– Недорого, нужно признаться, стоил, – отвечает господин М.

– Ну ладно, Климовичи, говоришь, придут? – спрашивает жена. – Вот они и поедят. Меня интересует, что это в действительности так пахнет, потому что свекольный салат, хоть и зеленый, но пахнет вполне еще терпимо...

– Может, рыбка? – робко спрашивает в свою очередь господин М. – Или, возможно, колбаска? Или, на худой конец, язычок?

И стоят они и обнюхивают стол, и в это время прямо на них со стороны соседей выскакивает, знаете ли, скунс. Взъерошенный такой, озабоченный – короче, на взводе.

Скунс пробегает мимо стола из русского магазина, и его начинает тошнить.

– Вот чем пахнет, – кричит жена. – Скунсом! Гони его. Ату его, ату!

– Ёлы-палы, – говорит господин М. – А я уже испугался, что это так язычок пахнет.

– Что стоишь, дегенерат? – кричит жена. – Сейчас этот скунс затошнит нам всю территорию!

– А как его ловить? – спрашивает господин М., сжимая в руке штопор.

– Не знаю! – вопит жена. – Убери гада со двора!

Тут господин М., не придумав ничего лучшего, мечет в скунса, которого, напоминаю, рвет, этот самый штопор. Скунс пугается и, недорвав, устремляется через открытую на кухню дверь – в дом. Там он начинает нервно бегать по кухне и немножко попукивать. Потому что скунсы, когда пугаются и вообще испытывают эмоциональный дискомфорт, пукают.

– О, майн гот! – говорит жена. – Нам придется отмывать всю кухню.

Господин М., вооружившись теперь шампуром, мечет им в скунса и почти попадает. Чувствуя приближение смерти, скунс снова пукает, но теперь уже довольно громко, и бежит на второй этаж. Там – в спальнях – происходит борьба не на жизнь, а на смерть, победителем в которой выходит скунс.

Потому что он каким-то образом перехитрил или запутал охотившегося на него господина М. и, спустившись на первый этаж мимо окаменевшей жены, вырвался наружу, после чего, пукнув на прощание, покинул негостеприимный двор.

В этот момент приходят Климовичи. Точнее, они не приходят, а звонят из машины. Трубку берет жена и говорит замогильным голосом:

– Алло!

– Это мы, – радостно курлыкает Климович. – Что это так воняет у вас на улице? Нет сил даже в машине находиться...

– Если вы думаете, что воняет на улице, – говорит жена господина М., – то вы должны войти в дом. У нас в доме был скунс.

Климович, кутаясь в грудь жены, входит в дом.

Жена господина М. повторяет:

– Теперь нам придется отмывать всю кухню...

– По моему, – говорит грубый Климович, – вам придется сносить дом. А где М.?

Тут жена вспоминает о том, что у нее есть муж. И начинает его позорить перед гостями, как с его слов было написано в полицейском протоколе.

Ну, и кончилось, все, конечно, некрасиво. Жена, когда полицейские приехали, была вся в зеленом свекольном салате, а муж истекал кетчупом. Кастаньетили цикады, фламенковали кузнечики, и наглый скунс посмеивался в усы на безопасном расстоянии.

А дом, похоже, сносить не придется. Русская бригада мойщиков готова отмыть его по сходной цене. Правда, занавески и все такое надо будет поменять – запах сильно въелся. Они работают уже три дня в таких белых масках.

Господин М. говорит, что сначала они хотели включить в счет противогазы, но он, дескать, сказал, что в противогазе, мол, каждый может, а вы, мол, попробуйте без противогаза, да и противогаз нынче дорог.

И жена его даже похвалила за то, что сэкономил на противогазах. Потому что они помирились на следующий же день после того, как его из кутузки выпустили. Ибо семья, что ни говори, самое главное, что у человека есть.

А с Климовичами они больше не станут дружить, потому что Климовичи по всему городу разнесли весть о том, как скунс напроказничал. И как жена господина М. с первой попытки ловко попала мужу бутылкой кетчупа по голове. И как господин М. потом атаковал жену салатами четвертой свежести из русского магазина, один из которых – зеленый такой – ссорящиеся называли свекольным.

Короче, Климовичей вычеркнули. Они, правда, клянутся, что это не они...

– А кто? – в полемическом задоре спрашивает господин М. – Скунс?

АНГЕЛ

Если кто не знает, есть в Израиле такой город – Нацрат-Илит, то есть Верхний Назарет. Или просто Назарет. Тот самый. И больше ничем особо не примечательный. Я не знаю, как там было с народонаселением в те времена, когда родился маленький Иешуа, но сейчас арабов в Назарете гораздо больше, чем евреев, потому что окружен он многочисленными арабскими деревнями.

Но евреи в Назарете по-прежнему живут. И среди них живет очень интересная такая ленинградская семья. Давно, знаете ли, приехавшая, но не растерявшая известного питерского апломба, который совершенно справедливо раздражает всю остальную русскоязычную публику по обе стороны Атлантики – от москвичей до житомирцев.

Иными словами, в семье этой читают прозу, обсуждают стихи, а в носу и ушах ковыряют такими специальными палочками – с ваткой на головке.

Старшие дети – Белла и Лена – родились в Ленинграде и приехали в восемьдесят втором совсем малышками. Одной три, другой – годик. И представляете, в 1999 году, когда серьезной Белке исполнился двадцать один, а взбалмошная Ленка в свои неполные девятнадцать вышла замуж, мама Фрида вдруг взяла да и родила папе Рафе сына. В декабре. Когда холмы вокруг Нацрат-Илита по ночам подкрашивал глупый иней.

Раньше Рафа мечтал о внуке. Потому что дети бывают плохими или хорошими, но внуки – всегда изумительны. Но когда родился Ленечка, он понял, что такое счастье. Фотографию сына он выхватывал из бумажника быстрее, чем любой ковбой – револьвер из кобуры. Он проводил с ним все свое свободное время, и в результате к шести годам Ленечка свободно говорил, читал и кое-что писал и по-русски, и на иврите. Природа наградила позднего ребенка огромными, небесного цвета глазищами, правильными чертами лица и золотыми кудрями. Не рыжими, не белокурыми – а именно золотыми. Не ребенок – просто ангел!

Прошлым летом они решили наведаться в Санкт-Петербург – показать Лене родной город. Увидев Петра на набережной, Леня наморщил лобик и сказал с выражением:

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел. Пред ним широко

Река неслася. Бедный челн

По ней стремился одиноко.

По мшистым, топким берегам

Чернели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца;

И лес, неведомый лучам

В тумане спрятанного солнца,

Кругом шумел...

Отчего стоявший рядом экскурсовод, покосившись на Рафину кипу, сказал в восхищенном смятении:

– Ну, ни хрена себе...

– Что вы сказали? – вежливо осведомился Ленечка.

– Молодец, братан! – перевел себя экскурсовод.

– Рафа, пойдем, – строго сказала Фрида.

И они ушли. В такси Ленечка заерзал:

– Папа, а где гулял Евгений Онегин?

– В Летнем саду.

– Я знаю, – примирительно сказал Ленечка. – А где он?

– Тут неподалеку, сынок, – подал голос таксист.

– Хочу! – Ленечка был категоричен.

За пятерочку таксист согласился подождать. Они прошли по аллеям, декламируя друг другу великие пушкинские строки. Ленечка пребывал в величайшем почтении к месту и даже раздувал ноздри, стремясь вобрать в себя побольше воздуха Летнего сада. Потом Рафа сказал:

– Неудобно, таксист ждет.

И они направились к выходу. Навстречу им шла старушка. Вернее, это они шли ей навстречу. Старушка с трудом передвигала ноги. Дойдя до лавочки, она осторожно присела и, кряхтя, принялась открывать потрепанную сумочку. Поравнявшись с ней, Ленечка сказал:

– Здравствуйте!

– Ой, мальчик, здравствуй, дорогой... – ответствовала бабушка.

– Вам плохо? – участливо осведомился Ленечка.

– Ой, плохо, дорогой... Все болит у меня... Ноги, спина, сердечко...

Рафа с Фридой прошли несколько шагов и остановились. Ленечка с состраданием смотрел на старушку.

– ...И дышать уже трудно, – продолжала она. – Раньше, бывало, могла шагов пятьдесят запросто пройти, а сейчас отдыхать надо...

– Бабушка, – сказал Ленечка, и положил правую руку на старушкино плечо.

– Чего тебе, родной? – она первый раз внимательно посмотрела на Ленечку и восхитилась. – Боже мой, ну просто ангел какой-то. Дай тебе Боженька здоровья, сынок.

– Бабушка, – проникновенно повторил Ленечка, не снимая руку со старушкиного плеча. – Я хочу, чтобы у тебя никогда ничего не болело.

По морщинистому лицу покатилась слеза умиления.

– Уже и не думала, что такие дети есть, – сказала старушка. – Откуда ты такой, сынок?

– Из Назарета, бабушка, – ответил Ленечка.

...Хорошо, что у всех питерских таксистов есть мобильные телефоны. Ну и повезло, конечно, что «скорая» как раз проезжала по параллельной улице...

НА РЫБАЛКЕ

Недавно я побывал в городе Майами. Вроде как поехал отдохнуть, но там – восторженно-южные приемы с обильными столами и ночными посиделками-постоялками. Как и не уезжал из Чикаго.

Вырвавшись однажды с приемов, я вместе с младшим сыном вышел порыбачить в океан. Не то чтобы я был такой уж растакой рыбак, но тут угораздило меня подбросить ребенку книжонку под названием «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя, родившегося, между прочим, тут у нас на Чикагщине – в пригороде Оак Парк.

Ребенок сначала отказывался, но был усажен насильно в шезлонг и наказан великим американским писателем. Многие, кстати, ошибочно полагают, что, наказывая ребенка чтением, мы отбиваем у него охоту читать. Это не так. Охоту читать отбивает у него среда и тутошняя школьная программа.

Американской школе нужно просто сказать спасибо за то, что она учит относительной грамоте, и не ожидать от нее чего-то сверхъестественнного. То есть ребенок после двенадцати проведенных в школе лет в состоянии худо-бедно и быстро-медленно прочитать любой текст и кое-что написать. Любовь к чтению там не может быть привита, потому что читают американские школьники чушь собачью, а если классиков – то в сокращении, которое делает классиков неузнаваемыми, отчего они перестают быть классиками. Ребенок читает сокращенный на три четверти да еще поправленный каким-то дебилом текст Шекспира и разочарованно думает: «Это и есть Шекспир, о котором так восторженно говорит моя бабушка?»

Поэтому, наказывая ребенка настоящим чтением, вы оказываете ему услугу. Важно только наказать его правильным чтивом. И тогда ребенок понимает (ну, или вспоминает), что книги бывают интереснее компьютерных игр, телевизора и даже порою родителей. Мой, во всяком случае, прочитал «Старика и море» с удовольствием и, прочитав, сказал:

– Папа, а давай пойдем на рыбалку в океан. Ты будешь Сантьяго, а я буду мальчик. И это будет как бы до того, как Сантьяго пойдет рыбачить один. А главное – я хочу поймать большую рыбу...

И мы пошли на рыбалку. Для начала – на полдня. Все было хорошо, пока мы шли к океану. Но когда мы в него вышли по каналу возле Бал-Харбора, стало ясно, что океан почему-то сильно волнуется. Я даже вопросительно посмотрел на капитана, но капитан поднял большой палец вверх и закричал:

– Еще мили три...

В океане здорово качало. Мы с сыном подумали, что Сантьяго, конечно, привык к качке, потому что всю жизнь ходил в море. Сын сказал:

– А если мы перевернемся, ты меня спасешь?

– Спасу! – твердо ответил я, прикидывая, не стоит ли уже сейчас надеть на него спасательный круг. – А ты меня?

– Не знаю, – неопределенно ответил рационально мыслящий сын, окидывая меня скептическим взглядом.

Мне вспомнился анекдот про то, как дедушка с внуком пришли в зоопарк и остановились у клетки с тигром. И дедушка стал рассказывать, какой это замечательный уссурийский тигр, и как он охотится, и что шансов на спасение у жертвы нет. И тогда внук спросил: «Деда, а если этот тигр сейчас вырвется из клетки и тебя съест, на каком трамвае мне домой возвращаться?»

Ну ладно...

Короче, матрос вручил нам удочки с тремя крючками и нацепил на них сардины.

– Сейчас встанем и начнем, – сказал он. – Вас не тошнит?

– Нет, – сказали мы.

– Когда встанем бортом к волне, начнет сильно качать, – сказал он.

– А сейчас что, по-вашему, не качает? – спросил я.

– Это ерунда, – сказал он, – качать начнет, когда встанем бортом к волне.

– Хорошо, что мама с нами не поехала, – сказал сын.

– Плохо, – сказал я. – Мама любит экстремальные виды спорта. Ты помнишь сплав по реке без гида в Колорадо, замерзший водопад в Альберте и погружение на дно Карибского моря с насморком и с похмелья? А однажды мама едва не врезалась на виндсерфинге в американский военный корабль на Ямайке.

– Зачем? – спросил сын.

– Она не умела поворачивать, – сказал я.

– Приготовьтесь, – закричал капитан. – Держитесь, чтобы вас не смыло.

Катер повернулся к волнам подветренной стороной и тотчас же взмыл на гребне.

– Ёлы-палы, – очень грубо сказал я, приковывая сына к себе.

В это время катер заскользил по волне вниз, в следующее мгновение нас окатило теплым и соленым, и мы опять стали взмывать.

– Ты хотел пойти на целый день, сынок? – крикнул я, перекрывая шум ветра.

– Я хочу домой, – крикнул сын. – Вызывай вертолет.

– Давайте ловить! – закричал матрос. – Я чувствую, тут есть рыба.

И мы ловили. Мы провели четыре часа на океанских качелях, упираясь одной ногой в борт, а другой в палубу. Мы ни черта не поймали. Капитан поймал двух марлинов, а матрос – какое-то чудовище с огромными зубами. Потом сын поймал мешок для мусора.

Я сказал:

– Достаточно! Пошли. В следующий раз поймаем рыбу. Сантьяго, перед тем как поймать свою рыбу, ходил в море пятьдесят раз без улова.

– Восемьдесят четыре, – поправил сын.

– Ну вот, – сказал я, – восемьдесят четыре.

– Жалко, – сказал сын, когда мы причалили.

– Ничего, в следующий раз поймаешь, – сказал капитан. – А хочешь, возьми одного из моих марлинов.

– Спасибо, я потом поймаю сам, – сказал он. – Просто я вдруг подумал о Старике, который ничего не мог поймать восемьдесят четыре раза, а на восемьдесят пятый поймал, и акулы съели его огромную рыбу, которую он так долго ловил и так отчаянно с ней сражался.

– Какой Старик? – спросил капитан.

– Сантьяго, – ответил сын.

– Не знаю такого. Он из местных? – спросил капитан.

Мы не стали обижать доброго капитана. И поехали в отель. Мы, конечно, снова пойдем в океан. И обязательно поймаем большую рыбу. Только дождемся, когда океан не будет так злиться... А наша рыба нас подождет...

ТЕНЬ ОТЦА

Когда наконец ты понимаешь, что твой отец обычно был прав, у тебя самого уже подрастает сын, убежденный, что его отец обычно бывает не прав.

Это – как правило. В моем случае оно, правда, никогда не работало. Я никогда не оценивал поступки моего отца. Мои родители развелись, когда мне исполнилось десять, и я отказывался что-либо оценивать. Я остался с мамой, вернее, с дедушкой, с которым проводил все свободное время, а все мое время тогда было свободным, только я этого не знал.

А папа никак не хотел мириться с тем, что он одновременно потерял и маму, и меня и, понимая, что маму не вернуть, уговаривал вернуться меня. И предлагал оценивать. А я не хотел оценивать. Мне просто было жалко обоих, а за себя я не волновался, потому что в десять лет я умел пожарить картошку и приготовить суп вкуснее, чем мои родители, а также играть в футбол, хоккей и драться со сверстниками. Умение футболить, хоккеить и драться мне пригодилось сразу же после их развода, когда я попал в другие школу и двор, а умение готовить верой и правдой служит мне и сейчас.

А потом родители почти одновременно завели другие семьи и сосредоточились на них. Во всяком случае, так мне тогда казалось. И меня, помнится, очень задела та легкость, с которой я был заменен моими сводными сестрами, родившимися с разницей в один день в июле. Поэтому – и я каюсь совершенно искренне – родительский дом для меня достаточно длительный период времени ассоциировался не с началом начал, а с вечной нахмуренностью его обитателей и тягостным ожиданием грозы. Которая, конечно, грянула и расставила все по своим местам.

Тосковать по родителям я начал в зрелом возрасте, когда расстался с ними. Мама пятнадцать лет живет в Израиле, отца нет уже тринадцать с половиной лет. Я не помню кто, возможно даже Шекспир, но точно какой-то британец сказал, что отцы любят своих сыновей, а сыновья любят память об отцах. Это, к сожалению, правильно. И сегодня я хочу вспомнить своего отца.

С детских фотографий смотрит кудрявый улыбающийся мальчик. Его мама – молодая секретарь-машинистка Рижского еврейского театра Евочка, отец – ведущий актер этого театра – Юлий Этман, выступавший под незамысловатым псевдонимом «Юлин». В сталинских лагерях этот уроженец польского Кракова сидел под собственной фамилией, и там она ему совершенно разонравилась. Позднее в списке жильцов, висевшем в подъезде дома, где я родился, он значился как Юлин-Этман, а на его памятнике на рижском кладбище Шмерли начертано просто «Артист Юлин».

Артист Краковского еврейского театра однажды поехал на гастроли в буржуазную Латвию, увидел в театре Евочку, и судьба его была решена. Он бросил Краковский еврейский театр и поступил в Рижский, а поскольку все спектакли и в одном, и в другом игрались на идиш, то проблем с акклиматизацией не возникло.

В Риге моего дедушку увидел на сцене Михоэлс, они уехали на взморье и выпивали там три дня, после чего Михоэлс пригласил деда в Москву. Евочка, патриотка Рижского еврейского театра и яростная противница интеллектуального алкоголизма, была категорически против и запретила переезд, что, возможно, спасло дедушке жизнь, потому что подавляющее большинство актеров Московского еврейского театра в 37-м было расстреляно. А рижских актеров просто посадили.

Я сомневаюсь в том, что мой дедушка был настойчив и ретив в воспитании моего отца. Папа не любил театр и серьезную литературу, а дедушка играл и читал все свое свободное и рабочее время. Папа обожал спорт, а дедушка его терпеть не мог. Папа легко и просто сдавал зачеты и экзамены в анатомикуме, а дед лишался чувств при виде крови.

Я думаю, что папа пошел в бабушку Еву. Он был очень грамотным и позднее подрабатывал – не ради денег, а удовольствия для – внештатным корреспондентом спортивных отделов нескольких газет, причем писал на двух языках – латышском и русском.

Дед умер, когда отцу было тридцать пять, а мне – пять. Тот день я помню очень хорошо, а вот последующие годы – довольно смутно. А может, мне просто не хочется их вспоминать. Обрывки этих воспоминаний не греют. Потому, очевидно, и не хочется.

Но мы три или четыре раза ходили за грибами. Один раз – на рыбалку. С тех пор я ее не люблю. Однажды папа пришел на мою хоккейную игру. Я играл за домоуправление в «Золотой шайбе» и забил решающий гол за минуту до конца матча. Папа был невероятно счастлив и в тот же вечер познакомил меня с соседом по дому:

– Витя, – сказал он, – это мой сын Саша. Ему восемь лет. Он будет великим хоккеистом. Посмотри на него.

– Марк, – мягко сказал сосед, – отдай его в хоккейную школу, там посмотрят.

– Нет, посмотри ты и сейчас! – настаивал отец.

– Васька! – закричал сосед кому-то из окна. – Ты там? Я сейчас спущусь.

Васькой оказался долговязый паренек в коньках, катавшийся на плохо освещенном окнами дворовом пятачке.

– Марк, – сказал сосед, – это мой сын Вася. Он проверит твоего сына. Ему одиннадцать.

– Двенадцать, – поправил отца Вася.

– Двенадцать? – удивился сосед. – Пусть двенадцать. Он мой сын, но я не уверен, будет ли он великим хоккеистом.

– А я уверен, – сказал папа. – Ты бы видел, какой гол он забил. Саша, надевай коньки.

Потом Вася меня проверил. Я быстро понял, что если кому-то из нас и суждено стать великим хоккеистом, то жребий сей уготован явно Васе, а не мне. Сосед улыбался, Вася горделиво сопел, а папа приуныл.

– Ничего, Сашок, – сказал сосед, похлопывая меня по плечу. – Работай, тренируйся, ты же еще маленький. Хотя в сборную ты вряд ли попадешь...

– Ладно, пошли домой, – раздраженно сказал мне папа. – Еврея в сборную действительно не возьмут. Спасибо, Витя, спасибо, Вася.

– Как не возьмут? – спросил сосед. – А Зингер?

– Зингер, Витя, не еврей, а немец, – назидательно сказал папа, и мы ушли.

Я до сих пор благодарен отцу за то, что он познакомил меня со ставшим впоследствии выдающимся тренером Виктором Васильевичем Тихоновым и его сыном Василием, который, кстати, до великих игроков действительно не дорос, но превратился в классного тренера.

Хоккейные, футбольные, баскетбольные и волейбольные матчи мы посещали часто. Я знал почти всех игроков. Они дарили мне сломанные клюшки и почти новые наколенники. Папа выписывал «Советский спорт» и «Футбол – Хоккей» и вел статистику чемпионатов по хоккею и футболу. Папу приветствовали все, и было видно, что люди искренне к нему относятся хорошо. И я не понимал, почему так же хорошо, как и все остальные, к нему не может относиться моя мама. И, похоже, папа этого тоже не понимал, потому что постоянно пытался прояснить волновавшую нас обоих ситуацию и задавал маме бесконечные вопросы по существу проблемы, и хотя выяснения облегчения никому не приносили и заканчивались хлопанием дверей, они продолжались вплоть до развода.

Разведясь, они оба вздохнули с облегчением и начали жить. И я, конечно, давно уже понял, что спасать в таких случаях можно только то, что есть. Если ничего нет (даже при наличии детей), то не стоит терять время. Потому что время – это все-таки не деньги, а жизнь. А жить нужно в радость.

Я рад за отца, потому что в его жизни была большая любовь, предмет которой теперь живет в Мичигане, и прекрасный плод этой любви – моя замечательная сестра Диана, которая живет в Огайо. Она недавно вышла замуж за симпатичного, воспитанного, породистого мексиканского молодого человека по имени Маноло, и теперь мои племянники будут иметь мексикано-латышско-еврейский окрас, родственников в курортной жемчужине Юкатана Мериде и в совершенстве владеть испанским.

Такого развития событий папа, конечно, не мог предвидеть, когда отправлял белокурую и юную Диану в Америку ко мне, уехавшему за год до этого. Он собирался приехать сюда летом или осенью 93-го. Собирался работать на любой работе, помогать мне делать газету и нам – с внуком. Вызов должен был привезти я в январе. Я и привез. Только вот он не смог им воспользоваться. В субботу вечером он шел на последнее перед моим приездом ночное дежурство в свою больницу и недалеко от входа в нее на него напали восемь отморозков, ударили по голове, ограбили, раздели и вырвали изо рта золотые коронки. Я узнал об этом спустя десять часов, когда мой отец уже лежал в отделении реанимации 1-й Рижской городской больницы с разрушенным от зверского удара стволом головного мозга. До этого он, истекая кровью, пять часов лежал у входа в больницу, пока на него не наткнулся наряд милиции.

– Безнадега, – сказал мне друг отца, профессор Осокин, которого я помнил с детства.

– Я вылетаю, удержите его! – попросил я.

Его удержали, но спасти не могли. За несколько дней, предшествовавших похоронам, я узнал от остальных его друзей о своем отце больше, чем за всю предыдущую жизнь. О том, как он стремился сохранить свою первую семью из-за меня и на что шел во имя этого, как переживал из-за того, что наши отношения не складывались впоследствии, причем брал вину на себя, хотя по-настоящему-то виноват я, вернее, мой в то время юношеский максимализм и клиническое упрямство. Как гордился моими журналистскими успехами и ранним карьерным расцветом, красавицей-невесткой, крепышом-внуком, как плакал, когда узнал, что я уезжаю.

На вокзале, стоя у вагона поезда Рига – Москва, он обнял меня и все-таки не выдержал:

– Ну все, сынок! – сказал он. – Счастливого пути! Прости меня за все.

– Что ты, папа? – искренне удивился я. – За что?

– За все, – сказал он. – Ты поймешь. Еще рано.

– Мы обязательно увидимся, слышишь? – сказал я.

Он покачал головой и сказал то, чего ему не следовало говорить, и то, к чему мне следовало бы прислушаться:

– Не увидимся! Я чувствую, что не увидимся.

Я не прислушался. Я тогда думал, что это он – от слабости. Я тогда еще не знал, что он – сильный.

– Марк Этман, – сказал я, – мы увидимся. Я обещаю.

Недавно я пересматривал кассету с записью отъезда из Риги. Теперь, просматривая эту ленту, я ищу в толпе только одно лицо – лицо моего отца. Чтобы попросить прощения за мои на него обиды.

Мы оба оказались правы. Мы увиделись, как я и обещал, но он меня не видел, как и предполагал. Глубочайшая кома. И полная безнадега, как сказал доктор Осокин.

К сожалению, мой отец смог увидеть только одного своего внука – моего старшего сына, который сам недавно подарил внука мне. Его тоже зовут Марком.

Марк Этман... Праправнук очень хорошего еврейского артиста. Правнук отличного врача и хорошего человека, который всю жизнь пытался делать добро из зла, потому что ему больше было не из чего его делать. Я надеюсь, что у Марка Этмана 2006 года выпуска будет другой материал для работы...

ЛЕТО ШЕСТОЙ СКАМЕЙКИ

...Ливень перестал хлестать так внезапно, словно кто-то наверху вспомнил, что оставил воду включенной, и, хлопнув себя по лбу, торопливо закрутил кран. Невесть откуда взявшийся ветер в мгновение ока разогнал тучи, серые и пустые, как откачанные цистерны. Они обиженно поплыли за море. В Швецию.

Когда мальчик был маленький, папа однажды взял его порыбачить в залив. Еще там был какой-то дядька в грязном свитере с дырками и с красным обветренным лицом. Потом оказалось, что в лодке главный – он, но сначала мальчику казалось, что главный – папа. Папа и дядька сели на весла и стали грести, и папа говорил в такт гребкам: «Хоп, хоп, хоп...» Но потом они, наверное, устали, забросили в воду крючки с наживкой, и лодка стала медленно дрейфовать по течению. К леске дядька привязал осоку: трава развевалась по ветру, как маленькие зеленые паруса. Как только рыба клюнет, осока перестанет развеваться и пригнется к воде, и они это заметят. Мальчик попросил, чтобы они отошли подальше от берега, но дядька с обветренным лицом засмеялся и сказал:

– В Швецию хочешь? В Швецию нельзя!

– Папа, а где Швеция? – спросил мальчик.

– Там! – папа махнул рукой в сторону горизонта.

Мальчик посмотрел в указанном направлении. Никакой Швеции не было. Там, где она должна была быть, светло-голубое небо темнело и почти сливалось с водой.

– Я не вижу! – сказал мальчик.

Дядька снова рассмеялся. А папа сказал:

– Она там. Я потом покажу тебе на карте. А сейчас давай ловить рыбу. Мы поймаем камбалу и отнесем ее маме.

И мальчик представил, как он отдает маме большую шикарную камбалу, которая приплыла в их залив из самой Швеции, и мама всплеснет руками и позовет из кухни тетю Люсю: «Люсь! Ты когда-нибудь видела такую огромную рыбину?» – «Ой, мамочки! – закричит тетя Люся. – Где же Глеб, черт бы побрал этого алкаша!»

Ее муж работает фотографом в газете, и каждый раз, когда тетя Люся хочет что-нибудь сфотографировать, дядя Глеб загадочным образом исчезает. Потом он приходит и долго сидит за кухонным столом, теребя клеенчатую скатерть, и тетя Люся ругает его всякими жуткими словами, а дядя Глеб смотрит на скатерть и улыбается. Мальчику жалко его. Он даже как-то подумал о том, что, может, тетя Люся специально хочет что-нибудь сфотографировать как раз в тот момент, когда дядя Глеб исчезает.

«Как же тебе, малыш, удалось ее вытянуть?» – спросит мама. – «Папа помог», – скажет он. И будет изображать полнейшее равнодушие – подумаешь, камбала! Большое дело...

И мама посмотрит на папу не так, как обычно, а так, как она обычно смотрит на мальчика. А может, сказать, что камбалу поймал папа? Да, пожалуй, так будет еще лучше...

Но рыба не ловилась. Никакая. Было очень жарко, и вода была довольно теплая. Похоже, рыба уплыла в Швецию, где вода холоднее. Людям в Швецию почему-то нельзя, а рыбам, наверное, можно. Мальчик спросил об этом у папы. Придурковатого дядьку снова охватил приступ смеха. А папа сказал:

– Рыбам можно все!

И они с дядькой снова заговорили о футболе. Вернее, говорил только папа, а дядька его внимательно слушал и кивал. Вдруг мальчик заметил, как осока сникла и легла на воду.

– Рыба! – закричал он. – Камбала!

Дядька проворно метнулся к корме. Он подсек рыбу, накрутил леску на правую руку и сказал:

– Это не камбала, но довольно большая рыба. Сейчас – тихо!

Но в это время пригнулась осока на другой леске...

Дальше мальчик не любил вспоминать.

Дядька закричал:

– Эдик, помоги, едри твою коцинь!

Папа подошел к корме, дядька осторожно освободил первую леску и намотал ее на папину руку, а сам побежал ко второй леске. Но папа так хотел вытянуть рыбу, что неосторожно дернул леску и порвал ее, а дядькина рыба, пока он отвлекся, соскочила со своего крючка.

Дядька ругался матом. Папа говорил: «Леску нужно было взять нормальную!» А дядька ругался...

И рыбалка кончилась, потому что они сильно поссорились. А потом они пошли на базар. Папа сказал:

– Сейчас мы купим свежую рыбу!

– Зачем? – не понял мальчик.

– Мы отдадим ее маме и скажем, что поймали. Только ты не проболтайся по рыбалку, хорошо?

– Зачем? – повторил мальчик. – Зачем обманывать? Вон Ростик с дядей Гошей в прошлую субботу ходили на рыбалку и тоже ничего не поймали. Тетя Валя даже не расстроилась.

– То тетя Валя. А мама расстроится. Рыбак, если он пошел на рыбалку, должен вернуться с рыбой, – сказал папа. – Иначе он не рыбак.

– Ты не рыбак, – сказал мальчик. – Ты врач. А я – мальчик.

– Ну ладно. Мне просто будет приятно вернуться к маме с рыбой. Она сидит и ждет, когда мы вернемся с уловом. Правда, она ждет нас к вечеру, а сейчас – день. И потом, мы ведь почти поймали ту рыбу...

– Почти – не считается, – сказал мальчик. А потом папа купил сразу шесть живых карпов. Хотя карпы в море не водятся. Но папа этого, наверное, не знал. И мальчик тоже не знал.

А мамы дома не было. И они налили воду в жестяную ванну, в которой мальчика купали по понедельникам, средам и пятницам, и выпустили туда карпов.

Мама пришла поздно вечером. Папа уже спал, а мальчик – нет.

– Ну, как рыбалка? – прошептала она, целуя его в щеку.

Мальчик вскочил с раскладушки и повел маму на веранду, где карпы плескались в жестяной ванне.

– Вот, – выдохнул он.

Мама посмотрела на карпов. Потом на мальчика. Потом в том направлении, где спал папа. И сказала:

– Ничтожество!

* * *

Мальчик проснулся рано, часов в шесть. Он лежал и слушал, как ссорились лето с осенью. Шумели сосны, капли дождя барабанили по жестяной ванне, в которой его когда-то купали по понедельникам, средам и пятницам. Когда был папа, он мыл ванну и заносил ее на веранду. А сейчас она валяется во дворе, в нее падают шишки и хвойные иголки, а моет ее только дождь.

Он слышал, как мама собиралась на работу. Он точно знал, что и в какой последовательности она делает, ему даже не нужно было открывать глаза. Вот сейчас она красит губы, через мгновение – щелкнет клипсами, потом – отвинтит крышку от флакона с духами и через секунду запахнет сиренью и временем, когда все было чудесно и безмятежно, когда все были живы и здоровы и ходили вместе за грибами. И захочется плакать, потому что яснее ясного – этого больше не будет никогда.

А сейчас мама оторвет полоску от вчерашней газеты и напишет записку. Когда мальчик встанет, он прочитает: «Дорогие мои мальчики! На завтрак творожок со сметаной! Опаздываю на электричку. Буду поздно. Целую, М.»

Мальчик знал, что мама уже два месяца ездит на работу не на электричке. В 6.50 за ней заезжает толстый дядька на серой «Волге», и он же поздно вечером привозит ее домой, когда мальчик делает вид, что спит. Сначала он просто не понимал, почему мама говорит и пишет неправду, а потом обиделся. Не из-за самой неправды, а по двум казавшимся ему серьезными причинам: во-первых, мальчик не понимал, как можно так быстро заменить папу на какого-то толстого дядьку, а во-вторых, мамина неправда была какой-то неинтересной, неприятной, легкоразоблачимой – дядька тормозил прямо у калитки, открывал маме дверцу, шумно захлопывал, и машина уносилась, оставляя глубокие следы на сырой глине.

Мальчик наблюдал за ними не раз, и мама, наверное, догадывалась об этом, но никогда ничего не спрашивала и продолжала писать неправду на газетных обрывках. Получалось, что ей все равно, и от этого неправда становилась еще обиднее.

Вот и сегодня дядька затормозил резко, словно хотел продемонстрировать маме, какие замечательные тормоза у его «Волги», и мама побежала восхищаться этими тормозами, и сейчас они поедут по широкому шоссе, и он будет раздувать ноздри, единолично вдыхая мамину сирень.

Мальчик поднялся и вышел на кухню. На столе, как всегда текстом вниз, лежала мамина записка. Он не стал читать, пододвинул стул к шкафу и влез на него. Достать фанерный чемодан все равно не удалось. То ли мальчик был маленький, то ли шкаф слишком высокий, но было понятно: даже если на этот стул поставить другой, то чемодан все равно останется недостижимым.

Вдруг открылась дверь и вошла мама. Она совсем не удивилась тому, что только что безмятежно спавший мальчик в 6.50 утра стоит на стуле и сказала:

– Привет!

И мальчик сказал:

– Привет!

– Я вспомнила, что у нас нет воды. У дедушки болит спина, а мой мальчик еще маленький. Пойду накачаю большое ведро.

У них было два ведра: эмалированное и пластмассовое. В них помещалось совершенно одинаковое количество воды. Мальчик проверял. Но эмалированное ведро звалось большим, а пластмассовое – маленьким.

– Я не маленький! – сказал мальчик. – И ты опоздаешь на электричку...

– Я уже опоздала, – сказала мама. Она вздохнула, взяла ведро и вышла.

Мальчик слез со стула и тоже вышел во двор. Он прошел мимо разросшихся смородиновых кустов к колонке, где мама качала воду, и украдкой посмотрел на калитку. «Волги» не было.

– Ты совсем опоздаешь, – сказал он. – Я докачаю.

– А отнесешь? – усомнилась мама.

– Мама, я давно приношу по пять ведер в день. И хожу в кино один. И приношу дедушке минеральную воду «Джермук». И готовлю ему ужин.

– Ты сам включаешь газ?

– И потом всегда выключаю.

Мама перестала качать воду. Она посмотрела на мальчика как-то странно, словно пыталась вспомнить человека, с которым не виделась очень давно.

– Да, я вижу, что ты уже не маленький. Прости меня, пожалуйста, за это.

Мама обняла мальчика. Мальчик обнял маму. Странно, как быстро разрушаются невидимые стены. И те, на которых все держится, и те, которые разделяют.

Они вместе принесли ведро на кухню.

– Проводить тебя на станцию? – спросил мальчик.

– Дождь... Ты промокнешь...

– Я возьму зонт.

– Зонт возьму я. И буду держать его над моим любимым маленьким большим человеком. Потому что если наоборот, то промокну я. А если вечером снова будет дождь, то ты меня встретишь. Моя электричка приходит в 20.12.

– Разве ты сегодня... – мальчик осекся.

– Да, я постараюсь вырваться пораньше.

Мальчик надел резиновые сапоги, взял маму под руку, и они пошли через заплаканный дождем сосновый лес. По дороге на станцию у тропинки было десять скамеек. Шестая скамейка – их с дедушкой. Дедушка был больной. Когда-то в юности он работал на мыловаренном заводе и как-то в потемках наступил в бассейн с раскаленным мылом. С тех пор и хромал. А потом у него развился радикулит и целая куча других болезней. Раньше, когда была жива бабушка, он никогда не жаловался. А теперь сник и расклеился. Он проходит с мальчиком первые пять скамеек, потому что шестая скамейка – та, на которой они всегда сидели с бабушкой. Конечно, им бы сейчас сесть на первую, ну в крайнем случае, вторую скамейку, но дедушка, опираясь на палку, упрямо идет к шестой и потом курит и плачет, сидя на ней. Зато рядом с шестой скамейкой есть муравейник, и, пока дедушка курит, плачет и читает газету, мальчик смотрит, как беспорядочно, натыкаясь друг на друга, снуют муравьи, без конца улучшая свою крепость. Много живых существ, объединенных единым домом, единой целью. И живущих, наверное, дружно.

Однажды к муравейнику подошли трое местных пацанов. В руках у одного из них был спичечный коробок. Пацаны посмотрели на читающего газету дедушку, а на мальчика даже внимания не обратили. Потом тот, что держал спичечный коробок, поджег его и бросил в муравейник. Мальчик закричал, схватил дедушкину палку и рванулся к муравейнику. Пацаны отбежали, а мальчик так ударил несколько раз палкой по дереву, что палка сломалась. Они издали кричали какие-то обидные, несущественные гадости, а мальчик выгреб горящий коробок из муравейника и с ужасом убедился, какой страшный урон понесли муравьи в результате этой внезапно разорвавшейся бомбы.

«Ну почему, зачем они решили построить себе дом прямо у тропинки?» – думал он по пути домой, стараясь попасть в ногу с дедушкой, чтобы ему было удобно опираться на мальчика. «И как вообще у них это бывает? По идее, самый главный муравей должен долго ходить по лесу, пока он не найдет укромное местечко. Значит, – думал мальчик, – у этого племени муравьев очень глупый вождь. А сами они приказов не обсуждают и делают, что велят».

Совсем как еще недавно делал мальчик. Пока не понял, что большие и маленькие вожди – ну, например, родители, – очень часто сами не знают, как жить.

А наутро в муравейнике все уже было хорошо. Муравьи страшно суетились и снова натыкались друг на друга. Жертвы террористического акта были забыты в одночасье. Наверное, так приказал самый главный муравей.

Даже сегодня, под дождем, муравейник жил своей жизнью. Быть может, и не такой кипучей, как обычно, но все-таки жил.

– Они работают без выходных и в любую погоду, – сказал мальчик.

Мама не ответила. Наверное, думал мальчик, она размышляла о том, как удивительно быстро превратился ее маленький мальчик в большого. Так быстро, что она и не заметила. Он сам включает и выключает газ, готовит дедушке ужин и приносит ему его любимую минеральную воду «Джермук». А скоро 1 сентября, и ему идти во второй класс, и еще нужно купить школьную форму и новый ранец, потому что дедушкин друг дядя Маркус прожег старый папиросой. И наверное, она думает, что в ближайшую субботу нужно пойти на школьный базар и купить все, что необходимо. Конечно, маме сейчас нелегко: все плохое свалилось на нее одновременно. Нельзя на нее обижаться, а надо помочь. Как помочь маме, мальчик точно не знал, но знал, что поможет. Что мама может на него рассчитывать. Главное, чтобы они чаще виделись и чтобы она перестала писать неправду на газетных обрывках. А с папой нужно поговорить. Он мужчина, поймет обязательно...

Они поднялись на последний перед станцией пригорок, и мама вдруг горько усмехнулась.

– Что, мы опоздали и на следующую электричку?

– Ты меня любишь? – вдруг спросила мама.

– Люблю, – сказал мальчик то, что думал.

– И я тебя люблю очень-очень! Беги домой, не то еще простудишься. Я постою под козырьком, и поезд подойдет через пять минут. Спасибо, что проводил.

– Значит, в 20.12.

– В 20.12. Встречай меня здесь, у шестой скамейки, хорошо?

Мальчик повернулся и пошел домой. У шестой скамейки он повернулся, чтобы помахать маме рукой до того, как она скроется под станционным козырьком. Но мамы уже не было видно. Наверное, она побежала, чтобы дождь не успел испортить прическу. Он встряхнул зонт и в этот момент сквозь нестройные ряды молодых сосен увидел мельк нувшую между ними серую «Волгу».

Окаменевший от обиды и, как ему казалось тогда, жуткого предательства, мальчик стоял у шестой скамейки. Его волосы намокли и налипли на лоб, и по лицу торопливо бежали капли соленого дождя.

Потом он подхватил с земли валявшийся сук и зашагал обратно. Подойдя к муравейнику, он вонзил сук прямо в верхушку пирамиды и иступленно ворочал им до тех пор, пока не выбился из сил.

НА СЕДЬМОЙ ДЕНЬ

Луч пыльного квартирного солнца ударил по глазам. Значит, уже час дня. Или, в крайнем случае, пять минут второго. Именно в это время январское светило находит пробоину в жалюзи окна их спальни, выходящей на безлюдную улицу Ли.

Надо бы передвинуть кровать, подумал он. Скажем, к стенке, где сейчас стол. Стол уйдет туда, где стоит телевизор. А телевизор сюда, где кровать. Получится не очень красиво, зато будет удобно. Еве бы это не понравилось. Она бы сказала: «Некрасивое не может быть удобным». И оставила бы все как есть. Она любила и берегла постоянство. Во всем. В том числе и в обстановке. Ей казалось, что если начать хоть что-то менять, то все нарушится, расклеится и рассыпется, и потом уже будет не собрать. Поэтому, когда Ленька пришел к ним и заявил, что собрался уезжать, он был уверен, что Ева категорически воспротивится. Но она на удивление быстро согласилась. Только сказала:

– Мы с папой поедем с вами. Вам нужна будет помощь...

А потом они собирали контейнер для отправки в Америку. И Ева хотела запихнуть в этот контейнер абсолютно все: от чугунной сковородки, на которой жарила еще ее бабушка, до Корнея Чуковского, потрепанного и замасленного, которого еще Леньке читали, когда он был маленьким.

А он не спорил, просто незаметно вытаскивал из контейнера эти глупости, казавшиеся ему просто лишним весом. Потом, года через полтора, когда контейнер какими-то неисповедимыми путями наконец добрался до них, Ева долго рылась в старых вещах, вздыхала, перелистывая страницы старых альбомов, несколько раз даже всхлипывала, а ночью сказала ему:

– Они украли сковородку, мамино янтарное ожерелье, твой походный топорик, Ленькины рисунки и Чуковского. Не понимаю, зачем им понадобились детские рисунки и Чуковский?

...Позвонил Ленька. Сказал: «Привет!», спросил: «Какие планы?» Он ответил: «Выхожу на работу в три. Надо работать». Ленька сказал: «Может, не надо?» А он сказал: «До свидания». И повесил трубку.

Сегодня – ровно неделя, как умерла Ева. И пять дней, как ее похоронили. И четыре дня, как он понял, что остался один. Совершенно. Вот уже девяносто шесть часов он ходит, ест и спит с этим ощущением. Ощущением одиночества. Не почти, а по-настоящему физическим. Оно липкое, противное и властное. Противостоять ему сложно. Но нужно. Потому что ему еще только шестьдесят три. Как сказала вчера Рина, Ленькина жена. «Вам только шестьдесят три», – сказала она, вытирая посуду. Что, интересно, она имела в виду? Что умирать рано? Или что еще и жениться впору? Наверное, и то и другое.

Рина красивая и очень соблазнительная. В ее поведении и облике есть что-то, что притягивает к ней восторженные, томительные и просто плотские взгляды всех существ мужского пола – от стеснительных и прыщавых юнцов до стариков. Ленька ее ревнует, как любит. А любит безумно. Зря он на ней женился. Чтобы жить с такой, таким и быть нужно. Как, например, он. У него бы с Риной получилось. А Ленька другой. Поэтому – зря.

Он сварил и поел овсянку (Ева бы одобрила), запил молоком прямо из горлышка (Ева бы сделала замечание), оделся и вышел на улицу. До кладбища добрался за пятнадцать минут, подъехал к могиле. В Америке к могиле можно подъехать, кладбища расчерчены асфальтированными дорожками. Так, несомненно, удобнее и экономичнее в смысле времени. В Риге они с Евой тратили полдня на кладбищенский визит. Сначала ехали трамваем на базар, покупали цветы, потом троллейбусом до Института физкультуры, затем еще километр пешком и потом еще кружили по кладбищу – у Евы было много родственников, их могилы были почему-то разбросаны по территории, а посещали они непременно всех.

– Они и при жизни не очень ладили между собой, – сказала как-то Ева, имея в виду свою семью. – И жили не кучно, а в разных местах: кто в Задвинье, кто в центре, кто в Межапарке, кто вообще в Юрмале. Во второй половине девятнадцатого века евреям в Латвии разрешили владеть недвижимостью и, по-моему, тогда четыре брата Аптера, один из которых был моим прадедушкой, и поссорились. Они что-то не поделили. Что конкретно, никто уже не знает. Но с тех пор вражда стала главной традицией нашей семьи. Многочисленные двоюродные и троюродные братья и сестры воспитывались на живописных преданиях о коварном дяде Зяме или алчном дяде Марке и привыкали плохо относиться не только к пращурам, но и ко всем последующим поколениям коварных и алчных.

Ева стала, кажется, первой за чуть ли не сотню лет, кто стал объединять семью. Она устраивала семейные обеды и дни рождения. Поскольку и его, и Евин, и Ленькин дни рождения приходились на июль и август, то гостей приглашали на дачу. Это были мрачные и очень фальшивые торжества. Ленька называл их «пирами во время чумы». За столом собирались в принципе чужие люди, которые если и не ненавидели, то уж во всяком случае, недолюбливали, зачастуя даже толком не зная друг друга.

Иногда в семью – в качестве чьих-то мужей или жен – попадали веселые и интересные люди, но вскоре их просвещали в семейных кулуарах, и они становились такими же мрачными и фальшивыми, как все остальные. Была, правда, Эллочка, солистка филармонии, меццо-сопрано, с несползающим с лица выражением бесконечного восхищения происходящим, бархатной кожей и красивыми ногами. Она не стала ни мрачной, ни фальшивой, но в семье долго не задержалась, и история, связанная с ней и длившаяся, быть может, всего месяца четыре, оказалась единственным чрезвычайным происшествием в их с Евой семейной жизни.

Узнав и убедившись, Ева не стала закатывать ему никаких скандалов. Она позвонила своему двоюродному брату и сказала:

– Твоя певичка залезла в постель к моему мужу. Гони ее к черту. По моим данным, она спит также с концертмейстером.

Через час двоюродный брат позвонил Еве. Его интересовало, что Ева собирается делать со своим собственным мужем.

– Ничего, – сказала Ева.

– Почему тогда я должен разводиться? Какая разница? – спросил он.

– Разница состоит в том, – ответила Ева, – что он мой муж и отец Лени, а она – просто блядь. Ты понял разницу?

Больше он никогда не видел ни Эллу, ни двоюродного брата, но знал, что они развелись. Ева не разговаривала с ним сорок пять дней, потом неожиданно простила. Спустя много лет они сидели в шезлонгах на палубе круизного лайнера, и он спросил ее:

– Она правда спала с концертмейстером?

Ева закрыла глаза, потянулась и ответила с улыбкой:

– Откуда я знаю...

Сейчас он стоял один на колючем ветру и смотрел на Евину могилу. Он здесь, а она там – в мерзлой земле. Рядом, а далеко. И так уже будет до самой его смерти. И скорее всего, даже после. Это очень плохо. Без Евы плохо. Неинтересно. Незачем. Страшно. Страх пришел недавно. На День благодарения он приготовил индюшку. Она попробовала, сказала:

– Теперь я могу тебя оставить со спокойной душой – готовить ты наконец научился. И обещай мне, что ты будешь продолжать работать. Не сиди дома. Общайся с людьми...

И тогда ему стало по-настоящему страшно. Он и до этого понимал, что скоро придет день, когда она оставит его, но понимать – это одно, а тут Ева сама как бы включила счетчик. Значит, чувствует: она на финишной прямой. И скоро дорога кончится. А он останется на этой дороге. Однажды он проснется утром и не увидит, как она лежит рядом.

Так и получилось. Она ушла, а он остался... Надо работать. Наверное, она что-то знала. Ева плохого не посоветует...

Он сел в машину и связался с диспетчером. Потом позвонил хозяину, сказал:

– Дима, я вышел на работу.

– Как дела?

– Хорошо, – ответил он.

– Тормозные колодки не пора менять? – спросил Дима.

– Рано.

– Не забудь, ты всегда ездишь до последнего...

– Ладно...

У большого торгового центра в машину села молодая женщина с покупками из шести, наверное, разных магазинов. Ехали молча. Вернее, молчал он, а женщина разговаривала по телефону. Она рассказывала подруге о своих приобретениях. Потом она выключила телефон, усмехнулась.

– Что? – спросил он.

– В каком смысле?

– Почему вы усмехнулись? Если не секрет?

Женщина подумала и спросила:

– У вас курить можно?

– Курите.

Она курила и молчала. А он сказал:

– Не хотите – не рассказывайте. Я понимаю: иногда бывает так, что не хочется разговаривать.

– Да там рассказывать нечего, – сказала женщина. – А вы откуда?

– Из России.

– Дедушка и бабушка моего мужа приехали, кажется, из Белоруссии.

– Здесь многие с родословной из тех мест.

– А вы давно приехали?

– Десять лет назад.

– У вас отличный английский.

– Спасибо.

– Большая семья?

– Была семья.

– Что случилось?

– Неделю назад умерла моя жена, – сказал он.

– Простите, – сказала она.

– Ничего. Ей было только пятьдесят девять. Рак...

Женщина молчала, вроде слушала. Он сказал:

– Мы прожили тридцать восемь лет. Сюда приехали, чтобы сыну помочь. А вот как получилось...

– Перестаньте, – вдруг сказала она.

– Что?

– Перестаньте. Не надо вышибать из меня слезу. Ваши чаевые вы заработали еще там, у торгового центра, когда помогли мне уложить покупки и раскрыли дверь. И мне не нужны ваши проблемы. У меня своих полно...

Она дала на чай десять долларов. Он поблагодарил и на всякий случай сказал:

– Я не пытался вас разжалобить. Дело не в чаевых. Извините.

Она ушла, не ответив. Он снова связался с диспетчером.

– Есть вызов в Хайланд Парк. Русские. Едут в аэропорт. Дима сказал, дать тебе, если свободен.

– Свободен.

У большого, судя по всему недавно построенного дома стояли пассажиры – редактор местного радио, его жена и мальчик лет двенадцати. Редактор общался с Ленькой, и несколько раз он видел эту пару на днях рождения Лени и Рины.

– О, кого мы видим? – закричал редактор. – Хорошо, что это вы. Жутко опаздываем. Самолет через полтора часа, а с этими секьюрити сейчас...

– Не опоздаем, – сказал он, загружая чемоданы в багажник. – Куда едем?

– В аэропорт, – сказал редактор.

– Я понимаю, а потом?

– А потом на Арубу.

Жена редактора села на переднее сидение. Редакторский сынок слушал музыку через наушники и дергался в такт чему-то пульсирующему.

– Скорее, – попросил редактор.

– Не волнуйся, Жора. Успеем, сейчас нет пробок.

– Спасибо.

– Как Ленька?

– Ну как? Пока нам всем тяжело...

Редактор почесал затылок и сказал:

– Ой, совсем забыл... Мои соболезнования... Я извиняюсь, что не присутствовал на похоронах. Командировка... Но мы, кажется, выпустили в эфир что-то вроде некролога.

– Ты не забыл документы? – певуче спросила редакторская жена. – А то будет как в прошлый раз.

– В прошлый раз я дал тебе конверт с документами в руки, и ты, именно ты незамедлительно положила его в мусорник.

– Документы и деньги должен контролировать мужчина, – отозвалась она. – Если он, конечно, мужчина.

– За некролог спасибо, – сказал он.

– Any time, – по-английски отреагировал редактор.

– Идиот, – сказала его жена.

Все замолчали. Внезапно голос подал сын редактора. Причем довольно громко:

– Ни хуя себе! – сказал он огорченно.

Редактор и его жена ошарашенно посмотрели на сына. Редактор сказал:

– Сема, ты почему ругаешься? Тебе кто-нибудь разрешил?

Сема перешел на английский:

– Батарейки кончились.

– Надо было подумать заранее, – сказал редактор. – И купить...

– О таких вещах должен думать мужчина, глава семьи, – сказала жена редактора. – Если он, конечно, мужчина.

Очевидно, ее одолевали какие-то сомнения на этот счет.

Редактор снова почесал затылок:

– Знаешь дорогая, если тебя что-то не устраивает, ты можешь вернуться на этом же такси домой.

– Остановите машину, – помедлив, сказала жена редактора.

– Мы на хайвее, – сказал он.

– Остановите! – потребовала она.

– Что будем делать? – спросил он редактора.

– Останови машину, ты, старый козел! – закричала она.

Он перестроился, остановился на обочине, включил мигающие габаритные огни. Редакторская жена вышла и решительно направилась в обратном направлении.

– Что делает мама? – спросил мальчик. – Она что, ебнулась? Мы опоздаем на самолет.

Редактор выскочил из машины побежал догонять жену. Они разговаривали, а мимо с шумом неслись автомобили, и им приходилось кричать друг на друга. Он смотрел на них в зеркало заднего вида. Редактор показывал на часы. Жена показывала ему средний палец. Беседа кончилась неожиданно: редакторша смачно плюнула супругу в лицо и повернула к машине. Он вытерся рукавом и побежал вслед за ней.

– Успеем? – спросил редактор.

– Нет, – сказал он.

– Почему? У нас час с лишним в запасе.

– Выходите, – спокойно сказал он.

– Не понял, – сказал редактор.

– Забирайте свои вещи и проваливайте к чертовой матери вместе с вашей хамской женой и дебильным сыном! Я вас не повезу.

– Ты видишь, Люся, сука, что ты наделала! – заорал редактор.

– Послушай, урод! – сказала Люся. – Или ты сейчас же трогаешься с места и через пятнадцать минут привозишь нас в аэропорт, или тебе в этом городе не жить. Я тебя уничтожу! Это я тебе говорю, Люся Милевская.

– Пошла вон, Люся Милевская, – сказал он. – Это тебе говорю я, Лазарь Самойлович Михельсон, бывший профессор филологического факультета Латвийского государственного университета, а ныне таксист компании «Намбер уан».

– Бывший таксист, – сказала Люся. – Бывший профессор и уже бывший таксист. И восьмую программу потеряешь, ишак.

– Я не на программе, – сказал он. – Убирайтесь.

– Я никуда не пойду, – сказала она.

– Я вызову полицию, – сказал он.

– Так, выходим, – заявил редактор. – Поймаем такси, их тут полно. Успеем...

Он позвонил сыну. Ленька вяло сказал:

– Как дела?

– Я поеду домой, Леня.

– И правильно, не надо работать пока...

– Ты не понял, точнее, это я неконкретно высказался. Я поеду в Ригу. Жить. Или умирать.

– Зачем?

– Мы прожили там с мамой долгую жизнь. Там наш дом. Мама хотела бы туда вернуться.

– Ты где? – спросил Леня.

– На хайвее.

– На каком? Хотя неважно... Давай встретимся попозже в каком-нибудь баре и все обсудим? Ко мне через пять минут приходит клиент.

– Ленечка, тут нечего обсуждать. Я решил.

Леня помолчал.

– А как же я? – спросил он наконец.

– Тебе тридцать пять, ты взрослый человек, у тебя семья. Мы будем видеться.

– Я не взрослый, – сказал сын. – Я просто вырос. И ты мне нужен.

– Нет, я тебе не нужен. Тебе нужен характер. А характер нужно воспитать. Его не дарят и не передают по наследству. Почему у тебя нет детей, а у меня внуков?

– Рина не хочет.

– А ты?

– Мне все равно.

Он замолчал. Потом сказал:

– Просто я позвонил тебе, чтобы сказать о своем решении. Я буду приезжать сюда, ты будешь навещать нас с мамой.

– Мама умерла, – сказал Леня.

– Она поедет со мной. Я похороню ее на кладбище в Шмерли. Там она будет, по крайней мере, среди своих. Ты же знаешь, в этой семье искренние добрососедские отношения налаживаются посмертно.

...Через двадцать минут он остановился у русского магазина. Купил всякой всячины, правда, по чуть-чуть. Потом заехал за цветами, за Евиными любимыми белыми розами. Обрезал их, поставил в теплую воду, принес вазу в комнату. Прислонил к ней Евину фотографию. Сел, развернул покупки прямо на столе (Ева бы не одобрила), налил ей вина, себе водки (Ева бы промолчала), поднял рюмку, сказал:

– Дорогая, единственная и любимая моя жена! Я тут понял, что самое тяжелое – это слова, которые ты не успел сказать. Но я кое-что придумал. Я приглашаю тебя в путешествие. Не спрашивай меня, куда мы едем. Я не смогу тебе сказать, потому что это – сюрприз. Ничего не бойся, я буду рядом с тобой каждую минуту, каждое мгновение. Я почему-то уверен, что ты будешь довольна...

Он выпил. Посидел за столом, теребя скатерть. Потом торопливо собрался, сунул бутылку водки в карман. На улице шел снег. Перед тем как сесть в машину, он смахнул пушистые хлопья со стекла и зеркал. Потом поехал, бормоча что-то вроде: «Сейчас, сейчас... Конечно, не расслышала... Я сейчас к тебе приду и все скажу... А как же?.. Конечно, нельзя откладывать... Такое ведь дело...»

Кладбище было закрыто. Он чуть не заплакал от обиды. Снег и темень. И замок на воротах. Он увидел звонок и нажал кнопку. Через некоторое время появилась женщина в форменной куртке. Он сказал:

– Извините, мне срочно нужно подойти к могиле жены.

– Кладбище закрыто, – сказала она.

– Я понимаю, – кивнул он. – Но мне буквально на минуту, вы даже можете пойти вместе со мной.

– А что случилось? – спросила она.

– Я должен ей что-то сказать, – сказал он.

Она изумленно посмотрела на него:

– Извините, но кладбище закрыто. Уходите, иначе я буду вынуждена вызвать полицию.

* * *

Ровно через пятнадцать минут после описываемых событий сержант полиции Скоки Сидней Рамирес, проезжая мимо «Мемориал Парк Семетери», заметил мужчину, приблизительно шести футов росту, который перелезал через высокий кладбищенский забор. Согласно инструкции, сержант вызвал еще две патрульные машины, включил сигнализацию и подъехал к центральному входу на кладбище. Еще через десять минут злоумышленника удалось обнаружить по следам на свежем снегу. Он лежал со сломанной ногой между седьмой и восьмой аллеями, у захоронения № 7014. В правой руке мужчина держал бутылку водки «Грей гус». Сопротивления при аресте не оказал. Был оживлен, но вежлив. От услуг адвоката отказался. В связи с характером травмы был доставлен в госпиталь «Раш Норс Шор». Полицейский дежурил у входа в его палату всю ночь. Очевидно, полиция боялась, что мужчина со сломанной ногой сбежит. Но он не делал даже попыток к бегству. Он лежал на удобной кровати с подвешенной кверху ногой и пребывал в отличном настроении. Приехавшему утром сыну он сказал:

– Это была самая настоящая погоня, пусть и не долгая, но с собаками и прожекторами... Ты не представляешь, как она смеялась...

ГРАЖДАНСКИЙ ДОЛГ

Вот какую историю рассказал мне давеча один мой приятель из Сан-Диего. Пришла ему повестка. Мол, настало время исполнить свой гражданский долг. Иными словами, вы приглашаетесь в качестве потенциального присяжного такого-то числа в окружной суд. Просим не забыть взять с собой ланч и водительское удостоверение.

Ну, делать нечего. В назначенный день приятель берет бутерброды и едет по указанному в повестке адресу. Собралось в зале человек двести, не меньше. Вышел к ним дядя и говорит:

– Поздравляю вас, господа! Наконец-то вы сможете послужить стране. У нас тут скопилось восемь уголовных дел. Одни очень интересные, например, двойное убийство на почве расовой ненависти. Есть и попытка самосожжения, завершившаяся крупным пожаром. Другие дела не очень, конечно, захватывающие, но все они – важные, поскольку вам необходимо будет решить судьбу конкретных людей. Поэтому вы сейчас посмотрите фильм о том, как должны вести себя присяжные, а после этого мы вас пригласим в зал заседаний, где вам будут задавать вопросы представители обвинения, защиты и судья.

Кино было не то чтобы художественное, но интересное. Познавательное, скажем так. Про присяжных. Как они правосудие вершат. Не считаясь с собственным временем и деньгами. Потому как это и есть наипервейший долг каждого американца – посадить или оправдать ближнего своего. Там один парень так прямо и сказал: «Я, дескать, горжусь тем, что меня выбрали присяжным заседателем. У меня, между прочим, вчера ребенок родился, но только я его еще не видел и, пока слушания не кончатся, не увижу. Потому что, говорит, это мой наипервейший долг. А уж потом ребенок и всякие другие несерьезные вещи...»

Потом был перерыв. К моему приятелю подсел один и говорит:

– Ну, ты как отмазываться будешь?

А приятель мой, нужно сказать, прошел хорошую советскую школу. И он, конечно, первым делом думает так: это меня, думает, раскалывают федеральные агенты, подсадные утки, так сказать. Сейчас я тебе так все и расскажу, а ты меня после этого самого посадишь. И говорит:

– Я отмазываться, как вы выразились, не собираюсь. Потому что я уважаю мою страну и знаю, что быть присяжным – это и есть мой наипервейший долг. И если надо, буду им вечно.

– Понятно, – говорит этот подозрительный. – Извини.

Странно так посмотрел и отбежал. Ну а приятель съел свои бутерброды и стал ждать, когда его вызовут. А пока ждал, читал развешанные по стенкам изречения американских президентов о необходимости института присяжных как гарантии правосудия. Даже проникся. И тут его вызывают. А также еще человек так тридцать.

– Идите, – говорят, – в комнату номер пять. Там вас ждут с большим нетерпением.

Только присели, появляется судья. Шериф как гаркнет:

– Всем встать!

А судья говорит:

– Да ладно, сидите. Вы вот лучше послушайте меня как следует. Сейчас я вас по одному буду вызывать. Вот адвокаты, вот я, вот прокурор, а вот молодая особа, которую мы сегодня будем судить за то, что она склоняла к занятиям сексом совершенно незнакомых ей людей, причем делала это в стриптиз-клубе и с целью заработать. Все перечисленные, кроме этой особы, вправе задавать вам вопросы. Из вас тридцати мы должны выбрать двенадцать, и мы их выберем, уж будьте, пожалуйста, уверены.

Первым вызвали того самого, который к моему приятелю приставал. Судья говорит:

– Как вы относитесь к сексу?

Тот говорит:

– Очень положительно. Но считаю, что это очень деликатная тема. По моему убеждению, секс не касается никого, кроме тех троих, кто в нем участвует.

Судья говорит:

– Не понял...

– Ну как вам понятней объяснить, – говорит этот. – Я придерживаюсь определенной точки зрения в этом вопросе. Мы с женой любим новые ощущения.

– Понятно, – говорит прокурор. – А вы когда-нибудь приглашали третьего за деньги?

– Да что вы, – говорит, – исключительно по любви.

Судья говорит:

– Ну, я думаю, что вы нам не подходите. Мнение обвинения?

– Согласен с вами, господин судья, – говорит прокурор.

– Защита?

– Спорить не буду.

Вызвали следующего. А этот, когда уходил, приятелю так подмигнул: мол, желаю удачи.

Следующий оказался геем. Причем таким агрессивно настроенным. Он даже попенял судье за то, что фильм про ковбоев-геев проиграл в финале киношного чемпионата мира в минувшее воскресенье. Как будто судья был членом Киноакадемии. Смешно прямо... Когда его кандидатуру тоже отвергли, он сказал: «Да, я вижу в нашей стране лучше быть афроамериканцем, чем геем. Если ты родился афроамериканцем, тебе хотя бы не нужно думать о том, как сказать об этом маме и судье. Я хочу быть присяжным».

Но долго не ломался и быстро ушел. Потом отвергли еще троих, включая дамочку, сказавшую, что она и сама подумывала в свое время заняться проституцией, но вовремя выиграла в лотерею двести пятьдесят тысяч.

Потом судья озабоченно сказал:

– Так мы без присяжных останемся.

– Может, гея вернуть? – участливо спросил шериф.

И тут они вызвали моего приятеля.

«Ну, – думает, – вот оно, мое еврейское счастье. В такой ситуации они меня точно захомутают».

Выходит он, поднимает правильную руку и клянется, значит, говорить правду. Судья говорит:

– Ну, будем надеяться, хотя бы вы нам подойдете.

Приятель говорит:

– Я тоже надеюсь.

Судья говорит:

– Напоминаю вам, что справа от вас – представители обвинения, слева – адвокаты со своей подзащитной.

Приятель поздоровался с прокурорами, с защитой, бросил взгляд на подсудимую. Красивая девулька, лет так двадцати пяти. Ему даже показалось, что он ее где-то видел. Ну, точно видел... И тут он понимает, что девулька похожа на мексиканскую актрису Голливуда Сальму Хайек. Ну почти вылитая Сальма Хайек. Прямо залюбовался. И, нужно отметить, эта «Сальма» тоже на него смотрит с нескрываемым интересом.

Его спрашивают:

– В чем она обвиняется, вам понятно, так?

– Понятно, – говорит. – Торговала своим телом.

– Ну, это нам еще предстоит установить, – говорит судья. – Вы про презумпцию невиновности слышали?

– Слышал.

– Понимаете, что это означает?

– Понимаю, – говорит.

– Тогда пойдем дальше. Представители защиты, начинайте.

Адвокат говорит:

– Вы женаты?

– Нет, – отвечает. – Был.

– Развод был достигнут при обоюдном согласии сторон, или кто-то один настаивал?

– При обоюдном. Она меня из армии не дождалась.

– Вы на нее в большой обиде? – спрашивает.

– Да нет, – отвечает, – и было это лет двадцать семь назад.

– То есть к женщинам вы относитесь без предубеждения...

– Безо всякого...

Тут «Сальма Хайек» дергает своего адвоката за рукав и что-то ему шепчет. Адвокат недоверчиво смотрит на свою подзащитную и о чем-то ее спрашивает. «Сальма» утвердительно кивает. Тогда адвокат говорит:

– Спасибо, господин судья! Мы не возражаем против этой кандидатуры.

Тут встает прокурор и говорит:

– Скажите, – говорит, – вы часто ходите в стриптиз-клубы?

– Нет, – отвечает, – изредка.

– А в отпуск часто ездите?

– Ну, хотелось бы чаще.

– А когда и где вы были в отпуске в последний раз?

– В Мексику, – говорит, – ездил. В Канкун. В но ябре.

– Один или с подругой? Да впрочем, можете не отвечать. Вы лучше скажите, вы там вступали, скажем, в половой контакт?

Приятель прямо опешил.

– Я, – говорит, – конечно, очень извиняюсь, но это мое личное дело – вступал или не вступал.

Судья говорит:

– Отвечайте на вопрос.

– Хорошо, – говорит. – Только вы мне сначала скажите, мой ответ можно будет где-нибудь прочитать постороннему человеку?

– А почему вас это интересует? – спрашивает судья.

– А потому, что я хотя и не женат, но близкий человек у меня имеется, и я бы не хотел его, вернее, ее расстраивать.

Прокурор говорит:

– Не волнуйтесь, ваши ответы никому не станут известны. И я так понял, что на мой вопрос вы ответили утвердительно?

– Предположим, – говорит.

– Да или нет? – спрашивает судья.

– Ну да.

– Сколько раз? – это уже прокурор.

– Да что же это такое, господин судья? – разнервничавшись, говорит мой приятель. – У меня такое впечатление, что тут меня судят...

– А есть за что? – спрашивает судья. – Вы не волнуйтесь, если вы совершили преступление в Мексике, то вас нельзя судить по американским законам. Мне главное, чтобы в Америке вы были законопослушны.

– Знаете что, – говорит мой приятель, – если вам не нравится, что я в Мексике вступал в половой контакт, вы меня отпустите, пожалуйста.

Тут прокурор говорит:

– Мы бы хотели отвести кандидатуру этого человека. Судья прямо расстроился. Приятель стоит в замешательстве. Не знает, радоваться ему али печалиться.

Судья подумал и говорит:

– Подойдите, пожалуйста, ко мне – представители защиты и обвинения.

Ну, пошептались они. Потом посмеялись.

– Ладно, – говорит судья. – Вы свободны. Мы в ваших услугах не нуждаемся.

– Извините, – говорит мой приятель обиженным тоном, – но что все это значит? Может, мне кто-нибудь объяснит? И что означают эти смешки?

Судья говорит:

– В виде исключения вам это объяснит секретарь суда. Подождите его в коридоре, если хотите.

– Хорошо, я подожду, – говорит приятель. – И так день пропал. Ну, до свидания.

И вышел. А проходя мимо защиты с подзащитной, еще раз внимательно на нее посмотрел. И она ему улыбнулась и подмигнула.

«Красивая! – подумал он про себя. – Жаль, если засудят».

Сел он на лавочку и стал размышлять, причем только об одном: как это прокурор чудесным образом догадался о его слабой отпускной морали? Может, он этот – экстрасенс?

Но когда секретарь вышел, то объяснил. Оказалось, – ну нарочно не придумаешь, – что в тот вечер, когда приятель в Канкуне оторвался с компанией в ночное, помощник прокурора находился в том же самом клубе на мальчишнике у своего брата, который на следующий день женился. И он запомнил моего приятеля.

– Он сказал, вы там текилу пили из рюмок без помощи рук. И кричали, что русские лаймом не закусывают...

– Не помню, – сказал мой приятель.

– А еще он сказал, правда, без стопроцентной уверенности, что подсудимая сидела за вашим столом, гладила вас и обнимала. А потом вы с ней куда-то ушли.

– Ну, так я пойду? – прошептал приятель.

– Идите, – засмеялся секретарь. И добавил: – А все-таки, что ни говори, неисповедимы пути Господни...

– Вот так бывает, – вздохнул приятель, завершая свой рассказ. – И ты знаешь, приятно, что «Сальма» меня не забыла. Кажется – мелочь, а все-таки приятно...

БРЕЖНЕВСКИЙ ПРИЗЫВ

На первую половиу восьмидесятых в СССР пришелся период, метко названный кем-то «гонкой на лафетах». Лидеры умирали один за другим, и всех их везли на орудийных лафетах из Колонного зала Дома союзов на Красную площадь.

Когда по утрам вместо легкой музыки по радио звучали симфонии, люди знали – ушел из жизни еще один верный марксист-ленинец. Начало «гонкам» положил Брежнев. Когда он умер, запретили гульбу в ресторанах и повсюду вывесили флаги с черными лентами. Но мы, как обычно, пришли в театральное кафе «Аллегро», и Володя Костромин, председатель общественного совета, увел всех в подвал, где валялся театральный реквизит.

– Ребята, – шепотом сказал Володя, – есть возможность проскочить в партию. Давайте выступим инициаторами «брежневского призыва» в КПСС. Был же «ленинский призыв»! Этман опубликует наше воззвание в «Советской молодежи»...

Началось обсуждение. Все понимали, что вступление в партию практически гарантирует продвижение по службе и прочие блага. Первым слово взял Толик Гросман.

– Товагищи, – волнуясь, сказал он. – Я считаю, что Володя высказал замечательную идею – коллективного вступления в пагтию. Только я вынужден взять самоотвод: некотогые, возможно, не знают, что моя семья с семьдесят девятого в «отказе».

– Минус один, – констатировал Костромин.

Поднялся я:

– Я пока еще не в отказе, – сказал я. (Гросман мученически вздохнул и развел руками, показывая, как ужасно находиться в отказе.) – Давайте сначала закажем коньяк. Может быть, выпив, я пойму, почему я должен пробивать на страницы республиканского издания безум ное воззвание о «брежневском призыве», подписанное десятью евреями и смахивающим на цыгана Костроминым.

– Ответь прямо, ты хочешь в партию? – сурово спросил Володя.

– Нет, но чем смогу – помогу.

– Минус два!

– Мужики! – обратился к собравшимся поэт-юморист Юра Иванов. – Вот я по глупости вступил в партию, и теперь за каждую мелочь мне вкатывают по выговору. С «Альфы» уволили, на ВЭФ не берут, у вас, говорят, «строгач».

– Твой случай не типичен, – возразил Костромин. – Ты лентяй, белогвардеец, алкоголик и в партию попал случайно.

– Я не отрицаю, – согласился Юра. – Но тут собрались исключительно лентяи и алкоголики. Послушайте Этмана, и закажем коньяк – помянем бровастого.

Мы с Юрой ушли наверх за коньяком, а когда вернулись, то увидели такую картину: Костромин расхаживал по подвалу, как Ленин с картины «Ильич, диктующий “Декрет о земле”», а отказник Гросман сидел за столом и что-то писал.

– Я вижу, большевистские настроения взяли верх, пока мы затаривались, – сказал мне Юра. – Гросман, измени почерк. Или ты думаешь, что с партийностью тебя выпустят быстрее?

– ...болью отозвалась в сердце каждого советского человека, – диктовал Костромин. – Ушел из жизни выдающийся борец за коммунистические идеалы, за цветущий мир без войн, за безоблачное небо над человечеством...

– С похмелья он очень красноречив, – шепнул Юра. Мы чокнулись. – Почему ты не хочешь вступить в партию?

– Потому что в нашей редакции партийные собрания проходят по субботам, а я еврей. Извини.

– Ничего, я привык, – сказал Юра и налил по новой. Костромин продолжал:

– ...и в это тяжелое для страны время мы, представители творческой интеллигенции, чувствуем необходимость еще теснее сплотиться под сенью Коммунистической партии Советского Союза...

– «Под сенью» – это плохо, – сказал я. Сень может быть у дерева, и вас обвинят в сравнении КПСС с дубом.

– Спасибо, – холодно согласился Костромин. – Сделаем так: «под знаменами Коммунистической партии».

– Ты видел эти знамена? – разламывая конфету, спросил меня Юра.

– Нет, но они есть наверняка. Знамена есть у всех. Даже у нашей редакции есть свое знамя. В него недавно сморкался собкор «Литературки» по Латвии Жора Целмс.

– Я тоже знаю одного собкора, – оживился Юра. – Точнее, я видел его. Неделю назад мы столкнулись ночью на улице Дзирнаву – он тоже пришел за водкой к спекулянтам. А тут – менты! Он и говорит: «Как вы себя грубо ведете. Да вы знаете, кто я? Я – Игорь Андреевич Биждит, собственный корреспондент... А менты ему говорят: «Вот и хорошо, Игорь Андреевич, такие нам и нужны...» И запихнули в воронок. А я убежал.

– ...мы полны решимости включиться в эту борьбу активно и самоотверженно, делом доказать справедливость наших притязаний называться коммунистами, – закончил Костромин. – Подписи...

– Погоди! – встрял Юра. – Ты забыл продиктовать: «Заранее благодарны...»

– Заткнись! – свирепо гаркнул Костромин. – Подписи: Владимир Костромин, рабочий; Юлия Друкер, бухгалтер; Оксана Фараджева, балерина; Анатолий Гросман...

– Отказник, – заржали мы с Ивановым.

– ...художник; Семен Плоткин, музыкант, Рафаил Гавартин, филолог, Зиновий Рапопорт, дирижер...

– С такими фамилиями вас примут только в компартию Израиля, – резюмировал Юра. – Но не волнуйтесь, кретины, я всем вам дам рекомендации. Но моей вам мало. Нужно еще шесть-семь. Я умоляю, не переживайте: сейчас я приведу сюда знакомых барыг, они все сплошь коммуняки – и за сто граммов дешевенького молдавского дадут вам все что нужно. Они скажут: «Ой, мама, а нашего полку прибыло...» Сам я вступил в армии, после политинформации, с тяжелого похмелья, но мой долг – предостеречь вас от этого редкого по идиотизму шага. Все!

– За эту пламенную речь, коммунист Юра Иванов, вас могут...

– И нас могут, и вас смогут, и – скажу больше – будут! И в этом-то все и дело. Выпьем!

И мы выпили. И Костромин вскоре остыл. И обнимался со своим недавним идейным противником, который сказал, что завтра в «Аллегро» не придет.

– Совершенно исключено, – сказал Юра. – После работы – партийное собрание...

МАРШАЛ

Однажды Евгений Яковлевич Весник, замечательный актер Малого театра, поехал на «Красной Стреле» из Москвы в Ленинград на съемки. Он прибыл на вокзал минут за двадцать до отхода поезда, раскланялся с узнавшей его проводницей спального вагона и, заказав крепкий чай, стал устраиваться в купе. Весник не любил поезда, но еще больше он не любил самолеты: цыганка-дура как-то обмолвилась, что следует ему остерегаться хлябей небесных.

За несколько минут до отправления Евгений Яковлевич вышел в коридор. У окна стояли две молодые женщины. Они зашептались между собой, а потом одна спросила:

– Извините, это не вы в «Офицерах» роды принимали?

Весник заметил, что она беременна и тему поддержал:

– Я. Но советую дотерпеть до Ленинграда и отдать себя в руки профессионалов. Я же акушер-любитель...

– Я только на седьмом месяце, – сказала она.

– Тем более, – заметил Весник. – А если захотите поболтать, милости прошу ко мне в купе, я, по всей видимости, еду один. Поужинаем...

– Спасибо, – сказала беременная, поглядывая на явно стеснявшуюся подругу. – Мы с удовольствием.

Весник вернулся в купе, а поезд мягко тронулся с места. Настроение поднималось. Он любил людей. Ему всегда было интересно подбирать к ним ключи. В том, что он мог подобрать ключи к любому человеку, Весник не сомневался. Как и в том, что в состоянии влюбить в себя каждого, причем на комфортном для конкретного человека интеллектуальном уровне. Со всеми он умел разговаривать на их языке – с барыгами и жокеями, гримерами и спортсменами, таксистами и учеными-ядерщиками. Всем без исключения Весник нравился, анекдоты он играл и никогда, слава Богу, не смеялся, когда их рассказывал. Зато те, кто слушал, покатывались от хохота.

Минут через пятнадцать-двадцать, по его расчетам, соседки должны постучать. Весник достал флакон французского одеколона. В этот момент в дверь постучали.

– Ничего себе, – подумал актер. – Видно, девочкам не терпится прикоснуться к прекрасному... Хотя нет, это, наверное, проводница с чаем...

На пороге стоял полковник.

– Разрешите? – спросил он, не глядя на Весника.

– Конечно, располагайтесь.

Полковник заскользил взглядом по купе, по Веснику, заглянул в багажное отделение, потом посмотрел на актера внимательнее и улыбнулся:

– Простите, это вы?

– Кто – я? – переспросил Весник.

– Ну, в смысле, это вы и есть?

– Я и есть.

– Хорошо, – сказал полковник, пробуя диванчик на мягкость. И тут же повторил: – Это хорошо.

– Что хорошо? – спросил Евгений Яковлевич, слегка удивленный поведением полковника.

– Хорошо, что это вы и есть, – объяснил полковник.

– Евгений Яковлевич Весник, – Весник протянул полковнику руку.

Полковник отпрянул, потом внимательно посмотрел на руку Весника и осторожно ее пожал.

– Полковник Ботвин! – сказал он. – Я сейчас.

С этими словами полковник вышел в коридор, плотно закрыв за собою дверь.

– Странный тип, – с грустью подумал Весник, понимая, что вечер в дамском обществе не удастся. Полковник, судя по всему, сейчас выпьет и будет травить армейские байки, а девушки почувствуют некоторый дискомфорт.

Дверь снова поехала влево. Весник невесело глянул в проем. Он увидел в нем маленького, толстого и совершенно лысого человека в мундире маршала Советской Армии. Над ним возвышался полковник Ботвин с двумя портфелями в руках и шинелью на плече.

– Вот, – сказал маршал. – Еду здесь.

– Очень приятно, – сказал Весник. – Я тоже.

Ботвин засуетился, повесил шинель на вешалку, а два портфеля положил на пол. Внутри ничего не звякнуло.

– Не положено, – сказал маршал Веснику, заметив его взгляд.

Актеру стало не по себе.

– Кто же это, – лихорадочно думал он. – Лицо такое знакомое ...

– Могу идти? – спросил полковник Ботвин.

Маршал не ответил. Ботвин испарился.

– Давайте знакомиться, – предложил Весник.

– Ну, – неопределенно откликнулся маршал.

– Меня зовут Евгением. Евгений Яковлевич Весник.

– Ну, – ответил маршал. – Конев. Иван Степаныч.

Подумав, он добавил:

– Маршал Советского Союза.

Веснику стало стыдно и волнительно. Уж кого-кого, а члена ЦК партии маршала Конева он мог бы и узнать.

Некоторое время ехали молча. О чем думал маршал, неизвестно. Может, вспоминал свои боевые подвиги на посту командующего войсками Западного, Калининского, Северо-Западного, Степного, 1-го и 2-го Украинских фронтов. Может, думал о красавице-медсестре, коловшей его в вену сегодня в Кремлевке и позволившей погладить себя по круглым коленям. А может, не думал ни о чем, а просто машинально смотрел в темное окно, за которым мелькали редкие огоньки подмосковных деревенек.

А Весник думал о том, как подобрать к маршалу ключи. Он мысленно перебирал всю связку, но никак не мог подобрать нужный. Тогда он потянулся за своим походным чемоданчиком и вытащил оттуда бутылку «Плиски». Маршал с интересом наблюдал за телодвижениями артиста.

– Не возражаете? Или все-таки не положено?

Конев посмотрел на дверь. Весник встал и запер ее.

Закусывали лимоном, который Весник нарезал полнолуниями. Говорил, в основном, он. Рассказывал маршалу о последних театральных новостях, вспоминал известных артистов. Конев слушал очень внимательно. Пил он красиво: поднимал стакан под прямым углом и, не нарушая геометрии, просто выстреливал его содержимое в цель. Крякал, надкусывал лимон, снова слушал.

Когда закончилась первая бутылка болгарского коньяка и Весник достал вторую, маршал внезапно забыл или наплевал на что-то и, приподнявшись, забарабанил пухлым кулачком в стенку. Немедленно появился полковник Ботвин и наметанным глазом произвел рекогносцировку стола.

– Ты вот что, – сказал ему маршал. – Ты это...

– Мигом, – щелкнул каблуками полковник.

Через пять минут на столе появились банка черной икры, тушенка, белый хлеб, масло, яблоки и плитка шоколада «Гвардейский».

– Ну, – сказал Конев.

Весник разлил коньяк по стаканам. Одновременно он почувствовал, как коньяк, выпитый до этого, разлился по жилам. Актер расслабился и молвил:

– Иван Степанович, мне давно не дает покоя один вопрос...

– Ну, – подозрительно спросил маршал.

– Я имею в виду, как это мы, ну тогда, в сорок первом, проспали-то немцев...

Конев нахмурился:

– Ну...

– Ну, в смысле, донесения-то были. О том, что они готовятся, и так далее...

Маршал поднял стакан. Весник тоже. Они чокнулись.

– Прозит! – сказал Весник.

– М-да... – неожиданно произнес Конев.

– Проспали? – удивляясь собственной смелости, продолжал настаивать актер.

– Ну, – маршал вновь вернулся на круги своя.

– Армию практически обезглавили в тридцать седьмом, – продолжал торить дорогу на Лубянку Евгений Яковлевич. – Слава Богу, что вы и Жуков уцелели...

– М-да... – согласился Конев.

Весник не знал тогда, что именно в 1937 году произошло выдвижение Ивана Степановича на высшие воинские посты, и в этом же кровавом году он впервые был избран депутатом Верховного Совета СССР, так что армейская чистка пошла Коневу только на пользу.

Таким образом, артист и маршал убрали и вторую «Плиску». Весник говорил, не стесняясь, о том, что думает, но потом испугался и стал притормаживать, восхваляя тогдашний режим (дело происходило не то в семидесятом, не то в семьдесят первом) и лично Леонида Ильича Брежнева. Весник знал, что лучше помнится последнее и надеялся, что престарелый маршал запомнит именно лояльные речи. Между тем, Конев одинаково бесстрастно реагировал на актерские монологи, словно действовал по принципу: «Хулу и похвалу приемли равнодушно». Он периодически изрекал любимое «ну», иногда – «м-да», а к концу второй бутылки внезапно кивнул. При этом голова его на несколько секунд безжизненно повисла на груди, и Весник хотел уже было позвать полковника Ботвина, но маршал очнулся и стал расстегивать китель. Через минуту он уже спал.

Весник удивился тому, что Конев за все это время ни разу не сходил в туалет, но потом решил, что члены партии с 1918 года, герои Гражданской войны и дважды Герои Советского Союза достойно умеют преодолевать малые и большие неудобства. Он взял зубную щетку и вышел в коридор. Прямо напротив их с Коневым купе стоял полковник Ботвин и рассказывал анекдоты беременной и небеременной. Дамы смеялись. Ботвин смеялся тоже. Евгений Яковлевич виновато посмотрел на женщин.

– Прошу прощения, – почему-то сказал он.

– Ничего, мы понимаем, – сказала беременная.

– Ну, как там? – спросил Ботвин.

– Спит, – ответил Весник.

– Китель?

– Висит. Повесил аккуратно.

– Кто повесил? Вы?

– Нет, лично Иван Степаныч.

– Это хорошо, – сказал полковник. Видимо, то, что Конев сам повесил свой китель на вешалку, было для Ботвина доброй приметой.

Когда Весник вернулся в купе, Конев похрапывал. Коньячный дух витал в воздухе и в сочетании с запахом тушенки вызывал легкий рвотный рефлекс. Актер доел яблоко и погасил свет.

...Он проснулся от головной боли. Перестук колес вонзался в него миллионами кинжалов. Соображал с трудом, с закрытыми глазами. Итак, на вокзале его встретят и отвезут на «Ленфильм». Конечно, лучше сначала в гостиницу, принять душ и отоспаться как следует. Но у него всего три дня до следующего спектакля в театре, а режиссер N снимает медленно, поэтому об отдыхе, увы, не может быть и речи. Потом он вспомнил о Коневе и открыл глаза.

Чисто выбритый, обильно политый одеколоном маршал сидел, сложив руки на столике. В сияющей лысине отражались ленинградские предместья.

– Доброе утро, – сказал Весник.

Конев строго посмотрел на него. Евгений Яковлевич почувствовал себя еще хуже.

– Помнит, – подумал он. – Все помнит.

В голове пронеслось все, что он нес вчера, и Весник подумал, что если его не возьмут прямо на вокзале, то наверняка приедут в воронке на «Ленфильм». Опасность тем страшней, чем она маловероятней.

Конев смотрел на него, не мигая.

– Ты вот что, артист, – сказал он, обнаружив дар речи. – Я тут вчера много лишнего наговорил... Понял меня?

– Да вы... – начал было Весник.

– Понял? – перебил его маршал, повысив голос.

– Понял, – тихо сказал актер.

– Смотри! – посоветовал Конев, выпучив глаза. Видно, иллюстрировал, как именно должен впредь смотреть Весник.

Старый маршал боялся. Боялся, наверное, всю свою жизнь, которую опалил в многочисленных войнах, исполняя волю тех, кого боялся. Ведь воюют, как правило, не маршалы. Еще Талейран говорил, что война слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным...

ИЗ ПЕРВЫХ РУК

Когда в бывшем Советском Союзе внезапно стали поощрять индивидуальную трудовую деятельность, моя зарплата составляла уже не сто пятнадцать рублей, но сто восемьдесят, и я был заведующим отделом крупной газеты. Мои красные корочки открывали двери во многие распределители, но купить там я ничего дельного не мог.

Правда, у нас была своя кооперативная квартира и «Жигули», вызывавшие зависть соседа-кавказца своей белизной, да и на телевидении я зарабатывал еще руб лей триста, но все же этого было мало. Каждый, кто меня знает, подтвердит, что один из моих многочисленных минусов – жить шире, чем позволяют обстоятельства.

В один из сырых пасмурных вечеров мы сидели на крошечной кухне с соседкой Олей, пили коньяк, ждали Милу и смотрели, как осенний дождь рисует дрожащими струями пунктирные линии на оконном стекле.

– Не могу сидеть спокойно, – сказал я. – В кои-то веки эта дремучая страна ненадолго, видать, разрешила своим гражданам делать хоть что-то для себя, а мы сидим и хлопаем ушами.

– Адик открыл шашлычную, – горько сказала Оля. – Твой друг Магазаник тоже открыл шашлычную. Все открывают шашлычные. Мой Валико – такой же козел, как и ты: только говорит...

– Валико – грузин, – сказал я. – Он просто обязан открыть шашлычную.

– Валико – козел, – печально повторила Оля.

Пришла Мила. Она сказала:

– Я страшно проголодалась. За весь день съела только одну вафлю: купила у вокзала за пятьдесят копеек.

Меня осенило:

– Давайте печь вафли!

Мила и Оля переглянулись. Оля вздохнула и ушла к себе. Мила молча принялась жарить яичницу. Потом пришли Рудины.

– Давайте печь вафли, – сказал я им. – Ты, Рудин, кандидат наук, а не можешь купить жене французское белье.

Рудина почему-то обиделась, а Рудин сказал:

– Почему именно вафли? Давай выращивать розы. Или конструировать презервативы многоразового использования.

– Все любят вафли. Себестоимость чрезвычайно низка. У нас есть вафельница. Еще одна вафельница есть у моей мамы. Ты одолжишь вафельницу у Магазаника, он в ней не маринует. Мы будем окунать готовые вафли в расплавленный шоколад и посыпать их красивыми съедобными бусинками, которые мы привезли из Западного Берлина.

– Сань, у тебя белая горячка, – предположила Рудина. – Всюду мафия! Кто тебя пустит торговать в бойких местах?

– Мы будем торговать в аэропорту, там – никакой конкуренции! – заявил я.

Мы жили рядом с аэропортом и обходились без будильника, так как по утрам нас будил ужасающий грохот и сын кричал: «Папа, вставай, ленинградский уже взлетел...»

За два следующих дня я выбил все разрешения и зарегистрировал нас в райисполкоме, причем всюду применял один и тот же ход.

– Александр Юлин, «Советская молодежь», – представлялся я (это было правдой). Чиновник отрывал задницу от стула и приветливо указывал на кресло. (Дальше шла ложь.) – Проводим эксперимент, – строго говорил я. – На живучесть индивидуальной трудовой деятельности! Быстренько оформим нужные бумаги: мы ограничены во времени.

Все шло гладко до визита в аэропорт. Начальник аэропорта сказал:

– Лично я не против. Я читаю вас. Вы можете достать два билета на матч со «Спартаком»?

Я удивился тому, что начальник аэропорта не может достать билеты на хоккей, и твердо ответил:

– Разумеется!

– Вот моя виза. Но ее вам мало. Нужно получить подписи от завпроизводством нашего ресторана, начальника четвертого отдела, завсанэпидемстанции Управления гражданской авиации, секретаря парткома летного отряда, начальника штаба гражданской обороны и бухгалтера.

Все эти начальники находились в разных местах, но мне удалось объехать их за один день. Я пообещал: «протолкнуть» в городскую газету три больших бесплатных рекламных объявления, достать еще восемь билетов на хоккей, тринадцать билетов на концерт Аллы Пугачевой, «выбить» пропуск в Юрмалу для главного бухгалтера и путевку в «Артек» для внука начальника штаба гражданской обороны.

Когда я вернулся, компаньоны пекли вафли, причем кандидат наук делал это в перчатках.

– Очень горячие, – пожаловался он. – Но завернуть их можно только пока они с пылу-жару.

Я посмотрел на уже готовую продукцию.

– Как вам удается придавать изделию форму детородного органа? Впрочем, это даже забавно. (Пекари надулись.) Посмотрите, что я принес: белые халаты и шапочки, но только два комплекта. Начинаем торговать завтра в пять утра, чтобы успеть накормить вафлями утренние рейсы.

– Подъем, значит, в четыре, – сказал Рудин. – Кто пойдет?

– Я приду и посижу с Мишкой, – сказал Рудина. – Ты ведь не поедешь торговать с сыном?

– Значит, от вас – Рудин, – сказала Мила. – Не бойся, тяпа, у тебя получится. Не забудь захватить с собой диссертацию: в нее мы будем заворачивать товар.

Бракованные вафли мы съели, разложили сушиться по батареям свежую продукцию и разошлись.

Мы приехали в аэропорт очень рано. Мила с Рудиным разложили переносной столик и установили ценник. Я давился от смеха, глядя, как кандидат наук, пряча лицо в воротник хирургического халата, клекотал:

– Вафли замечательные... Всего пятьдесят копеек... С шоколадной глазурью...

Первую вафлю, сжалившись над ними, купили две сердобольные тетки. Потом шесть вафель приобрел экипаж рейса на Москву. Теща Магазаника, по счастливому совпадению улетавшая в тот же день в Киев, скрепя сердце взяла одну и не сказала ни слова. Короче, мы продали за час десять вафель.

– Неплохо, – сказал Рудин. – Но мы страдаем из-за отсутствия рекламы.

Я пошел к девушкам, которые объявляли посадки на рейсы. Мила зорко следила за мной.

– Девушки, – бодро сказал я. – Мы тут вафлями торгуем в качестве эксперимента. Меня зовут Сашей. Я работаю в «Советской молодежи» и могу достать для вас болгарский зеленый горошек. Объявите про нас пару раз.

– А неочищенные помидоры – можете? – спросила одна из девушек.

– Постараюсь, – сказал я.

– Тридцать копеек за объявление, – сказала она.

– Давайте лучше я вам дам по вафле!

И через минуту по аэропорту разнеслось: «В левом секторе аэровокзала налажена продажа вафельных трубочек с шоколадной глазурью. Повторяю...»

Рудин приосанился. Пришел сопливый мальчик, у него было сорок две копейки. Рудин дал ему вафлю. На том дело и кончилось.

Потом мы еще три раза пекли вафли и едва покрывали расходы на выпечку. А потом Рудины самоустранились, и Мила сказала, что без такого партнера, как Рудин, она не в состоянии наладить процесс. И мы отдали вафельницы...

Тогда я решил открыть кооператив. Я поделился идеей с тремя друзьями: Сережей Тяжем (сейчас он выпускает два журнала – порнографический и еврейский), Сережей Картом (ныне – магнат по недвижимости) и Валерой Гнедым (президент крупного банка). Все мы работали в одной газете, и нас роднили относительная бедность и апломб.

Идея им понравилась. Мы решили в качестве учредителя кооператива избрать Госкомспорт и предложить ему выпускать спортивную газету: полиграфию мы знали отлично.

Получить право торговать вафлями было куда более легким делом, чем зарегистрировать кооператив, который вдобавок собирается чего-то там издавать. По мере прохождения безумного количества инстанций из числа пайщиков по очереди отделились и Тяж, и Карт, и Гнедой. Я остался один. Но через три месяца – пробилось! На тот момент кооператив состоял из меня – председателя, моей жены Милы, которая числилась студенткой и Павла Михайловича Закревского – старого, но оптимистично настроенного бабника, бывшего футбольным судьей и долголетним директором стадиона «Динамо», где устраи вались жестокие оргии.

На следующий же день после утверждения кооператива с претенциозным названием «Из первых рук», вернулся Тяж. Мы его с удовольствием взяли, так как Павел Михайлович, несмотря на врожденную интеллигентность, путал точку с тире. Гордый Карт довольно сухо поздравил меня, а Гнедой, за месяц до этого похитивший мой устав и пытавшийся создать конкурирующую фирму, был подвергнут остракизму.

– Александр, – сказал министр спорта. – Раз вы зарегистрированы у нас, вы должны что-то спортивное делать.

– Да, мы будем выпускать газету.

– Боюсь, что расстрою вас: вчера мною получено распоряжение ЦК партии о запрете на частные издания. Ни газет, ни брошюр, ни прокламаций.

– Тогда мы будем выпускать верноподданнические плакаты, – придумал я. – И еще: устроим массовый футбольный турнир.

Дядя Паша очень обрадовался. Он совсем не знал, как делается газета, но как играют в футбол, знал очень хорошо. Он предложил также устроить аналогичные соревнования по бильярду и преферансу, но идею зарубили ввиду отсутствия бильярдных столов и приличных карточных колод.

Мы дали объявление в газете. Результат нас сильно напугал: откликнулись 148 команд, согласных платить деньги за катание мяча по болотистым футбольным полям. Нам необходимо было арендовать как минимум сорок полей, обеспечить состязания арбитрами и врачами.

Газеты писали: «Первый в стране массовый футбольный турнир... Жены рады: мужья приходят домой потные, но не пьяные... Результаты матчей поступают в главную судейскую коллегию поздно вечером, а затем их обрабатывает бесстрастный компьютер...»

Но мы экономили. Роль «бесстрастного компьютера» играл все тот же Рудин. Вечером (благо жили мы рядом) я относил к нему результаты, и он составлял таблицы по швейцарской системе. Однажды он напился и не мог выполнять роль бесстрастного компьютера. Вернее, выполнял, но плохо. Но такое случилось только однажды.

Параллельно мы выпускали атрибутику рижского «Динамо» и плакат. Тяж нашел какую-то пожилую даму и отрекомендовал ее как прекрасного художника. Я стал было искать редакционного художника Колю Заварова, чьи возможности знал очень хорошо, но Коля в этот период ушел в буддизм и дико пил.

Идея была проста. Близился чемпионат Европы по футболу в Германии, и сборная СССР пробилась в число финалистов. В измученной и голодной стране футбол называли «горькой радостью народа» – то ли оттого, что подавляющее большинство зрителей были пьяными, то ли потому, что радость эта была единственной и оттого горькой. Мы решили попробовать заработать на этой любви.

Художница изобразила вратаря, тянущегося к мячу на фоне карты тогда еще ни с кем не объединившейся Западной Германии. В правом нижнем углу помещалось расписание матчей. Художница, очевидно, смотрела футбол последний раз в шестидесятые, потому что на голову вратаря она водрузила «яшинскую» кепку, которую пришлось замазать.

Макет был готов. Бумагу – жуткого качества, сырую, в рулонах – я нашел на складе Госкомспорта. В ней жили гусеницы.

Главлит (по-простому – цензоры), не обнаружив крамолы, дал разрешение. Полиграфические работы и печать заняли всего девятнадцать дней – это был рекорд страны! К середине мая мы получили 20 тысяч экземпляров нашего детища. Оно было очень зеленым. Кроме того, вместо флага Англии был ошибочно впечатан флаг Великобритании, а в чехословацком, голландском и ирландском флагах были перепутаны цвета. Но цена была по тем временам хорошая – два рубля.

10 июня начинался чемпионат, и надо было спешить. Атрибутика рижского «Динамо» продавалась отлично и несла зверскую прибыль. Дядя Паша кутил в ресторанах. Мила ходила по чековым магазинам. Но с плакатами была проблема: они лежали на полах в наших квартирах. Плакаты продавались медленно – на улицах, во Дворце спорта, через «Союзпечать», на вокзале и в аэропорту, где меня встретили как родного. Однако к 30 мая у нас оставалась нераскупленной половина тиража. Поступило сообщение ТАСС о том, что 4 июня на московском стадионе «Локомотив» сборная СССР сыграет с поляками и будет много народу.

Три тысячи экземпляров я отдал каким-то барыгам, которые, оставив в залог печать своего кооператива, уехали торговать ими якобы в Ставрополь. Именно этот эпизод сыграл главную роль в истории становления нашего дела, превратив его из мелкого в мощное, существующее и поныне.

С оставшимися семью тысячами плакатов мы решили ехать в Москву. Заглянувший на огонек Рудин сравнил меня с гробовых дел мастером Безенчуком, тоже возившим свои изделия в столицу. Я предложил ему прокатиться, но Рудин отказался. Подмогу я быстро нашел. Ехать согласились: Сеня Свирский (за двести пятьдесят рублей), сын драматурга Зазорцев (за сто пятьдесят) и пресловутый Гнедой (бесплатно), чувствовавший, видимо, вину, а может, просто не имевший средств на приобретение билета до Москвы, куда ему позарез необходимо было попасть.

На двух машинах – Свирского и Зазорцева – мы уехали рано утром, рассчитывая прибыть в Москву к вечеру. Но в полночь мы находились... в ста километрах от дома.

По дороге с машинами моих приятелей происходило все, что только может происходить с советскими автомобилями: они горели, отказывали тормоза, перегревались двигатели. Потом у Сеньки «полетел» задний мост, а «телега» Зазорцева задымилась и забилась в конвульсиях. В небольшом городке, куда мы добрались к сумеркам, пришлось взять штурмом автосервис. Кое-как наши развалюхи удалось собрать, и мы тронулись в путь, который, впрочем, прошел весьма удачно, если не считать того, что в заповедных себежских лесах Сенькина машина отторгла собственный глушитель и следовавший след в след Зазорцев раздавил эту гнилую ржавую конструкцию. Диким ревом разбудив всех оставшихся в живых зайцев и волков, обитавших в этих местах, мы помчались дальше без остановок и приехали в Москву в 10 утра.

У выезда с Волоколамского шоссе нас остановил патруль. Капитан милиции сказал: «Предъявите разрешение на въезд в столицу!» Мы вспомнили, что на следующий день в Москву должен прибыть Рональд Рейган. Вложив в паспорта по червонцу, мы отдали их капитану, который ушел в будку. Через минуту оттуда вышел сержант, вернул документы и откозырял: «Счастливого пути...»

Я позвонил Анне Ильиничне Синилкиной – директору Дворца спорта в Лужниках, замечательной добрейшей даме с голубыми волосами, и она забронировала для нас два «люкса» в гостинице «Спорт». Потом мы поехали по направлению к стадиону «Динамо». Директор пребывал в состоянии жесточайшего похмелья.

– Плакаты, – задумчиво произнес он. Значит... плакат ы ...

– Не только, – сказал я. – Примите и маленький рижский сувенир – бальзам. Очень хорошо с кофе...

– ...Завтра у нас праздник, приуроченный к финалу Кубка СССР по футболу, – неожиданно бодро произнес директор. – Приезжайте за два часа до начала. Вот пропуск...

В день финала мы решили разбиться на две группки. Потом я жалел, что нас всего четверо, – работы хватило бы человек на сто. Длиннющие очереди, выстроившиеся за плакатами, волновались и гудели. Сенька счастливо смеялся, рассовывая деньги по карманам, Зазорцев отшвыривал любопытных и воров, Гнедой кричал, что медью брать не будет, у меня отваливались руки. Подошла очередь седобрового старичка, который, глядя на Сеньку, рассудительно сказал: «Ишь, гляди, хучь и еврей, а справное дело наладил...». – «Следующий! – бормотал Сенька. – Комплименты потом говорить будешь...»

Начался матч. Очередь, плюясь и ругаясь, побежала на трибуны.

– Холера! – сказал Зазорцев. – Нас мало. Мы не успеем охватить всех желающих купить этот бред болотного цвета.

В перерыве мы продавали столь же бойко. После игры – тоже. Мы продали две тысячи экземпляров. Сенька был доволен.

– Теперь можно поесть, – сказал он.

Мы заказали шикарный ужин из гостиничного ресторана. Потом все сели за стол и принялись доставать из карманов деньги. Представьте себе – четыре тысячи рублей – бумаги много! Официант, прикативший ужин, буквально остолбенел. Зазорцев сказал в свойственной детям драматургов манере: «Чего вылупился? Вали давай!» Официант попятился. Я дал ему десять рублей и тихо сказал:

– Не обижайтесь. Этот джентльмен – председатель фонда по сбору рублей на подарок жене Рейгана. И сегодня ему дали четыре фальшивых рубля. Поэтому он расстроен...

У нас было хорошее настроение.

Утром мы поехали на стадион «Локомотив» и привычным путем договорились с тамошним директором. На обратном пути заехали на ярмарку кооперативов в Лужники. Зазорцев обратил внимание на безупречно одетого мужчину:

– Обратите внимание: мода конца пятидесятых. Держу пари, этот парень прибыл из глубинки...

Мы познакомились. Юрий Петрович оказался из-под Запорожья. У него был свой кооператив и 30 тысяч на счету. Он так и сказал: «Кооперативу всего две недели, а у нас на счету уже тридцать тысяч...» Оказалось, что 30 тысяч – это банковский заем. Но решение уже созрело.

– Юра, хочешь легко заработать? – спросили мы.

Юра хотел.

– Мы мечтаем выйти на перспективный запорожский рынок, – сказал я. – И во имя будущих контактов согласны уступить тебе четыре тысячи экземпляров футбольного плаката (Свирский развернул его, Юру прошиб пот) за один рубль восемьдесят копеек, хотя стоит он два. Таким образом, ты имеешь по двадцать копеек с плаката, что составляет восемьсот рублей. Просто так, мимоходом. Но за это ты дашь нам адреса деловых людей в Запорожье.

Из ответной речи Юрия Петровича выяснилось, что искать нам никого не следует, поскольку самый деловой человек в области – это он и есть. Мы подписали контракт и решили отметить начало плодотворного сотрудничества. Прощаясь, Юра сказал, икая:

– Муж-жики! Спаси-бо! З-завтра я уез-жаю в в-восемь ноль д-две с К-киевского. Третий пер-рон, п-пятый вагон, «СВ».

– Отлично, – сказал Свирский, которому надоело возить по Москве наш тяжкий груз.

Сплавив таким образом львиную долю товара, мы сдали еще 800 экземпляров в магазин «Спартак» на Ленинском и с оставшимися двумястами поехали на футбол, где продали их за двадцать минут.

...Как я уже говорил, три тысячи экземпляров уехали в Ставрополь с малознакомыми мне людьми. Люди вернулись через неделю после описываемых событий – небритые. Они отдали мне полторы тысячи рублей и тысячу плакатов, которыми я потом топил камин на даче.

До Ставрополя они не доехали. Но об этом я узнал потом. Однажды вечером раздался телефонный звонок, и голос с заметным украинским акцентом произнес:

– Александр Иванович? Здравствуйте!

– Я не Александр Иванович, – сказал я и хотел было повесить трубку, но она сказала:

– Как? Разве ваша фамилия не Юлин?

– Юлин, – удивился я. – Только не Александр Иванович.

– Неважно. Это вы сделали футбольный плакат?

– Я, – испугался я.

– Я думаю, нам есть о чем поговорить, – сказала трубка.

– А кто вы, собственно, такой?

– Бизнесмен из Киева. Блат Роман Семенович. Я видел ваших людей. Они дали мне ваше имя и телефон. Работали широко, на Крещатике...

– Где вы?

– В аэропорту вашего замечательного города. Пролетом, если можно так выразиться. Через два часа улетаю в Калининград.

Романом Семеновичем оказался плотно сбитый субъект, одетый весьма прилично.

– Лечу на суд по растрате, – обнадежил он. Но потом уточнил: – Свидетелем... Приятно, что вы еврей, как и я. Впрочем, я и не сомневался в этом. Смущало только ваше имя-отчество, Александр Иванович, хотя чего не бывает?

– Я не Иванович, – повторил я.

– Неважно, – снова сказал он. – Я понимаю...

– Хотите поесть? – предложил я. – Здесь очень хороший ресторан.

– Хорошо зарабатывать – еще не значит много есть, – сказал Роман. – Поговорим так.

– Сначала расскажите, каким образом вышли на меня.

– С удовольствием. Иду я по Крещатику и вижу: толпа. Продаются плакаты. Страшные, как моя жизнь. Но цена наглая – два рубля. И еще – люди. Специфичные на вас работают люди. У таких хочется купить, чтобы выжить. Я спросил у них, как связаться с хозяином. Они посмотрели на меня и говорят: «Покажи удостоверение, хотим знать, где рабротаешь...» Я показал. Они подумали и дали ваш телефон. И сказали: «Смотри, чудила, что не так – ты покойник. По ксиве твоей поганой найдем и пришьем!» Вот это как раз мне очень понравилось. Я понял, что мне повезло и я напал на нужного человека. Только я думал, что вы старше...

– К делу, – хмуро процедил я, входя в роль главаря преступного синдиката.

– Легко, – откликнулся Роман. – Я начальник управления грузоперевозок по железной дороге. Мой лучший друг – директор агентства «Союзпечать» Украины. А вы знаете, что такое Украина?

– Я знаю, что такое Украина, – сказал я.

– Боюсь, что не совсем. Украина может съесть все, что связано с футболом, и в очень больших количествах. Особенно, если плакат сделать на хорошей бумаге. Мой друг Лобановский за тысячу рублей согласится дать разрешение на съемку сборной СССР. Вы отшлепаете полуторамиллионный тираж без цены на плакате. Мы у вас купим его по рублю за штуку. Гарантирую предоплату со стороны нашей «Союзпечати». Остальное – наши заботы.

– Звучит заманчиво, – сказал я. В тот момент в моем распоряжении находилось тонны полторы мелованной бумаги.

– Как видите, я не задаю лишних вопросов. Жду вас в Киеве в любое время. Если среди ваших единомышленников найдутся люди с более интеллигентными лицами, чем те, что я видел, лучше возьмите их: мы будем общаться на определенном уровне...

Бумага нашлась за морем, в Финляндии. Ее доставили в Ригу достаточно быстро. Короче, через месяц мы с Тяжем и прекрасным юристом Яковом Абрамовичем улетели в Киев.

Встретили нас пышно. Отвезли в гостиницу Совмина Украины, в номерах которой было страшно от размеров.

– Располагайтесь, – сказал Роман. – Через три часа я заеду за вами.

Он приехал не один. С главным тренером сборной СССР по футболу и каким-то типом, у которого напряженный застольный труд оставил заметные следы под глазами. Тренер, кумир моего детства, сказал:

– Роман Семенович посвятил меня. Я не против. О цене говорить не будем. Пять тысяч!

Яков Абрамович засмеялся, обнаружив непоследовательность, с которой тренер излагает свои мысли.

– Не будем – так не будем, – поспешно сказал я. – Пять тысяч.

– Снимать можете утром на базе в Конче-Заспе, перед игрой с Австрией. Деньги передадите через Романа Семеновича. До съемки! Всего доброго!

– Змей! – сказал неизвестный тип после того, как тренер ушел.

– Очень приятно, моя фамилия – Михельсон, – сказал игриво настроенный юрист.

– Тяж, – сказал Серега.

– Затонский, – сказал тип. – Пресс-атташе Госкомспорта Украины. Журналист. Поехали в ресторан. Тут близко...

В ресторане «Динамо» было пусто. Затонского здесь знали и любили. Стол изобиловал. Мы сели.

– Как вы понимаете, Госкомспорт Украины весьма заинтересован в финансовых поступлениях, – изрек Затонский.

– Чем он не отличается от всех остальных учреждений нашей великой Родины, – заметил Яков Абрамович.

– Простите, вы кто по профессии? – запальчиво спросил Затонский.

– Юрист. Доктор наук. Профессор права.

Роман Семенович посмотрел на него с большим уважением.

– Разрешите мне слегка вмешаться, – сказал я. – Внесем ясность. Раз наш партнер счел нужным познакомить нас, товарищ Затонский, следовательно, он полагает, что вы можете либо помочь, либо помешать нашему предприятию. Хотя в схему наших перспективных отношений вы не входили.

– За ваш приезд, – сказал Затонский. – Приятно, что вы понимаете все с полуслова. Вы собираетесь снимать и распространять плакат спортивной тематики на Украине. Пахнет тут большими деньгами. Мы не можем остаться в стороне...

– Роман Семенович, – обратился к Блату юрист. – Помогите товарищу Затонскому, снимите с него тяжесть объяснений. Выясним, кого он имеет в виду под псевдонимом «мы» – себя лично или Госкомспорт? Может ли товарищ Затонский помешать делу? От ответов на эти вопросы и зависит наше решение.

– Я объяснюсь сам, – сказал Затонский. – Я или Госкомспорт – зависит от вас...

– Это уже дело, – заметил юрист.

– ...И я не могу помешать вам, но могу помочь в организации новых крупных заказов.

Блат кивнул.

– Сколько? – внезапно рявкнул Тяж.

Затонский погрузился в расчеты. Я сказал:

– Я убежден, что мы найдем точки соприкосновения.

И мы действительно нашли их. Все получилось так, как и предсказывал Роман. А потом мы получили разрешение на выезд из страны. Я видел наш плакат в Вене. Он продавался за двадцать шиллингов в потрепанной букинистической лавке. Я не стал расспрашивать владельца о природе его происхождения. На следующий день мы уезжали в Италию, и еще предстояло упаковывать чемоданы...

ПИРОЖОК

Это сейчас в Чикаго русских развелось – в театре ругнуться по-человечески нельзя. А тогда, когда Рейган правил, нас было всего ничего. Семей семьдесят. В магазинах из русского – одна только водка. Без черного хлеба жили!

Американцы, конечно, косо смотрели, с опаской. Правильно писала газета «Правда», мол, западные средства массовой информации насаждают образ врага и рисуют советского человека этаким примитивным существом, склонным к неадекватным поступкам. В Союзе я «Правде» не верил, а оказалось – права «Правда». Меня, в основном, спрашивали, зачем мы вошли в Афганистан и правда ли, что по улицам советских городов свободно разгуливают медведи? Причем спрашивали все – поголовно.

Я, когда в «Жемчужину» устраиваться пришел (это сеть магазинов-супермаркетов), меня менеджер – весь такой из себя солидный – тоже допытывать стал:

– Как же так вышло-то, с Афганистаном?

– Ну че, – говорю, – промашка вышла. Хотели помочь, а оказалось – зря.

– Мы, – говорит, – тоже хотели Вьетнаму помочь. И тоже, оказалось, зря.

– Вот видишь, – говорю. – Бывает... Теперь и уйти неловко, и оставаться глупо.

– Лучше уйти, – говорит. – Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Согласен, – отвечаю. – И обязательно передам ваше пожелание, завтра же.

– Это как же?

– А завтра, – говорю, – мы, приехавшие русские, идем бойкотировать выступление артистов Большого театра. Вот им и передам.

– Это ж что, – говорит, – вы хотите сорвать балет «Лебединое озеро»?

– Хотим, – говорю. – В знак протеста. Нам ХИАС уже и лозунги раздал: «Нет войне в Афганистане!» и «Агенты КГБ! Не смейте прикрываться Чайковским!»

– Вот этого не надо, – говорит. – Моя жена через знакомых еле билеты добыла.

– Так без работы сижу, делать нечего, пойду хоть развлекусь... – намекаю прозрачно.

– Без работы не останешься, – говорит. – Выходи завтра с семи. Зарплата – четыре доллара в час, для начала. Плюс, – говорит, – покроем тебя медицинской страховкой. И всю семью твою. И униформу получишь.

– Зарплата, – говорю, – хорошая. А делать-то что?

– А складывать покупки. В пластиковые мешочки. Надо улыбаться и говорить людям «спасибо».

– Спасибо! – говорю. – До завтра!

Я уже дверь приоткрыл, а он и спрашивает:

– Вэл, – говорит, – ты меня извини... Просто тут смешалось все... Афганистан, космос, балет... Ты, это, случайно не шпион?

– Нет, – говорю. – Хотя какой шпион признается в том, что он шпион?

– Это правда, – говорит. – Русские все такие умные?

– Практически, – говорю.

И тут он спросил про медведей:

– А почему тогда, – говорит, – если вы все такие умные, у вас по Москве медведи ходят? Это же опасно!

– Ну, – говорю, – это не опасно, потому что наши медведи исключительно миролюбивы. Кроме того, медведь в России является священным животным, как в Индии – корова.

– А, – говорит, – про коров знаю. У нас тут, кстати, работает один индус. Или пакистанец. Короче, из Сирии...

Наутро стал я работать в этой «Жемчужине». Магазин огромный, еды – завались, народу – тьма. Стою, покупки складываю, улыбаюсь, спасибо говорю, на часы поглядываю, деньги считаю: четыре доллара заработал... восемь... двенадцать... Хорошо... И вот, где-то в половине второго замечаю я дядю в шапке-пирожке из драгоценного меха. Судя по всему, наш. Стоит он в очереди к кассе, и вид у него, прямо скажем, не очень. Бледный какой-то, обильно потеет, дышит тяжело. Выложил он дрожащими руками на траспортер покупки – там, сосиски какие-то – и совсем расклеился, за сердце схватился.

– Хай, – говорю. – Ду ю, может быть, спик рашн?

Дядя на меня смотрит и молчит. Ну, думаю, и ладно. Возможно, он даже и не русский. Шапка-пирожок еще не показатель.

Тут кассирша спрашивает:

– Сэр, – спрашивает, – вы о’кей?

Дядя молчит, обливается потом и бледнеет пуще прежнего. И вдруг я с ужасом замечаю, что у дяди из виска и из уха начинают вытекать кровавые струйки.

– Ёлы-палы, – кричу, – так он же раненый!

А кассирша зовет менеджера и указывает на кровопролитного дядю. Народ участливо охает, менеджер звонит в скорую помощь, дядю осторожно берут под ручки и ведут на креслицо, а дядя все кровоточит и молчит.

Менеджер спрашивает:

– Вы по-английски понимаете?

Тут дядя выдавливает из себя первое слово:

– Рашн.

– Вэл, – кричит менеджер, – это русский. Иди скорее сюда!

– Здраствуйте, – говорю. – Как дела?

– Неважно, – говорит.

Менеджер волнуется:

– Пока врачи не приехали, ты спроси у него, чего это с ним? Что, и раньше бывало?

– Бывало? – спрашиваю.

– Бывало, – говорит. – Но такое – в первый раз.

Менеджер говорит:

– Пусть он уж сделает одолжение, потерпит, не надо умирать в ввереном мне магазине, поскольку реклама плохая. Скажут, люди мрут прям во время шопинга. А у нас, – говорит, – и так проблем много, вон, говорит, минеральную воду третий месяц продать не можем. И клубника залеживается...

– Вы уж потерпите, – говорю.

И тут дядя говорит:

– Ну, стало быть, так. Мне стало легче. Вернее, мне уже хорошо, и я пойду домой, где у меня лекарства.

– Какое «домой»?! – говорю. – Вы ж кончитесь по дороге от потери крови.

– Не кончусь, – говорит. – Пройдет... Отпусти меня, мил человек...

Менеджер говорит:

– Да где же «скорая», черт! Тут, говорит, человек кончается прям на глазах!

Кассирша говорит:

– Может, ему сделать пока искусственное дыхание, я по телевизору видела?

Менеджер говорит:

– Какое искуственное дыхание? Дышит-то он пока хорошо, даже часто. Я, – говорит, – на эту скорую помощь жаловаться буду! Может, в полицию позвонить? Эти сразу приедут.

И давай звонить! А дядя, как слово «полиция» услышал, стал хрипеть, а кровь уже ручейками потекла. Менеджер посмотрел, говорит:

– Может, он в голову раненый. А ну, – говорит, – давайте посмотрим!

И стали они с дяди шапку снимать. А дядя не дается, вцепился в ондатру, мычит. Насилу сняли.

Менеджер говорит:

– Упс!

И кассирша тоже:

– Упс, – говорит.

А все остальные, и я в том числе, застыли, словно в немой сцене великого писателя и драматурга Николая Васильевича Гоголя. Потому что на голове у дяди лежит здоровый кусок растаявшей говядины и из него по дядиной физиономии вмеремешку со слезами течет кровь.

Тут врачи заходят.

– Где, – говорят, – раненый?

– А вот, – говорим, – полюбуйтесь.

Тут врачи стали смеяться. А потом засмеялся менеджер. А за ним – кассирша. Ну а вслед за кассиршей уже засмеялись все. И я. И даже окровавленный дядя осмелел и стал улыбаться:

– Ты им скажи, что беженцы мы, – говорит. – Вот, приехали в надежде на светлое завтра. А кушать-то сегодня хочется. И вот, – говорит, – бес попутал. Мы ж, – говорит, – когда проходит, и бульончик имеем на неделю, и котлетки... И еще хочу вам сказать, – говорит, – что морозильные камеры у вас неважно работают. Где ж это видано, – говорит, – чтобы кусок мяса на голове размораживался за пять минут. Прям смешно, – говорит. В «Доминиксе», и то холодильники лучше работают. И в «Алди» тож. Вы уж обратите внимание...

Я перевожу.

– Обратим, – говорит менеджер. – С этого дня на вас, в шапках, будем обращать самое пристальное внимание. А поскольку вы, дядя, нас так развеселили, то мясо отдайте и ступайте себе подобру-поздорову из нашего магазина. В «Доминикс» ступайте, у них морозильники лучше.

И отпустили, представляете? Только с тех пор на всех в шапках подозрительно смотрели. И почему-то на меня тоже, хотя, несмотря на январь, я демонстративно ходил без головного убора. Обидно мне стало, и уволился я через месяц. И правильно сделал, потому что жестянщик я – каких поискать! Теперь уже и мастерская своя, и жена в собственной химчистке, и дети в кол ледже.

А дядю того я потом встретил на стадионе, когда мы клятву давали, что будем хорошими американцами. И дядя мне рассказал, что с того раза он ни разу свой «пирожок» не надел – так ему было совестно, что осрамился. Теперь он надевает береточку. Или бескозырку. В них по мелочам тоже много чего унести можно. Сельдерей там, морковку...

ДИСКУССИЯ Дружеская пародия № 1

Ведущий № 1 . Здравствуйте, уважаемые радиослушатели. Сегодня, как обычно, мы проводим голосование среди вас. Нам полюбились голосования среди вас. Во-первых, вы активно обсуждаете все темы, демонстрируете зрелую гражданскую позицию и хороший русский язык. Во-вторых, своими выступлениями вы заполняете эфирное время и нам нужно меньше работать. Молодцы! Вас хлебом не корми – дай высказаться.

Тема нашего сегодняшнего голосования – Римский Папа. Вернее, у нас к вам вопрос. Кто будет следующим Римским Папой? Помните, господа, что от вашего мнения зависит будущее римско-католической церкви. Продемонстрируйте зрелую гражданскую позицию и хороший русский язык. А вот и первый звонок.

Ведущий № 2 . Но сначала я хотел бы напомнить, что со следующей недели ужины в ресторане «Пастернак» начинаются с пятнадцати долларов. Включено все – практически все элетроприборы будут включены, начиная со следующей недели.

Ведущий № 1 . Спасибо, Константин! Но у нас есть звонок.

Ведущий № 2 . Давайте примем?

Ведущий № 1 . Здравствуйте, радиослушатель. Итак, кто, по-вашему, станет новым Римским Папой?

Радиослушатель № 1 . Уа-у-у-ау-уа-уа!

Ведущий № 2 . Отключите, пожалуйста, ваш радиоприемник. Вы нас глушите!

Радиослушатель № 1 . Извините! Я хотел спросить: это правда, что Папой может стать еврей?

Ведущий № 1 . Это неправда. Отвечайте на вопрос: кто станет следующим Папой?

Радиослушатель № 1 . Если еврей не может стать Папой, то меня ваш опрос не интересует.

Ведущий № 2 (с укоризной) . Вот она – активная гражданская позиция. Принимаем следующий звонок. Але!

Радиослушатель № 2 . Але!

Ведущий № 2 . Але!

Радиослушатель № 2 . Але!

Ведущий № 2 . Не повторяйте за мной! Мы вас слушаем...

Радиослушатель № 2 . Але, это вы мне?

Ведущие № 1 и № 2 . Вам!

Радиослушатель № 2 . Я могу говорить?

Ведущие . Говорите уже ради бога...

Радиослушатель № 2 . Я хотел бы уточнить, почему мы выбираем нового Папу?

Ведущий № 1 . Потому что старый умер.

Радиослушатель № 2 . Нет, вы меня не поняли. Я спрашиваю, почему именно мы выбираем нового Папу? Мы что – конклав?

Ведущий № 2 . Что он сказал?.. Мы кто?..

Ведущий № 1 . Мы не выбираем Папу. Нам просто интересно ваше мнение...

Радиослушатель № 2 . Мое мнение такое: оставьте выбор за кардиналами. Давайте поговорим о бензине. Он такой дорогой...

Ведущий № 1 . О бензине мы говорили на прошлой неделе. Радиослушатели продемонстрировали активную гражданскую позицию и хороший русский язык. Принимаем следующий звонок...

Радиослушательница № 3 . Здравствуйте, лично я за опросы. Это интересно. А кому не нравится, тот пускай и не звонит.

Ведущий № 1 (плаксиво) . Кто будет следующим Папой?

Радиослушательница № 3 . А следующим папой будет, я так думаю, Арончик.

Ведущий № 2 (ошарашенно) . Арончик? Какой Арончик?

Радиослушательница № 3 . Мой Арончик. Мой замечательный внук Арончик, который женился в прошлую субботу. И я вам скажу, дай им бог здоровья, конечно, мой Сема ничего не заметил, но, по-моему, невеста была немножко беременна!

Ведущий № 2 . Так, друзья. По-моему, вы не понимаете, чего от вас хотят. Мы вас спрашиваем литературным русским языком – кто будет следующим Римским Папой? Вы понимаете, Римским! При чем тут ваш Арончик и его беременная невеста, дай им бог здоровья...

Ведущий № 1 . Я тоже не понимаю, неужели это так сложно? Я не припомню, чтобы наши голосования проходили так скучно. Даже когда мы голосовали по поводу правомерности смертной казни в Нью-Гемпшире, о том, в какие цвета должна быть окрашена будущая революция в Белоруссии, было веселее... А как активно прошло голосование по поводу влияния гроз на потенцию аборигенов Новой Зеландии!

Ведущий № 2 . Пока нам не звонят, я просто хочу сообщить, что Первого мая в ресторане «Пастернак» состоится торжественное заседание, посвященное Первому мая. Стоимость – семнадцать пятьдесят. Включено, как обычно, все.

Ведущий № 1 . Продолжаем принимать звонки. Здравствуйте и сразу отвечайте: кто будет выбран следующим Римским Папой?

Радиослушатель № 4 . Огласите весь список, пожалуйста ...

Ведущий № 1 . А что, это хорошая идея. Где список?

Ведущий № 2 . Давай я... Итак, под первым номером идет Йозеф Ратцингер – немецкий кардинал. Второй – Анджело Содано, итальянец. Третий – Камилло Руини, тоже итальянец. Четвертый...

Радиослушатель № 4 . Але, вы кому отвечаете?

Ведущий № 2 . Вам, кому же еще? Вы же просили...

Радиослушатель № 4 . Я не то просил. Вы сказали: семнадцать пятьдесят – включено все. Я хочу узнать, что именно. Например, водка, может быть? Огласите весь список, пожалуйста...

Ведущий № 1 . Мужчина, вы что, не понимаете? У нас – опрос общественного мнения по очень важной теме – кто будет следующим Папой Римским?

Ведущий № 2 . Ну, «Пастернак» – это тоже важная тема. Знаете что, вы позвоните вне эфира, и я вам все расскажу.

Радиослушатель № 4 (трагическим фальцетом) . Скажите только – водка включена?

Ведущий № 2 . Включена, включена. За семнадцать-то пятьдесят с носа... Шикарная водка включена...

Ведущий № 1 . Что-то у нас не клеится опрос общественного мнения...

Ведущий № 2 . А ты знаешь, я вдруг сейчас подумал... Интересно, какое влияние оказывает общественное мнение на формирование общественного мнения?

Ведущий № 1 . Это сильно! Это очень сильно... Опс, у нас снова звонок... Итак, кто возглавит наших братьев-католиков?

Радиослушатель № 5 . По этому поводу я хочу рассказать короткий анекдот...

Ведущий № 2 (разочарованно) . А, это опять вы, Иннокентий?

Радиослушатель № 5 . Анекдот, значит, такой...

Ведущий № 2 . Не надо нам ваших анекдотов, Иннокентий. Не надо. В другой, вернее, раз. Нету времени... Нету...

Радиослушатель № 5 (обиженно) . На меня у вас никогда нету.

Ведущий № 2 . Не обижайтесь, Кеша, но вы нас задолбали своими звонками по любому поводу...

Радиослушатель № 5 . Да я по поводу Папы...

Ведущий № 2 . Не верю! Не верю! Как говорил Пржевальский: «Не верю!» Принимаем следующий звонок. Только договоримся: конкретно по Папе. Никаких анекдотов, никаких ничего... Про Папу. Про нового Римского Папу. Иначе мы ставим песню, и точка!

Ведущий № 1 . Константин, к нам в студию пришел Григорий из популярного дилершипа. У него есть важное сообщение. Пожалуйста, Григорий!

Григорий . Уважаемые радиослушатели! У нас начинается сейл. Уи хэв ту селл тысячу автомобилей но мэттер уот, без разницы на то, заработаем мы или нет. Джаст негде ставить нью карз. Поэтому, приехав к нам, мы найдем для вас нужный вам автомобиль по очень хорошему прайсу. Приходите и спросите меня, Григория. К вам могут подойти Миша, Рома, Слава, Женя, Петя, Юра, Казик и Циля, но вы скажите, что приехали к Григорию, даже если они будут обещать вам золотые горы. А они будут обещать. Спасибо за внимание.

Ведущий № 2 . У нас вообще-то голосование. Но мы вас, Григорий, напрягать не будем, тем более что пока вы говорили, на проводе ждет звоночек. И будем надеяться, сейчас мы все-таки услышим ответ по существу. А то складывается у меня такое впечатление, что нашим слушателям безразлична судьба римско-католической церкви. Слушаем вас...

Радиослушательница № 6 . Я уже могу заказать песню для своего мужа, у него скоро день рождения?

Ведущий № 2 . Вы что, издеваетесь над нами сегодня?

Радиослушательница № 6 . Что вы, что вы? Я просто хочу заказать песню для своего Сашеньки...

Ведущий № 1 . Хорошо, мы поставим вам песню, но вы нам сначала скажите: кто будет новым Папой Римским?

Радиослушательница № 6 (стесняясь) . Ну, я не знаю... Мы вообще-то из Южно-Сахалинска приехали... Ну, наверное, это должен быть такой пожилой мужчина... Седой такой, импозантный такой...

Ведущий № 1 . Так, все понятно. Мы сильно продвинулись. Итак, Папой будет мужчина пожилого возраста, не лысый и симпатичный. Какую песню вам ставить?

Радиослушательница № 6 . Для Сашеньки...

Ведущий № 1 . Я понимаю, я спрашиваю вас – какую?

Радиослушательница № 6 . Ой, извините, вы меня запутали с этими раввинами... Песню хочу такую: «Ой, верь мне, Саш!»

Ведущий № 2 . Такой песни нет. Кто ее исполняет?

Радиослушательница № 6 . Ой, я не знаю... Ну там так еще (поет) : Ой, верь мне Саш, ой, верь мне, Саш... Какой портрет, какой пейзаж...

Ведущий № 2 . Я понял. Это песня «Вернисаж». А то я не понял. Я все песни знаю...

Радиослушательница № 6 . Извините, запуталась я с раввинами... Спасибо. Мы ж из Южно-Сахалинска...

Ведущий № 2 . Мы поставим «Вернисаж» сразу же по окончании нашей программы. Просто мы забыли, что звонков ждет также гадалка Зина. Зина, вы с нами?

Гадалка . С вами.

Ведущий № 2 . У вас есть соображения по поводу Папы Римского?

Гадалка . Я знаю, кто будет Папа Римский.

Ведущий № 2 . И кто же?

Гадалка . Не скажу. Не имею права. Мои слова могут повлиять на исход голосования кардиналов. А это – неэтично.

Ведущий № 1 . Слушаем вас, говорите.

Радиослушатель № 7 . У меня вопрос, допустим, к гадалке. Могу, допустим, спросить?

Гадалка . Спрашивайте быстрее, у меня скоро эфир в Нью-Йорке.

Радиослушатель № 7 . Вот я хочу, допустим, узнать, чего со мной будет?

Гадалка . Говорите дальше, мне нужен ваш голос...

Радиослушатель № 7 . А что говорить?

Гадалка . О себе желательно.

Радиослушатель № 7 . Родился в 52-м. Ну, допустим, не женат. Имею четверых детей.

Гадалка . Говорите, говорите...

Радиослушатель № 7 . Ну, не знаю...

Гадалка . Достаточно. У вас сейчас тяжелый период в жизни. Но скоро все будет хорошо. Но ненадолго. Потом опять будет тяжелый период. А уж потом все будет зависеть от вас. Вы родились в январе?

Радиослушатель № 7 . Нет.

Гадалка . В декабре?

Радиослушатель № 7 . Нет.

Гадалка . В феврале?

Радиослушатель № 7 . Нет.

Гадалка . В ноябре?

Радиослушатель № 7 . Нет.

Гадалка . В марте?

Радиослушатель № 7 . Да. А откуда вы знаете?

Гадалка (загадочно) . Это неважно. Будьте осторожны 2 мая, 10 августа и 13 ноября.

Радиослушатель № 7 (восхищенно) . Спасибо!

Ведущий № 1 . У нас осталось буквально полторы минуты. Кто-нибудь мне скажет, Папа Римский будет кто?

Радиослушатель № 8 . Я знаю, кто будет Папой Римским...

Ведущие (с облегчением, нетерпеливо) . Кто?!

Радиослушатель № 7 . Хрен в пальто...

Ведущий № 2 . Ну, знаете, это уже слишком... У нас, между прочим, прямой эфир. Мы тут, между прочим, для вас стараемся...

Ведущий № 1 . А вот тут результаты интерактивного голосования мне принесли. За время нашей передачи проголосовало 5682 человека! Девяносто пять процентов наших радиослушателей проголосовало за архиепископа из Буэнос-Айреса Хорхе Марию Бергольо. Это для меня сюрприз. Еще пять процентов получил главный юрист Ватикана с симптоматичным названием Хулиан Херранц! И это все! А как же Ратцингер или, там, Руини?

Ведущий № 2 . Но у нас еще есть звонки...

Ведущий № 1 . Но нет времени.

Ведущий № 2 . Ну что ж, будем прощаться. Еще раз благодарим слушателей за активную гражданскую позицию и хороший русский язык.

СИТУАЦИЯ Дружеская пародия № 2

Ведущий . Добрый вечер, уважаемые радиослушатели! И вновь на наших волнах – полюбившаяся вам передача «Щип души». В прошлый раз мы с вами стали свидетелями развернувшейся драмы в студии, когда живущий у нас ракун узнал в госте студии человека, насмерть сбившего его жену в позапрошлом году на улице Данди между Норсбруком и Вилингом. Ракун узнал его по родинке на правой щеке. Животное рассказало нам, как это произошло, как той ясной и звездной ночью автомобилист наповал сразил его спутницу жизни, мать его детей и единомышленника, как он рыдал в кустах, глядя на останки любимой, на которые только за первые пятнадцать минут четырежды наехали другие автомобили, растерзав колесами то, что еще недавно составляло для ракуна смысл всей жизни. Это была душещипательная передача «Щип души», и у нас было много звонков с требованием примерно наказать гостя студии. Гость извинялся перед ракуном, ушел весь в слезах и к утру повесился. Да, что и говорить – бывает и так.

Сегодня в нашей студии снова гости – Анастасия, Татьяна, Ирина, Георгий и Соломон. Соломон, я смотрю, вы что-то нервничаете?

Соломон . Я не могу смотреть на этих людей, они мне противны. Можно я уйду?

Ведущий . Ну, вообще-то мы никого не держим... Уходите, если хотите.

Соломон . Нет, я останусь. Хочется посмотреть, как эти сволочи будут изворачиваться.

(Слышны крики: «Сам сволочь!», «Жид пархатый», «Жора, дай этому жиду в репу...»)

Ведущий . Так! Внимание! Я попрошу! Я попрошу не выражаться. Слово «сволочь» в эфире запрещено. Понятно? Хорошо. Кто начнет? Давайте вы, Татьяна.

Татьяна . Я люблю Георгия. Георгий – он такой... Он нежный. Он грамотный. Вы понимаете?

Ведущий . Вы меня, конечно, извините, но, по-моему, Георгий вам даже не в отцы, а в деды годится.

Соломон . В деды? Вы смеетесь... В прадеды!

(Слышны крики: «Жора, дай же этому жиду в репу!», «Таня, держи меня...», «Вот сволочь...»)

Ведущий . Последний раз предупреждаю: тот, кто еще раз произнесет слово «сволочь» в эфире, покинет эфир. Ракун, и тот выражался цензурнее. Продолжайте, Татьяна.

Татьяна . Да, у нас довольно значительная разница в возрасте – сорок девять лет. Но мы любим друг друга. А эти люди мешают нам...

Ведущий . Татьяна, вы показываете на этих людей рукой, но у нас радио, а не телевидение. Назовите их по именам – тех, кто вам мешает.

Татьяна . Анастасия и Ирина.

Ведущий . Так, давайте разберемся. Анастасия – это кто?

Татьяна . Моя мама. А Ирина – бабушка.

Ведущий . А Соломон кто?

Татьяна . Я не знаю. Он к нам привязался уже здесь, в студии. Я его вижу в первый раз.

Соломон . Боже мой, Боже мой...

Ирина . Соломон имеет полное право здесь находиться, когда решается судьба его дочери. Это я его пригласила.

Татьяна . Какой дочери? Какой дочери? Что ты несешь, баба-яга?

Ирина . Танечка, это твой отец!

Татьяна . Вот этот? Вот этот старый еврей?

Георгий . Как еврей? Подождите: как еврей?

(Слышится звук открывающейся ширинки.)

Соломон . Вот так, еврей. Смотри, гой! Завидуй!

Георгий . Подождите, мы так не договаривались.

Татьяна . Жора, они все врут. Посмотри на меня. Вот те крест!

Георгий . Крест-то, поди, каждый нацепить может...

Татьяна . Жора, ты мне не веришь? Я точно знаю – мой отец космонавт, он погиб вместе с Белкой и Стрелкой. Правда, мама? Мама, почему ты молчишь? Ты же сама мне говорила, что папа погиб при разгерметизации кабины в результате попадания астероида в космический аппарат.

Анастасия . Говорила...

Татьяна . Вот видишь, Жора!

Ведущий . У нас уже появились звонки. Слушаем вас!

Радиослушатель № 1 . Ваш отец был последним, кто видел Белку и Стрелку? Это так? Я не ослышался?

Татьяна . Да, но какое это имеет отношение к нам?

Радиослушатель № 1 . Это мои собаки!

Ведущий . Не может быть!

Радиослушатель . Могу доказать. Вот фотографии.

Ведущий . У нас, повторяю, не телевидение.

Радиослушатель . Я приеду в студию.

Ведущий . Давайте. Пока радиослушатель едет, давайте разбираться дальше. Итак, Татьяна, у вас с Георгием разница в возрасте составляет сорок девять лет. В следующем году будет пятьдесят. Поздравляем, кстати. И вы, тем не менее, считаете, что Георгий – мужчина вашей мечты. И собираетесь выйти за него замуж.

Георгий . Ну, если только она – не еврейка. Потому что если она еврейка, то это дело иного рода.

Татьяна . Жора, я тебе клянусь, что я не еврейка. Вот те крест!

Георгий . Ну, крест, положим, каждый нацепить может.

Ведущий . Извините, Георгий, но у наших радиослушателей может сложиться такое впечатление, что вы – антисемит.

Соломон . И это будет правильное впечатление.

Ведущий . А знаете ли вы, Георгий, что евреем согласно Галахе, считается тот, у кого мать – еврейка. А не отец! Так что даже если Татьяна – еврейка по отцу, то у вас нет поводов для волнения. Мать-то у Татьяны не еврейка...

Соломон . Что значит... не еврейка... Когда мы стояли с твоей мамой под хупой в синагоге на улице Архипова, она была очень даже еврейка...

Татьяна . Мама, что говорит этот страшный человек?

Соломон . Правду, девочка моя, правду. Ты должна была ее узнать.

Татьяна . Мама!

Анастасия . Таня!

Татьяна . Так это правда?

Анастасия . Отчасти.

Георгий . Так, я пошел. Мне ваши еврейские разборки не нужны. У меня поднимается давление. Я пожилой человек.

Татьяна . Мама, что значит – «отчасти»? Жора, они все врут, они подкупили этого мерзкого еврея, потому что хотят расстроить наш брак.

Соломон . Не смей так разговаривать с родным отцом. Что это такое?

Ведущий . Георгий, вы куда?

Георгий . Мой отец был заслуженным погромщиком Украины. Сам я служил... Под Киевом... Ну ладно... Короче, мне с евреями не по пути.

Татьяна . Жора, я беременна!

Ведущий . Вот это да!

Татьяна . Я беременна двойней. Два мальчика. Кирилл и Мефодий.

Георгий . Не верю тебе, дочь Сиона!

Ведущий . А вот мы сейчас проверим. У нас в студии случайно оказался гинеколог, акупунктурист, моргич-и стакброкер Вилли Ложкер. Вилли, Татьяна беременна?

Вилли . Несомненно. Уже два с половиной часа.

Ведущий . Что там за шум? Не открывайте никому. У нас есть звонок.

Радиослушатель № 2 . Что за ахинею вы несете? Что за дешевый спектакль? Где Марта Литас? Верните Марту. Весь наш дом требует вернуть Мар...

Ведущий . Да я с вами разговаривать не желаю. Я подозреваю, это была сама Марта Литас. Все-таки: что там за шум? Ну ладно, откройте? Кто там?

Радиослушатель № 1 . Это я, вот фотографии. Вот это я с Белкой, вот это – со Стрелкой. Белка и Стрелка – мои собаки. Вот документы. Коммунисты отняли все... Поэтому я уехал.

Ведущий . Подождите, не переживайте. У нас для вас сюрприз. Закройте глаза.

(Слышится радостный лай и визг.)

Белка и Стрелка – живы. Откройте глаза. Вот они, с многочисленным потомством. А теперь забирайте их – они ваши.

Радиослушатель № 1 . Спасибо огромное. Не ожидал. Ваше радио – самое лучшее радио в мире. Ну, рассказывайте!

Стрелка . Пусть Белка рассказывает.

Белка . Никакой разгерметизации не было. Вот и все. Остальное – военная тайна.

Татьяна . А мой папа русский космонавт! Он был с вами. Он тоже жив?

Белка . Жив!

Татьяна . Вот видишь, Жора? А ты мне не верил. Где мой отец?

Белка и Стрелка (хором) . Вот! Здравствуйте, Соломон Израилевич!

Георгий . Ах, еще и Израилевич? Вызовите такси...

Ведущий . Минуточку! Не так все просто. Слово вам, Ирина!

Ирина . Я, агент Центра Симона Визенталя Дора Семеновна Растаковер, давно следила за этим человеком. Георгий – он же настоящий Иван Демьянюк, он же Иван Грозный, палач Треблинки. Вы арестованы!

Соломон . Фас!

(Белка, Стрелка и остальные собаки бросаются на Ивана Демьянюка и загрызают его насмерть.)

Ведущий . Вот что я называю правосудием! Белка и Стрелка, простите, но вы только что загрызли своего отца, не только нацистского преступника, но и известного скотоложца и собакофоба. Кстати, именно от него вам передалось умение разговаривать. А ваша мать – большая англо-французская трехцветная гончая...

Белка и Стрелка . А нам монопенисуально.

Анастасия . Танечка, доченька моя, прости! Сними крестик, вот тебе Давида звездочка. Меня вообще зовут Эсфирью. Можно Этей.

Ведущий . У нас горят все линии. Радиослушатели хотят высказать свое мнение.

Соломон . А ну их! Не берите трубку! Пусть звонят...

(Татьяна осторожно прикладыват звезду Давида ко лбу.)

Татьяна . Красиво!

Соломон . То ли еще будет, доча! Мы найдем тебе богатого жениха!

(Звучит мелодия из «Тевье-молочника» – все танцуют, включая Белку и Стрелку.)

Ведущий . Стоп! Татьяна, вы же беременны Кириллом и Мефодием!

(Музыка смолкает. Все ошарашенно смотрят на Татьяну.)

Татьяна . А я пошутила...

Танцуя, все во главе с ведущим выходят из студии. Лай собак слышится сначала отчетливо, а затем затихает. Звучат позывные радио «Ухо Москвы».

КВАДРАТ МАЛЕВИЧА

Праздновали 90-й день рождения бабушки жены Малевича. Именинница дремала, утопая в цветах.

Выпив первую рюмку и закусив, Гарик оценил убранство праздничного стола и прошептал на ухо жене Томочке:

– А накрыли-то на сороковничек...

– То есть? – не поняла Томочка.

– На сороковничек с персоны, – тихо объяснил Гарик. – А мы принесли двести пятьдесят как дураки.

– Сто пятьдесят, – шепнула в ответ Томочка. – В последний момент мне стало жалко, и я выписала чек на сто пятьдесят.

– Умница, красавица, радость, солнце мое! – Гарик чмокнул жену в щеку.

– Какая прелесть, ребята, как на вас приятно смотреть! Ну просто молодожены! – со слегка припудренной сарказмом ненавистью в голосе сказала сидевшая напротив Зиночка Разинская. – Воркуют, целуются... Вот это любовь!

– Ну, за любовь! – сказал Эдик Разинский. Он взял рюмку в левую руку, а правой попытался обнять Зиночку.

– Иди ты... – отмахнулась Зиночка. – Мужлан поганый...

Выпили. Закусили.

Гарик с воодушевлением подумал, что Зиночка, в общем, права, и Эдик, конечно, мужлан. Ему было приятно, что Зиночка считает их с Томочкой хорошей парой. Похоже, что по большому счету, несмотря ни на что, это так и есть. А Зиночка, между прочим, еще очень даже ничего, и надо будет сегодня пригласить ее потанцевать и проверить, тянется ли она к прекрасному или нет. В танце, если, конечно, он медленный, мужчина всегда почувствует, счастлива ли в браке замужняя женщина.

Томочка с огорчением подумала, что Гарик все-таки дурак. За почти двадцать лет совместной жизни она научилась догадываться, о чем думает он, по выражению глаз и десяткам других признаков. Поэтому, думала Томочка, что толку приглашать Зиночку на танец, если и так ясно, что она несчастлива? Еще она подумала, что Зиночка – тоже дура. Вернее, она с удовольствием еще раз в этом убедилась.

Зиночка тоскливо подумала, что годы идут, и, кроме Эдика и Валерки Дьяконова в девятом классе, у нее никого не было. И что когда Светка уедет в свой Мичиганский университет, дома станет совсем невмоготу, и она, наверное, сойдет с ума от одиночества. И что ее жизнь – это диета во всех смыслах этого слова. И что сейчас она выпьет, а потом предложит Гарику потанцевать и назначит ему свидание в понедельник в отеле «Хилтон», потому что в понедельник ее салон красоты закрыт, а Гарик – агент по продаже недвижимости, и день у него не нормированный. А в случае, если Гарик отреагирует неадекватно, все можно будет списать на мимолетное алкогольное помешательство.

Эдик с удивлением подумал, что уже страшно соскучился по Томочке, хотя с момента, когда они расстались, прошло всего каких-то четыре часа. И что когда Светка уедет в свой Мичиганский университет, дома станет совсем невмоготу, и тогда он наверняка сойдет с ума, оттого что Томочка так и не соберется уйти от своего агента по продаже недвижимости. Просто потому, что Томочка привыкла копить, а не менять. И еще потому, что она боится реакции русской общины. А русская община обнаженного греха не любит. Хорошо завуалированный – пожалуйста, а обнаженного – не любит.

– Минуточку внимания! – сказал Малевич. Он стоял на сцене с микрофоном в руках. – Я хочу сказать пару слов.

Зал затихал постепенно. Жене Малевича даже пришлось встать и постучать вилочкой по хрустальному бокалу. Именинница проснулась.

– Вы все знаете, почему мы собрались, – без особого подъема сказал Малевич, когда наступила относительная тишина. – Сегодня нашей Циле Зиновьевне исполняется девяносто лет.

– Поц! – отчетливо и укоризненно произнесла бабушка жены Малевича.

Все посмотрели на именинницу. Она это заметила:

– Поц! – снова сказала бабушка, уже без укоризны, как бы оправдываясь. – Возраст дамы – тайна за семью печатями.

– Мама, замолчи! – сказала мама жены Малевича. – Женечка для тебя старается...

– ...И я предлагаю выпить за ее здоровье и пожелать ей прожить еще как минимум тридцать лет, – обиженно скомкал свою речь Малевич и спрыгнул в зал.

Бабушка, испуганно косясь на дочь и внучку, восторженно зааплодировала.

– Почему еще тридцать? – спросила Зиночка.

– Потому что все евреи почему-то хотят дожить до ста двадцати лет, – сказал Эдик. – Когда я в детстве чихал, мама всегда говорила мне: «До ста двадцати...»

– Ты и в детстве чихал по сто раз? – зло спросила Зиночка.

– Ты и сейчас чихаешь по сто раз? – ласково спросила Томочка.

Эдик улыбнулся, промолчал. Гарик налил. Выпили за сто двадцать лет бабушки.

Эдик с воодушевлением отметил, что пьянеет. Уже близко... Сейчас он пройдет последние метры по своей мрачной тупиковой улочке и попадет на ярко освещенную площадь, где беспорядочно течет толпа веселого, хорошо одетого народа, бездеятельного и оттого излишне хлопотливого, и рвется на части музыка, переливается из бокала в бокал беззаботный смех, и развеваются знамена беспечности. И главное тут – не перебрать, чтобы подольше можно было оставаться на этой чудесной площади и искать в толпе Томочкино лицо.

Зиночка с огорчением отметила, что никак не опьянеет. А в трезвом виде это будет смешно. И необъяснимо. Господи, почему так страшно? Откуда взялся этот кажущийся непреодолимым барьер? Что тут такого – подойти к мужику и сказать: «Слушай, я тебя хочу! Никаких обязательств! Не дергайся и не жди подвоха! Приезжай в “Хилтон” в понедельник к 11 утра и снизу позвони мне по мобильнику!» И все! Разве она хуже других? Почему у них все получается просто?

Томочка тоскливо подумала, что Эдик сейчас напьется и может ляпнуть или сделать что-нибудь лишнее. В последнее время она все чаще ощущала исходившую от него угрозу разрушения ее тщательно выстроенной жизни. Она годами создавала свою маленькую империю, объединяя в ней разной нужности мужчин и женщин, с презрением взирая на мужа, который сидит на троне рядом с ней только потому, что в свое время совсем в другой стране оказался в нужном месте в нужное время, но только недавно ей пришло в голову, что все империи в конце концов рушились под бременем собственного могущества. Где-то на окраине поднимался бунт, а дальше шла цепная реакция. Эдик готов к бунту, ему надоело на окраине. И этого следовало ожидать. Еще хорошо, что Гарька ни о чем не догадывается.

А Гарик вдруг подумал о том, что Томка, конечно, сука. Ой, сука! А больше ни о чем Гарик не думал, потому что давно уже решил, что его устраивает то, как он живет. Устраивает трехлетний «бентли», огромный, ненужный, но престижный дом, устраивают пять отпусков в год, сын, дочь и Томка. Не совсем устраивает, правда, что Томка спит с Эдиком. Но зато полностью устраивает, что Томка думает, будто за почти двадцать лет супружеской жизни она научилась догадываться, о чем думает он – по выражению глаз и десяткам других признаков. Это очень удобно для умного человека. А Зинку, тем не менее, надо трахнуть. В отместку. Из принципа. На память.

– Дорогие друзья, – деланно безразличным тоном произнес пианист. – Поскольку никаких поздравлений в адрес юбилярши не поступает, мы от имени хозяев нашего замечательного ресторана поздравляем дорогую Цилю Зиновьевну с замечательным праздником и дарим ей этот замечательный вальс.

Осенние листья шумят и шумят в саду… —

запела худенькая девочка неожиданно сильным грудным голосом.

– Идиотизм, – сказал Гарик. – Совершенно очевидно, что дорогая Циля Зиновьевна, мирно спящая в инвалидной коляске, не сможет по назначению распорядиться подарком.

Жена Малевича вытащила из сумочки купюру и помахала ею официанту.

– Передайте в оркестр, – презрительно сказала она.

Они пошли танцевать. Гарик пригласил Томочку, а Эдик – Зину. На них смотрели. Эдик обнял жену за талию и поклонился. Зина сделала книксен, и они закружились под музыку, окутанные бутафорским дымом. Томочка положила руки на плечи мужа и посмотрела на него влюбленным взглядом. Гарик улыбнулся и прижал Томочку к себе.

Он думал, что Томка, наверное, не так уж его и ненавидит. А может, и ненавидит, но ее тоже устраивает такая жизнь, иначе зачем бы она держала его возле себя и утруждала бы свою светлость примеркой фальшивых влюбленных взглядов. А что? Зарабатывает он хорошо, не урод, остроумен, на гитаре играет... Вот, правда, в постели... В постели у него с Томкой плохо. Уже давно. С другими хорошо, а с родной женой – плохо. Раньше было хорошо, потом – разладилось. С тех самых пор, когда в их жизни появилась эта странная пара, качающаяся рядом в бутафорском дыму.

А Томочка думала, что с Эдиком надо заканчивать. Слишком уж несоизмерим риск крупного материального поражения с триумфами маленьких физиологических побед. Эдика заменит другой, менее впечатлительный. Скорее всего – американец. Скорее всего, этот очкастый симпатяга, вице-президент маркетинговой компании, который уже давно мог бы переложить груз ежедневных забот, связанных с Томочкой и ее страховым делом, на плечи своих сотрудников, но четырежды в неделю наведывается к ней офис. И еще она думала, что Гарик так и не научился танцевать вальс. А Эдик умеет, потому что она как-то научила его в гостиничном номере. И Зиночку совсем не удивило то обстоятельство, что двадцать два года Эдик не умел танцевать вальс, а сейчас вот танцует...

Эдик думал, что вальс – это хорошо. Динамичный танец. Алкоголь активно выходит из организма, и еще несколько таких танцев, и наступит относительная трезвость. А это значит, он останется рядом с Томой еще немного. Удивительная все-таки вещь – поздняя любовь. Мучаешься, сходишь с ума, задыхаешься, несешься куда-то, плюешь на что-то, паришь в небесах, похожих на розовый зефир. И потом он подумал, что Зина, оказывается, здорово танцует вальс. Не хуже Томки, если честно.

А Зина думала, что Эдик танцует вальс не хуже Валерки Дьяконова, который занимался бальными танцами в ансамбле «Ивушка». Интересно, вальсу его Томка учила в голом виде или в одетом? Скоро – ровно тысяча дней с того момента, когда она узнала об измене мужа. И, соответственно, тысяча дней с того дня, когда она плакала в последний раз. Зине много раз хотелось перейти в наступление, убить, сжечь, развеять пепел, но плакать ей не хотелось никогда. Даже тогда, когда со сжимающимся от обиды сердцем она вспоминала себя тоненькой и юной и то, какие радужные планы относительно будущей счастливой любви и непременной оттого верности роились в ее очаровательной головке, отравленной Тургеневым и родителями.

После вальса оркестр заиграл какую-то ритмичную муть.

– Стоим! – сказала Зиночка. И они остались. А потом на деньги жены Малевича заиграли что-то медленное.

– Сменим кавалеров? – спросила Зиночка.

Томочка нерешительно пожала плечами. Эдик переминался с ноги на ногу. А Гарик неожиданно сказал:

– С удовольствием!

Он прижал Зиночку к себе так, что она чуть не задохнулась.

– Ты что? – прошептала она удивленно.

– Я хочу тебя, – просто сказал он.

– Что? – изумленно переспросила она.

– Хочу! Тебя! Давно! – отчеканил он.

Зиночка замолчала. И они продолжали танцевать. А рядом, не касаясь друг друга, галантно покачивались в звуковых волнах танцплощадки Тома с Эдиком.

Эдик думал, что Гарик и Зина очень подойдут друг другу. И что если они просто поменяются, только вот не как сейчас, на танцплощадке, а в жизни, то всем будет очень хорошо. И он навсегда останется на дрожащей от радости и залитой ярким светом площади с блестящими стеклами витрин и длинными рядами фонарей по периметру.

А Тома думала, что Зиночка не так уж и проста. И что такая, как она, симпатичная, мягкая, голодная, на излете последней фазы гормонального торнадо баба, запросто может увести любого мужика. Тем более что в этом смысле Гарик, кажется, давно созрел. Об изменах мужа Томочка как-то не думала. Вернее, они ее не интересовали. Но сейчас отчего-то стало не по себе.

Зиночка думала, что все получилось совсем не так, как планировалось, и самое страшное, что теперь она не знает, что делать. Если бы они танцевали какой-нибудь быстрый танец, то у нее было бы время подумать. А в объятиях Гарика ей было хорошо, радостно, и рассуждать она не могла.

А Гарик думал о том, что Томочка думает, будто за почти двадцать лет супружеской жизни она научилась догадываться, о чем думает он – по выражению глаз и десяткам других признаков. И сейчас она уверена, что взбрыкнул Гарюша не просто так, не по пьяной лавочке. И отчасти, конечно, она права. Но главное, он видит: ей неприятно. И от этого испытывает какое-то сладостное чувство. Месть? Может быть... Не хочется об этом думать. Зинка теплая, ласковая и мягкая. Будем сомещать приятное с полезным.

Когда подали сладкое, Томочка неожиданно пересела к Зине, а Эдику пришлось сесть рядом с Гариком. Женщины о чем-то говорили, мужчины вяло спорили о баскетболе и закусывали водку арбузом.

Бабушку жены Малевича увезли всю в цветах, как на лафете. Малевич совсем распоясался и посвящал песни всем родственникам жены подряд. Официанты устало волокли на кухню подносы с грязной посудой.

А потом они стояли, поеживаясь на не по-октябрьски колючем ветру, и ждали, пока заспанные мальчики привезут им машины. И разъехались, каждый в свою пустоту ночного шоссе, засыпанного опавшими листьями, длинного, монотонного и томительного, как наступившее воскресенье.

И каждый думал об одном и том же: будь что будет...

БЕСЕДА С СОКРАТОМ

Вечерний ветер, налетевший из Пирея, принес с собой долгожданную прохладу. Солнце в последний раз прикоснулось уставшими лучами к нагретым мраморным колоннам храма Афины Паллады и обреченно бросилось в море. Молодой мужчина в серой тунике и старых сандалиях вышел из дома во внутренний дворик. Он увидел троих детей, рисовавших цифры палочками на песке, двух худых собак непонятной породы и жену, которая пекла петуха в золе.

– Папа! Папа! – закричали дети. – Мама, папа закончил работать!

– Ты закончил работать, Сократ? – спросила женщина без радости в голосе.

– Не закончил. Но написал сегодня много, хвала богу. О богатстве и призрачности его...

Женщина отвернулась и кочергой перемешала золу.

– Вот есть у тебя богатство! – сказал Сократ Ксантипе, приблизившись к ней сзади и осторожно погладив ниже спины.

– Какое такое богатство? – спросила Ксантипа и сбросила Сократову руку. – Мне в театр выйти не в чем.

– Нет, ну предположим, есть у тебя богатство, – сказал Сократ. – Ты предположить можешь?

– Ну?

– А можешь ты то предполагаемое богатство взять и разделить – скажем, с соседом нашим, достойнейшим Аристофаном?

– Аристофан пишет комедии, получает за них большие деньги и очень богат, – сказала Ксантипа.

– Ну, хорошо, тогда с достойнейшим Анектидом?

– Если богатство разделить, оно уже не будет богатством, – подумав, сказала Ксантипа.

– Правильно, – быстро согласился Сократ, – об этом я не подумал. Спасибо, пойду запишу, покуда не забыл.

Через пятнадцать минут Ксантипа вошла к Сократу. Он работал, склонившись над папирусом.

– Почему ты не зажжешь светильники? – спросила она довольно ласково. – Испортишь зрение...

– Я не заметил, как стемнело, – скороговоркой ответил он.

Ксантипа села с ним рядом.

– Ужин готов...

– Спасибо, сейчас иду.

– Послушай, Сократ! – замялась она. – Ты, конечно, извини, что я снова об этом... Когда ты закончишь книжку?

– Скоро. Надеюсь успеть до начала Олимпийских игр.

– Это будет комедия?

– Нет.

– Трагедия?

– Нет, Кстантипа, я же много раз говорил тебе, это будет учение.

– Но это будет интересно людям?

– Надеюсь, что да.

Ксантипа встала, пригладила ему волосы.

– Я делаю ставку на тебя, Сократ. Мне надоело работать с утра до ночи. Я не ломовая лошадь.

– Но ведь я пишу учение, работаю каменотесом и еще подрабатываю в «Афинском вестнике».

– Ты мужчина, Сократ. А я – женщина. И я хочу украшений и отпусков. Я давно хочу поехать к родственникам в Спарту.

– Поезжай!

– Не на что! У нас нет денег.

– Нет? Что, совсем? – удивился Сократ.

– То, что есть – не деньги, – сказала Ксантипа. – Я не могу появиться в Спарте как бедная родственница.

– Может быть, у тебя есть родственники в каком-нибудь другом городе? – спросил он.

– Я люблю тебя, Сократ, – сказала она. – И очень верю в твой успех. Я надеюсь, что твоя книга будет популярной и к тебе потянутся ученики. За ученье хорошо платят, учителя, я знаю, живут в довольстве... Мы станем богаты...

– Ксантипа, – мягко сказал Сократ. – Я не смогу брать деньги за ученье. Я буду учить праведности. Как же за это деньги брать?

– Что? – возмутилась она. – Ты кто такой вообще?

– Поступило два вопроса, – невозмутимо ответил Сократ. – Поскольку первый, надеюсь, риторический, отвечу лишь на второй: я – философ.

– Философ? – воскликнула Ксантипа и, не найдя иных аргументов, схватила амфору с водой и окатила мужа.

– Был слышен гром, за громом дождь пролился, – философски заметил Сократ, стряхивая капли с рукописи.

Махнула рукой Ксантипа и вышла. Накормила и уложила детей, помыла посуду, присела. Думались ей тяжелые думы. Нет, вроде мужик ничего! Широк в плечах, смирен, ласков, умен. К тому же в руках – прекрасная специальность... Она выходила замуж за каменотеса, чтобы быть за ним как за стеною каменной. А вышло – за философа...

О философах Ксантипа знала только одно – они плохо заканчивают, а перед этим все поголовно живут в нищете. Потом – кого приговаривают к смерти, а кого – к изгнанию. И еще ни одного каменотеса не выгнали из Афин.

Она твердо решила еще раз поговорить с мужем и обещала себе на этот раз быть более сдержанной. Ночью, когда возлежали они на клинэ, а луна вовсю серебрила Пелопоннес, Ксантипа сказала:

– Объясни мне учение свое, Сократ!

Но Сократ не смог или не захотел объяснить ей свое учение, а вместо этого пожаловался, что никак не может сбросить напряжение минувшего дня. И Ксантипа умело помогла ему сбросить напряжение и снова сказала:

– Ну а теперь, Сократ, ты можешь объяснить мне учение свое?

Тут уж, конечно, Сократу деваться было некуда. И он начал:

– Мой прадед был каменотесом, и дед, и отец мой – все они были каменотесами. И, разумеется, специальности я был обучен сызмальства. Но бедному моему отцу хотелось, чтобы познал сын его высшую грамоту и прошел я все ее стадии. А после последней из них, когда учиться уже было нечему, понял, что, зная все, я ничего не знаю. Это, конечно, хорошо, что теперь я знаю, что ничего не знаю, но что толку было столько учиться, чтобы узнать лишь наверняка, что я ничего не знаю.

– Не поняла, – честно сказала Ксантипа.

– Я выучил все науки и прочитал сочинения всех членов союза греческих писателей, но главного – ответа на вопрос «Как сделать так, чтобы людям жилось лучше?» – в этих сочинениях не нашел. Раньше, когда я работал простым каменотесом, мне казалось, что я многого не знаю. Теперь я знаю точно, что не знаю ничего. Понимаешь?

– С трудом, – призналась Ксантипа.

– Ну вот. Когда я выяснил, что ровным счетом ничего не знаю, я снова пошел в каменоломню и снова стал работать каменотесом.

– Зачем же ты столько лет учился? – спросила она.

– Чтобы познать, что я ничего не знаю, – ответил Сократ.

– Но это же идиотизм! – сказала Ксантипа.

– Не скажи, дорогая. Это не идиотизм, а отправная точка всего моего учения. Итак, я снова стал каменотесом. Это, как тебе известно, работа в высшей степени монотонная, каковой, впрочем, является любая работа при условии, что человек владеет основами того или иного ремесла. И вот, чтобы не соскучиться, я стал думать во время работы. И додумался однажды до того, что людям нужно новое учение – такое, что поможет им стать лучше. Но как создать его?

Я обратился к богам. У нас много богов и богинь. И главный, естественно, Зевс, бог неба. Стал я вспоминать все, что известно о нем. Ну, во-первых, начнем с того, что для того чтобы взойти на Олимп, он отправил в преисподнюю своего родного папашу. А воцарившись, и это, во-вторых, метал громы и молнии направо-налево, калеча и убивая разночинный народ. Остальные боги вели себя под стать Зевсу: они ссорились, интриговали, лоббировали свои и чужие интересы, любили чужих жен и мужей и устраивали в Греции гражданские войны, стравляя города и веси. Зевс все это видел и поощрял. И понял я, что потому нет на свете учения справедливого и полезного, что взяться ему было не от кого. Поскольку Зевс и сам не знал, как жить. И жена его Афина, даром что богиня мудрости, а только никакой мудрости от нее не было, сплошные недоразумения. Короче, боги только звались богами, а поступки их, если посмотреть, были совсем человеческие, а оттого другим людям только вредили.

И догадался я тогда, что боги – придуманы. И должен быть один – настоящий, который видит и знает все, который в состоянии научить нас тому, как отличить дурное от доброго, чтобы не совершали мы столько постыдных ошибок и понимали, что – слишком, а что – в самый раз.

Я понял, что настоящий бог, конечно, тут же увидел, что я догадался о его существовании, и все, что мне оставалось делать, это ждать знака. И вскоре, Ксантипа, он мне послал тебя. Правда, потом от него долго не было никаких вестей. Только в прошлом году настоящий бог явился мне. Это было по дороге на рынок, куда ты послала меня за оливковым маслом. На рынке я случайно наступил на кошелек с деньгами. Это был красивый, туго набитый монетами кожаный кошелек. В нем было, наверное, столько денег, сколько мне не заработать на каменоломне за три года каждодневной работы. Я огляделся – вокруг шумела толпа и никто не обращал на меня ровно никакого внимания. Я нагнулся и уже хотел поднять кошелек, и тут Некто тихим голосом, немного картавя, сказал мне:

– Не совершай этого, Сократ!

– Но почему? – вопросил я.

– Просто запомни: никогда не кради! – спокойно сообщил голос.

– Но я и не думал красть! – сказал я. – Кошелек просто валялся тут в пыли...

– Не будем спорить, – произнес голос. – Просто запомни.

– Хорошо, – сказал я. – Позволь спросить тебя: почему ты так долго не давал о себе знать?

– Не так уж и долго. Сейчас – триста девяносто седьмой год до нашей эры.

– Какой год, какой эры? – спросил я, ничего не понимая.

– Так, забудь, это даже для тебя будет чересчур... Будем просто считать, что не было подходящего повода, – ответил он. – Ты все время проводишь на каменоломне и дома и не совершаешь ничего дурного. Сегодня – первый случай.

– Кто ты и как называть тебя? – осторожно спросил я.

– Имя мое тебе ни к чему, – молвил он, – чтобы не было у тебя соблазна упоминать его всуе.

Я подавленно замолчал. Умолк и он. В полнейшем смятении я побрел вдоль рядов с тем, чтобы разыскать старика-амфиктионца, у которого мы всегда покупаем масло. Старика на рынке не было, но вместо него торговала молодая красивая женщина, оказавшаяся его женою. Продав масло, она улыбнулась мне и поманила за собой в палатку. Но, вспомнив о том, что ты, Ксантипа, с нетерпением ждешь меня, я зашагал прочь. В этот момент Некто вздохнул и произнес:

– Нет, Сократ, так мне придется за тобой ходить годами. Слишком уж ты какой-то порядочный. Остановись и послушай-ка меня. Память у тебя, я знаю, хорошая, и я почти уверен, что ты запомнишь все с первого раза. Итак, для того чтобы людям жилось лучше, тебе необходимо запомнить несколько довольно простых советов, стараться следовать им и распространить их для начала среди греков. Насчет «не укради» я тебе уже говорил. Как и насчет того, чтобы обо мне понапрасну никто не распространялся. А вот – кое-что новое для вашего демократического общества: не стоит желать жены ближнего своего, равно как и его дома, и раба, и рабыни его, и осла и, короче, ничего, что принадлежит ближнему твоему.

– А кто есть ближний мой?

– Да любой человек и есть твой ближний. Даже родственники жены твоей в Спарте и неведомые тебе люди иных полисов и стран. Продолжим-с. Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что и на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли.

– Нельзя ли поконкретней, – попросил я.

– Разберешься, – ответил он. – И перестань меня перебивать. Это, впрочем, не совет, а просьба. Далее. Почитай отца твоего и мать твою. Не убивай. Не прелюбодействуй. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. И помни день субботний. Впрочем, с этим пока можно повременить. Как-нибудь потом. Но остальное – обязательно к применению. Ежедневно – до и после завтрака, обеда и ужина.

Он сделал паузу, после которой добавил:

– Да, кстати, чуть не забыл: да не будет у тебя других богов перед лицом моим. Действуй.

И вот, моя дорогая Ксантипа, я действую. Вот ты говоришь – книжка... Учение мое я своим назвать не могу, поскольку только записываю то, что мне говорят. А говорят мне языком лаконичным и часто путано, так что приходится творчески переосмысливать сказанное. И после шести часов работы каменотесом это не так-то легко сделать. Поэтому я безмерно благодарен тебе за твое долготерпение и такт. Сегодняшний инцидент с водой отнесем на счет твоих спартанских генов и забудем о нем.

Теперь о деньгах. Их, вероятно, не будет. Зато мне яственно видятся проблемы – лишения и гонения. Видишь ли, с учением мне нужно будет познакомить как можно больше греков, и я совсем не уверен, что кто-нибудь из них не донесет на меня куда следует, причем не исключаю и лжесвидетельства. Некто обещал снабдить меня учениками, дабы ускорить процесс. Так что готовить тебе придется на целую ораву.

Я спрашивал его о судьбе моей. Он ответил, что не хочет меня огорчать. Я не думаю, что это добрый знак. Но преисполнен решимости довести дело до конца, опираясь на совесть и знания мои и поддержку твою...

И в этот момент Ксантипа всхрапнула и повернулась на бок. А утром, собирая мужа на каменоломню и подавая ему жареную с помидорами брынзу, сказала:

– Ты вчера так интересно рассказывал... Ну, про то, что ты знаешь, что ничего не знаешь. Я пыталась это понять и сразу же заснула...

Сократ перестал жевать и прислушался. Посидев так с минуту, он как-то странно улыбнулся и сказал:

– Пожалуйста, не надо искать кого-нибудь другого. Я исправлюсь... Это интересно, постараюсь запомнить: лучше с умным потерять, чем с дураком найти. Понял...

– Что? – закричала Ксантипа. – Это я дура?

И вот тогда на голову Сократа и был вылит легендарный ушат помоев. А Платон, зафиксировавший сей бесчеловеченый акт для истории и до конца жизни терявшийся в догадках относительно причин поступка Ксантипы, наверное, просто поленился побеседовать с Сократом подол ь ше ...

РОЯЛЬ

Раньше Лешка не был таким беспокойным. Но когда Гале, наконец, удалось убедить его в том, что он хочет уехать, в Лешке проснулся прадедушка. Этот прадедушка когда-то поцеловал молодую жену, погладил ее по заметно округлившемуся животу и поехал на заработки. Он присылал открытки из Варшавы, Бухареста, Праги, Женевы, Брюсселя, Марселя и Саутгемптона. В открытках он кратко описывал города, интересовался, как поживает дочка, заверял жену в вечной негасимой любви и скором своем возвращении.

В начале 1902 года прадедушка на некоторое время замолк, но потом пошли открытки из Америки: судя по почтовым штемпелям (а все открытки Лешина прабабушка аккуратно сохранила и передала Лешиной бабушке), он целеустремленно искал хорошую работу, сохраняя когда-то выбранное западное направление движения – Бостон, Нью-Йорк, Буффало, Кливленд, Детройт, Чикаго, Канзас-Сити...

Открытка из Сан-Франциско была двадцать девятым и последним известием от Григория Кона. Его правнук впоследствии выдвигал следующие версии исчезнования предка: он так и не нашел работу, ему стало стыдно, и он спрыгнул с моста «Золотые Ворота»; он нашел работу, но платили мало, и у него не было возможности купить открытку, не говоря уже об обратном билете; он продолжил свое кругосветное путешествие и был потоплен ураганом «Люси» в Тихом океане; он нашел не только работу, но и другую жену. Последняя версия представлялась Леше наиболее правдоподобной, причем он подозревал, что это случилось в день отъезда прадедушки с Рижского вокзала, а может, и раньше.

Если бы Галя знала, что прадедушка проснется в Леше, она бы, думаю, не стала бы убеждать мужа в необходимости последовать примеру Кадышевичей и Златопольских и немедленно эмигрировать в Соединенные Штаты. Но Галя этого не знала и выпустила джинна из бутылки. За двенадцать лет, что прошли с момента их отъезда, они только в Америке сменили восемь городов. Я не считаю Италии, где Леше сначала не нравилось в Риме, потом в Остии и, наконец, в Ладисполи.

В прошлом году мы встречали Новый год в Лейк-Тахо. Днем Лешка в дорогом костюме осторожно спускался с гор, а вечером хватал гитару и кричал нам: «Помните? “Поспели вишни в саду у дяди Вани...”» Галя призналась моей жене, что боится распаковываться. Как только ей начинает казаться, что из Лешки улетучился дух беглого Кона, он начинает собираться в дорогу. Правда, каждый раз условия становятся все лучше. Лешка – отличный тренер по фигурному катанию, а Галя – бывшая гимнастка и замечательный хореограф, и они в Америке – нарасхват.

– Пора школу открывать, – рассуждала Галя. – Но разве с ним можно хоть что-то планировать?

– Поговорите с папой! – попросил меня их сын Димка. – Надоело таскать вещи, он категорически отказывается от грузчиков... И вы же знаете, у нас рояль...

...Приехав в Чикаго, Лешкина семья с неделю жила у нас. Лешка бродил в окрестностях улицы Диван в поисках подходящего жилья. Я не торопил его, но Леша ужасно желал поскорее заказать клеющуюся этикетку с собственным адресом, наклеить ее на конверт и отослать куда-нибудь. Наверное, это тоже было проявлением прадедушкиной генетики.

На девятый день своей американской жизни Леша вернулся к вечеру полностью счастливым. Он потащил нас смотреть «апартаменты». Три комнатки располагались на третьем этаже трехэтажного дома.

– Летом под крышей будет жарко, – сказал я.

– Замечательно, – ответил Леша. – Я так продрог в той жизни...

В единственную спальню Леша прописал свою бабушку. Я помню эту потрясающую женщину с собственного детства. Она курила папиросы и постоянно прощалась с нами.

– Какой хороший сегодня день! – говорила Лешина мама, подогревая вкусные блинчики для нас, в ту пору восьмилетних.

– Жаль, что не дожить мне до вечера... – откликалась бабушка. – Давления совсем нет. Сердце дорабатывает по инерции...

– Как вы себя чувствуете? – вежливо спрашивал я на шестнадцатилетии друга. Ответом служил печальный вздох, означавший горькое недоумение бабушки по поводу моей беспросветной глупости – ну разве не видно, что до последнего вздоха человеку осталось всего ничего?!

Первую Лешкину свадьбу бабушка чуть не испортила, мастерски разыграв сцену падения в обморок. Во время второй свадьбы я стоял рядом с ней и поддерживал на всякий случай: когда Лешка стал расписываться в брачных ведомостях, она доверительно прошептала:

– Вот и пульса нет...

Однако, несмотря на наличие у бабушки неизлечимых недугов, она продолжала курить папиросы, смотреть передачу «Служу Советскому Союзу!», пить кефир и вообще – жить. Леша рассказывал, что когда бабушка узнала о предстоящем отъезде, она улыбнулась и промолвила:

– Вот этого мне уже не вынести. И слава Богу!..

Впрочем, она доблестно держалась в Австрии и в Италии. Превосходно перенеся длительный перелет через океан, она прибыла в Чикаго и, едва завидя меня в аэропорту, сказала:

– Вот, приехала помирать на чужбину...

Короче, бабушку расселили в спальне, и она тут же приступила к своему обычному занятию – закурила папиросу и стала дожидаться смерти. Маму и дочку они устроили во второй комнате, сами расположились в третьей, а сын на раскладушке устроился на кухне.

Через четыре месяца к ним пришел багаж. Он состоял, в основном, из предметов бабушкиного туалета. Кроме этого, прибыл рояль. Поскольку в этой семье только бабушка и Леша могли похвастаться музыкальным слухом, было ясно, что именно она настояла взять с собой инструмент, втайне надеясь, что, почувствовав приближение смерти, она успеет сыграть фрагмент из любимой «Волшебной флейты».

Как-то Леша пришел ко мне грустный. Я знал, что с бабушкой ничего случиться не может, и поэтому не стал задавать никаких вопросов.

– Старик, – начал он. – Ты знаешь, что я – интернационалист. Но я не могу больше жить в этом аромате Ганга. С моими соседями что-то случилось! Они все время готовят национальные блюда! Это невыносимо. Вдобавок еще и жара... Словом, я решил переезжать. Как ты на это смотришь?

Я смотрел на это положительно. Потом я вспомнил о рояле и посмотрел на это отрицательно.

– Ты потеряешь денежный залог, – сказал я.

– Я уже договорился. И даже нашел другую квартиру! – воскликнул он.

За два года своей чикагской одиссеи Леша сменил четыре квартиры. Сначала он метнулся в Скоки, но вскоре вернулся на Диван, откуда десятимильно шагнул в Вилинг. Рояль они таскали за собой. Вернее, таскали его мы, проклиная мастеров, век назад изготовивших его из особо тяжелых пород дерева.

К обычным трудностям американской жизни добавилась еще одна: обычно тихо умиравшая бабушка, привезенная в Вилинг, неожиданно взбунтовалась.

– Папиросы не шлют, – жаловалась она мне. – Скукотища! Ни одной передачи на русском – показывают чепуху какую-то! Днями никого не бывает. Людей на улицах нет. Телефон сам Лешкиным голосом разговаривает, пугают они меня! Хочу жить как человек!

Последняя фраза меня поразила. Сколько себя помню, бабушка всегда мечтала о смерти, а тут захотела жить. Лешка посоветовался с Галей, они собрали кое-чего, нашли каких-то людей, которым это кое-чего передали, и... вскоре бабушка получила отдельную квартирку в хорошем, многоэтажном, русском, недорогом, замечательном доме, в котором жили другие бабушки.

Леша счел нужным сообщить об этом на дне рождения моей жены.

– Переезжает, значит? – уточнил я тускло. – Какой этаж?

– Десятый, – ответил Леша.

– Когда?

– Через неделю.

– О, черт, – воскликнул Боря-врач. – Как жаль, что я не сумею помочь: уезжаю в командировку.

Остальные члены нашей компании тоже посетовали на то, что как раз на следующие выходные они еще три года назад были приглашены на рождение дочки двоюродной сестры из Киева.

– Хорошо, мы перенесем переезд на неделю, – невозмутимо сказал Леша.

...Со всей возможной осторожностью мы засунули рояль в грузовичок. Нас было семеро. Леша вышел на порог и крикнул, чтобы мы посадили бабушку в кабину, а сами ехали в кузове и что как только он догрузит бабушкины вещи в свою машину, то немедленно покатит вслед за нами.

Боря-врач подхватил бабушку, упаковал ее в кабину и крепко пристегнул ремнем. Бабушка посмотрела на него ласково и сказала:

– Что-то дыхания нету...

– А это лето на дворе, бабушка! – мстительно сказал Боря, и мы поехали.

Бабушку несколько раз возили смотреть квартирку, и она сразу же узнала свой дом и подъезд. Боря стал высаживать бабушку, а я пошел убеждаться в том, что грузовой лифт бабушкиного дома слишком мал для ее чертового рояля. Убедившись, я стал прикидывать, каким образом мы поднимем инструмент на десятый этаж. Сложные расчеты показали, что теоретически это возможно. Когда я вернулся, Боря уговаривал бабушку срочно поменять рояль на пианино и соглашался взять заботы на себя.

– Прости, Господи, вот дурак-то какой! – миролюбиво сказала о Боре бабушка, обращаясь к черному человеку, сидевшему за стойкой. Черный человек согласно кивнул.

– Где Леша? – раздраженно спросил Боря.

– Сейчас приедет. Начнем без него, а то до темноты не управимся...

И мы понесли... Бабушка семенила сзади, действуя нам на нервы рассказами о ценности рояля и меткими характеристиками тех, кто когда-то нажимал на его прохладные матовые клавиши.

Через час, пребывая, между третьим и четвертым этажами, мы вспомнили о Леше.

– Сволочь он все-таки, – устало сказал Боря.

Еще через час мы были у окна седьмого этажа. Мы обливались потом, изнывали от духоты, но все же, не сговариваясь, инстинктивно ринулись к окну, очевидно – чтобы глотнуть свежего, влажного, горячего воздуха. В этот момент во дворе бабушкиного дома появилась Лешкина машина. Леша захлопнул дверь и стал озираться.

– Мы здесь, Шумахер! – крикнули мы. – Где ты умудрился застрять?

– Да пока все собрали... А что вы там делаете?

– А мы тут, Лешенька, вещицу одну носим...

– Но бабушка будет жить в этом доме... – и Леша указал рукой на такую же коричневую коробку, стоявшую по соседству с «нашей».

Воцарилось молчание. А потом мы услышали, как отставшая на пролет бабушка сказала:

– А вот Абрам Львович Вивальди обожал... Бывало, сядет за клавиатуру и скажет: «Что-то у тебя, Диночка, вторая октава расстроена, нехорошо...»

Не подумайте плохого: Лешина бабушка умерла естественной смертью только лет через пять после описываемых событий. На похоронах под зонтами топталось человек пятьдесят. Дождик без особого усердия гасил не желавший остывать сентябрь. Лешка прилетел на похороны, кажется, из Солт-Лейк-Сити...

САМОУБИЙСТВО

...Мы уезжали друг за дружкой. Сначала Женька, потом я, потом Гарик с Петей. Из нас четверых только один Гарик знал английский. Он читал по-английски, смотрел американские фильмы без перевода, загадочно улыбаясь при этом, и без конца слушал какие-то кассеты. Кроме того, к моменту отъезда он считался одним из лучших программистов нашего города. И имел ученую степень. Поэтому еще в Союзе я заставил Гарика пообещать, что как только он откроет свою собственную компанию, то обязательно возьмет меня на работу лифтером. У меня специальности не было. Точнее была, но лучше бы ее не было.

В Италии, где все мы ожидали благосклонности американских иммиграционных властей, Гарик сочинял резюме. Резюме – это когда человек, находящийся в поисках работы, подводит итог собственным достижениям на настоящий момент. И излагает их по порядку, причем в обратной последовательности, начиная с последних достижений. Моя жена спрашивала:

– А ты почему не пишешь резюме?

– Я не знаю английского, – отвечал я. – Кроме того, еще не факт, что нас впустят в Америку.

– Нас впустят. Попроси Гарика, он тебе поможет.

Гарик с готовностью согласился. Мы сели за стол. Гарик спросил:

– Куда ты хочешь устроиться?

Я задумался. Вообще-то я журналист. Можно устроиться в газету. Например, на склад. Разгружать рулоны. Я поделился своими соображениями с Гариком. Он сказал:

– Для этого тебе не нужно резюме.

– Почему? – запротестовал я. – Напиши, что я с восемнадцати лет разгружал рулоны и был лучшим в профессии.

– Знаешь что, – сказал он, – перестань! Нужно ставить перед собой высокие цели. Поставь перед собой высокую цель. Давай напишем в резюме правду. Может, тебя возьмут каким-нибудь советником по вопросам отношений с Восточной Европой.

– Давай, – сказал я.

И Гарик написал мое резюме. Я читал его со словарем. Три раза. Но так и не понял, на основании чего меня возьмут советником. Впрочем, теперь у меня было настоящее резюме, жена успокоилась, и мы стали ждать погоды у Тирренского моря (когда-нибудь я расскажу вам об этом времени). Прежде чем попасть в Соединенные Штаты, бывшим советским людям нужно было отстояться в Австрии, затем они переезжали в Италию и только потом в Америку. На это уходили у кого месяц, у кого год. Крутой этот маршрут кем-то метко был разделен на три этапа: венский вальс, римские каникулы, американская трагедия. Все три заслуживают отдельного рассказа.

Женька уехал из Италии первым, и уже через две недели мы получили от него письмо с фотографией. На фотографии был запечатлена какая-то большая вода, внизу стояла подпись: «Тихий океан. Малибу». В письме Женька сообщал, что Лос-Анджелес – замечательный город, просил нас передумать и срочно наплевать на Чикаго. Также он написал, что в четверг выходит на работу. Получалось, что он нашел работу за три дня.

– Молодец! – почему-то укоризненно сказала моя жена.

...Я, Гарик и Петя поехали все-таки в Чикаго. Я устроился на работу через неделю, Петька – через две. Я работал на стройке, он сторожил кладбище. Мне резюме не понадобилось, у Пети его и не было. А Гарик рассылал свои пачками. Его постоянно вызывали на собеседования. С собеседований Гарик приходил возбужденным, ругал руководителей компаний, говорил, что они занимаются примитивом и понятия не имеют о науке. Мы спрашивали:

– Ну а что они сказали?

– Сказали, что позвонят, – отвечал Гарик.

Шли месяцы. Никто не звонил. Гарик начал беспокоиться и звонить обхаянным руководителям. Разговаривал он, в основном, с секретаршами.

– Может, вы потеряли мое резюме? – с надеждой спрашивал он.

– Я уточню, – говорила секретарша. – Мы вам перезвоним.

Через полгода Гарик позвонил хедхантеру. Хедхантер – это охотник за головами. Обычно хедхантеров нанимают компании, которые ищут способных людей. У хедхантера одна обязанность – найти подходящего работника. Если его клиента берут на работу, хедхантер получает деньги.

– Так, все понятно, – сказал он, встретившись с Гариком. – У вас слишком высокая квалификация. На собеседованиях вы пугаете всех своими глубокими познаниями. Менеджеры среднего звена боятся, что на вашем фоне они будут выглядеть жалко и что их уволят. Поэтому они и не рекомендуют вас своим боссам.

– Что же делать? – спросил Гарик.

– Быть проще, – сказал хедхантер.

И переписал резюме. Впрочем, это не помогло. На собеседованиях Гарику удавалось прикидываться дураком первые пятнадцать минут, потом он увлекался и начинал объяснять менеджерам, что тех же результатов можно добиться гораздо быстрее, делая все иначе и при меньших трудозатратах.

...Через год после приезда я работал в торговой компании, Петя служил в госпитале наладчиком анестезиологического оборудования, а Гарик устроился в пиццерию. Он развозил по домам пиццу и получал скромное жалованье и чаевые. Однажды он повез пиццу по какому-то сомнительному адресу. Дверь открыл пуэрториканец. Явно обкуренный.

– Сколько можно ждать? – заорал он. – Давай пиццу и проваливай!

Гарик постоял у двери и снова позвонил.

– Мои чаевые... – сказал он появившемуся в проеме пуэрториканцу.

– Вот, – сказал тот и ударил Гарика в челюсть. Потом отобрал бумажник и сказал:

– Сунешься в полицию – застрелю!

Гарик потрогал подбородок.

– Ах ты, тварь, – закричал он по-русски и одновременно ударил пуэрториканца ногой в пах. Тот ахнул, согнулся. Гарик сбил его с ног и немного попинал. Из кухни, пошатываясь, вышла девица. На ней были джинсы и лифчик. Гарик подобрал валявшийся бумажник и сказал девице:

– Это – мой. А с вас – чаевые за пиццу.

Девица, кажется, и не удивилась. Она сунула руку в карман и вытащила оттуда пятидолларовую бумажку.

– Хватит? – спросила она.

– Да, – сказал Гарик.

– До свидания, – сказала она.

– Да свидания, – сказал Гарик.

Он поехал в пиццерию и сказал, что увольняется. Потом купил бутылку водки и два банана. И этим поужинал на лавочке рядом с домом. А утром позвонил мне. Я опаздывал на работу.

– Что случилось? – спросил я. – Гарик, только быстрее, умоляю...

– Я хочу с тобой попрощаться, – сказал он.

– Ты что, уезжаешь?

– В некотором роде.

– Куда? Когда?

– Насовсем. Сейчас. Я устал. И выхода нет.

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю, – ответил он. – Думал повеситься, но здесь нет ни одного подходящего крюка. Живу я, ты знаешь, на втором этаже, так что выбрасываться глупо – только покалечусь. Наверное, вскрою вены.

– Гарик, – сказал я, – подожди. Я позвоню на работу и скажу, что заболел. Потом найду Петьку, и мы приедем к тебе.

– Это ничего не изменит, – сказал он.

– Мы должны поговорить, – настаивал я. – После стольких лет мы имеем право хотя бы поговорить.

– Имеете, – неожиданно согласился Гарик. – Жду. Только недолго.

Я позвонил на работу. Потом Петьке.

– То есть как – самоубийством? – не понял он. – Что, сейчас?

– Ага, – сказал я.

– Но я на работе, – сказал Петька. – Ты понимаешь, что будет, если во время операции выйдет из строя анестезиологическое оборудование, а меня не окажется на месте? Человек умрет.

– Твой неизвестный человек все-таки в госпитале. Его как-нибудь откачают. А Гарик дома – один, пьяный, не спавший всю ночь и полный решимости уйти из жизни.

– Меня уволят, – сказал Петька. – Где встречаемся?

– У магазина «Семь гномов». Через полчаса.

Я захватил привезенную из СССР видеокамеру – «Панасоник М-7». Я подумал, что если мы начнем снимать самоубийство Гарика, то он, возможно, и передумает сводить счеты с жизнью. И в магазин «Семь гномов» мы с Петькой вошли с этой камерой. Честное слово, мы не собирались устраивать никакого цирка. Так получилось. Завидев нас, продавщица закричала:

– Жанна, иди немедленно сюда!

Появилась хозяйка магазина. Она вытерла руки о передник и хмуро спросила:

– Что это вы тут делаете с камерой? Кто такие?

– Съемочная группа информационной программы «Время», – неожиданно для самого себя сказал я. – Делаем репортаж из Чикаго. Это оператор Петр. Я – Саша.

– Да ну! – сказала Жанна.

– Нам сказали, что у вас – лучший русский магазин в городе. И вот мы здесь. Если не возражаете, короткое интервью?

– Можно переодеться? – спросила Жанна.

– Конечно, – сказал я. – Вообще-то мы хотели предупредить о визите, но времени мало, сегодня улетаем.

– Я мигом, – сказала она.

– Что ты делаешь? – с ужасом прошептал Петя.

Через три минуты Жанна появилась перед нами в майке «Chanel № 5».

– Чудесно, – сказал я. – Итак, приступим. Не волнуйтесь, все лишнее вырежем.

– Я не волнуюсь, – сказала Жанна. – Давайте вот здесь, на фоне колбасного отдела.

– Давайте, – сказал я. – Петр, готовы?

– Готов! – сказал Петька.

– Мы находимся в лучшем русском магазине Чикаго, который называется «Семь гномов», – начал я. – Посмотрите на это изобилие, друзья! При этом – никакой, заметьте, очереди. А вот и хозяйка этого гастрономического салона Жанна. Расскажите пожалуйста, как это вам в голову пришла такая замечательная идея – открыть в Чикаго русский магазин?

– Людям хочется покушать чего-то родного, – сказала она. – Американское разве можно в рот взять? Русских у нас уже, поди, тысяч сорок. Так что спрос есть.

– А почему «Семь гномов»?

– Сказка такая...

– Я имею в виду, а где же «Белоснежка»?

– А, вы уже слышали? «Белоснежку» не завезли! Мы ж, в основном, торты из Нью-Йорка везем. И вот, все привезли: и «Лямур», и «Киевский», а «Белоснежку» забыли отгрузить.

– Не жалеете, что из Союза уехали?

– А чего жалеть? Америка – чудесная страна. Страна неограниченных возможностей. И ассортимент у нас большой – более трехсот наименований.

– Да вы что? Я за всю жизнь, наверное, столько наименований не съел...

– А мы сейчас вас покормим.

– На работе не ем, – сказал я. – Жанна, у вас есть возможность передать привет своим родственникам в Советском Союзе.

– Да у меня все здесь, – сказала Жанна.

– Ну, тогда друзьям, подругам, одноклассникам...

Следующие три минуты Жанна передавала приветы и приглашала всех заезжать, выражая надежду на то, что Горбачев разрушит железный занавес и советские люди смогут, наконец, попробовать хотя бы часть наименований. Когда «съемка» закончилась, Жанна собрала нам в дорогу кое-какие припасы – копченую рыбку, колбасу, красную икорку, шпроты, буханку ржаного хлеба и соленые огурчики. Мы отказывались, но Жанна насильно всучила нам пакеты.

– Ну что ты наделал? – зашипел Петя, когда мы сели в машину. – Она же нас потом узнает!

– Скажем, что обалдели от всего этого великолепия и решили остаться, – сказал я. – Давай подумаем лучше, как будем Гарика отговаривать.

– А чего его отговаривать, – сказал Петя. – Я пока ехал, подумал и понял, что ничего он с собой делать не собирается. Когда люди сводят счеты с жизнью, они никуда не звонят.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

– Не знаю, – признался он. – Просто подозреваю. Давай заедем к индусам за водкой.

– Что, понравилось работать оператором?

– Купим! – сказал Петя.

...Мне показалось, что Гарик стоял под дверью. Во всяком случае, открыл он мгновенно.

– Привет, – сказали мы. – Спасибо, что подождал.

– Что это вы принесли? – спросил он, обнюхивая нас.

– Закуску.

– Зачем?

– Ну, тебе, возможно, закусывать действительно уже не стоит, а нам-то жить, – сказал Петя.

– Ого, – поразился Гарик, когда мы выложили на стол содержимое пакетов. – Сколько же вы потратили?

– Пустяки, – сказал я. – Не каждый день такой повод.

– Вы, наверное, думаете, что я шучу, – догадался Гарик. – А я уже воду горячую в ванну набрал... И бритва вот...

– Амаркорд, – сказал Петя. – Я должен выпить.

Он налил себе, мне и вопросительно посмотрел на Гарика. Гарик, помедлив, сел за стол. Мы чокнулись.

– Ну что, блин, случилось? – спросил я.

– Я раздавлен, – сказал Гарик. – Никакого просвета. Нигде. Ни в чем. Все плохо, и с каждым днем становится еще хуже. Я напрасно уехал. Это не моя страна. У меня для нее слишком высокая квалификация.

Потом он рассказал об инциденте с пуэрториканцем. Мы снова выпили.

– Молодец, – похвалил я. – И сдачи дал, и бумажник забрал, и чаевые. Мужик!

– Свалил, между прочим, с первого удара, – похвастался Гарик.

– Умница, – сказал Петя.

– А может, я его убил? – вдруг спросил Гарик. – И меня теперь повсюду ищет полиция?

– Не убил, – успокоил его Петя. – Если бы убил, тебя давно уже нашли бы. Да он, наркоман, никуда и не обращался.

– Надо было пиццу тоже забрать, – после паузы сказал Гарик. – Водку вчера бананом закусывал.

– Ну? – спросил Петя. – Выпьем?

– Выпьем, – сказал Гарик. – Зачем вы принесли камеру?

– Страшно дома оставлять.

– А давай я Гошке видеописьмо оставлю, – оживился Гарик. – А вы потом, когда он вырастет, ему покажете. Он поймет...

– Давай, – сказал я. – Переодеться не хочешь?

– Во что?

– Ну, во что-нибудь нарядное.

– Зачем?

– Чтобы Гошка тебя таким и запомнил.

Мы выпили, и Гарик пошел переодеваться, а Петька снова побежал к индусам. Они вернулись почти одновременно. Гарик успел побриться. Он надел югославский костюм серого цвета, белую рубашку и бордовый галстук.

– Так, – сказал он. – Надо выпить и закусить, потому что у меня немножко заплетается язык.

– Он несет околесицу, – сказал мне Петя. – Он считает, что если он выпьет, то начнет говорить внятно.

– Так, между прочим, и будет, – сказал я.

– А я тебе говорю, пока не поздно, давай вызовем «скорую». Он сошел с ума.

Гарик сел за стол.

– Тут этажом выше живет одна девка, – сказал он, – черная, красивая, как пантера. Давайте выпьем за красоту!

– Красота спасет мир! – произнес я.

– И Гарика! – добавил Петя.

– Знаете, мужики, – сказал Гарик, – спасибо вам, что пришли меня проводить. Вы настоящие друзья.

– У меня на столе, может, человек умирает, – вспомнил Петя.

– Оглядываясь назад, что я вижу? – продолжал Гарик. – Я вижу маленького мальчика, который стоит под огромными соснами и, зажмурившись, глядит на высокое солнце. Состояние покоя и безмятежности. Это было самое лучшее время. Потом солнце все время катилось к закату. И сейчас закатилось.

– Подожди, – сказал я. – Это очень красиво. Сбереги для Гоши.

– Почему не наливаешь? – спросил он у Пети. – Огурец какой-то странный.

– Ты напоминаешь мне моего одного бывшего коллегу, Вадика Борщова, – сказал я. – Он тоже, когда напивался, говорил совершенно трезвым голосом, но перескакивал при этом с темы на тему, словно в голове у него стоял проигрыватель с некачественной иглой и поцарапанной пластинкой. Например, так: «Вчера я возвращался домой, смотрю – стоит дворник с лопатой. Баня по четвергам закрыта. Ну, думаю, не даешь – не надо. Сел в первый троллейбус. Блохин с центра поля убежал и забил. Пельмени без уксуса она не ест. Если плоскогубцами вырвать зуб – наступит шок». И так далее.

– Интересно, – очень серьезно произнес Гарик. – Вода в ванне, наверное, уже остыла.

– Ну и хрен с ней, – примирительно сказал Петя. – Давай еще по одной, и по новой горячую нальем!

Я посмотрел на него с искренним любопытством.

Петя продолжил:

– Ты знаешь, Гарик, я тебе должен сказать одну вещь. Можешь на меня обижаться, если хочешь. Но так из жизни не уходят. Если решил – действуй, но не устраивай весь этот балаган. Не надо нам про сосны и солнце рассказывать! Я из-за тебя на работу не пошел.

Гарик смотрел на Петю так, словно впервые в жизни видел его. Потом он перевел взгляд на меня. Я пожал плечами:

– Он прав.

Гарик с ужасом смотрел то на меня, то на Петьку. Петька сказал:

– Так, ребята, вы тут займитесь кино, а пойду водицу сменю. Сколько тебе на монолог надо? Лично я гарантирую: ванна с горячей водой будет готова через десять минут.

Гарик поправил галстук:

– Я не понял, – сказал он.

– Камера готова, – сказал я. – Сядешь у окна?

Из ванной комнаты послышались мерзкие звуки: Петя сливал остывшую воду. Гарик сказал:

– Так... Хороши друзья... Снимай за столом.

– Гарька, у тебя есть точило? – закричал из ванной Петя. – Бритва совсем тупая...

– Давай на посошок? – предложил я.

Гарик выпил, не закусывая. Я зевнул и включил камеру. Гарика обидел мой зевок. Он покачал головой.

– Давай я сяду на диван, – сказал он.

– Как хочешь.

– Ну что тебе сказать, сынок, – начал Гарик, – жизнь моя, к сожалению, сложилась совсем не так, как хотелось...

Он замолчал. Заплакал. Выдавил из себя:

– Ты можешь поставить камеру в режим записи и уйти? Я хочу поговорить с ним наедине.

Я так и сделал. И ушел к Пете. Он стоял и смотрел, как горячая вода лилась из крана. Пол покачивался у меня под ногами, как при легком землетрясении. Хотелось спать. Очевидно, на нервной почве. А может, и от водки, кто его знает?

– Петь, – сказал я. – А что дальше будет?

– Ничего, – ответил Петя. – Ничего не будет.

– Ты, смотрю, не пьяный...

– Я не пил, делал вид. Я еще на работу поеду.

– Петя, а если мне когда-нибудь будет очень плохо, ты тоже поможешь мне набрать воды в ванну, а потом поедешь на работу?

– Тебя не тошнит? – спросил он.

– Нет.

– Ты больше не пей, ладно?

– Ладно.

– Здоровые вы оба кони, – сказал Петя. – Особенно он. Сутки не спал, а держится.

Он вынул затычку из ванны, положил в карман опасную бритву.

– Ты что задумал? – спросил я.

– Пойдем посмотрим, как там наш самоубийца, – сказал он.

Ноги у меня стали совсем ватными, но я кое-как добрел до комнаты. Гарик спал мертвецким сном, растекшись по дивану. Камера работала. Я выключил ее и сел за стол. Петя пощупал Гарькин пульс и сказал:

– Конь! Они сказали, что бармамил в сочетании с водкой уберет его после третьей рюмки.

– Кто сказал?

– Сестрички в госпитале. Я захватил немного снотворного на всякий случай. Вообще-то бармамил в смеси со спиртным – штука опасная, но в определенной дозе...

Я хотел возмутиться, но не смог. Потом вроде бы пытался дотянуться до Пети кулаком. Потом якобы гневно бурчал во сне. Не знаю. Об этом я уже рассказываю с его слов. По-моему, мне ничего не снилось.

* * *

Какое было время... Ах, какое замечательное было в р емя ...

Во-первых, мы были на двадцать лет моложе, а следовательно – намного сильнее и глупее. Жизнь казалась нам захватывающей авантюрой, и то, будет ли она вдобавок еще счастливо-веселой, а дружба, ее крепившая, – верной и вечной, зависело, на первый взгляд, только от нас...

Во-вторых, незадолго до описываемых событий мы жили в Италии, на берегу самого синего-синего моря, которое называлось Тирренским. Умирающий декабрь и на этих берегах – не подарок, но мы помнили жаркий молодой сентябрь, октябрь с его уже равнодушным и уставшим солнцем и сменивший его теплый, ласковый и пожилой ноябрь, месяц-пенсионер. Истома гостеприимной итальянской осени до сих пор иногда накатывает на меня приятной волной.

К декабрю мы продали все «командирские» часы, фоторужья, все простыни и полотенца, армейские погоны, презервативы и даже пионерские значки. Деньги ушли, не прощаясь.

Американское консульство на виа Венето нас не беспокоило. Если бы мы не видели, что ежедневно кто-то из собратьев-беженцев счастливо помахивает документами на въезд в США в городском скверике (это называлось «получить транспорт»), то можно было бы подумать, что консульство вообще прекратило работу. Мысли о том, чтобы остаться в Италии или уехать в открытые Канаду или Австралию, нами отгонялись как крамольные. Эмиграция в Штаты представлялась завершением первого жизненного этапа, этапа интересного, но черно-белого. Цветной многосерийный второй этап мог начаться только с Америки. Других стран не существовало.

– Почему ты едешь в Америку, Алессандро? – спрашивал меня старик-итальянец, владевший пиццерией на виа Франча в Торваянике, у которого я подрабатывал время от времени. – Оставайся в Италии. Ты молодой и сильный. Это чудесная страна, пока ты молодой и сильный.

– Потому что Америка – это страна неограниченных возможностей! – отвечал я на чудовищном итальянском. – Равных возможностей для всех...

– Такой страны нет, – качал головой старик. – Не бывает такой страны. Бывает, что ты – молодой и сильный, а потом становишься старым и слабым. По-другому не бывает. Так происходит в любой стране...

С отъездом друзей я все чаще наведывался к нему. Старику было скучно. Работавшего у него племянника откуда-то с юга он называл «фильо ди путана», что, наверное, можно перевести как «сукин сын». Племянник завел себе девицу в Риме и днями не являлся на службу. Впрочем, делать в пиццерии на самом деле было нечего. Оказавшиеся в «отказниках» эмигранты, в страхе перед неизвестностью, к зиме стали экономить на всем, а местные жители заглядывали сюда изредка. Я мыл розовых курей и обсыпал их всякими травами. Потом старик засовывал их в гриль и начинал уговаривать меня не ехать в Америку.

30 декабря 1989 года сотрудники американского консульства, очевидно, делали уборку, нашли наши бумаги и прислали новогодний подарок – транспорт на 11 января. Я пришел к старику, поздравил его с Новым годом и подарил последний пионерский галстук.

– Прендо куэсто, грацие, – сказал он. – Это я возьму, спасибо.

– Через одиннадцать дней я уезжаю, – сказал я, повязывая ему галстук.

– Напрасно, – отозвался он. – Америка – сумасшедшая страна. Я там прожил почти восемь лет. Италия – тоже сумасшедшая страна. Но здесь у людей душа умирает одновременно с телом. А там – раньше...

Я надолго забыл того старика и даже его имя. Имя так и не вспомнил, а вот его слова вспоминаю от случая к случаю. Недавно я оказался в Остии, в аэропорту Леонардо да Винчи, километрах, кажется, в десяти от Торваяники. У нас было минут тридцать между самолетами. Взлетев над морем, мы сразу же попали в сильную облачность, и я не увидел Торваяники. И вообще ничего не увидел, кроме серо-молочной мглы. Но потом самолет набрался храбрости и рванул вверх, и вскоре солнечные лучи, ликуя, ворвались в салон, и лайнер плавно поплыл по голубому океану над Атлантическим – туда, где я теперь живу, дышу, надеюсь и помню, где хорошо и комфортно моему телу. Вот только душа, похоже, действительно порой чувствует себя неважно и стремится в другие измерения, где ей не так тесно.

Коль смогли бы они жить в согласии – душа и тело – вот бы чудесно было... Но так, наверное, не бывает. Как сказала когда-то моя любимая Токарева: «Создатель фасует справедливо – или одно, или другое...»

ЮВЕЛИР

Мишкина жена ушла от него... в самолете. Когда они приземлились и лайнер подкатил к терминалу, Мишка вскочил и стал напяливать куртку. А Дина сказала:

– Присядь, мы должны поговорить.

– Дома поговорим, – сказал он.

– Садись, – попросила она. – У нас есть минут пять, пока все выйдут.

– Ты молчала весь полет, – пожал плечами Мишка, но послушно сел.

– Миш, я ухожу от тебя, – сказала Дина.

– Опять? – усмехнулся он.

– Не перебивай, пожалуйста. Я долго собиралась... Наша семья разрушилась. Давно. Мы просто не заметили, как это случилось. И я не знаю толком, кто виноват. Мне очень жалко тебя, но я ничего не могу с собой поделать. А жить во лжи не хочу. У меня есть любимый и любящий человек. Я ухожу к нему.

– Так! – сказал Миша. – Очень интересно!

Дина много раз грозила уходом, но дальше угроз дело не двигалось. Основную к Мишке претензию она всегда формулировала одинаково. Претензия звучала так: «Я – женщина!» Мишка понимал ситуацию так: он очень много работает и времени на жену у него практически не остается. Детей у них нет, видятся они от силы час-полтора перед сном. Он устает так, что на любовь, точнее на ее демонстрацию, нет сил. Мишка любит тихо: он дарит Дине цветы, делает красивые подарки, по утрам оставляет ей завтрак в тарелке, накрытой полиэтиленовой пленкой, а в воскресенье приносит его в постель. Раньше по пятницам они выбирались в кино, но в последнее время Дина разлюбила кинематограф. Она прикипела к театру. В Чикаго открылся самодеятельный театр, и Дина вспомнила студенческие годы, когда она играла в КВАТе – Клубе воинствующих атеистов в Политехническом. Оказалось, что Дининых способностей более чем достаточно для ключевых ролей в чикагском театре. И теперь она вечерами пропадала на репетициях. Наверное, там и нашла себе какого-нибудь романтичного козла.

Мишка торопливо искал слова. Спешка сказалась:

– Зачем ты поехала со мной в Майами?

– Хотела сменить обстановку, подумать.

– Подумала?

– Да.

– Подумай еще. Пожалуйста.

Самолет опустел. Они пошли к выходу. У кабины стояли пилот и стюардесса.

– Вы в порядке? – спросил пилот.

– Да, – ответил Миша. – Большое спасибо.

– Вам спасибо, – откликнулся пилот. – За то, что выбрали «Юнайтед».

Динкин желтый чемодан выкатился первым из недр багажного отделения. Как лидер в велогонке. Лидеры в велогонках почему-то ездят в желтых майках. Наверное, потому, что желтый цвет бросается в глаза. Миша снял чемодан с транспортерной ленты.

– Спасибо, – сказала Дина. – До свиданья. Прости.

– То есть как «до свиданья»? – удивился он.

– Меня встречают, – сказала Дина.

С того вечера прошло уже три месяца. Миша жил один в огромном доме. С Диной он не виделся и не разговаривал. Свои вещи она забрала на следующий день, когда он был на работе.

Спал Миша на диванчике в большой комнате. Включал телевизор и засыпал. В спальню не заходил. Друзьям не звонил. Да их у него и не было. Были их общие знакомые. По-видимому, это были все-таки ее знакомые. Телефон молчал. Миша даже радовался этому обстоятельству.

Сначала он ждал Дину каждый день. По утрам он готовил завтрак себе и ей и накрывал тарелку полиэтилетновой пленкой. Рядом ставил ее чашку, с сиреневым отчего-то петухом, насыпал туда ложку кофе. В вазочку ставил розу. И уходил.

Самым тяжелым оказалось проживать вечер субботы и воскресенье. Особенно воскресенье. Они всегда выдавались длинными и томительными. Чтобы воскресенья пробегали быстрее, в суботу он пил. Покупал бутылку хорошей водки и пил, почти не закусывая. И что удивительно – не пьянел. Во всяком случае, так ему казалось. Мишка думал. Разбирался в своей непонятной, разломившейся пополам жизни. Препарировал себя и Дину.

«Я – женщина!» – звучал в ушах ее голос. Ну и чего же тебе не хватало, женщина? Муж – преуспевающий ювелир. Дом размером в шесть тысяч квадратных футов. «Ауди» восьмой модели. Можно было, конечно, взять «мерседес», но ведь ты же сама захотела «ауди». Серьги, браслеты, кольца... Чего тебе не хватало, я тебя спрашиваю? Наверное, если бы был ребенок, она бы не ушла. Дети привязывают. За себя не страшно, страшно за дет е й ...

Может, он недостаточно образован для нее? Может быть. Мишка с детства знал, что станет ювелиром. Оно, детство, собственно, и прошло в ювелирной мастерской на углу Суворова и Привокзальной, где работали его дед, отец и дядя. Читали в семье мало. Несколько раз отец доставал ему пригласительные на елку в Театр оперы и балета. «Щелкунчик» ему нравился. А потом в зал заходил Дед Мороз, и они вдвоем со Снегурочкой пытались зажечь огни на елке, но у них не выходило. Тогда они просили детей помочь им, и все дети дружно кричали: «Елочка, зажгись!». И тогда елочка зажигалась. А потом Миша стоял в длинной очереди за подарком. Он протягивал какой-то тетке свой пригласительный, и тетка давала ему подарок в пакете. Там были конфеты и мандарин. Мандарин Мишка съедал сам, а конфеты нес брату. Мишкин брат Толик родился с каким-то дефектом, до восьми лет не ходил и почти не разговаривал. То есть разговаривал, но понять его могли только свои. Мама говорила, что это Господь Бог наказал отца за грехи. Толик очень любил конфеты. А потом он научился ходить, и однажды, это было на море, про него случайно забыли, и он пошел купаться и утонул. Как он утонул, Мишка понять не мог – там воды было по щиколотку... После похорон мама сказала, что они скоро уедут в Америку. И они уехали.

В Америке Мишке сначала не понравилось. Он думал, что Америка – это страна, где одни небоскребы, все в огнях и неоновых рекламах. А оказалось, что этого совсем мало и что в основном Америка состоит из двухэтажных домов, а рекламу на витринах пишут гуашью. Мишку сразу же определили в школу, где заставили изучать ужасно трудный язык – иврит. В первую же пятницу они поехали к дяде Бено, дедушкиному брату. Бено жил в Америке давно и владел крупным ювелирным магазином. Он разложил перед Мишкой бриллианты и спросил:

– Что скажешь?

Мишка взял специальную лупу, пинцет, направил свет лампы на бархатную подушечку и через минуту сказал:

– Это не бриллианты.

– Ты в бизнесе, мальчик! – сказал дядя Бено.

Документы в университет он даже не подавал. Работал и зарабатывал. Иногда ездил со знакомыми в бар. Однажды попал на футбол. Не понравилось, замерз. Стадион в Чикаго построили прямо на озере, и зимой там такой ветрище, что коченеешь за три минуты.

Когда Мишке исполнилось двадцать восемь, умер отец. Мишка поехал в похоронный дом договариваться о церемонии. Там он и увидел Дину. Она еще плохо говорила по-английски, а он уже плохо по-русски. Ее в похоронный дом устроили работать знакомые уже через неделю после приезда. Когда церемония завершилась и процессия уже была готова двинуться на кладбище, Мишка зашел в кабинет к Дине и неожиданно для себя нагло потребовал номер домашнего телефона.

Дина улыбнулась и сказала:

– Давайте потом.

– Давайте, – сказал он.

На кладбище ему было весело. А свадьбу сыграли через год. С тех пор Дина не работала.

– Мне нужно работать? – спросила она.

– Как хочешь, – ответил он. – Если не будет скучно, сиди дома, воспитывай детей.

Но с детьми не получилось. Долгое время Мишка не понимал, отчего так. Дина никак не могла забеременеть, хотя они очень старались. Мать считала, что виновата Дина.

– Погляди, тощая какая! Надо кушать по-человечески.

Однажды Дина пришла к нему в магазин и попросила сходить с ней к врачу. Мишка думал, что ей просто страшно одной, но оказалось, что на прием записан он. Веселый американец объяснил Мишке, что хочет изучить его сперму. Мишка растерялся, но их с Диной отвели в отдельный кабинет, и там она так расстаралась, что у него все получилось за три минуты.

– Ого! – сказал он жене. – Ну, ты даешь! Где научилась?

– Дурак! – сказала Дина.

Через две недели из клиники пришло сообщение, что у Мишки – неправильная сперма. То есть, правильная, только в ней чего-то не хватает. Получалось, что детей у них не было из-за него. Мишке прописали строгую диету и какие-то таблетки. Он свято соблюдал первую и глотал вторые. Но, очевидно, Господь Бог перенес наказание за какие-то неведомые Мишке грехи с отца на сына. Детей не даровал...

По воскресеньям Мишка спал. Целый день. Потом ужинал и ложился снова. И очень рано уезжал на работу, не забыв, правда, приготовить завтрак для Дины. Так было и в этот понедельник. Он приехал в даунтаун, поставил машину на стоянку, включил сигнализацию. Потом пошел по улице, рассеянно заглядывая в витрины. Ночь еще держала город в своих прохладных объятиях. Он открыл магазин, прошел в свой кабинет, сел, вытер пыль с их фотографии. Фотография была сделана в Динин день рождения в самой настоящей гондоле: какие-то итальянцы открыли бизнес – катали честной народ на гондоле по Чикаго-ривер и пели венецианские песни, стараясь перекрыть голосами шум метро и прочего транспорта. Большого успеха предприятие, судя по всему, не имело, и гондольеры вышли из бизнеса. А фотография осталась. Дина смотрела на Мишку и улыбалась. Она ничего не знала про гондолу, а он ничего ей не говорил до самой последней секунды. И привел на пристань под каким-то дурацким предлогом. Она увидела гондолу и заплакала. А потом уже, конечно, улыбалась. И вот тогда ее и сфотографировал гондольер.

...До открытия магазина оставалось два часа. Он решил пойти в тренажерный зал. По утрам там работал инструктором на полставки его давний знакомый Андрюша Селицкий – единственный, с кем он общался в последнее время. Андрюша заочно учился на архитектурном факультете Чикагского университета, потому что этого хотелось его маме – бывшей преподавательнице современного русского языка одного из московских институтов. Возраст еще позволял ей работать в нормальной американской школе, и ее не раз приглашали, однако она предпочла суровую долю частного преподавателя и занималась с американскими бизнесменами, ступившими на тернистый путь взаимоотношений с Россией. Она очень надеялась, что сын пойдет по стопам своего дедушки по папиной линии – известного на весь бывший Союз архитектора Андрея Терентьевича Селицкого.

– На ребенке гения природа отдохнула, – говорила она, имея в виду своего бывшего мужа, Андрюшиного папу. – У Андрюшки есть шанс...

Но природа, очевидно, очень устала, выпестовав Андрея Терентьевича Селицкого, и решила отдохнуть не только на его сыне, но и на внуке. Архитектура не привлекала его, но маму расстраивать не хотелось. Поэтому в первой половине дня Андрюша работал в тренажерном зале, а во второй – занимался ерундой, хотя с огромным удовольствием работал бы в зале на полную ставку.

– Спина! – кричал он Мишке. – Спина прямо!

– Не могу! – кричал в ответ Мишка, приседая с грифом от штанги.

– Можешь! – сурово кричал он. – Должен! Рано ты себя похоронил. Она вернется. А если не вернется, то придет другая. И может быть, сегодня!

...Мишка подошел к своему магазину ровно в десять. У дверей стояла женщина. Очень красивая. Неправдоподобно. Фантастически.

– Доброе утро, – сказал Мишка по-английски. – Вы ко мне?

– Да, – ответила женщина.

– Проходите, – сказал Мишка и открыл дверь.

– Чем могу помочь?

Посетительница улыбнулась:

– Я хочу выбрать колье.

– Какой порядок цен?

– Тысяч тридцать. Тридцать пять...

За годы, проведенные в профессии, Мишка научился безошибочно определять серьезность намерений клиента. Он знал, что эта женщина говорит серьезно.

– Вас кто-нибудь порекомендовал? – спросил он.

– Нет, я работаю рядом, – ответила она. – Часто прохожу мимо, вижу вас...

– Решили сделать себе подарок?

– Именно так.

– Пожалуйста, посидите минутку. Я принесу кое-что из сейфа. Хотите кофе?

– Спасибо, с удовольствием.

Мишка налил кофе в дорогую сервизную чашку, открыл коробку швейцарского шоколада.

– Я мигом.

Она выбирала недолго. Сразу же остановилась на колье Мишкиной работы, которое он сделал года полтора назад.

– У вас отменный вкус, – сказал он. – Правда, эта вещица стоит немного дороже того, что вы ищете.

– Сколько?

– Пятьдесят. Но для вас я попробую что-нибудь придумать...

– Не надо, – сказала она. – Вы в бизнесе. Пятьдесят так пятьдесят. Мне все равно.

– Извините, – сказал Мишка, – откуда вы? У вас очень милый акцент.

– Оттуда, откуда и вы, – сказала она по-русски и засмеялась.

– А откуда я? – улыбнулся он.

– Из нерушимого, но все-таки разрушившегося Союза республик свободных. У вас, кстати, тоже очень милый акцент.

– Для соотечественников я делаю скидки, – сказал Мишка.

– И напрасно, – заметила она. – Соотечественники этого не ценят. Их вообще трудно оздоровить нравственно. Лично мне скидка не нужна, спасибо.

Мишка помедлил, потом спросил:

– Ну, а отблагодарить вас ланчем или ужином в фешенебельном ресторане я хотя бы смогу?

Посетительница, не переставая улыбаться, внимательно посмотрела на него. Потом сказала:

– Почему бы и нет? Только как-нибудь потом.

Мишка помялся, вернул разговор на прежние рельсы:

– Вы берете колье?

– Приготовьте его, пожалуйста, я заеду сюда к полудню.

– Примерить не хотите?

– Нет, я вижу, что мне идет. И потом, я спешу.

– Буду ждать.

Мишка отчего-то нервничал. Часы показывали без пятнадцати час, а она не возвращалась. Но ближе к часу появилась. И не одна. Вместе с ней в магазин вошел солидный господин. Мишка поздоровался и молча протянул ему подушку, на которой лежало колье.

– Да, украшение, – сказал господин.

– Тебе действительно нравится, Володя? – спросила она.

– Главное, чтобы оно нравилось тебе, – сказал он. – Но ты знаешь, мне действительно нравится. Примерь.

Она надела колье. Мишка невольно залюбовался и ею, и своей работой. Такая женщина заслуживает именно такого подарка.

– Пятьдесят? – переспросил Володя.

– Пятьдесят, – сказал Мишка.

– А если я заплачу наличными?

– Тогда, конечно, что-нибудь придумаем... – начал было Мишка, но женщина прервала его:

– Дорогой, ты торгуешься в день нашей свадьбы?

– Я торгуюсь всегда, – сказал Володя.

– Мне это неприятно, – сказала она.

– Неприятно – выйди, – сказал он.

Женщина покраснела, бросила Мишке:

– Извините! – и выбежала из магазина.

– Мать твою, – выругался Володя и вышел вслед за ней. Колье осталось лежать на прилавке.

– Мать твою, – сказал себе Мишка и понес колье в сейф. Но когда он вернулся, и женщина, и Володя стояли у дверей. Потом к ним подошел какой-то человек с чемоданчиком в руках, и втроем они вошли в магазин.

– Здесь пятьдесят тысяч, – сказал Володя, – указывая на чемодан. – Пересчитайте.

– Это займет какое-то время, – сказал Мишка.

– Вручную, что ли считать будешь? – спросил Володя.

– Нет, на машинке, но какое-то время это все равно займет.

– Мы подождем, – сказала женщина.

– Поскольку это наличные, вы хотите... – начал Мишка.

– Нет, – отрубил Володя. – Давай быстрее.

Через пятнадцать минут женщина поцеловала Володю и сказала:

– Спасибо, любимый! Ты самый лучший...

И они ушли.

Через некоторое время снова запела сигнализация. Вошел Андрюша, закончивший трудовую вахту. Мишка только стал рассказывать ему про эту странную пару, точнее, главным образом, про женщину, как в магазин вбежала она. Заметив Андрюшу, женщина сказала:

– Простите, я могу с вами поговорить наедине?

Андрюша отреагировал дипломатично:

– Я все равно на минутку. Пока, до завтра.

– До завтра, – сказал Мишка. – Слушаю вас.

– Понимаете, – начала она. – Я даже не знаю, как объяснить... Короче, я должна сдать колье.

– Что случилось?

– Не спрашивайте. Просто я должна его сдать. Естественно, учитывая компенсацию за неудобства, причиненные вам и за потраченное время. Верните мне 48 тысяч, пожалуйста.

– Извините, но я должен проверить колье, – сухо сказал Мишка.

– Зачем? – не поняла она сначала, но, увидев Мишкину надменную улыбку, догадалась. – Конечно, проверяйте, но я гарантирую, что все в порядке.

Все действительно было в порядке. Мишка отсчитал две тысячи и вернул женщине деньги.

– Мне так нравится это колье, – печально сказала она.

– Вам оно очень шло, – сказал он.

– Знаете, а могу я вас попросить еще об одном одолжении? – вдруг сказала она. – Не продавайте его сегодня!

– То есть?

– Ну, если к вам кто-то придет и захочет купить это колье, не продавайте и даже не показывайте его никому. Только сегодня, хорошо?

– Хорошо, – сказал Мишка, который не мог продать колье вот уже восемнадцать месяцев.

Он уже собирался закрывать магазин, когда у входа затормозил черный «мерс». Оттуда вышли та самая женщина и господин. Тоже солидный, только другой. Гораздо старше. Они вошли в магазин, и женщина сказала по-английски:

– Вот здесь есть одна вещь, которую я себе присмотрела.

Господин засмеялся и ответил:

– Ты просто прелесть, моя птичка. Могу себе представить эту вещь.

Мишка достал из сейфа колье. Уже в третий раз за сегодняшний день.

– Класс! – сказал господин, когда женщина примерила его. Уже во второй раз за сегодняшний день.

– Класс, – повторил он. – Это бесподобно!

Он смотрел на женщину восхищенным взглядом, причем смотрел не только и не столько на колье. Там, конечно, было на что посмотреть. Она приблизилась к нему и поцеловала в губы. Он обнял ее, она игриво отстранилась.

– Сколько? – спросил господин, образаясь к Мишке.

Мишка открыл рот, но женщина опередила его:

– Всего семьдесят пять.

Господин сглотнул слюну. Внимательно посмотрел на женщину. Потом на колье. Потом сказал:

– Вы принимаете, конечно, кредитные карточки...

– Конечно, – сказал Миша, стараясь не смотреть ему в глаза. – Сумма, правда, большая...

– Разве? – спросил он и весело посмотрел на женщину. – Ну, давайте попробуем, может, и пройдет...

И все, конечно, прошло. Видимо, карточка у дяди была безлимитной. Или лимит был большим. Расписавшись на квитанции, он попросился в туалет. И тогда женщина улыбнулась и негромко спросила:

– Приглашение в ресторан остается в силе?

– Почему бы и нет? – ответил Мишка. – Только как-нибудь потом.

Она засмеялась.

– А мне кажется, все по-честному. Мы оба заработали. Я при колье и деньгах. Вы получили минимум на двадцать пять тысяч больше, чем рассчитывали. Муж попереживал, но остался в итоге доволен и будет хвастаться приобретением перед друзьями, престарелый джентльмен тоже счастлив. Проигравших нет. А две тысячи, которые вы отняли от пятидесяти, это как раз на наш ужин...

– Приходите еще, – только и сказал Мишка.

...Вернувшись, он увидел, что дом освещен. В гараже стояла Динина машина. Он постоял немного у входа, потом стремительно вошел. Дина сидела на кухне и курила. Красная роза уронила лепесток на тарелку, покрытую полиэтиленом. Он остановился. Она подняла мокрые глаза:

– За эти месяцы я многое передумала и многое должна тебе рассказать...

– Конечно, – сказал Мишка. – Есть будешь?

У ЕВРЕЕВ НЕ ПРИНЯТО...

...Нет на свете большего хулигана, чем чикагский апрель. Ну просто крайне невоспитанный месяц. Сегодня он может ходить в коротких штанишках, льстиво заглядывать вам в глаза, журчать ручейком солнечных лучей и заставлять верить в несуществующую безоблачную радость, а завтра, да что там завтра – к вечеру! – превратиться в выжившего из ума старика, который и до этого отличался вздорным характером, но хотя бы имел понятие о логике, а сейчас мечет громы и молнии безо всякого повода. И хорошо если только громы и молнии. Вы можете прийти к кому-нибудь в гости летом, а уйти зимой – по колено в снегу. Вот что такое чикагский апрель.

Хотя, почему только апрель? Климат здесь вообще – омерзительный. Весны практически нет. Как и осени. И то, и другое время года проходит быстро, иногда в считанные дни. Если бы Пушкин жил в Чикаго, у него не было бы времени на созерцание своего любимого времени года и стихотворение «Осень» он начал бы так:

Четверг уж наступил.

И роща отряхнула

Последние листы

С нагих своих ветвей.

Мне это представляется соревнованием зимы и лета по перетягиванию каната. После короткой апрельской схватки всегда побеждает лето, в начале ноября – зима. Победители сворачивают канаты и бросают их прямо на улице – до следующего противоборства.

Лето здесь жаркое, влажное, неумолимое. Зима – сырая, холодная, ветреная. Как в этих условиях жили индейцы племени поттоваттами – непонятно. Зато становится совершенно ясно, почему этих болотных индейцев не трогали их соседи – воинственные гуроны, делавары и сиу. Поттоваттами занимались охотой, рыболовством и собирательством. Места тут раздольные, и поэтому, на первый взгляд, удивительно, что боевые отряды других краснокожих племен обходили эти края стороной. Более того, когда граф де Лассаль осведомился у плененных сиу о бухте Шикагоа, те в один голос не рекомендовали ему туда идти, рассказав кучу ужасов про зверски кровожадных комаров и страшную жару. Лассаль не послушался сиу, и вот теперь чикагцы вынуждены вкушать все прелести местного климата.

Паша Старобин читал об этих поттоваттами, и я просто пересказываю вам то, что он мне говорил во время наших посиделок 19 апреля прошлого года. А 22 апреля Паша умер.

Он умер в один день с Бадди – лабрадором бывшего президента США Билла Клинтона. Только о Бадди говорили по всем телеканалам, а о смерти Паши нам сказала его жена. По телефону. Это случилось в Мексике, куда они с Мусей улетели накануне по делам. Он устроил жену в отеле, взял напрокат машину и поехал на какую-то встречу. И машина сгорела прямо на дороге.

– Миш, как же так? – плача, сказала моя жена. И повторила: – Как же так?

Я обнял ее.

– Когда... они прилетают?

– Пока неизвестно. Полиция проводит расследование. Хотя она говорит, что опознавать нечего: машина мгновенно превратилась в факел. Все... сгорело.

– Позвони ребятам, – сказал я.

И она стала звонить. А я пошел в кабинет и включил телевизор.

О лабрадоре по CNN рассказывали с чуть меньшим надрывом, чем о троих канадских солдатах, которых по ошибке накрыл огнем в Афганистане американский летчик. Из рассказов следовало, что, в принципе, кончины лабрадора следовало ожидать. Покойный пес был ласков, весел, но никогда не отличался особым интеллектом: он несколько раз сбивал президента во время утренних пробежек, набрасывался на лидеров других держав, неоднократно пытался покусать хорошо ему знакомых сотрудников службы безопасности (не говоря уже о незнакомых), писал на президентский вертолет и прерывал обращение Клинтона к нации из резиденции в Кэмп-Дэвиде заливистым лаем.

Больше всего на свете Бадди любил пугать автомобили. Он бросался на любое транспортное средство и облаивал его на чем свет стоит. Вот именно эта черта характера бывшего первого пса государства в итоге стоила ему жизни. Бадди погнался за грузовичком строителя, который что-то починял в доме Клинтонов, и так увлекся, что, обогнав его, попал под колеса. Ни экс-президента, ни его жены в этот момент дома не было. Но они выпустили специальное заявление, которое процитировали все радио– и телестанции. А лейтенант полиции, который провел расследование обстоятельств гибели Бадди, стал знаменитостью в одночасье.

Пожалуй, лишь одно живое существо восприняло сообщение о смерти Бадди с чувством глубокого удовлетворения. Речь, как указывали хроникеры Белого дома, шла о бывшем «первом коте государства» Саксе, которому Бадди отравлял жизнь, как только мог.

«Сакс терпеть не мог Бадди и шипел на него, как хозяйка на хозяина, – сказал один из бывших охранников Клинтонов. – Впрочем, у Хиллари с Биллом отношения все равно были лучше, чем у Сакса с Бадди...»

...Я опоздал на панихиду из-за какого-то идиота на огромном траке, который никак не мог развернуться около супермаркета, а когда уже казалось, что он развернулся, другой нетерпеливый идиот рванулся в образовавшийся на дороге проем как раз в тот момент, когда первый идиот снова подал вперед. Короче, я потерял минут двадцать, и прощание с Пашей началось без меня.

Зал был переполнен, я встал у дверей и достал видеокамеру. Седовласый раввин говорил что-то важное – о том, что Паша был замечательным человеком, очень талантливым, очень остроумным, любящим и отзывчивым. И что очень любил жизнь. И что Пашка, конечно, останется в наших сердцах именно таким – чудесным во всех отношениях.

Несколько женщин всхлипнули. Раввин, почувствовав реакцию зала, начал развивать успех. Он сказал, что Паша за свои сорок два года успел сделать столько, сколько большинство не успело бы сделать и за три жизни, он посадил много деревьев, построил много домов и родил не одного, а троих сыновей – и все они будут надежной опорой Пашиной жене, которая потеряла больше, чем мужа – настоящего и верного друга.

Этот раввин – большой мастер своего дела. Он давно втерся в доверие к русскоговорящей общине, и теперь без него не обходятся 95 процентов похорон. Говорит раввин по-английски, перемежая свою речь словами на идиш, отчего не понимающие по-английски праздные бабушки, без которых тоже не обходятся ни одни похороны, начинают плакать и сморкаться в носовые платки.

Я посмотрел на сидящих. У большинства из них были скорбные лица, они уставились в одну точку на полу, и оттого казалось, что вот-вот заснут.

– Привет! – шепнули сзади. Я обернулся. Это был Элик Троепольский, один из хозяев крупнейшего русского врачебного офиса «Blue Blood Clinic». Элик окончил торгово-промышленный техникум в Минске, долго и неуклюже плавал в мутном безрыбье долукашенсковской Белоруссии, а приехав в Чикаго, обнаружил в себе дикие организаторские способности. Но об этом – как-нибудь потом.

– Привет, – еще раз сказал Элик. – Горе-то какое! Сколько ему было? Ну, Саше...

– Паше, – поправил я.

На нас зашикали.

– Тихо! – сказал им Элик. – Сидите? Так сидите тихо...

В это время у него зазвонил пейджер. Тут уже весь зал в едином негодующем порыве повернулся в нашем направлении. Даже раввин укоризненно посмотрел в потолок.

– Тихо! – сказал пейджеру Элик и вышел в коридор.

– Козлы! – донеслось с ближайшего ряда.

– Имейте же совесть! – негромко сказала мне дама в темно-синем платье. – Вы понимаете, где находитесь?

Я направил камеру на нее. Дама уничижительно посмотрела в объектив и демонстративно отвернулась.

Потом раввин прочитал поминальную молитву и пригласил всех на кладбище. Дядя Пашиной жены по-английски (язык был выбран с целью нейтрализовать праздных бабушек) пригласил всех желающих в ресторан «Пастернак» на поминки.

– Что он сказал? – подозрительно спросила меня чья-то бабушка.

– Он сказал, что надо идти на кладбище.

– На кладбище дождь и ветер, – грустно сказала бабушка. – Простужусь и окажусь здесь же.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – сказал я. – Наверное, вам лучше не ходить...

На выходе сотрудники похоронного дома «Братья Эйзенштейн» выдавали всем оранжевые наклейки, которые нужно было прикрепить к лобовому стеклу автомобиля. Колонна машин чинно двинулась по направлению к кладбищу.

Речей было немного. Хлестал холодный дождь, и ветер срывал ермолки с голов. Сквозь еще голые ветки деревьев вдалеке маняще просвечивался «Пастернак». Пашина жена сидела в окружении своих сыновей. Она здорово держалась! Только когда гроб медленно стал опускаться в могилу, она подалась вперед, но потом села назад и закрыла глаза. Я взял ее крупным планом. Сыновья встали и положили руки ей на плечи. Это было красиво и очень печально.

Потом могилу стали забрасывать мокрым песком. Провожающие осторожно брали лопату и, стараясь не запачкать обувь, отдавали Паше последнюю дань.

– Пусть земля ему будет пухом, – сказал дядя Пашиной жены. И добавил: – Вот видите, даже небо плачет...

Но многие этого уже не услышали. Кладбищенский бульдозер еще ровнял могилу, а продрогшие люди уже бежали к машинам.

– Вот и хорошо, – сказал дядя Пашиной жены своей собственной жене. – С этого я и начну в ресторане.

Он явно очень гордился возложенной на него миссией ведущего последнего Пашиного торжества.

Я положил камеру на заднее сидение и закурил. Какая, в сущности, фальшивая процедура – похороны. Искренне переживали сегодня в лучшем случае человек десять. Остальные просто делали вид, что соболезнуют. Сейчас приедут в «Пастернак», дядя Пашиной жены подойдет к портрету покойного с траурной каймой и скажет: «Видите, даже небо плачет...» И все подумают: «Да, действительно!» И еще минут пять будет слышен только звон вилок и ножей, а также бокалов, потом хор голосов начнет нарастать, и через час Пашу практически забудут. Впрочем, окончательно его забудут только к вечеру, что дела, разумеется, не меняет.

Зазвонил телефон.

– Слушаю, – сказал я.

– Ну, как прошло?

– Нормально.

– Снимал?

– Снимал. Только в похоронном доме ракурс был не очен ь ...

– Жаль... Как Муся?

– Держалась молодцом. И пацаны... Но на кладбище я снял все!

– Молодец! Вышли, как договорились. Если можешь – сразу. Не терпится посмотреть.

– Потерпи, Паша! – сказал я. – Из-за твоих похорон я пропустил две важные встречи, но не могу пропустить родительское собрание. Кроме того, я промок до нитки. Вышлю завтра через «FedEx».

– Извини, что доставил тебе некоторые неудобства, – сказал он. – Конечно, вышли завтра. Спасибо!

– Не за что, – усмехнулся я. – Ты там смотри, поаккуратней...

На поминки я не поехал. У евреев не принято.

ДЕНЬ КОЛУМБА

Ровно 512 лет назад, 11 октября 1492 года ныне знаменитый, а тогда мало кому известный генуэзец повелел выдать расстроенным долгим плаванием матросам по 250 граммов рома, а 12 октября утром впередсмотрящий, Родриго из Трианы, с трудом забравшийся на верхнюю мачту, заорал: «Земля! Земля!» Сначала все подумали, что он перепил, но вскоре убедились, что это правда, и с этого пошло-поехало. Короче, без бутылки они не могли разобраться.

Последний раз я видел Колумба прошлой весной в Барселоне. Он стоял, обкаканный голубями, и напряженно вглядывался в бескрайние дали. Когда-то Колумб вбил себе в голову навязчивую идею о том, что если плыть в западном направлении, то можно достичь Восточной Азии, и он доканывал этой идеей испанскую королеву Изабеллу I. Каждый раз, когда Изабелла выходила погулять в сад с бокалом сангрии, откуда ни возьмись появлялся Колумб и путано бормотал о несметных богатствах Индии и Китая. На двадцатый раз королеве это надоело, и она решила избавиться от сумасшедшего генуэзца, снарядив его в путь-дорогу. Колумб отплыл с континента 3 августа, вскоре прибыл на Канары, а оттуда взял курс на запад 6 сентября. То есть все путешествие от Канар до Америки у него заняло тридцать шесть дней. А разговоров-то! Веня в 1989 году добирался до Америки сто двадцать дней – и это с тестем, тещей, братом и бабушкой жены, если не считать шестнадцать чемоданов, жену и сына. А памятники Колумбу ставят!

Между прочим, некий швед (тогда еще бывший викингом) Лейф Эрикссон сплавал в Америку за несколько веков до Колумба. Но его путешествие не было предано огласке в связи с отсутствием в то время средств массовой информации и плохой рекламной компанией. Так что лавры достались Колумбу. Возвращение мореплавателя было триумфальным. Изабелла вышла его встречать в парадном платье и сказала:

– Проси чего хочешь, храбрый Коламбус!

Колумб немного подумал и попросил назначить его губернатором одного из открытых им островов. Изабелла с удовольствием согласилась. Но Колумб проявил себя бездарным администратором. Основанный им форт стал, по сути, первым all inclusive курортом, где испанцы ели, пили, курили марихуану и жестоко эксплуатировали несчастных туземцев, заставляя их мыть золото в ручьях, вместо того чтобы ласковым словом и личным примером обращать во христианство. Проверка, присланная Изабеллой, установила, что Колумб присвоил себе довольно существенную часть намытого, и его, закованного в цепи, отправили в Испанию. В Барселоне, впрочем, Веня узнал, что вопреки расхожей легенде, Колумб умер богатым человеком, а вовсе не в нищете. Но в любом случае, его плавание принесло много пользы – в том числе и американским детям, поскольку в честь этой неординарной исторической фигуры сегодня не работают школы». (Отрывок из радиопередачи Вениамина Ладина от 11 октября 2004 года.)

* * *

За завтраком Люся хмуро спросила:

– Ты куда?

– Два фестивальных фильма, потом встреча с Дозорцевым. Дозорцев хочет открыть тематический ресторан. Русский, но для американцев.

– А ты тут при чем?

– Идея – моя.

– Какая идея?

– Ресторан называется «КГБ». Мрачное заведение, похожее на тюрьму. Столики стоят как бы в камерах. Официанты в форме. Суровы, немногословны. Россия навсегда останется для американцев загадочной и непредсказумой, а значит, вызывающей любопытство. Люди пойдут.

– Ну? – заинтересовалась Люся.

– Постоянных клиентов все время повышают в звании. Им выдаются соответствующие знаки отличия. Дозорцев привезет все это из России. Ну, и всякие другие примочки – смешное меню, музыка, магазин сувениров...

– Слушай, Венька, а в этом что-то есть, – сказала она. – А кто еще участвует?

– Никто, – сказал Веня. – Он и я. То есть мы.

– Ни ты, ни он ни черта не смыслите в ресторанном бизнесе, – сказала мудрая Люся. – Вам нужен кто-то, кто смыслит.

– Ты права, – сказал Веня, чтобы не ввязываться в перепалку. – Обязательно поговорим на эту тему. Ну, я пошел...

– Когда будешь?

– Сразу после Дозорцева. Сделаю тебе массаж и сяду писать рецензии...

В машине Веня достал из бардачка афишу фестиваля. Первый фильм – «Улыбка моей матери» Марко Беллокио начинался в три. Он позвонил Дозорцеву, и они договорились встретиться в бане через сорок минут.

Вообще-то все хорошие русские бани находятся в Нью-Йорке. Но в Чикаго баня особенная. По преданию, она была когда-то перекуплена у польских евреев бывшим шофером Аль Капоне. Бывшего шофера звали Джо, он дожил до девяноста пяти лет и не любил рассказывать о прошлом. Но на причастность таинственно намекал. В баню русские ходят по пятницам и в воскресенье рано утром. Все остальное время в единственной парилке маются мексиканцы и афроамериканцы. Сюда захаживает даже преподобный Джесси Джексон – с сыном-сенатором и многочисленной охраной. Пока Джексоны потеют, охрана уныло стоит под душем.

Чикаго не любит Нью-Йорк. Потому что тайно, но страстно и по-черному завидует сумасшедшей бесшабашности главного американского города и сходящей ему с рук счастливой беспечности. Так, наверное, чувствуют себя добропорядочные отцы семейств в стриптиз-барах на последнем мальчишнике своего сына перед свадьбой: и хочется, и колется, но страшно нарушать нравственные устои на глазах у других, и приходится уговаривать себя, что все это – плохо и недостойно настоящего джентльмена. Хотя ой как хочется ну хотя бы потискать эти тугие колени, ущипнуть упругую задницу...

Многочисленные беды и катастрофы почти не отразились на веселом нраве Нью-Йорка. Единственный чикагский катаклизм – знаменитый пожар – надел на город пожизненную вуаль комплексов и консерватизма: спички не тронь – в спичках огонь; ночью надо спать, потому что утром надо работать; гуляй, но знай меру; не уподобляйся грешникам – тебе воздастся; хочешь нового – докажи правомочность желания.

Тем не менее, Чикаго Веня полюбил. Это простой и открытый город. Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Майами – многолики, и, ему казалось, в них легко обмануться. Чикаго боится обмануться сам и не обманывает других. Что, кстати, плохого в том, что здесь все или почти все работают, а не сидят на пособиях, строят самые высокие в Америке небоскребы, посадили самого Капоне, освистали Клинтона, изменившего жене из чикагского пригорода с еврейской щучкой из Калифорнии? Да, это – город трудовой, даже 1 Мая пошло из Чикаго, он поменьше, и тут нет залитых неоном площадей и океана, но есть большое озеро и памятник Джордану, и ночью действительно надо спать, потому что утром – действительно на работу.

Короче, в Чикаго есть все то же самое, что и в Нью-Йорке, только это все – другое и поменьше. Кроме, разумеется, Сирс-Тауэра. И в русском Чикаго есть все. Есть первый русский адвокат, имя которого занесено в книгу «Кто есть кто в американской юриспруденции». Есть много других адвокатов, имена которых туда пока не занесены. Есть две русские таксомоторные компании, газеты, радио, телевидение, магазины, театральные кассы, врачи, страховые агенты, раввины, попы, парикмахеры, сантехники, булочники, миллионеры, нищие, инструкторы по горным лыжам, непризнанные гении и идиоты с точным диагнозом. Есть даже грустный, подрабатывающий на такси клоун и несколько писателей. Не говоря уже о поэтах.

...Когда Веня спустился в предбанник, там уже стоял голый Дозорцев и смотрел на себя в зеркало, втянув живот.

– Вчера мы перебрали, – констатировал он. – Взгляни, на меня страшно смотреть.

Он осторожно дотронулся до опухшего лица и махнул рукой:

– Ничего, к вечеру отвисится...

Они попарились, потом выпили пива и съели по тарелке бульона.

– По пятьдесят? – предложил Дозорцев.

– Мне на фестиваль, – отказался Веня.

– Так по пятьдесят же!

– Потом, вечером. Пойдем в «Пастернак»...

Потом Веня пожалел, что отказался. В этом он признался Дозорцеву под конец первой бутылки в ресторане.

– Уже к середине фильма я понял, что если Беллокио хотел разругаться со всеми добропорядочными католиками мира, то это ему блестяще удалось, – разглагольствовал он, цепляя вилкой маринованный гриб.

Дозорцев делал вид, что внимательно слушает. А может, действительно слушал.

– Ватикан предал фильм анафеме, – продолжал Веня, – и именно поэтому, как мне кажется, на него ходят любопытные. Там покойную маму одного римского художника собираются канонизировать. Ну, возвести в ранг святых. Художника просят вспомнить что-нибудь хорошее о маме. У него, как у любого, впрочем, шизофреника, куча своих проблем, но художник старательно собирается и пытается вспомнить что-то хорошее. В разговоре с кардиналом он, наконец, вспоминает, что его матушка была агрессивно глупа и чрезвычайно занудна и что все просто вздохнули с облегчением, когда ее убил его старший брат – шизофреник, кстати, диагностированный. Тем не менее, процесс канонизации идет полным ходом, и у художника окончательно едет крыша. Он дерется на дуэли с каким-то пригрезившимся ему масоном и влюбляется в учительницу своего малолетнего сына по закону Божьему, которая вовсе не учительница, а змей-искуситель, подосланный коварными кардиналами.

– Ну, ни хрена себе, – искренне удивился Дозорцев.

– Ты будешь смеяться, но сын тоже немного того, он разговаривает сам с собой, чем пугает окружающих, точь-в-точь как это делал старейший член Политбюро Арвид Янович Пельше. Когда вся семья художника, кроме него самого, с портретом невинно убиенной маменьки вот-вот войдет к папе Иоанну Павлу II, фильм кончается.

– Бред, – сказал Дозорцев. – Наливай... Ну и что было потом?

– Потом был «Город Бога», – сказал Веня. – Бразильский. Очень кровавый. Там приблизительно тридцать шесть главных героев, тридцать пять из них умирают за сто тридцать минут. Остается один, но думается, что не надолго. О мученической гибели второстепенных персонажей нет смысла и говорить. Такая смесь «Генералов песчаных карьеров» и «Good Fellas». Если бы я был министром туризма Бразилии, то немедленно стал бы ходатайствовать о возбуждении уголовного дела в отношении режиссера Майрелеса: в том случае если фильм пройдет по мировым экранам широким прокатом, то туризм в Бразилию должен вообще прекратиться. Стреляют, взрывают, душат, режут, калечат и грабят в фильме каждые шестьдесят секунд. При этом в аннотации к фильму говорится, что в жизни все это случается куда чаще и что особо кровавые сцены Майрелесу пришлось вырезать, чтобы привезти фильм в Америку...

– Ты об этом будешь говорить в «Шестом чувстве»? – спросил Дозорцев.

– Буду, – кивнул Веня.

Они заказали еще одну бутылку и приступили к обсуждению бизнес-идеи. Веня осторожно поставил Дозорцева в известность о замечании жены по поводу необходимости привлечения в мероприятие специалиста по ресторанному делу. Дозорцев оскорбился:

– Она нас не уважает. Что тут сложного – ресторан открыть! Посмотри, Борька открыл! Кулинарных техникумов, между прочим, не кончал. Ничего тут сложного нет. Главное – идея и воплощение. Идея прекрасна. Воплощение зависит от нас. Мы же умные, и у нас вкус.

– Вкус есть, – согласился Веня. Дозорцева он не считал особенно толковым.

– И потом, зачем нам с кем-то там делиться? – повысил голос Дозорцев. – Увидишь, все будет замечательно.

– Ну, за успех! – сказал Веня.

– За успех! – откликнулся Дозорцев.

– Ты точно сможешь достать шинели, погоны, ремни и все такое?

– Не вопрос.

Дальше концессионеры коснулись других немаловажных вопросов. Например, где должен находиться ресторан «КГБ»? Должен ли он быть дорогим или доступным? И как должно выглядеть меню? Поскольку по двум первым вопросам единого мнения выработать не удалось, решили начать с меню. Дозорцев попросил официантку принести бумагу и ручку.

– Ручку не надо, – сказал Веня и положил на стол «Паркер».

– Ого! – удивился Дозорцев. – Откуда?

– Украл, – пошутил Веня.

Дозорцев юмора не понял.

– Ничего, – сказал он, – скоро сможешь купить. Самую дорогую. С чего начнем, с супов или закусок?

– Слушай, Константин, – сказал Веня. – Меню мы сочиним в два счета. Давай лучше посчитаем.

Но посчитать не удалось. Они не знали, сколько стоит аренда помещения, оборудования, как нужно платить официантам и поварам, кому и что давать за быстрое получение лицензии, разрешающей торговать спиртным. Поэтому вторую бутылку они допили просто так. Тем не менее, оба чувствовали себя окрыленными. Им казалось, что «КГБ» затмит все остальные рестораны и принесет владельцам славу и душевный комфорт.

– Венька, – сказал Дозорцев, – давай на работе пить не будем.

– Не будем, – сказал Веня. – И курить не будем.

– Курить? – задумался Дозорцев. – Не будем.

– Мы должны стоять в генеральских мундирах и встречать гостей.

– Почему в генеральских?

– Ну, в маршальских.

– Это будет что-то!

– А официанточки какие? В форменных юбочках, подпоясанные ремнями, в сапожках...

– Наши бабы умрут от ревности. Я сейчас приду, – сказал Дозорцев.

Веня закурил. Стол медленно раздвоился. «Больше не пей», – сказал он себе.

Подошел Боря Прицкер, хозяин «Пастернака».

– Как дела? – спросил он.

– За-ме-ча-тель-но! – по слогам выговорил Веня.

Боря помолчал, потом сказал:

– Может, вызвать такси?

– Меня отвезет Дозорцев, – сказал Веня. – Спасибо за заботу.

– Дозорцев блюет в сортире, – печально сказал Боря.

– Пусть принесут счет. До свидания, Боря.

– Туалет здесь дерьмовый, – заявил Дозорцев, когда вернулся. – Венька, на туалет нельзя жалеть. Туалет должен быть – ух!

– Пошли отсюда!

– А на посошок?

– Тебе же было плохо.

– Откуда ты знаешь?

– От Бори.

– Подонок, – сказал Дозорцев. – Ну ничего, скоро он взвоет.

Подойдя к машинам, они обнялись. Дозорцев даже сказал: «Партнер, я люблю тебя!» – и предпринял попытку поцеловать.

Веня брезгливо увернулся.

– Езжай осторожно.

– Обязательно, – согласился Дозорцев. – Какой сегодня день?

– Понедельник.

– Нет, число какое? Хочу записать. Для истории.

– Четырнадцатое. День Колумба.

Дозорцев уронил ключи.

– Давай я тебя отвезу, – предложил Веня.

– Сам, – сказал Дозорцев и, открыв дверцу, добавил: – Интересно все-таки: если бы Колумб доплыл туда, куда хотел, то есть в Индию, что бы было?

– Америку бы все равно открыли.

– Нет, я имею в виду, что он все перепутал и стал героем. А так был бы дерьмом, понимаешь?

– Да, – согласился Веня и подумал, что Дозорцев все-таки умный человек.

По пути домой Веня подумал также и о том, что в случае если ресторан «КГБ» станет популярным, нужно будет открыть другой, который будет называться «Колумб». В виде каравеллы. Потом он подумал о мудаке Боре, который подглядывает за своими посетителями в сортире. А потом Веня вспомнил о жене и посмотрел на часы. Ничего себе! Четверть второго. Вот будет крику! Наверное, надо лечь спать внизу. Нет, лучше в спальне, а то еще она подумает черт-те знает что... Ревнивая... Люська когда-то была очень красивой. Вообще-то, теперь она тоже красивая. На сорок уж точно не выглядит. Скорее, на тридцать. Так что в этом смысле, Веньке, конечно, повезло: двадцать лет он спит с такой роскошной бабой. Только вот характер у нее мерзкий. И это все перечеркивает. Ну, не сложилось пока... Так сложится. Нужно просто набраться терпения. В сорок пять уже нельзя рисковать. В сорок пять надо наверняка. Дождаться своего шанса и схватить его крепко. Не понимает Люська. Красивая, да бестолковая. А за красоту нельзя любить всю жизнь. И за талант, наверное, тоже нельзя. И за ум. Нельзя любить всю жизнь за одно и то же. Это приедается, становится обыденным и рано или поздно начинает даже раздражать... И ты понимаешь, насколько вы, в сущности, чужие люди.

Веня разволновался. Он достал из бардачка фляжку с текилой и отпил пару глотков. Сунул в рот жевательную резинку. И поехал дальше, уже ни о чем не думая.

Остановили его перед виадуком. Глупо получилось. Он ехал с дозволенной скоростью. Просто там был пост дорожной полиции. Стоял деревянный домик. И полицейские – в ночь на вторник! – устроили выборочную проверку. Впрочем, не такую, наверное, и выборочную: там стояло машин пять.

Веня припарковался красиво – мягко, в дюйме от бордюра. Он вспомнил совет семейного адвоката и приоткрыл окна, чтобы из машины улетучились алкогольные пары. Подошел полицейский:

– Доброй ночи, – сказал он. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, прекрасно, – ответил Веня. – Разве я нарушил правила?

– Нет, – улыбнулся он. – Согласно указаниям начальства, мы периодически проводим проверки. Ваши документы, пожалуйста.

Веня протянул ему водительское удостоверение и страховку. Полицейский повертел в руках документы, хохотнул, посветил фонарем Вене в лицо:

– Тут написано, что вы Бен Ладен!

– Не Бен Ладен, а Бенджамен Ладин.

Слово «Бенджамен» у Вени получилось плохо.

– Вы пили сегодня?

– Банку пива.

– Пожалуйста, выйдите из машины.

Веня вышел. Черт, текила явно была лишней. Как только Венька лишился руля, его координации пришел конец. Веню покачнуло. И он упал на полицейского.

– Банка пива, да? – язвительно переспросил полицейский, бережно прислонив Веню к капоту.

– Да! – сказал Веня.

– Эй, Деннис, посмотри, кто к нам пожаловал в стельку пьяный? – закричал полицейский. – Сам Бен Ладен.

Веня хотел возразить, но у него снова не получилось. Он замычал. Жутко обидно! Все ведь понимаешь, а сказать не можешь. Только же что говорил – и все – как отрезало.

Подошел второй полицейский. Он тоже посветил Вене в лицо и сказал:

– А что, похож! Только без бороды. Сколько там обещано за его поимку?

– Я не Бен Ладен! – проклекотал Веня и сполз на асфальт.

– Так, проведение тестов бесмысленно. Грузи его, Дин, – сказал второй полицейский.

– Я не Бен Ладен, – повторил Веня немного более внятно.

– Да мы шутим, парень, – сказал второй полицейский. – Хотя в правах у тебя написано, что ты Benjamin Laden. Согласись, что это забавно.

– Эй, Деннис, что за чертовщина? – вдруг заорал первый полицейский.

– Бог мой! – откликнулся его напарник, и оба куда-то рванули.

Веня с трудом поднялся. Опираясь на крыло автомобиля, вперил взгляд в том направлении, куда предположительно убежали полицейские. И увидел... пожар. Горела полицейская будка. Полицейские бегали вокруг, чертыхаясь и кого-то вызванивая.

Веня огляделся. Никого.

– Ты арестован? – спросил он себя вслух.

Второе Венино «я» тут же ответило:

– Никак нет.

– А в таком случае, – заявило первое «я», – юридически ты свободен. Садись в машину и езжай домой.

– Слушаюсь! – сказало второе «я».

Веня отъехал, никем не замеченный. «Неплохо получилось», – подумал он. – «Повезло... Главное сейчас – не вилять».

Уже стоя перед собственным гаражом, он безуспешно пытался нащупать пульт. Там, где он находился обычно, ничего не было. Веня вышел из машины, кое-как доковылял до входной двери и открыл ее ключом. Потом прошел в гараж, открыл его изнутри, сел в машину и аккуратно припарковал ее. Затем закрыл гараж и бросил ключи на полочку.

На кухне открыл холодильник. Выпил молока. Подумал:

– Нет, «Колумб» – это совсем неплохая идея. Может, даже не хуже, чем «КГБ». Надо будет утром позвонить Дозорцеву.

Потом поднялся на второй этаж, благополучно миновал дверной проем в спальню, нащупал в темноте постель и через двадцать секунд уснул.

А Люся проснулась. Она лежала и думала, что Веня ей изменяет. И что это, наверное, Ира. Венька старается не смотреть на нее в компаниях. А когда Венька старается не смотреть на женщину, это значит, что женщина ему нравится. А что, разведенную Иру понять можно. Венька при всех своих недостатках еще очень даже ничего. Особенно на этом чикагском фоне. А Ира на охоте. Она расставила капканы и терпеливо ждет. Иногда в капканы попадаются зайцы и всякая мелкая живность, которую Ира без сожаления отпускает. Веню Ира бесспорно считает серьезной добычей. Он осторожно обходит капканы, хотя Ира его привлекает, и он раз за разом все ближе и беспечнее приближается к капканам. Ну и черт с ним, с алкашом. Надо разводиться. Надо разводиться сразу, как только понимаешь, что перестаешь доверять своей «половинке». Потому что ничего хорошего уже не получится: нельзя жить с чужим человеком. А тот, кому не доверяешь, – всегда чужой. С другой стороны, обидно отдавать Веньку просто так, без какой-либо моральной или материальной компенсации. Если бы не Люська, так бы и ходил, козел, в бордовом пиджаке и зеленой рубашке каждый день. Человека из него сделала, литературовед хренов!

Размышления Люси прервал звонок. Причем, дверной. Она толкнула Веню в бок. Точнее, его тело. Тело не отреагировало. И тут зазвонил телефон.

– Что? – рявкнула она в трубку.

– Извините, мэм, это полиция. Будьте любезны, откройте нам дверь.

– Что случилось и на каком, собственно, основании?

– Госпожа Ладен, откройте, иначе мы будем вынуждены применить силу. Мы вам все объясним.

Люся накинула халатик и спустилась вниз. Через дверь сказала:

– Приготовьте ваши документы.

– Готовы, мэм, – откликнулись оттуда.

Люся осторожно приоткрыла дверь и... почти ослепла. Возле их дома стояло шесть или семь полицейских машин. Прожекторы были направлены на нее.

– Я ничего не вижу, – сказала она упавшим голосом.

– Можно зайти? – спросил полицейский.

Люся молча пропустила его в дом, вслед за ним вошли еще трое.

– Что случилось? – повторила она. – Что натворил Бенджамен?

– Мэм, ваш муж дома?

– Дома, – сказала Люся. – Спит. Разбудить?

– Пока не стоит. Вы не могли бы, пожалуйста, открыть гараж?

Люся покорно поплелась к гаражу. В ее голове немедленно сложилась чудовищная картинка. Сейчас полицейские войдут в гараж, откроют багажник Вениной машины, и там почему-то будет лежать окровавленный труп Дозорцева. Или лучше Ирины. Бытовая ссора. Убийство с какими-нибудь отягчающими обстоятельствами. Пожизненное заключение в лучшем случае. Позор. Расходы на адвокатов. Приговор в зале суда. Передачи. Подруги, уговаривающие ее развестись. Второй брак. Угрызения совести и их испарение. Старость в доме для престарелых. Сын отомстит за отца. Веньку он любит больше.

У двери, ведущей в гараж, Люся остановилась.

– Открывайте, – мягко подсказал полицейский сзади.

– Ой, сейчас, – сказала Люся и, глубоко вздохнув, распахнула дверь.

В гараже, лукаво помигивая сигнальными огнями, стояла полицейская машина.

– Он ее угнал? – пискнула пораженная Люся.

– Мне так кажется, – сказал полицейский. – Я ее получил только две недели назад. Совсем новая.

Они помолчали. Потом Люся сказала:

– Он никого не убил?

– Не думаю.

– Вообще-то он, конечно, очень рассеянный. Литературовед, профессор. Хотите кофе?..

– У вас в зернах или растворимый?

– В зернах.

– Тогда лучше чай, – сказал полицейский. – Ну и ночка ...

ОБСТОЯТЕЛЬСТВО МЕСТА

Я вот что вам скажу: кто родился и вырос в России, у того она есть – загадочная русская душа. Будь ты русский, еврей или, там, возможно, удмурт. Загадочная русская душа – это обстоятельство. Обстоятельство места. И хотя мне об этом сказал человек не русский, я с ним согласен. Американский человек сказал. Губернатор Джим Эдгар. Он имел в виду, что если человек из России, то у него душа, как правило, шире. Ну а воруют всюду, что здесь, что там. Что там, что здесь... Очень похоже.

Вот, например, раз уж институт губернаторства вспомнили, то позвольте мне вам доложить, что за последние тридцать лет в Иллинойсе три губернатора сидели в тюрьме, а один – Род Благоевич – сейчас под подозрением. Во всех случаях компромат на обвиняемых прокуратуре предоставили их лепшие друзья, соратники, а в одном из эпизодов – даже родственники. Их арестовывали и предлагали, как водится, сделки: или они губернатора, грубо говоря, закладывают, или, мягко говоря, им предстоят нелегкие времена. И они, конечно, очень послушно «раскалывались». В 1973 году арестантскую робу надел Отто Кернер, который был губернатором Иллинойса с 1961-го по 1968 год. Он занимался всякими махинациями на скачках и биржах, а также укрывал своих приближенных и родственников от налогов. Между прочим, когда его в 73-м году посадили, тогдашний губернатор Иллинойса Дэн Уокер разразился гневной речью, в которой заклеймил своего товарища по демократической партии Кернера за все его прегрешения и выразил надежду, что отвратное поведение предшественника будет всенародно осуждено, а справедливое наказание послужит уроком для других бессовестных чиновников. «Правосудие – оно для всех!» – заключил свежевыбранный губернатор и ударил кулаком столу.

Уокер как в воду глядел: в 87-м году, после длительного расследования и громкого судебного процесса посадили и его, причем за крупные банковские махинации. Дали бывшему иллинойскому губернатору семь лет, которые он отмотал, что называется, от звонка до звонка. А потом переехал в Калифорнию, в Сан-Диего, где, кажется, живет и по сей день. Поскольку Иллинойс недолюбливает.

А третий губернатор – Джим Райан – сейчас работает библиотекарем. В тюремной библиотеке. Его выпустят только через пять лет.

Итак, за тридцать лет в этом штате было три подлых, продажных губернатора, если не считать четвертого, Рода Благоевича, которого недавно подвергли процедуре импичмента за то, что то он торговал местом сенатора, освободившимся после избрания Барака Обамы президентом. О чем это, товарищи, говорит? А говорит это, товарищи, в первую очередь о том, что жители славного Иллинойса беспечно и по-разгильдяйски подходят к процессу выборов своего губернатора.

Губернатор ведь кто нам? – отец родной! Так где ж это видано, чтоб родной отец собственную семью обворовывал? Вот газеты пишут, что Райан Иллинойс буквально распродал. За взятки, разумеется. Вот я и говорю: выбирают черт знает кого, потом жалуются. Ну, правда, нынешний губернатор Род Благоевич, кажется, человек хороший, хотя практически под следствием. Мы с ним выпивали как-то в ресторане. Не погнушался, между прочим, заглянуть в русский ресторан и выпить с народом. А кто с народом пьет, тот, знаете ли, к народу ближе становится.

И до Райана хороший был губернатор – Джим Эдгар. Мы с ним много раз фотографировались в разных местах. Ужасно он фотографироваться любил. Бывало, обнимет, замрет – улыбка на устах. У меня фотографиями этими все стены в редакции увешаны. А то, бывало, и спросит: «Это что у тебя, в руках-то?» – «А то, – говорю, – газетка моя, ”Новый Свет“ называется». Так Эдгар, душа-человек, берет газетку, разворачивает, умное лицо как сделает и фотографу говорит: «Снимай меня, как я русскую газету читаю...»

У меня про Эдгара очень хорошая история есть. Я ее в Чикаго никому не рассказывал, потому что опасался, что мне завидовать станут и, очень возможно, сглазят. А от сглазу, сами понимаете, всякая сыпь по телу может пойти или там аппендицит развиться. Тем более что я в местной общине давно живу и, на что она способна, знаю не понаслышке. Поэтому я сначала расскажу вам, к примеру, другую историю – о том, как мы с губернатором поссорились. А уж потом – ту.

А дело так было. Однажды (мы с женой только газету открыли) зазвенел в редакции телефон. Я говорю нашему выпускающему Паше Разуваеву:

– Паша, сними трубку. Это, наверное, опять хозяин овощного на Демпстере жаловаться звонит. Скажи ему, что мы его объявление сняли и вообще, раз он такой мелочный человек, что ему картошки жалко, то пущай впредь к нам и не обращается.

Тут надо сказать хотя бы несколько слов про это объявление. Пришел как-то к нам дядя один и говорит:

– Я хозяин овощного магазина. Тут рядом, на Демпстере. Хочу в вашу газету объявление дать.

– Давайте, – говорим, – за милую душу.

– Хочу, – говорит, – чтобы про магазин там всякое хорошее говорилось и чтобы купон был.

– А что, купон – дело хорошее, – говорим. – Чего в купоне напишем?

Он говорит:

– Давайте так: «При предъявлении этого купона – 10 фунтов картошки бесплатно!»

Я говорю:

– Дядя, вы кто вообще будете?

Он говорит:

– В смысле?

Я говорю:

– Ну, может, вы турок какой или грек?

– Я, – говорит, – скорее грек, чем турок. Даже, лучше сказать, киприот.

– Товарищ киприот, – говорю, – а вы хорошо подумали насчет купона?

– Хорошо, – говорит, – мы таким образом узнаем, работает объявление или нет.

– Ну, – говорю, – как знаете.

Сделали мы ему объявление с купоном. Напечатали его в газете. Наш народ, конечно, газету прочитал, объявление вырезал и пошел в магазин. Это ж понятно: кому бесплатная картошка не нужна?

Проходит, значит, время какое-то, звонит этот магазинщик.

– Алекс, – говорит, – тут какое-то недоразумение получается.

– В чем, – спрашиваю, – дело, товарищ киприот? Что, не работает объявление?

– Да нет, – говорит, – работает. Очень хорошо работает. Мы без картошки остались.

– Ну, замечательно, – говорю. – Поздравляю вас с исключительно удачной коммерческой находкой!

– Алекс, – говорит, – но они больше ничего не берут. Я говорю:

– Это как же? Что, вообще ничего?

– Нет, – отвечает, – ничего. Приходят, берут картошку, показывают кассирше купон и уходят.

– Что, – говорю, – и хлебца не покупают?

– Ни хлебца, – говорит, – ни травинки. Хватают картошку, и все!

– Это, – говорю, – неудивительно. В купоне что написано?

– «При предъявлении этого купона – 10 фунтов картошки бесплатно!»

– Ну вот, – говорю, – они купон предъявляют?

– Все как один, – говорит.

– В таком случае, все по-честному. Как в купоне и написано: предъявил – получи!

– Вы, – говорит, – русские – страшные люди. Я таких, – говорит, – еще не встречал.

– А вот тут, – говорю, – полегче. Не стоит огульно обвинять весь русский народ. Тем более что я вам намекал на идиотизм, сквозящий в вашем дурацком купоне. И тем паче, что вы находитесь в довольно русском районе под названием Скоки, и русский народ, уверяю вас, ест не только картошку. И если вы хотели с нами поругаться, то у вас получилось. Продавайте ваш товар своим киприотам. А за объявление, между прочим, рассчитайтесь. Вон у вас какой отклик. Кстати, сколько картошки унесли?

– Да три центнера точно, – плачет он.

– Можем купон поменять на худой конец, – говорю.

– Спасибо, нет, – говорит, – не надо.

– Ну, на нет и суда нет.

Да только он все звонил и просил опубликовать объявление, чтобы русские больше к нему не приходили с откопированными купонами и картошки не требовали. И конечно, извините, заколебал всех в редакции.

И вот, мы вернулись, собственно, к истории про то, как я поссорился с губернатором. Паша Разуваев, значит, берет трубку и через некоторое время протягивает ее мне со словами: «Это какой-то губернатор!»

– Слушаю, – говорю.

– Здравствуйте, – говорят на том конце. – Это Пэт Михальски из офиса губернатора Эдгара. Мы хотим пригласить вас с супругой на ужин с президентом Бушем. Вы завтра, извиняюсь, свободны? В пять часов вечера.

– Ну, вообще-то, – говорю, – завтра мы заняты, но для президента, может, и сделаем исключение. А с чего, – спрашиваем, – президенту мы вдруг понадобились?

– Так на ужине будут и другие представители этнических меньшинств. Президент Буш обратится к вам с речью и ответит на вопросы.

– Замечательно, – говорю, – я в кино такие мероприятия видел. – Записываю адрес.

И записал. Жене говорю:

– Ты надевай завтра красивое платье, потому что мы идем ужинать с президентом нашей многонациональной страны, господином Джорджем Бушем. И помни, – говорю, – что вилка с тремя зубчиками – для мяса, с двумя – для рыбы, а с одним – нож.

Ну конечно, мы вырядились – как на съезд КПСС или, может быть, свадьбу. Всю ночь книги читали: она – «Правила хорошего тона», я – «Историю революции и контрреволюции во Франции». Нервничали, конечно. Подумать только – сам президент с нами откушать пожелал! Это все равно как с Горбачевым выпить или с Брежневым позавтракать. Я лично их никогда живьем не видел. Пельше видел, а их нет. У Пельше мне пришлось интервью брать. Я его, помнится, спросил: «Арвид Янович, вы довольны своей работой в Комитете народного контроля?», а он мне отвечает: «Я не Арвид Янович...» Ну понятно, очень пожилой человек, все такое... Короче, волновался я перед встречей с президентом. Торопился, скорость превысил, полицейский мне штрафную квитанцию на 70 долларов выписал и приглашение в суд. Хотя я ему сказал, что опаздываю на встречу с президентом.

Приехали мы по означенному адресу, смотрим: ходят довольно невзрачно одетые люди, жуют сосиски, сплевывают на пол и вообще выглядят странно. Я говорю жене:

– Нас, наверное, разыграли...

Но тут появляется эта самая Пэт Михальски и говорит:

– Хорошо, что вы пришли. А то мы уже волновались. Угощайтесь пока.

Я спрашиваю:

– А президент? Он тоже, что ли, сосиски с чипсами будет?

Она говорит:

– Вот чем сегодня будет ужинать президент, я, честно говоря, не знаю. А мы – вот этим.

И показывает рукой в направлении столов, которые покрыты морковью и сельдереем.

Жена говорит:

– А что ты хотел? С тобой встречается президент Буш, а тебе еще филе-миньон подавай? Или, может быть, бифштекс с яйцом?

– Ладно, – говорю. – Просто жаль, что не поели перед выходом. А когда президент покажется?

– Минут через десять, – отвечает, – прибудет губернатор Эдгар, а за ним уже и президент.

– Хорошо, – говорю, – ждем.

Через десять минут действительно появляется губернатор. Ему все аплодируют. Губернатор говорит:

– Не надо аплодисментов. Поберегите их для президента Буша. А вот и он...

На большом экране появляется физиономия папы нашего нынешнего президента. Она говорит: «Здравствуйте, дамы и господа! Позвольте мне поблагодарить вас за то, что вы пришли на наш ужин...»

Тут поднимается просто какая-то буря аплодисментов. Я восторженно озираюсь, стараясь различить в толпе президента, которого снимают на камеру и изображение которого мы видим на экране. И как-то оказываюсь рядом с губернатором.

– А где, – спрашиваю, – президент?

– Как где, – говорит, – в Вашингтоне.

– Постойте, – говорю, – а как же ужин?

– Ужин, – говорит, – вот. А президент – вот.

– Как же так, – огорчаюсь, – нам ваши люди сказали, что будет ужин с президентом. И через это обстоятельство мы с женой ночь не спали, хорошие манеры вспоминали и вопросы готовили, не ели, не пили, потом скорость превысили и тикет получили. Это чтобы морковь поесть да на картинку президента потаращиться? Да я его каждый день по телевизору вижу! Надоел уже.

Губернатор говорит:

– Нет, вы серьезно думали, что президент лично будет присутствовать?

– А как же? – отвечаю.

Тут он как засмеется. Ну ровно конь.

Я даже обиделся.

– Очень обидно, – говорю, – наблюдать такую реакцию от любимого губернатора.

Он говорит:

– Алекс, извини. Просто очень смешно. Ты каждый раз меня веселишь.

Ну, это он, наверное, имел в виду нашу первую встречу. Однажды поехали мы с женой и сыном в Висконсин. В графство Дор. Там, между прочим, грибы растут. В Иллинойсе грибов нет, а там – и маслята тебе, и подосиновики, и, если повезет, белые. Выехали мы после работы, под вечер. А ехать долго. Сначала мы в «города» играли. Ребенок, естественно, заснул. А за ним и жена отключилась. Еду себе, про себя пою. Стемнело уже. А еду я, нужно отметить, с небольшим превышением скорости. Ну, чтобы успеть к товарищескому ужину, который организуют наши знакомые, выехавшие туда еще утром. Водочки выпить, шашлычком закусить.

Смотрю, обгоняет меня автомобиль, белого, кажется, цвета. Я к нему в хвост пристроился. Едем. Со скоростью 75 миль в час. А можно – 55. Через минут пятнадцать я его обгоняю. Он за мной. Еще через четверть часа он вперед выходит. Я за ним. Так и менялись. По-честному. И вот, когда он впереди был, полицейский патруль случился. Короче, остановили его. А я проехал. Но только остановился за поворотом. Жена с сыном спят. А на меня, знаете ли, какая-то неловкость нашла. Думаю, два часа с человеком еду. Вполне могли меня остановить. А попался он. Нехорошо...

Вышел я из машины, покурил. Смотрю, едет белый автомобиль. Заметил меня, остановился. Подошел я к нему. Смотрю – сидит за рулем седовласый такой мужчина, а рядом на пассажирском сидении – женщина, жена, наверное.

Он открыл окно и говорит:

– Привет!

– Привет! – отвечаю. – Что, штраф?

– Штраф, – говорит. – Девяносто долларов.

– Ничего себе! – говорю.

– А ты куда едешь? – спрашивает.

– Да мне тут пару миль осталось.

– А мне, – говорит, – еще миль сорок. Ну, хорошо тебе провести выходные, и спасибо за компанию.

– Да, – говорю, – хорошо ехали.

Повернулся, чтобы уйти, да что-то дернуло меня, и я говорю:

– Слушай, а ведь меня могли остановить, если бы я впереди был.

– Да, – говорит.

– Знаешь что, – говорю, – давай я тебе половину дам.

– Какую половину?

– Сорок пять долларов. Штраф у нас как бы общий...

Тут, смотрю, он из машины выходит. И жена его тоже.

– Ты, – говорят, – серьезно?

Мне даже неудобно стало.

– Ага, – киваю. – Что тут такого?

– А сам-то откуда?

– Из Чикаго, – говорю.

– Ну а вообще? А тебя такой интересный акцент.

– Вообще, из России. Недавно. А вы откуда?

– Мы местные. Один приехал?

– Нет, вон жена с сыном в машине спят.

Тут его, наверное, супруга спрашивает:

– А что, в России все такие?

– Какие? – переспрашиваю. – Вы что, думаете, я сумасшедший? Я просто подумал, что так будет справедливо. Обидеть не хотел.

Тут мужчина начинает смеяться, потом достает из кармана бумажник, а из бумажника – визитную карточку и говорит:

– Тебя как зовут?

– Алексом, – говорю.

– Алекс, вот возьми. Мы с женой, – говорит, – глубоко тронуты твоим нехарактерным для здешних мест порывом. Деньги твои мы не возьмем. Но за предложение – спасибо. И если что когда – звони.

– Ну, как знаете, – говорю. – Будьте здоровы и счастливого пути. Вы лучше езжайте теперь аккуратно. Здесь в Америке полицейские очень беспощадные. Хуже, чем в России. Там хоть договориться можно.

– Да, здесь лучше не договариваться. До свиданья, – говорят. – Очень приятно было познакомиться.

И разъехались мы. Вечером я не сильно на водочку налегал, потому что в пять утра договорились мы выйти порыбачить. А вот с утречка, под бутербродик, посередине озера по чуть-чуть можно. Приятель Феликс даже огурчики захватил. Только вот сигареты мы на берегу забыли. Шарил я по карманам – нет сигарет. Визитку вчерашнюю только нащупал. Дай, думаю, прочитаю, что за мужик: там-то темно было. А на визитке написано: «Джим Эдгар, губернатор штата Иллинойс». И телефоны.

Феликс говорит:

– Ну что?

– Что-что? – отвечаю. – К берегу греби! Без сигарет – какая рыбалка?

СЛУЧАЙ В ДЕРЕВНЕ

Женя проснулся в скверном настроении. За стеной раздавались хорошо знакомые душераздирающие вопли. Значит, Сенька играет на своем компьютере в игру под названием «Пришельцы IX». Женя представил, как сын сидит в кресле, впившись взглядом в монитор, остервенело жмет на кнопки и пришельцы мрут в результате страшных ран, которые им наносит маленький киллер с пультом в руках. А перед тем, как умереть, издают эти самые вопли.

Из ванной вышла жена. Она посмотрела на Женю долгим презрительным взглядом.

– Вчера мне было стыдно за вас, профессор!

Женя, конечно, не был профессором. Но кандидатом наук был. Правда, не тех, что в ходу в Америке. В Советском Союзе Женя был литературоведом, читал лекции в Педагогическом институте и писал критические статьи в специальные журналы. А в Америке, естественно, оказался человеком без специальности. И без языка. Поэтому он сразу же записался на курсы программистов. И даже окончил их. И даже работал какое-то время. Но потом его уволили. И Женя стал помогать Люсе.

Люся тоже поменяла специальность. В Москве она работала в Институте микробиологии, а здесь стала косметологом. Причем хорошим. Настолько хорошим, что быстро обросла богатыми клиентками и открыла собственное дело. Женя стал менеджером собственного салона. Довольно большого и, даже несмотря на его сколь кипучую, столь и бесполезную деятельность, очень успешного. Менеджер отдавал должное супруге, но в глубине души очень гордился собой. Помимо этого он вел еженедельную передачу на русском радио, которая называлась «Шестое чувство» и писал кинорецензии в местную газету. Платили мало, но, говоря откровенно, он бы занимался этим и бесплатно. Для укрепления интеллектуального тонуса.

– Извини, Люська, – сказал Женя. – Похоже, последняя рюмка была лишней...

– Мы просто перестанем ходить в гости, – сказала Люся.

– Правда? – искренне обрадовался он.

– Эх, видел бы ты себя, – вздохнула она, как бы в тему, но на самом деле круто ее меняя. Жена у Жени была очень общительная и любила ходить в гости. Она испугалась, что Женя поймает ее на слове.

– Почему Сенька не в школе? – спросил он, помогая жене передвинуть разговорную стрелку.

– Какой-то у них там праздник, – ответила она.

– Опять праздник, – проворчал он. – Надо было отдать ребенка в еврейскую школу...

– Там вообще сплошные праздники... Не забудь, через неделю новоселье у Якобсонов, – напомнила Люся.

– Якобсоны... Якобсоны... Ах, Якобсоны! – воскликнул Женя, второпях порывшись в памяти. – Конечно, к Якобсонам обязательно надо пойти. Они такие милые...

– С чего ты взял? – подозрительно спросила она.

– А разве они не милые? – осторожно спросил он.

– Мы их ни разу не видели. Они переехали в Чикаго из Сан-Франциско. Купили дом в Гленко... Моя мама была лучшей ученицей папы этого Якобсона.

– Разве твоя мама училась в школе? – почему-то спросил Женя и устрашился собственной дерзости, но мудрая Люся пропустила фразу мимо ушей.

– Милые – это Джекобсоны, – сказала она. – А Якобсонов мы пока не знаем. Там будет лучшая половина Чикаго.

– Предвкушаю множество радостных и долгожданных встреч, – хмуро выдавил из себя Женя и проскользнул в душ.

* * *

Дом Якобсонов оказался дворцом, возведенным на краю крутого оврага. Крут был овраг, крут был дом но, судя по всему, еще более крут был сам Якобсон. Перед гаражом красовались «бентли» и кабриолет «мерседес». В доме галдели приглашенные. Женя с Люсей прошли сразу на терассу. По периметру двора стояли туго натянутые тенты, обороняя шикарно накрытые столы от капризов шальной чикагской погоды. Между ними шныряли официанты ресторана «Пастернак». В одном углу на специально настеленной сцене суетились музыканты. На балконе устроились пианист и скрипач. Рояль и скрипач были белыми, а пианист и скрипка – черными. У начищенного до блеска гриля промышленных размеров стоял пожилой повар в слегка мятом колпаке, но в белоснежных рубашке и брюках. На заднем кармане красовался большой товарный знак «Dolce & Gabbana».

Неподалеку от повара, в непосредственной близости от бара, помахивая бокалами, в которых штормило багровое вино, мило беседовали между собой два известных адвоката. Жены адвокатов стояли тут же и испепеляли друг друга дружескими взглядами. Женя подошел к адвокатам, а Люся – к женам. И адвокаты, и жены страшно обрадовались: общение без третьих лиц их явно тяготило.

– Что будешь пить? – спросил Женю Известный Адвокат.

– А что есть? – осведомился Женя.

– Здесь есть все! – шепотом сказал Другой Известный Адвокат. И добавил: – Ну просто все!

Заметив Женин блуждающий взгляд, бармен гаркнул:

– Чего изволите?

– «Русский стандарт» для меня и молодое вино для супруги, – сказал Женя, нацепил на вилочку кусочек сашими и обмакнул его в соус.

– Ты знаешь, кто такой этот Якобсон? – продолжал шептать Другой Известный Адвокат.

– Мой родственник, – сказал Женя, принимая рюмку «Стандарта» из облаченных в перчатки рук бармена.

Пожилой повар с интересом покосился на него. Женя это заметил.

– Вы говорите по-русски? – спросил он.

– Да, – ответил повар и отер платком пот со лба.

– Да ты что? – нетерпеливо спросил Известный Адвокат. – Ну и?

– Шучу. Якобсон мне неизвестен. Но папа Якобсона был классным руководителем моей тещи, – сказал Женя. – Кстати, я бы хотел увидеться с этим руководителем и задать ему парочку нелицеприятных вопросов.

– А я и вправду подумал, что вы родственники, – разочарованно сказал Известный Адвокат. – А вообще, кто-нибудь про него чего-нибудь слышал? И как он обо всех нас узнал?

– Ну это просто, – сказал Женя. – В ФБР уже давно подготовлены списки тех, кого нужно приглашать на такие посиделки.

– Ты думаешь, он – оттуда? – еле слышно молвил Другой Известный Адвокат.

– Привет, господа! – к разговаривающим подошел Главный Чикагский Сексопатолог и хлопнул по плечам всех троих одновременно. – Где Якобсон?

– А ты его знаешь? – хором спросили адвокаты и Женя.

– Нет, но кое-что слышал, – усмехнулся Сексопатолог. – Милейший, – обратился он к бармену, – а не подашь ли нам с другом периодической печати водочки доб рой, а сим почтенным служителям Фемиды то, что им захочется? Поскольку пьют они, в зависимости от настроения, всякие напитки, зачастуя неосмотрительно смешивая их и тем самым ввергая себя в состояние, именуемое синдромом похмелья.

– Короче, Склифосовский, – сказал Другой Известный Адвокат, – чего ты об этом Якобсоне слышал?

– Деньги партии, – на сей раз Сексопатолог был краток, поскольку успел опрокинуть рюмку и теперь пальцами вылавливал маслину в хрустальной вазочке.

– Я так и думал, – сказал Известный Адвокат. – Деньги партии – это логичное объяснение. На них поднялись Березовский и Гусинский, Рабинович и Цейтлин, Кнайперпуффер и Цукерторт.

– А Таманский с Верхотронским тоже поднялись на деньги партии? – саркастично спросил Сексопатолог и выплюнул косточку.

– Таманский с Верхотронским поднялись сами, но их нельзя сравнивать с Якобсоном, – убежденно ответил Известный Адвокат и повторил: – Деньги партии – это логичное объяснение.

– Сколько же у партии было денег? – воскликнул Женя, кивком поблагодарив бармена за новую порцию «Стандарта». – И почему партия передала их исключительно евреям? И почему не разделила их поровну?

– Так, с вами все ясно, – сказал Другой Известный Адвокат и снова перешел на шепот: – Ни хрена вы про Якобсона не знаете. Он работает на Абрамовича. Эмиссар, так сказать, в Северной Америке. Мне сказал Главный Бухгалтер Общины. Коллега ГБ вроде бы заполнял его налоговые декларации. Сказал, дня четыре ушло...

– А домик – ничего, – сказал Сексопатолог, осматриваясь. – Правда, немного безвкусен.

– Ты еще не был внутри, – сказал Известный Адвокат. – Там вообще кошмар.

– Да, – сказал Другой Известный Адвокат, – одна стенка зеленая, другая синяя... Сальвадор Дали, правда, висит...

– Репродукция, – сказал Женя.

– Ты же не заходил в дом, – сказал Другой Известный Адвокат. – Мне его жена сказала, что настоящий.

Женя презрительно хмыкнул.

– Кстати, как у него жена? – спросил Сексопатолог.

– Блондинка крашеная. По-моему, с богатым прошлым, – отозвался Другой Известный Адвокат.

– Молодая?

– Подержанная. Но, кажется, она этого не понимает. Косит под двадцатилетнюю. Зовут, причем, Луиза... Строила глазки...

Сексопатолог напрягся, потом сказал:

Домик. Садик. По карнизу

Золотой струился свет.

Я спросил свою Луизу:

– Да, Луиза? Или нет?

– Молодец, старик! – похвалил его Женя. – Чьи стихи?

– Мои, – скромно соврал Сексопатолог.

– Господа, филе-миньон к вашим услугам, – произнес пожилой повар. – Пока не остыло и гости не сели за стол, отведайте, не пожалеете.

Он полил мясо соусом и пошел по направлению к дому.

– Что это за мясо? – крикнул ему вслед Женя.

– Свинина... Старинный менгрельский рецепт... Мариновалась в простокваше 48 часов, – ответил повар и, сняв колпак, скрылся в доме.

– С кошерностью у Якобсонов все в порядке, – процедил Известный Адвокат.

– С каких это пор тебя это волнует? – сказал Женя.

Через какое-то время из дома выплеснулась толпа гостей. Она приближалась к тентам спартанским кругом: так, пряча в середине лучников, атаковали и защищались отважные воины царя Леонида. Поравнявшись с беседующими мужчинами, круг распался. Из него вышли двое: миловидная дама средних лет и джентльмен – чуть постарше дамы.

– Это моя жена – Луиза! – произнес джентльмен. – А я – Якобсон.

– Очень приятно, – засуетился Известный Адвокат. – Прекрасный дом, прекрасный... Просто торжество вкуса...

– Дали как нельзя к месту, – поддакнул Другой Известный Адвокат. – Вы купили его на аукционе?

– Нет, – сказал Якобсон. – Дали подарил мне один из моих партнеров – Абрамович.

Другой Известный Адвокат победоносно оглядел присутствующих.

– Рад познакомиться с вами, мадам, – сказал Сексопатолог, галантно целуя Луизе ручку.

– Добро пожаловать в нашу гостеприимную общину, – почему-то сказал Женя.

– Ромочка, познакомь меня, пожалуйста, с этими молодыми людьми, – нараспев сказала Луиза.

– Так мы, собственно, и с Романом еще не знакомы, – сказал Сексопатолог.

– Ну, это как сказать, – произнес Роман Якобсон. – Кое-что о вас, господа, я знаю.

Мужчины переглянулись.

– Вот вы, например, если не ошибаюсь, пишете отличные стихи, – продолжал Якобсон, обращаясь к Сексопатологу.

– Наталья разболтала? – смущенно зарделся Сексопатолог.

– Нет, я просто чувствую...

Другой Известный Адвокат склонился к Жениному уху и прошептал:

– Я где-то его видел...

– Странно, – сказал Женя. – Я как раз об этом думаю... Наверное, по телевизору...

– Господа, уже совсем стемнело. Давайте пойдем к столам, там и познакомимся как следует, – предложил Якобсон и жестом пригласил всю компанию к тентам. Поравнявшись с Женей, он шепнул ему на ухо:

– Страшно жалею, что мы не родственники. Ведь чем-то похожи: иногда говорим, что думаем... Иногда думаем, что говорим... Кстати, если вы хотите побеседовать с моим папой относительно вашей тещи, то вон он сидит – такой благообразный джентльмен в шляпе. И говорите громче, ему девяносто семь...

– Вы нас подслушивали? – выпалил Женя.

– Невольно, – сказал Якобсон и улыбнулся. – Вы, кстати, все-таки попробуйте мясо. Уверяю, очень вкусно... Мне действительно подарил рецепт один искусный менгрел. И расслабьтесь, не думайте о глупостях. Я не обижаюсь: нашим людям повсеместно присущ критический взгляд на определенные вещи. Человек человеку – друг, товарищ и Брут...

С минуту остолбеневший Женя смотрел вслед Якобсону. Вернее, смотрел он на большой товарный знак «Дольче Габбана», который красовался на заднем кармане якобсоновских белоснежных брюк.

Было ветрено. Стемнело действительно быстро, словно вороны слетелись разом. На небе встревоженно покачивалась напуганная ими луна. Женя побрел к шатрам, освещенным мерцающим светом факелов. Прямо на него с бокалом в руке выскочил ликующий Сексопатолог. Его нос был слегка испачкан, повидимому, черной икрой:

– Ты знаешь, этот Якобсон – наш человек!

– Знаю, – отозвался Женя.

Он подсел к жене. Люся положила ему на тарелку что-то съедобное.

– Позови меня в даль светлую, – попросил он.

– Уже? – изумилась она.

...Женя проснулся в скверном настроении. За стеной раздавались хорошо знакомые душераздирающие вопли. Значит, Сенька играет на своем компьютере в игру под названием «Пришельцы IX». Женя представил, как сын сидит в кресле, впившись взглядом в монитор, остервенело жмет на кнопки и пришельцы мрут в результате страшных ран, которые им наносит маленький киллер с пультом в руках. А перед тем как умереть, издают эти самые вопли.

Из ванной вышла жена. Она посмотрела на Женю долгим презрительным взглядом.

– Вчера мне было стыдно за вас, профессор!..

МАЛЬЧИК РОДИЛСЯ...

День был солнечным, но прохладным. Все были как-то при деле. Михаил Горбачев в Москве впервые употребил термин «перестройка», в Висконсине жарили гамбургер весом в две с половиной тонны, бегуньи из сборной СССР устанавливали действующий и поныне рекорд в эстафете четыре по восемьсот, в Перу происходило крупное землетрясение. Я сидел под окнами родильного отделения. Жена рожала Мишу. Она рожала его так долго, что я устал. Потом – это было без двадцати пяти девять вечера – какая-то тетка закричала из окна:

– Тебя Сашей зовут? Мальчик родился!

Я стрелой улетел на шестой этаж. Сестра набросила на меня белый халат, и я очутился в родильном зале. Жена сказала:

– Вот.

И махнула рукой в направлении врача. И только тогда я заметил, что врач держит в руках ребенка. Причем за ноги – вниз головой.

– Что ж вы так? – тупо спросил я.

Врач шлепнула ребенка по попе. Ребенок заорал. Миша до сих пор просыпается в плохом настроении.

– Так надо? – грозно спросил я у врача.

– Надо! – сказала она. – А ты иди отсюда.

Я поцеловал жену и вышел. Внизу стояли тесть и теща. У тестя в руках была банка датского пива. Открывая ее, я здорово порезался. Потом я позвонил матери и отцу, поздравив их со вступлением в новое качество. Потом – на работу.

– Ура! – сказал редактор. – Приезжай, обмоем. Ребенка надо обмыть, иначе он будет плохо спать.

– Завтра, – сказал я. – Обмоем завтра.

– Ну, смотри, – сказал он.

И как в воду глядел. Миша не спал первые восемнадцать месяцев своей жизни. Я ходил с ним на руках по балкону и пел ему песни. Некоторые его успокаивали. Тогда я осторожно, чтобы не разбудить жену, входил в комнату и укладывал его в кроватку. Он спал минут двадцать. Потом все начиналось сначала. Утром я уезжал на работу, а на вахту заступала жена. Ей было девятнадцать. Она была студенткой географического факультета университета и рассказывала Мише сказки про географию.

– Почему он так плохо спит? – тревожно спрашивал я жену. – Может, ты его днем пугаешь?..

...Мы были молодыми и беспечными родителями. Однажды в гостях мы забыли его на балконе. Ночью пошел сильный снег. В шесть утра жена разбудила меня и спросила:

– А где Миша?

Мы помчались на балкон. Он лежал в коляске, засыпанный свежим пушистым снегом и мирно спал. Во рту у него находилась соска, приклеенная лейкопластырем. Мы приклеили ее с вечера, чтобы она не вываливалась. Я схватил его за нос. Нос был теплым.

– Жив! – сказал я, и мы немедленно откопали сына.

С тех пор он спал нормально. Ел нормально он, впрочем, всегда. К соске был привязан сильно. Но однажды мы поехали на Азовское море и забыли соску в Риге. Он скандалил так, что заглушал рокот морского прилива, шум лимана, грозный шелест Дона и завывания ветра.

Среди ночи я нашел у соседей совершенно новую соску советского производства. От нее Миша с омерзением отказался. Ему нужна была своя, импортная. Через три часа Мила с воодушевлением дала ему по попе. Я хлопнул дверью и вышел на темный пляж. Я думал о том, что если успеть на утренний рейс из Ростова и позвонить тестю из аэропорта, то к вечеру я, возможно, и вернусь с соской. С этим планом действий я вернулся через пятнадцать минут: Мила и Миша спали, обнявшись. Соска была проклята и забыта.

Миша всегда был очень общительным ребенком. Он пел, танцевал, декламировал стихи и без проблем знакомился со всеми. В Италии он был любимцем эмиграции и местного населения. Каждый итальянец считал своим долгом купить ему мороженое. В ответ он исполнял песню «Джелато чоколато». Итальянцы плакали от смеха.

Тогда Миша начинал петь песню Бориса Гребенщикова «Сползает по крыше старик Козлодоев». Он пел почти как Гребенщиков – с придыханием и очень печально. Итальянцы, не понимавшие иронического текста, начинали плакать из жалости к маленькому «руссо эмигранто» и бежали в кофейню за булочками. Так что прокормить он себя мог.

Америка Мише сначала не понравилась. Он постоянно требовал возвращения на родину. Действительно, условия чикагского проживания разительно отличались от рижских. Долгими зимними вечерами он просился в Дагомыс, на Медео и, на худой конец, в Юрмалу. Школа имени Клинтона в Калифорнии не шла ни в какое сравнение с любимым детским садом. Впрочем, языковой барьер, как все дети, он преодолел легко. Много дрался, но дома был ласковым.

Вторую беременность мамы переносил тяжело. Копил деньги на аборт. В день рождения Даника на всякий случай перепрятал свои игрушки. Но вскоре успокоился, увидев, что Даник не проявляет никакого интереса к вещам материальным. Не хочу никого обидеть, но я еще никогда не видел настолько близких отношений между братьями, которых разделяет пропасть длиной в десять лет.

Миша – очень хороший и теплый сын. Семья и все, что с ней связано, – самое главное для него. Он надежный друг. Со своей системой моральных ценностей, которой могут позавидовать многие взрослые люди, считающие себя порядочными.

Конечно, у него есть недостатки и слабости. Например, он боится пауков. А также мух, жуков, клещей, улиток, комаров и всех прочих насекомых. Поэтому я очень удивился, когда он заявил, что идет в поход по горам штата Вайоминг с проживанием в палатках и без туалетной бумаги. Наличие в тех краях медведей, горных барсов и волков его не смущало. А вот пауки жутко страшили.

Поскольку среди этих сумасшедших он был самым здоровым, то его заставили нести рюкзак весом в 75 фунтов. Это максимально разрешенный вес багажа во всех основных авиакомпаниях мира. Миша носил его по сильно пересеченной местности.

Воду из горных озер он не пил, потому что она была недостаточно, по его мнению, чистой, а экологически чистую еду не ел, поскольку она была недостаточно вкусной.

В этих местах мало кто гуляет. Поэтому комары реагируют на каждое живое существо с дикой энергией и аппетитом. Иногда под одежду забирались также и пауки.

Днем было жарко, после обеда начиналась гроза, потом колотил град и наконец валил снег. Миша полз по вертикали с символической страховкой и тяжеленным рюкзаком, потому что знал, что на высоте комаров нет, а пауки дохнут. Комары действительно остались внизу, но зато появились медведи.

По ночам, лежа в мокрой палатке в промокших вещах, грязный и голодный, он слушал, как воют волки, сжимал в руке нож и писал политическое завещание.

Я читал этот дневник. Так пишут в последнюю ночь перед казнью люди, приговоренные к расстрелу. Мне и маме он признавался в любви. Данику давались указания ценить и уважать родителей, бабушек и дедушек и никогда, ни при каких обстоятельствах, не ездить в Вайоминг!

Но утром вставало солнце, и Миша снова тащил рюкзак на вершину. На восьмой день один из двенадцати бе зумцев что-то сломал. Все остальные жутко обрадовались и отважно вызвались обеспечить эвакуацию. Миша сказал, что он понесет раненого на руках. Вечером он позвонил нам в Майами и сказал:

– Мама, с днем рождения!

– Миша, – радостно закричала жена, – ты где?

– В Ривертоне, Вайоминг, – сказал Миша. – С меня хватит.

– Ты возвращаешься? – разочарованно протянула жена.

– Мама, я жив, – сказал он. – Хотя мог и не быть.

И я считаю, что он поступил верно. Потому что это чрезвычайно важно: отдать себе отчет в том, что поступаешь неправильно и найти в себе силы повернуть назад, чтобы не наделать глупостей и не наломать дров из-за упрямства, граничащего с безумием. Особенно, когда есть возможность встретить свой первый сознательный юбилей в кругу друзей и близких.

В твой день родились также Илья Репин – знаменитый художник-передвижник, французский писатель Ги де Мопассан, Нил Армстронг, американский астронавт, первым ступивший на Луну и баскетболист Патрик Юинг. Откровенно говоря, мне все равно, попадешь ты – как они – в какую-нибудь энциклопедию или нет. Потому что я уверен в одном: ты будешь хорошим человеком. Потому что ты уже хороший.

Мама уже давно не любит твою будущую жену, приписывая ей множественные недостатки. Я работаю над этим. Потому что если мама не найдет общего языка с этой неизвестной нам пока девушкой, то ты, даже живя рядом, будешь дальше от нас чем этот дурацкий Вайоминг. И тогда жизнь утратит всякий смысл, особенно если мама заранее поссорится также с будущей женой Даника. На всякий случай сообщаю тебе мамины требования. Их немного.

1. Жить в нашем большом и красивом доме или, на худой конец, в соседнем.

2. Твои дети должны постоянно находиться у нас, за исключением Дня благодарения, 4 июля и дня рождения Казимира Пуласки, когда они должны находиться у нас вместе с вами.

3. Твоя жена должна соглашаться с мамой во всем, что касается вкуса, моды, кино, телевидения, инвестиций и прочих мелких деталей, из которых состоит жизнь. Если твоя жена не будет соглашаться, то она должна делать вид, что соглашается, причем так, чтобы мама в это поверила.

4. Твоя жена должна любить тебя, твою маму, рафтинг, водные лыжи, прыжки с парашютом, прогулки по замерзшим водопадам в сорокаградусный мороз, виндсерфинг, плавание с аквалангом, сафари, скалолазание, велосипедные гонки, рисование и хоровое грузинское песнопение.

Если вдуматься, мамины требования логичны. Во всяком случае, ей так кажется. А вообще мы будем рады, если ты будешь просто счастлив. Следующие двадцать пять лет будут самыми интересными и трудными. Мы не сомневаемся, что ты преодолеешь их достойно и многого добьешься. Но вне зависимости от того, случится так или нет, мы будем рядом всегда. Как двадцать пять лет назад. И как сегодня.

ДОЖДЬ В БАРСЕЛОНЕ

Родившемуся в Оак Парке

В тот вечер он решил лечь спать пораньше, но заснуть так и не смог. Когда-то ливень, барабанивший по карнизу, был для него лучшим снотворным. Сейчас он мешал. Не вставая с кровати, он позвонил портье. Оказалось, что уже без пятнадцати одиннадцать, кухня закрыта, но напротив отеля есть ресторанчик.

– Окна вашей комнаты выходят прямо на него, – сказал портье. – Там вполне достойное меню.

Он подошел к окну. Очертания дома напротив едва обозначились в серо-коричневой тьме. Струи дождя ударялись в жестяной карниз с такой силой, что над ним постоянно стоял ореол из стеклянных брызг.

Ресторан назывался, кажется, «El Rebujito de Moncho’s». Это был обыкновенный портовый кабачок, каких полным-полно в Барселонетте. В витрине, в россыпи ракушек, между якорем, морским буем и небольшим валуном, на брошенной рыболовной сети в неправдободобно огромных тарелках лежали образцы блюд. Прошла, наверное, минута с момента, когда затих колокольчик на дверях, но никто не появлялся. Внутри было тепло.

Наконец к нему вышел пожилой официант.

– Добрый вечер, вы открыты? – спросил он.

– Сеньор один?

– Один.

– Заходите.

– А если бы я был не один?

– Простите?

– Ничего...

– Я не очень хорошо говорю по-английски, сеньор. Вас будет обслуживать Хосе.

– Никаких проблем. Кстати, ваш английский, быть может, всего лишь чуть хуже моего.

– Сеньор разве не американец?

– Американец. С плохим английским.

– Ну, если вас устраивает, я с удовольствием обслужу вас сам. Меня зовут Эмилио. У нас здесь два маленьких зала. В одном сидит компания из четырех человек. Другой пуст.

– Не хочу быть один.

Было сумрачно и тепло. На столиках, покрытых белыми скатертями в крупную красную клетку, стояли корзинки с приправами. Голые стены. Огарок свечи. «Какая разница?» – подумал он.

В противоположном углу зала в полнейшем молчании ужинали две пары. Ему показалось, что они затихли, едва он вошел. Эмилио принес меню.

– Я забыл в гостинице очки, так что принесите мне просто сыр, бутылку домашнего вина и чуть попозже – кофе, – попросил он.

– Какой сыр? – спросил официант.

– Мончего, – сказал он. – Постарше.

Эмилио вернулся через пять минут и поставил на стол бутылку.

– Это – от сеньоров, которые сидят вон за тем столиком.

Он обернулся: мужчины – один совершенно седой, другой лысый – смотрели на него, женщины не оборачивались. Он приветственно помахал незнакомцам рукой.

– Они пьют вино? – спросил он.

– Дамы – вино, сеньоры не пьют.

– Тогда – вино для дам.

– И еще они просили передать вот это, – Эмилио положил на стол сложенную вчетверо записку.

– Спасибо, – сказал он.

«Ну и что это может быть? – подумал он, когда официант отошел. – Случайно узнавшие его читатели? В Барселоне? Маловероятно. Просто ребята, которые хотят выпить? Но они не пьют...»

Он закурил и раскрыл записку. Там было написано по-русски крупными буквами:

«Не устаю восхищаться вашим зятем».

Он резко встал. Теперь уже четыре пары глаз смотрело на него. «Не устаю восхищаться вашим зятем...» Однажды, очень давно, в кажущейся уже небылицей жизни, так сказал один его друг теще другого его друга. В самой фразе не было ничего особенного, но та самая теща оскорбленно остолбенела, потом из ее набитого едой рта полились возмущенные нечленораздельные звуки, затем салат с лимонадом, и фраза, очевидно, запомнилась всем именно вот этой неадекватной реакцией тетки, ненавидевшей своего зятя сильнее, чем большинство евреев ненавидит арабов. Потом они пользовались этой фразой в узком кругу, когда хотели подчеркнуть несуразность чьих-то слов или поступка.

– Ленька? – крикнул Он.

– Не совсем, но близко, – ответила одна из женщин и, услышав ее голос, Он все понял. Точнее, не понял ничего: ни откуда они взялись здесь, ни как реагировать, но осознал, что это случилось...

– Может быть, закажем водки? – предложил он, разместившись за их столом.

– Я – с удовольствием, – сказал Седой.

– И я, – сказал Лысый.

– И я, – сказала одна из женщин. – Только с соком.

А другая женщина сначала промолчала, а потом, глядя на него во все глаза, сказала, недоверчиво улыбаясь:

– Этого не может быть...

Эмилио почему-то обрадовался его переходу за этот стол. С удовольствием принял дополнительный заказ и спросил:

– Как вам наш город?

– Погода – отличная, – пошутила Женщина, которая хотела пить водку с соком.

А Другая женщина сказала:

– Барселона – мой город. Когда я приехала сюда впервые, то осталась очень довольна, потому что увиденное сошлось с моими представлениями. То есть город оказался таким, каким нужно, и я его сразу узнала.

– Спасибо, – искренне сказал Эмилио. – Вы хорошо сказали. Я сейчас все принесу...

Они помолчали, разглядывая друг друга.

– Я рад вас видеть, – сказал Он. – Правда, ни черта не вижу без очков. А очки в отеле. Отель – напротив.

– Старость – не радость, – хихикнул Седой.

– Так может, сходишь, возьмешь очки? – сказала Другая женщина. – А то не увидишь, как мы прекрасно сохранились.

– Я уйду, а вы исчезните... Я уже думал, мы не увидимся... И кроме того, моего слабого зрения вполне хватает, чтобы оценить вашу прекрасную форму, господа.

– А ты худой.

– Всю жизнь мечтал быть худым.

– Худым надо быть в молодости, – сказала Другая женщина. – А в зрелом возрасте нужно быть упитанным. Это создает благостное впечатление.

– Учту.

– Что ты делаешь здесь?

– Через две недели здесь выходит моя книжка. Пригласили... Через десять дней прилетает Мила... Пока просто гуляю по городу и пишу. А как вас занесло в Барселону в феврале? Тут это не лучший месяц...

– Выбирать не приходилось, – неопределенно сказал Седой.

– Где уже побывали?

– А нигде. Только вчера прилетели, а сегодня целый день дождь. Но мы не спешим...

Они выпили.

– Пьешь точно так же, как и раньше, – сказала Другая женщина.

– Это вопрос? – переспросил Он.

– Это наблюдение, – ответила она.

– Ошибаешься, – сказал Он. – Я пью исключительно редко и, в основном, вино.

– Послушайте, – вдруг спросил Седой. – А это не тот ресторан, где мы ужинали в наш первый приезд?

– Нет, тот был, кажется, на Рамбле, – ответил Он.

– На Диагонали, – уточнила Женщина, пригубившая водку с соком.

– Двадцать лет прошло, можно и спутать.

– Двадцать три, – сказала она.

– А ты все помнишь.

– Все помнят все.

– Ребята, – произнес Он после долгой паузы. – Я хочу вам сказать, и сказать сейчас, чтобы вы не подумали, что болтаю спьяну: мне не хватало вас все эти годы. Я научился обходиться без вас. Но мне не хватало...

– Мне не нравятся твои книги, – сказала Женщина с водкой и соком.

– Вот этого мне как раз и не хватало более всего, – улыбнулся Он.

– Я серьезно, – сказала она. – Я не понимаю, из чего они сделаны.

– Они сделаны из меня. Я стою на горе из моих собственных ошибок. Оттуда все хорошо видно. Ошибок было много, и почти за каждой – сюжет. Я просто обнаружил в себе наглость записать их.

– Сколько лет мы не общались? – вдруг спросил Седой.

– Лет восемнадцать, – сказала Другая женщина.

– Странно... – произнес Седой.

– Странно?

– Кажется, что расстались только вчера.

– Это правда.

– Обидно...

– Что?

– Что это только кажется...

– Давайте за встречу?

Они чокнулись. Та, что пила водку с соком, помявшись, спросила:

– Те дни были страшные, да?

– Страшные, – ответил Он.

– Они были очень страшные и для нас, ты понимаешь?

– Конечно...

– А потом стало еще хуже.

– Понимаю... А потом стало лучше.

– Потом стало безразличней.

– Удивительно, – сказал Он, – мы не виделись действительно сто лет, нам есть что вспомнить из «до», и ужасно интересно о «после», а вернулись мы туда, где расстались.

– Разве это удивительно? – спросила одна из женщин. А другая добавила:

– Какое может быть «после» и какой смысл вспоминать «до», если были сто чужих лет?

– Давайте расслабимся, – предложил Он. – Если честно, я очень нервничаю, и водка меня что-то не берет...

– А помните, – сказала Женщина, на которую начала действовать водка (с соком), – как мы ехали из Барселоны в Малагу и остановились в Бенидорме, и по набережной – как в страшном кино – ездили старики в инвалидных колясках. Одни старики!

– Как мы сейчас?

– Нет, мы еще молодые. А там были одни старики... А потом ты приготовил какое-то умопомрачительное мясо...

– Это было в Нерхе. Мясо выбирал Лысый.

– А помнишь, – сказал Лысый, – как мы ходили Барселоне на футбол. Играли «Барселона» и «Реал», и рядом с нами взорвалась петарда.

– Помню, – сказал Он. – Только это было в Мадриде. Играли «Атлетико» и «Севилья». И петарда взорвалась не рядом, а на противоположной трибуне.

– Конечно, в Мадриде, – сказала Женщина с водкой и соком. – Вы поперлись на свой футбол, а мы с Милкой через весь Мадрид тащили твой дурацкий меч.

– Какой меч? – спросил Седой.

– Настоящий! Полутораметровый! – сказал Лысый. – Расскажи...

– Не расскажи, а напомни, – вставила Другая женщина. – Ты же знаешь эту историю про то, как он в Толедо купил меч...

– Я долго торговался с оружейниками, – начал Он, – а сторговавшись, обнаружил, что не хватает пятидесяти долларов. Вся группа давно ждала меня в автобусе. Я прибежал и попросил у Лысого полтинник. А Мила сказала: «Не надо. Зачем тебе меч?» – «Нужен», – сказал я. Лысый дал полтинник, а Мила сокрушенно сказала: «Вот вечно он так – купит и не пользуется!»

Они засмеялись.

– Точно, – сказал Седой. – Вспомнил.

Лысый брызнул водки в стаканы и сказал:

– Послушаешь нас, так вся жизнь в Испании прошла...

– Просто отсюда – хорошие воспоминания, – сказала Другая женщина.

– За хорошие воспоминания! – сказал Он. – Расскажите, как дети...

– Алена отпраздновала сороковник, – сказал Лысый. – Дом, двое детей, они же – внуки. Занимаются хоккеем.

– В дедушку... – вставила Женщина, у которой в стакане закончился сок.

– А муж? – спросил Он.

– Был, – ответила она. – Сейчас встречается с одним... Мужик вроде ничего, говорит, что и как мужик вроде ничего, но... В общем, одна...

– Юлик работает в Бостоне. Холостяк, – сказал Седой. – Алька в Чикаго.

– Как Мила? – спросила Другая женщина, помедлив.

– Отлично. В форме. Нам хорошо. Мы не знали, как будет, когда уйдут дети. Но когда они ушли, оказалось, что нам совсем неплохо.

– И нам хорошо, – она сделала большой глоток вина и посмотрела на Седого. – Флегматичное равнодушие. Правда, Седой, нам с тобой замечательно?

– Может, больше не стоит пить?

– Почему? Сегодня – такой замечательный день. Сегодня мы встретились с человеком, который считался нашим другом. И мы думали, что мы хорошо его знаем. А потом выяснилось, что мы его, оказывается, совсем и не знали. И очень испугались, что он сгорит в аду за свои моральные прегрешения. А он не сгорел... И она... Мы прожили нашу жизнь точно так же, только за кулисами, а они – на сцене. После долгих лет романов, объяснений, ожиданий, надрывных исповедей и отповедей, уходов, возвращений, приступов смирения и всепрощения они осознали причины прошлых проблем и не испытывали больше ни ревности, ни боли и твердо усвоили, что любовь и уважение бывают только взаимными, а все остальное – просто цепляние за иллюзии, на которое жалко тратить время. Скажи мне, я права?

– Права, – просто сказал Он.

Он начал уставать. Напрасно он пил эту водку. Она не заглушила, а только усилила боль. Лекарство осталось в отеле, да и нельзя его сейчас принимать... Чертов дождь!

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Кому нужна эта эксгумация дружбы?

Он сразу понял, что сморозил глупость. Но было поздно.

Они переглянулись.

– Я хочу спать, – сказала Другая женщина.

– Да, уже поздно, – заметил Седой.

– Разница во времени... – объясняюще добавил Лысый.

А Женщина, допившая водку, ничего не сказала, просто поморщилась, посмотрела на него и тут же отвела взгляд.

– Счет на мне! – сказал Он.

– Ну уж нет, – сказала она. И тихо добавила, наклонившись к нему:

– Я поняла, почему мне не нравятся твои книги... Потому что их написал ты.

Они расплатились и ушли, а он остался. Он сидел неподвижно, глядя на недопитые бокалы, и думал о том, что за столько лет так и не подготовился к одному из самых важных разговоров в своей жизни, несмотря на бессчетное количество репетиций. В то, что эта встреча обязательно состоится, он всегда верил, и только в последнее время стал немного сомневаться. Очень жаль, что все так закончилось, подумал он. Но по-другому, наверное, и не м огло ...

* * *

В тот вечер они решили лечь спать пораньше, и Мила заснула, как всегда, мгновенно, а он долго ворочался на узкой и скрипучей кровати, пока не провалился в полудрему. Там он увидел осеннюю пожухшую тропинку и пошел по ней. Вокруг блестели мокрые качающиеся листья, успокаивающе пахло хвоей. Тропинка вывела его на поляну, где стоял шатер. Негромкая музыка доносилась из-за белого шелкового занавеса. Вдруг ее заглушила барабанная дробь, и он очнулся. Так и есть – снова пошел дождь.

Когда-то ливень, барабанивший по карнизу, был для него лучшим снотворным. Сейчас он мешал. Он неслышно оделся и, осторожно ступая по прохладному паркету, вышел из номера. Портье, попивая кофе, сидел у компьютера.

– Простите, который час? – спросил он.

– Без пятнадцати одиннадцать, – быстро ответил портье. – Что вам угодно, сеньор?

– Мне угодно поужинать.

– К сожалению, кухня закрылась в десять часов, сеньор. Но прямо напротив отеля есть ресторанчик. Там вполне достойное меню.

– Спасибо за совет.

– Возьмите зонт, сеньор, – сказал портье. – Иначе вы вмиг промокнете до нитки. Вот он висит, на вешалке...

– Спасибо, – сказал он. – У вас хороший английский.

– Я учился в Калифорнии.

«Интересно, – думал он, – переходя дорогу, – для чего он учился в Калифорнии? Для того, чтобы стать портье в скромном барселонском отеле?»

А ресторан назывался, кажется, «El Rebujito de Moncho’s». Это был обыкновенный портовый кабачок, каких полным-полно в Барселонетте. В витрине, в россыпи ракушек, между якорем, морским буем и небольшим валуном, на брошенной рыболовной сети в неправдободобно огромных тарелках лежали образцы блюд. Прошла, наверное, минута с момента, когда затих колокольчик на дверях, но никто не появлялся. Внутри было тепло.

Наконец к нему вышел пожилой официант.

– Добрый вечер, вы открыты? – спросил он.

– Сеньор один?

– Один.

– Заходите.

– А если бы я был не один?

– Простите?

– Ничего...

– Я не очень хорошо говорю по-английски, сеньор. Вас будет обслуживать Хосе.

– Никаких проблем. Кстати, ваш английский, быть может, всего лишь чуть хуже моего.

– Сеньор разве не американец?

– Американец. С плохим английским.

– Ну, если вас устраивает, я с удовольствием обслужу вас сам. Меня зовут Эмилио.

– Мою жену зовут Эмили.

– И где ваша жена, сеньор?

– Спит в отеле напротив. Она устала с дороги, и мне было жаль ее будить.

– Ну и правильно. Если сеньору у нас понравится, он придет сюда как-нибудь потом со своей женой.

– Непременно.

– У нас здесь два маленьких зала. В одном сидит компания из четырех человек. Другой пуст.

– Не хочу быть один.

Было сумрачно и тепло. На столиках, покрытых белыми скатертями в крупную красную клетку, стояли стеклянные бочонки с приправами и корзинки с печеньем. На стенах висели произведения местных маринистов и целая коллекция часов с маятником.

В противоположном углу зала в полнейшем молчании ужинали две пары. Ему показалось, что они затихли, едва он вошел. Эмилио принес меню.

– Я забыл в гостинице очки, так что принесите мне просто сыр, бутылку домашнего вина и чуть попозже – кофе, – попросил он.

– Какой сыр? – спросил официант.

– Мончего, – сказал он. – Постарше.

Эмилио вернулся через пять минут и поставил на стол бутылку.

– Это – от сеньоров, которые сидят вон за тем столиком.

Он обернулся: мужчины – один совершенно седой, другой лысый – смотрели на него, женщины не оборачивались. Он приветственно помахал незнакомцам рукой.

– И еще они просили передать, что если вы не против составить им компанию, то они приглашают вас за свой стол.

– Спасибо, Эмилио, – сказал он.

Он немного посидел, разглядывая этикетку присланной бутылки. Ну конечно, это они. Он понял, что за столько лет так и не подготовился к одному из самых важных разговоров в своей жизни, несмотря на бессчетное количество репетиций. В то, что эта встреча обязательно состоится, он всегда верил, только в последнее время стал немного сомневаться. Он решил, что, пожалуй, стоит пойти разбудить жену, но передумал.

И это были они.

– Вот так встреча, – сказал Он, присаживаясь на свободный стул.

– Может быть, по такому случаю закажем водки? – предложил Седой.

– Я – с удовольствием, – сказал он.

– И я, – сказал Лысый.

– И я, – сказала одна из женщин. – Только с соком.

А другая женщина сначала промолчала, а потом, глядя на него во все глаза, сказала, недоверчиво улыбаясь:

– Этого не может быть...

Официант принял дополнительный заказ и спросил:

– Как вам наш город?

– Погода – отличная, – пошутила Женщина, которая хотела пить водку с соком.

А Другая женщина сказала:

– Барселона – мой город. Когда я приехала сюда впервые, то осталась очень довольна, потому что увиденное сошлось с моими представлениями. То есть, город оказался таким, каким нужно и я его сразу узнала.

– Спасибо, – искренне сказал Эмилио. – Вы хорошо сказали. Я сейчас все принесу...

Они помолчали, разглядывая друг друга.

– Я рад вас видеть, – сказал Он. – Правда, ни черта не вижу без очков. А очки в отеле. Отель – напротив.

– Старость – не радость, – хихикнул Седой.

– Так может, сходишь, возьмешь очки? – сказала Другая женщина. – А то не увидишь, как мы прекрасно сохранились.

– Я схожу. Я очень хочу вас хорошенько разглядеть. Подождите меня, хорошо?

– Конечно, подождем.

Он перешел улицу. Портье оторвался от компьютера:

– Что, не понравилось?

– Нет, я все-таки решил разбудить жену. Она проснется и станет беспокоиться.

Он подошел к лифту.

– Сеньор, – позвал портье.

– Что?

– Наш зонт...

– Он остался там. Не волнуйтесь, его никто не тронет.

– Я не волнуюсь, просто напомнил.

– Спасибо.

Он открыл двери тяжелым металлическим ключом, подошел к жене, сел на кровать.

– Что случилось? – она испуганно заозиралась.

– Понимаешь, я решил выпить кофе в ресторане напротив, а там сидят... Короче, там сидят они.

– Кто они.

– Они.

– Не может быть.

– Они. Я сказал, что забыл очки и пошел за тобой.

Она закрыла глаза и сказала:

– Я не хочу...

– Почему?

– Боюсь...

– Пойдем, они очень теплые.

– Правда?

– Правда.

– Мне нужно одеться и накраситься.

– Ну, это понятно.

– Как ты себя чувствуешь?

– Взволнован немного, но – нормально.

– Лекарства при себе?

– Сейчас возьму.

– А который час?

– Наверное, четверть двенадцатого. Поторопись.

– Мне немного не по себе.

– Мне тоже.

– А как вы встретились?

– Они прислали бутылку за мой столик.

– Ты не пил?

– Не успел... Но выпью бокал...

– И думать не смей!

– Хорошо, поторопись, пожалуйста.

– Я сейчас.

Минут через двадцать они вышли из отеля, взявшись за руки.

– Не нервничай, хорошо? – попросил он.

Она не ответила.

Они подошли к ресторану. Он толкнул дверь. Она не поддавалась. Он толкнул сильнее.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он.

– Саш, ресторан закрыт, – сказала она.

– Этого не может быть, – растерянно сказал он.

– Смотри, – сказала она, – вот написано, ресторан работает с шести до одиннадцати вечера.

Он посмотрел через витрину. В фойе царил полумрак, в залах – темнота.

– Что с тобой? – она погладила его по щеке. – Идем, ты просто устал.

– Ты думаешь, я сумасшедший? – вдруг крикнул он.

– Нет, я думаю, ты просто устал. Идем в отель. Тебе нужно поспать. И мы оба промокли насквозь...

– Зонт! – вспомнил он и забарабанил в дверь.

– Тише, кто-нибудь вызовет полицию.

– Там мой зонт! – закричал Он.

– У тебя не было зонта, – мягко сказала она. – Идем, пожалуйста.

Но тут зажегся свет и откуда-то выплыл Эмилио. Он долго открывал дверь. Наконец они очутились в фойе.

– Я уже уходил через черный ход, но услышал стук, – сказал он. – Что случилось, сеньор? Добрый вечер, сеньора!

– Я был тут у вас, заказал сыр и вино, так? – взволнованно сказал он.

– Не волнуйтесь, эти сеньоры заплатили за вас, – сказал официант.

– А что случилось?

– Я не знаю, сеньор. После того, как вы ушли, они немного поговорили, потом одна из женщин встала и вышла. За ней ушел ее спутник. А те, что остались, заплатили за себя и за вас и тоже ушли. И я решил закрыть ресторан, потому что в такой дождь все равно никто не придет. Тем более что официально мы работаем до одиннадцати.

– Они оставили записку?

– Сожалею, но нет, – сказал он.

– А вот мой зонт, – зло сказал он и посмотрел на жену. – Вот он висит!

– Пойдем, – сказала она.

– Доброй ночи! – сказал Эмилио.

– Доброй ночи.

Они вошли в номер, не зажигая света. Она неслышно разделась и легла. Он подошел к окну. Очертания дома напротив едва обозначились в серо-коричневой тьме. Струи дождя ударялись в карниз с такой силой, что над ним постоянно стоял ореол из стеклянных брызг.

– Они правильно сделали, – тихо сказала она.

– Да и сам понимаю, – соврал он. – А как ты думаешь, какая из женщин вышла из ресторана первой?

– Какая разница? – устало прошептала она.

– Действительно, никакой...

* * *

Он заказал такси, еще раз оглядел себя в зеркале и спустился в холл.

– Сеньор, самолет из Чикаго прибывает точно по расписанию, ровно без десяти десять, я уточнил, – сказал портье.

– Спасибо, Мигель, – сказал он.

– Ваша супруга, наверное, проголодалась, а кухня закрывается в десять. Если хотите, я могу прислать в номер корзину фруктов.

– Не стоит, мы зайдем в ресторан, если ей захочется. Организуйте лучше цветы.

– Без проблем, – улыбнулся портье.

Дорога была пустой, но пожилой таксист ехал медленно, дождь заливал стекло, и дворники не успевали справляться с ним даже в максимальном режиме. Он нервничал, поглядывая на часы. Они опоздали на пять минут, но оказалось, что самолет все равно прилетел раньше, и Мила стояла с чемоданом на выходе из терминала. «Какая все-таки красивая у меня баба!» – с гордостью подумал он, выскакивая из такси.

– Ты выглядишь великолепно, – сказал он, целуя жену.

Она улыбнулась и прижалась к нему.

– Не куришь?

– И не хочется.

– Хочешь яблоко? Меня угостил яблоком пилот. Белый налив, представляешь?

– Красивый?

– Белый налив?

– Пилот!

– Красивый.

– Пожилой?

– Еще мальчик!

По дороге она рассказывала ему последние новости. Среди них не было ничего интересного, если не считать, что старший внук подрался в школе, защищая младшего.

– Молодец! – сказал он.

– А вот Миша сказал, что это – твои гены.

– Ясно. А что сказал Даник?

– А Даник сказал, что мы обязаны вернуться к девятому марта, потому что десятого у тебя начинается второй цикл сеансов химиотерапии, и на этот раз они будут проходить в его клинике.

– Далеко ездить.

– Ездить не надо. Ты побудешь там.

– Посмотрим...

– Как у тебя?

– Видел сигнальный экземпляр. Все по-испански. Трудно поверить, что это написал я.

– Мы будем много гулять на этот раз.

– С удовольствием. Мне нравится гулять с тобой. Правда, уже третьи сутки хлещет дождь. Прямо не Барселона, а Лондон.

– Ты принимаешь лекарства?

– Регулярно.

– Регулярность и ты – две вещи несовместные.

– Перестань... Если завтра не будет дождя, пойдем на футбол.

– Еще чего не хватало!

– Но сначала будем гулять.

– Тогда – ладно...

– Хочешь спать или поужинаем?

– Умоляю, только спать!

Мила заснула, как всегда, мгновенно. Он подошел к окну. Очертания дома напротив едва обозначились в серо-коричневой тьме. Струи дождя ударялись в жестяной карниз с такой силой, что над ним постоянно стоял ореол из стеклянных брызг. Он увидел, как у ресторана напротив затормозило такси и из него вышли четыре человека. И тут ему страшно захотелось посидеть за столиком, покурить и выпить крепкий кофе с коньяком. Странное дело, пока не приехала жена, ему не хотелось ни курить, ни пить. А сейчас запретность плода проявилась почему-то с особенной силой. Осторожно ступая по рассохшемуся паркету, он вышел из номера.

– Возьмите зонт, сеньор, – сказал портье. – Иначе вы вмиг промокнете до нитки. Вот он висит, на вешалке...

– Спасибо, – сказал он.

Ресторан назывался, кажется, «El Rebujito de Moncho’s». Это был обыкновенный портовый кабачок, каких полным-полно в Барселонетте. В витрине, в россыпи ракушек, между якорем, морским буем и небольшим валуном, на брошенной рыболовной сети в неправдободобно огромных тарелках лежали образцы блюд. Прошла, наверное, минута с момента, когда затих колокольчик на дверях, но никто не появлялся. Внутри было тепло.

Наконец, к нему вышел пожилой официант.

– Добрый вечер, вы открыты? – спросил он.

– Сеньор один?

– Один.

– Заходите.

– А если бы я был не один?

– Простите?

– Ничего...

– Я не очень хорошо говорю по-английски, сеньор. Вас будет обслуживать Хосе.

– Никаких проблем. Кстати, ваш английский, быть может, всего лишь чуть хуже моего.

– Сеньор разве не американец?

– Американец. С плохим английским.

– Ну, если вас устраивает, я с удовольствием обслужу вас сам. Меня зовут Эмилио. У нас здесь два маленьких зала. В одном сидит компания из четырех человек. Другой пуст.

– Не хочу быть один.

– Я понимаю, – сказал официант. – В такую погоду неприятно быть одному. Хотите поближе к ним?

– Можно...

Четверо посетителей подняли головы от тарелок. Ему показалось, что они затихли, едва он вошел. Эмилио принес меню.

– Я забыл в гостинице очки, так что принесите мне просто сыр, бутылку домашнего вина и чуть попозже – кофе, и отдельно – граммов тридцать коньяку, – попросил он.

– Какой сыр? – спросил официант.

– Мончего, – сказал он. – Постарше.

Эмилио вернулся через пять минут и поставил на стол бутылку, порезанный крупными ломтями сыр, теплый хлеб, налил вино в бокал.

– Приятного аппетита, сеньор!

– Благодарю вас!

– Когда будете готовы к кофе, дайте мне знать.

– И коньяк!

– Конечно, я не забыл.

Четверо по-прежнему ужинали молча. Он посмотрел на них через плечо. Лицом к нему сидели мужчины – один совершенно седой, другой лысый.

Вдруг одна из женщин встала из-за стола и направилась в туалет.

– Нэлла, это ты? – вырвалось у него.

– Вы обознались, – ответила она по-английски, не повернув головы.

Он привстал, щурясь, посмотрел на остальных, подошел. Они перестали есть.

– Ничего себе встреча! – воскликнул он.

– Привет, – сказал лысый мужчина.

– Привет, – повторил седой.

– Добрый вечер, – сказала его спутница. Ее он видел впервые.

– А где?.. – он вопросительно посмотрел на Седого.

– Дома. А эту даму ты не узнаешь?

– Алька?

– Алька.

– Боже мой! Может быть, по такому случаю закажем водки? – предложил Он.

Мужчины замялись.

– Вообще-то я – с удовольствием, – сказал Седой.

– И я, – сказал Лысый. – Подождем Нэллу?

– Она мне ответила по-английски, – сказал Он.

Они промолчали.

– А я тебя помню, – сказала Алька. – Хорошо помню.

– И я тебя помню, совсем крошкой.

Алька улыбнулась.

Эмилио почему-то обрадовался его переходу за этот стол. С удовольствием принял дополнительный заказ и спросил:

– Как вам наш город?

– Погода – отличная, – пошутила Алька.

Они молчали, разглядывая друг друга.

– Я рад вас видеть, – сказал Он. – Правда, ни черта не вижу без очков. А очки в отеле. Отель – напротив.

– Старость – не радость, – хихикнул Седой.

– Так может, сходишь, возьмешь очки? – сказал Лысый. – А то не увидишь, как мы прекрасно сохранились.

– Что здесь происходит? – спросила подошедшая Нэлла.

– Вот, – сказал Лысый, – тень отца Гамлета.

– Тень вижу, – сказала Нэлла. – Пойдем отсюда.

– Нэлла... – попросил Лысый.

– Официант, счет, пожалуйста...

– Как, вы же заказали горячие блюда, – растерянно забормотал Эмилио.

– Мы передумали. Счет, пожалуйста.

– Столько лет прошло... – сказал Он.

– Ничего не изменилось, – ответила она, так и не взглянув на него.

Он вернулся за свой столик. Они прошли молча мимо него. А потом, уже в плаще, вернулась Алька. Она положила руку ему на плечо и сказала, смешно коверкая русские слова:

– Я тебя хорошо помню и... помню так... хорошо, добро помню, тепло... Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – сказал Он и почти задохнулся от комка в горле.

...Эмилио подошел с кофе и коньяком почти неслышно.

– Странные люди, – сказал он.

– Странные.

– Злые, особенно эта женщина. Она всегда была злой.

– Откуда вы знаете?

– Я вижу.

– Да нет, раньше она не была злой. Доброй, правда, тоже не была.

– Вы просто не видели. Или не смотрели.

– Может быть, – сказал он.

...Он тщательно почистил зубы, быстро изжевал мятную жвачку, присел на краешек кровати и стал любоваться женой. Потом поцеловал ее в щеку.

– Где ты был? – спросила она, не открывая глаз.

– В ресторане напротив.

– Зачем?

– Захотелось сыру.

– Мончего?

– Ага.

– Вкусно?

– Очень.

– Мне принес?

– У тебя есть яблоко от твоего пилота.

– Ложись спать, дурак! Завтра будем гулять целый день.

– Да, целый день... Я рад, что ты у меня есть.

– Мы выкарабкаемся, – прошептала она.

ВЕРСИЯ ОДНОГО ПРАЗДНИКА

Ура! Вот он пришел – долгожданный день 8 Марта. Как ни крути, а все-таки прав был Шарль Бодлер, который сказал: «Женщина – это приглашение к счастью». А кто из нас, мужчин, несчастлив, тот, я вам скажу, сам в этом и виноват. Потому что, в принципе, мужчинам живется на белом свете гораздо лучше, чем женщинам. Судите сами: во-первых, мы женимся позже, во-вторых, умираем раньше. Мы играем – они знают счет. Мы рассуждаем – они чувствуют. Мы способны на все, они – на все остальное.

Так что у нас есть все предпосылки к счастью. И если Бодлер прав, а у нас нет причин не доверять мудрому французу, и женщина – это и есть приглашение к счастью, то, может быть, господа несчастные, вы просто не знаете, как воспользоваться этим приглашением? Сегодня ненавязчиво и, быть может, даже незаметно для некоторых мы дадим вам несколько полезных советов.

Большинство мужчин, по нашим наблюдениям, излишне и беспочвенно самоуверенны. Например, они считают себя главой семьи. Они все поголовно хотят женщин от чего-то защитить, а женщины никак не могут понять – от чего, собственно?

– Не надо ни от кого защищать. Лучше бы зарабатывал!

– Так ваш же зарабатывает, кажется...

– Зарабатывает, говорите? Да. Но может еще лучше. Он у меня настоящий мужчина!

А нужно сказать, что настоящий мужчина, по твердому женскому убеждению, всегда добьется того, чего хочет женщина! А женщина хочет любви, денег, уважения, подарков, массажа, сюрпризов, не хочет, чтобы мужчина смотрел на других женщин и не поправлял другим женщинам волосы, если в них, скажем, попала свеколочка из винегрета, она хочет, чтобы мужчина, танцуя с чужой женщиной, соблюдал дистанцию минимум в три дюйма, чтобы он занимался с детьми, хорошо работал руками, головой и всеми остальными частями тела, был остроумным, не пил, не курил и при этом чувствовал себя счастливым. Это если вкратце.

Чтобы научиться понимать женщин и ладить с ними, нужно учесть некоторые – а лучше все – особенности противоположного пола. Но это еще не удавалось никому. Потому что, несмотря на наличие общих особенностей, каждая женщина обладает набором уникальных. Но это – долгий разговор. И не очень чтобы праздничный. А сегодня все-таки праздник.

Сейчас его русские люди отмечают здесь, как в Союзе, с цветами, подарками, шашлыками и примирениями. А когда-то было не так. Я помню, шестнадцать лет назад я тут сгоряча попробовал поздравить некоторых представительниц прекрасного пола. Одни искренне смеялись надо мной, другие недоуменно и укоризненно пожимали плечами, а одна представительница даже отчитала меня:

– Сразу видно, что ты только что приехал. 8 Марта – это пролетарский, коммунистический праздник. Забудь про него. Сегодня, говорит, суббота, лучше в синагогу сходи.

– Это чтобы за Эсфирь помолиться? – спрашиваю.

– Зачем за Эсфирь? – говорит. – И кто она такая?

– А затем, – говорю, – что именно благодаря Эсфири мы нынче и отмечаем день 8 Марта. Это, говорю, еврейский народный праздник. И вовсе не пролетарский. И вообще, правильно его называть Пурим! А кто такая Эсфирь, мне вам просто неудобно объяснять, вы же в Америке живете...

А я тогда, между прочим, думал, что те, кто долго в Америке живет, намного умнее тех, кто недолго. Это, конечно, извините за тавтологию, недолго продолжалось. Но тогда...

Особенно я уважал людей, которые по-английски говорили. Или в кино смеялись. Вот когда смеялись – прямо завидовал. Например, идет кино. Все хрустят попкорном, запивают колой, интеллигентно отрыгивают – кто громче, кто тише. Я попкорн не люблю, колу не пью – экономлю. Смотрю кино. Хорошее кино, между прочим. Цветное. Актеры разговаривают друг с другом, естественно, по-английски. Некоторые слова понимаю: «йес» и «ноу». И тут один актер с трагическим видом что-то произносит. Я напрягаюсь: наверное, думаю, кто-то умер. Но тут зал начинает смеяться, причем громче всех начинает смеяться наша русская пара, которая нас, собственно, в кино и пригласила.

Жена меня в бок толкает: мол, смейся, дурак! Ну, я начинаю, конечно, смеяться, причем в голос! А сам чуть не плачу. Ну как же это так, думаю? Ведь они пять лет назад и по-русски-то с трудом объяснялись! Я же помню, до Москвы их провожал! Они говорили: «А шо, этот метро до Шере, мать его, не едет?» И скучали «за бабушкой». Не «по», а «за». Зря я их недооценивал – вон, выучили английский, имеют квартиру в Скоки! Короче, переживал... Хотя это, конечно, к делу не относится.

Ну вот: я говорю, мол, извините, дамочка, но при всем уважении к годам, проведенным вами в свободном мире, вынужден настоять на том, что праздник 8 Марта – вовсе не пролетарский, а скорее даже религиозный, связан с Эсфирью, и его историческое название поэтому – Пурим.

Она на меня так опасливо посмотрела и говорит:

– Саша, вы там в Италии что – пили каждый день и при этом не закусывали?

– Пили, – говорю, – если уж интересуетесь, каждый день, и разное, и закусывали «крыльями советов» и югославским супом «Кокоша», но только вижу, что вы, мадам, хорошо изучили историю марксизма-ленинизма, а историю иудеев не знаете, несмотря на то, что, в отличие от меня, ходите в синагогу. Тем не менее, – говорю, – сердечно поздравляю вас с праздником и желаю всяких женских радостей.

Она даже обиделась тогда:

– Ты, – говорит, – еще знамя свое красное разверни. Наверняка привез...

– Знамена, – говорю, – привез. Причем три. В Италии жалко было за бесценок отдавать. Одно такое красивое: с одной стороны – Ленин, с другой надпись: «Парикмахерской № 16 – победителю социалистического соревнования!» Ну и два еще похуже, с пятнами. Мы их в Торваянике на пляже вместо подстилок стелили. И я не понимаю, отчего вы так негодуете, уважаемая? Я вам говорю, что праздник этот – не пролетарский, а вы мне – «знамена разверни»...

– Запомни, – говорит, – нет тут ваших комуняцких праздников! У нас вместо вашего поганого 8 Марта есть День матери. Понял?

– Извините, – говорю, – но, честное слово, я прямо поражаюсь вашему, максимально мягко выражаясь, неумению слушать. Праздник этот – не комуняцкий...

Тут, видимо, ее супругу этот диалог надоел, и он решил тему сменить.

– Едем на Арубу. Будем стоять в «Рэдисоне». А вы куда едете? – А мы, – говорю, – едем в Висконсин. Будем жить в мотеле.

– А в прошлом годе, – говорит, – мы были в Барбадосе. Стояли в «Хилтоне».

– Ой, как далеко, – говорю. – За бабушкой не соскучились? Стоя-то... Присели бы...

Чуть не поссорились мы тогда, в девяностом. До сих пор, словом, не помирились. Но это, опять же, никакого отношению к делу не имеет.

Итак, я утверждаю, что праздник 8 Марта и Пурим – это одно и то же. Конечно, подавляющее большинство читателей находятся под обманчивым впечатлением о том, что идея праздника 8 Марта была выдвинута небезызвестной Кларой Цеткин на Международной конференции женщин в 1910 году в Копенгагене.

Там, если верить кадрам кинохроники, Клара Цеткин взобралась на трибуну и действительно предложила ежегодно отмечать 8 марта как день рождения женского пролетариата.

Почему Цеткин выбрала именно 8 марта, а не 9-е? Или там, может, 14 января? Всякие там коммунисты и им сочувствующие объясняли это так. Мол, возник этот праздник как день борьбы за права женщин. Женский день был приурочен к событиям аж 1857 года, когда 8 марта работницы швейных и обувных нью-йоркских фабрик прошли маршем по улицам города, протестуя против низких заработков и тяжелых условий труда. Они требовали 10-часовой рабочий день, светлые и сухие рабочие помещения, равную с мужчинами заработную плату. Ничего они тогда, кстати, не добились.

Конечно, Клара Цеткин, как тетка образованная, могла знать про эту демонстрацию. Она, кстати, в гостиницах жила, а не стояла.

Но скорее произошло другое. Клара, как послушная еврейская девочка, в детстве хорошо усвоила Тору. А в Торе ясно сказано, что 8 марта – самый что ни на есть женский день. Не верите? Слушайте сюда...

Итак, мы снова вернулись к замечательной женщине по имени Эсфирь. Она была женой, если не ошибаюсь, персидского царя Ксеркса, сына Кира, который первым, задолго до Адольфа Гитлера, предложил окончательно решить еврейский вопрос. Но Кир долго возился с греками и не успел даже приступить к решению этого вопроса. Он возлагал большие надежды на Ксеркса, который тоже много воевал, но потом наткнулся на греков, вернее, спартанцев, в Фермопилах и задержался там, что позволило остальным грекам сгруппироваться и нанести персам сокрушительное поражение при Саламине.

Ксеркс помнил обещание, данное папе относительно иудеев. Каким образом потомственный антисемит Ксеркс женился на еврейке Эсфири, непонятно. История говорит нам о том, что Ксеркс понятия не имел о еврейской родословной своей жены, что свидетельствует о поразительном головотяпстве персидских чиновников и работников госбезопасности, которые не проверили анкету Эсфири. А может, жена Ксеркса была вне подозрений, как жена Цезаря?

И, надо сказать, что Ксеркс обожал свою жену. И хотя у него были возможности баловаться с наложницами, он во все свои боевые походы брал Эсфирь и делился с нею своими стратегическими планами.

– Ужо вон греков в море сбросим и на юг повернем, – говорил, наверное, Ксеркс, поглаживая грудь Эсфири. – Есть там у меня небольшое дельце.

– Какое такое дельце? – спрашивала, наверное, Эсфирь.

– Папаша не успел кое-что доделать, – объяснял царь персов.

– Чего не успел?

– Иудеев извести.

– А за что их извести надобно? – спрашивала Эсфирь, стараясь не выдать своего еврейского происхождения.

– Точно не знаю, – отвечал Ксеркс, – а только папаша настоятельно просил не забыть. Истребить иудеев требуется поголовно, включая женщин, стариков и детей.

– Ужас, – молвила тогда хитроумная и прекрасная Эсфирь. – А мог бы ты, мой любезный и храбрейший супруг, обещать мне кое-что?

– Какой базар? – ответил Ксеркс, целуя колено жены.

– Обещай мне уничтожить всех врагов, которые будут покушаться на мой народ, – просто сказала Эсфирь.

Ксеркс пробормотал что-то невнятное и уже хотел взгромоздиться на жену в очередной раз, но Эсфирь отстранилась и повторила:

– Обещай!

– Обещаю, обещаю, обещаю, – заверещал похотливый Ксеркс.

И дольше века длилась та ночь. И видел персидский царь небо в алмазах и в сотый раз благодарил он небо за то, что послало оно ему такую вот прекрасную во всех отношениях жену. А когда сквозь ткани шатра стал пробиваться осторожный солнечный свет, Ксеркс спросил у Эсфири:

– Кто твой народ, который поклялся я защищать как свой?

– И дал слово царя Персии! – уточнила Эсфирь.

– И слово дал, – согласился Ксеркс.

– Мой народ – иудеи, – просто сказала Эсфирь и звонко рассмеялась.

– Ёлы-палы! – сказал Ксеркс. – Ни хрена себе? А что же мне делать со словом, данным папаше Киру?

– Папенька уже того, а я еще очень даже здесь, – шепнула обворожительная Эсфирь и выдала Ксерксу такое, что он незамедлительно отказался от всех антиеврейских мероприятий и сосредоточился на антигреческих.

Произошло все это в день 13 Адара (этот месяц еврейского календаря приходится на конец февраля – начало марта), который и стал праздноваться как праздник Пурим.

Дата празднования Пурима в иудейском религиозном календаре является «скользящей», как, например, в православном – дата празднования Пасхи. Однако число празднования Пурима в 1910 году, когда проводился Международный женский конгресс в Копенгагене, где и выступила Клара Цеткин, пришлось как раз, товарищи, на 8 марта. А потом оно закрепилось и прижилось. Так что спасибо пламенной социалистке Кларе как за Международный женский день, так и за то, что не забыла она историю своего народа. А главное спасибо, конечно, Эсфири!

Теперь, когда я покончил с благодарностями, приступлю к поздравлениям. Я поздравляю всех без исключения женщин, с которыми знаком и незнаком, всех женщин, которым действительно хорошо и плохо и которые только думают, что им хорошо или плохо. Если уж совсем плохо, то желаю вам сил и уверенности в этих силах. А всем остальным – берегите то, что есть. Конечно, на первый взгляд, Фридрих Ницше был прав, когда написал: «Если бы супруги не жили вместе, удачные браки встречались бы чаще». Ницше прожил всего 56 лет. Черт знает, что бы ему показалось, протяни он еще лет двадцать. Не торопитесь с выводами.

МЕТОДОМ ТЫКА

В последнее время к нам стали дозваниваться индивидуумы, справедливо критикующие наши газеты и радиопрограммы за замалчивание многочисленных бед, которые обрушиваются на человечество в результате действий лиц еврейской национальности.

Потому, говорят такие индивидуумы, вас, евреев, и не любят во всем мире. С одной стороны, говорят они, многочисленные беды прямо так и обрушиваются на человечество в результате действий лиц еврейской национальности, а с другой, замечают они, эти действия замалчиваются вами. Как же, вопрошают индивиуумы, вас, евреев, после этого можно любить? И сами же отвечают: нельзя, отвечают, вас любить после этого. Уж если, говорят, вы обрушиваете на человечество многочисленные беды, то уж, будьте любезны, хотя бы не замалчивайте.

Ну, это правильно, рассудили мы. Коль скоро беды есть, чего их замалчивать, в самом деле? И мы решили громогласно заявить обо всех бедах, которые обрушились на человечество в результате действий лиц еврейской национальности.

Заглянув в энциклопедию бед человечества, мы ужаснулись. Оказывается, товарищи, что история человечества и на самом деле преисполнена разнообразных бед и несчастий, которые обрушились на него (человечество) по причине иногда спонтанных, а иногда, товарищи, и хорошо осмысленных действий, предпринятых лицами еврейской национальности. И их так много, что обо всех бедах рассказать – жизни не хватит. Поэтому мы решили действовать методом тыка – то есть, обозревая конкретный исторический период, наугад тыкать пальцем в наполненные бедами страницы истории человечества – и говорить о них во всеуслышание.

Глава 1. КАК ЕВРЕЙ КАИН ОБМАНУЛ СОЗДАТЕЛЯ И ДОЖИЛ ДО 120 ЛЕТ

Однажды еврей Каин взял и убил палестинца Авеля. Таким образом состоялось первое убийство в истории человечества, которому суждено было стать многострадальным. Сионисты утверждают, что такого быть не может.

– Конечно, – двулично рассуждают они, – Каин, наверное, может быть и скорее всего, таки да, убил Авеля. Но совершенно невозможно, чтобы Каин был евреем, а Авель палестинцем. Они же были единоутробными брать ями – сыновьями Адама и Евы!

Но эти смехотворные попытки отвести от еврея Каина обвинения в смертоубийстве простого палестинского человека не выдерживают никакой критики! До начала расследования «Осы» считалось доподлинно известным, что пархатого киллера вызвал Создатель и задал ему полный горечи вопрос:

– Что сталось с братом твоим Авелем?

Естественно, Создатель был прекрасно осведомлен о том, что на самом деле сталось с Авелем, но ему, очевидно, хотелось услышать правдивый ответ из уст убийцы. Воровато оглянувшись по сторонам, Каин ответил, немного картавя:

– А что, разве я сторож брату своему?

Именно за эти широко известные фразы и цепляются сионисты, пытающиеся доказать, что Авель, как и Каин, был евреем, и свести все это дело к обычной бытовой ссоре – «брату своему?». Подняв материалы канцелярии Создателя за этот период, мы обнаружили подлинную стенографическую запись этой беседы. Приводим ее полностью:

– Ну что, Абраша? – спросил Создатель у сильно опоздавшего на аппойнтмент Каина. – Зачем ты под покровом ночной темноты зарезал хорошего палестинского человека?

– Какого человека? – прикидываясь дураком, ответил вопросом на вопрос Каин. Именно он первым взял за раздражающее всех правило отвечать вопросом на вопрос.

– Не валяй дурака, Каин, – сказал Создатель. – Вас тут пока не так много. Ты, Авель, да Адам с Евой...

– Папу знаю, маму знаю, а Авеля в глаза не видел...

– Ну, как же, – горячился Создатель, – вчера Авель был, а сегодня нет...

– Я ему не сторож! – грубо ответил Каин и вышел, хлопнув дверью, в райские кущи.

После этого Создатель обрушил на человечество страшную беду, но подлец Каин все равно дожил до ста двадцати лет и оставил после себя многочисленное еврейское потомство, которому, в свою очередь, было суждено сильно напортачить остальному человечеству.

Глава 2. КАК ЕВРЕИ СКИФОВ СПОИЛИ

Древние греки, когда шли войной на другие древние народы, обязательно побеждали, потому что были хорошо подготовлены путем регулярного участия в Олимпийских играх. Победив, древние греки обязательно открывали в покоренной стране греческие магазины, приучая местное население есть фету, пить воду и танцевать сиртаки.

Однажды греки завоевали полуостров Крым и основали там два полиса – Севастополис и Симферополис. Вместе с ними на галерах в Крым прибыли два греческих еврея – Рабинокулос и Абрамокулос.

А нужно сказать, что до того, как греки пошли войной на полуостров Крым, там жили мирные скифы. Скифы ничего не делали. Ну совсем ничего. Они не работали и не возделывали благодатные почвы, а только занимались любовью прямо на пляже. Они даже не знали, что живут на полуострове, поскольку им было лень уходить с пляжа.

Иногда они возводили поражающие воображение курганы. Ели они перелетных птиц и летучих рыб, если последние вылетали на берег. А пили они росу таврических заливных лугов.

Когда греки открыли свои греческие магазины, скифы взяли свои золотые украшения и встали в очередь. Фета им очень понравилась, а сиртаки – не очень. Вода, привезенная греками, отдавала плесенью и сильно проигрывала росе заливных таврических лугов. В обществе зрело негодование. От негодования скифы стали объединяться в боевые дружины и совершать набеги. Греки заволновались. И тут два упомянутых выше древнегреческих еврея – Рабинокулос и Абрамокулос предложили: «А давайте мы дадим им вина!» Греки подумали и сказали гекзаметром:

О, будь славен, Рабинокулос наш горбоносый,

Ну и ты, Абрамокулос наш кучерявый,

Что задумали вы, то неведомо нам, древним грекам,

Только делайте все, что хотите, и оставьте нас, кстати, в покое.

И тогда Рабинокулос и Абрамокулос отплыли на двух галерах в Грецию, по дешевке скупили самое паршивое вино со всего Пелопоннеса и на двадцати галерах вернулись в Крым. После чего распродали все вино умиравшим от жажды скифам, причем за поллитровую амфору вина требовали килограмм чистого золота. Скифы не возражали, поскольку золота у них было – завались, а вино они попробовали впервые.

Вскоре и до этого не очень, как уже подчеркивалось, трудолюбивые скифы перестали даже возводить поражающие воображение курганы, а только пили вино, доставляемое Рабинокулосом и Абрамокулосом в Крым теперь уже на ежедневной основе, и с удовольствием танцевали некогда ненавистный сиртаки.

Так евреи споили скифский народ, от которого остались только поражающие воображение курганы и золотая челюсть, случайно оброненная Абрамокулосом в местном ломбарде.

Глава 3. ПРАВДА О ТРОЕ

Споив скифов, евреи стали обдумывать, кого бы им еще споить. К тому времени Абрамокулос и Рабинокулос уже, конечно, поссорились, не поделив баснословный доход, чем воспользовались остальные евреи и отрыли дистрибьюторские фирмы при каждой греческой армии. Греки завоевывали новые территории и следовавшие в обозе евреи немедленно принимались спаивать народ, проживавший на этих территориях. Только однажды получилось наоборот в Трое. Там евреи были первыми, а уж греки – вторыми.

Троянцы категорически противились греческому вторжению и ни за что не соглашались сдаваться. Тогда евреи ночью подошли к золотым воротам и оставили у ворот корзины с вином. Троянцы – натощак – выпили вино и сильно опьянели. Их тошнило прямо на крепостных стенах, и это было отвратительно. Во всяком случае, греки брезгливо морщились, и даже храбрый Ахиллес отказывался идти в бой, глядя, как троянцев рвет в крепостные рвы.

Наконец встал царь Итаки Одиссей и промолвил:

– Наши евреи сделали свое дело: пьяный троянец – копью не хозяин! Предлагаю сделать ход конем и развить успех.

Греки построили огромного коня, в него спрятались лучшие воины, а евреи взяли его под уздцы и поволкли к воротам Трои, жалуясь на свою нелегкую долю.

– Откройте, пожалуйста, – сказали евреи. – Мы пришли поздравить вас с наступившей субботой.

– Кто вы, и что там у вас? – закричал изнывавший от похмелья часовой.

– Мы-то евреи, известное дело, – отвечали евреи, – а для вас тут доброе кошерное винцо в подарок от потомков Каина...

– А чего в коне-то? – спрашивали троянцы, собравшиеся на эти крики.

– Так вино же, вам говорят, – крестились евреи. – Честное благородное слово!

– Ну че, будем пускать? – спрашивали друг друга троянцы.

– Давайте спросим Приама, – предложил кто-то.

Приаму было очень плохо. Он, пошатываясь, стоял у трона и с трудом держался за скипетр. У его ног лежали Гекуба и Гектор.

– Там евреи с вином в огромном коне, – доложили царю Трои. – Открывать ворота али как?

– Срочно, срочно! – закричал Приам. – Немедленно! Это архиважно!

– Папа, что случилось? – приоткрыл веки Гектор.

– Там евреи вина принесли в каком-то коне, – торопливо сказал Приам, трясущимися руками доставая кубки. – Как ты думаешь, мама будет?

– Не доверяю я этим евреям, – сказал прозорливый, но похмельный Гектор. – Где это видано, чтобы вино – да в коне?

– Ой, сынок, – говорил Приам, – не до вопросов сейчас, Геша, – наливай да пей!

Так на самом деле пала великая Троя! Косивший под немца еврей Шлиман, раскопав ее, скрыл правду от истосковавшегося по ней человечества. Таким образом, евреи не только погубили прогрессивную Трою, единственную демократическую монархию древности, но и коварно переложили вину за это на честный и простодушный греческий народ, причем для того чтобы правда не всплыла наружу, поломали все компасы на их кораблях, из-за чего многие великие греческие воины утонули в Эгейском море, а мудрый Одиссей добирался до своей Итаки черт-те знает сколько лет, был анально растлен Циклопом, укушен Сиреной и изнасилован Медузой Горгоной, после чего получил сильнейший склероз и забыл про все свои подвиги.

Правда, руки у него до конца жизни оставались сильными, и он перестрелял из тугого лука всех женихов своей отчаявшейся супруги Пенелопы, среди которых евреев, к сожалению, не было.

Глава 4. КАК ЕВРЕИ СПОИЛИ ЭСТОНСКИЙ НАРОД

Споив всех в Малой Азии и Южной Европе, евреи столкнулись с серьезной проблемой: неспоенных народов там больше не осталось. На захваченных территориях сталкивались еврейские дистрибьюторы, царил демпинг, цены падали, на Сицилии начала формироваться еврейская мафия. В конце концов, евреи решили создать АО «ПСПИЧН», что расшифровывается как «Акционерное общество по спаиванию простых и честных народов», и разделить сферы влияния.

Вооружившись картой мира, евреи сели на берег в излучине Днепра, в то время главной русской реки, поскольку через несколько веков именно там появилась Киевская Русь, которая, конечно, тут же была споена сбежавшимися отовсюду евреями. Но мы забежали вперед.

Итак, евреи сидели на днепровском берегу и спорили. Наиболее продвинутые евреи указывали на необходимость срочного снаряжения морских экспедиций, призванных открыть новые земли с еще неспоенными народами. Ортодоксально настроенные евреи требовали ревизии уже споенных территорий и триумфального возвращения на берега Нила.

– А что с египтянами? – запальчиво спрашивали ортодоксы. – Мы будем спаивать египтян или мы не будем спаивать египтян? Или мы простим им все?

– Да ну их, – отмахивались реформаторы. – Давайте поплывем на юг.

– А почему не на север? – просто так, чтобы пошуметь, спрашивали центристы.

– А Карфаген? – горячились ортодоксы. – А персы? Вон они трезвые ходят...

Реформаторы уже хотели лезть в драку, но тут внимание собравшихся привлекла ладья, спустившаяся в излучину. В ней сидел человек в меховой шапке-ушанке, что смутило евреев, изнывавших от жары.

– Кто ты, человек? – спросили евреи, когда ладья с человеком причалила к берегу.

– Меня зовут Айвистоо, – сказал человек, помолчав перед этим с полчаса. – Я приехал из Эстонии...

– А что такое Эстония? – спросили евреи.

Человек не ответил, но задумался.

– Так что, в конце концов, будем делать? – вернулись к обсуждению евреи.

– Финикия! Финикия! – кричали ортодоксы.

– На юг! На юг! – кричали реформаторы.

– Подождем здесь, пока не сформируется Русь, – предлагали центристы. – Скоро должна, мы недавно подкупили Дельфийского оракула, он нам сказал...

Спустилась ночь. Евреи затушили разведенные было костры и стали укладываться спать. Внезапно они услышали:

– Эстония – это гордая и независимая страна.

Стоит ли говорить, что вскоре был споен и эстонский народ, а по дороге такая же трагическая судьба постигла куршей, ливов, литов и только зарождавшихся вятичей.

Глава 5. БАЛЛАДА О ГОМЕРЕ

Великий древнегреческий поэт Гомер жил в середине IX века до нашей эры. Сначала он не был великим древнегреческим поэтом, а жил в небольшой горной деревушке и только и делал, что смеялся гомерическим смехом, чем страшно пугал односельчан. Причем гомерический смех Гомера раздавался и днем и ночью, и если днем с ним еще как-то мирились, то ночью это доставляло большие неудобства, поскольку от гомерического смеха Гомера просыпались древнегреческие дети и потом долго не могли уснуть. Кроме того, переставали нестись куры, а коровы отлынивали от своих прямых обязанностей.

Однажды сельчане собрались на совет. Вызванный Гомер долго не мог понять, чего от него хотят, а когда понял, засмеялся гомерическим смехом и ушел. Тогда жители этой горной деревушки обратились за помощью к евреям. Для этого им пришлось отправиться на Синайский полуостров, по которому к тому времени уже тридцать восемь лет водил евреев Моисей. Они попросили евреев слегка уклониться от курса и навестить Гомера, с тем чтобы споить его насмерть. Евреи с удовольствием согласились, попросив при этом в задаток шесть тысяч талантов, а в каждом таланте содержалось двадцать шесть килограммов серебра. У сельчан как раз столько и было, и они ударили по рукам.

Евреи пришли к Гомеру и напоили его какой-то отравой. Сначала Гомер гомерически хохотал, и односельчане, собравшиеся во дворе его дома, уже начали волноваться, но потом наступила тишина. Вскоре скрипнули двери, и в проеме показались евреи.

– Было тяжело, – сказали они. – Но мы-таки споили его. Крепкий вообще-то мужик... Ну, мы пойдем, что ли? Нам еще года два по Синаю ходить...

Они получили еще шесть тысяч талантов, украли табун кентавров и ретировались.

А когда взошло солнце и Гомер не засмеялся, как обычно, односельчане решили навестить его.

– Как дела, Гомерушка, – спросили они. – Что-то ты такой молчаливый. А ну посмейся...

– Не до смеху уж мне, дорогие мои домочадцы, – угрюмо отвечал Гомер. – Из чужой и далекой страны вчера путников я привечал. Попросились ко мне на ночлег. Молока вместе с мясом поесть отказались и, сильно картавя, сидели. А потом пойло жуткое дали мне выпить они. И вот я ослеп, так чего же мне, право, смеяться?

Облегченно вздохнули сельчане и по разным делам поспешили. А Гомер в рваной тунике какую-то лиру схватил и громко запел:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростер их в корысть

плотоядным

Птицам окрестным и псам

(совершалася Зевсова воля)…

– Час от часу не легче, – шептались коварные односельчане. – Сначала ржал как конь, теперь песни орет. Давай-ка мы его спровадим. И выгнали несчастного слепого.

И пошел слепой Гомер со своею лирой по Пелопоннесу. То тут то там раздавались его истошные вопли:

Если соделалось так, – без сомнения, мне то угодно!

Ты же безмолвно сиди и глаголам моим повинуйся!

Или тебе не помогут все божества на Олимпе,

Если, восстав, наложу на себя необорные руки...

«Сумасшедший, – думали древние греки, – пшел отсюда».

Так Гомер ходил по Греции до самой старости, спотыкаясь и прихрамывая. К нему привыкли и даже подкармливали. За это время он сочинил «Илиаду», «Одиссею» и «Сказку о коварных евреях», которая начиналась так: «О, не ходите, вы, дети Эллады, на землю евреев гулять...»

В противовес расхожим домыслам, сфабрикованным евреями, согласно которым Гомер не мог писать, поскольку был слеп, великая древнегреческая жертва Сиона овладела ремеслом каменотеса и долбила свои тексты на каждом более-менее подходящем валуне.

Незадолго до смерти Гомер пришел в Афины и громогласно заявил: «Время собирать камни». Все, что оставалось сделать древним грекам после внезапной смерти Гомера, наступившей в результате инсульта по поводу в очередной раз потерянной лиры, это пройти маршрутами поэта и перетащить все валуны в одно место. Так возник Парфенон.

Спустя много лет Грецию посетил еврейский поэт Самуил Маршак, укравший камень с началом «Сказки о коварных евреях» про детей, которым не рекомендовалось ходить гулять на землю Израилеву. Он продал эту фразу Бабелю (не Михаилу, которого больше знают чикагцы и москвичи, а Исааку) – за десять рублей. И. Бабель перепродал ее И. Ильфу за пятнадцать. И. Ильф попробовал перепродать ее Е. Петрову за двадцать, но русский Петров был не дурак и сторговался на девятнадцати. Потом фразой торговали И. Эренбург, О. Мандельштам, Б. Пастернак и О. Брик. Пока Брик пытался перепродать фразу в столовой Моссолита, Маяковский увел у него жену Лилю. Раздосадованный Брик вдул фразу про детей обрусевшему немцу Чуковскому за двести двадцать пять рублей, но в итоге Чуковский не прогадал, потому что написал сказку про врача-вредителя Айболитмана и получил хороший гонорар. И все советские люди прочитали эту сказку. А потом ее прочитали все дети всех советских детей. И дети этих детей. И уже никто не помнил, кто именно написал начало. Потому что Гомера советские люди не любили, ошибочно считая его бухарским евреем.

Вполне возможно, это произошло из-за нашумевшей истории про родину Гомера. Доподлинно известно, что семь греческих городов оспаривали в свое время право называться родиной Гомера. А выиграл этот спор Тель-Авив. И это очень, конечно, жалко, потому что вечно евреи выигрывают чужое и там, где проигрывают все остальные.

Глава 6. ПЕСНЯ О ФЕРМОПИЛАХ

Весной 480 года до нашей эры персидский царь Ксеркс серьезно задумался. Сутками сидел он в шатре и смотрел на танец нумидийских всадников. Изможденные всадники падали замертво, на их места заступали новые, и потом они тоже падали замертво от усталости. А Ксеркс все смотрел и думал. Когда упал и умер тысячный нумидийский всадник, Ксеркс проворно поднялся и сказал:

– Объявляю войну апартеиду. Выступаем утром.

– Но сейчас утро, мой повелитель, – сказала царю Персии жена его, иудейка Эсфирь.

– Сейчас и выступим, – ответил Ксеркс. – Призови братьев своих.

– У них отсрочка от призыва, муж мой! Ты сам ее выдал четыре луны назад.

– Отсрочка истекла. Мне нужны братья твои, иудеи.

И явились к персидскому царю иудейские братья ее. И сказали так:

– Если ты, всесильный, решил завоевать апартеид, то нам неведомо, что это такое. Но если же Грецию решишь завоевать ты, то мы поможем тебе. Обещай лишь, что позволишь разграбить храм Афины Паллады и споить надменных ахейцев, которые пользовались нашими деньгами столько долгих веков и не выплатили ни пенни по задолженностям. Кстати, и ты не совсем аккуратен в расчетах.

– Ладно, ладно, – миролюбиво сказал Ксеркс. – Греки – ваши. Мне же главное – кого-нибудь победить...

И тогда коварные евреи пошли в Афины, и сказали они:

– Как ныне сбирается царь Персии Ксеркс войной против мирных ахейцев. Их села и нивы без всяких причин обречь разграбленью с пожаром. Но мы вам поможем, потомки Богов, разбить ненавистного Ксеркса. За то мы попросим всего ничего: казну его, земли и персов...

– Что мы должны делать? – немедленно спросили ошарашенные известием афиняне.

– Вы – вообще ничего, – сказали евреи. – Продолжайте философствовать. Просто пошлите гонца в Спарту и попросите тамошнего царя Леонида подойти через две недели к Фермопильскому ущелью. Его там встретят.

После этого иудеи, столкнув лбами два достойнейших народа, как всегда, скрылись, а в дальнейшем только подстрекали, провоцировали и всячески раздували пожар страшной войны.

Греки послали гонца в Спарту. Леониду делали педикюр молодые илоты. Гонец лаконично, что было свойственно древним грекам, изложил суть дела. Умиравший от безделья Леонид тут же согласился сходить в командировку к Фермопилам.

– А можно я все-таки не один, а с ребятами? – спросил Леонид. – Скучно одному...

– На этот счет у меня нет никаких указаний, – ответил гонец. – Просили вас, а уж вы решайте, пойдете один или с вашими мальчиками.

– Передай, противный, что я пойду с друзьями... – сказал Леонид.

Леонид прихватил с собой самых близких друзей, а их у него было 299 человек, и они, взяв на всякий случай щиты, луки, копья и дротики, отправились в путь.

Тем временем Ксеркс пересек Геллеспонт и по дюнам устремился в Грецию, а его флот сопровождал армию вдоль побережья. Древнегреческий историк Геродот указывает, что флот Ксеркса состоял из тысячи двухсот семи триер, из которых четыреста кораблей предоставили финикийцы, триста – египтяне, а остальные шли под флагом Эстонии. Почему армия персов пришла пешком к Фермопилам на шестнадцать дней раньше флота, хотя стартовали они вместе – неизвестно, но то, что там не обошлось без участия евреев – шкиперов, лоцманов и боцманов – это точно.

Ну а триста спартанцев разбили симпатичные шатры у входа в Фермопильское ущелье. Проход в него был столь узок, что склонные к походной жизни спартанцы без конца похабно шутили по этому поводу. Они покрасили шатры во всякие радужные цвета и стали отдыхать.

– Леонид, это была чудесная идея устроить здесь пикничок, – кричали царю наперсники. – Жизнь хороша, Ленчик!

– Нравится пикничок? Новая жизнь! – откликался царь. – Гуляем, голубчики мои...

В один из недушных вечеров в лагерь пришла делегация от Ксеркса. Спартанцы приняли их радушно и предложили партию в пляжный волейбол. Но грубые персы, наученные иудеями, грубо сказали:

– Мы пришли, чтобы взять у вас, греков, землю и воду.

– Противные, – сказал Леонид. – Расслабьтесь! Посмотрите на мою новую тунику. Правда, идет?

– Некогда, Леонид, – нетерепеливо сказали послы Ксеркса. – У нас тут с вами, греками, война, а хороводы мы потом водить будем. Хотим вашу землю и воду.

Тогда Леонид вспомнил, что является потомком мужественного и знатного рода, и велел сбросить всю персидскую делегацию, кроме одного самого красивого и стройного юноши, в глубокий колодец. Подойдя после этого к колодцу, Леонид спокойно промолвил:

– Вы хотели нашу землю и нашу воду, противные? Вы нашли ее...

После чего увлек персидского юношу в шатер. Утром юношу одели в памперс и отослали назад. Он пожаловался Ксерксу. И началась осада Фермопил. Спартанцы надели свои голубые одежды и начали ждать подкрепления. Но греки боялись идти Леониду на помощь.

– Не ровен час, оприходуют, – испуганно шептались они. – Знаем мы этих спартанцев... Да еще и в Фермопилах... Там и убежать некуда...

Поэтому триста спартанцев оказались одни в фермопильском проходе против трехсот тысяч персов.

– Голубцы! – кричали им персы. – Наши стрелы и дротики закроют от вас солнце...

– Ну что ж, – смиренно отвечали спартанцы, – мы будем сражаться в тени...

После этого царь Спарты провел собрание. Геродот нашел его стенограмму. Собрание было коротким.

– Отступать некуда, – объявил Леонид своим фаворитам. – Позади Греция...

– Что-то не чувствуется, – лаконично ответили спартанцы.

На этом собрание закончилось, потому что Ксеркс послал в бой свою гвардию – бессмертных. Но спартанцы отбили атаку и захватили ровно триста бессмертных в плен. На глазах изумленных персов, наблюдавших за этим издали, они по-садистски надругивались над бессмертными до тех пор, пока те не упали замертво.

– Не такие уже они и бессмертные, – разочарованно говорили друг другу спартанцы. – Помните, когда мы воевали с турками! Любой, даже самый плохонький турок, держался как минимум неделю...

На следующий день Ксеркс послал в бой мидян, кассиев, египтян, фидийцев и финикийцев. На следующий день – ливанцев, ливийцев, саудовцев, иракцев и кувейтцев. Потом – всех других арабов. Но их страшила судьба отутюженных вдоль и поперек бессмертных, и они боялись даже приблизиться к зловещему проходу, хотя спартанцы умоляли их об этом. В этот момент на помощь Леониду подошла тысяча факийцев.

– Кто вы? – не веря своим ушам, переспросил Леонид.

– Мы – храбрые и бдительные факийцы из плодородной области Факии, – отвечали факийцы.

– Эх, вас бы нам в мирное время, – вздохнул Леонид. – Ладно, успеется. А сейчас идите оборонять гору. Вдруг персы пойдут по горе. Тогда нам – крышка.

Факийцы поцеловались на прощание и взошли на гору, где и уснули. А Леонид, получилось, накаркал. Потому что персы действительно решили предвосхитить подвиг Александра Васильича Суворова и перешли Фермопилы не через проход, а по горе. После этого судьба битвы была решена, и через два дня спартанцы встали в круг и так погибли от многочисленных проникающих ранений. А факийцев до сегодняшнего дня презирает вся Греция и ругает их последними словами. Ругательство перешло и в английский язык, причем первое слово его представляет собой первый слог названия области, откуда пришли факийцы.

После того, что случилось, греки взялись за оружие и в результате кровопролитных битв вытеснили персов восвояси, причем обе стороны понесли страшные потери в живой силе и технике. А евреи снабжали обе воюющие стороны и, едва Персия и Греция начинали даже подумывать о перемирии, немедленно раздували пожар войны и добились-таки морального и физического разложения обоих некогда могущественных народов. Персы только в наши дни смогли вернуться к работе над ядерной бомбой и обогатить уран, а греки так вообще в скором времени измельчали и уступили Риму в состязаниях по греко-римской борьбе, в результате чего знамя античности переехало на берега Тибра. Его можно увидеть и сегодня в аэропорту имени Леонардо да Винчи.

Глава 7. СКАЗАНИЕ ПРО КОВАРНОГО АИДА, ОРФЕЯ И ЭВРИДИКУ

Жила-была однажды муза по имени Каллиопа. Годы шли, а муза оставалась невостребованной, и с каждым днем таяли надежды на то, что ее востребуют. Все остальные музы давно уже были востребованы, а на эту никто не обращал никакого внимания. От безысходности Каллиопа пошла топиться. Но едва она начала тонуть, как невесть откуда появился молодой человек в одних ластах и вытащил музу из воды.

– Ты кто такая и зачем жизни лишаешь себя? – спросил молодой человек, помахивая правой ластой.

– Я невостребованная муза Каллиопа, – ответила Каллиопа, со смущением поглядывая на голого молодого человека. – Топлюсь от невостребованности. А вы кто?

– А я речной бог Эагр, – ответил молодой человек.

– Востребуйте меня, пожалуйста, – попросила муза.

– Да с удовольствием, – ответил Эагр и тут же востребовал ее, после чего, похотливо улыбнувшись, изчез в пучине.

Счастливая Каллиопа отправилась домой и через девять месяцев родила мальчика, которого назвала Орфеем. Когда Орфею исполнилось три недели, он неожиданно громко запел. С тех пор он не переставал петь ни на секунду. Поэтому его не взяли ни в школу, ни в драмкружок. Он срывал все уроки и так заколебал всех своим пением, что древние греки попросили Каллиопу зашить ему рот. Каллиопе и самой уже до смерти надоел Орфей, и она уже жалела, что Эагр востребовал ее. Она зашила сыну рот, но Орфей, проголодавшись, распорол все швы и спел арию Паяца с сардоническим смехом. На шум сбежались все окрестные нимфы, а одна из них, Эвридика, подошла к Орфею и заткнула ему рот поцелуем. Орфею очень понравилось, как целуется Эвридика, и он предложил ей руку и сердце.

Они любили друг друга, но однажды Эвридика пошла за грибами и была укушена злобной гадюкой, отчего скончалась на месте. Уж как оплакивал ее Орфей – это невозможно описать. Одна нескончаемая грустная песня лилась из его уст два с лишним года. Каллиопа пошла к реке и вызвала папашу Эагра.

– Алименты не платишь, так хоть сына утешь, – сказала она Эагру, который ничуть не изменился за последние двадцать лет и все так же носил лишь одни ласты.

– Орфей, сынок, – сказал Эагр, – я так думаю, что тебе, если ты без своей Эвридики жить прямо не можешь, надобно спуститься в Царство мертвых. Там тебе надо найти управляющего. Это, к сожалению, еврей один такой. Зовут его Аидом. Не забудь свою золотую кифару. Спой ему какую-нибудь еврейскую песню. Подари кифару. Может, он и вернет Эвридику...

– А как попасть в Царство мертвых? – спел Орфей.

– По реке Стикс, – ответил Эагр.

– А как я туда попаду?

– А вот это – самое простое, – сказал Эагр. – Я же все-таки речной бог, а не хухры-мухры...

И очутился Орфей на берегу Стикса. Смотрит – остановка, у остановки – очередь.

– Вы кто, ребята? – спросил Орфей.

– Мы – души умерших, – строго сказали души. – Стоим в очереди на паром. Становись-ка в хвост.

– Да я, ребята, по делу. У меня встреча с Аидом, – объяснил Орфей.

– Ничего не знаем, – сказала очередь. – Стой как все. Ишь какой умный. У нас тут у всех встреча с Аидом.

Делать нечего. Встал Орфей в хвост, стоит, скучает. Достал кифару, тренькнул по струнам, запел... Час поет, два, три...

Очередь говорит:

– Черт с тобой! Становись вперед, зараза. Сил больше нет.

Причаливает паром. На берег соскакивает старикашка, кричит:

– Я – Харон, приготовьте билеты, визы, паспорта, свидетельства о смерти... Беру тринадцать душ. Остальные ждут до завтра.

Орфей – прыг, и на паром. Старикашка кричит:

– А ну, осади назад! Ты кто такой? Где бумаги?

– Я, – говорит Орфей, – еще живой. Я по делу. Мне надобно с Аидом поговорить...

– Проездные документы покажь!

– Нет у меня, – чуть не плачет Орфей.

– Нет, так сойди с плавсредства.

– Уважаемый Харон, – вкрадчиво говорит Орфей, – я вообще-то от речного бога Эагра. Не простой, знаете ли, смертный...

– Да у меня божьих отпрысков каждый день – по дюжине, – говорит Харон. – Они ж там балуют, а мне – вози. Нашел тоже чем напугать.

Тогда Орфей говорит:

– А давай, дедушка, я тебе песенку спою.

Достал кифару и запел «Песню паромщика»: «Умерших много, он один у переправы...» И тут, конечно, Харон растаял и усадил Орфея поудобней на корме.

Приехали они в Царство мертвых. Встретил их на пристани здоровенный такой дядя явно еврейской национальности, грозно так оглядел вновь прибывших, на шее – звезда Давида, в руках – плетка...

– Это и есть Аид? – тихонько спросил Харона Орфей.

– Он и есть, собака жадная, – вполголоса ответил Харон. – Пятый месяц жалованье не платит. Приходится взятки брать, чтобы выжить...

Аид подошел к Орфею и подозрительно спросил:

– Что-то в тебе, парень, жизни много... Ты, часом, круизом не ошибся?

– Уважаемый Аид, – вкрадчиво произнес Орфей. – Я к вам, собственно, по одному деликатному дельцу. От Эагра Зевсовича, папы моего. Только не хотелось бы беседовать при всех этих мертвых душах, знаете ли. Отойдем в сторонку.

Жадно поглядывая на золотую кифару, Аид взял Орфея под локоть и завел в офис.

– Ну, – сказал он нетерпеливо.

– Тут у вас, уважаемый Аид, находится одна девушка, по имени Эвридика. Моя жена. Была укушена гадюкой и скончалась в страшных мучениях. Я бы хотел попросить вас в виде исключения вернуть мне ее. Естественно, не безвозмездно. Для начала вот вам моя золотая кифара. И папенька велел передать, что вскорости намерен потопить судно, груженное сокровищами Трои и отдать его вам, минуя налоговые службы.

– Имеешь, – сказал Аид, взвешивая на руках кифару. Потом сказал кому-то по селектору:

– Вызовите Эвридику.

– Слушаюсь, – сказал неизвестный голос.

Аид покосился на Орфея и сказал:

– Учти, гоим. Придет Эвридика, не смотри на нее. Просто иди и не оборачивайся. Начнете переправляться – сядь на носу, она сядет на корме. Не вздумай даже взгляд бросить. Если же это случится, Эвридика мгновенно исчезнет и доступа к ней у тебя больше не будет. Понял, гоим?

– Понял, – кивнул Орфей.

Пока они шли к пристани, Орфей просто радовался. Когда переправлялись, начал беспокоиться. Когда пошли по тропинке от Стикса ко вратам Царства живых – паниковать.

«А вдруг, – думал Орфей, – Аид обманул и, выманив золотую кифару, отправил меня восвояси, и никакой Эвридики сзади меня нет? Знаем мы этих евреев! Надо у кого-то спросить...»

И он спрашивал. У дождя он спрашивал, где его любимая – долго дождик слезы лил над его нимбом. Он спросил у месяца, где его любимая – месяц скрылся в облаке, не ответил, нет. Он спросил у облака, где его любимая – облако растаяло в небесной синеве. Он спросил у ясеня, где его любимая – ясень забросал его какою-то листвой. В этот момент показались ворота Царства живых. Орфей постучался и услышал, как поползли, скрежеща, здоровенные засовы. И тут у Орфея не выдержали нервы. Он обернулся и, о счастье, за ним шла женщина в кружевных одеждах и вуали. В нетерпении он откинул вуаль и в ужасе отшатнулся. Это была не Эвридика!

– Здравствуйте, – сказала незнакомка с сильным еврейским акцентом. – Вас, если не ошибаюсь, зовут Орфеем?

– Кто ты? – возопил певец.

– А я – Сарочка, – нараспев, сказала она. – Бывшая жена Аида. Он сказал, что вы поменялись женами. Теперь я твоя, а твоя – его. А сколько у тебя денег? А где здесь «Нейман Маркус»? А почему ты так бедно одет?

– О горе мне, горе, – сказал Орфей. – Обманул меня-таки проклятый еврей.

Шатаясь, он прошел в сад матери своей Каллиопы и сорвал яблоко, поймал змею, выдавил из нее яд, все это перемешал и съел. А для верности запил цикутой. Можно себе только представить, как ругался Харон, увидев его снова на переправе. А что случилось потом в Царстве мертвых, мы не знаем. Да только судя по тому, что Аид по-прежнему там, как-то он от Орфея откупился. Евреи всегда находят способ откупиться. На то они и евреи.

Глава 8. О РОЛИ ГЕКАНТОХЕРОВ [1] В ИСТОРИИ БОРЬБЫ С МИРОВЫМ СИОНИЗМОМ

Если верить древним грекам (а у нас нет веских оснований им не доверять), то вначале был Хаос. И конечно, все было в достаточной мере хаотично – все дергалось и суетилось без видимого смысла. Но, как это часто бывает у тех, кто практикует небезопасный секс, ритмичные хаотичные движения привели к беременности. Греки убеждены, что именно в Хаосе заключался источник жизни мира. Все возникло из безграничного Хаоса – весь мир и бессмертные боги. Из Хаоса произошла и богиня Земля – по-гречески, между прочим, Гея. Но это, наверное, просто совпадение и к теме отношения не имеет.

К сожалению, акурат в то же время, далеко же под Землей, так далеко, как далеко от нас необъятное, светлое небо, указывает известный знаток древнегреческих богов Николай Кун, друживший со многими из них и лично знавший всех без исключения, в неизмеримой глубине родился мрачный Тартар – ужасная бездна, полная вечной тьмы. Лучший стейк-тартар в Чикаго, по мнению уважаемого мною ленинградца Евгения Лурье, подается в ресторане «Фрогис». Но это так, к слову...

Из Хаоса, источника жизни, родилась и могучая сила, всеоживляющая Любовь – Эрос. Начал создаваться мир. Безграничный Хаос породил Вечный Мрак – Эреб и темную Ночь – Никту. Какого цвета могут быть дети у Мрака и Ночи? А вот и не угадали – белого! От Ночи и Мрака произошли вечный Свет – Эфир и радостный светлый День – Геморрой. И я вам скажу, если и это совпадение, то дело там заходило, конечно, далеко.

Свет разлился по миру, и стали сменять друг друга мама и сынок – Ночь и День. Могучая, благодатная Земля породила беспредельное голубое Небо – Урана, и раскинулось Небо над Землей. Гордо поднялись к нему высокие Горы, рожденные Землей, и широко разлилось вечно шумящее Море. Матерью-Землей рождены Небо, Горы и Море, и не было у них отца.

Знаете, иногда мы все задумываемся: ну почему в этом мире все так несовершенно, а порой, не побоимся этого слова, уродливо? Я вам скажу – почему. Потому что инцест или кровосмесительство ни к чему хорошему не приводит.

Уран-Небо – воцарился в мире. И вы знаете, что сделал этот Уран? Он взял себе в жены благодатную Землю – свою собственную мамашу! Шесть сыновей и шесть дочерей – могучих, грозных титанов – было у Урана и Геи. Их сын, титан Океан, обтекающий, подобно безбрежной реке, всю землю, и богиня Фетида породили на свет все реки, которые катят свои волны к морю, и морских богинь – океанид. Титан же Гипперион и Тейя дали миру детей: Солнце – Гелиоса, Луну – Селену и румяную Зарю – розоперстую Эос, или Аврору. От Астрея и Эос произошли все звезды, которые горят на темном ночном небе, и все ветры: бурный северный ветер Борей, восточный Эвр, влажный южный Нот и западный ласковый ветер Зефир, несущий обильные дождем тучи. Эти дети и внуки получились на первый взгляд неплохо.

Но кроме титанов, сообщает Николай Кун, могучая Земля породила трех великанов – циклопов с одним глазом во лбу, и также трех громадных, как горы, пятидесятиголовых великанов – сторуких гекатонхеров, названных так потому, говорят греки и их знаток Кун, что сто рук было у каждого из них.

Тут, конечно, у меня есть вопросы как к грекам, так и к Куну, потому что уж если ты называешь кого-то гекатонхерами, то нечего плести байки про руки. Если у великана пятьдесят голов, то, разумеется, у него должно быть сто рук, но тогда, будьте любезны, зовите такого великана геканторуком. Потому что грядущие консервативные поколения могут споткнуться на слове «гекантохер» и забросить изучение «Легенд и мифов Древней Греции».

Кстати, первый серьезный конфликт на планете связан как раз с гекантохерами. «Против их ужасной силы ничто не может устоять, их стихийная сила не знает предела», – сообщали очевидцы. И возненавидел Уран своих детей-великанов, в недра богини Земли заключил он их в глубоком мраке и не позволил им выходить на свет. То есть загнал их туда, откуда они вышли. И страдала мать их Земля. Ее давило это страшное бремя, заключенное в ее недрах. Ее можно понять: ходить постоянно беременной гекантохерами – это, согласитесь, ужас! И тогда жена впервые предала мужа. Вызвала Земля детей своих, титанов, и убеждала их восстать против отца Урана, но они боялись поднять руку на отца. Только младший из них, титан с еврейской фамилией Крон, хитростью низверг своего отца и отнял у него власть. Богиня Ночь родила в наказание Крону целый сонм ужасных веществ, это: Танатос – смерть, Эрида – раздор, Апта – обман, Кера – уничтожение, Гипнос – сон с роем мрачных, тяжелых видений, не знающая пощады Немесида – отмщение за преступления – и много других. Ужас, раздоры, обман, борьбу и несчастье внесли эти боги в мир, где воцарился на троне своего отца Крон.

Вот тут нам звонят всякие люди и спрашивают: как вообще на свет появились эти евреи? Зачем? Жили, мол, не тужили, а тут – нате! Я так думаю, что первым евреем был гекантохер Крон. Остальные титаны, после того как он воцарился на троне отца своего, все просили:

– Слазь, дай нам порулить.

А Крон отвечал:

– Время не пришло, гекантохеры. Радуйтесь тому, чем природа наградила вас. Пользуйтесь своими головами, руками и прочими причиндалами. Вон, девок сколько!

И тогда титаны догадались, что Крон – это всепоглощающее время и стали называть его «Хроносом». Отсюда пошли хронические болезни, включая алкоголизм и ростовщичество.

Хитрый еврей Крон не был уверен, что власть навсегда останется в его руках. Он не без оснований опасался, что и против него восстанут дети и обрекут его на ту же участь, на какую обрек он своего отца Урана. Короче, он боялся своих детей, как пишет Кун. Таким образом, проблема «отцов и детей», поднятая в свое время писателем Тургеневым, имеет давнюю историю.

Итак, повелел семит Крон жене своей, чистокровной арийке Рее, приносить ему рождавшихся детей и безжалостно проглатывал их. Рея плакала, но выполняла мужнину волю. Крон надкусывал младенцев и пил их кровь, Сначала он съел таким образом девочку Гестию, потом другую девочку – Деметру, потом третью – Геру.

– Ну перестань уже, – просила мужа Рея. – Бог троицу любит, хватит...

– А вот ты мне сына роди, я и подумаю, – отвечал ей коварный Крон.

И тогда Рея родила сына Аида.

– Ай, какой хороший мальчик, – сказал Крон, чмокая ребенка в животик. – И посмотри, уже обрезанный. Аид, вылитый Аид! Только, Рея, придется мне и его съесть.

И съел-таки, подлец!

Ну а Рея пошла рожать Посейдона, которого Крон тоже съел, агрессор. Древние греки указывают, что Рея не хотела потерять и последнего своего ребенка. По совету своих родителей, Урана-Неба и Геи-Земли, удалилась она на остров Крит, а там, в глубокой пещере, родился у нее младший сын Зевс. В этой пещере Рея скрыла своего сына от жестокого отца, а ему дала проглотить вместо сына длинный камень, завернутый в пеленки. Крон проглотил камень, и от этого у него появились камни в почках. Но он и не подозревал, что он был обманут своей женой.

А Зевс тем временем рос на Крите. Нимфы Адрастея и Идея лелеяли его и кормили молоком божественной козы Амалфеи. Пчелы носили мед Зевсу со склонов высокой горы Дикты. У входа же в пещеру юные куреты ударяли в щиты мечами всякий раз, когда маленький Зевс плакал, чтобы не услыхал его плача Крон и не постигла бы Зевса участь его братьев и сестер.

Как только Зевсу исполнилось тринадцать лет, он съел вскормившую его козу Амалфею и сразу же возмужал. А возмужав, восстал против своего отца и заставил его вернуть опять на свет поглощенных им детей. Одного за другим изверг из уст Крон своих детей-богов, прекрасных и светлых, несмотря на долгое пребывание в желудке Крона.

Они начали борьбу с Кроном и титанами за власть над миром. Ужасна и упорна была эта борьба. Дети Крона утвердились на высоком Олимпе. На их сторону стали и некоторые из титанов, а первыми – титан Океан и дочь его Стикс и детьми Рвением, Мощью и Победой. Опасна была эта борьба для богов-олимпийцев. Могучи и грозны были их противники титаны. Но Зевсу на помощь пришли циклопы. Они выковали ему громы и молнии, их метал Зевс в титанов. Борьба длилась уже десять лет, но победа не склонялась ни на ту, ни на другую сторону.

Тогда Ге я тихонько отозвала Зевса в сторонку и сказала:

– Зяма, я понимаю, что гекантохеры – не очень симпатичные ребята. Но у них есть по пятьдесят голов на каждого, а что еще важнее, по сто рук и сам еще знаешь чего. Освободи их из моих недр и увидишь, что будет.

И решился Зевс освободить из недр Земли сторуких великанов-гекатонхеров.

– Ну, елы-палы, – сказали гекантохеры, размахивая всем, чем можно. – Кого валить будем?

– Титанов, – коротко ответил Зевс, стараясь не поворачиваться к ним спиной.

Далее мы вынуждены предоставить слово Николаю Куну, поскольку на описание батальных сцен у нас не хватает таланта. «Ужасные, громадные, как горы, вышли они из недр Земли и ринулись в бой. Они отрывали от гор целые скалы и бросали их в титанов. Сотнями летели скалы навстречу титанам, когда они подступили к Олимпу. Стонала земля, грохот наполнил воздух, все кругом колебалось. Даже Тартар содрогался от этой борьбы. Зевс метал одну за другой пламенные молнии и оглушительно рокочущие громы. Огонь охватил всю землю, моря кипели, дым и смрад заволокли все густой пеленой. Наконец, могучие титаны дрогнули. Их сила была сломлена, они были побеждены. Олимпийцы сковали их и низвергли в мрачный Тартар, в вековечную тьму. У медных несокрушимых врат Тартара на стражу стали сторукие гекатонхеры, и стерегут они, чтобы не вырвались опять на свободу из Тартара могучие титаны. Власть титанов в мире миновала».

ВЫПИЛИ БАБУСИ ДВА ЛИТРОВЫХ «ГУСЯ»...

А вот, извиняюсь, разрешите спросить: куда вы поведете свою возлюбленную 8 Марта? Конечно, здесь у нас десятки вариантов.

Можно повести ее в китайский. Толсто и дешево.

Можно во французский – тонко и дорого.

Можно в афганский – сердито, но вкусно.

А можно и в немецкий – между прочим, тоже вкусно. Однажды мы попали в немецкий, дело было в апреле. Выпили, закусили, осмотрелись. Смотрим, значит, а вокруг нарядно одетые голубоглазые арийцы, которые смотрят на нас с некоторой неприязнью. Официант подходит, спрашивает:

– Русише?

– Даже хуже, – говорим. – Русише юде. И у нас пиво кончилось...

– Эту проблему решим, – говорит. – А чего вы будете на горячее?

– Ну как, – говорим, – все как обычно: свиную ногу, конечно, колбаски там всякие с капустой, пирожки со шпеком и жареную картошку по-мюнхенски.

Съели мы все это, выпили еще и пошли танцевать. А оркестр, следует отметить, выглядит достаточно живописно: музыканты одеты как солдаты дивизии «Эдельвейс», только без погон. И песни играют такие приятные: марши в основном. Как в фильме «Майор Вихрь». Я подхожу к руководителю оркестра и говорю:

– А вы знаете русскую музыку?.. «День Победы», может быть?..

– «Катюшу» знаем, – говорит, – а также «Калинку». Я сейчас у аккордеониста спрошу, он, кажется, еще «Яблочко» может.

– Спросите, – говорю. – «Яблочко» – это важно.

С «Яблочка», между прочим, и начали. Немцы, которые до этого на танцплощадке маршировали, сразу, надо отдать им должное, ушли. И мы вшестером там и вприсядку, и со свистом залихватским куражились. Потом сразу «Калинку», а под конец два раза повторили «Катюшу», причем во второй раз – под возмущенный гул арийцев.

– Ладно, – говорим, – не будем вам мешать. Продолжайте маршировать. Желаем вам успеха в строевой подготовке...

Расплатились и ушли. Я уже засыпал, когда брат жены позвонил.

– Саш, – говорит, – а я знаю, почему немцы на нас косо смотрели...

– Вито, – говорю, – немцы на нас косо смотрели, смотрят и будут смотреть. Это им завещал король Пруссии Фридрих Шестой. Или Четвертый...

– Да нет, – говорит, – просто сегодня – день рождения Гитлера.

– Ага, – говорю, – этим, возможно, и объясняется удивившая меня взбудораженность публики и низкая, несмотря на вознаграждение, заинтересованность музыкантов в исполнении «Катюши».

– Мы им праздник испортили, – говорит шурин.

– Ай, как неловко-то, – говорю. – Это все равно что в еврейский ресторан прийти с портретом шейха Ясина.

И больше мы туда как-то не ходим. И вправду неловко. Хотя кухня мне нравится. И вы можете попробовать, если еще не пробовали.

Но, конечно, чтобы не было неприятных сюрпризов, идите-ка вы лучше в один из наших русских ресторанов. Там и привычно, и вкусно, и с дамой поговорить можно – когда оркестр берет перерыв. А так, конечно, нельзя. Потому что приходится громко кричать.

Я, например, ничего в русском ресторане не слышу. Хотя мне все время кто-то порывается рассказать анекдот. И рассказывает даже. Тут главное – вовремя уловить, когда анекдот заканчивается. Это несложно: нужно внимательно следить за лицом рассказчика. Когда на этом лице появляется удовлетворенно-выжидательное выражение, нужно начинать смеяться. И можно еще сказать: «Хорошо... Это действительно хорошо...» Правда, это может окрылить рассказчика, и он станет излагать вам другой анекдот.

Ни в коем случае не говорите, что не слышите его. Он начнет кричать вам на ухо. Недавно на одном из юбилеев некий дядя прокричал мне таким образом сразу четыре анекдота. При этом он наплевал мне в ухо все, что съел. Мне особенно не понравился салат оливье. Не надо добавлять в него яблоки. И еще повар в тот раз переборщил с зеленым горошком...

Также не следует просить музыкантов о том, чтобы они играли потише. Музыканты, за редким исключением, обижаются и начинают играть еще громче. Ну, то есть, конечно, не играть, а вокально сопровождать талантливо записанные в России «минуса», то есть фонограммы без голоса.

Есть еще фонограммы без солирующего голоса, но с подпевками. А есть фонограммы, которые называются «плюса» – это когда наши музыканты исполняют ту или иную вещь идеально, стараясь открывать рты соответственно тексту.

Через несколько часов после начала любого вечера в любом русском ресторане неожиданно становится ясно, что в зале, помимо штатных музыкантов, присутствуют как минимум пятеро нештатных, из числа гостей. По моим подсчетам, приблизительно 65 процентов нашей эмиграции считают себя профессиональными исполнителями, хотя доход от этого получают лишь три десятых процента.

Некоторые любители поют действительно хорошо, и главное – вживую. Но если микрофоном завладевает, например, известный хоккеист, то вы можете смело переезжать в другой русский ресторан, если только вам не нравится песня «Город, которого нет» так, что вы можете слушать ее семь раз подряд.

В русские рестораны ни в коем случае не следует ходить только в одном случае: если вы сели на диету. При диете нельзя выпивать. А в русском ресторане трезвому и скучно, и страшно. Когда вы пьянеете вместе со всеми, то, оказывается, многого не замечаете. А когда вы трезвы, то замечаете и думаете: «Это что же, значит, я вот так же себя веду, когда пью?» Делитесь своей догадкой с женой и получаете утвердительное:

– Так же, и еще хуже. В прошлый раз ты не мог выговорить слово «да»...

– Да ты что? – огорченно произносишь ты. – Да не может быть... Неудобно-то как...

– Быть может, – говорит она печально.

И тут ваш взгляд падает на соседний столик. За ним сидят восемь бабушек и один дедушка. Может, у них вечер выпускников, думаете вы. При этом бабушки смеются, а дедушка, как конь в цирке, бегает вокруг стола и наливает бабушкам содержимое литровой бутылки «Грей гус». И, надо отдать должное бабушкам, дедушка практически не присаживается, поскольку едва он собирается это осуществить, бабушки громким хором требуют за ними еще поухаживать. И дедушка с «Гусем» снова выходит на манеж с внешней стороны. Потом начинается музыка, и бабульки выплескиваются на танцплощадку. Дедушка, отирая пот, усаживается на заслуженный отдых. Вы нерешительно подходите к нему. Дедушка бледен.

– Извините, что вмешиваюсь, – говорите вы. – Но вы совсем сбились с ног, ведь наливать вашим очаровательным спутницам мог бы и официант.

– Да если бы, – отвечает дедушка, беззлобно матерясь. – Мы в одном доме живем и я, старый дурак, проиграл им спор. И теперь должен обслуживать их сам весь вечер.

– Они у вас неплохо пьют, – сочувствующе произносите вы.

– Да уже вторую, на халяву, – говорит он. – Хорошо, что только четверо курят. Пока всем дашь прикурить...

– Гриииша, – доносится с танцпола требовательный призыв. – А танцевать?

– Иду-иду, – кряхтит дедушка и устремляется к победительницам.

– Доброго вам здоровья, – вслед ему молвите вы, но он вас уже не слышит.

Что за чудеса, думаете вы. Так у нас, оказывается, пьет и стар и млад! Как это вы раньше не замечали?

Ну, мы вообще много чего не замечали раньше. А теперь вот замечаем. И замечаем мы также, что пришло время бежать за цветами для жен, подруг и сотрудниц, чтобы поздравить их утром еще теплыми.

И ХАРМС С ВАМИ!

Жил сначала в России, а потом в Советской России совершенно замечательный человек – Даниил Ювачев. Он взял себе псевдоним Хармс и стал писать в стол. Потому что у него был очень нестандарный юмор, и его не печатали. Потом Хармса пожалел Маршак и заставил написать несколько детских стихов. Их опубликовали и заплатили Хармсу деньги. На эти деньги Хармс жил до тридцати шести лет, когда его арестовали в третий раз и вскоре расстреляли. В основном, за неопубликованное. Жаль, что Хармс поспешил родиться. Ему бы было хорошо сейчас, здесь, у нас. И мне почему-то кажется, что на днях он мог бы написать что-то в этом роде...

* * *

В минувший понедельник мне позвонил Володя и сказал:

– Завтра я устраиваю легкий ланч. Только мальчики. Посидим, на бильярде поиграем. В два или в половине третьего...

Я сказал:

– Хорошо. Только адрес дай.

И Володя дал. И не сказал, что у него день рождения. Но я и так знал.

Мне очень хотелось пойти к Володе на ланч. Где только мальчики. И где бильярд. Но я боялся, что моя жена скажет, что, мол, как же так? Мол, что это за ланч в два? И тогда я скажу, что, мол, это же не завтрак, чтобы в девять. И не ужин, чтобы в восемь. А ланч, чтобы в два. И тогда моя жена скажет, что, мол, совсем уже. Мол, пить среди дня это уже совсем. Словом, расстроится. И тогда я решил ничего жене не говорить до самого последнего момента. В самый последний момент я сказал:

– Сегодня Володя устраивает ланч для мальчиков с бильярдом в два. Это возмутительно. Нет, чтобы завтрак в девять или ужин в восемь. Потому что пить среди дня это уже совсем. Тем более что у меня много работы. И тем более что у него жена на сносях. Кстати, а как ты себя чувствуешь? – сказал я.

А моя жена сказала:

– Ты пойдешь к Володе на ланч в два для мальчиков?

– Это который с бильярдом? – спросил я.

– Пойдешь? – повторила жена.

И я сказал:

– Ни за что! Что я – совсем уже? Если бы завтрак в девять или ужин в восемь, то тогда конечно. А так – ни за что.

И жена сказала:

– Ну что ты за человек такой? Володя такой хороший человек. И ты, конечно, забыл, что у него день рождения.

Я знал, но сказал:

– Да ты что?

И жена сказала:

– Ты пойди обязательно.

И я сказал:

– Ни за что!

И жена сказала:

– Ты должен. Только много не пейте.

И я сказал:

– Я пойду, если ты настаиваешь. И пить много не будем. Если бы это был завтрак в девять или ужин в восемь, тогда конечно. А так – что я уже совсем?

И жена сказала:

– Как же ты сможешь не пить, если все будут? Это не по-товарищески. Скажут, что ты странный. Ты должен выпить. За Володю.

И я сказал:

– За Володю выпью. Могу идти?

И жена сказала:

– Иди.

И я пошел. А жена осталась и стала думать, чего она такое сделала. Но я уже ушел.

А потом у Володи был день рождения. И все выпили и закусили. И я тоже выпил. А потом все стали разговаривать. И я тоже разговаривал. А потом выпили. И я тоже. А через два часа все уже были пьяные и играли в карты. И кто-то спросил у гостей:

– А как же бильярд?

– А шел бы ты... со своим бильярдом, – сказали ему гости и снова выпили. И я тоже.

А еще через два часа все еще были пьяные и играли в карты. А я решил почитать газету. Я достал свою газету и долго вертел ее в руках, ища, где верх и где низ. Я честно искал, но так и не нашел, а потому отложил газету в сторону и выпил рюмочку. За Володю.

– Зачем ты читаешь эту газету? – спросил меня пьяный гость.

– Потому что это моя газета, – ответил я и сконфузился.

– Это глупо – читать свою газету. Ты же ее читал, когда ты ее писал, – сказал гость.

– Давай не будем ссориться, – предложил я, немного подумав.

И он тоже сконфузился, и мы выпили по рюмочке. За Володю.

А еще через час все пошли будить Володю. Потому что пришла его жена и сказала:

– Я хочу родить ребеночка.

И Володя встал и сказал:

– Кто эти люди? Что здесь происходит?

И гости сказали:

– Это мы. Вставай скорее, твоя жена хочет родить ребеночка.

И тогда Володя лег и сказал:

– Я сейчас соберусь, и мы поедем.

И заснул.

А гости стали предлагать Володиной жене поехать рожать ребеночка без Володи. А один гость сказал:

– Нельзя без Володи! У него сегодня день рождения.

А другой гость сказал:

– А давайте она будет рожать ребеночка прямо здесь.

И все сначала сконфузились, но потом обрадовались и сказали:

– Давайте.

А потом позвонила моя жена и сказала:

– А что вы делаете?

И я сказал:

– Мы читаем газету.

А жена спросила:

– А Володя?

А я сказал:

– А Володя спит.

И жена сказала:

– Ты много пил?

И я сказал:

– Только за Володю.

Но жена не поверила и сказала:

– Я сейчас приеду.

И я сказал:

– Это хорошо. Потому что мы тут еще рожаем ребеночка. А ты дипломированная медсестра.

Но жена не поняла мою последнюю фразу из-за нарушившейся дикции и спросила:

– Я кто?! Ты меня как назвал?!

Я сконфузился и бросил телефон на мангал. И он сразу сгорел. И жена мне больше не звонила. Но вскоре приехала и сказала:

– Я с тобой развожусь.

И тогда проснулся Володя и сказал:

– Ирочка, спасибо, то приехала. Какой сегодня день?

И моя жена сказала:

– И с тобой я тоже развожусь.

И тогда вошла Володя жена и сказала:

– А я родила ребеночка.

Володя сконфузился, а все обрадовались и выпили по рюмочке. И Володина жена тоже выпила. А Володя спросил:

– Что, правда?

А я сказал:

– Ребеночка надо обмыть. Необмытый ребеночек не может считаться родившимся и подлежит возврату.

И Сережа из Москвы сказал:

– Обязательно. А сейчас я хочу сказать тост.

А моя жена сказала:

– Как же вы можете пить среди дня? Если бы в завтрак в девять или в ужин в восемь, тогда конечно. А так это уже совсем...

А я сказал:

– Так уже восемь!

И жена сказала:

– Ну, тогда наливай.

А Володя одел ребеночка в памперс и дал ему немножко вина. Ребеночек сначала сконфузился, но потом обрадовался и заснул.

И Володина жена, выпив еще немножко, сказала:

– Весь в папу!

А Володя заплакал и сказал:

– Спасибо тебе, дорогая моя девочка!

Вот, собственно, и все. А теперь, совершенно безотносительно к сказанному выше, я от всей души хочу поздравить Наташу и Костю Дымова с рождением сына, которое произошло 18 мая. И еще я должен сказать, что в этот день, помимо юного Дымова, родились Омар Хайям, Вильгельм Стейниц, бывший папа Иоанн Павел II, а также государь-император Николай II. Так что новорожденный попал в хорошую компанию, и ему есть на кого равняться.

ВАКАНТНОЕ МЕСТО Стенограмма телефонного разговора

– Алло? Можно, пожалуйста, иметь Евгения?

– Иметь нельзя, но я Евгений. (Кашляет.)

– Очень приятно! Доброе утро!

– Доброе! Кто это? (Кашляет.)

– Это говорит Семен Бернштейн, агент нового похоронного бюро «Рабинович энд санз». Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. А что такое?

– Ничего, все хорошо. Нам ваш телефон дали в ХИАСе.

– По какому поводу? (Кашляет.)

– У нас открылось новое замечательное кладбище – «Санрайз мемориал». В Хайланд-парке, недалеко от озера. И сейчас у нас есть специальное предложение: вы можете купить участок земли очень недорого в рассрочку на тридцать лет. Всего двадцать долларов в месяц. Если вы берете два, то по пятнадцать за каждый.

– А что, в ХИАСе думают, что мне уже пора?

– Тьфу, тьфу, тьфу! Чтоб вы жили до ста двадцати лет, и даже больше. Но знаете, все дорожает, и через тридцать лет похоронить будет очень дорого. Особенно на озере.

– Так... Но я не собираюсь умирать через тридцать лет. (Кашляет.)

– Ни в коем случае! Вообще не надо умирать. Не о смерти разговор. Просто это очень выгодное предложение, и мы подумали...

– Напрасно.

– Что?

– Напрасно подумали. (Кашляет.)

– А что вы так кашляете?

– Простужен.

– Вы уверены?

– Да.

– Очень плохой кашель. Мне не нравится... Я бывший врач... Попейте чай с лимоном... Можно я вам все-таки объясню наше предложение? Вы поймете, что это очень выгодно!

– Послушайте! (Кашляет.) Пришлите мне ваши предложения по почте, хорошо? Я спешу сейчас.

– Куда? С таким кашлем нужно сидеть дома, в тепле. Это я вам говорю как бывший врач... За двести сорок долларов в год через тридцать лет вы будете иметь чудесное место на «Санрайз мемориал». Это копейки! А как о вас будут вспоминать? Как о чутком и предусмотрительном человеке! Семь тысяч двести долларов за тридцать лет! Что может быть дешевле?

– А где это кладбище?

– Вот! Это уже разговор! Вы знаете даунтаун Хайланд-парка?

– Да.

– Так вот, если вы медленно пойдете по направлению к озеру, то, не доходя озера, увидите парк. Раньше это был парк, а сейчас «Санрайз мемориал».

– А почему я должен идти медленно? (Кашляет.)

– А куда спешить? Все там будем. А теперь я вам скажу больше. За дополнительных два доллара в месяц – всего два в месяц! – вся церемония будет для вас бесплатной, с выдачей памятных кип гостям, и на кипе будут вышиты ваше имя и даты жизни...

– За два доллара в месяц это не бесплатно! Это семьсот долларов за тридцать лет.

– Семьсот двадцать, если быть совсем точным. И что – это деньги? Сюда входит рента помещения, выступление ребе и венок от «Рабинович энд санз». Вы нигде не найдете дешевле. И это сейчас! А что будет через тридцать лет? Эта инфляция, эти цены на нефть...

– При чем тут нефть?

– А что вы думаете, наш бизнес не зависит от цен на нефть? Все зависит от цен на нефть.

– Сколько получается за все вместе?

– За тридцать лет получается семь тысяч двести – моргич за землю, плюс семьсот двадцать – за аренду помещения, выступление ребе, венок от «Рабинович энд санз» и инкрустированные кипы, плюс – если хотите – еще за два доллара в месяц – катафалк и гроб из карельской березы с гравировкой. Это еще семьсот двадцать. Итого – восемь тысяч шестьсот шестьдесят – и все! Никаких хлопот! Через тридцать лет это будет стоить тридцать тысяч, не меньше!

– Сколько в месяц?

– Смешно сказать – двадцать четыре доллара за все!

– И что я должен делать?

– Мы к вам приедем, покажем образцы, потом отвезем вас на место, вы сможете выбрать...

– Постойте, какие образцы?

– Ну, гробы, кипы, венки...

– Не надо. Я приеду сам.

– Хорошо. Давайте завтра?

– Нет, завтра я не могу... И вообще, я посоветуюсь с женой.

– И правильно! Дай ей Бог здоровья, до ста двадцати, тьфу, тьфу, тьфу... Если для двоих, вы помните, то по пятнадцать в месяц за каждого. Плюс два за...

– Я помню.

– И плюс еще два за...

– Я помню, за катафалк и гроб.

– Да. Нам вам перезвонить завтра?

– Не давите на меня.

– Что вы, что вы? Просто учтите, места расхватывают, как дефицит в Советском Союзе... Я вам перезвоню завтра вечером...

ЭМИГРАЦИЯ ОТ А до К(Отрывок из эссе «Эмиграция от А до Я)

А

АБСОЛЮТ . Шведская водка «Абсолют» была верным другом эмиграции с начала восьмидесятых до конца девяностых годов. Вернее будет сказать, что эмиграция была верным другом водки «Абсолют». Водку «Абсолют» пили повсюду – на кухне и в ресторане, на поминках и бармитцвах, в метро и на рыбалке, в компании и без, до драки и после.

При этом надо понимать, что «Абсолют» – просто хорошая шведская водка. Популярностью обязана не выдающимся качеством, а блестящей рекламной концепции.

К началу XXI века «Абсолют» был практически вытеснен из меню приличных чикагских русских ресторанов голландской и французской водкой. Сейчас выставлять его на дорогие столы – признак дурного тона или приближающегося банкротства.

Тем не менее, доподлинно известно, что в XV и XVI веках в Швеции водка «Абсолют» продавалась в аптеках и ею лечили все – от чумы до геморроя.

АВСТРИЯ . Страна в центре Европы. Выхода к морю не имеет, зато умудряется одновременно граничить с Германией, Чехией, Словакией, Венгрией, Словенией, Италией и Швейцарией. Население – 8 миллионов человек. Из них 97% – германского происхождения, 2% – словенцы и хорваты, 1% – турки.

Беженцы из СССР, покинувшие социалистическую родину до декабря 1989 года, приезжали сначала в Австрию, откуда следовали либо в Израиль, либо в Италию, а потом уже разъезжались по миру. В Австрии беженцы ели дешевые бананы, катались зайцами на метро и звонили на родину при помощи 50-копеечных монет. За это беженцам выдавалась книга «Добро пожаловать в США» (см. параграф «Идиотизм»).

Столица Австрии – Вена, известная своим шницелем и дворцом Марии-Терезии, у которой было шестнадцать детей. В так называемом «Внутреннем городе» (Inner Stadt) есть еврейский квартал Judenplatz. Он отличается тишиной, аккуратностью и отсутствием синагог.

Многие беженцы в Австрии допивали водку, вывезенную из СССР. С похмелья беженцы, как правило, отправлялись в знаменитые Пещеры Айсризенвельт – самые большие ледяные пещеры в мире (расположены на высоте 1640 метров), где быстро приходили в себя. После этого беженцев гостеприимно везли на вокзал и отправляли в Италию под звуки чудных тирольских песен.

АДВОКАТЫ . В Америке закон защищает всякого, кто в состоянии нанять хорошего адвоката. В русской общине Чикаго всякий может нанять хорошего адвоката – во-первых, потому, что плохих адвокатов в нашей общине нет, а во-вторых, оттого что скоро количество адвокатов в нашей общине будет тождественно количеству неадвокатов.

За исключением каннибализма, нет такого преступления, которого бы не совершили члены нашей общины. И всегда найдется хороший адвокат, который поможет нашим преступникам. Большинство чикагских русскоязычных адвокатов работают обычно 24 часа в сутки, 7 дней в неделю и, как правило, проводят бесплатные консультации, а также не берут никакой оплаты до успешного окончания дела. В офисах русскоязычных адвокатов обычно сносно говорят по-русски.

АЛДИ . «Алди» – это магазин, продающий дешевые продукты. Вообще-то это немецкий магазин, но в Германии это – нормальный магазин, а в Америке – ненормальный, потому что нормальный магазин продает дорогие и полезные продукты, а этот – дешевые. И когда беженцы из СССР приехали в Америку, им первое время казалось, что деньги скоро кончатся, а других не будет, и поэтому они ходили в «Алди». И в «Алди» даже работали беженцы, которые следили, чтобы другие беженцы, которые там не работают, не воровали и без того дешевые продукты. Но посторонние беженцы все равно их воровали, потому что привыкли. И тогда в «Алди» на улице Калифорния повесили объявление на русском языке: «Пожалуйста! Не надо воровать наши продукты! Спасибо!». И беженцам стало стыдно, и они не воровали почти целый день, а потом снова стали воровать, и «Алди» снял объявление, потому что оно не работало. А потом беженцы поняли, что дешевые продукты не могут быть полезными, и пошли воровать в «Доминикс» и «Джувел» (см. соответствующие параграфы).

АМЕРИКА . Бытует заблуждение о том, что Америка была открыта Христофором Колумбом в 1492 году. На самом деле до Христофора Колумба Америка открывалась неоднократно. В XXV тысячелетии до нашей эры ее открыли индейцы. Затем в 371 году до нашей же эры – финикийцы, в V веке – китайский монах Ху Шен, в VI веке – ирландский монах Сент Брендан, в X веке – норвежские викинги под предводительством легендарного Лейфа Эрикссона Железное Яйцо, в XIII веке – принц Уэльский Мердок, около 1379 года – граф Оркнейский Генри Синклер, в 1381 году – африканец из Мали Абубакари, в 1472 году – португалец Жуан Картериан.

Через двадцать лет после этого португальца сюда приплыл Колумб, считавший, что открыл Индию. В 1507 году картограф Вальземюллер нанес эти земли на карту и назвал их в честь Америго Веспуччи. Позднее Америка стала считаться одной из шести частей света. Эта часть света располагается на двух материках – Южная Америка и Северная Америка, и называется еще Новым Светом – в честь единственной ежедневной газеты русского Чикаго.

АМЕРИКАНЦЫ . Американцами называются люди, приехавшие из других стран жить в Америку. Люди, которые жили здесь до этого, называются коренными американцами и содержатся в удобных и комфортабельных резервациях.

Резервации, как правило, состоят из казино и винно-водочных магазинов. Американцы споили коренных американцев точно так же, как евреи споили русский народ. Правда, споив русский народ, евреи из России уехали, а американцы остались и построили великую державу.

Для эмигрантов из бывшего СССР американцами являются все, кто не умеет говорить по-русски. По истечении некоторого времени и при условии, что за это время эмигранты никого не убили и не украли ничего стоящего, они сами становятся американцами, после чего им гарантируется важнейшее гражданское право – право голосовать. Этим правом русские американцы пользуются редко, поэтому в Америке на важные должности часто избирают идиотов.

В целом американцы – добродушный и великий народ, совсем не такой, каким его представляют себе неамериканцы, которые завидуют нашей демократии и свободам.

АНГЛИЙСКИЙ . Главное американское неудобство – это необходимость знания английского языка. Это неудобство вскоре уступит место другому неудобству – необходимости знания испанского языка. Но пока основным средством общения в Америке является все-таки английский язык. Английский язык входит в группу германских языков, что удивительно и обидно. Например, идиш тоже входит в группу германских языков, а что толку?

Английский язык сложен и коварен. Особо коварными являются времена. Естественные для эмигрантов попытки игнорировать прошедшее и будущее время и общаться только при помощи настоящего вызывают у вежливых американцев смех, а у невежливых – раздражение.

Лучше всего изучать английский, имея любовника или любовницу-американку. Если жена или муж запрещает вам иметь любовницу или любовника, запишитесь на курсы. На курсах постарайтесь завести любовника или любовницу и усиленно занимайтесь с ним или с нею языком. Тяжелый русский акцент должен пройти у вас через шесть-восемь месяцев ежедневных занятий, а легкий – вынуждены разочаровать – останется на всю жизнь.

АНТИСЕМИТИЗМ . Антисемитизм в Чикаго развит хорошо, потому что уделяет много внимания своему здоровью. Он простирается через все графства с юга на север и на запад. На восток он простирается только до озера, потому что в озере живут рыбы, а рыбы – космополиты.

Антисемиты делятся на афроамериканских антисемитов, белых, желтых, коричневых и краснокожих. Среди чикагских антисемитов нам известны также как минимум четыре еврея-антисемита. При этом нам не удалось найти ни одного афроамериканского куклусклановца.

Антисемитизм играет также важную коммерческую роль в обществе. Многочисленные организации, борющиеся против антисемитизма, пришлось бы распустить, если бы его не было, и сотрудники пополнили бы армию безнадежно безработных, поскольку с антисемитизмом у нас воюют исключительно безнадежные и бездарные во всех смыслах люди.

Периодически русскоговорящая община сталкивается с проявлениями антисемитизма. При этом она звонит в газету «Новый Свет», а уж газета вызывает полицию, телевидение и ФБР. Из достаточно свежих проявлений антисемитизма назовем битие одним хорошим и послушным польским мальчиком двоих хилых и непослушных еврейских мальчиков после просмотра фильма Мела Гибсона, нанесение художественных свастик на фасады домов в городе Норсбруке неизвестными до сих пор лицами и наглый обсчет нашего читателя N. в иранском ресторане R.

АРЛИНГТОН ХАЙТС . Арлингтон Хайтс назван так в честь старика Арлингтона, любившего побродить по этим холмам с винчестером в руках в XIX веке, а вовсе не в честь Арлингтонского кладбища в Вашингтоне, как уверяет радио «Старая смерть». В этом пригороде Чикаго живут и работают многие члены русскоязычной общины, которые даже не догадываются о природе происхождения названия пригорода. Мэром там служит некто Арлин Мулдер, и прикосновение ее заботливых рук чувствует каждый арлингтонохайтсюк, независимо от пола и партийной принадлежности.

Пьяных водителей полиция Арлингтон Хайтс арестовывает на месте. А тех, которые в нее еще и целятся, на месте же и расстреливает. Вот, собственно, и все, что вам следует знать об Арлингтон Хайтс.

АЭРОФЛОТ . Советская, а теперь российская авиакомпания. Долгое время ее неофициальным слоганом считались придуманные конкурентами стихи: «Быстро, дешево и без хлопот вас похоронит ”Аэрофлот“». Тем не менее, по меньшей мере половина эмиграции благополучно вылетела на Запад самолетами именно этой компании.

В отличие от, скажем, «Юнайтед» или «Америкэн Эйрлайнз», «Аэрофлоту» посвящено немало песен: например, «Наш «Аэрофлот» (композитор А. Журбин), «Ты со мной, Аэрофлот!» (композитор М. Дунаевский), «Твой друг «Аэрофлот» (композитор В. Чайка), «У нас с “Аэрофлотом” дружба давняя» (композитор В. Добрынин), «Крылья нашей родины “Аэрофлот”» (композитор В. Логутин) и «Гимн “Аэрофлота”» (композитор И. Седов).

В Чикаго «Аэрофлот» прилетел в 1992 году на неказистом аэроплане. Со временем самолетный парк был обновлен. Офис чикагского представительства распо лагался в Даунтауне. Его возглавляли четыре человека (в разное, разумеется, время). Первый и последний начальники были хорошими бизнесменами, но мягкими людьми, а второй и третий – хорошими бизнесменами, но алкоголиками, в результате чего офис «Аэрофлота» в Чикаго закрылся. Память о нем навсегда сохранится в наших сердцах.

Б

БАНКИ (мед.) . Первые беженцы из СССР обязательно везли с собой банки медицинские. Банками медицинскими называются стеклянные сосуды округлой формы с утолщенными стенками. Их нагревают изнутри огнем и устанавливают на человеческую спину. Пламя съедает кислород, в банке создается вакуум, и в нее втягивается кожа. Этот процесс усиливает кровоток, ускоряет обмен веществ и улучшает питание тканей. Помимо этого иногда проходит кашель.

Минус – банки оставляют омерзительные кровоподтеки. Если вы найдете банки у вашей бабушки и попробуете поставить их на спину вашему ребенку, то вас скорее всего арестуют за жестокое обращение с детьми. Впрочем, любой из русскоязычных адвокатов Чикаго легко докажет в суде, что лечение банками – традиция, берущая начало со времен Владимира Красно Солнышко. Большинство русскоязычных адвокатов работают 24 часа 7 дней в неделю 365 дней в году и не берут никакой оплаты до успешного окончания дела (см. параграф «Адвокаты»).

БАНКИ (финанс.) . Приезжая в Чикаго, беженцы первым делом получают карточку социального страхования, а потом незамедлительно идут в банк. Там с ними как бы случайно сталкиваются банкиры, которые на самом деле только этого и ждут. Если беженец не читал Марка Твена, то он рад этой встрече, а если читал, то знает, что банкир – это человек, который одолжит вам зонтик в солнечную погоду, чтобы забрать его, как только начинается дождь. Тем не менее, все без исключения беженцы когда-либо открывали хотя бы один счет в банке.

На что только не идут банки, чтобы заполучить эмигранта из бывшего СССР! На все, за исключением беспроцентного финансирования. Если банк предлагает вам беспроцентное финансирование, то значит, это не банк или русский банк.

Побочным продуктом процветающих банков являются так называемые банкроты (см. параграф «Банкротство»).

БАНКРОТСТВО . Если эмигрант не в состоянии оплачивать счета или не может вернуть долги, он объявляет банкротство. Банкротство – потрясающее изобретение. Слово имеет итальянское происхождение: banco – скамейка, rotto – сломанная. Обычно банкротство используется эмигрантами как средство избежать ответственности за несостоятельность, возникшую из-за неправильного ведения бизнеса, расточительности, легкомыслия, пагубных привычек и т. п.

Некоторые иммигранты не понимают, что не возвращать чужие деньги – можно и нужно, и объявляют банкротство, предварительно не прочитав «Правила объявления ложного банкроства», после чего попадают впросак.

Процесс объявления ложного банкроства должен включать в себя следующие действия (соблюдение очередности здесь имеет первостепенное значение – смотрите не перепутайте последовательность):

1) приобретение товара в кредит;

2) продажа приобретенного;

3) сокрытие своих действий;

4) неуплата кредиторам;

5) подача заявление о банкростве.

Некоторые эмигранты не выполняют действия, предусмотренного пунктом 4, и подают заявление о банкротстве, предварительно расплатившись с кредиторами.

БЕЙГЛ . Бейгл – это наш обычный русский еврейский бублик. Когда автор этих строк приехал в Америку, к нему в аэропорту имени Джона Кеннеди подошел черный человек из ХИАСа и угостил бубликом с джемом. Тогда автор этих строк обнял черного человека, а черный человек испугался и убежал, так что автору этих строк самому пришлось заплатить за бейгл. А потом автору этих строк сказали, что черные люди в ХИАСе не работают. И черт знает, что это вообще было.

Американцы очень любят есть бейглы. Они любят бейглы простые, яичные, с изюмом, тмином, маком, луком и вообще со всем, что можно всунуть в бейгл. Многие беженцы, заметив это обстоятельство, открыли бейголочные, но быстро разорились, потому что экономили на муке.

БИЗНЕС . Мечта любого эмигранта – открыть в Америке свой бизнес. Что характерно – любой эмигрант действительно может открыть свой бизнес, – это недорого. В таком случае он становится бизнесменом и может сообщить об этом на родину.

Бизнесмены обычно любят говорить: «Мы начинали с нуля». Это неправильно, потому что на нуле все может и кончиться. И часто кончается. Потому что, покупая лишнее, человек в конце концов продает необходимое.

Вместе с тем бизнесмены – народ двуличный. Если вы клиент, то для вас его бизнес – бурно растущий и развивающийся, а если вы предлагаете ему купить рекламу в вашей газете, то его бизнес идет так себе и скорее даже плохо, чем хорошо. А зачем отправлять наших читателей в бизнесы, которые «так себе»? Поэтому в газетах «Новый Свет», «Суббота», «Real Russian American Yellow Pages» и на радио «Оса» мы рекламируем только хороший, здоровый и процветающий бизнес! Телефон рекламного отдела: (847) 243-0838.

БЛАГОДАРНОСТЬ . Встречается в русской общине чуть реже неблагодарности. Нас заинтересовало – почему? Опрос общественного мнения, проведенный, как обычно, в магазине «Fresh Farms», показал, что русскоязычные эмигранты определяют понятие «благодарность» пятью категориями:

1) кивок головой;

2) легкое помахивание рукой;

3) улыбка;

4) прикладывание руки к сердцу;

5) моргание дальним светом при условии, что тебя предупредили о полицейском, спрятавшемся в кустах.

Таким образом мы и выяснили, почему благодарность встречается у нас реже неблагодарности.

БРАК. Обожаемый нами Григорий Ландау заметил: «Близкими можно считать людей с той минуты, когда они теряют способность всматриваться друг в друга».

Однако уважаемый Г. Ландау не учел эмиграционный фактор: оказавшись на чужбине в совершенно новых условиях, даже близкие люди снова обрели способность вглядываться друг в друга. Поэтому в эмиграции столько разводов.

Счастливые браки, правда, тоже не редкость. При этом один из супругов, как правило, работает за границей и хорошо зарабатывает.

Поскольку жить с человеком, которого любишь, так же сложно, как любить человека, с которым живешь, брак представляется нам институтом вечным, и люди не знают, что такое счастье, пока не женятся. Потом они узнают, что такое счастье, но уже поздно: они женаты.

БРЕЖНЕВ . Брежнев – это Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, при котором в Америку приехали многие видные и не видные члены русской общины Чикаго. Брежнева звали Леонидом Ильичом, и он очень любил целоваться. Еще он любил охотиться. А больше ничего Брежнев не любил и даже к идеалам марксизма-ленинизма в конце жизни относился без особой любви.

Однажды в конце 1964 года к Леониду Ильичу пришел Андрей Андреевич Громыко и нарочито громко сказал:

– Леонид Ильич, надо начать выпускать евреев...

На что Леонид Ильич, кормя рыбок, сказал:

– А что, они все еще сидят?

Тогда Андрей Андреевич засмеялся и сказал:

– Сидят, Леонид Ильич...

И Леонид Ильич тоже засмеялся и сказал, почесав бровь:

– Ну, пусть еще посидят...

Поэтому послевоенная волна эмиграции в Чикаго началась только в семидесятых.

БОГАТСТВО . Каждый поселившийся в Чикаго русскоязычный эмигрант хочет разбогатеть. Для этого он первым делом отправляется на курсы программистов и парикмахеров. Когда горячка первых лет проходит, эмигранты начинают вспоминать о полученных в СССР специальностях. Самые талантливые сдают экзамены и становятся врачами. За это их имена вносят в книгу «Кто есть где в американской гинекологии». Наиболее пронырливые идут в адвокаты («Кто есть где в американской юриспруденции»).

Самые трудолюбивые эмигранты ненадолго садятся в такси («Кто ест кого и кто с кем спит в русской общине») и остаются там навсегда. Остальные выбирают другие – малопочетные профессии. Самые глупые идут в средства массовой информации.

Богатыми в эмиграции становятся единицы. Им дружно завидуют бедные и небогатые. Богатых наделяют омерзительными чертами характера и слагают о них лживые легенды и мифы. Тем не менее, эмигранты готовы терпеть наветы, несправедливость и ненависть, лишь бы считаться богатыми. Словосочетание «Не в деньгах счастье» считается архаизмом и подвергается массовому осмеянию.

БУШ-ОТЕЦ . Буш отец – это 41-й президент США. Родился 12 июня 1924 года в городке Милтон (Массачусетс). Служил президентом с 1989 по 1993 год. Ранее, с 1981 по 1989 год работал вице-президентом при Рональде Рейгане. Родил сыновей, один из которых стал президентом, а второй – губернатором Флориды.

Когда Буш-отец стал президентом, автор этих строк решил уехать в Америку. Стоило ему (автору) это сделать, как произошел сначала распад блока Варшавского договора, а потом и СССР. США стали гегемоном. Уже как лидер гегемона Буш-отец устроил «Бурю в пустыне», которую не довел до конца, оставив Саддама Хусейна на растерзание потомкам. Но если вспомнить, то и бензин был дешев, и недвижимость продавалась бойко, «Чикаго блэкхокс» вышли в финал Кубка Стэнли, а в целом нашу страну не любили и боялись, тогда как сейчас не любят и не боятся.

Но на следующих выборах Буш-отец проиграл Биллу Клинтону. Причем из-за плюгавого миллиардера Росса Перо, который выступал независимым кандидатом и отобрал у Буша-отца важные голоса. И тогда старший сын Буша-отца взял в руки букварь, поклялся выучить все буквы и отомстить за отца.

БУШ-СЫН . Буш-сын – это 43-й президент США. Родился 6 июля 1946 года в Нью Хэйвене (Коннектикут). Несмотря на то что Буш-сын родился в Коннектикуте, его детство прошло в Техасе, что наложило на мальчика определенный отпечаток. Например, он плохо соображал. Но, тем не менее, в 1968 году окончил Йелльский университет.

Потом Буш-сын пять с лишним лет прослужил в Национальной гвардии и даже научился пилотировать самолет F-102. Ну а потом случайно выяснилось, что Буш-сын не знает географии и ряда других предметов, и его срочно отправили доучиваться в Гарвард. В 1975 году он окончил и Гарвард, но географии и ряду других предметов так и не научился.

– Что мне с тобой делать? – всплеснул руками Буш-отец.

И взял его к себе в нефтяной бизнес. Очутившись рядом с Бушем-отцом, Буш-сын заметил, что Буш-отец увлекается политикой. И тогда Буш-сын сказал:

– Пап, я тоже хочу!

И Буш-отец сказал:

– Хорошо. Но обещай, что ты выучишь буквы!

И когда Буш-отец проиграл на выборах Биллу Клинтону, Буш-сын, наконец, выучил все буквы и через восемь лет отомстил за отца.

В

ВЕЗЕНИЕ . Это нечто, чем эмигранты объясняют коммерческие или бытовые успехи других эмигрантов. Например: «Это твоя машина? Везет...» Или: «Это твоя любовница? Вот везет...» Иногда о везении говорят с сарказмом: «Выпьем за Алика, которому так повезло с тещей».

Если окинуть чикагскую русскоязычную эмиграцию с высоты птичьего полета, то можно обалдеть от количества везучих людей. Правда, сами везучие с этим не согласны и предпочитают считать себя невезучими. С понятием «везение» тесно смыкается понятие «зависть», о которой мы подробно поговорим ниже, поскольку она является основной движущей силой, обеспечивающей бурный материальный рост нашей эмиграции. Которой, кстати, повезло больше, чем тем же корейцам. У корейцев, например, нет ХИАСа. Хотя, положа руку на сердце, еще неизвестно, повезло им в этом или нет.

ВРАГИ . У русскоязычных эмигрантов множество врагов, и почти все они – русскоязычные эмигранты. Враги поджидают эмигрантов на каждом углу и норовят произвести вражеские действия. Поэтому эмигранты объединяются в дружеские круги, с тем чтобы сообща дружить против врагов. Некоторые друзья со временем становятся злейшими врагами, и тогда их принимают в свои объятия другие дружеские круги, которые таким образом получают хорошо осведомленного члена, чьи рассказы о слабостях прежних друзей позволяет проводить вражеские действия более осмысленно.

Если вы бросите пить, курить, обращать внимание на супругу (-а), детей, внуков, погоду и цены на бензин, то сможете пережить всех своих врагов и, переодевшись, даже присутствовать на их похоронах. После похорон последнего можно выпить и закурить.

Наличие врагов почему-то никого не радует. И напрасно! Могло быть хуже: ваш враг мог бы оказаться вашим другом...

ВОДКА . Водка занимала и продолжает занимать немаловажное место в любой русскоязычной или русско-ментальной эмиграции. В эмиграции пьют водку: от тоски по родине, от любви к Америке, по привычке, с горя, с радости, от зависти, ревности, ненависти, добродушия, слабохарактерности, из принципа, по поводу рождения детей, смерти знакомых и незнакомых, от страха перед терроризмом, назло надменному соседу, обмывая машину, квартиру, таунхауз, дом, неудачи других, по поводу приобретения и потери друзей и денег, в связи с наступлением зимы, весны, лета и осени, а также, в частности, января, февраля, марта, апреля, мая, июня, июля, августа, сентября, октября, ноября и декабря, в честь Нового года, Рошашаны и других многочисленных еврейских праздников, Рождества Христова, Вербного воскресенья, Пасхи, Дня Победы, Дня усопших, Дня Колумба, Дня открытия Второго фронта, Дня Казимира Пуласки, 8 Марта, 23 февраля, 7 Ноября, 1 Мая, по случаю Дня благодарения, в Старый Новый год, в полнолуния, а также в честь Дня железнодорожника, Советской милиции и просто – чтобы нравились окружающие тебя люди. Но особенно сильно пьют в эмиграции с 1 января по 31 декабря включительно. В это время к эмигрантам из бывшего СССР лучше не подходить.

ВОЗМОЖНОСТИ . Америка считается страной равных и неограниченных возможностей. Насчет неограниченных – это правда. Сколько раз мы слышали из чьих-то уст: «Мог ли я, простой минский (рижский, тобольский, черновицкий, крыжопольский и т. д.) мальчик – мечтать о таком?.. Как правило, перед говорящим стоит тарелка с чем-то экзотическим и необыкновенно вкусным.

Или возьмем, к примеру, иного раввина. На что мог рассчитывать иной раввин в Советском Союзе? На зарплату инженера, которую нужно было отдавать русской маме? А тут для нашего раввина раскрываются поистине неограниченные возможности, потому что в отличие от Советского Союза, тут тебе и обрезания, и бармитцвы, и хупы, и похороны, да и праздников – вагон и маленькая тележка. Знай только нож держи заточенным, а тору – под рукой. Деньги сами текут.

А вот насчет равных возможностей, тут мы сильно сомневаемся. Поскольку скоро будет двадцать лет, как мы приехали, а никаких равных возможностей пока не видели. То есть сами возможности, конечно, случались, и мы ими пользовались, но на всех их точно не хватало. Их склевывали самые прыткие. А остальные им тихо завидовали и за глаза, как водится, обливали грязью.

Тут иной раз подумаешь – а стоит ли ее вообще хватать, эту равную возможность? Схватил, отбежал, получил удовольствие или там чего-то заработал. Стоило ли из-за такого пустяка портить отношения с так называемыми хорошими знакомыми? Как сказал знаменитый биатлонист Тихонов, наливая в своем австрийском доме: «Выпьем за друзей, которые способны пережить наш успех!» И выпил, но при этом улыбнулся, так как понимал, что пьет за химеру.

ВОРОВСТВО . Русскоязычные иммигранты со временем перестают воровать продукты из частных магазинов и начинают воровать у государства, потому что на уворованное у государства можно купить множество продуктов, которые раньше приходилось воровать.

Статистика, предоставленная нам правоохранительными органами, говорит о том, что русскоязычные иммигранты за последние двадцать пять лет (точнее с 1980 по 2005 год) снизили свою воровскую активность в смысле гастрономии и переключились на налоги и отмыв денег. А раньше представители нашей эмиграции воровали все – от гвоздя до автомобиля.

Умыкающие чужое делятся на две категории: людей необычной профессии и дилетантов. Люди необычной профессии просто находят предметы раньше, чем хозяева предметов успевают их потерять. Дилетанты воруют от бедности и богатства, то есть – от жадности.

Есть еще и клептоманы. Это люди, которые обладают достаточным количеством денег, чтобы в случае судебного преследования диагностировать у себя клептоманию. Подобный диагноз, как правило, смягчает приговор и приводит к испытательному сроку. Памятка начинающему клептоману: никогда не кради во время испытательного срока!

ВРЕМЕНА ГОДА . В Иллинойсе – два времени года: зима и лето. Многие думают, что существуют также весна и осень, но это – заблуждение и чисто календарные понятия. Где-то в октябре роща стремительно – за несколько часов – отряхает багряный лист, а где-то в апреле за несколько же часов набухают и распускаются почки, птицы начинают петь песни, медведи – пробираться сквозь сухой валежник, а подснежники – продаваться.

Зимой в Иллинойсе дуют ледяные ветра, буря кроет мглою небо и снежные вихри веют над нами, а ранние сумерки нас злобно гнетут. Температура воды в озере Мичиган опускается до отметки 34 градуса по Фаренгейту.

Летом в Иллинойсе дуют жаркие ветра, солнце жарит немилосердно, влажность бывает больше ста процентов, а воздух жарче ста градусов по все тому же Фаренгейту в тени, а температура воды в озере Мичиган поднимается до отметки 35 градусов.

Добро пожаловать в Иллинойс!

ВЫБОРЫ . Большинство эмигрантов, прибывших в США в годы правления президентов-республиканцев, имеют пионерские, комсомольские, а кое-кто и ненадежно спрятанные коммунистические корни, поэтому они (эмигранты) твердо встали на позиции приверженцев Республиканской партии. Многие выучили английский только за то, что им разговаривал Рейган.

Большинство эмигрантов, прибывших в США в годы правления президентов-демократов по тем же причинам твердо встали под их знамена.

Тем не менее, на выборы эмигранты из бывшего СССР предпочитают не ходить, поскольку: во-первых, для этого нужно получить карточку избирателя, то есть куда-то сходить и что-то заполнить, а во-вторых, вступает в действие принцип – «не ровен час, как бы чего не вышло».

В результате того или иного лидера в США практически всегда избирают сами американцы, что иногда приводит к комическим последствиям и затяжным войнам.

Г

ГАДАНИЕ . Среди эмигрантов широко развита тяга к гаданию. Чтобы удовлетворить тягу эмигрантов к гаданию, некоторые программистки и спекулянтши поменяли профессию и стали гадалками. Гадалки занимаются гаданием на картах, кофейной гуще, руках и т.д. В последнее время широко распространено гадание на кредитной карте.

В основном, эмигрантки из бывшего СССР просят помочь мужу бросить пить, курить, изменять и начать выполнять супружеские обязанности в соответствии с данной Гименею клятвой. Помимо этого, гадалок умоляют навести порчу на бывших подруг с помощью фотографии, навести порчу на бывших друзей по-любому и вообще навести порчу.

Хорошие гадалки не только наводят, но и снимают порчу. Эмигрантки, с которых сняли порчу, обычно точно знают, кто эту порчу попросил наложить, и убедительно просят ее вернуть по обратному адресу. Поэтому гадалка – хорошая и вечная специальность.

Некоторые гадалки также вызывают духов. Недавно, по рассказам, эмигрантки С., после гадания к ней вернулся дух мужа, который ничего не ел, ничего не пил, но попросил взаймы десять тысяч долларов и, получив отказ, пригрозил никогда не дать согласия на развод. После чего эмигрантке С. ничего не оставалось, как навести на него порчу.

Особым доверием пользуются гадалки, предрекающие скорый финансовый успех, продажу дома по цене выше запрашиваемой, обнаружение бриллиантов в мусорном бачке женского туалета ресторана «Ля Мираж» и мир без войн.

ГАЗЕТЫ . Газеты играют важную роль в жизни русскоязычной чикагской эмиграции. Как сказал видный ее деятель, «газета все ж таки должна быть газетой, ведь это как-никак газета!»

Газеты в эмиграции могут выпускать и выпускают все: зубные техники, агрономы, футболисты, специалисты по водоснабжению и канализации, хиропракторы, мелиораторы, пасторы и раввины, а также оленеводы и парикмахеры. В очень редких случаях газеты выпускаются газетчиками.

Все газеты читаются читателями. Иногда читатели внимательно читают газеты и указывают издателям на ошибки. Например, они пишут письмо, в котором, в частности, говорится:

«В некрологе заслуженного педагога Белорусской ССР А. Б. В., по нашему мнению, допущена грубая ошибка в заголовке: ”Прощай, Мучитель!“. Просим срочно опубликовать некролог-опровержение под заголовком: ”Прощай, Учитель!“. В противном случае группа товарищей покойного А. Б. В. оставляет за собой право обратиться в офис адвоката Г. Г.».

Большинство чикагских русских газет активно борется с терроризмом, публикуя материалы под названиями: «Ну уж нет!» и «Положить конец!».

С одной из чикагских русских газет активно борется терроризм, в частности небезызвестная «Аль-Каида», которая ей угрожает.

ГЕНИИ . Количество гениев на душу населения в русской общине намного выше, чем, скажем, в новозеландской. Причем там, откуда они приехали, гении гениями не были. Вернее, были, но в узком кругу.

– Ты гений, Монечка! – с восторгом восклицала Монина мама, наблюдая за его первыми шагами.

– Вот что я тебе скажу, Моня, – говорил Монин папа, облокачиваясь на шахматную доску после поражения от сына в «Чапаева», – ты настоящий гений...

– Моня, ты гений! – задыхаясь от счастья, кричала его будущая жена, имитируя оргазм.

И Моню таки убедили. И он приехал сюда вместе с другими Монями, Сашами, Славами, Герами и Ленями. И считает себя гением. Уже и мамы нет, и папа в доме престарелых, а третья жена исполнена презрения и не удосуживается даже имитировать, но он верит...

Многим гениям тесно на небольшом участке. К тому же, в химчистке или в мастерской трудно реализовать свою гениальность. Отсюда – высокий холестерин, серость щек, нахмуренность, склонность к злоупотреблению, надменность взгляда и походки и вечная неудовлетворенность всем.

Вера в собственную гениальность, впрочем, не утрачивается никогда, и это, согласитесь, выглядит со стороны очень и очень грустно.

ГЛУПОСТЬ . Альберт Эйнштейн однажды сказал: «Есть только две бесконечные вещи – Вселенная и глупость. Хотя насчет Вселенной я не вполне уверен...»

Если бы сотрудники американских посольств пользовались прибором, измеряющим уровень глупости, и на основании полученных показателей выдавали бы визы, то, по меньшей мере, пятьдесят процентов иммигрантов ими бы не стали.

Дураков каких мало на самом деле достаточно много. Людей с ахиллесовой пятой в голове нам приходилось встречать неправдоподобно часто. Для вас таблица умножения – это просто таблица умножения, а мы здесь встречали людей, для которых это – задачник по математике повышенной сложности.

Глупость (читай – тупость) многолика и разнообразна – откровенная, скрываемая, пассивная, агрессивная, вальяжная, усыпанная драгоценностями и отрыгивающая полуторатысячным коньяком.

Тем не менее, не спешите отворачиваться от тупиц – при правильной постановке дела они могут нести смысловую нагрузку и быть полезными. Ведь хотя опоры высоковольтных линий не понимают природы электричества, сколько прекрасных лет они по праву гордятся своей незаменимостью!

ГОСТИ . В гости в Америке ходят по приглашению. Без приглашения в Америке я ходил в гости только однажды – к хоккеисту Кравчуку. После чего его обменяли в «Эдмонтон Ойлерз».

И хотя я искренне верю, что в гости можно ходить и кто-то даже, наверное, ходит просто так – чтобы сделать приятно себе и другим, картина тем не менее вырисовывается следующая.

В гости приглашают, чтобы показать: дом, рояль, дочку, играющую на этом рояле, картины, разговаривающий унитаз, молодую домработницу с широкими бедрами и чувственным ртом, фамильный хрусталь, люстру из Бали, коллекцию вин, марок, монет, изделий из фарфора, фотографии, а также чтобы вкусно поесть и обильно выпить.

При этом надо украдкой поглядывать на приглашенных, чтобы вовремя заметить, когда они уже не в силах удерживать на лицах выражение искренней за вас радости. Если вы проворонили этот момент, вам – крышка.

В гости ходят, чтобы найти недостатки в доме, посмеяться над дешевизной и ненастроенностью рояля, пожалеть бездарную дочку, сидящую за инструментом, про себя посмеяться над картинами, описать разговаривающий унитаз, незаметно всунуть визитку молодой домработнице с широкими бедрами и чувственным ртом, попытаться случайно разбить что-нибудь из фамильного хрусталя, украдкой плюнуть в люстру из Бали, удивиться безвкусице, с которой собраны коллекции вин, марок, монет, изделий из фарфора, усомниться в том, что это действительно фарфор, разглядывая старые фотографии, сказать хозяйке: «Боже, как ты хорошо выглядела...», а также чтобы вкусно поесть и обильно выпить.

И напоследок два совета. Первый – хозяевам: если хотите, чтобы гости быстро ушли, относитесь к ним как к членам семьи. Второй – гостям: никогда не путайте выдержку хозяев с их гостеприимством.

ГРУСТЬ . Периодически эмигрантов одолевает так называемая грусть, и они грустят. Эмигрантская грусть – хорошее состояние, и эмигранты, будучи людьми широкой души, всегда готовы поделиться ею с окружающими, что и делают. В результате повсюду можно встретить грустных эмигрантов.

От чего только не грустят эмигранты: от тоски по родине, по молодости, по первой, второй и третьей любви, от болезней, оттого что все есть, а счастья нет, от зависти, от смены времен года, от высоких цен на бензин, от необходимости что-то дарить.

Я встречал человека, который грустил, оттого что до него дошло: увести чужую жену – проще простого, а вернуть обратно – практически невозможно. Грусть в эмиграции, к сожалению, лечится одним способом, и поэтому многие толстокожие американцы считают русскоязычных эмигрантов алкоголиками.

Д

ДАУНТАУН . Даунтаун, или Нижний Город сгорел во время знаменитого чикагского пожара 7 октября 1871 года, после чего его застроили новыми домами, и он стал называться по-русски «Нижний Новгород». Даунтаун в Чикаго красивый и большой. По размерам он уступает только Манхэттену, зато у нас есть Сирс-Тауэр.

В Даунтауне живут многие члены русскоязычной общины. Некоторым удалось симулировать умственные или физические недомогания, и они получили бесплатные квартиры. Другие заработали на жилье сами, потому что не могли симулировать.

Даунтаун популярен также среди русскоязычных «яппи», студентов, наркоманов и девушек на выданье. Считается, что познакомиться с хорошим человеком можно только в Даунтауне, поскольку только там люди иногда ходят по улице. Кроме того, в Даунтауне расположены многочисленные рестораны, бары, клубы, кафе и шалманы, а также театры и концертные залы.

Украшением Даунтауна является скульптура, подаренная Пабло Пикассо в 1967 году, которую многие русскоязычные чикагцы почему-то называют «Птицей», хотя сам Пикассо назвал ее «Женщиной». Еще одну «Женщину» городу подарил великий испанец Жоан Миро. И тогда не менее великий Марк Шагал решил не оставаться в стороне и подарил Чикаго свою композицию «Времена года» с классическими петухами, козлами и людьми обоих полов, криво и нелепо летающими в сине-сером небе.

ДВУЛИЧИЕ . Двуличие – человеческое качество, встречающееся в эмиграции исключительно редко. Обычно эмигранты прямо говорят друг другу, что думают, например: «Желаю тебе дальнейшего процветания, семейного счастья, крепкого здоровья и радостей от детей!» И, как правило, они это и имеют в виду. И только горстка двуличных людей, говоря вам такие слова, на самом деле произносит про себя: «Желаю тебе скорейшего разорения, ссор и склок, одиночества в старости и перебоев в работе аппарата исскуственного дыхания».

В принципе, по-настоящему двуличным был только римский бог Янус, который умел созерцать прошлое и предвидеть будущее. В честь него первый месяц года был назван январем, латышский поэт Райнис – Яном, а печально известная нам девушка – Яной. В связи с вышеизложенным имею честь заявить: январь – хороший и честный зимний месяц. Райнис – хороший и искренний латышский поэт.

ДЕВИЧНИКИ . В последнее время в Чикаго среди женщин, и особенно мужчин, вновь стали пользоваться популярностью девичники. Женщины разных возрастов собираются вечерами вместе и едят. Во время еды они обсуждают проблемы мироздания, моды и некоторые другие животрепещущие темы.

Мужчины, пользуясь отсутствием женщин, уединяются и молча едят под рокот хоккейного или баскетбольного матча.

Иногда в пику девичникам устраиваются так называемые мальчишники: это когда мужчины, пользуясь отсутствием женщин, собираются вместе и практически молча едят под рокот хоккейного или баскетбольного матча.

Девичники гораздо интереснее мальчишников и уж во всяком случае намного познавательнее. Впрочем, иногда и на мальчишнике можно узнать такое, от чего голова пойдет кругом: например, что в Америке нужно платить налоги!

ДЕЙЛИ . Дейли – самая известная в Чикаго фамилия. Различаются два основных Дейли – Дейли-папа и Дейли-сын. Оба были мэрами Чикаго, а один даже и сейчас мэр. И если в чем-то Чикаго действительно повезло, так это с этими Дейли.

Несмотря на то что жители нашего города постоянно выбирают во власть каких-то дебилов, мэрам Дейли всегда удавалось минимизировать их активность, и они сумели превратить Чикаго в жемчужину не только Среднего Запада, но и всей Америки. Правда, иногда дебилам все же удается протащить тот или иной дебильный законопроект (например, о запрете гусиной печенки), но в целом мэры Дейли всегда стояли на страже разумного, доброго и вечного. Так, не стали законами законопроекты «О запрещении езды на двухколесных велосипедах», «О повышении политической бдительности почтальонов» и «О смертной казни для голубей, какающих на памятники».

Нынешнего мэра Дейли одолевает страсть к зеленым насаждениям. Чтобы разбить парк, например, он вполне может уничтожить аэропорт, что произошло с аэропортом Мейг Филдс в Даунтане на берегу озера. Теперь, чтобы попытаться захватить какой-нибудь самолет и атаковать Сирс-Тауэр, членам «Аль-Каиды» придется проделать утомительное путешествие в пробках в аэропорты О’Хара или Мидвэй.

ДЕМОКРАТИЯ . Демократия – способ управления государством, при котором власть принадлежит гражданам этого государства. Так во всяком случае думали древние греки, которые создали демократию для своего моноэтнического и монорелигиозного общества.

Поскольку древних греков давно нет, мы не знаем, как быть с демократией в условиях полиэтнического и полирелигиозного общества, в котором мы живем в Чикаго. Те греки, к которым мы обращались за разъяснениями, ни черта, признаться, не знают о демократии и с неподдельным удивлением выслушали наши рассказы об Ахиллесе, Одиссее и циклопах, а также о реформах Солона и учении Сократа.

Представители Демократической партии, отвечавшие на наши вопросы, обливались потом, юлили и в конце концов отделывались смутными ссылками на конституцию Плиния-младшего и братьев Гракхов, которые были римлянами.

Немало поразмыслив над тем, что такое демократия, мы пришли к выводу, что придуманная древними реками формула нуждается в обновлении. Гитлер, Сталин, Пол Пот были гражданами своих стран, а Фидель Кастро до сих пор гражданин Кубы, но разве в их странах была демократия? На основании вышеизложенного необходимо признать, что самой демократичной страной после древней Греции следует признать США, где власть до сих пор принадлежит американцам, правда, значительная часть промышленности – японцам и китайцам.

ДЕНЬГИ . Фамилия самого богатого русского – Абрамович. Это неправильно. Фамилия самого богатого русского должна была быть Березовский, но Борис Абрамович зарвался и вынужден теперь жить в изгнании. Как когда-то Солженицын.

По меткому выражению Березовского, деньги, конечно, не панацея, но очень хорошо помогают от бедности. Деньги любят все. Только одни прямо говорят, что любят, а другие омерзительно лгут, что деньги – не главное. Что, дескать, главное – душа и межчеловеческие отношения. Что не в деньгах счастье. И тому подобную чушь.

На самом деле деньги – это свобода и праздник, который всегда с тобой. Но очень умные, богатые и бывалые люди предупреждают: когда человек говорит, что деньги могут все, знайте, что у этого человека денег нет и никогда не было. И еще одно наблюдение: если деньги – это все, что вам нужно, то это все, что вы, скорее всего, и получите.

ДЕТИ . Лучше всех о детях сказал один из наших самых любимых писателей Дон-Аминадо, настоящая фамилия которого была, извините, Шполянский. Он сказал: «Честный ребенок любит не маму с папой, а трубочки с кремом».

Дети русскоязычной общины Чикаго любят трубочки с кремом и не скрывают этого. А чего им скрывать? Они родились в этой чудесной стране, их папы и мамы с уверенностью смотрят в завтрашний день, а некоторые даже – и в послезавтрашний.

Дети занимаются различными видами спорта – от тенниса до шахмат, музыкой, художественной лепкой, а также балетом. Многие дети в дополнение к этому занимаются еще математикой и разведением рыбок. Пушкина им читают бабушки, «Битлз» поют дедушки, к батмицвам или бармитцвам готовят раввины разных национальностей (у нас тут и такое есть).

Бывает и наоборот: случалось нам бывать на армянской бармитцве. Однажды (это было ровно десять лет назад) тринадцатилетний Карен подошел к папе Вазгену и сказал:

– Папа Вазген, почему у Миши бармицва и у Эрика бармитцва, а у меня нет бармицвы?

И папа Вазген сказал:

– Как «нет»? Будет и у тебя бармитцва!

И сделал ему бармитцву.

Потому что в нашей общине принято: если ребенок хочет и заслужил – следует поощрить и устроить праздник. Будь-то бармитцва, Масленица или, скажем, День собора вселенских учителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста.

У каждого из нас есть хорошие и плохие привычки. И имеет смысл прислушаться к тому, что говорил один сов сем неглупый старец под названием Платон: «Воспитание – есть усвоение хороших привычек родителей и окружающих». Поэтому, пожалуйста, пореже берите детей в русские рестораны.

ДЖОРДАН . Майкл Джордан – рост, цвет и глазомер нашей эпохи. Не было, нет и, скорее всего, не будет равного ему по классу и харизме спортсмена. Со временем блеск, окружавший этого баскетбольного гения, слегка померк, и мы даже недавно слышали, как эксперты из известного ресторана критиковали его за излишний индивидуализм и чрезмерную склонность к броску с отклонением. Но потому они и сидят в ресторане с полудня, мутным и недобрым глазом обозревая все на свете. Им, экспертам, неподвластно... Гром ударов их пугает...

Автор этих строк прилетел в Чикаго из-за Джордана. Хотите верьте – хотите нет. То есть наличие здесь Джордана явилось последней каплей, плюхнувшейся на чашу весов с надписью «Чикаго». Она опустилась, а чаша с надписью «Лос-Анджелес» поплыла вверх. Впоследствии автор не раз жалел об этом. Но только не из-за Джордана.

Джордан всегда был безупречен и неповторим. Его полеты – не во сне, а наяву, его способность уходить от самой жесткой опеки, извлекать максимальную пользу из любой, даже малюсенькой ошибки соперника, вести за собой и главное – побеждать, не превзойдены до сих пор ни одним атлетом ни в одном виде спорта.

Автор всю свою американскую жизнь догонял Майкла Джордана в его Хайланд Парке. Из Чикаго он переехал в Скоки, потом в Норсбрук. С недавнего времени мы живем в одном пригороде. Будет жутко обидно, если он съедет...

ДЖУВЕЛ . В 1899 году некто Фрэнк Скифф зарегистрировал в Чикаго компанию под названием «Jewel Tea Company». Он располагал семьюстами долларами и гнедой клячей. На пятьсот долларов он накупил чая, кофе, специй и стал развозить это по домам и мелким бизнесменам.

В первый двадцать один год своего существования Jewel прозябал, но с 1920 года его прибыли стали расти ежегодно, и к пришествию основных иммиграционных волн магазины «Джувел» уже были важной составной частью гастрономической империи «Albertson’s» – на Среднем Западе США. Этим и воспользовались беженцы из СССР, которые стали активно устраиваться на работу и покупать в этих магазинах.

Первое время беженцы действительно покупали в этих магазинах, но затем... Тем более что продукты так соблазнительно лежали, а камер еще не было... Только образцово-показательные процессы спустя несколько лет заставили беженцев снова начать покупать в этих магазинах.

ДИВАН . Такое количество разноплеменных и воинственно настроенных по отношению друг к другу лиц на относительно небольшом участке суши в наши дни можно найти в двух местах – в Организации Объединеных Наций и на чикагской улице Диван. Арабы здесь соседствуют с евреями, индусы с пакистанцами, китайцы с корейцами, а сербы с боснийцами, и нередко на активного, только после намаза, члена «Аль-Каиды» из переулка выходит заспанный ортодоксальный еврей. Они встречаются взглядами, задумчиво поправляют бороды (каждый – свою) и тихонько бормочут: «Гуд монинг».

Несмотря на взрывоопасный симбиоз, особых происшествий здесь не происходит: так, разве что осквернят какую синагогу, обкакают мечеть, да какой подгулявший босниец напишет что-нибудь важное на дверях сербского культурного центра.

Русская речь на Диване все еще слышна, вернее, ее обрывки: «Мать...», «Порву...», «Твою...» Но это – сущая чепуха по сравнению с тем, что слышали эти дома раньше.

Русская эмиграция родилась на Диване – правда, в восточной его части, и, родившись, немедленно оповестила об этом округу. Здесь гуляли до утра с вызовами полицейских, никогда не видевших человека, выпившего две бутылки водки и севшего дописывать докторскую диссертацию, здесь открывали акционерные общества, которые живут до сих пор, здесь резали от любви и обиды, но большей частью – по пьяной и оттого непростительной глупости, здесь клялись друг другу в святом и грешили направо-налево, здесь открывали первые русские рестораны и получали по морде по делу и без, радовались удачной торговле и разорялись, плели интриги и выручали друг друга.

Все это и еще очень многое было здесь. А потом переехало. Но память о нас осталась. Нам, вернее, русскому языку, на котором мы кричим, общаясь друг с другом, до сих пор уступают дорогу. Все меньше реклам, и у книжных магазинов не идет бизнес, потому что книг уже давно никто не читает, все реже случаются ночные мордобои и все чаще – похороны. Впрочем, нет, похороны теперь тоже происходят достаточно редко.

Мы уходим с Дивана, как индейцы – на северо-запад. И скоро время сотрет последние следы нашего более чем тридцатилетнего пребывания на улице, названной так в честь графства на юге Англии, о котором большинство из нас, здесь живших, знает еще меньше, чем о писавших о нем Фолкнере или Форсайте.

ДИЕТА . Диета – это немногое то, чем наша эмиграция занимается вполне профессионально. Есть очень строгие диеты, диеты обыкновенные и щадящие. На диеты садятся из-за желания выглядеть хорошо и влезть в неосмотрительно купленную вещь, по требованию одного из супругов, по совету врача и за компанию.

Учитывая, что все мы после рождения прибавили по сто-двести фунтов, диета нужна каждому. Есть люди, которые точно знают, сколько именно фунтов вам нужно сбросить. В частности, моя жена всегда в курсе того, сколько и что именно я съел, скажем, на мальчишнике (я уже не говорю о «выпил»). В этом есть и плюсы: я, например, не боюсь вглядов таможенников на контроле багажа в аэропорту – я живу под такими же взглядами.

Все диеты, какими бы идиотскими они ни были, дают кратковременный положительный результат. Самое главное в любой диете – выход из нее. Я рекомендую не спешить и есть с расстановкой. Начните с ломтиков помидора, моцареллы со свежим базиликом, потом закажите фуа-гра и попросите повара отнестись к делу с любовью. Расплатившись, неторопливо пройдите к автомобилю и быстро – домой. Там уже должна быть разогрета соляночка с нормальной, я подчеркиваю, нормальной сметаной! Теперь приступайте к жареной картошке, нарезанной ломтиками, с луком. Важно, чтобы у нее был желто-коричневый отлив. Стейк после диеты не должен быть пережарен, а сома доведите до кондиции в режиме broil. Не переборщите с десертом: половины торта «Лямур» вполне достаточно. Закусите зефиром в шоколаде и ложитесь спать. Наутро вы снова готовы к диете. Желаем удачи!

«ДОМИНИКС» . В 1909 году в Чикаго из Италии приехал некто Доминик Ди Маттео. Первым делом он спросил у брата, приехавшего из Италии пятью годами раньше:

– Джузеппе, а где можно покушать букатини?

– В сухарях или с артишоками? – в свою очередь спросил Джузеппе.

– Ну, с артишоками, – ответил Доминик.

– Нигде, – сказал Джузеппе.

– А в сухарях?

– Тоже нигде, – сказал Джузеппе.

– А ризотто?

– Не-а.

– А лазанью с горгонцолой?

– Нигде.

– А панджалло, панетоне, панзотти и панини?

– Нету, – покачал головой брат Джузеппе.

– Доминика, – закричал Доминик, – собирай детей, мы возвращаемся на Сицилию.

Но он остался и через девять лет, летом 1918 года открыл первый магазин, который скромно назвал своим именем, а также именем жены и сына, который родился в день открытия магазина. Располагался он по адресу 3832, W. Ohio, и здесь настоящий итальянец мог купить все, что нужно для приготовления всего перечисленного выше, а также паппарделле и пекорино, равиоли и скьяччата, тальолини и тальятелле, тортеллини и фетучини, а также фокачча. В 1934 году Доминик открыл второй магазин, а в 1950-м – третий. Сейчас в Чикаго работают девяносто девять магазинов «Доминикс». Мы от души желаем всем хозяевам русских магазинов не останавливаться на достигнутом и открывать все новые магазины. Да, чуть не забыл: основная концепция Доминика ди Матео – свежесть может быть только первой. Поэтому сеть магазинов и называется «Dominick’s Fresh Stores». Еще раз желаем всего доброго хозяевам русских магазинов.

ДОРОГИ . В Америке тоже две беды – дороги и разъезжающие по ним люди в автомобилях. За исключением хайвеев, фривеев и прочих веев, большинство остальных дорог называются «ой-веями» и вымощены они не брусчаткой, покрыты не качественным асфальтом, а благими намерениями.

«Ой-веи» постоянно ремонтируют, отчего они становятся хуже, а пробки на них – длиннее. Пробки в Америке состоят из автомобилей преимущественно японского производства. Сидящие за рулем люди отличаются от всех остальных пугливостью, любопытством и неумением управлять транспортным средством в дождь, снег, град, ветер, переменную облачность без осадков и в солнечную погоду. Съехавший в кювет автомобиль становится объектом вдумчивого созерцания сотен автомобилистов. При этом автомобилисты замедляют ход, отчего образуются многомильные пробки, которые в других странах можно увидеть только во время визитов папы римского – в связи с тем, что основные дороги там перекрываются.

У каждой дороги в Америке – свой номер. Номера написаны на табличках и располагаются на обочинах. Как правило, они вводят в заблуждение эмигрантов, которые принимают начертанные на табличках цифры за разрешенный лимит скорости. Например, нередки случаи остановки удивленного эмигранта полицией на 94-м хайвее, хотя он к этому моменту ехал еще со скоростью 85 миль в час, то есть, по его мнению, не набрал даже разрешенную скорость.

ДРУЖБА . Дружба в эмиграции бывает трех видов – бескорыстная, корыстная, по телефону и придуманная одним из дружащих. Бескорыстная дружба возможна только между людьми с одинаковыми доходами, как метко подметил Пол Гетти. Чем богаче друзья, тем дороже обходится дружба. За исключением этого обстоятельства, дружить бескорыстно – необременительная процедура.

Корыстная дружба встречается сплошь и рядом. В этом случае один или более дружащих хотят добиться чего-то конкретного от одного или более дружащих и делают вид, что готовы ради дружбы на все. Или почти на все. Корыстнодружащего легко опознать по заискивающему выражению лица, ревнивым взглядам, нацеленным на потенциальных соперников, и готовности поцеловать задницу во имя великого дела, на которое направлена корыстная дружба.

Дружба по телефону – самая крепкая и надежная. В зависимости от компании, услугами которой пользуется дружащий, и плана, который выбран, связь может быть прекрасной и доставлять дружащим истинное эстетическое наслаждение.

Придуманная дружба – это такая дружба, которую придумывает один из дружащих. Например, некто считает, что у него есть друзья. Он настолько верит в это обстоятельство, что, не жалея сил и времени, помогает друзьям, вытаскивает их из неприятностей, делит радости и горе, защищая, бьет кому-то морду и даже одалживает деньги, не рассчитывая, что их вернут. Потом у него самого случается беда. И друзья, вернее те, кого он считал друзьями, отворачиваются от него. Через приблизительно год он смиряется с мыслью о том, что друзья оказались придуманными, через три успокаивается, а через шесть понимает, что с такими друзьями ему и враги не нужны.

Е

ЕВРЕИ . Русский язык – единственный в мире, на котором слово «еврей» обозначает национальность, тогда как в других языках – религиозную принадлежность. Поэтому народонаселение Израиля и еврейскую общину США пополнили, в основном, иудеи из бывшего СССР. В настоящее время в мире насчитывается 13 миллионов евреев, причем 5 миллионов 300 тысяч из них живут в Израиле и ровно столько же – в США. Таким образом, те, кто приехал сюда, руководствуясь принципом «Там хорошо, где нас нет», могут смело возвращаться или переезжать в любую другую страну. Этот же совет мы адресуем и несчастным антисемитам, которые уехали из России от еврейского засилья и попали в еврейское засилье здесь. Возвращайтесь домой – там практически не осталось евреев. Правда, в связи с этим почти невозможно предаваться традиционной утехе – погрому. Так что – выбирайте.

С точки зрения ортодоксального иудаизма, евреем считается ребенок матери-еврейки, потомок Авраама, Исаака и Иакова, либо нееврей, прошедший гиюр. Гиюр – это довольно болезненная процедура посвящения в евреи, сопровождающаяся обрезанием крайней плоти, или бритмилой. В отличие от христианства и ислама, иудаизм не приветствует прозелитизм, миссионерства в среде других народов не существует, и гиюр пройти нелегко в принципе и больно в частности.

Самоназвание евреев на иврите – иври – происходит от слова авар («перешел»). По первому упоминанию в Библии cказано: Авраам иври. «Иври» означает человек с другой стороны или другой человек. Представители других народов действительно, к сожалению, считают евреев «другими людьми» и при первой возможности пытаются избавиться от них. Наиболее заметной попыткой окончательно решить «еврейский вопрос» явились действия небезызвестного Адольфа Гитлера в начале сороковых годов предыдущего столетия. Замечено, тем не менее, что евреи всегда выживают, и в любой стране проживания, за исключением Монголии, оказываются на ключевых позициях, что категорически не нравится народу страны проживания, но, поскольку заменить евреев по каким-то необъяснимым причинам чрезвычайно сложно, положение не меняется.

Внутри еврейского сообщества все, однако, не так гладко, как представляют себе антисемиты. Например, американские евреи не любят русских, марроканские – польских, йеменские – аргентинских, и все дружно – эфиопских. Более того, внутри каждого отдельно взятого еврейского сообщества происходят те же процессы. Возьмем для иллюстрации чикагскую русскоговорящую еврейскую общину. Уж как не любят друг друга в ней – просто любо-дорого посмотреть! Не существует гадости, которой бы не сделали бы члены чикагской русскоговорящей еврейской общины по отношению друг к другу (см. раздел «Коварство»).

Чикагская русскоговорящая еврейская община весьма космополитична по сути. Ее члены посещают синагоги исключительно по случаю бармитцв, употребляют свинину, нарушают заповеди Торы скопом и по отдельности, пренебрегают кошерным вином, предпочитая водку и думают, что бритмила – это еврейский Новый год.

Евреи, живущие в диаспоре, страдают комплексом вины перед Израилем, но туда не переезжают, предпочитая страдать. Недавно один из евреев, мучающийся комплексом вины перед Израилем, объясняя свое решение оставаться в США и страдать, сказал мне: «Христос терпел и нам велел...», отчего я поперхнулся кошерным кефиром компании «Lifeway» и едва не погиб.

ЕДА . Русскоязычные иммигранты любят вкусно и много поесть. Чтобы убедиться в этой максиме, достаточно посетить любой русский ресторан. Меню любого русского ресторана не укладывается в голове, но помещается в гораздо более вместительном у нашего иммигранта желудке. Если бы представитель другой общины съел бы все, что подается в русском ресторане в течение ужина, он бы умер. Но русско языч ные иммигранты не умирают и часто жалуются на недостаточные калорийность и размер порций, например: «Это была куропатка? Это была колибри...» В конце трапезы, съев годовую норму народа Сомали, наши люди обычно требуют к кофе с «Наполеоном» sweet-n-low, опасаясь поправиться. Апофеозом, от которого многие случайно попавшие в ресторан и дотянувшие до половины четвертого американцы падают в обморок, является вынос в зал легендарной яичницы из трехсот куриных яиц. Когда-то ее ели прямо из гигантской сковородки, отталкивая друг друга и вытирая пальцы о платья любимых, но с наступлением XXI века едят с тарелок и укоризненно приговаривают: «Да-а-а, могли бы добавить копченостей...» В ресторанах едят быстро и жадно, справедливо страшась конкуренции со стороны соседей. Зато дома иммигрант ест медленно, не ожидая подвоха. Если в этот момент неожиданно нагрянуть к нему в гости, иммигрант теряется и, бормоча «сейчас, сейчас», то роп ливо доедает деликатес.

Считается, что большинство русскоязычных иммигрантов только в Америке открыли для себя китайскую кухню. Хотя раньше Китай был рядом, а теперь далеко. Лично я открыл для себя не только китайскую, но и японскую, вьетнамскую, тайскую, итальянскую, бразильскую, французскую, испанскую и другие кухни. Интересно, что китайцы, японцы, вьетнамцы, тайцы, итальянцы, бразильцы, французы, испанцы и другие инородцы так до сих пор и не открыли для себя русскую кухню, предпочитая перебиваться на своей. А мы всеядны, потому что наш великий поэт Александр Сергеевич Пушкин завещал нам: «Сытый желудок просвещенного человека имеет лучшие качества доброго сердца – чувствительность и благодарность».

К

КАЗИНО . Иногда, чтобы сменить обстановку, русскоязычные иммигранты вылетают в Лас-Вегас или ездят в местные казино. В Лас-Вегасе казино находятся в пустыне, а в чикагской области – на воде: трехпалубные корабли стоят на вечном приколе и, несмотря на это, приносят доход больший, чем любое, даже самое «навороченное» круизное судно. Среди русскоязычных иммигрантов есть люди, которые умеют и могут себе позволить проигрывать. Но их мало – двое. Однажды местная газета, пытаясь заполучить рекламу одного из казино, начала формировать группы соотечественников для организованных наездов. Казино предоставляло автобусы, выдавало по пятидолларовому жетону каждому соотечественнику и бесплатно кормило. Автобусы в казино отправлялись ежедневно, но через два месяца казино взмолилось о пощаде. Выяснилось, что соотечественники не только не играли, но все как один обменивали пятидолларовые жетоны на пять долларов и, кроме того, наносили непоправимый вред ресторанам, поскольку не только съедали все подчистую, но и уносили еду с собой в специально припасенных мешочках.

КАЗНЬ . Вопрос об отмене смертной казни обсуждался на русском радио почти час. В результате ведущие поругались со слушателями, потому что один из них сказал: «Вам глупо ратовать за отмену смертной казни. Вот вы ежедневно несете такую чушь, что вас не убивают только потому, что смертная казнь еще существует...»

КАПИТАЛИЗМ . Подавляющее большинство выходцев из бывшего СССР на своем опыте убедились в справедливости сентенции Уинстона Черчилля: «Врожденное достоинство социализма – это равное распределение нищеты». Однако Черчилль также говорил о том, что врожденный порок капитализма – это неравное распределение благ. Убедившись в этом, многие выходцы стали сомневаться в том, что социализм – это так уж плохо. Одно дело, когда все или почти все одинаково нищи, другое – когда кто-то из тех, кто ничем не лучше, а скорее всего и хуже тебя, делается богаче. Это очень сложно пережить. Многие не могут. После того как выясняется, что сглаз, оговоры и анонимки на богатых не приносят никакого результата, приходится отбрасывать лень и начинать «крутиться». «Кручение», как правило, приносит свои плоды. Таким образом, «врожденный порок капитализма» – есть двигатель и, следовательно, благо, ибо без него все бы рухнуло.

КАРТЫ (географические). На географических картах, изданных в США, нанесены все имеющиеся на земле страны. Однако можно с уверенностью сказать, что печатание карт не принесло желаемого результата: подавляющее большинство американцев знает географию еще хуже Джорджа Буша-младшего, который уверен, что Китай расположен в часе езды от Санкт-Петербурга (см. материалы саммита стран большой восьмерки в Санкт-Петербурге в 2006 году). Русскоязычная эмиграция поддерживает очаг географических знаний путем принуждения детей к декламированию столиц различных стран и нахождению их на картах. В любой приличной семье после пятого или шестого тоста призывается ребенок и гостям предлагается задать ему по три-четыре тяжелых географических вопроса. Дамы обычно спрашивают: «Ты знаешь столицу Парижа?» А ленинградцев почему-то интересует столица Кирибати. Когда ребенок пищит в ответ: «Баирики!», следует вопрос: «Что такое Баирики? Это из серии ”Эники-беники, ели вареники?“ На что родители ребенка с гордостью отвечают: «Это столица Кирибати». И тогда следует тост: «За детей!»

КАРТЫ (зеленые). Стать обладателем грин-карты можно двумя путями – выиграв в лотерею и последовательно сменив статус беженца на статус постоянного жителя США с правом на работу. Лотереи стали проводиться, начиная с девяностых годов, а до этого русскоязычный народ состоял сплошь из бывших беженцев. Первые беженцы получали грин-карты прямо на кораб лях в нью-йоркской гавани. Вторая волна – на острове Эллис. Последующие волны эмиграции не были похожи на первые две, нищие и оборванные. Они состояли из людей, покинувших родину по политическим, как следовало из их историй, мотивам. Этих людей отличали вторые и третьи подбородки и серьезный багаж. Очевидно, поэтому иммиграционные службы США не спешили выдавать им грин-карты, а выдавали другие, белые (I-94), которые указывали на беженство их обладателя. Если обладатель белой карты вел себя прилично и не попадался на кражах и прочих правонарушениях, то по истечении некоторого времени он становился постоянным жителем США.

КАРТЫ (игральные). Я знаю одного человека, который приехал в Америку с пятьюдесятью колодами крапленых карт. В Шереметьево, во время осмотра багажа, его спросили: «Зачем столько?» Он сказал: «Американских лохов разводить...» Его не просто не проверяли, его – напуствовали. Сейчас он развозит хлеб, а до этого сидел пять лет.

Примечания

1

Авторское написание. (Ред.)


home | my bookshelf | | На седьмой день: рассказы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу