Book: Русская комедия (сборник)



Русская комедия (сборник)

Владислав Князев

РУССКАЯ КОМЕДИЯ

(сборник)

Русская комедия

(Роман-балаган)

«Божественная комедия».

Придумал Данте Алигьери

XIV век


«Человеческая комедия».

Придумал Оноре де Бальзак

XIX век


Русская комедия.

Нарочно не придумаешь

Из века в век

Как бы от столичного издателя

Рабочий день был в разгаре, а я — в ударе. Одной рукой крепко сжимал тонкую талию рюмки, другой, почти так же крепко, — талию своей помощницы, почти такую же тонкую. Намерения у меня были самые серьезные.

Надеюсь, вы поняли меня правильно. Я намеревался издать что-нибудь необычное. Коньяк и талия сотрудницы были у меня для вдохновения. Но если откровенно — вдохновение не приходило. Оно и понятно. Ведь для современного читателя даже перевод Полного собрания сочинений А. С. Пушкина, включая письма к любимым женщинам, на сплошной нецензурный язык — уже не сенсация.

И в этот ответственный творческий момент дверь кабинета вдруг распахнулась, и на пороге появился нежданный-негаданный посетитель глубоко провинциального вида. Он по-прокурорски простер в мою сторону длань:

— Вот вы тут в столице живете только ради своего удовольствия, а на календаре, между прочим, — две тысячи первый год. Начало третьего тысячелетия! Внуки и правнуки попросят вас рассказать что-нибудь удивительное об этом знаменательном времени и о себе, а вам рассказать абсолютно нечего.

От неожиданности я так растерялся, что выпустил на свободу не только талию помощницы, но даже и рюмку. И вместо того, чтобы по-московски рявкнуть: «Пошел вон!» — тихо и вежливо спросил, имея в виду громкое заявление посетителя:

— Ну и как тут быть… или не быть?

— Ясное дело, — не задумываясь, ответил тот. — Надо прославить родную эпоху удивительными, легендарными делами и подвигами.

— Вы думаете, это возможно в наше время?

— Учитесь! — коротко возразил провинциал и положил на стол груду какой-то макулатуры, очевидно, рукопись. — Удивительные легенды и былины, а равно еще более удивительные были про то, как мы с нашим предводителем Лукой Самарычем взяли да и превзошли аж самого Геракла.

Такого бреда я не слышал даже на модных литературных сборищах. Поэтому не бросил сразу эту макулатуру куда подальше, а тихо и вежливо попросил:

— Представьтесь, пожалуйста.

— Никанор Лещев-Водолеев, — с герцогской важностью объявил провинциал. — Очевидец, участник и летописец судьбоносных событий, имевших место в городе Колдыбан, что на великой реке Волге, в отрогах седых Жигулей.

— О! — отделался я междометием. — С вашего позволения хотел бы на всякий случай уточнить, какой Геракл имеется в виду?

— Тот самый. Сын Зевса. Стало быть, Геракл Зевсович. Герой всех времен и всех народов.

— Извините, а кто такой Лука Самарыч? Где я мог видеть его?

— Да если бы и увидели, то, наверняка, проглядели бы, — усмехнулся Лещев-Водолеев. — Какой с вас, москвича, спрос, если даже сам Геракл поначалу опростоволосился и не признал в нашем Луке Самарыче своего собрата-героя.

Он ткнул пальцем в рукопись. Я прочел:

* * *

«Увидев впервые Луку Самарыча с Самарской Луки, Геракл вскричал:

— Да как смеешь ты, задрипанный мужичишка из ка-ко го-то занюханного городишка с удивительно кондовым названием… как смеешь ты равняться со мной!

Могучего эллина, наверное, смутили малые габариты волжанина-колдыбанца. Ростом наш земляк не очень. До вершин Жигулевских гор не дотянется. Метр шестьдесят пять, не выше. Да и то вместе с каблуком. Но зато живот, живот-то у Луки Самарыча каков! Ничуть не меньше знаменитого Молодецкого кургана. А надо заметить, что вся сила истинного колдыбанца — не в бицепсах и трицепсах. Вся сила — именно в животе, ибо Лука Самарыч — герой нового типа. Но Гераклу этого пока не понять, потому что он абсолютно старомоден.

— Ты подивись на меня, а потом ткнись в зеркало, чучело! — орет Геракл и сучит кулачищами прямо перед носом соперника. А кулачищи — во! Каждый — с валун, под которым волжские атаманы свои клады прятали. Заденет нечаянно — и нет носа. Да и головы — тоже.

Но Лука Самарыч и бровью не повел. Хотя бровь у него лохматая, как ветка жигулевской елки, и подобно ей трепетно дрожит при легком волжском бризе. Однако перед грозным эллином не стала трепетать. Как будто не гроза тут бушует, а комар пищит.

— Я вас очень уважаю, Геракл Зевсович, — тактично и сдержанно ответствовал Лука Самарыч, — но плохой вы аналитик, и слушать вас невозможно скучно. Рассуждаете вы совсем по-столичному.

— Это как? — растерялся полубог.

— То есть очень прямолинейно, мелко и как-то не совсем художественно.

— Ты хочешь сказать, у вас в столице живут одни балбесы и болваны? — предположил великий эллин.

— Скорее, наоборот: слишком умники, — возразил Лука Самарыч. — Но умничать надо к месту, а главное — на нужном месте. Попробую пояснить образно. Не знаю, как в ваше время, а сейчас все столицы стоят на мелком месте. Наша, например, первопрестольная — на Москве-реке, которая и воробью-то по колено. Да еще и течет прямо, как по линейке. Вот так же столица и мыслит.

— А теперь взгляните, пожалуйста, на нашу родную матушку Волгу. Широка, глубока. А в районе Самарской Луки еще вон и изгиб какой неожиданный делает! Будто в пляс пошла и коронное коленце выкидывает. Озорное и вместе с тем чрезвычайно изящное.

— Такова и наша колдыбанская мысль: гораздо шире столичной, гораздо глубже, а главное — с неожиданным поворотом, с изящным изгибом. Так загнем, что и сами не знаем, где выплывем.

— Ну загни, загни, — не найдя аргумента в пользу своего столичного образа мышления, огрызнулся великий сын Зевса.

Брови Луки Самарыча слегка приподнялись и стали совсем подобны жигулевским елкам, только поколючее.

— Конечно, Геракл Зевсович, вы, как принято у нас говорить, — геркулес. Однако если мыслить по-колдыбански, то мне, пожалуй, и в подметки не годитесь. Хотя по московским понятиям вы — подметка люкс. Потому как заграничная.

— О боги Олимпа! — взревел, словно мотор „Жигулей“, гневный Геракл. — Вы слышали, как оскорбил вашего любимца этот самарский колхозан, этот колдыбанский жлоб, эта волжская селедка! Я убью его, и, с вашего позволения, сделаю это с особой жестокостью.

— К барьеру, волжская килька! Сражаться! И не на толстый на живот, а на лютую на смерть!

— Всегда пожалуйста, — спокойно отвечал Лука Самарыч. — Вот только подтяну штаны, и начнем.

— Как будем биться? — сгорая от желания расправиться с наглым колдыбанцем, спросил Геракл. — Предлагаю стреляться из лука. Или драться на палицах. А можно сразу приступить к кулачному бою.

Древний афинянин или современный москвич от страха бухнулись бы в обморок. Но Лука Самарыч даже не глянул, куда соломы постелить, чтобы не ушибиться при падении.

— До чего у вас заскорузлые взгляды, Геракл Зевсович, — укорил он противника. — Вы бы еще каратэ предложили. Или стреляться из гранатометов. Детский сад! Кому это в наше время интересно? Мы будем биться по моде. То есть… анкетами.

— В каком смысле? — раскрыл рот Геракл.

— И в прямом, и в переносном. Начнем с вашего социального происхождения. Кто отец? И Лука Самарыч жестом прожженного дуэлянта ткнул в противника указательным пальцем.

— Мой отец — бог! — высокомерно отвечал Геракл. — Верховный олимпийский бог.

— Мать?

— Одна из древнегреческих цариц! — все так же важничал Геракл.

К его удивлению, Лука Самарыч не упал раболепно на колени и даже не отвесил поклон до земли. Напротив, уставил руки в боки и непочтительно хмыкнул.

— Н-да, в cоциологических опросах ваш рейтинг будет весьма невысок, — резюмировал колдыбанец. — По-нашему, вы — сын мэра и директрисы универсама. Пока что ваша анкета не греет широкие массы.

— А твоя греет? — сделал свой, прямо скажем, неуклюжий выпад Геракл.

— Слабый вы аналитик, — усмехнулся Лука Самарыч. — Мое происхождение с вашим даже нелепо сравнивать. Отец — прочерк. Мать — аналогично. Можно сказать, подкидыш. Социально неблагополучный тип, группа риска номер один. Как и каждый десятый или даже пятый, а может, и каждый второй мой современник.

— Нашел чем гордиться! — удивился великий эллин. — Да с такой родословной стыдно и на свет белый появляться.

— Скептик вы, Геракл Зевсович. Но попробуйте рассуждать шире и глубже. Выбиться в гераклы светит только отпрыскам большого начальства. Значит, вы не можете служить вдохновляющим примером для широких масс. А вот стать таким, как Лука Самарыч, может любой.

— Ну ладно, — вздохнул Геракл. — По вопросу о происхождении сдаюсь. Второй раунд!

— Перейдем к автобио, — учтиво согласился колдыбанский подкидыш. — Чем можете козырнуть по этой линии?

— Я, Геракл Зевсович, родился в сорочке, — хвастливо заявил эллин и приготовился любоваться произведенным эффектом.

— Ловко, — заметил Лука Самарыч. — Синтетика или хабэ?

— Не понял, — удивился Геракл.

— Ну где вам нас понять! Вы небось нейлон и даже хлопок носить не станете. Только китайский шелк. А отделка небось — голландские кружева. Люкс. Сразу видно: блатной сынок. Однако представляю, как бы ахнул весь ваш древнегреческий мир, увидев, в чем появился на свет колдыбанский герой Лука Самарыч. Даже вообразить себе не можете.

— Не могу, — признался Геракл. — Загибай.

— В плаще, — весомо отчеканил Лука Самарыч. — Если точно, в плащ-палатке, пошитой колдыбанской швейной фабрикой „Большевичка“. Из прорезиненного брезента. Не китайский шелк, конечно. Зато не промокает и не воспламеняется. Никакие громы и молнии с небесного Олимпа не страшны.

— Родиться в плащ-палатке? Каков же здесь переносный смысл? — сделал большие глаза полубог.

— А таков, уважаемый блатной товарищ, что на прилавках нашего универмага „Приволжский“ больше ничего подходящего и днем с огнем не сыщешь.

— О деревенщина! — завелся с полуоборота Геракл. — При чем тут прилавки вашего замызганного универмага?

— А где же нашему герою барахло доставать? В супермаркете, что ли? — рассердился и Лука Самарыч. — У меня папа — не мэр, мама — не директриса, дядя — не рэкетир… Кстати, если уж вы такой блатной, почему под свой день рождения только сорочку отхватили? Про штаны забыли? Зря. Хорошие штаны тоже сейчас на зарплату не купишь. Вот я, к примеру, в шароварах хожу. К тому же они на три размера больше. А куда деваться? Не разгуливать же полуголым, как в Древней Греции?

— О великий Зевс и мудрейшая Афина! — опять завелся без бензина невыдержанный супергерой. — Дайте мне силы не убить этого жлоба одним ударом. Его надо убивать медленно, чтобы он прозрел хотя бы перед смертью…

Родиться в сорочке, волжский карась, — это значит быть счастливчиком! Все равно что родиться с серебряной ложкой во рту и так далее. Прозрел?

— Так уж и с серебряной? Небось нержавейка, — не поверил Лука Самарыч.

— Жлоб! Из нержавейки у нас корыта для свиней делали. А у меня все было из серебра. И ложки, и тарелки — вся посуда.

— Люкс! — позавидовал Лука Самарыч. — С серебра, говорят, любое кушанье само в рот просится, только успевай слюнки глотать.

Но тут же встряхнулся:

— Однако и мы не лыком шиты. Я, например, родился с сигаретой в зубах. Оно, конечно, слюноотделения не вызывает, а если и вызывает, то только для того, чтобы отплюнуться. Зато сигареты „Махорочные“ местного производства обладают другими замечательными свойствами. Пыхнешь раз-другой — сам вулкан Везувий закашляет и зачихает. Продемонстрировать? Только заранее предупреждаю: за Везувий ответственность не несу. Потому как в нашей аптеке да за наши деньги ни от кашля, ни от насморка — ничего…

— Стоп, селедка! — прервал божественный эллин. — Ты что мне мозги пудришь? У кого же ты сосунком закурить стрельнул? У своей кормилицы, что ли? Ха-ха-ха…

— Какой еще кормилицы? — в свою очередь не понял колдыбанец.

— Той самой, у которой грудь сосал! — возликовал Геракл: вот и припер к стенке колдыбанского трепача.

Но Лука Самарыч аж руками на него замахал:

— Да вы, оказывается, еще и циник! Зевс с вами! Кто бы меня к женской груди близко подпустил! Да я и сам правила приличия понимаю. Так что аморалку вы мне не шейте.

— При чем тут приличия? — возмутился Геракл. — Я, например, трех кормилиц в порядке живой очереди сосал и ничуть не стеснялся. Что тут такого?

— Так это же вы. Вам, несмышленышу, на момент рождения сколько было? Всего девять месяцев от момента зачатия.

— А тебе все десять, да? — попытался съязвить Геракл.

— Да нет, не десять, — спокойно возразил Лука Самарыч. — Считай, уже пятьдесят. И не месяцев, а годков. Как родился, так сразу и золотой юбилей справил.

— О боги Олимпа! — взревел вечно неисправным „Москвичом“ несравненный Геракл. — Чтоб мне с тумбочки убиться, если вы когда-нибудь слышали такую ахинею и видели таких болванов! Как прикажете прихлопнуть этого подкидыша-подлещика? Предлагаю — самым садистским образом.

Полубог уже было взмахнул кулачищами, но, видимо, команда с Олимпа последовала не такая, какую он ожидал. Физиономия Геракла изобразила глубокое удивление, потом поверхностное прозрение и наконец — искреннее удовлетворение.

— Эй, подлещик, — заулыбался супергерой всех времен. — Боги Олимпа приказали мне прихлопнуть тебя как-нибудь в другой раз. А пока живи и загибай дальше. Уж очень богам забавно. Да и я, если по-честному, прямо заслушался…

И он облапил своего нового знакомого, да так душевно, что вековые дубы и ели на отрогах Жигулей застонали, будто завидели передовую бригаду местных лесорубов».

* * *

Я оторвался от рукописи и дипломатично поиронизировал:

— Это удивительная колдыбанская быль?

— Это удивительная колдыбанская легенда, — уточнил летописец-любитель. — Былины наши — еще удивительнее. А колдыбанские были — уже и сил не хватит удивляться.

Тогда я сказал без всяких дипломатий:

— А вам не кажется, что все это балаган?

— Весь этот земной мир — балаган, тайный и злорадный режиссер которого навязывает всем нам роль шутов, — высоким философским слогом парировал мою колкость Лещев-Водолеев. — Но… почему бы в ответ не сыграть другой балаган? Наш! Где мы уже — сами себе режиссеры. Тогда еще посмотрим, кто под занавес окажется в смешном положении. Ну?

Он поднялся:

— Гонорар можете оставить себе. За это попрошу дать моим особо правдивым и совершенно достоверным писаниям заголовок и подзаголовок. Чтобы как у Гомера и Гюго. Затем, пожалуйста, исправьте орфографические ошибки, расставьте, где нужно, запятые. Ах да, чуть не забыл! Надо еще сделать перевод. На английский, китайский, арабский — короче, на языки всех народов мира.

— Это обязательно? — не выдержал я.

— Само собой, — заверил меня колдыбанец. — Мы же с Лукой Самарычем не для себя старались. Старались, чтобы явить вдохновляющий пример всем современникам. Нам есть что порассказать своим внукам и правнукам. Теперь дерзайте вы.

Странно, но, вместо того чтобы сказать ему все-таки: «Пошел вон!» — и взяться за самые неотложные дела, то есть за рюмку коньяка и за талию помощницы, я придвинул к себе «особо правдивый и совершенно достоверный» шедевр колдыбанской мысли.



Часть первая

Глава первая

Удивительные колдыбанские легенды и былины о Геракле и Луке Самарыче утверждают, что эти непримиримые соперники и вместе с тем закадычные дружки часто беседовали и спорили на всякие значительные философские темы. Так сказать, искали «философский камень».

— Почему у тебя такой огромный живот? — подбрасывает камешек Геракл в огород колдыбанца.

— Потому что герой нового типа служит прежде всего истине, а истину надо чувствовать нутром, — поясняет Самарыч. — Чем больше нутро, тем глубже постигаешь истину.

У Геракла совсем нет живота. Получается, что камешек отфутболен прямым попаданием в него. Обидно.

— А знаешь ли ты, захолустный колхозан, — хватается Геракл сразу за пудовый камень, — что родиться великим героем — это тебе не лежа на диване потолок пузом подпирать! Великий герой может родиться только в исключительно замечательное время и только в исключительно замечательном месте. Я появился на свет в то время, которое называют золотым веком человечества. В той земле, которую именуют не иначе как колыбелью европейской цивилизации.

— О, какая любопытная философия! Неужели вы сами всё это придумали, Геракл Зевсович? — удивляется Лука Самарыч.

— Нет, конечно, где уж мне, — честно признается Геракл. — Так пел наш великий Гомер.

— Вы бы еще Виктора Гюго сюда приплели, — снисходительно усмехается Лука Самарыч. — Кто их сейчас читает? Разве что аспиранты, да и то из-под палки. Но это я так, к слову. А по существу скажу вот что. Если речь идет о герое, которого сотворяют олимпийские боги или земные божки, то есть верхи, — тогда действительно подавай специальные, по-нашему блатные, условия. Но совсем другой коленкор, если за дело берутся низы. По воле низового коллектива герой может родиться в любое время и в каком угодно месте.

— Правда, тут следует сделать оговорку, — продолжает ас колдыбанской мысли. — Коллективы бывают разные. По месту работы и месту досуга. По месту лечения и месту заключения. Ну и так далее. Меня породил коллектив по месту… жажды. Имеется в виду, конечно, не простая жажда. Жажда истины! Именно поэтому, кстати, мои соратники и сподвижники называют себя с гордостью истинными колдыбанцами.

— Наверное, все профессора да академики? — не без зависти предполагает выдающийся эллин.

— Хоть и великий вы, Геракл Зевсович, но аналитик из вас плохой, — плюхает колдыбанец философским камнем простодушного эллина прямо по лбу. — Разве вы не знаете, что истина — в вине? Ну! А профессора и академики выпивают только по рюмочке. Так можно постичь только маленькие истины, а колдыбанцы стремятся к Истине с большой буквы.

— Значит, насчет выпить они не дураки? — начинает понемногу философски расти полубог, он же горе-аналитик. — Приветствую. Я тоже, пока не стал бессмертным олимпийским небожителем, а был нормальным человеком, пил как положено. Прямо из бочки.

— Действительно золотой век, — завидует колдыбанец.

Геракл приободряется и берет философский камень на-из готовку. Сейчас, мол, твоя очередь, захолустный колхозан, по лбу словить:

— Ну а какая такая эпоха у вас?

— Да совсем никакая, — отмахивается Лука Самарыч. — Сначала-то была у нас совершенно особая эпоха. Советская. Про нее я вам как-нибудь после двух бочек расскажу, иначе не поверите. Мы ее почти целый век славили во все трубы и кларнеты. Я уж не говорю про барабаны. Потом вдруг спохватились: на носу новое тысячелетие, а мы всё со старой эпохой, как курица с яйцом, носимся. Ну, приказом из Москвы эту самую советскую особую враз и отменили. Как устаревшую. А другую, новую эпоху всё никак не начнут. Видать, не могут придумать, какую именно нам надо.

— Эк тебя угораздило! — сочувствует славный древне-грек. — Родиться в безвременье. Хуже не придумаешь.

— Скептик вы, — отзывается Лука Самарыч. — А вот колдыбанские удальцы взяли и без всякого уныния установили во всеобщем безвременье свое собственное, особое время. Истинное. Оно не зависит ни от временных поясов, ни от календарей, ни даже от распоряжений столичного начальства…

Наш герой испытующе смотрит на Геракла: может, мол, сам догадаешься, что за время такое удивительное.

— Не томи душу, — ерзает тот. — А то убью. Нечаянно, из любопытства.

— Особое колдыбанское время, а точнее, время по-колдыбански, — горделиво произносит Самарыч, поглаживая свой живот, — это время между вторым и третьим стаканом. Именно тогда наступает момент истины.

— Между вторым и третьим стаканом? — дивится Геракл. — Почему именно так? Почему, например, не перед вторым?

— Перед вторым стаканом еще не до истины, — поясняет собеседник.

— Ну а почему не после третьего?

— После третьего — уже не до истины.

— О боги Олимпа! У меня голова идет кругом, — бормочет Геракл. — Что же еще надо спросить?.. Ага! Скажи, колхозан, какая славная земля стала твоей колыбелью?

— Ха! — веселится Лука Самарыч. — Для моей колыбели вообще не оказалось места на земле.

— Не на облаке же тебя родили? — изумленно восклицает полубог.

— Я родился в одной такой маленькой точке, — весело разъясняет Самарыч. — Совсем бесславной, и даже под номером тринадцать. Сейчас я зачитаю выписку из анонимного письма в Колдыбанский горисполком, и все будет понятно: «Сигнализируем о том, что торговая точка № 13 горобщепита является рассадником пьянства и бескультурья. Ей нет места на нашей земле!»

— Так ты родился в забегаловке! — с удовольствием плюхает Геракл камнем по репутации собеседника.

— Ну вот в вас заговорил и циник, — Лука Самарыч аж хлещет себя по лбу колючей веткой, то бишь своей мохнатой бровью. — Вы повторяете домыслы и вымыслы Колдыбанского общества трезвости. «Забегаловка». Надо же такое сказать! Истинные колдыбанцы никогда не забегают в свою любимую точку номер тринадцать. Они заходят сюда не спеша и надолго…

Вот какой диалог.

— Больше вопросов на сегодня не имею, — выдохся супергерой всех времен и частей света.

— Хорошо вам, — позавидовал волжский пузан. — А вот меня день и ночь мучит один каверзный вопрос. Где купить дефицитную провздевочную резинку, чтобы у меня, легендарного и былинного сверхбогатыря, штаны то и дело не спадали? Видимо, на этот вопрос сумеет ответить только большая наука.

С этими словами он взял, как утверждает легенда, философский камень и с размаху запустил его в сторону Москвы. А может, в сторону второй нашей столицы — Петербурга. Или даже в сторону Парижа и Лондона.

Куда попадет. Лишь бы прямо в руки большой науке.

* * *

Вот такие вызывающие слезу умиления легенды. Но пора уже обратиться к колдыбанской действительности. Ушлый и дошлый читатель ведь знает, что сначала бывают события, происходящие в действительности. И потом уже всякие там Гомеры и Гюго расписывают их в легендах. Приукрашивают, преувеличивают и даже привирают. Изо всех сил. Чтобы читатель, значит, не задремал.

Но наш читатель может не беспокоиться: от колдыбанской действительности сладких снов у него не случится.

Начнем танцевать от печки. В смысле от речного причала номер один, к которому обычно пристает туристский теплоход «Москва», прибывший в город Колдыбан.

Как только столичные гости ступают на нашу землю, передовой местный гид Показушников ведет их на видовую площадку.

— Мы находимся с вами на крутом волжском берегу, откуда взору открывается дивная панорама Самарской Луки и Жигулевских гор, — повествует он чуть ли не гомеровским гекзаметром и не случайно именно так.

У Показушникова — советская закваска. Тогда о нашей действительности повествовалось только в духе героического гомеровского эпоса или, на худой конец, романтически возвышенным стилем Виктора Гюго. Перестроиться колдыбанский гид не может, да и не хочет. Кто эти байки в свое время придумал? Столица. Вот теперь пусть и слушает их до скончания веков.

— Сюда, на этот холм, — вещает трубно Показушников, — поднимались когда-то грозные атаманы, чтобы отвесить низкий сыновний поклон матушке Волге. Здесь когда-то сидели за мольбертами знаменитые русские живописцы, запечатлевшие на своих холстах неповторимые волжские пейзажи. На этом самом месте известным поэтам приходили в голову самые проникновенные рифмы и метафоры. Самарская Лука — жемчужина Волги! Здесь сам воздух сладок и приятен.

Туристы из столицы невольно делают глубокий вдох, но вместо обещанной сладости ощущают горечь, от которой сильно першит в горле.

— Что за странный аромат? — не выдерживает кто-нибудь из москвичей. — Будто началась химическая атака.

— Ба! Среди нас обнаружился аналитик! — сразу оживляется бывший передовой гид. — Вам нельзя отказать в наблюдательности, уважаемый гость. Но все-таки ваш анализ неглубок, как Москва-река. Ну что там химическая атака? Ерунда! Это же знаменитые выбросы в атмосферу орденоносного Колдыбанского комплекса, производящего техническую резину. По содержанию вредных веществ эти выбросы не знают себе равных в Европе. Они превышают ПДК — предельно допустимую концентрацию — в тридцать, сорок, а иногда и в сто раз.

Гид потягивает носом самый ядовитый в Европе воздух и, удовлетворенный, продолжает тем же древнегреческим речитативом:

— Вот мы и перешли с вами от давно минувших дней к нынешней действительности. Как утверждают все советские путеводители, колдыбанская земля по-настоящему расцвела именно в годы социализма. По объему промышленного производства на душу населения — я имею в виду самую тяжелую промышленность — наш Колдыбан далеко опережает такие города, как Лондон, Париж и Рим, вместе взятые. В числе передовых предприятий находится уже упомянутый орденоносный резинокомплекс. Вот он, слева от нас, в конце набережной, прямо на берегу Волги. Справа, в другом конце набережной, прямо на берегу Волги вы видите знаменитый Колдыбанский орденоносный цементный завод. Эти промгиганты как бы обрамляют нашу набережную — любимое место отдыха горожан. Ну а прямо перед собой вы можете видеть величественную панораму Волги и Жигулевских гор, известных своей дивной сказочной красотой всему миру.

Гид умолкает. Словно для того, чтобы не мешать туристам любоваться красотами Самарской Луки.

— Где же она, панорама? — спрашивает какой-нибудь турист.

— Прямо перед вами, — гид машет рукой в сторону Волги.

— Но мы ничего не видим, — удивляются туристы.

— А разве кто утверждает, что вы видите? — спокойно возражает Показушников. — По-моему, я выразился достаточно ясно: «…можете видеть».

— Вы, кажется, шутите? Там, где якобы Волга и Жигули, ничего нельзя видеть. Только очень плотный дым.

— Ну так уж и дым, — возражает гид. — Это всего-навсего дымка, а если называть вещи своими именами — выбросы цементной пыли. Дымом же колдыбанцы образно называют выбросы в атмосферу знаменитого Колдыбанского сажевого комбината.

— Тоже орденоносного? — спрашивает какой-нибудь другой турист.

— Само собой, — подтверждает гид. — Сажевый гигант — гордость всего Поволжья. Его продукция по праву считается самой черной во всем мире.

— Ясно, — говорит турист. — Панорамы больше нет.

— Ба! У нас и скептики имеются! — восклицает гид. — Вы, безусловно, проницательны. Но вам не хватает широты взгляда. Да, в настоящий момент Жигули и Волга как бы прячутся под густым грязно-серым одеялом. Однако согласно государственным нормам «дымка» должна рассеиваться через три-четыре часа.

— Значит, мы все-таки полюбуемся Волгой? — с надеждой спрашивают туристы.

— Не могу гарантировать, — честно признается Показушников. — После цементного будет делать выброс сажевый комбинат. Потом — очередь завода силикатного кирпича, затем — снова резинового комплекса и так далее. По графику… Известные всему миру красоты откроются, таким образом, после полуночи. Если же вы хотите полюбоваться ими при дневном свете, то рекомендую приехать к нам в какой-нибудь большой праздник. По большим праздникам наши знаменитые комплексы не работают, и любой скептик может убедиться, что Волга и Жигули никуда не делись.

— Это хорошо, что Волга пока на месте, — замечает едко еще один турист. — Можно хотя бы утопиться.

— Ба! Вот и циник нашелся! — радуется наш гид. — Сразу видно: родился на брегах Невы или Москвы-реки. То есть в столице. Вот там и рекомендую топиться, когда будет настроение. А на Самарской Луке не выйдет! Волга, конечно, глубока, но вон там, на острове, у самых отрогов сказочных Жигулей, располагается Колдыбанская база знаменитого Волго-Камского нефтеналивного танкерного флота. Дважды орденоносного. У нашей базы тоже свой график, и по крайней мере раз в день она сбрасывает в Волгу свои отходы. В это время из матушки-реки с криком SOS выскакивают пробкой даже дореволюционные утопленники…

Туристы еще раз оглядываются вокруг.

— Как здесь можно жить? — недоумевает аналитик.

— Да никак, — констатирует скептик.

— Разве что для смеха, — ехидно предполагает циник.

— Конец света! — ахают туристы и бегут на теплоход, в свои комфортабельные каюты и шикарные бары. А ведь были всего в двух шагах от той точки, где могли бы научиться мыслить в точку. Почему, например, и для чего всяких столиц на белом свете — не сосчитать. Тьма. Как комаров на болоте. А вот Колдыбан — один.

«Хватит и одного, — подает голос горе-аналитик. — Ведь ваш Колдыбан — сущая дыра».

«И не просто сущая дыра, — встревает скептик, — а черная дыра. И в буквальном смысле, потому что сажи везде по колено. И в переносном».

«То есть в самом черном смысле, — радуется циник. — Ибо в черной дыре, согласно науке, ничто живое существовать не может».

Да? А мы вот существуем. Назло науке. А точнее на радость. Наука ведь обожает все непонятное. И особо — особо непонятное! Потому как на этот предмет можно запросто десять тысяч диссертаций написать.

Ну давай, большая наука, точи перья, зубы, а равно когти. Чтобы диссертации свои успешно защищать. А мы вернемся на то место, где только что были московские туристы. Сделаем буквально два шага, в смысле пройдем метров сто, — и вот перед нами «Утес».

Подчеркнем сразу, что это не тот знаменитый утес, который согласно известной песне диким мохом оброс. От вершины до самого края. И на котором думал свои думы великий атаман Степан Разин. Тот древний утес сейчас находится тоже там, где и дивные красоты Волги, и тоже терпеливо ждет больших праздников, чтобы показаться из-под туч сажи и цемента и напомнить гражданам о своем существовании.

Мы же имеем в виду небольшое строение, словно бы спрятавшееся от пристальных взглядов в тени старых деревьев и густого кустарника. По виду оно напоминает сарай. Зато вывеска такая огромная, будто это модный ресторан:

УТЕС.

ПОП № 13

С правом розлива алкогольных напитков.

«Что еще за „поп“?» — удивится посторонний.

Будьте внимательны, гражданин. Не «поп», а «ПОП». Все три буквы — большие. Именно так повелел именовать данное заведение мэр Колдыбана Пафнутий Робертович Поросенков.

Изначально «Утес» назывался просто и ясно: рюмочная. Но Колдыбанское общество трезвости еще в советские времена, когда Поросенков был не мэром, а секретарем горкома КПСС по идеологической работе, задолбало его письменными обращениями с требованием прикрыть «рассадник пьянства и бескультурья». Мало того, председатель Общества трезвости Подзанудников всегласно, на всех городских конференциях и совещаниях, неизменно провозглашал с трибуны: «На прекрасном волжском берегу не место всяким рюмочным!»

Это надоело Поросенкову, и он дал указание начальнику городского управления торговли Коробейникову переименовать рюмочную «Утес» в бар. Так, дескать, более прилично. И на ближайшем городском сборище отпарировал выпад Подзанудникова блестящим финтом. Дескать, у нас на волжском берегу нет никаких рюмочных. Так что критика не соответствует действительности.

Однако глава трезвенников не угомонился, а лишь перестроился. И снова вылез на трибуну со своим любимым куплетом: «На прекрасном волжском берегу не место всяким… барам!»

По совету Поросенкова «Утес» стал «буфетом». Но критикан Подзанудников не сдавался. Тогда «буфет» переиначили в «бистро». Потом аж в «трактир». И даже в «таверну». Но и «таверну» настырный колдыбанский главтрезвенник заклеймил во весь голос.

— Может, «Утес» назвать чайной? — предложил отчаявшийся Коробейников.

— Чай, батенька, — не водка, много не выпьешь, — тонко заметил Поросенков. — А уж если пить, так ведрами.

Он отхлебнул из бокала коньячку, который ему подавали на второй завтрак, обед, полдник и просто так, вместо чая, и хитро прищурился:

— А как, интересно, «Утес» фигурирует в милицейских протоколах? У них ведь, в милиции, язык особый.



— Как предприятие общественного питания, — отвечал Коробейников.

— Сокращенно ПОП! — озарился Поросенков. — Вот так пусть и будет. Как в милиции.

— Гениально! — захлопал в ладоши главторгаш. И не только по причине подхалимства. Он сумел оценить маневр своего куратора.

Общество трезвости, разумеется, снова взяло слово на городском сборище. Чтобы снова долбать и клеймить «Утес», уже под новой вывеской. Но по излишней трезвости Подзанудников не догадался, что на сей раз на трибуну было бы лучше подняться с транспарантом. Написал бы: «Всяким ПОПам — не место!» — и утер бы нос Поросенкову. А он, недотепа, прокричал это вслух, в голос, да еще в микрофон.

Ну тут Поросенков (уже не секретарь горкома, а мэр) и взял реванш.

— В нашем новом, демократическом обществе, господин Подзанудников, — строго сказал он, — место всяким попам. Хотя у некоторых попы — даже вместо головы.

Зал покатился от смеха. Главтрезвенник покатился с трибуны. На «Утес» покатилась волна особой ПОПулярности.

И то сказать: хотя правительственными наградами наше питейное сарай-заведение не отмечено, однако на легендарном волжском берегу, где глаза ни на что бы не глядели, — это как раз то, что надо. Здесь не кричат по-столичному: «Конец света!» Чтобы кошмарные видения не отвлекали посетителей, шторы в «Утесе» всегда задернуты наглухо. Где он, этот самый белый свет? Не видать. Впрочем, если шторы и распахнуть, вышеупомянутый эффект не исчезнет: окна ПОП-сарая ни разу еще на нашей памяти никто не мыл от сажи (напомним: самой черной в мире). За такими окнами опальные волжские атаманы преспокойно могли бы прятаться от властей и запросто отсиделись бы до наших дней. Чтобы порадоваться, глядя на своих потомков. Вот они! Важно поднимают стаканы.

Представим их.

Как известно, великий Геракл с самого рождения был окружен сонмом признанных героев, которых с утра до ночи прославляли всякие гомеры. Среда, которая дала миру Луку Самарыча, была совсем иной. Даже в советские времена, когда граждан в звании «Герой» (причем дважды, трижды, а то и четырежды) было пруд пруди, завсегдатаям «Утеса» не выпадало покрасоваться на досках почета, на стульях в президиумах, на слетах передовиков. Никто не пел им дифирамбы ни с трибуны, ни с места из зала, ни даже из-за угла. Совсем наоборот.

Взять, к примеру, контингент нашего флагманского столика. Вот ветеран-завсегдатай «Утеса» старший лейтенант милиции Д. И. Самосудов. Начальник Колдыбанского милицейского управления заслуженный работник МВД полковник Фараонов клянется, что на всей Средней Волге не найдешь такого никудышного участкового инспектора, как наш Демьян Иванович. За все годы своей работы он не раскрутил ни одного скандального дельца, которое можно было бы вставить в доклад или выступление на пленуме.

Теперь возьмем другого завсегдатая — заведующего мужским отделением бани № 1 В. В. Безмочалкина. Тут иная картина: начальник городского управления бытового обслуживания Неумывакин, разумеется, тоже имеющий звание заслуженного, без конца вставляет нашего Валериана Владимировича в свои доклады и выступления. Но не хвалит, а клянет. И за что же? Как раз за то, что в его помывочном отделении дня не проходит без какого-нибудь скандала.

Третий товарищ по столику — преподаватель физики, математики, а также ряда других предметов, по которым в школе № 1 на сегодня нет учителей, С. С. Молекулов. Директор школы заслуженный работник народного образования Рогаткина буквально заклевала нашего Самсона Сергеевича. Какой, дескать, он педагог, если не открыл в своих питомцах ни одного юного Ломоносова, которым можно было бы похвалиться на районной олимпиаде или городском смотре.

Четвертый за столиком — лектор Колдыбанского отделения общества «Знание — сила» Ф. И. Профанов. Его задолбал председатель отделения заслуженный работник культуры Сократов. Причем именно за то, что в своих просветительских лекциях наш Фома Ильич все еще открывает прапрадедушку Ломоносова.

Короче, долбают наших, клюют, клянут. Ну как тут не взяться за стакан!

Какой-нибудь столичный аналитик сделает поспешный вывод. Все ясно: в «Утес» колдыбанцы ходят, дабы отвлечься и забыться. «Иными словами — пей-гуляй», пробурчит скептик. «Загуливай и спивайся», — ухмыльнется циник.

Опять — узко, мелко, в лоб. Как в «Москве». На сей раз имеется в виду известный столичный ресторан. Там, говорят, хрустальные фужеры, фарфоровые тарелки, модная музыка, обольстительные женщины. Там действительно: загуливай, как боги на Олимпе, прожигай жизнь дотла — и даже огнетушителя не надо…

«Утес» — это вам не «Москва». Здесь нет хрустальных фужеров. Только граненые стаканы. Тарелки вообще ни к чему: в ассортименте закусок значатся лишь пряники «Мятные» местного производства. Их и с фарфора не укусишь. Вместо модной музыки — мелодия входной железной двери. Скрипит она, впрочем, не хуже скрипки какого-нибудь столичного маэстро, когда ему не «подмазали» как следует валютой. Что же касается женского общества, то оно в «Утесе» представлено лишь приходящей уборщицей — тетей Настей. Ей обольщать мужчин некогда: у нее по всему городу на обслуживании еще три торговые точки и еще три малолетние внучки.

Как видите, в «Утесе» не пустишься в пляс от кайфа, не запоешь соловьем от блаженства. Зато получаешь прекрасную возможность сосредоточиться на главном: помыслить, пофилософствовать о жизни, установить, что в ней истинно, а что — наоборот. Это у нас в крови, наследственное. Наши предки, лихие волжские атаманы, занимались не только разбойным промыслом, но еще и обожали мозгами пошевелить: дескать, что и как на белом свете, кроме разбоя?

Короче, завсегдатаи питейной точки № 13 берутся за стакан на предмет истины.

Говорят, в «Москву» тоже иногда заглядывают всякие философы-мыслители и тоже пытаются думать о смысле бытия. Более того, и они, и мы относимся вроде бы к одной и той же традиционной классической философской школе. Той самой, которая убеждена, что истина — в вине. Но если взглянуть на предмет широко и глубоко, то станет очевидно, что мы, истинные колдыбанцы, представляем совершенно особое философское направление. Оно создавалось в «Утесе» годами, десятилетиями и даже веками. Мы продолжаем традицию своих дедов и прадедов и неустанно несем особую вахту удивительной колдыбанской мысли.

Первое принципиальное отличие от столичных философов: смотря что пить.

Наши столичные коллеги, взявшись за стакан, пытаются постичь истину с помощью французского коньяка, шотландского виски, ямайского рома. Пить их, сами понимаете, — одно удовольствие. Пьют, значит, московские философы, смакуют, чмокают и только ахают: «Ах, как вкусно! Ах, как хороша жизнь! Ах, как хочется жить да жить!»

Все это, конечно, истина. Но… не та.

Истинные же колдыбанцы наполняют свои граненые совсем другим напитком. Легенды и былины утверждают, что Геракл даже понюхать его смог только на расстоянии вытянутой руки. После чего судорожно дернулся и брезгливо спросил:

— Мебельный лак, что ли? Или политура?

— Скажите еще, тормозная жидкость, — обиделся Лука Самарыч. — Лак и политура — дамские напитки по сравнению с нашей «Волжской особой».

Да, «Волжская особая» — удивительное питье. Разумеется, местного производства. Каждому, кто употребляет его вовнутрь первый раз, сначала кажется, что он сию минуту умрет или даже уже умер. Но в следующее мгновение употребителя охватывает небывалое чувство радости. Оттого, что он вроде бы еще жив и, если хорошо заплатить врачам из реанимации, его, возможно, даже спасут.

Но это — радости новичка. Бывалые употребители «Волжской особой» ценят ее за другое, совершенно особое свойство. При употреблении вовнутрь она идет сразу в голову и попадает точно на ту самую извилину, которой не мил белый свет. Но не выпрямляет ее по линейке на столичный манер, чтобы вовсю разгуляться, как на Олимпе или в ресторане «Москва», а придает ей своеобразный изгиб.

Изгибается, например, извилина на манер такого вопроса: почему начальство и другие ответственные современники так безответственно далеки от истины? В смысле недопонимают завсегдатаев «Утеса».

— Истина в том, что начальство само не знает, чего хочет, — сурово жалуется «Утесу» участковый уполномоченный Самосудов. — Судя по всему, оно хочет, чтобы я работал, как в московском УГРО. Пожалуйста. Только создайте мне столичные условия. Дайте мне, например, валютную проституцию — вот тогда я себя проявлю. Или взятки в особо крупных размерах. Пусть только кто предложит мне такую взятку — небось не растеряюсь.

Зал «Утеса» отвечает понимающим гулом. Естественно, сначала валютные путаны и крупные взятки, а спрос уж потом.

— А моя директриса как чудит! — сетует наставник юных душ Молекулов. — Вынь и положи ей вундеркинда. Будто мы в московских гимназиях. В московских гимназиях, может быть, в каждом классе — синхрофазотрон, а у меня — только торричеллиева пустота. Я, правда, не знаю, что такое синхрофазотрон. Может, это ерунда какая-нибудь. Но и гении-вундеркинды — тоже ерунда. Дайте мне в класс хоть самого Ломоносова — он у меня уже к концу первой четверти считать до десяти разучится.

Зал опять согласно гудит: никто не сомневается, что такое достижение Самсону Сергеевичу вполне под силу.

— В руководстве всегда сидят консерваторы, — развивает тему банный деятель Безмочалкин. — Как огня боятся всего нового, передового. Почему, дескать, в женском помывочном отделении куда ни глянь — красота и загляденье, а в мужском — глаза бы ни на что не глядели? Ха! Так ведь я же сто раз предлагал женскому отделению: давайте сольемся в единый трудовой коллектив.

На сей раз зал гудит не просто одобрительно, а даже восторженно. Эх, было бы поумнее начальство…

— У руководства винтики не в ту сторону крутятся, — авторитетно заявляет просветитель Самарской Луки Профанов. — Я имею в виду свое невежественное начальство. Оно хотело бы моими руками превратить колдыбанцев в ходячую энциклопедию. Представляете? Мало того что у нас энциклопедии на полках пылятся, теперь еще по улицам шляться будут… Во имя чего, спрашивается? Колдыбанцы и так всё знают. Нам хорошо известно, что вниз по матушке по Волге находится Каспий. Единственное на планете море закрытого типа, из которого никуда не деться. Вверх от Колдыбана, тоже по матушке, располагается Москва. Единственная в мире закрытая столица, куда на постоянное место жительства нас никогда не пустят. Стало быть, колдыбанцу — ни туда ни сюда. Все ясно. И больше знать нечего.

Фома Ильич встает и бьет себя кулаком в грудь:

— Пока я жив, колдыбанцы не будут ходячей энциклопедией!

Зал гудит, как шмель: не возражай, если не хочешь, чтобы под глаз ужалили…

Почти за каждым столиком в «Утесе» можно видеть подобных недопонятых современников. Всех их не будем называть. Выделим еще только, пожалуй, вечного студента Романа Ухажерова. Он находится в длительном академическом отпуске по причине длительной, даже хронической болезни. Недуг у него особый — тяжкое недопонимание со стороны мастера мужского зала парикмахерской № 1 Рогнеды Цырюльниковой. Он давно, еще со школы, считает ее своей невестой. Она же до сих пор не видит в нем жениха. И не только своего, но и вообще жениха.

Недавно Ухажеров сделал Цырюльниковой весьма заманчивое предложение. «Дорогая! — сказал он. — Послушай, как бьется от любви мое большое сердце». «Слышу, — отвечала надменная мастерица ножниц и опасной бритвы. — Твое сердце тарахтит, как неисправный жэковский бульдозер».

— Я пообещал своей невесте преподнести в подарок высококачественные наушники, которые будут транслировать тонкие сердечные звуки без искажения, — сообщает Ухажеров, — а она сказала, что подарит мне высококачественные глушители.

Зал не успевает среагировать, ибо в это время откуда-то сверху, будто бы с небес, раздается звонкий и чистый голос. По тембру и тональности почти ангельский:

— Телок! Твоя Рогнеда скоро рога тебе подарит, и будешь на них пеленки сушить.

Роман Ухажеров краснеет, белеет, чернеет. Он знает, что якобы с небес, а на самом деле — с открытого чердака вещает вовсе не заботливый ангел-хранитель, а беспардонное исчадье ада, бич школы № 1, гроза Приволжского микрорайона трижды второгодник Антоша Добронравов. Заместительница директрисы школы по воспитательной работе Указкина, которая величает подобным образом Антошу, явно недопонимает его. Он просто романтик, как и надлежит будущему истинному колдыбанцу.

«Я — неуловимый Зорро!» — кричит Добронравов, когда мчит верхом на взмыленном однокласснике-вундеркинде Вове Семипядеве. «Я — благородный Робин Гуд!» — возглашает он, отбирая у раннего сноба Джона Смокингова импортную зажигалку. «Я — неотразимый Фанфан-Тюльпан!» — хвастает Антоша, когда тащит по коридору за косы юную жеманницу Ингу Златокудрову. Само собой, эти избранные ровесники тоже недопонимают Антошу. Так что в нем смело можно видеть нашу надежную смену.

Только в «Утесе», где бич школы подобно домовому-барабашке обитает на чердаке, в подполе и, кажется, даже в стенах, он встречает полное понимание. Вот и сейчас за него вступается просветитель Профанов.

— Мой юный друг, — увещевает он разъяренного Ухажерова. — Устами младенца глаголет истина, а истина состоит в том, что Рогнеда явно имеет на вас самые серьезные виды. Да, да! Идеальному мужу крайне необходимы рога. И не только для сушки пеленок. Чтобы удовлетворить запросы любимой супруги, вам вовсю придется упираться рогом. Где вы его достанете, если об этом своевременно не позаботится сама жена?

В зале — снова гул, но… хватит! Мы, кажется, увлеклись и уподобились Гомеру и Гюго, которые то и дело буксуют на мелководье всяких подробностей и деталей.

Пора рассказать о том особом времени, о котором докладывал Лука Самарыч Гераклу. О том времени, когда в «Утесе» удивительным образом наступает момент истины.

Напомним, что нам, истинным колдыбанцам, спешить некуда. Пусть сначала на улице Жигулевской появятся валютные куртизанки, а в шестом «А» классе школы № 1 — японские синхрофазотроны на каждого второгодника. Давайте дождемся, когда мужское отделение первой бани пригласят попариться на женскую половину. Нехай Москва объяснит миру, почему с Волги вопреки естественным законам все уплывает не вниз по течению, а вверх, то есть в столицу. Причем как в бездонное Каспийское море. А пока…

Мы наполняем первый стакан.

— За истинных колдыбанцев! — провозглашает флагманский столик.

— За ист… банцев! — дружным хором вторит зал.

И тут же что-то мощно булькает. Как если бы седые Жигули уронили в Волгу свою знаменитую лесную шапку. Но не волнуйтесь: Жигули не остались без головного убора, и Волга не вышла из берегов. Это просто «истбанцы» отправили по назначению «Волжскую особую». Легко, разом, можно сказать, одним глотком.

Затевается беседа. Разумеется, глубокомысленная, а потому неторопливая.

— Не кажется ли вам, друзья, что сегодня наша мысль течет особенно широко и особенно глубоко? — замечает, к примеру, Самосудов и вопросительно смотрит на Безмочалкина.

— Как пить дать, — отвечает тот и обращает свой взор на Молекулова.

— Пить дать? — как бы испытывает некоторые сомнения тот и толкает в бок Профанова.

— Ну что ж, — принимая эстафету раздумья, охотно отзывается Фома Ильич, — давайте пить.

Он первым направляется к барной стойке. Через минуту все стаканы полны.

Ульк!

Нет, не упала шапка с седых Жигулей. Только лихо набекрень села.

Теперь, читатель, будь внимателен. Пошло время между вторым и третьим стаканом. То самое. Удивительное, особое, колдыбанское. Точнее, время по-колдыбански.

— Друзья, не кажется ли вам, что наша мысль течет еще шире и еще глубже? — говорит один и смотрит на другого.

— Как пить дать, — с ходу отвечает тот и передает эстафету дальше.

— Пить дать — хорошо, — говорит третий. — А дать пить — лучше.

Не подумайте, что колдыбанцы уже заговариваются. Вникайте в смысл слов глубже. «Как пить?» — это праздный вопрос. Он может волновать разве что завсегдатаев ресторана «Москва». В «Утесе» после второго стакана возникает совсем иная проблема: «Как дать?»

В этом — главное принципиальное отличие колдыбанцев от столичных философов. Хотя те, например, завсегдатаи ресторана «Москва», тоже декларируют, что истину следует искать на дне бутылки, но пьют до дна без всяких проблем. Соответственно, и без напряжения мысли. Совсем другое дело в «Утесе». Третий стакан завсегдатаи «Утеса» испокон веков пьют обязательно в долг. Такую традицию установили наши предки, и мы не меняем ее.

Выпить третий стакан надо обязательно. Но… в кредит. Чего бы это ни стоило. И тут разыгрывается настоящая драма.

— Как дать пить? — озабоченно вопрошает флагманский столик, испытывая особую жажду (напомним: жажду истины). — Само собой, в кредит.

Все взоры устремляются на хозяина источника истины Ю. Ц. Подстаканникова. Это — особое барменское явление. Если бы Подстаканникова не было, его стоило бы выдумать. И его, пожалуй, выдумали специально. Наши деды и прадеды. Чтобы битва за источник истины была по-настоящему азартной и отчаянной. Чтобы было где проявить свою удивительную волжскую удаль.

Юрий Цезаревич — буфетчик «Утеса» в пятом, а то и в седьмом поколении. От Подстаканниковых-предков ему досталось огромное наследство, нажитое на неутолимой жажде истины наших отцов и дедов. Правда, Юрий Цезаревич получил это наследство не в золоте, недвижимости или ценных бумагах, а только в виде честного слова наших предков, что за них обязательно расплатятся потомки. Но… Запомните раз и навсегда: на Самарской Луке верят на слово! Поэтому Ю. Ц. Подстаканникова можно считать сказочно богатым человеком. Совершенно непонятно, почему при слове «кредит» он вздрагивает, будто заяц перед лицом чемпионской стрелковой команды.

— Кредит? — вздрагивает заяц, то бишь наш бармен. — Какой еще кредит?

— Само собой, до следующей субботы, — успокаивает его флагманский столик.

— До следующей субботы я вам уже десять раз давал, и вы ни разу пока долг не вернули, — возражает Юрий Цезаревич.

— Ну, значит, до получки.

— До получки тоже давал.

— Ну тогда — до премии, — легко находит выход флагманский столик.

— И до премии давал, — упрямится Подстаканников.

— Но ведь премии бывают разные. На сей раз мы имеем в виду не месячную премию, а квартальную.

— И до квартальной давал.

— Но ведь бывают еще премии к празднику, — не сдается флагманский столик и с ним весь зал.

— У кого бывают, а у кого нет, — превращаясь из робкого зайца в упрямого осла, заявляет потомственный буфетчик. — У вас премий не бывает никогда и никаких.

События, как видите, приобретают истинно драматический поворот.

В подобные минуты Ю. Ц. Подстаканников напоминает огромный валун, преградивший путь ручейку. Такой валун — ни поднять, ни разбить кувалдой. Тем более лбом.

— А зачем надо обязательно пить три стакана? — задает свой коронный вопрос бармен. — Кто вы такие, чтобы пить в кредит? С какой стати, на каких радостях, по какому такому выдающемуся поводу?

Cлышали? Третий стакан в кредит завсегдатаям «Утеса» испокон веков наливают только при наличии выдающегося повода. Когда им удается открыть какую-нибудь новую истину.

— Третий стакан им наливай, — ухмыляется Юрий Цезаревич. — После третьего стакана уже не до истины. Вот он, знаменитый тупик Подстаканникова. Объявлен особый приговор: до дна вам не пить.

Момент истины! Сейчас извилины колдыбанцев наэлектризованы до такого напряжения, что к ним можно запросто подключать высоковольтную ЛЭП, а дважды орденоносную Волжскую ГЭС имени Ленина закрыть на капитальный ремонт.

И вот левый глаз одного из капитанов флагманского столика начинает вдруг часто-часто мигать. Совсем как неисправный волжский бакен. Точнее, разыгравшийся. Скучно торчать бакену на одном месте, и захотелось ему ради шутки разыграть какой-нибудь теплоход. Развернуть его на сто восемьдесят градусов. Или же на все триста шестьдесят. Еще лучше — на тысячу градусов. Знай наших! А там будь что будет…

Это означает, что мы не будем биться головой о валун. Вековой опыт потомственных завсегдатаев подсказывает другой выход. Попробуем обойти валун ловким маневром, то бишь изящным поворотом мысли.

Условный сигнал подхватывает другой бакен, то бишь левый глаз другого нашего капитана. Эстафету принимают третий, четвертый. Флагманскому столику отвечает весь зал. Мигает, подмигивает — целая иллюминация. Словно все неисправные бакены Волги-реки собрали на большую выставку.

Пошла игра!

— Да будет вам известно, Юрий Цезаревич, — обращается к валуну, то бишь к бармену, один из капитанов, — что нам в эти минуты открывается удивительная, особая истина.

— На предмет того, — поддакивает другой, — почему мы до сих пор не отдали вам свои долги.

— Не отдали и никогда не отдадим, — продолжает третий. — Потому что это было бы совсем несправедливо.

— Мы вам ничего никогда не отдадим, но… — завершает четвертый, — зато воздадим. По всей справедливости. И даже сверх того.

— А ну! — требует валун, то бишь бармен Подстаканников, враз наполняясь неясными, но волнующими надеждами.

Флагманский столик-корабль начинает второй заход.

— Задумайтесь хорошенько, — предлагает бармену мыслитель-мент Самосудов, — почему это в Москве есть метро самой большой в мире протяженности, а в Колдыбане метро нет совсем?

— Или такой, скажем, загадочный вопрос, — подхватывает философ-банщик Безмочалкин. — Почему в московском Центральном парке — тысяча, а может, и десять тысяч аттракционов, а в Колдыбане — один, да и тот уже третий год не работает?

— Если в Колдыбане не создаются такие достопримечательности, как в Москве, значит, на это есть какая-то особая, удивительная причина, которую не сразу поймешь, — подхватывает Молекулов. — Наверное, в Колдыбане есть такая достопримечательность, о которой просвещенный мир пока не догадывается, но которая тем не менее способна затмить все достоинства столицы. Что же это за диво такое?

— Удивительное диво, которое затмит всю славу Москвы, — подводит итог Профанов, — совсем рядом. Это, конечно же, наш… само собой разумеется, наш…

— «Утес»! — хором прозревает весь зал.

— У-у-у! — вторят восторженным эхом Жигули. — Тёс, тёс, тёс…

Ну, каков момент истины в «Утесе»! Не правда ли, хорошо натесали?

— Дорогие коллеги-мыслители! — сияет мент Самосудов. — Вот нам и открылась удивительная истина.

— Эту удивительную истину, — подхватывает банщик Безмочалкин, — мы дарим вам, Юрий Цезаревич.

— Совершенно безвозмездно, — продолжает много-предметник Молекулов. — В порядке взаимозачета по нашим долгам.

— Воистину царский подарок! — восклицает всенезнайка Профанов. — Вы понимаете, Юрий Цезаревич, что все это означает?

Конечно, не понимает, где ему, потомственному жмоту! Ну ладно, так уж и быть, разъясним. Возбужденные реплики сыплются со всех сторон:

— Уже вижу у входа в «Утес» беломраморную мемориальную доску с золотыми буквами: «Достопримечательность континентального значения»…

— …и толпы восторженных туристов, которые хлынут сюда со всех концов страны, а равно из-за рубежа…

— …и баснословные доходы в долларах, фунтах, евро, которые просто некуда будет девать.

— За вторую Мекку, за колдыбанское ПОП номер тринадцать! — возглашает луженая лекторская глотка Профанова.

— Да, да, конечно, я тоже «за», — бормочет Подстаканников, едва скрывая радость. — Но скажите, как, каким образом «Утес» станет достопримечательностью континентального значения?

— Чтобы ответить на этот вопрос, — поясняют с достоинством философы-мыслители, — мы и хотим жадно прильнуть к источнику истины.

Лихо? Остается поставить последнюю точку.

— Как пить дать! — ревет зал.

— Как дать пить?

— Дать!

— Как?

— В кредит, — лепечет Подстаканников, не в силах на радостях отказать своим вечным должникам. — Конечно же, в кредит. За светлое будущее «Утеса»!

Какой момент! Тост провозглашает сам бармен Подстаканников. Скупердяй и жмот в седьмом поколении.

— Прошу! — широким жестом приглашает Юрий Цезаревич к барной стойке.

Мы не можем отказать в просьбе нашему бармену.

Ульк!

Хорошо дали по шапке Жигулям. Аж у самих темечко загорелось. И тепло ему будет, судя по всему, долго…

Но дни идут. И вот, когда флагманский столик после второго стакана безмятежно хвалится: «А мысль-то течет все шире и все глубже», — бармен Подстаканников ни с того ни с сего устраивает настоящий мятеж.

— А когда же, — спрашивает он, — в «Утес» хлынут толпы туристов?

— Каких туристов? — удивляются истинные колдыбанцы.

— Вот те раз! — удивляется, в свою очередь, Юрий Цезаревич. — Сами же говорили: восхищенных.

— Ах да, кажется, действительно про туристов мы говорили. Но с какой стати они повалят в «Утес»?

— Вот те раз! Сами же говорили: «Утес» скоро станет достопримечательностью континентального значения.

— Ах да, говорили, — соглашаются «истбанцы». — Но каким же образом «Утес» прославится до такого уровня?

— Вот те раз! — чуть не плачет бармен. — Сами же говорили: на этот предмет вам вот-вот откроется удивительная истина.

— Ах да, — находят в себе мужество не отпираться завсегдатаи бара-сарая. — Точно, говорили. В таком случае чего вы волнуетесь? Откроется истина. Буквально сию минуту. Как дать пить?

— Никак! Не дать! — мгновенно превращается в осла потомственный жадина. — С какой стати пить? По какому выдающемуся поводу?

И снова разыгрывается драма у фонтана, то бишь у источника истины. Планка и так уж поднята очень высоко, но… Надо обязательно прыгнуть еще выше. То есть загнуть еще круче.

Вот левый глаз одного из наших капитанов начинает мигать, словно разыгравшийся волжский бакен. На условный сигнал откликаются другие «истбанцы». Игра пошла…

— Да будет вам известно, Юрий Цезаревич, — говорит один из завсегдатаев, — что нашему Безмочалкину открылась особая истина.

Все взоры устремляются на Безмочалкина.

— Да, мне открылась особая истина на предмет того, как прославить «Утес», — задумчиво говорит тот. — Почему бы на брегах Волги не родиться второму Рембрандту? Мне кажется, пора. Словом, я решил стать… вторым Рембрандтом.

Зал восторженно ахает. Правда, большинство завсегдатаев «Утеса» вряд ли точно знает, кто такой Рембрандт. Да и сам Безмочалкин имеет с ним, скорее всего, шапочное знакомство. Хотя стоп! В предбаннике мужского отделения бани № 1 висит на стене какая-то цветная репродукция, вырезанная из журнала. Может, это как раз Рембрандт? Ишь ты!

Впрочем, такие подробности в духе Гомера и Гюго не имеют большого значения на Самарской Луке. Дерзновенному банщику верят на слово. Да и сам он абсолютно верит в то, что говорит.

— Я чувствую себя уже без пяти минут Рембрандтом, — говорит он. — Но я пойду дальше великого художника. Я намерен создать исповедальную скульптурную композицию «Автопортрет с обнаженной на коленях». Улавливаете? С обнаженной. Рембрандт на такое не осмелился. У него на коленях сидит дама в закрытом платье.

Зал восхищен.

— Но и это еще не сенсация, — скромно улыбается Безмочалкин. — Рембрандт изобразил себя с женой. Мною задуман «Автопортрет с обнаженной… незнакомкой». Таким образом, я дерзнул бросить вызов одновременно и Рембрандту, и… собственной супруге.

— О-о! — гудит зал. — Даже представить трудно такое.

— Нет, мысленно я уже представляю все в малейших деталях, — заверяет банщик, он же новый Рембрандт. — Все тщательно продумано. Я даже предусмотрел, где будут выставлены копии моей скульптурной композиции. В Лувре, Эрмитаже и в Дрезденской галерее. Оригинал же останется навсегда на родине автора, в Колдыбане.

— Только не в плавучке «Парус»! — раздается вдруг тревожный оклик.

Это, конечно, Юрий Цезаревич. Глаза его горят, голос срывается: плавучий ночной клуб «Парус» — его лютый недруг, ибо давно стремится поглотить ветхий «Утес».

— Самое место шедевру, — горячо говорит Подстаканников, — здесь, в зале ПОПа «Утес». Как пить дать!

Слышали? «Дать». Это убеждает всех. Как говорится, со стороны виднее. Тем паче со стороны барной стойки.

— Ну что ж, — говорит от имени всех Самосудов. — Давайте, Юрий Цезаревич.

И он первым идет к барной стойке. За ним спешат уважить бармена остальные. Стаканы наполнены.

— За второго Рембрандта! — взволнованно провозглашает Подстаканников.

Ульк!

Шапка у седых Жигулей, кажется, уже съехала на брови. Но не упала.

Читателя, конечно, распирает любопытство: осуществил ли свой дерзкий творческий замысел В. В. Безмочалкин или хотя бы взялся за его осуществление? Этот вопрос интересует и нашего Юрия Цезаревича.

— Когда вы приступите к своей грандиозной работе? — спрашивает Подстаканников дерзкого ваятеля в следующий раз.

— Когда я начну творить? Да хоть сейчас, — заверяет Валериан Владимирович. — Но только… не сейчас. Судьба будущего шедевра осложняется некоторыми обстоятельствами.

— Трудно мрамор достать? — сочувственно предполагает Подстаканников.

— Мрамор? О нет! Мрамор мне пришлют по спецфондам Академии художеств. Проблема совсем в другом. Вы же знаете: моя жена страшно ревнива. Можно не сомневаться, как она поступит с обнаженной незнакомкой. Она разобьет ее кувалдой. Вдребезги.

— Какой вандализм! — восклицает бармен «Утеса». — Я думаю, у вас нет иного выхода, кроме развода.

— Вы правы, — охотно соглашается Безмочалкин. — Но тогда моя супруга сокрушит кувалдой дерзкого автора. Это истина, не требующая доказательств.

Главбанщик вздыхает:

— Придется подождать до лучших времен. Как дать пить. Не так ли, Юрий Цезаревич?

— Дать пить? — бармен вздрагивает, подобно зайцу в прицеле, и тут же уподобляется ослу в хомуте: — Только не в кредит! С какой стати, по какому случаю?

Ах, дорогой бармен! Вот уже мигает, как волжский бакен, левый глаз просветителя Профанова, и зал дружно начинает коронный куплет:

— Как, Юрий Цезаревич? Неужели вы не слышали, что наш Профанов собирается осуществить удивительный замысел, не имеющий аналогов в мировой практике?

— Удивительный? — загорается Подстаканников. — А ну!

— Жена — всегда помеха большому деянию, — просвещает Фома Ильич. — Поэтому я намерен осуществить свои грандиозные планы далеко от дома. В подражание великому Колумбу.

— Вы намерены осуществить длительное путешествие под парусами? — догадывается один из его соседей по столику.

— Да, нечто в этом роде, — подтверждает колдыбанский лектор. — Но, само собой, я пойду дальше Колумба, гораздо дальше. Мое путешествие будет не на паруснике — это уже не сенсация. Не на дирижабле, не на вороном коне — это тоже не хитрость. Я собираюсь обойти вокруг света пешком. И опять-таки не просто пешком, а с колдыбанской изюминкой. Если конкретно — босиком.

— Поразительно! — разевает рот зал. — Ну в кедах, ну в валенках, ну в калошах на босу ногу… Но чтобы совсем босиком! Вокруг света! Даже вообразить невозможно.

— Считайте, что я уже без пяти минут новый Колумб, — заверяет Профанов. — Я не только представляю, но и вычислил, как все это будет. С точностью до метра у меня запланировано, на какой широте я натру мозоли на пятках. На какой долготе они заживут и затвердеют. В какой точке земного шара пятки станут совершенно железными. Я буду демонстрировать их в качестве наглядного пособия во время своих просветительских лекций. Да-да, путешествие будет не развлекательным, а просветительским. Я собираюсь нести в интеллектуальные массы Европы и Азии новую философскую истину. Хватит жить по закону древних: «Я знаю только то, что ничего не знаю». Времена меняются. Колдыбанцы ничего не знают и ничего… не хотят знать. Эта истина гораздо шире и гораздо глубже.

У Юрия Цезаревича аж шевелятся уши.

— Вы имеете в виду плавучку «Парус»? — вспыхивает он. — Да, про нее я ничего знать не хочу. Как пить дать!

— Вот именно, — соглашается Профанов. — Давайте.

Все уже у барной стойки. Юрий Цезаревич наполняет стаканы…

— За колдыбанского Колумба! — звучит его тост.

Ульк!

И опять знаменитая шапка удержалась. Разве что нос седым Жигулям утерла.

В следующий раз Подстаканников интересуется, когда же наш великий путешественник собирается в путь, и слышит, что не сейчас.

— Пятки тренируете? — догадывается Юрий Цезаревич.

— Нашли проблему, — возражает Профанов. — Это у древних было что-то не так с опорно-двигательным аппаратом. Слышали, наверное, про уязвимую ахиллесову пяту… Но мы-то, колдыбанцы, на это дело не слабы. Раз, два — и только засверкали пятками.

— Что же вас удерживает дома?

— Возник тонкий и важный вопрос политического свойства, — разъясняет Профанов. — В какую сторону отправляться: на запад или на восток? Вы же знаете, между Востоком и Западом извечно существуют трения. Как говорил один известный философ-поэт: Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись. Пойдешь на восток — обидится Запад. Двинешь на запад — возмутится Восток. Я не хотел бы обострять международную обстановку своим необдуманным шагом.

Без пяти минут Колумб вздыхает:

— Придется, видимо, подождать, когда Запад и Восток сойдутся вместе. Как дать пить?

— Никак! — восклицает решительно бармен. Но уже мигает левый глаз учителя Молекулова.

— А вот мой выдающийся замысел способен примирить Запад и Восток и даже Север и Юг, — заявляет Самсон Сергеевич. — Я покушаюсь на теорию относительности великого Эйнштейна. Что значит «все относительно»? Я прихожу к выводу, что корифей ошибался, и всего лишь потому, что не удосужился побывать в Колдыбане. Здесь он мог бы легко убедиться в том, что многое в природе как раз абсолютно. Например, абсолютно пустые прилавки магазинов. Абсолютно темные переулки. Абсолютно злые собаки. Такие наблюдения позволяют мне выдвинуть революционную теорию абсолютности.

— Невообразимо! — захлебываются пораженные земляки нового светоча науки.

— Ну почему же? — скромно замечает ниспровергатель Эйнштейна. — Для меня тут дел — всего на пять минут. Я даже уже точно знаю, на какой странице научных энциклопедий будет описано мое сенсационное открытие. На той, где «Мо» — по фамилии автора. И где «Ку», потому что теорию абсолютности я хочу сформулировать следующим образом: «Куда ни кинь — все абсолютно клин». Коротко и ясно. По-ломоносовски.

Стаканы наполнены.

— За колдыбанского Ломоносова! — восторженно предлагает буфетчик.

Ульк!

Седые Жигули того и гляди сами снимут шапку в знак восхищения…

Через неделю кредитор будущего анти-Эйнштейна просит отчет о проделанной работе.

— В чем загвоздка? — интересуется Юрий Цезаревич. — Наверное, для экспериментов нужны сверхсовременные лаборатории, уникальные установки, целый штат испытателей?

— С этим как раз нет никаких проблем, — отмахивается Молекулов. — Закон абсолютности «Куда ни кинь…» доступен в эксперименте любому, от академика до второгодника. Кидать можно где угодно, куда угодно и абсолютно все, что попадет под руку. Более того, я выдвигаю дерзкую версию, что кидать можно абсолютно из любого положения. С разбегу, с упора, через плечо, через бедро и даже через пень-колоду… Но…

— Но? — беспокоится за судьбу выдающегося открытия Подстаканников.

— Но что скажет директриса Рогаткина? — чешет затылок оппонент великого физика. — Она скажет, что теперь ей абсолютно ясно, кто является идейным вдохновителем тех безобразников, которые закидали окурками школьный туалет, причем ладно бы пол, а то еще и потолки. Из-за этих потолков Рогаткина готова кинуть меня насчет повышения категории и оклада. А повышением, сами понимаете, не прокидаешься…

— А кредитом — тем более! — по-заячьи суетливо подхватывает наш бармен и спешит закруглить тему: — Так что больше свои прожекты вы мне не подкидывайте.

Это сказано прямо-таки с ослиной категоричностью, но Юрий Цезаревич, кажется, забыл про выдающиеся музыкальные таланты старшего лейтенанта милиции Самосудова. Демьян Иванович смело опровергает известное изречение насчет того, что музы боятся пушек и в их присутствии помалкивают. В Западной Европе и Москве, может, и боятся. В «Утесе» — ничего подобного. Вон она, «пушка», в кобуре участкового. Но музы никак не хотят молчать, их так и подмывает откровенничать.

— Если откровенно, — говорят музы устами Самосудова, — были и серьезные сомнения. Возможно ли превзойти таких музыкальных гигантов, как Бах, Гайдн, Бетховен, которых совершенно заслуженно называют непревзойденными? Кажется, невозможно. Но вдохновение властно приказывает дерзать. Для военного человека приказ есть приказ. Сейчас я вынашиваю дерзкий творческий замысел. Цель его — превзойти гигантов Баха, Гайдна, Бетховена. Как в отдельности, так и вместе взятых.

Импульсивно поправляя кобуру, наша милиция оглядывает внемлющую аудиторию. Нет, никто не сомневается в том, что наша милиция способна на все.

— Я намереваюсь сочинить масштабное симфоническое произведение, — говорит Самосудов. — Оно будет называться «Концерт для милицейского свистка с оркестром».

— Неслыханно! — ахает зал.

— Ну почему? Я уже слышу эту грандиозную феерию звуков от начала до конца. Вот плавное адажио, вот мощное крещендо, а вот… бурные овации.

Бармен в седьмом поколении стоит, развесив уши. Нечего сказать-то. Ну так наливай.

— За колдыбанского Бетховена!

Ульк…

— Ну? — сгорая нетерпением, обращается спустя неделю-другую Юрий Цезаревич Подстаканников к менту, взявшемуся утереть нос Баху, Бетховену, Гайдну, а заодно уж и Мендельсону. — Когда же вы собираетесь приступить к сотворению своего симфонического шедевра?

— Уже собрался, — отвечает Демьян Иванович, — но… приступить нет возможности.

— Что же мешает? — в отчаянии вопрошает бармен. — Как всегда, какой-нибудь дефицит? Наверное, нотной бумаги нет?

— С нотной бумагой — никаких проблем, — возражает Самосудов. — Мы даже протоколы на ней пишем — за не имением бланков. Однако при чем тут нотная бумага? И вообще ноты. Вся проблема в том, что в Колдыбане не имеется симфонического оркестра. В областном центре, правда, имеется, но… малого состава. Остаются московские концертные залы.

— Ну? — так и не понимает суть проблемы наш бармен.

— Ну сами знаете, каковы столичные ценители прекрасного, находящиеся в зале. Бизнесмены, политики, всякие авантюристы, — сетует участковый маэстро. — При первом же адажио или аллегро милицейского свистка они бросятся в панике к выходу. У них же в карманах — взятки. В особо крупных размерах… Но ничего! — он тут же приободряется. — Мне открывается истина, что мы дождемся и лучших времен. Уверен, что все-таки взяточники переведутся, а в Колдыбане появится большой симфонический оркестр. Не сегодня, так буквально завтра.

— И наш «Утес» станет достопримечательностью континентального значения, — подхватывает кто-то.

— И хлынут в него рекой баснословные доходы в долларах, фунтах, евро…

— Считайте, Юрий Цезаревич, что вы без пяти минут Рокфеллер…

— Как пить дать!

— Как дать пить?

Дать! Пить! В кредит…

Ну что, читатель? Признайся, что завидуешь до слез. Если ты, конечно, не какой-нибудь столичный аналитик, или скептик, или тем паче — циник.

«Я тоже пытался не раз искать истину в вине, — бухтит аналитик столичного толка. — И ни разу, в отличие от вас, не находил».

Тут есть один важный секрет, Гегель по-московски. Охотно откроем вам его. Истину надо не столько искать, сколько жаждать. Мучительно жаждать. Невыносимо. До дна бутылки. Тогда истина открывается вам сама.

«Колдыбанский Рембрандт или Эйнштейн — это, конечно, фигуры, — встревает скептик столичной закваски. — Но совсем бы лихо заиметь вам своего второго Наполеона».

Нет проблем, московский Фейербах. Любой из истинных колдыбанцев хоть сейчас готов стать Наполеоном, но… Тот ведь правую руку по-императорски держит: за лацканом. А у нас правая рука для того, чтобы в ней стакан держать.

«Короче, вы умрете, если не выпьете», — подводит итог циник столичного разлива, а точнее недолива.

Не так, наш нео-Вольтер. Мы умрем, но… Но выпьем!

Какие еще будут вопросы? Нет? Вот и хорошо. Хотя большой науке есть над чем призадуматься. Конечно, истина очень хитро придумала: прятаться на дне бутылки. Туда, через узкое горлышко не дотянется даже такая мохнатая рука, как у нашего губернатора, и даже такой длинный язык, как у столичных депутатов. Но чем же так провинилась перед этим миром бедная истина, что ей приходится скрываться и таиться, будто она разбойник или беглый каторжник? Любопытная проблема, не так ли? Давай-ка, большая наука, почеши в затылке, постучи себя по лбу на трезвую голову.

Ну а мы уж не будем томить истину. Пусть торжествует.

Ульк! До дна!

Кажется, сама матушка Волга икает от восторга. Вот какие они, ее сыны родимые! Вот как стойко несут они вахту истины! Это вам не столичные философы-умники, а точнее, заумники. Это — философы-удальцы. С такими истина не пропадет.

Глава вторая

Ну вот, читатель, теперь ты знаешь, какая среда породила сверхгероя Самарской Луки. И тебе уже не терпится узнать тайну рождения Луки Самарыча. Как так он был порожден?

Конечно же, удивительным и особым образом.

На эту тему у него тоже был диспут с Гераклом.

— Ты мне мозги не пудри, — строго предупредил тот. — Сам я, конечно, туповат, но зато у меня сеструха по отцу — знаешь кто? Сама Афина, богиня мудрости. Эту девку не разыграешь! Вот она меня и научила, как твои приколы раскалывать. Ты говоришь, что при рождении тебе было пятьдесят лет. Стало быть, ты лишился счастливого детства, радостной юности, прекрасных младых лет. В таком случае какого хрена… ох, Афина не велела выражаться… какой же в твоей галиматье положительный смысл? Хотя бы переносный.

— Слабый вы аналитик, Геракл Зевсович, — снисходительно заметил Лука Самарыч. — В наше время родиться в зрелом возрасте есть прямой смысл. Судите сами. Насчет детсадов в Колдыбане туго. Домашние няни по карману только мэрам, рэкетирам да путанам. В дальнейшей жизни рядовому чаду тоже ничего не светит. Я уж не говорю про какие-нибудь МГУ или МВТУ; в наш областной колледж и то без мохнатой руки и без чемодана баксов не влезешь. Ну а где же рядовое чадо мохнатую руку и чемодан баксов возьмет? И так всю жизнь: никакого просвета, одна морока. Вот и выходит, что лучше сразу пятидесятилетним родиться. Прекрасный возраст для новорожденного! Ни тебе карьеры, ни блестящего будущего — ничего уже не надо. Только бы пенсию. Желательно по инвалидности, но еще лучше — по вредности производства, то есть как раз в пятьдесят лет. Этой самой вредности в Колдыбане — сколько хошь. Гарантировано каждому рядовому гражданину. Мило дело.

— Что такое вредность производства, я не знаю, а если с инвалидностью будут проблемы, обращайся ко мне. Враз устрою, одним махом. Что с правой руки, что с левой, — пообещал Геракл и тут же спохватился. — Ох, забыл: сеструха не велела драться. Якобы сейчас это считается некультурным. Неужели правда? Как тогда живете? Я, например, до тех пор пока меня к сонму богов не причислили, то есть пока был нормальным человеком, каждый день дрался. Прямо с утра. Если спозаранок кому-нибудь зубы не выбью или ребра не поломаю — завтракаю совершенно без аппетита. Но такое редко случалось. Обычно я по десять-двенадцать человек каждый день в реанимацию отправлял. Вот каким было наше время, которое потом историки и поэты назвали золотым веком цивилизованного человечества…

— Ну да ладно, — спохватился герой выбитых зубов и переломанных ребер. — Давай хвалиться насчет рождения. У меня это мероприятие было невероятно романтическим!

По словам легендарного эллина, его мамаша Алкмена, законная супруга царя Амфитриона, блистала дивной красотой. Так неосторожно блистала, что ослепила самого Зевса. Стал он ей в любовном ослеплении подарки мешками засылать: бриллианты, золото, платину. Не за просто так, конечно, а под гарантию успеха своих сексуальных домогательств. Однако Алкмена на такую честь не польстилась. Дескать, я другому отдана и буду век ему верна. Короче, обломилось Зевсу. Тогда он пошел на хитрость. Устроил так, что соседние племена увели у царя Амфитриона стадо — не то коров, не то свиней. Царь испытал припадок праведного гнева. «За Зевса, за свиней!» — вскричал он, потрясая мечом, и повел свои роты на войну. Ну а Зевс не растерялся — и шасть к прекрасной недотроге. Причем на сей раз по-хитрому: приняв образ Амфитриона. Все вышло о’кей. «Милый, — говорит Алкмена Зевсу, сочтя его за мужа, — ты уже управился с врагами? Как быстро! Теперь прошу управиться со мной. Только тут уж не торопись».

— И вот представь себе, волжский краб, — возбужденно заливался (а может быть, и заливал) Геракл, — родились у Алкмены враз два сына-близнеца: один от супруга, другой — от Зевса. Во чудеса были в наши времена в наших краях! Замри и ляг!

— Слов нет, я испытываю восторг и ликование по поводу описанных удивительных событий, — отвечал Лука Самарыч. — И все же вы как скептик не можете уяснить: что еле по плечу богам, то колдыбанцам по колено… Если прекрасная дочь Эллады сделала отцами враз двоих, то в моем зачатии участвовали в роли отцов не меньше ста истинных колдыбанцев. Причем не таясь, совершенно открыто, в обстановке энтузиазма и дружеского соревнования.

— Ты слышала, богиня Афина? — поднял очи к небу благородный эллин. — Теперь нам понятно, как было произведено это колдыбанское чудище. Самым извращенным способом.

— Фу, какой вы циник, — обиделось колдыбанское «чудище». — Я произведен самым естественным, общепринятым у нас способом. Открытым поименным голосованием. Между прочим, единогласно. Как в целом, так и с поправками. Всё чин чином. А протокол — даже с круглой печатью.

— Это разве естественно? — полубог был натурально ошарашен.

— Чему вы, собственно, удивляетесь? — пожал плечами колдыбанец. — В недавнюю советскую эпоху таким образом производились тысячи героев.

— Впрочем, я — герой нового типа, — продолжал он. — Поэтому при моем производстве было применено особое новшество. Отцом моим мог стать только тот, кто превзошел самого Зевса.

— Да, да. Зевс ведь превращался из бога в простого смертного. Это в общем-то раз плюнуть. А вот каждый из колдыбанцев при моем сотворении совершил несравнимо большее чудо. Из простого смертного стал богом. Нет, не потому, что швырял золотом и платиной. Эка жертва, если у тебя этих драгметаллов — что грязи в нашем микрорайоне.

— Каждый, кто хотел родить героя Самарской Луки, снимал с себя последнюю рубашку. Зачем? Чтобы поставить… бутылку. Хочешь быть отцом героя — гони на «Волжскую особую»! Ну а тогда — добро пожаловать, присоединяйся к коллективу…

Легенды, былины, а равно сказания утверждают, что после этих слов Геракл завопил: «О богиня Афина! Дай мне твои мозги, чтобы понять эту белиберду!»

Ну а мы от красивой легенды переходим к Колдыбанской действительности.

* * *

Стояла чудесная майская погода. Злые колдыбанские собаки еще продолжали весенние любовные игры и почти не кусали своего друга — человека. Не менее злые колдыбанские комары еще только собирали несметные полчища, чтобы искусать своего недруга — того же человека. Что касается абсолютно свирепых колдыбанских мух, то у них клыки еще только прорезались, и они пока только точили их. Чтобы осенью уж наверняка закусать тех, кто уцелеет после собак и комаров.

В одну из этих майских суббот истинные колдыбанцы по своему обыкновению собрались в ПОП-сарае «Утес».

В канун жаркого летнего сезона нас томила усиленная жажда. Разумеется, не простая, как в Элладе или в Москве-столице, а истинная. То есть жажда истины.

— Не кажется ли вам, друзья, — молвил Самосудов после второго стакана, когда часы начали отсчет истинного времени, — что на весенний разлив матушки Волги мы обязаны откликнуться небывало широким разливом мысли?

— Как пить дать, — с большой готовностью откликнулся Молекулов.

— А дать пить — еще лучше, — отозвался Безмочалкин.

— Совсем хорошо — дать в кредит, — завершил Профанов.

— До следующей субботы, — подхватил зал. — Еще лучше — до получки. Совсем хорошо — до квартальной премии.

Все воззрились на хозяина барной стойки в полной уверенности, что тот уже наполняет стаканы, дабы в честь предстоящего разлива мысли устроить образцово-показательный розлив «Волжской особой». Но, увы, нам открылась картина неожиданная и не совсем отрадная. Юрий Цезаревич почему-то не расцвел, подобно кусту майской сирени или черемухи. Напротив, он имел вид абсолютно бесцветный.

— Юрий Цезаревич, вы в курсе наших последних удивительных и особых замыслов? — попытались мы пробудить его от зимней спячки.

Но на сей раз Подстаканников не вздрогнул даже при магическом слове «особые». Он только взял молча свою амбарную книгу и раскрыл ее там, где была сделана закладка. Между прочим — ножом. Зловещий знак.

— Удивительные и особые замыслы клиентов ПОПа «Утес»… Превзойти Рембрандта. До следующей субботы… Опровергнуть Эйнштейна. До получки… Переплюнуть Колумба. До квартальной премии… Затмить Баха, Бетховена, Гайдна. До отпускных… — бесцветным голосом зачел Подстаканников свои иезуитские записи и демонстративно поджал губы.

Мы смекнули, что в преддверии жаркого летнего сезона барменская скупость достигла твердости волжского льда в лютые январские морозы.

— Мне открывается кое-какая истина, — мрачно изрек наш бармен. — Ни рембрандтами, ни эйнштейнами, ни колумбами, ни бахами, ни прочими знаменитостями вам не стать. Ни вторыми, ни третьими, ни сто тринадцатыми. Видать, не судьба.

Такого от Подстаканникова мы еще не слышали. Может быть, в нем накопилась обида всех семи барменских поколений, которые получили от наших предков несметные богатства лишь в виде долговых расписок. Или же Юрия Цезаревича укусила какая-то шальная колдыбанская зверь-муха. Или же очередной инспектор, побывавший в «Утесе», написал заключение, что ПОПу № 13 не место на этой земле…

— Что с вами, Юрий Цезаревич? — забеспокоились мы. — Вы рассуждаете как-то по-московски.

— Действительно, мы не стали пока знаменитостями. Но… дело тут совсем не в нас. Это истина, не требующая доказательств.

— Разумеется. И сейчас мы вам откроем новую истину, которая ставит все и вся на свои места. Виноваты не мы, виноваты… те знаменитости, которых мы выбрали своими соперниками.

— Не те это знаменитости. Рембрандт, Эйнштейн, Бах, Колумб… Все это для нас, очевидно, мелковато. А где мелко, там истинные колдыбанцы не плавают.

— Вот именно. Но сейчас мы немедленно найдем более подходящие кандидатуры для творческого состязания. Можно считать, дело в шляпе.

— Как пить дать! — подтвердил зал.

Флагманский столик нахмурил лоб и зачесал темечко. Все остальные завсегдатаи старательно уперли кулак в подбородок. Ну точно роденовский «Мыслитель».

Но озарение почему-то не приходило. Не могли вспомнить колдыбанцы никаких других подходящих знаменитостей, и все тут.

— Может, вы, наш юный друг, тряхнете юностью? — обратился к жениху-романтику Ухажерову Профанов. — Почему бы вам не стать вторым Ромео? Правда, придется заколоть себя кинжалом, но надеюсь, такие пустяки не испугают вас.

— Что мне кинжалы! — возражал храбрый Роман. — Рогнеда вот уже месяц отрабатывает на мне искусство работы с опасной бритвой. О, это особое искусство! Теперь меня ничем не запугать. Но… как уговорить Рогнеду стать второй Джульеттой? То есть лечь в гроб и заснуть, словно убитая. Моя невеста очень мнительна и наверняка заподозрит, что я действую с целью соблазнить ее. Особое неудовольствие у щепетильной Рогнеды, я знаю, вызовет то обстоятельство, что акт соблазнения ее планируется осуществить в гробу…

Вот такие, понимаете ли, дела. Ну не с кем соревноваться на равных. Некого превзойти, а точнее — обойти на повороте.

Наверняка все знаменитости мира вошли в сговор с Подстаканниковым. Это явно вытекало из его слов, которыми он огорошил нас.

— Короче, барная стойка закрывается, — объявил служитель источника истины. — До лучших времен. А лучше навсегда. Как пить не дать!

Наступила долгая щемящая пауза, во время которой все дружно и горестно смотрели в сторону источника истины — как бы в последний раз…

* * *

Легенды и былины утверждают, что завсегдатаи «Утеса», будучи в состоянии полного отчаяния, решили даже утопиться.

— Не дать! Не пить! Тогда уж и не жить! — вскричали истинные колдыбанцы и дружно вышли на берег Волги, дружно повязали себе на шею по увесистому кирпичу и так же дружно двинулись в холодные майские воды. Стройной шеренгой, с левой ноги, как на демонстрацию. Разве что транспаранты не несли и здравицы в честь руководства не кричали.

Раз-два, левой! Еще один шаг — и Волга-матушка примет в свои глубины отчаявшихся неудачников. И тут произошло… диво. Как только шеренга оказалась у кромки, река вдруг отступила ровно на шаг. Раз-два, левой! И снова матушка отодвинулась. На шаг, на два, на три. Раз-два, раз-два! Дружно марширует шеренга, но… посуху. Вот уже дошли колдыбанцы до середины Волги, вот по команде резво прибавили шагу. И все равно не могут догнать убегающие от них воды. Колдыбанцы перешли на трусцу. А потом — в галоп! А Волга, между прочим, в районе Колдыбана — километра полтора в ширину. А колдыбанцы, конечно же, не марафонцы. Упарились, уморились, умаялись.

— О Волга, матушка родная! — взмолился участковый Самосудов. — Нету больше силы молодецкой. Ты же знаешь, у меня хронический колит. Давно пора принимать слабительное.

— У меня радикулит и шейный остеохондроз, — завздыхал учитель Молекулов. — Каково мне с камнем на шее!

— О Волга, я же страдаю аллергией, — застенал зав-баней Безмочалкин. — Мне нельзя так долго находиться у воды. Расчихаюсь, раскашляюсь, рассопливлюсь.

— А я абсолютно здоров, — заныл просветитель Профанов. — На кой мне эта лечебная физкультура: мотаться туда-сюда?

Подал голос и студент-недоучка Ухажеров.

— Что, если несравненная Рогнеда захочет именно сейчас прильнуть к моей груди? — всхлипнул он. — Такой миг, а у меня — камень за пазухой.

— Пошто не хочешь, Волга, принять нас навечно в свои материнские объятия? — вопрошали «истбанцы» хором.

И тут послышалось колдыбанцам, что вздохнула Волга. Недовольно так вздохнула, сердито. И молвила с упреком:

— Горюшко вы мое луковое! Аль не ведомо вам, что истину надо искать не на дне Волги, а совсем на другом дне? На дне «Волжской особой».

— Знаем, матушка, ведаем, — отвечали страдальцы-мученики. — Но сколько уж мы уговорили и прикончили этих самых бутылок — не счесть! Да что толку? Так и не поняли: зачем живем и зачем так жить?

— Ах вы, глупцы этакие! Ни дать ни взять — столичные умники! — совсем рассердилась Волга-матушка. — Много бутылок, видишь ли, они осушили. Ну и что? Никто не знает, не ведает, на дне какой именно бутылки находится истина. Может, надо выпить «Волжской особой» целую Волгу! И это еще только перед первой закуской. Что? Жизни вам не хватит? Значит, вашу эстафету должны принять дети, внуки и правнуки. И вы не имеете права уронить эту великую историческую эстафету.

Вот как увещевала, наставляла колдыбанцев Волга.

— Спасибо, матушка, что учишь уму-разуму, — отвечали колдыбанцы. — Теперь мы прозрели, в чем главный философский секрет. Но как бы теперь вновь и вновь припасть к источнику истины? Разумеется, не по-московски, а в долг. Пошли нам на этот предмет спасение.

— Будет вам спасение! — заверила Волга. — Только свято выполняйте мой материнский наказ. До последнего дна и до… последнего дня! И постарайтесь все-таки закусывать. Хотя бы рукавом…

* * *

Всхлипываешь, уважаемый читатель? Правильно делаешь. Колдыбанские легенды и былины надо слушать, обязательно всхлипывая. Потому не скупись на слезу, разумеется, слезу умиления и радости.

А насчет колдыбанских былей — другая инструкция. Они должны вызывать обязательно восторг и ликование. Ну да сам убедишься. Переходим к были.

Итак, тупица в седьмом поколении Ю. Ц. Подстаканников загнал нас в тупик и вынес безжалостный приговор:

— Как пить не дать! Никогда!

Над цитаделью истинного колдыбанского духа нависла смертельная опасность. Неужели не выплывем?

И тут… с неба прозвучал пронзительный голос ангела:

— Атас!

Это проявился на чердаке Антоша Добронравов.

— Вижу особую знаменитость! — ликовал он. — Вон она, за спиной у Юрия Цезаревича!

Мы знаем, что устами младенца глаголет истина, но на сей раз, увы, почувствовали лишь разочарование. За спиной Подстаканникова на полке, между консервами «Килька особая» и знаменитыми колдыбанскими пряниками, которыми можно забивать гвозди, помещался абсолютно никчемный предмет. А именно увесистая книга. Подарочное издание «Мифы о Геракле».

Сие удивительное издание, выпущенное Российской Академией наук, было заброшено в Колдыбан еще в советские времена. Его и сейчас можно видеть в витринах наших магазинов. Наверняка им смогут любоваться и наши правнуки. И неудивительно. Потому что этот академический сюрприз забросили к нам в количестве двух штук на каждого колдыбанца. И по цене в две колдыбанские зарплаты.

На обложке этого опуса красовался Геракл. Он стоял, опершись на свою боевую палицу. Мускулы — как у наших качков-культуристов. Взгляд — такой же туповатый. Но главное, что поразило колдыбанцев, очень чутких к хорошему тону: Геракл был абсолютно голый. Не то что на штаны или плавки — даже на фиговый лист древний создатель скульптуры поскупился.

Главный шутник Колдыбана мэр Поросенков, взглянув на скульптурный шедевр, выдал свой очередной каламбурный шедевр. Ткнув древнего эллина ниже пояса, изрек:

«А что это у Геракла фига без фиги?» После того как поросенковское окружение надорвало животы от смеха, мэр добавил: «Ну ладно, фиг с ним, с бесфиговым Гераклом». Тут уж, сами понимаете, приближенным пришлось прямо умирать от смеха…

И вот на каком-то предпраздничном торжественном собрании наш остряк мэр взял да и вручил торжественно «Геракла» управляющему дорожным трестом, провалившему свои полугодовые обязательства. При этом с торжеством сказал: «Ты нам — фиговый лист, а мы тебе — фигу».

Так родилась новая колдыбанская традиция: премировать «Гераклом» провинившихся.

Удивительным презентом были поощрены, то бишь наказаны, и все завсегдатаи «Утеса». Однажды пришла очередь и хозяина торговой точки № 13. Такой чести он подвергся за обсчет ревизора из областного центра.

«Не учуять областного ревизора! — гремел на расширенном совещании начальник городского общепита заслуженный работник торговли Шнапсов. — Недовесить ему пряников, за которые покупателю надо приплату давать! Ну спасибо, Юрий Цезаревич, ну прославил нас! За такой подвиг награждаем тебя голым Гераклом. Как говорится, деньги — к деньгам, олух — к олуху».

Помнится, на Подстаканникова смотреть было так же больно, как на пациентов колдыбанской стоматологической больницы, где никогда нет наркоза, зато хирург всегда под кайфом.

— Меня, бармена в седьмом поколении, уподобили голому Гераклу! — горестно восклицал Юрий Цезаревич, потрясая ненавистным изданием, выданным ему начпитом Шнапсовым в качестве свидетельства о профбездарно-сти. — Как после этого я буду смотреть в глаза своим детям и внукам — барменам в восьмом и девятом поколениях?

Мы утешали его.

— Полно вам, Юрий Цезаревич! — говорил Профанов. — Меня Сократов тоже голым Гераклом обзывал. Даже хотел публично раздеть донага, да у меня зад оказался незагорелым.

— Подумаешь, Геракл! — утешал Молекулов. — Дайте этого чемпиона мускулов в мой класс — он у меня к концу четверти дистрофиком станет.

— Подумаешь, голый! — вторил Безмочалкин. — Еще удобнее: в любой момент можно попросить, чтобы тебе спину потерли.

— Я вас понимаю, Юрий Цезаревич, — посочувствовал Самосудов. — При исполнении служебных обязанностей желательно быть не голым, а в полной парадной форме. Но не беда. Главное — была бы в руках хорошая дубинка.

Тонкий юмор, по-колдыбански. Но сейчас, в такой трагический момент, шутки крайне неуместны.

— Сгинь, трижды второгодник! — рявкнул на Антошу учитель Молекулов. — Чего ты нас нервируешь каким-то голодранцем?

— Геракл — не голодранец! — горячо и дерзко возразил учителю трижды второгодник. — Он самый великий герой! Мне Ухажеров рассказывал.

— Ну да? — изумился зал.

— Почему же вы до сих пор замалчивали правду о Геракле? — обратились мы к Роману Ухажерову.

— Из ревности, — повинился тот. — Моя Рогнеда почему-то обожает всяких героев. Даже если они в железных латах. А Геракл — супергерой, да еще совсем голый…

— Надеюсь, никто не выдаст меня Рогнеде, — взмолился тут же жених-отелло. — Моя невеста предупредила, что если я буду ревнивцем, она подстрижет меня «под болвана». Сами понимаете, как это обидно.

В другой раз мы непременно и с удовольствием разъяснили бы вечному «неуд»-студенту, что если уж кому обижаться, то именно болвану, с которым Рогнеда изволит равнять Ухажерова. Но сейчас нам было не до мелких удовольствий. К нам прямо в руки шла огромная удача. Можно сказать, спасение.

Замигал бакен, сиречь левый глаз, одного из завсегдатаев ПОПа № 13. Потом второй, третий… Все ясно: идем на вираж, на полной скорости.

— Объявляется общее собрание коллектива по месту жажды. Истинной жажды — жажды истины, — гаркнул во всю силу своей луженой глотки Профанов.

Зал ответил одобрительным гулом, напоминающим прибой Жигулевского моря.

Высокая честь вести протокол этого исторического собрания выпала Лещеву-Водолееву. Четким каллиграфическим почерком на фирменном бланке ПОПа «Утес» он записал все волнующие перипетии классической процедуры «Слушали-постановили».

— Друзья! — радостно воскликнули наши капитаны. — Нам открывается простая, но удивительная истина.

— Почему герой всех времен и народов Геракл бежал из столицы и попал именно сюда? — вопросил, прямо как следователь московского УГРО, Самосудов.

— Сама судьба как бы дает особый намек: в «Утесе» суждено родиться второму Гераклу, — подхватил Безмочалкин.

— Естественно, — изрек Молекулов. — Ведь мы — потомки бесстрашных волжских атаманов.

— Породить второго Геракла — наш прямой долг, — безапелляционно заявил Профанов. — Ради этого я готов временно отложить исполнение своего грандиозного замысла стать вторым Колумбом.

Аналогичную готовность выразили Безмочалкин, Молекулов и Самосудов. Хотя Колдыбану и пора уже иметь второго Рембрандта, второго Эйнштейна и второго Баха-Бетховена, но… успеется. Второй Геракл — куда хлеще. А потому он нужен в первую очередь. Точнее вне очереди.

— Быть на Волге второму Гераклу! — заключает флагманский столик.

Возбужденные реплики посыпались со всех сторон:

— Уже вижу у входа в «Утес» беломраморную мемориальную доску с золотыми буквами: «Достопримечательность континентального значения»…

— …и толпы восторженных туристов, которые хлынут сюда со всех концов страны, а также из-за рубежа…

— …и баснословные доходы в евро, фунтах, долларах, которые просто некуда будет девать.

— Как пить дать!

— Дать!

— Пить!

— В кредит!

Но будущий колдыбанский Рокфеллер прилавка почему-то замешкался. Очевидно, на радостях.

— Стоп, граждане-удальцы! — остановил он нас обеими руками. — Вы, как всегда, немного увлеклись.

Он демонстративно пощелкал костяшками своих прадедовских бухгалтерских счетов.

При звуках этого ужасного инструмента у нас всегда перехватывает дыхание. Ну что там еще затеял наш палач?

— Скажите мне, пожалуйста, — сладко залепетал палач, — а кто же из вас будет вторым Гераклом?

— Кто будет вторым Гераклом? — саркастически передразнил бармена Самосудов. — Совершенно нелепый вопрос. Мне как офицеру даже неловко отвечать на него.

— Юрий Цезаревич! Неужели вам не ясно, — подхватил Безмочалкин, — что любой из нас в любое время готов стать легендарным супергероем. Сегодня — один, завтра — другой. И так далее.

— Хоть по конкурсу. Хоть по жребию. Хоть лично по вашему, Юрий Цезаревич, усмотрению и указанию, — продолжил Молекулов.

— Колдыбанский Геракл — это мы. А мы — это он. Все как один, — завершил Профанов.

И, не тратя время, гаркнул:

— Кто готов стать вторым Гераклом?

— Я! Я! Я! — раздались возгласы со всех сторон.

Вверх взметнулся лес рук. Хороший, крепкий лес. Мачтовый, как сказали бы судостроители. Сто мачт — сто вторых Гераклов!

Всех охватил небывалый, ну прямо советский энтузиазм. Как-то само собой все как один оказались у барной стойки.

Ульк?

А то бы… Игра, а точнее, схватка истины с человеческой косностью и ограниченностью только еще начинается. Подстаканников нырнул под прилавок, но вытащил оттуда не долгожданную «Волжскую особую», а какой-то диковинный предмет, напоминающий старый сапог. Но это был не старый сапог, а допотопный фотоаппарат Подстаканникова-прадедушки. Знаменитая династия буфетчиков в свое время завела это чудо раньше всех в Колдыбане. Разумеется, не с целью запечатлеть красоты Жигулей, а для того чтобы иметь четкие фотопортреты всех своих злостных должников…

— Прошу под юпитеры, — пригласил бармен, настраивая свою диковинную машину. — Первым — Демьян Иванович.

— Но я уже есть в вашей картотеке, — напомнил Самосудов. — Анфас и профиль. Хоть сейчас в розыск.

— Я хочу сфотографировать вас всех для других целей, — возразил бармен. — Для культурного обслуживания туристов.

— Каких туристов? — удивились мы.

— Которые хлынут в «Утес», — охотно пояснил колдыбанский Меркурий. — Буду вывешивать ваши увеличенные портреты у входа. По жребию, по конкурсу, по своему усмотрению. Уже сейчас вижу под каждым портретом старославянскую вязь: «Второй Геракл любит выпить. А вы?» Ну, и портрет будет просто диво. Представьте: мощная обнаженная фигура Геракла, а лицо — Самосудова. Насчет фигового листа не волнуйтесь: мы прикроем интимное место милицейской кобурой, как бы нечаянно съехавшей вперед. Можно изобразить и милицейские погоны. Прямо на голых плечах. Диво! Не так ли, Демьян Иванович?

— Так точно, — молвил грозный страж порядка, но таким унылым голосом, будто с него снимали погоны. — Однако боюсь, мне придется временно отказаться от высокой чести исполняющего обязанности второго Геракла.

По его лицу было видно, что он действительно боится такой высокой чести как огня. Явно были в испуге и его соседи по флагманскому столику. Не подумайте только, что истинным колдыбанцам не хватает храбрости. Храбрости у нас всех столько, что мы можем одолжить ее любому герою в кредит. Хоть до получки, хоть до премии, хоть вообще без отдачи. Но…

Все живо представили свои увеличенные портреты в стиле Подстаканникова на фасаде «Утеса». Голый качок-культурист с милицейской кобурой вместо фигового листа — это еще ничего. Все-таки милицейская кобура устрашает: вдруг там, и вправду, пистолет! Небось не всякий осмелится хихикать и острить по поводу. А вот голый с физиономией Безмочалкина будет прикрывать стыд, очевидно, как в бане: тазом. Или же мочалкой. Голый Молекулов — классным журналом. Или букварем. Туристы действительно будут в восторге. Но что скажут начальник «бытовки» Неумывакин и директриса Рогаткина, увидев такой образ своих подчиненных? А хуже всех — голому Профанову. Надо бы прикрыться Большой Энциклопедией, но наш просветитель и Малую-то никогда в руках не держал. Придется ему красоваться, словно в кабинете уролога. Есть тут, конечно, и свой плюс: впервые аудитория Профанова не заснет. От смеха. Но последним-то будет смеяться шеф Сократов. И хорошо ли он будет смеяться?

— Ну? — затеребил призадумавшегося Самосудова садист-бармен. — Почему вы не готовы стать вторым Гераклом?

— Готов! — горячо возразил отважный мент. — И обязательно стану им, вторым Гераклом. Буквально сию минуту! Но… Только не сейчас. Вы же знаете, у меня — хронический колит. Врачи требуют, чтобы я принимал слабительное регулярно, не пропуская ни одного раза. Боюсь, что действие слабительного совпадет с торжественной церемонией чествования. Комментарии излишни.

— Ну ладно, — согласился Подстаканников. — Значит, второй Геракл — вы. — Он ткнул в сторону Безмочалкина.

— С огромным удовольствием! — аж привстал на цыпочки Валериан Владимирович. — Но… не сейчас. Как назло разыгралась моя аллергия. И особенно почему-то на лаврушку. Представляете? На меня водружают лавровый венок, а я чихать на него хочу. Как верблюд.

Для убедительности Безмочалкин шмыгнул носом и промокнул его двумя платками, сначала одним, потом другим.

— Вы? — перст бармена повернулся в сторону Молекулова.

— К сожалению, я тоже попрошу отсрочку, — отвечал Самсон Сергеевич. — У меня сейчас радикулит, и тяжести категорически противопоказаны. Не выдержу бремени славы. Согнусь до положения «на четвереньках».

И очень убедительно скрючился, став похожим на двойку в дневнике второгодника Добронравова.

— Что касается меня, то я чувствую себя абсолютно здоровым, — молвил Профанов, опережая притязания Подстаканникова. — Сами понимаете, это крайне подозрительно. Надо немедленно обратиться в поликлинику и начать всесторонние обследования.

Фома Ильич огорченно вздохнул и сел — в такой вальяжной позе, что грех и беспокоить.

Да, такой парадоксальной ситуации не знали современники и летописцы Геракла. Вот он, легендарный герой. В ста лицах. А в одном лице, персонально — увы, нет его. И негде взять.

— Итак, никакого Геракла под номером два, три, сто тринадцать и так далее пока не предвидится, — злорадно заключил Подстаканников. — Тогда — до лучших времен. А лучше — навсегда.

И он демонстративно закрыл буфет на ключ.

Неужели не прорвемся? Неужели амба?

Но мы верили, что на Самарской Луке всегда есть место диву. И оно произошло. Нет-нет, это не легенда. Это — быль.

Едва ключ в замке буфета щелкнул, словно бесчеловечная гильотина, и мы невольно схватились за горло, как вдруг…

С небес прозвучал чистый и звонкий голос нашего ангела-хранителя:

— Атас! Вижу второго Геракла!

И мы узрели дивное видение…

* * *

Если точно, то сначала раздались громы небесные. Мы вздрогнули и даже повскакали с мест. И вот тут услышали вещий глас:

— Ата-ас!

И узрели дивное видение. На полу у фамильного дивана Подстаканниковых лежал туго набитый мешок. Откуда он взялся? Очевидно, был сброшен с небес. Но без парашюта. Поэтому и приземлился, как пятитонная бомба.

Что же такое послало нам небо? Несколько пар рук мгновенно подняли, точнее даже, вознесли мешок. Перед нами действительно был… второй Геракл.

Какой-нибудь москвич наверняка истолковал бы это видение неверно. Дескать, это же всего-навсего сторож Еремей Васильевич Хлюпиков. Он, очевидно, дремал в своей подсобке, и его, очевидно, куснула шальная колдыбанская муха. Несчастный, не помня себя от боли и решив, что на него напал медведь, рванул на выход, зацепился ногой за порог и, пролетев через весь зал, ударился лбом о диван, произведя при этом звук, напоминающий гром.

«Короче, это всего-навсего ночной сторож», — сказал бы горе-аналитик.

«Пузатое чудище, которому никогда не быть героем», — заявил бы скептик.

«А если и быть, то разве что в телеконкурсе толстяков», — подытожил бы циник.

Все вроде бы так. Но если посмотреть на вещи по-колдыбански, то есть истинно?

Удивительная брезентовая плащ-палатка, из которой Геракл выскочил бы, как из русской парной. Резиновые болотные сапоги, в которых у героев Эллады засвербила бы их пресловутая ахиллесова пята. Багор, рядом с которым грозное копье Афины выглядело не более чем школьная указка, надломленная о загривок шалуна Антоши. И, наконец, такой дивный фонарь во весь лоб, какому позавидовали бы даже разбойные волжские атаманы, хотя во время своих дружеских разборок дубасили друг друга и веслами, и двухпудовыми безменами…

Но главное диво, которого еще не видел свет, — это Хлюпиков сам по себе. Много лет, кажется всю свою жизнь, он бессменно нес трудовую вахту в кинобудке Дома культуры сажевого комбината. Передовой киномеханик был истовым поклонником «высокоидейного» советского киноискусcтва. На таких пропагандистских фильмах зрители всегда скучали. Но горе им, если они забывались до того, что их малосознательный гвалт достигал слуха киномеханика. Тогда экран гас, зато зажигался свет в зале и на сцене появлялся возмущенный Хлюпиков. Точнее, сначала появлялся его живот, а затем уж и он сам. Затем раздавался голос, которым говорят партийные трибуны, экстрасенсы или просто сумасшедшие. По крайней мере, с экрана.

— Что все это означает? — изумленно вопрошал зал Еремей Васильевич. — Уж не означает ли все это, что, соприкасаясь с высокими идеями, вы не испытываете восторга и ликования? Соприкасаться с высокими идеями и не испытывать восторга и ликования? Это не укладывается в моей голове.

Брови его тряслись, как ветви жигулевских елей при урагане. На лбу появлялась глубокая складка, напоминающая очертания Самарской Луки. Шаровары шириной с Черное море начинали спускаться ниже пупка.

— Мне стыдно за вас! — объявлял Хлюпиков согражданам. — Сейчас я снова покажу вам эпизод, который вызывает грусть. Здесь надо горестно плакать. Потом повторим то место, которое вызывает радость. Здесь попрошу радостно смеяться. Затем состоится повторный показ удивительных кадров, где положено горестно плакать и радостно смеяться одновременно. Только не перепутайте, пожалуйста, иначе до вас не дойдет высокая идея фильма. Впрочем, не беда, если такое все же случится. Тогда мы повторим весь фильм целиком. И вы обязательно будете плакать и смеяться там, где надо, а под конец испытаете восторг и ликование…

Истинные колдыбанцы, само собой, никогда не появлялись у Еремея Васильевича. Само собой, он никогда раньше не заглядывал в «Утес». Хлюпиков знал только свою кинобудку и, естественно, совсем не знал действительности. Видел только свой экран и, естественно, проглядел тот момент, когда пришли другие времена. Он был несказанно удивлен, почему это вдруг вместо высокоидейных советских фильмов ему подсовывают для показа набор голливудских боевиков, триллеров и эротических лент.

— Что все это означает? — вопросил он свое начальство. — Уж не означает ли все это, что в нашем Доме культуры окопалась и нашла себе приют низкопробная безыдейщина? Я ужасаюсь при мысли, к чему это может привести. Сначала наш Дом культуры, потом весь Колдыбан, потом все Среднее Поволжье, а там уж и весь мир станут смотреть низкопробную безыдейщину.

Дело дошло даже до мэра Поросенкова.

— Продукт минувшей эпохи, — характеризовал тот Хлюпикова. — Инвалид советской пропаганды.

Тут бывший секретарь горкома по идеологии, видимо, вспомнил, что именно он и его подручные превращали нормальных людей в таких вот инвалидов, и не без гордости заметил:

— Ох и почудили мы в добрые советские времена!

И повелел городскому отделу здравоохранения оформить Хлюпикову две инвалидности. По линии головы и по линии туловища. Чтобы были противопоказаны как умственные, так и физические нагрузки.

Выйдя на пенсию, Хлюпиков стал сторожем-совместителем. Все три точки, которые Хлюпиков принял под охрану, находились рядом на берегу Волги. От зари до зари стоял он на откосе в диковинном облачении, которое, по его мнению, надлежало иметь образцовому волжскому сторожу. На нем была огромная брезентовая плащ-палатка до самых пят и с капюшоном. В правой руке он всегда держал огромный багор.

Он неотрывно смотрел вдаль. Перед его взором явно был не окружающий мир, а только родной и милый сердцу экран. Трудно сказать, что именно видел на нем Хлюпиков, но время от времени он то плакал, то смеялся, а иногда плакал и смеялся одновременно…

Хлюпиков всегда присутствовал на наших философских заседаниях. Однако никогда не участвовал в них. Он молча восседал или возлежал вверх животом на диване. В определенный момент по знаку Подстаканникова он поднимался, уходил в подсобку и появлялся оттуда уже в своем фирменном облачении. По знаку того же Подстаканникова он выходил на середину зала и объявлял нам: «Ваше время вышло. Точка закрывается». Затем для убедительности он со всего размаху, как Дед Мороз посохом, ударял багром по полу. Бух!

Ух! — отзывались эхом седые Жигули…

Однажды наш удивительный сторож не выдержал и выступил перед нами.

— Достопочтенные мои земляки! — выйдя на середину зала, воскликнул он таким проникновенным голосом, какого не услышишь даже от жены в день получки. — Стоя на крутом волжском берегу и купаясь в лучах восходящего солнца, я часто беседую с матушкой Волгой на всякие важные темы.

— Ну-у-у? — слегка обалдели мы от неожиданности.

— Я поведал Волге-матушке о том, что вы неустанно ищете истину о смысле жизни и вдохновенно мечтаете прославить то малое, но достойное заведение, которое является пристанищем вашего уважаемого коллектива, — продолжал удивлять «Утес» ночной сторож. — Волга отвечала, что иного и не ожидала от своих верных сынов, но… пора бы вам приступить к великой думе не только о себе, но и о своем времени.

— Ну-у-у, — еще больше обалдели мы. — А что, есть какая-то необходимость ломать голову на предмет нашего времени?

— Разве вы не видите, какое время стоит сейчас на нашем дворе? — укоризненно вздохнул Хлюпиков. — Не то время. Совсем не то.

— Я много повидал в своей жизни, — заговорил он голосом заэкранного диктора, будто озвучивал свои любимые «высокоидейные» фильмы. — Каждая эпоха имеет своих благородных героев, о которых восхищенные современники и потомки слагают красивые и поучительные легенды. Такой была и советская эпоха, из которой мы с вами вышли, не так ли?

— А что сейчас? — вскричал оратор голосом партийного трибуна или даже экстрасенса. — Ни великих дел, ни подвигов; ни героев, ни легенд. Каждый думает только о себе, все живут только в свое удовольствие. И ладно бы потехе час. Но это, как я погляжу, продолжается вот уже целый год!

Хлюпиков на миг оторвался от потолка-экрана, чтобы встретить на наших лицах понимание. «Дело в том, что вот уже целый год, как ты вышел из своей кинобудки в жизнь», — хотели мы вставить небольшой комментарий, но не успели.

— Что все это означает? — грозно вопросил обличитель низкосортных времен и нравов и снова уставился в потолок. — Уж не означает ли все это, что наши современники намерены продолжать думать только о себе и жить в свое удовольствие и дальше? Год, два, пять лет, десять… всю жизнь. Но тогда о чем они будут рассказывать своим внукам и правнукам? Внуки и правнуки будут зажимать уши или сразу же заснут, едва наши современники раскроют рот, чтобы поведать о своем времени. «Ну и время, — скажут внуки и правнуки. — Собственно, и не время это, а так… никчемное, никудышное безвременье».

— Бесславие! — вскричал знаток кинобаек, потрясая багром. — Полное бесславие ждет нашу с вами эпоху. Канет она в реку забвения Лету. И это тем более ужасно, что так начинается двадцать первый век и третье тысячелетие. Уж не означает ли все это, что коварное безвременье вознамерилось воцариться навечно?

— Родная эпоха гибнет, — перешел на трагический шепот печальник двадцать первого века и третьего тысячелетия. — Родная эпоха взывает о помощи.

Вот такие пироги. Если честно, нам очень хотелось зажать уши или хотя бы вздремнуть, но мы выслушали удивительного оратора, как и полагается деликатным людям, с широко раскрытым ртом. Более того: в силу своей колдыбанской отзывчивости посочувствовали эпохе и даже предложили мудрое решение проблемы.

— Надо срочно дать телеграмму в Москву. Прямо в Кремль! — предложили мы. — Разумеется, наложенным платежом, то есть за счет Кремля. И само собой — без обратного адреса.

— Эх, Москва! — горько усмехнулся трижды сторож. — Москва-то и занесла к нам всемирную заразу безвременья.

— Что же делать? — воскликнули мы, в угоду гражданским чувствам нашего земляка уподобляясь Чернышевскому.

Хлюпиков словно ждал такого вопроса.

— О сыны Колдыбанщины! — молвил он значительно. — Прежде чем ответить вам, я должен напомнить, где нам выпало жить.

Хлюпиков напомнил, что нам выпало жить на Самарской Луке.

— Старинные волжские предания гласят, — заговорил он в стиле сказителей-былинников, — что Самарская Лука — это особый поворот в судьбе Волги.

Оказывается, однажды к великой русской реке, самой большой реке в Европе, обратились ее меньшие сестры. Дескать, смотрим на тебя и ахаем от ужаса. Мы-то все благополучно впадаем в открытые, благополучные моря благополучного Атлантического океана. И только ты одна — в закрытое и мрачное Каспийское море, наглухо отделившееся от всего мира.

«Зачем тебе это надо? — уговаривают Волгу меньшие сестры-реки. — Беги от своей горькой судьбы! К нам. В нашу благополучную Атлантику».

Послушалась было Волга чужого совета, повернула свои воды на запад, помчала в далекий прекрасный океан, но… Вдруг открылась ей удивительная, совершенно особая истина. Узрела она, что в благополучной Атлантике хорошо не всем. Хорошо самым обычным рекам. А ей, великой и могучей Волге, тесно там. Тесно, мелко, невольготно.

Что останется от нее, великой Волги, в этих крохотных, игрушечных западных краях? Речушка. А то и вовсе ручеек. Значит, будет Европа без могучей, хотя пусть и горемычной, реки. Ради чего? Ради одного маленького, благополучного ручейка?

Нет, так не годится. Европа без великой Волги — не Европа. А без Европы и весь мир уже не тот. Значит, негоже убегать от своей судьбы! Да и кто сказал, что она, Волга, горемычная? Ведь ей и только ей дана Русская равнина, самая большая на всей планете. Вот где простор и раздолье! Вот уж где можно разгуляться на воле! Лучшей доли и не надо.

И развернула Волга свой бег обратно. Да на радостях крутанула аж на пятьсот градусов с лишним. А то и на всю тысячу. Разошлась, разгулялась, удалая сорви-голова. Знай наших!

Смотрит на нее весь природный мир и ахает. Но уже по-другому. С восторгом и ликованием. Ах, Волга! Нет такой другой реки и не будет. Краса наша Волга! Будь всегда такой!

Вот такие пироги и в придачу пышки. Нам стало ясно, отчего диковинная фигура в плащ-палатке плачет, стоя на крутом берегу, и одновременно смеется. Пугая и окрестное ночное жулье, и бедовых колдыбанских собак, и даже совершенно отпетых жигулевских волков, проживающих в заповедных лесах на другом берегу…

Помнится, мы даже помолчали с полминуты в знак уважения к благородным чувствам нашего сказителя, которому Гомер и Гюго годились только в подметки. Да и то в переносном смысле, потому что болотных резиновых cапог с подметками не бывает.

Потом мы деликатно покашляли.

— Еремей Васильевич! Очень рады за Волгу-матушку, но какое отношение все это имеет к нам?

— Достопочтенные сыны Колдыбанщины! — молвил Хлюпиков с интригующей интонацией. — Давайте же обратимся к Волге-матушке за материнским советом!

Откровенно говоря, во время своих философских бдений мы никогда не испытывали еще такой потребности, а если бы и испытали, то все равно увидели бы только закопченные окна. Следовательно, в какой стороне находится Волга, нам было не известно. Но мы не растерялись и последовали взглядом за рукой нашего лоцмана, которая, однако, ткнула почему-то в потолок. Неужели Волга находится там? Вот те раз…

— О, Волга-матушка! — воззвало ее доверенное лицо в болотных сапогах. — Твои верные сыны думают великую думу о времени и о себе. Открой им на этот предмет особую истину.

В зале воцарилась мертвая тишина. Даже реактивные истребители, то бишь колдыбанские мухи, замерли буквально на лету.

— Чу! — поднял вверх свой жезл-багор доморощенный оракул. — Волга-матушка речет. Слушайте, затаив дыхание!

Древние эллины на нашем месте укатились бы под стол. Современные москвичи — закатили бы под стол удивительного оратора. Мы не сделали ни того, ни другого только потому, что нам было крайне любопытно, что же нам хочет поведать матушка Волга.

— Волга-матушка речет, — объявил докладчик, — что начало спасения эпохи должно быть положено на Самарской Луке. Ибо только ее верные сыны-колдыбанцы способны, как и она, Волга, на такой лихой и бескорыстный подвиг, от которого ахнут современники. Ахнут и последуют их вдохновляющему примеру. Сначала — весь Колдыбан, за ним — все Среднее Поволжье. Потом Урал, Сибирь, Дальний Восток. Наконец и Москва спохватится и вернется на правильный путь. А тогда уж и весь мир, все нынешнее поколение воспрянет от тяжкого сна безвременья, от его пустоты, мелочности, обыденности…

— Вам, удалые земляки, выпала честь стать легендарными героями века! — воскликнул ходатай и заступник эпохи. — Вот какую удивительную истину открывает нам матушка Волга. Благодарные современники и восхищенные потомки назовут ее Особой Колдыбанской Истиной. Все три слова — с большой буквы. Поздравляю вас!

Вот так, читатель. Ты еще раз убедился, что на Самарской Луке даже ночной сторож-совместитель умеет под настроение загнуть так, что сама большая наука не знает, куда выплывать. Разве что только к барной стойке.

И если бы наш вдохновенный выступальщик призвал спасать эпоху после первого стакана, мы, естественно, гаркнули бы без всяких сомнений: «Как пить дать!» Случись это между вторым и третьим стаканом, мы с интересом вопросили бы: «А как дать пить?»

Но Хлюпиков взялся бить в набат после третьего стакана. Когда истинным колдыбанцам уже не до истины. Поэтому мы дружно поднялись и «закруглили» эпохальную проблему с известным колдыбанским тактом:

— Спасибо за интересную информацию, Еремей Васильевич. Передайте Волге-матушке, что мы очень тронуты ее доверием, но… здесь и сейчас наше время вышло.

И дружно разошлись по домам…

Но на этот раз, здесь и сейчас, был как раз момент истины. Барная стойка властно звала нас к себе. Перед нами стояло живое диво, которого еще не видел свет. Мы вспомнили, как однажды оно вещало нам, что время ждет новых героев. Нелепо упускать счастливый случай, если его посылает сама судьба.

— Прошу всех встать! — рявкнул Самосудов.

Зал дружно отсалютовал стульями и табуретками, и старший лейтенант колдыбанской милиции, отдав по-военному честь гражданину с юпитером во лбу, четко, как на плацу, рапортовал:

— Товарищ волжский Геракл номер один! Разрешите доложить. Рота ваших соратников, тире волжских Гераклов под номерами два, три, четыре и так далее, всего в количестве ста единиц выстроена и готова торжественно приветствовать вас.

— Приветствуем! — заорала рота Гераклов-резервистов.

— Поздравляем!

— Здравия желаем!

При каждом слове в его адрес растерянный Хлюпиков дергался, как будто его расстреливали в упор.

— Но я… инвалид! — выкрикнул бедняга. — Мне запрещены всякие физические и умственные нагрузки.

— Подумаешь, проблема! — возражали мы. — Всё за вас будут делать сто замов. Вам придется исполнять только представительскую функцию и принять на себя сладкое бремя нашей общей славы. Стойте, как монумент на пьедестале, — вот и вся ваша работа. Можете даже лежать на диване. Тоже как монумент.

— Но мне… в сентябре надо ехать на курорт в Ессентуки, — пропищал болезный. — У меня дача запущенная. Мне вообще некогда.

— Тоже хорошо! — заверили мы. — Значит, вы будете исполнять обязанности героя временно. Месяц. А то и неделю. Может, даже всего пять минут. И не надо оформлять на вас медицинский полис, делать отчисления в пенсионный фонд. Даже без трудовой книжки обойдемся.

— Но у меня фамилия… совсем не героическая! — всхлипнула жертва удивительного колдыбанского почина. — Хлюпиков не может быть славным героем.

— Совсем отлично! — обрадовались мы. — Значит, дадим вам геройский псевдоним. Жигуль Волгович. Или Вольга Жигулевич. Нет, не так. С Самарской Луки — значит, Лука Самарыч.

— Но я… — предпринял было последнюю попытку дезертировать из сонма великих героев сторож-инвалид.

— На пьедестал! — рявкнул хор вторых Гераклов.

Сильные руки подхватили своего вожака, атамана, главаря, предводителя, а по-английски, по-китайски, по-индейски — лидера, шефа, бонзу, вождя племени и т. п. Подхватили и водрузили на старый допотопный табурет.

— Вот он, наш новый колдыбанский супергерой! — возгласил флагманский квартет. — Бесстрашный и благородный спасатель обездоленной эпохи. Без пяти минут легендарный.

— Как пить дать! — возликовал зал. Все ринулись к барной стойке.

— Нет-нет-нет! — истошно завопил Подстаканников. — Это же балаган! Здесь нет Луки Самарыча! Это Еремей Васильевич!

— Я налью вам ваш третий стакан. В долг. До получки. До премии. До скончания веков.

— Вы же умрете, если не выпьете! Пейте на здоровье. Но…

— Просто так. От нечего делать. Не надо безумствовать. Хватит. Остановитесь!

Если откровенно, то, возможно, и надо было остановиться. Москвичи, эллины и даже олимпийские боги остановились бы. И выпили бы просто так. Тем более в долг до скончания веков.

Но… в нас вдруг заговорила кровь предков. Наши деды и прадеды никогда не поднимали третий стакан «от нечего делать». И уж тем более — в знак капитуляции. Третий стакан для истинных колдыбанцев — свидетельство их очередной удивительной победы. И если мы нарушим эту традицию, уйдем от нашей барной стойки (она же — источник истины), как простые бездельники-собутыльники, если мы сдадим нашу удивительную потомственную игру, то что скажут о нас внуки и правнуки?

К тому же на Самарской Луке (ты помнишь, читатель?) верят на слово. В первую очередь самим себе. Мы сказали: вот герой. Значит, это герой. Мы верили в это уже на сто процентов. А может, и на тысячу.

— Здесь и сейчас нет Еремея Васильевича. Здесь и сейчас — Лука Самарыч!

Трудно восстановить, кто произнес эти слова. Может быть, все разом. Но совершенно точно, что вслед за тем грозный милицейский офицер Самосудов расстегнул кобуру и решительным жестом выхватил… Нет, конечно же, не пистолет, которого там сроду не было. Не пистолет, но куда более грозное оружие. В данном случае — десятирублевую купюру. Затертую десятку, которая хранилась в таком удивительном тайнике, очевидно, на самый черный день или же на самый светлый праздник. Затем Самосудов снял и положил на «пьедестал» милицейскую фуражку, одновременно опустив в нее свой заветный капитал.

— Здесь и сейчас — Лука Самарыч! — подтвердил гроза женского отделения бани № 1 Безмочалкин.

Он вынул из своей элегантной сумочки шикарный седовласый парик, который всегда надевал перед входом в женскую помывку, а из парика вытащил свой энзэ. Купюра Безмочалкина была новенькой до хруста. Видать, предназначалась для соблазнения прекрасных купальщиц.

Производитель педагогического брака Молекулов держал заначку в своем противорадикулитном поясе из собачьей шерсти, и потому от его приношения за версту несло и овчаркой, и пуделем, и дворнягой.

У пропагандиста ломоносовских и ньютоновских научных задов Профанова клад находился, естественно, под пяткой, конкретно — под стельками ботинок. Причем это хранилище было оборудовано так давно, что уже побывало в ремонте, и ничего не ведающий сапожник приколотил купюру в нескольких местах к подметке.

И вот милицейская фуражка, в которой гордо лежат трешницы, пятерки, десятки и даже одна полусотня, торжественно водружается на барную стойку, прямо перед носом нигилиста в седьмом поколении Подстаканникова.

Изумленно взирает на нее нигилист. Неужто сбылась вековая мечта колдыбанских буфетчиков, неужто завсегдатаи «Утеса» выпьют третий стакан не в долг, а на свои?

— Внуки и правнуки, бармены в восьмом и девятом поколениях, не поверят, — бормочет Подстаканников. — Я должен сохранить это вещественное доказательство для потомков.

Он вытрясает содержимое милицейской фуражки в сейф и торопливо захлопывает его, будто прячет подвески французской королевы. Затем Подстаканников оборачивается к барной стойке. Впервые рука нашего бармена дрожит от волнения. Тем не менее истинный напиток он разливает в край, не пролив ни одной капли.

— В этом мире, Юрий Цезаревич, — многозначительно молвил флагманский столик, — всё — балаган. Но… балаган балагану — рознь. Здесь и сейчас — наш балаган.

— Предоставляем вам особую честь провозгласить особый тост. За Луку, за нашего Самарыча.

Подстаканников мнется и обращается к человечку на табурете:

— Что скажете, Еремей Васильевич?

— Но я… — начал было человечек.

Однако находчивый Лещев-Водолеев уже сунул ему прямо под нос чудодейственный документ. Это был фирменный бланк ПОПа «Утес». Штамп и круглая печать на нем проставлены заранее. Такими бланками завсегдатаи достославного заведения-сарая обеспечены испокон веков. На тот случай, когда обслуживаются в кредит. Вы догадались: речь идет о долговой расписке «по всей форме».

На сей раз эта ужасная бюрократическая бумага служила благородным целям.

— Решение общего собрания, — торжественно объявил Профанов и громогласно зачитал содержание документа.

«1. Породить второго Геракла — народного героя Самарской Луки.

2. Наречь его былинным именем: Лука Самарыч.

3. Ответственность за создание легендарной славы Луки Самарыча возложить на его заместителей-соратников.

4. Бремя легендарной славы возложить персонально на самого героя.

5. Временно исполняющим обязанности (врио) бесстрашного и благородного Луки Самарыча назначить ночного сторожа Хлюпикова Е. В.».

Ну? Всё чин чином. На бланке. С круглой печатью. Как в старые советские времена.

— Кто за то, чтобы…

За! Единогласно!

Ну, пузан, он же дважды инвалид, а равно второй Геракл тире Лука Самарыч! Не подведи! Ведь всего-то на пять минут!

Все взгляды устремились на Хлюпикова, и…

…на наших глазах случилось диво.

Советская закваска сработала. На допотопном прадедовском табурете, как на гранитном постаменте, стоял… монумент. Точь-в-точь как тот монумент, который в старые советские времена красовался на главной площади. Которому салютовали пионеры. Перед которым снимали шапку пенсионеры. Которому кланялся и в пояс, и до земли сам нынешний мэр Поросенков. И при этом даже не замечал, что по щиколотку стоит в знаменитой колдыбанской луже…

— Ер-ремей В-васильевич? — запинаясь, вопросил Подстаканников, не веря своим глазам.

— Здесь и сейчас нет Еремея Васильевича, — строго ответствовал монумент, держа в вытянутой руке мандат коллектива. — Я — демократически и единогласно избранный народный герой Самарской Луки, бесстрашный и благородный Лука Самарыч. Без пяти минут…

Он повел бровями-елками и решительно изрек:

— …легендарный.

И для потомственного нигилиста Подстаканникова наступил момент истины. Он выпрямился. Точнее, вытянулся в струнку.

— За Луку Самарыча! — торжественно провозгласил он и широким жестом пригласил нас к стойке.

И вот полные стаканы наконец-то в наших руках. Щелкает прадедовский допотопный фотоаппарат. Есть кадр для истории. Для музеев и библиотек. Для внуков и правнуков. У барной стойки «Утеса» (она же источник истины) стоят насмерть не какие-то вам собутыльники, а соратники нового удивительного героя Самарской Луки, соперника самого великого Геракла.

Мы испытали восторг и ликование:

— За Луку Самарыча!

Ульк!

Молчат аналитики, безмолвствуют скептики, прикусили язык циники. Только большой науке можно предоставить слово. Скажи, пожалуйста, большая наука: на кой ляд шаровары, ежеминутно спадающие с нашего супергероя, колдыбанская артель ширпотреба пошила шириною с Черное море? Нет, прямо с Ледовитый океан.

Часть вторая

Глава третья

Ну вот, читатель, теперь ты знаешь, какая удивительная и особая среда породила супергероя Луку Самарыча и как он был порожден.

Поскольку, читатель, ты у нас очень ушлый и очень дошлый, тебе уже не дает покоя очередная философская проблема.

Как же теперь истинные колдыбанцы будут выплывать из тупика, в который так лихо загнали сами себя? Какое удивительное «но» придумают эти великие, без пяти минут вторые рембрандты и бахи, колумбы и эйнштейны, чтобы отложить, как всегда, до лучших времен исполнение своего очередного, совершенно особого замысла? На сей раз — великой Лукиады. И не надорвут ли свои драгоценные шарики и полушария великими думами на этот предмет?

Ха, читатель! Если откровенно, то мы и забыли, что породили какого-то супергероя Луку Самарыча. Буквально через пять минут забыли. Потому как были уверены, что провели одноразовую акцию. Пробились удалым и ловким маневром к барной стойке, она же источник истины, ну и спасибо. Ну и прощевай, Лука Самарыч. Какая еще тут может быть Лукиада, с какой такой стати?

Ан нет! Лука Самарыч, как это ни странно, в ПОПе «Утес» задержался. А Лукиада наоборот: началась без всякой задержки. Да еще как!

Впрочем, все по порядку. Сначала послушаем легенду.

* * *

Легенды и былины утверждают, что, узнав от Луки Самарыча удивительный феномен его рождения, богоподобный Геракл не спал трое суток. Будто даже зарулил в кабак от огорчения и потом по нетрезвой лавочке жаловался своей сводной сестре Афине:

— Ты видишь, сеструха, как теперь легендарных героев делают? Без всяких шухер-мухер, открытым способом. Не то что наш папашка Зевс. Он ведь к моей мамашке тайно погуливал. Говорят, даже в образе быка или барана. А еще верховный олимпийский бог! Нет чтобы тоже созвать общее собрание: давай, ребята, сотворим сообща сыночка на славу. И не кое-как, а печатью, печатью — как у порядочных людей.

— Дурень ты все-таки, братишка. Будто ФЗУ или МГУ кончал, — усмехнулась мудрая Афина. — Хотя, конечно… рожденный протоколом — это звучит божественно! Ну да ладно, дурень, не скули. Подскажу тебе, как уязвить твоего колдыбанского соперника. Он родился пятидесятилетним. В таком возрасте чего не куражиться. А ты свой первый подвиг совершил грудным младенцем, когда еще пеленки пачкал. На такое способен только полубог.

— Усёк! — заорал Геракл и уже через пять минут радостно тыкал Луку Самарыча пальцем в живот:

— Вот так-то, карп пузатый! Куда тебе до полубога! Умирай сию минуту от зависти. Я уже тебе гроб заказал. С куполообразной крышкой. Чтобы на пузо не давила, ха-ха-ха…

— За гроб большое спасибо, — сердечно поблагодарил Лука Самарыч. — Мы его в качестве крыльца приспособим, а то старое совсем развалилось. Хлынут туристы в «Утес» — все ноги переломают.

Он поддернул штаны и продолжил:

— Теперь о вашем героическом младенчестве, Геракл Зевсович. Искренне восхищаюсь, но… на Самарской Луке такое не в диковинку. Вы грудным младенцем отличились, ну а я свои первые подвиги совершил еще… до момента своего появления на свет.

— Да ну? — изумился Геракл. — Но с какой стати геройствовать, если ты еще на свет не появился и тебя никто не видит?

— Опять вы проявляете слабину как аналитик, — улыбнулся наш Самарыч. — Впрочем, это понятно. В ваш золотой век за справедливость можно было драться сколько душе угодно. Хоть кулаками маши, хоть палицей. А у нас — и пальцем никого не тронь. Только через суд. Даже рэкетиру по морде не двинешь. Враз вместо «спасибо» уголовное дело о хулиганстве на тебя же заведут. Да еще десяток нераскрытых эпизодов припишут. Поэтому в цивилизованные времена доброму молодцу самый резон проявить удаль, пока не родился. Ни милиция не страшна, ни прокуратура, ни судебные крючкотворы. Потому как ты еще — эмбрион в утробе. Железное алиби.

— Ловко! — обрадовался Геракл. — Представляю: увидел гада — выскочил из утробы, навтыкал ему, реанимацию вызвал — и нырь обратно к мамке в пузо. Следователь к тебе с дознанием, а ты ему: ослеп, что ли, мент поганый, я же на пуповине. Как собака на привязи. И матом его. А чё он сделает?

— Эх, циник, — укорил Самарыч. — Разве можно из утробы матери — по матушке?

— Ну извини, — смутился полубог.

— Да и бегать туда-сюда, на улицу, а потом в утробу, нельзя. Враз инфекцию занесешь.

— Ну извини. Только как же не бегать? Я весь мир в поисках приключений обегал. И Одиссей, и Персей, и Ахилл — все так. Не подсуетишься — героем не станешь.

— Скептик вы, — возразил колдыбанский супер. — Впрочем, олимпийским любимчикам да москвичам почему бы не гонять по городам и весям, а особенно — по зарубежным странам? И зарплата идет, и командировочные хорошие. Но если по-колдыбански, то показательным следует считать тот подвиг, который совершен не сходя с места. То есть прямо у барной стойки. Никаких накладных расходов и затрат!

— О богиня Афина, какой же я действительно придурок! — взревел перегруженным КамАЗом Геракл. — Этот карп опять надо мной смеется, а я еще перед ним извинялся!

Ух, какой буйный наш соперник! Ну да Зевс с ним. Мы на его буйства никак не реагируем. Мы пока о них ничего не знаем. Читатель помнит: пока ведь никаких легенд нет.

Есть только колдыбанская действительность. В нее и окунемся снова.

* * *

Когда мы собрались в «Утесе» в очередной раз, наш путь к барной стойке, то есть к истине, начался как всегда:

— Не кажется ли вам, уважаемые сотоварищи, что сегодня разлив нашей мысли можно смело уподобить бурному разливу матушки Волги? Такая же ширина, такая же глубина и такая же неукротимая сила.

Но едва это свежее наблюдение осенило флагманский столик, как Юрий Цезаревич замахал руками:

— Опять за свое! Лучше скажите, когда в «Утес» повалят толпы туристов?

— Каких туристов? — удивились мы. — И что им делать в «Утесе»?

— Вот те раз! На Луку Самарыча смотреть.

— Какого еще Луку Самарыча? — снова удивились мы.

— Вот те раз. Вот те два. Вот те…

По счету «три» Подстаканников указал на какую-то бумагу, красовавшуюся на стене в новой роскошной рамке. Мы в общем-то сегодня сразу заметили ее, но решили, что это выписка из «Правил культурного обслуживания».

Но приблизив носы и, соответственно, очки к документу в новой роскошной рамке, мы увидели вместо давних торговых директив: «Не обвешивать», «Не обсчитывать», «Не грубить» — нечто новое. Ну да, это была выписка из протокола общего собрания. Того самого, исторического. На котором мы постановили породить волжского Геракла — супергероя Луку Самарыча.

— Забыли? — строго вопросил бармен. — А еще единогласно голосовали!

— Помним, конечно, помним, — торопливо загалдели мы. — Голосовали. Единогласно… И про восхищенных туристов тоже помним.

— Скоро они сюда нагрянут, совсем скоро. Как только дойдет до них молва про Луку Самарыча, так и повалят валом, так и пойдут косяком.

— Ну и, разумеется, понесут доллары, фунты, евро. Причем в баснословных количествах. Вся проблема будет, куда их девать.

Юрий Цезаревич глянул на свой сейф: не пора ли действительно приобретать новый, раз в десять или даже в сто раз более объемный? Но вдруг спохватился:

— Стоп, господа благодетели! Послушаем, что скажет по этому поводу… Лука Самарыч.

Мы опешили.

— А кто у нас Лука Самарыч? — от неожиданности бухнул флагманский столик.

— Вот те раз! — возмущенно воздел руки вверх Подстаканников.

Но капитаны, они же лоцманы, а по совместительству и боцманы флагманского столика уже опомнились.

— Товарищ Лука Самарыч! — выкрикнул Самосудов.

Правда, выкрикнул в пространство, но по-военному, то есть очень убедительно. Правда, тут же запнулся, но эстафету подхватил Безмочалкин:

— Добро пожаловать, Лука Самарыч!

Он сделал жест рукой. Тоже в пространство, но по-банщицки, то есть очень артистично.

— Просим, Лука Самарыч! — подхватил Молекулов.

И согнулся в пояснице. Правда, не понять, в какую сторону, но по-учительски. Будто вызывал к доске для ответа своего любимого второгодника.

— Слово предоставляется Луке Самарычу! — находчиво завершил церемонию Профанов.

Зал дружно похлопал в ладоши. Раз, два, три…

И в тот же момент за нашей спиной раздался пушечный залп. Точнее, артиллерийская канонада. Бах! Бах! Ба-бах! Москвичи точно подумали бы, что это палит по «Утесу» из всех орудий революционный крейсер «Аврора», а то и флагман американского военно-морского флота авианосец «Линкольн».

Но мы точно знали, что это не крейсер «Аврора» и не авианосец «Линкольн».

Это бушевал знаменитый «утесовский» диван…

Он стоял здесь с незапамятных времен и относился к числу фирменных реликвий. Мы еще не раз упомянем в своем повествовании этот диковинный рыдван, а пока достаточно представить вам его диковинные пружины. То ли от старости, то ли потому, что на диване сиживали и отлеживались когда-то лихие и загульные волжские атаманы, пружины имели весьма своенравный характер. Они никак не хотели держать того, кто взбирался на них, и опускали его чуть ли не до пола. Когда же седок покидал диван, пружины, словно сорвавшись с цепи, прыгали чуть ли не до потолка и беспардонно гремели: мол, скатертью дорожка. Бах! Бах!

Итак, сзади нас салютовал прадедовский диван. А поднялся с него — мы это тоже точно знали — ночной сторож Хлюпиков.

Что это означает? Ведь мы приглашали сверхгероя Луку Самарыча, а не какого-то инвалида Хлюпикова.

Бармен, он же главбух, а по совместительству — гендиректор «Утеса», вытянулся в струнку. Будто встречал инспектора городского управления торговли, а то и самого начторга Коробейникова.

Мы обернулись и увидели…

Сначала мы увидели то самое знакомое пузо. Потом тот самый знакомый багор. Наконец, того самого знакомого… Нет, не Хлюпикова. Перед нами стоял монумент, который в недавние времена мы зрели на главной городской площади. Стоял так, будто только что сошел с чугунного или мраморного пьедестала.

— Приветствую вас, мои первые заместители, верные соратники и надежные сподвижники! — величаво произнес он.

Такие слова произвели на нас глубокое и особое впечатление.

— Еремей Васильевич, — обратились мы к говорящему монументу. — Судя по всему, вам дали еще одну, совершенно особую инвалидность?

И что, вы думаете, мы услышали?

— Здесь и сейчас нет Еремея Васильевича. В цитадели колдыбанского духа в момент истины находится второй Геракл — народный герой Самарской Луки, бесстрашный и благородный Лука Самарыч.

Вот те раз и вот те два, а равно — три!

На счет «раз» нам пришлось припомнить, что на предыдущем своем сборище мы действительно назначили ночного сторожа Е. В. Хлюпикова временно исполняющим обязанности героя Самарской Луки — Луки Самарыча.

Ну и что? Неужели врио хочет продолжить игру. Ох, не туда несет добра молодца, ох, прямо на мель, а еще хуже — на бешеную волну!

Так мы помыслили на счет «два». И призадумались. Но ненадолго. В «Утесе» долго не думают, а то, гляди, опоздаешь к барной стойке. К тому же на Самарской Луке все и всяк, кому хочется загнуть, имеют на это полное право. Пусть загибает. Да покруче. Пусть несет его хоть на мель, хоть на бешеную волну, а хоть и на глубокое дно. Посмотрим, что получится.

— Бесстрашный и благородный Лука Самарыч! — по-майорски выкрикнул Самосудов. — Прошу всех встать!

Прогремел такой табуреточный салют, что столичную Красную площадь бросило бы в озноб. Но наше пузатое чучело… пардон, супергерой Лука Самарыч не вздрогнул и не бросился прочь. Он величественно прошествовал прямо к источнику истины, то есть к барной стойке.

Брови-елки вытянулись, как гвардейцы на смотре. На лоб гордо легла складка, абсолютно точно копирующая Самарскую Луку. Багор врио держал в правой руке так, что напоминал уже не Деда Мороза с посохом, а скорее — Ивана Грозного со скипетром.

— Сегодня ранним утром, — начал он голосом партийного трибуна, зачитывающего доклад о своей титанической деятельности, — ваш вожак-предводитель стоял на крутом берегу и, купаясь в лучах восходящего солнца, говорил с Волгой-матушкой…

Эх, как сразу загибает! Ну гусь, он же орел. Ну карась, он же кит.

— Ваш вожак-предводитель доложил Волге об исторических решениях, принятых ее верными сынами — истинными колдыбанцами, — продолжил пузатый трибун. — Матушка Волга одобряет их. Поздравляю вас, мои соратники и сподвижники!

— Спасибо, — невольно брякнули мы. — Но… о чем, собственно, речь?

— Забыли! — тут же закричал обличающе бармен Подстаканников. — А еще голосовали! Единогласно!

Вожак-трибун остановил его царственным взмахом своего скипетра-багра.

— Собрание истинных колдыбанцев постановило, — взялся он вразумить нас лично, — что бесстрашный и благородный Лука Самарыч своей легендарной славой должен превзойти героя всех времен и народов Геракла и тем самым спасти нашу родную эпоху от забвения.

Неужели мы и правда так постановили? Видать, крепко нас приперло. Перед третьим-то стаканом.

— Помним, помним, — поспешно заверили мы. — Очень правильное постановление.

— Выполняя решение коллектива, а равно волю матушки Волги, — невозмутимо пел гусь-орел, он же карась-кит, — я, герой Самарской Луки, бесстрашный и благородный Лука Самарыч, готов принять на свои плечи нелегкое бремя легендарной славы буквально сию минуту!

Ха! Интересная постановка вопроса, не так ли?

— Сочувствуем… в смысле завидуем, — отвечали мы. — За чем же дело стало?

— Дело за вами! — снова обвиняюще выкрикнул из-за барной стойки Подстаканников.

— При чем тут мы? — искренне удивились обвиняемые.

— Забыли! А еще говорили про демократическое голосование! — захлебнулся от гнева обвинитель-бармен. — Вот она, ваша лжедемократия!

Монумент снова дал стоп-сигнал крикуну.

— Ответственность за создание легендарной славы Луки Самарыча историческое решение возлагает на вас, — вразумил своих непонятливых заместителей второй Геракл номер один. — Надо немедленно обдумать, какие славные деяния и подвиги лягут в основу красивых и поучительных легенд о Луке Самарыче. Дерзайте, мои лихие сподвижники!

Во поворот! Мы чуть не попадали с сиденьев, хотя вцепились в них, как в последнюю десятку, которую отбирает жена.

«Да он, наверное, белены объелся, ваш трибун-вожак, — предположил бы столичный аналитик. — Или еще хуже: колдыбанских пряников вкусил».

«Попросите его постучать себя по голове, — посоветовал бы скептик, — на месте ли она?»

«Нет, конечно, — заявил бы циник. — Вместо головы у этого колдыбанского чучела — тыква. Причем кормовая».

Если откровенно, то в нас тогда тоже шевельнулись кое-какие подозрения насчет головы нашего предводителя. Но мы надеялись, что бесстрашный врио, если уж он всерьез решил стать нашим вожаком, затеял бесстрашную игру с самыми благородными целями. Чтобы привести нас к барной стойке. Разумеется, под кредит. В таком случае, зачем проявлять нездоровый интерес: что там у него с головой? Вот уж совершенно излишние подробности.

Если мы правильно понимаем все происходящее, то нашему доморощенному предводителю захотелось послушать легенды и былины. И не какие-нибудь, а про себя. Ну что ж: какие могут быть проблемы! Думается, в такой ситуации не то что Гомер и Гюго, но даже горе-говоруны со столичного телевидения не растерялись бы. Что уж толковать об истинных колдыбанцах!

— Разрешите доложить, — козырнул по-военному Самосудов. — Мы обдумали не только деяния, но уже и сами легенды.

— Считайте, что Лука Самарыч уже легендарный, — заверил Безмочалкин.

— Буквально без пяти минут, — поддержал Молекулов.

— Если буквально, то уже без четырех минут, — поправил, взглянув на часы, Профанов. — Поскольку речь идет о деяниях не обычных, а героических, может быть, даже ратных, то сначала мы предоставим слово человеку с пистолетом, во всяком случае — с кобурой. Слушаем вас, старший лейтенант Самосудов. Я вижу, вы хотите рассказать героическую легенду. Выражаясь по-волжски — былину.

Демьян Иванович уже рвался в бой. Он приосанился, прокашлялся, закрыл глаза и стал похож если не на Гомера, то, по крайней мере, на вдохновенного уличного певца с Жигулевской, который раньше, до того как стал хроническим алкоголиком, пел в хоре областной филармонии.

— Хочу поведать вам историю, которую внуки и правнуки будут слушать с восторгом и ликованием, — с классическим подходом начал участковый. — Эта история произошла с Лукой Самарычем в Москве.

В Москве? Интригует. Зал весь обратился в слух.

— Однажды оказался Лука Самарыч в первопрестольной нашей столице и зашел в ГУМ. В обувной отдел. Болотные сапоги присмотреть. И тут вдруг… — рассказчик сделал театральную паузу, — схватило вдруг у Луки Самарыча живот. Что делать? Ведь не в Жигулевском заповеднике или на колдыбанской набережной, где можно присесть под куст, а в столичном ГУМе. Прямо беда…

Ну, подходит, значит, Лука Самарыч к одному молодому продавцу, на вид очень порядочному, и спрашивает потихоньку: «Где тут у вас туалет?» А тот продавец оглядел его и говорит на весь отдел: «Вот деревенщина! Только затем и ездят в столицу, чтобы туалеты своими сапожищами пачкать. Туалет у нас служебный, и посторонним туда вход воспрещен». И для убедительности потряс перед носом Луки Самарыча ключом: дескать, хоть умри, дорогой гость столицы, позорной смертью, но в туалет не попадешь.

— Неужели в столице есть такие бессердечные работники обслуживания? — не выдержал наш сердобольный бармен.

— Все до одного, — заверил рассказчик. — Никакой человечности! Снова подходит Лука Самарыч к мучителю за прилавком и говорит: «Я заплачу. Сколько надо?» — «Тсс, — зашептал ему продавец. — Так бы сразу и сказали. Теперь я вижу, что у вас действительно нужда. Большая или маленькая?» — «Большая», — с придыханием отвечает Лука Самарыч. «С вас тысяча», — машет ключом в воздухе туалетный барыга. «Сколько?» — ахнул наш земляк. «Тысяча, — спокойно отвечает продавец. — Вы же сами говорите: большая нужда. А по маленькой нечего меня от работы отвлекать. Терпите до своей деревни». — «Не могу, — уже хрипит Лука Самарыч и сует ему деньги, — ключ, быстрее ключ!» — «Ишь, чего захотел, — усмехается продавец, пряча куш в своем бездонном кармане. — Если я вас в туалет пущу, то десять процентов отдай, не греши, уборщице, а половину — завотделом. Мы по-умному поступим. Вот вам коробка из-под импортной обуви. Смотрите, какая изящная. Чем не ночной горшок? Даже еще красивше. Шмыгайте вон в ту кладовочку и вон за той ширмочкой делайте свое дело».

Ни слова не молвил в ответ герой-колдыбанец. Взял молча коробку, ушел за ширмочку, а как он оттуда вышел — продавец даже и не заметил. Да и что ему до Луки Самарыча — поглаживает карман с награбленной пачкой денег и щерится… А через несколько минут пританцевал к нему знакомый спекулянт-перекупщик: «Что у вас есть?» — «Для вас кое-что найдется». И — за ширмочку его: «Вон там, пожалуйста, выбирайте. Будете довольны». Открывает коробку хлюст-спекулянт — и глаза на лоб. «Тут, — говорит, — навоз». «Ах, ах, — замахал руками хлюст-продавец, — небольшое недоразумение». Открывает собственноручно другую коробку, а там вместо импорта — то же самое, то есть навоз. Хватают хлюсты третью коробку, пятую… десятую… И вот уже хлюст-спекулянт хватает хлюста-продавца за грудки: «Ах ты, козел! Насмехаться?» «Караул, — кричит тот. — Спасите!» Ну, тут, как положено, явилась милиция, забрала хлюстов в отделение и завела на них уголовное дело. По статье такой-то «прим»: за умышленное нанесение экологического ущерба окружающей среде. Жалкие попытки злоумышленников свалить вину на какого-то неизвестного приезжего были решительно отверг нуты. «Не пудрите мне мозги, — сказал им следователь. — Вещественные доказательства, а именно огромное количество нечистот, свидетельствуют о том, что здесь орудовала целая группа, причем в течение длительного времени».

— Неужели обвиняемые работники торговли не смогли откупиться? — не удержался от солидарности бармен в седьмом поколении.

— Откупились, — успокоил его Самосудов. — Но стоило им это удовольствие во много раз дороже того, во что обошлось удовольствие Луке Самарычу. Так находчивый герой Самарской Луки проучил жадных и бессердечных столичных невеж…

Зал молчал. Все находились под огромным впечатлением от услышанной героической былины. Но уже рвался на эстраду заведующий мужской помывкой Безмочалкин.

— А я хочу поведать о Луке Самарыче лирическую легенду, — заявил он. — Ведь Лука Самарыч войдет в историю Средней Волги и всей Европы благодаря не только боевым, но и… любовным подвигам.

Зал заинтригованно захмыкал, Роман Ухажеров даже замычал теленком, а Безмочалкин уже зачинал свою повесть:

— Это очень романтическая история, и даже место действия ее необычно. На сей раз Лука Самарыч оказался на борту воздушного лайнера, приписанного к столичному аэро порту. Летит, значит, наш герой на высоте десять тысяч метров и блаженствует. Под крылом — матушка Волга, под боком — два туалета. Чего еще надо!

И тут входит в салон стюардесса. Блузка с вырезом, юбка с разрезом, голова — с ветерком. Стюардесса раздавала пикантные журналы. Мужчинам — для мужчин. Женщинам — для женщин. Специальная такая литература. Специально, чтобы в случае аварийных неполадок на самолете пассажиры не орали в голос, а смотрели пикантные картинки.

Ну вот, стало быть, журнал — направо, журнал — налево, а на Луку Самарыча глянула — и мимо. «Мне тоже, пожалуйста», — просит вежливо колдыбанец. А рядом со стюардессой второй пилот шел — то ли в туалет, то ли в роли донжуана при ней. «Это не для вас, — говорит он с ухмылочкой Луке Самарычу. — Ведь вам нужен, очевидно, журнал „Крупный рогатый скот“, но мы таких не держим». И подмигивает стюардессе: вот, мол, какой я остроумный.

Ничего не сказал в ответ наш герой, промолчал. И вот через несколько минут идет стюардесса обратно. С вырезом, с разрезом, с ветерком. «Эх, была не была! — подумал Лука Самарыч. — Все равно скотником назвали». И хвать стюардессу за хвост… пардон, за юбку.

— Неужели прямо за юбку? — задохнулся Роман Ухажеров. — Но ведь женщины не терпят такого обращения.

— Мой юный друг, — повернулся к нему просветитель Профанов. — Женщины не терпят, если за их юбку держатся. Вам же говорят: «Хвать!» Это совсем другой коленкор.

— Вот именно, — с досадой взглянув на Ухажерова, продолжал Безмочалкин. — И столичная стюардесса разбиралась в этих нюансах.

«Да вы, я вижу, не любите быть на подхвате. Вы, я вижу, парень-хват! — шепчет она Луке Самарычу. — Только здесь нельзя». «Никто ничего не увидит, — уговаривает ее колдыбанец. — Все пассажиры в ваши журналы впились». «Мне пассажиры — до лампочки, — отвечает нежно стюардесса. — Я второго пилота боюсь: ревнив, как бык».

Что делать? Лука Самарыч стюардессу в охапку — и в кладовку с ней. «Сюда нельзя, — шепчет красавица, здесь уже вторая стюардесса с бортмехаником». Лука Самарыч было в багажное отделение — там, оказывается, уже радист с какой-то пассажиркой. Что делать?

«Эх, была не была! — думает Лука Самарыч. — Помирать, так со стюардессой». Открывает люк, стюардессу в охапку — и бух…

Рассказчик потомил слушателей паузой.

— Ух! Прямо… на крыло.

— На крыло? — вскричал Ухажеров. — Но ведь это так рискованно! Ведь это под облаками! Враз воспаление легких получишь.

— Рискованно, — согласился Безмочалкин. — Но не в простуде дело: со стюардессой не замерзнешь. Проблема в том, что крыло находится в зоне обзора экипажа. Вот сейчас ревнивый второй пилот заметит нашу пылкую парочку, тряхнет крылом — и тогда… Но, к счастью, самолет вошел в облачную зону. Облака, словно одеялом, заботливо укрыли влюбленных от нескромных взглядов, и воздушный роман протекал, так сказать, совершенно безоблачно… Никто ничего не заметил. Правда, потом механик наземной службы долго сетовал экипажу: «И как только у вас крыло не отвалилось? Еле-еле держится. На таран, что ли, кого брали?» Но это уже было потом…

— Очень романтическая легенда! — первым среагировал Ухажеров. — Я считаю ее поучительной не только для столичных донжуанов, но и для беспечных девушек. Теперь, надеюсь, моя невеста Рогнеда поймет, как рискованно отпускать от себя жениха, если он — истинный колдыбанец…

Все были довольны. Во всяком случае, сияли, как палубы теплохода «Москва», когда на них ступает нога интуристов. Какие легенды и былины сотворили! На зависть Гомеру и Гюго. И это, безусловно, выдающееся событие. За него, пожалуй, не грех поднять тост. Разумеется, в кредит до второй получки. А то и до квартальной премии, хотя таких премий действительно никто из истинных колдыбанцев никогда не получал, да и не получит.

Ну? Что скажет госприемка? Все взоры привычно были устремлены в сторону Подстаканникова.

— Истории, которые прозвучали сейчас, действительно можно назвать удивительными, — признал бармен. — Но… когда же все это было?

Хм. Для современных москвичей и тем паче для древних эллинов это, конечно, вопрос на засыпку. Для Колдыбанской мысли — лишь повод сделать легкое, изящное па.

— Хороший вопрос, Юрий Цезаревич! — обрадовались наши асы мысли. — Учитывая, что Луке Самарычу едва исполнилась неделя от роду, то, значит, свои удивительные деяния он совершил еще до своего рождения.

— И стул имел по-генеральски посреди ГУМа, и стюардессу хватал по-дворянски за юбчонку среди облаков, когда его еще и не было на белом свете.

— Что это означает? Это означает, что мы сразу, уже на старте исторического соревнования с Гераклом, запросто оставляем его позади. Его, а заодно и других героев всех времен и всех народов. Как пить дать!

Это было так убедительно, что бюрократ всех времен сдался:

— Что скажет сам Лука Самарыч?

Мы обернулись на врио. Тот по-ломоносовски глубокомысленно покачал верхней частью тела, то есть головой. Задумчиво помахал бровями-елками. Сделал на лбу складку, один в один копирующую извилину Самарской Луки…

— Мои удалые соратники-мыслители! В своей жизни я повидал много поучительного, — сообщил наш супер, не уточняя, что все его виды из старых «поучительных» советских фильмов. — И вот что думается мне, когда я со вниманием слушаю вас. Нам, рыцарям Особой Колдыбанской Истины, не стоит уподобляться никчемным выскочкам нынешнего дня, которые только и делают, что поют сами себе дифирамбы. Это дух безвременья. Пусть легенды и былины про Луку Самарыча и его соратников творят и сотворяют благодарные современники и потомки. А мы с вами — не сказители. Мы с вами — потомственные удальцы. Давайте же займемся своим истинным делом.

Логично было предположить, что после такого заявления нас немедленно призовут к барной стойке. Но у великих своя логика.

— Наше истинное призвание в том, — оживился суперстар с прадедовским багром, — чтобы творить и сотворять легендарную быль. Много былей. Невыдуманных, удивительных, совершенно особых. Уверен, что они превзойдут легенды всех времен, и сказителям третьего тысячелетия славить нас будет легко и вдохновенно.

Храбрец перевел дух. Наверное, для того, чтобы поверить себе на слово. Судя по всему, это ему удалось.

— Собратья! — обратился к залу врио голосом партийного трибуна или же базарного зазывалы. — Уверен, что вам не терпится узнать, какими же деяниями прославился наш соперник, любимый герой древней Эллады.

Повинуясь его указующему персту, бармен Подстаканников уже снимал с полки знаменитое издание о подвигах Геракла. Нате, мол, поучитесь у великого эллина.

Для героев всех времен и всех народов эта книга была бы, наверное, настольной. Ее наверняка зачитали бы до дыр. У нас она, увы, даже не захотела раскрыться. Листы в ней оказались еще не разрезанными.

Юрий Цезаревич взял разделочный нож, примерился к книге, как если бы хотел делить торт. Потом — как если бы пилить общепитовский бифштекс. Потом, видимо, вспомнил, что он сто лет не открывал никакую книгу, даже книгу жалоб, и протянул — от греха подальше — загадочный фолиант Ухажерову:

— Вы же у нас студент. Вам и карты в руки.

— В карты я никогда не играл, — возразил Ухажеров. — Зато был отличником с первого класса и романтиком с рождения. Поэтому античность с ее высоким романтическим духом отскакивает у меня от зубов. На глазах моей восхищенной одноклассницы, а впоследствии — желанной невесты Рогнеды Цырюльниковой я получил пять с плюсом за первый подвиг Геракла. Я рассказал о нем слово в слово, запятая в запятую и даже запинался в тех местах, что и наш учитель истории. Как сейчас помню, я стоял у доски и неотрывно смотрел на Рогнеду. Ей так к лицу были белый школьный фартук и голубой бант в волосах!

Романтик от рождения еще долго воспевал красоту своей девы, но потом, наконец, спохватился, и мы все-таки услышали о первом героическом деянии Геракла.

Этот подвиг великий эллин совершил, когда был еще грудным младенцем.

Богиня Гера невзлюбила побочного сына своего законного супруга Зевса и задумала погубить мальчонку в колыбели. И вот ведь мачехин характер! Решила погубить — ну ладно, будь по-твоему. Но сделай это в духе лучших традиций. Придуши младенца подушкой. Разумеется, из китайского шелка или итальянского бархата. Чтобы никаких замечаний по эстетике мероприятия не возникало. Или же выплесни ребенка из ванны вместе с водой. Чтобы культурно, чин чином, по-божески, как у людей.

Так нет же: напустила на сосунка… змей. Самых ядовитых и злых ползучих гадин. И если бы еще в тот момент, когда сосунок орал на всю Элладу и нервы древним грекам мотал. То есть за дело. Так нет. Акция по удушению младенца развернулась именно тогда, когда чадо тихо-смирно спало. Причем лицом к стенке. То есть не вызывало никаких отрицательных эмоций…

Словом, нехорошо богиня Гера поступила. Сразу видно: жена большого начальника. Но маленький Геракл не сплоховал. Когда змеи уже раскрыли пасти, его словно в бок кольнуло. Он проснулся, перевернулся и — хвать ручонками коварных пресмыкающихся. Прямо за шкирку…

Когда в детскую с громкими воплями влетели любящий отчим с мечом в руках и вся домашняя челядь, им ничего не оставалось, как устроить своему беби бурную овацию. Змеи уже испустили дух, а маленький Геракл как ни в чем не бывало весело смеялся…

Ничего не скажешь: эффектное зрелище. Весь дом вопит от ужаса, а сосунок беззаботно гукает и мотает себе на шею кобру или удава. Вместо галстука.

Конечно, небезынтересно бы выяснить, что здесь вымысел, а что — факт. Но колдыбанцы — не какие-то горе-аналитики или скептики. И уж тем более не циники, чтобы хороших рассказчиков тыкать носом в их собственные враки…

— О великий Геракл! Не зря его называют неповторимым! — восхищено комментировал наш воевода. — И вот какая глубокая мысль приходит мне в голову. Чтобы у потомков не возникало споров и сомнений на предмет превосходства Луки Самарыча, давайте этот подвиг Геракла именно повторим. Один в один. Точь-в-точь. Но… по-колдыбански. Это автоматически означает: лучше, хлеще, удивительнее. Согласны? Тогда за дело, мои удалые и лихие соратники!

— За дело! — воскликнули все.

И без лишних слов всей командой дружно направились… Нет, не в детскую люльку в подражание Гераклу. И уж тем более не на поле брани, куда устремлялись — медом их не корми — герои всех времен и народов. Нет, мы двинули, естественно к барной стойке.

— Стоп! — поднялся нам навстречу круче неприступной крепости Измаил бармен Подстаканников. — А когда же подвиг?

— Буквально сию минуту! — уверенно отвечали мы. — Но… только не сейчас.

Бармен воздел руки к нашему предводителю: это, мол, явный саботаж. Но флагманский столик уже пел свои куплеты.

— Дело в том, что для повторения Гераклова подвига нам требуются змеи, — начал просветитель Профанов. — Но откуда же возьмутся в Колдыбане змеи? Я как-то читал лекцию, составленную каким-то академиком из общества защиты пресмыкающихся. Ни кобра, ни гюрза, ни прочие очковые на территории Средней Волги в настоящий геологический период не водятся.

— Чего уж там кобра! — поддакнул Молекулов. — Мы чучело гадюки по приказу директрисы как зеницу ока бережем от всяких добронравовых. Ни за какие деньги потом не достанешь. В Москве, говорят, их даже специально разводят.

— У нас этого не будет, — уверенно заявил Самосудов. — Этот вопрос сама зампред городской Думы госпожа Фуфайкина муссировала. Дескать, давайте свой виварий в городе заведем, это сейчас очень престижно. Но полковник Фараонов этот вопрос очень удачно отмуссировал. Милиции, дескать, на дубинки из бюджета средства не отпускают, а мы будем гадов субсидировать. Змея не дубинка, хулигана ею не огреешь.

— Правда, клиентки женского отделения бани номер один жалуются, что к ним постоянно заползает какой-то змей, — информировал Безмочалкин. — Но когда этого змея изловили, он оказался подвыпившим слесарем-сантехником мужского отделения.

— Все это означает, — подвел итоги флагманский квартет, — что на предмет змей нам должна открыться какая-то особая истина.

И многозначительно глянул в сторону барной стойки. Давай, мол, адмирал, команду искать истину. Там, где положено.

Но адмирал не услышал нас так, как мы того хотели. По всему было видно, что он напряженно мыслит. Во всяком случае, складка на его лбу, копирующая изгиб Самарской Луки, стала такой глубокой, что в ней можно было разводить зеркального карпа или толстолобика.

— Соратники, — заговорил наконец мыслитель проникновенным голосом. — Чувствую, что в процессе сотворения удивительных колдыбанских былей нам действительно откроются такие истины, которые и не снились другим народам и другим эпохам.

— Чувствую, что нам придется иметь дело не с теми змеями, которых издавна знает человечество. Которые ползают по долинам и по взгорьям. Которых не так уж и сложно обнаружить и обезвредить.

— Чувствую, что мы столкнемся с особыми змеями. С такими, которые коварно забрались… — он перешел на шепот, — внутрь наших современников. В их умы и сердца.

— Да-да, змеи суетных помыслов и мелочных чувств — вот наши враги! Вот с кем придется воевать!

Эх, куда его понесло! Очень уж далеко…

Но только было мы хотели напомнить нашему удалому адмиралу, он же горе-лоцман, о главном нашем курсе, как вдруг…

— Ата-ас!

Истошный вопль раздался сверху. Мы догадались, что это вопит не покровительница Геракла богиня Афина и не наш ангел-хранитель, а исчадье ада Антоша Добронравов.

— Змеи! — ликовал он. — Справа по борту вижу стаю змей.

Глава четвертая

— Справа по борту — змеи!

Все как один обернулись направо и обомлели. Со стороны Жигулевских гор, где бродят дикие кабаны, а если ближе — со стороны ЖКО сажевого комбината, где базируется общественно-воспитательный центр микрорайона, к «Утесу» приближался… женсовет. В полном составе. По крайней мере, с хорошим кворумом.

До сего дня женсовет микрорайона дороги к нам не знал. Ни по компасу, ни по азимуту, ни даже по женскому любопытству. Что же сейчас привело колдыбанских общественниц на крутой волжский берег? Может, они все-таки случайно заблудились по дороге в универмаг или гастроном?

Но тут мы услышали ликующий голос нашего вожака:

— Поздравляю вас, мои удальцы, с боевым крещением! Судьба улыбается нам. Видел таких змей Геракл да и герои всех времен? Неблизко. Тем ослепительнее будет сияние нашей славы.

— Лука Самарыч, где вы видите змей? — изумленно вопросили мы. — Как вы можете всерьез повторять глупые слова балбеса-двоечника?

— О нет, соратники! Устами ребенка глаголет истина, и вы сейчас сами убедитесь в этом, — возразил пузан. — Чувствую всем нутром: безвременье приняло наш вызов. Его коварные змеи завладели помыслами и чувствами наших беззащитных современниц, притаились внутри каждой из них. Приказываю вам выманить этих змей и безжалостно уничтожить. Дерзайте! Я верю в вас!

С этими словами он шустро оказался на пороге подсобки.

— А вы, Лука Самарыч? — едва успели вопросить соратники.

— Я появлюсь, как мне и положено, в самый ответственный момент, — заверил супергерой. — Когда надо будет принять на свои плечи тяжкое бремя славы.

— Но…

Но дверь подсобки уже хлопнула, а парадная дверь уже тянула свою фальшивую ноту. На сей раз нам показалось, что исполняются известные волжские куплеты «Комара муха любила». Кстати, впервые в этой аудитории. Но с какой стати? И кто муха, а кто комар? Тем паче что известные куплеты про комара завершаются ужасным глаголом совершенного вида. Помните?

«Сдох!» — явственно отчеканила певчая дверь последний глагол, и нога женсовета ступила на священную территорию «Утеса».

Женсовет был встречен как подобает: широкой лучезарной улыбкой.

Навстречу незваным гостьям вышел сам хозяин заведения — бармен в седьмой степени Юрий Цезаревич Подстаканников.

— Добро пожаловать! — радушно сказал он за всех, у кого уста были заняты широкой лучезарной улыбкой.

Поверхностный аналитик наверняка встрепенется: «Какое такое радушие? У вас же совсем другой приказ: убить змей!»

Одну минуточку, уважаемый головорез, не так сразу! Женсовет Приволжского микрорайона — не чета какому-нибудь столичному. Там сплошь и рядом — известные актрисы, думские депутатки, всякие там космонавтки да жены президентов. Что нам космонавтки, актрисы да жены президентов? Не указ. Но вот вам списочный состав Приволжского женсовета: Самосудова, Молекулова, Безмочалкина, Профанова… То не однофамилицы наших героев. Не сестры их, не тетки, не седьмая вода на киселе, которую, если зажать нос, можно проглотить залпом. То — законные наши супруги. То есть дражайшие жены. А мы соответственно — их подзаконные дрожайшие мужья (от слова «дрожать»).

Возглавляла боевую бригаду известная в Колдыбане гражданка-интернационалистка Марианна Пантелеевна. В девичестве — Золушкина. Впоследствии — Иванова-Шевченко-Рабинович-Петросян-Магомедова и… аж Растрелли. Разумеется, не враз, а последовательно, по порядку. Последний (точнее, шестой) раз она сочеталась законным браком месяц назад. Через месяц собиралась уезжать к мужу под солнце Италии и напоследок желала проявить себя на родине как-то особенно памятно.

Вполне возможно, она собиралась сотворить со своими подругами то же самое, что и с собой. То есть выдать их всех замуж еще по пять раз. Если так, тогда бы полбеды, тогда — ничего страшного…

— Добро пожаловать, уважаемые гостьи! — источал радушие хозяин точки № 13. — Вы находитесь в старейшем предприятии колдыбанского общепита, сокращенно ПОП, с правом розлива алкогольных напитков. Норма отпуска в одни руки — не более бутылки емкостью ноль пять литра. Милости просим!

— Умереть можно! — обратилась Самосудова к товаркам, игнорируя гостеприимство нашего полномочного представителя. — «Добро пожаловать». Это ж надо! С какой стати их жаловать? Да еще добром.

— А мне нравится эта наглость: «милости просим», — заговорила Безмочалкина. — Надо просить как положено. Как у великого поэта: призываем проявить милость к падшим… Ну и, разумеется, искреннее покаяние в своем падении…

— Вы обратили внимание на их лукавые правила? — вступила Молекулова. — По бутылке. И это в одни только руки! Разумеется, столько же еще и на нос. Но это у них как бы не в счет. Ишь, деятели!

— Вдобавок еще с большим сердцем, — не смогла скрыть своих проблем Рогнеда Цырюльникова.

— Моя юная подруга, — посочувствовала ей Профанова с той же интонацией, с какой Профанов всегда сочувствует Ухажерову. — Запомните на всякий случай: чем больше у мужчины сердце, тем больше у него желудок, через который вы пробиваетесь к этому сердцу.

— Фи! — фыркнула Рогнеда.

Обстрел с порога завершала бывшая Золушкина, а впоследствии — Иванова-Шевченко-Рабинович-Петросян-Магомедова и аж Растрелли.

— Итак, дорогие мужчины! — весело и даже игриво заверещала она. — Вы видите, что женсовет Приволжского микрорайона готов вас чуть ли не расцеловать. Правда, мы обойдемся без поцелуев. Но вовсе не потому, что нам жалко на вас помаду. Сегодня наши отношения с вами зайдут гораздо дальше. Очень далеко.

Она захихикала. На русский, на украинский, на армянский и аж на итальянский манер.

— Мы хотим поговорить с вами по душам.

Вот это да! Вдумайтесь хорошенько в объявленную повестку дня. Поговорить по душам с собственными законными мужьями. Что еще за новости?

— Поговорить по душам? С собственным супругом? — изумился бармен в седьмой степени, хотя стены «Утеса» наслышались всего такого, что уже перестали чему-нибудь удивляться. — Правилами ПОПа номер тринадцать подобный вид дополнительных услуг не предусмотрен.

— Нам ваши правила не указ, — парировала не глядя семифамильная жена-международница. — Мы только что коллективно участвовали в просмотре популярного всероссийского телешоу для женщин «Мадамский клуб» и знаем, как надо вести себя с нынешними мужчинами.

Ах, вот как. Теперь понятно, что привело в «Утес» грозную женскую орду. Ясно, кто натравил их на нас. Но зачем?

— «Мадамский клуб» объявил всероссийское женское телевизионное собрание «Кто ваш муж?», — продолжала псевдо-Золушка. — Все очные и заочные участницы этой содержательной и поучительной программы путем интерактивного голосования пришли к единодушному выводу. Надо безотлагательно и бескомпромиссно поговорить со своими мужьями по душам. Если, конечно, добавлю от себя, — душа как таковая у них имеется.

— Мы хотим знать, что здесь у вас систематически происходит, — сквозь зубы процедила Самосудова. — Что за сборища?

— Кто вы такие, чтобы устраивать систематические сборища? — вопросила со змеиными интонациями Безмочалкина. — Может быть, вы какие-нибудь министры? Или какие-нибудь аксакалы? Или, может, вы возомнили себя рэкетирами?

Ее сменила Молекулова, очки которой засверкали, как очи кобры:

— Министры делят портфели. Аксакалы делятся яркими воспоминаниями. Рэкетиры делятся с женами большими деньгами.

Эстафету приняла Профанова.

— Портфели вы теряете каждый месяц — после получки, — зашипела она. — Вспомнить, когда вы последний раз дарили женам цветы, не можете. Домой вы приносите только большие долги. Значит, вы — ни рыба, ни мясо, ни вегетарианский бульон.

— А у самих желудок большой, — не выдержала Рогнеда. — Гораздо больше, чем сердце.

— Моя юная подруга, — одернула ее Профанова. — Если уж откровенно, то у мужчин совсем нет сердца. Так уж они устроены. Пищевод, желудок и сразу же — кишечный тракт.

— Фи! — гневно воскликнула Рогнеда и с презрением посмотрела на Ухажерова. — Никогда не выйду замуж!

— О нет, вы не правы! — заверещала многостаночница брачного цеха Иванова плюс еще пять фамилий. — Замужество, конечно, ад, но в нем есть момент неземного, буквально райского блаженства. Это момент… развода. Такую мысль я высказала однажды, когда мне предоставили слово в телешоу. Все очные и заочные жены путем интерактивного голосования единодушно согласились со мной. О, ради развода можно пойти в загс, можно претерпеть и свадебные муки, и даже медовый месяц. Игра стоит свеч.

Солистка сделала игривый поклон в нашу сторону: дескать, вот те самые свечи, которые не жалко жечь с утра до ночи ради своего садистского женского блаженства.

Ничего себе, разговор по душам. Похоже, что по нашу душу действительно явились змеи. Те самые, про которых говорил наш пузатый прорицатель. Которые лазутчики и диверсанты безвременья. Сами прячутся, а наших жен подучают говорить и поступать по-столичному.

Вот атаманша начала новый заход против нас:

— Ведущий программы «Мадамский клуб» — между прочим, мужчина — предупреждал, что в разговоре по душам со своими мужьями подавляющее большинство жен поймут, что они просто-напросто… дуры.

Самосудова, как по команде, тяжело вздохнула.

— Эх, какие же мы дуры, — горестно молвила она.

— Других таких дур, как мы, не найдешь, — скорбно вторила ей Безмочалкина.

— Надо бы дурее, да некуда, — загоревала Молекулова.

— Короче, самые последние мы дуры, — заскорбела и Профанова. Хитрый поворот. Наверняка, провокация.

— Почему это ты дура? — обратился Самосудов к своей супруге, ибо ручаться за всех счел некорректным. — Где это записано? Я твой паспорт знаю наизусть: насчет дуры там никакой специальной отметки нет.

— Действительно, откуда это известно, что другой такой дуры, как ты, не найдешь? — решил проявить себя перед супругой джентльменом и Безмочалкин. — Надо сначала поискать как следует.

— С чего ты взяла, что дурее некуда? — удивился словам своей жены Молекулов. — Наоборот, ты у нас хоть куда!

— Напрасно вы считаете себя самыми последними дурами, напрасно! — категорически заявил Профанов, переходя уже к обобщениям. — Последних дур не бывает. Дуры были, есть и будут. Всегда.

Наша чарующая спецмелодия произвела такой же эффект, как дудка факира, выманивающего кобру из кувшина. Змеи пустились в пляс.

— Только самые последние дуры, — заверещали они устами колдыбанок, — могли выйти замуж за таких, как вы.

Красивое па, ничего не скажешь. Что дальше?

— Телешоу «Мадамский клуб», — вновь засолировала Иванова плюс еще пять раз замужем, — объявило конкурс на лучшее письмо о хорошем муже. Конкурс, между прочим, с ценными призами. Теперь тысячи, десятки тысяч зрительниц завалят свою любимую программу удивительными рассказами. О том, как мужья буквально каждый день и каждый час радуют их своим образцовым поведением. Но чем могут похвастать перед многомиллионной женской аудиторией ваши жены? Что они могут поведать о своих мужьях, чтобы получить ценный приз или хотя бы поощрительную грамоту?

— Хоть бы раз на рынок с женой сходил, — заныла Самосудова.

— Хоть бы раз посуду помыл, — заканючила Безмочалкина.

— Хоть бы раз гвоздь в стену вбил, — запричитала Молекулова.

— Хоть бы свет за собой в туалете выключал, — заголосила Профанова.

— Вспомните, что у вас есть дом! — подытожила чемпионка замужеств. — Кончайте свои сборища, вакханалии и оргии! Выпить можно и дома. Какая жена, если муж сходит с ней на рынок, помоет посуду, вобьет в стену гвоздь, выключит за собой свет в туалете… какая жена в благодарность за подобное к себе внимание не нальет мужу рюмку! А то и две. А то и выпьет с ним сама на радостях.

— Ну! — призывно воскликнула лже-Золушка. — Все — по домам! И тогда ваши жены смогут написать в «Мадамский клуб» про вас. Про то, что даже вы, завсегдатаи забегаловки, вняли призыву популярного телешоу и исправились.

— Наше письмо зачитают вслух, — радостно продолжала она. — Может быть, нам даже предоставят слово в прямом эфире. Или даже снимут сюжет про нас. Не исключено, что в кадр попадете и вы. Вас покажут на всю страну!

Ага! Наконец эти неразумные женщины, точнее змеи, которые завладели их разумом, открыли свои подлинные намерения. Они хотят загнать нас в клетку. В камеру. В темницу. То бишь на кухню. Иначе говоря, они хотят нас уничтожить как коллектив по месту жажды. Жажды истины.

Да, таких змей надо безжалостно уничтожать. Надо! Надо бы, но… Мы упустили момент. Очевидно, женсовет под руководством своей главкобры хорошо и продуманно подготовился к проведению операции.

Не давая прозревшим колдыбанцам опомниться, змеи пошли, в смысле повели, наших жен в атаку. О, если бы змеи подучили бы их драться скалками, сковородками или даже кувалдами! Нет, все было гораздо хуже. По-змеиному коварно и ядовито.

Ни с того ни с сего Самосудова взяла и всхлипнула. Ни к селу ни к городу ей вторила Безмочалкина. Без всякой причины зашмыгал носом дуэт Молекуловой и Профановой. Брызнули слезы из прекрасных глаз Рогнеды, хотя она абсолютно не отдавала себе отчет, по какому поводу: предстоящей свадьбы или последующего развода?

Словом, женсовет Приволжского микрорайона начал коллективный плач. При очень хорошем кворуме. На очень высокой ноте.

Ситуация, которая не нуждается в комментариях. Во всем мире во все времена, когда плачут женщины, тем более не по одной, а хором, то… Если вы не рэкетир, который может тут же выложить на стол пачку долларов, не министр, который может тут же вылететь в командировку в дальнее зарубежье, не аксакал, который уже ничего не может и не хочет, то вам просто капут. Тем паче если вы — истинный колдыбанец.

Первым поднялся со своего места Самосудов. За ним — Молекулов. Потом — Безмочалкин и Профанов. Их примеру последовали и все остальные. Кроме Ухажерова, который в присутствии своей царевны Рогнеды не смел присесть с самого начала.

Зачем мы все дружно поднялись, понятно, наверное, без пояснений. Капитулировать, зачем же еще! Конкретно — топать под конвоем по домам.

— Что делать, друзья? — развел руками флагманский столик. — Делать нечего. Наше время вышло.

— До лучших времен, — печально подхватил зал, отвешивая унылый поклон в сторону источника истины и его распорядителя.

На глазах Ю. Ц. Подстаканникова были слезы. Зато ликовали победившие очковые. Очки их так и сияли от счастья.

И вот уже заскрипела знаменитая дверь «Утеса», уже затянула было свою прощальную, точнее, отходную мелодию. Как вдруг…

Сначала раздался такой грохот, будто сам Зевс метнул свои громы точно в «Утес». Потом из дверей подсобки вылетел многопудовый мешок. Змеи хором завизжали и горными козами бросились в разные стороны. В следующее мгновение пол ПОП-сарая ухнул от мощного удара и заходил ходуном, будто вот-вот провалится.

Мы привстали на цыпочках, чтобы получить полный обзор, и узрели… нашего гуся, он же орел, по совместительству — карась и кит, а равно атаман. Он лежал, точнее, растянулся у подножия своего трона-дивана.

Оригинальный, эффектный выход. Правда, как выяснилось потом, все так вышло не специально, а нечаянно. Согласно легенде, Лука Самарыч давно рвался из засады нам на выручку, но Геракл, убежденный, что змеи прикончат смельчака, удерживал его изо всех сил. Сила у Геракла — немереная, и, конечно, Самарыч ни за что не вырвался бы из рук полубога, если бы того не укусила какая-то шальная колдыбанская муха. Полубог подумал, что на него напал тигр, и выпустил дружка. Вот почему тот согласно законам физики полетел, как снаряд из пушки. Причем прямо на женсовет. Диву даешься, как он, то есть женсовет, сумел уцелеть.

Впрочем, все это детали.

— Мне стыдно за вас! — изрек мешок-герой еще с пола.

Неприятель пока не пришел в себя и в страхе безмолвствовал. Пользуясь этим, гусь-атаман поднялся и попытался принять вид монумента. Но вид у него был тот еще. Плащ-палатка скомкалась, безразмерные штаны съехали почти ниже сапог, а сами сапоги (как вы помните, болотные) почему-то захлюпали, как будто увязли в топи. Ну и, конечно, на лбу «монумента» горел свежезажженный фонарь. Подобный фонарь и не мечтали засветить противнику меж глаз даже разбойные волжские атаманы даже двухпудовой гирей.

Мы заволновались. К чему это дивное явление? Неужели наш горе-вожак не видит, перед кем выступает?

— Мне стыдно за вас! — сурово повторил он, обращаясь к нам. — Что означает ваше странное поведение? Неужели вы забыли, что на вас, затаив дыхание, с верой и надеждой смотрит вся держава и все мыслящее человечество? Жить на Самарской Луке и забыть, что на тебя, затаив дыхание, с верой и надеждой смотрит весь мир, — это не укладывается в моей голове.

«Оно и понятно, потому что с головой не все в порядке», — хотели бы хором воскликнуть мы, но только выразительно задвигали челюстями. Замолчи, мол, Ледовитый океан в штанах. Прикуси ради всего святого свой язык-помело. Дай унести ноги подобру-поздорову.

Но Ледовитый океан в штанах гнул свое безо всякого удержу.

— О достойные дочери Колдыбанщины! — обратился он к женсовету таким поэтическим тоном, будто озвучивал один из своих любимых фильмов.

— Я много повидал в жизни. Радость и горе, смех и слезы, — продолжал вещать новый трибун, имея в виду, наверное, то, что насмотрелся всяких душещипательных фильмов до умопомрачения. — Мне как никому понятна та возвышенная боль, с которой вы пришли сюда. Вам не дает покоя извечная проблема всех народов и всех времен: мужчина и женщина. Вы хотите решить ее здесь и сейчас в духе благородных идеалов и тем самым прославить нашу родную эпоху.

Ха! Оглох, что ли, наш трибун-пузан? Эти дочери тире змеи Колдыбанщины мечтают стать телезвездами. А на эпоху им плевать с Останкинской телебашни.

— Уж я-то знаю, в чем высшее женское счастье, — распиналась плащ-палатка, притопывая болотными сапогами. — Высшее женское счастье состоит в том, чтобы гордиться своим избранником. Так было во все времена во всем мире. В наше время мужчины, увы, измельчали.

Нет, он под кого копает? Ведь под нас. Без лопаты, но глубже могилы.

— Уважаемые землячки и современницы! — все больше вдохновлялись болотные сапоги. — Сейчас вы услышите то, что перевернет вашу жизнь. Сейчас вы враз обретете удивительную радость.

Очки женсовета просто горели любопытством. Еще бы: такого не обещали даже на праздничных советских митингах.

— Еще вчера ваши мужья, как все и всяк ныне, были никто, — объявил могильщик. — Но теперь… Теперь ваши мужья — не кто иные, как мои верные соратники и сподвижники. Поздравляю вас, современницы-колдыбанки!

Ну все — мы в яме. Осталось закопать. Без лопаты, без оркестра, но наглухо. Очковые захлопали ресницами. Но это, разумеется, не было аплодисментами.

— П-п-простите, — даже чемпионка по замужествам начала от изумления заикаться. — Простите, Еремей Васильевич! Но вы-то, собственно, кто здесь та-та-такой?

«Кто такой» ничуть не смутился.

— Здесь и сейчас нет Еремея Васильевича, — заявил он, как мы и думали.

Затем чучело поддернуло штаны, пристукнуло багром, поиграло бровями-метелками.

— Разрешите представиться, — с тихим достоинством великого человека молвило оно. — Здесь и сейчас герой Самарской Луки — бесстрашный и благородный Лука Самарыч. Без пяти минут легендарный.

Багор слегка поклонился простым смертным в юбках:

— Стало быть, ваши мужья, мои верные соратники и сподвижники, автоматически являются без пяти минут легендарными удальцами-героями.

Если бы перед женсоветом появился сам Зевс или жен-совету объявили, что в колдыбанском универмаге выбросили в продажу французские бюстгальтеры с пятидесятипроцентной скидкой, и то не было бы того эффекта. Эффект был поразительный.

Но послушаем сначала легенду, она же героическая былина.

* * *

О том, что произошло на крутом волжском берегу, в знаменитой точке № 13, героическая былина рассказывает так.

— Эй, змеи, змеевны, змеищи! — грозно вскричал бесстрашный Лука Самарыч, потрясая своим багром. — Я не тех имею в виду змей, которые ползают по долинам и по взгорьям или же радуют глаз за стеклом террариума. Я обращаюсь к вам, гадюки и кобры пустых и никчемных истин! Пошто вы заползли в головы и в души наших благородных современниц? Оглашаю вам свой атаманский приказ. Убирайтесь вон! Подобру. А если еще добровольно сдадите свой яд на нужды здравоохранения, то будет и поздорову. Подобру-поздорову. Ну?

— Ах ты, мужичище-деревенщина! — отвечают ему нагло змеи. — Да знаешь ли ты, что ноне купить наш яд, даже в льготной инвалидской аптеке, тебе и трех пенсий твоих не хватит? А за грубость заплатишь головою. Только пальцем нас тронь — Общество защиты пресмыкающихся тебя разом к ногтю! Экологическая прокуратура тебя — шементом под суд.

— Рано торжествуете, — говорит лихой-удалой Лука Самарыч своим удивительным врагам. — Мы убьем вас, следуя передовой научной теории абсолютности, то есть абсолютно не касаясь. В рамках Уголовного кодекса, то есть без всякого членовредительства. В соответствии с законами прекрасного, то есть хоть сейчас — в школьный музей в виде чучела. И ни Запад, ни Восток возмущаться не станут. Потому как уложим вас головою на север, а хвостом — на юг.

— Да ну? — дивятся новые гадюки и кобры. — Неужто ноне научились так ловко убивать? Чем же ты нас, мужичище-деревенщина, угробить хочешь? Нешто газом али свиным гриппом? Али уж с особой жестокостью, то есть выбросами в атмосферу орденоносных колдыбанских пром-гигантов?

— Не угадали. Даром что шибко скользкие, — ухмыляется новый Геракл. — Мы убьем вас, змеи пустоты и обыденности, тем, что вы на дух не переносите. Мы убьем вас удалью.

— Сию минуту мои герои дружно и без лишних слов отправятся… за цветами. Да-да, представьте себе, за цветами для своих дорогих и любимых жен. Но… не на альпийские луга, не на лужайки, где набирали дивные букеты для своих подруг и жен древние эллины. И уж тем более не на столичный рынок, где торгуются из-за каждого пиончика московские сердцееды. Истинные колдыбанцы пойдут другим путем.

— Есть на Волге утес. Тот самый, который «диким мохом оброс». Причем натурально от вершины до самого края. И стоит сотни лет только мохом одет. На этом утесе издавна растут цветы. Необычайной красоты. Такой, что заставит трепетать бабочкой сердце самой строгой колдыбанской бабочки, в смысле жены. Одним словом, чудо, а не цветы. Да вот только как добраться до них? Вокруг дикого утеса — сплошные мели, стремнины да пороги. И сам дикий утес — сплошная скала, ни с какой стороны не подступишься.

— На дикий утес за цветами отправлялись на своих надежных расписных челнах деды и прадеды колдыбанцев, чтобы доказать подругам и женам, что такое настоящая любовь и что такое молодецкая удаль.

— Туда, где аромат удали заглушает запахи опасностей, отправятся сейчас и мои храбрецы. А вы, ничтожные прислужницы безвременья, умрите от зависти!

— Как пить дать! — дружно сказала отважная команда Луки Самарыча и…

…вышла на берег Волги.

Но что это? Неспокойна матушка Волга. Разнервничалась стихия, разбушевалась, разошлась без тормозов. Буря-ураган на Волге. Шторм. Девятый вал. Да нет, пожалуй, десятый. А может быть, и пятнадцатый.

В такой штормище колдыбанские деды и прадеды, конечно, не поплыли бы на утес. Даже самые отпетые разбойники, которым все равно суждено не утонуть, а быть повешенными.

Ликуют змеи: вот вам, дескать, и весь ваш подвиг.

Что скажет Лука Самарыч?

— На дедов и прадедов смотрели только их жены да тогдашняя полиция, — говорит Лука Самарыч. — На нас сейчас смотрит весь мир. Вперед, наперекор грозной стихии, навстречу громкой славе!

И пошло! Сначала один из отважных колдыбанцев попробовал штурмовать стихию на катере. Отличный то был катер, трехмоторный, и каждый мотор — с трактора, а может быть, и с самолета. Во как! Но доплыл смельчак только до пляжных буев, а там налетела шестиэтажная волна и выбросила катер на берег. Прямо к стенам орденоносного сажевого комбината.

Второй удалец нырнул в волну на хваленой американской яхте. Разумеется, на океанской, которой нипочем ни Белое море, ни Черное, ни просто грязное, в смысле Каспийское. И действительно, дошла яхта почти до линии бакенов, но и ее вышвырнуло волной, как щепку. Чуть ли не через забор орденоносного комбината технической резины перелетела она, да вахтеры вовремя на нее руками замахали.

— Ну погоди ж ты! — говорит третий удалец и садится на бронированную армейскую машину-амфибию.

Сами знаете, она не тонет. К тому же на ней миномет установлен, а спереди и на бортах — красные звезды для пущего устрашения врага нарисованы. Ничего не боится наша армейская бронетехника. Пёхает по воде, как на параде. Допёхала аж до Молодецкого кургана.

Но тут откуда ни возьмись выскочила волна с десятиэтажный дом. Как вдарит прямым попаданием, так и гикнулась непобедимая армейская техника. Куда броня, куда колеса, куда миномет! Про красные звезды и не говорим: на небо улетели.

И вот уже лежит наш смельчак на берегу бездыханный. Хорошо хоть армейский насос приберегли. Искусственное дыхание можно сделать.

А стихия скачет-беснуется. Будто техническим спиртом или политурой опилась. А змеи на берегу ликуют. Пляшут на радостях падеграс. Дескать, ловко мы этим горе-удальцам погибель нагадали.

Тогда вышел вперед сам Лука Самарыч.

— Рано торжествуешь, — сказал он стихии. — Еще не отведала ты той силушки, про которую будет говорить весь мир. То богатырская сила по-колдыбански.

И без лишних слов спускает он на воду свой челн. Подобного челна Волга еще никогда не видела. Хитроумный Лука Самарыч приспособил под него дубовый комод. Разумеется, производства местной мебельной фабрики. А надо сказать, что колдыбанская мебель — это такая дубовая штуковина, при появлении которой в доме впадают в истерику даже бывалые колдыбанские домовые.

— Полюбуйся, сестрица Волна, — усмехается Лука Самарыч. — Вот такие штуковины то и дело заставляют двигать туда-сюда своих мужей колдыбанки, которые обожают всякие перестановки. Ну-ка поработай и ты, раз уж такая сильная!

Волна туда-сюда, слева-справа. Никак не подступится! Да, это тебе не какой-нибудь линкор или же «Титаник»: в бок вдаришь — и все дела. Где у этой уродины бок, где корма? Замешкалась волна и… чудо-челн уже на середине Волги.

Но тут другая волна идет. Высотою с телебашню и похитрее первой. Присмотрелась к челну, прицелилась. Сейчас сделает ему амбу.

Как уйти от верной гибели? Достает тогда Лука Самарыч из комода невиданные чудо-весла. Думаете, это какие-нибудь бронированные бревна? Да что для озверевшей волжской волны бревно! Спичка.

Достает Лука Самарыч… скалку. Ту самую, с которой колдыбанские жены поджидают дома своих припозднившихся мужей. И еще достает половник. Тот самый, которым во время скандалов на кухне колдыбанские жены стучат то по столу, то по плите, то по спине мужа.

— А ну-ка, тетушка Волна, получи и ты сполна! — смеется Лука Самарыч.

Хлоп скалкой волну по холке, ну то есть по гребню! Бах половником вдоль траектории, ну то есть вдоль спины! У волны — только искры из глаз и сразу — никакого желания возникать. Захлебнулась с перепугу — и нырь на дно. Нет волны. Одна лужа.

А челн тем временем проскочил уже за Молодецкий курган. Шпилит прямым курсом к утесу.

Но тут из-за острова на стрежень выскакивает самая громадная и самая коварная волна. Не идет, а заходит, не накатывает, а подкатывается. Так, чтобы занести челн в сторону, закружить его, завихрить, как в Бермудском треугольнике. Чтобы был ему полный параллелепипед, то есть каюк.

Достает тогда Лука Самарыч чудо-штурвал. Думаете, это какой-нибудь автопилот, весь на электронике? Эка невидаль — электроника. Разве она может соображать по-колдыбански?

Достает Лука Самарыч из трюма, то бишь ящика комода… носок. Да, обычный мужской носок. Само собой, с дыркой на пятке.

— Вот в таких носках рулим каждый день и к шефу на ковер, и к врачу на прием, и в баню на санобработку, — гогочет наш герой, — а жены только злорадствуют: ничего, мол, не случится, зато ни одна любовница не примет… А ну-ка, подружка Волна, может быть, ты приголубишь босяка?

Ногу — в воду и пошел драной пяткой вправо-влево. Будто у тещи на именинах пляшет. Фи! Какой моветон! Бедная волна от таких манер, как ошпаренная, — вправо. Влево. Назад. Шасть! Аж через утес сиганула.

Вот это в самый раз. Взмыл наш герой верхом на волне прямо под облака, а как пролетали над утесом — шмыг. И с «коня», то бишь с волны, долой. Бух! Ну и гробина всё же эта колдыбанская мебель! Ладно еще, что утес диким мохом оброс. Приземлился наш герой, как на перину. Ух…

Где тут цветы необычайной красоты? Вот они. Глянул Лука Самарыч и залюбовался. Действительно, цветы имеют вид совершенно диковинный. И не оттого, что на диком мху растут. Это и в Альпах так. А потому, что их особые кислотные дожди поливают. Те самые, которые от орденоносных колдыбанских промгигантов. Аромат у цветов — тоже совершенно особенный. И высокооктановым бензином они благоухают, и силикатным кирпичом, и даже угарным газом. Короче, всеми орденоносными запахами, которые приносят сюда колдыбанские ветры.

Да, это вам не альпийские хризантемы и не голландские тюльпаны. Настоящий колдыбанский букет. То что надо!

Только вот как обратно плыть? Впрочем, зачем?! Докинем букет, дошвырнем до берега, если хорошо размахнемся. Хоть и не олимпийские дискоболы, но зато насмотрелись, как колдыбанские жены по наущению внутренних змей кидают своим мужьям рубль на обед или же швыряют тарелку щей, которую-де не заслужил. Так швыряют, что если бы не чемпионская хватка, ходили бы истинные колдыбанцы всю жизнь голодными.

— Ну, женушки, Марьи да Аленушки! Надевайте-ка на белы рученьки вратарские перчатки, а на носик-курносик — две пары защитных очков! — говорит по-былинному Лука Самарыч. — Ваш черед кайф ловить.

Размахнулся хорошенько. Да как запулит вязанку чудо-цветиков в сторону Колдыбана!

А колдыбанские жены на высоком берегу уже застоялись-заждались. Уже размякли-задремали. Уже ресницы-занавески опускают. Вдруг слышат: летит что-то прямо на них с диким свистом. То ли пуля из автомата Калашникова, то ли фугасная бомба с учебного самолета, то ли родной муж со стремянки. Короче, не спи! Лови, держи, хватай!

Хватать колдыбанские жены приучены. Все что под руку попадет. Особенно если без очереди или с черного хода.

Хвать! Каждой — по букетику. Прямо под нос. Точнее, в нос. Как шибанет! Всеми неповторимыми промароматами. До самого нутра проняло. А внутри что? Внутри — змеи.

Ну как вам, очковые, наша экология? Уж если от нее мы не кашляем, то на вас тем более чихаем. Чего корчитесь? Али не нравится? Ну бегите, жалуйтесь. Хоть в экологическую прокуратуру. Хоть в МЧС. Хоть во всемирный гадючный центр, который сейчас, кажется, не то в Лондоне, не то в Нью-Йорке. А лучше ползите сразу в школу № 1. Поработать на пользу народного просвещения. В виде чучела.

Подумали змеи, пораскинули своими змеиными мозгами и… наутек! Не в прокуратуру, конечно. В прокуратуре, хоть бы и в экологической, следователю надо «подмазать», причем не змеиным ядом. Не в Нью-Йорк, конечно. Туда из России без блата обычную гадюку и кобру не пустят; разве только удава. И уж тем более не в школу № 1 помчались очковые. Здесь им трижды второгодник Антоша Добронравов оторвет и головы, и хвосты. А без головы и без хвоста змея для показа уже не годится. Любой инспектор, даже из районо, придираться будет. Дескать, что это за чучело и чему оно учит?

Словом, коварные неозмеи улетучились. Как и не было их. А женсовет Приволжского микрорайона — как ни в чем не бывало. Что такое для колдыбанок сто или двести ПДК? Ну разве что слезы на глазах появились. Точнее, из глаз. Да и то от счастья. Дескать, неужто в нас теперь ничего змеиного нет? Аж самим не верится.

Ну тогда вслед за женской стихией просияла и природная стихия. Дескать, чего зря бушевать, пока есть на Самарской Луке истинные герои. А змеи — что змеи? В крайнем случае, из Москвы выписать можно.

Глава пятая

Ах, удивительные легенды и былины! Как легко и приятно сочинять вас! Гораздо труднее сотворять удивительные были.

— Еще вчера ваши мужья были совсем никто, — объявил наш могильщик змеям, в смысле нашим женам, в головы которых заползли змеиные мысли. — Сегодня они — отважные рыцари Особой Колдыбанской Истины, все три слова с большой буквы. Они выполняют особую историческую миссию. Поздравляю вас!

Эффект был поразительный. Змеи молчали. Они будто лишились дара речи. На целую минуту. Но вот разверзлись уста их атаманши.

— Особая миссия, — растерянно повторила она. — Это что же, Москва такую акцию объявила? В каком телешоу об этом сообщали? Какие призы учреждены для победителей? И каковы, интересно, были итоги интерактивного голосования?

— Москва? — с горькой усмешкой подивился бравый командир заволжских рыцарей. — При чем тут Москва? Столица истинного духа — Самарская Лука, ПОП номер тринадцать «Утес». Здесь и сейчас зарождается новая слава эпохи.

— Вот ее бескорыстные благодетели, — могильщик торжественно ткнул в нашу сторону своей лопатой, то бишь багром. — Своими геройскими подвигами они взялись спасти наше время от бесславия и забвения.

Очковые немного смутились и даже протерли очки. Может быть, даже с желанием узреть вокруг себя что-нибудь героическое.

— Своими подвигами? Хм! — пожала плечами бывалая современница тире нео-Золушка, тире шесть раз замужем. — Не представляю. Ну, министры — те еще на что-то способны. На коррупцию то есть. Рэкетиры — на ограбления. Аксакалы всегда молчат, когда их жены пилят. Тоже подвиг. Даже артисты эстрады, на что уж люди никчемные, и то… ну хотя бы бабники. Но какой подвиг могут совершить современники-колдыбанцы?

Убийственная логика. Она заставила бы умолкнуть любого Гомера и Гюго. Даже столичного. Но нашего выступальщика она лишь вдохновила.

Взгляд его уплыл в облака, то есть в потолок. Надо полагать, там немедленно вспыхнул чудесный киноэкран.

— Есть на Волге утес, — нездешним голосом былинника-сказителя зачал врио. — Старинные волжские предания гласят…

Ну, дальше вы знаете: утес… диким мохом оброс… цветы необычайной красоты… близок локоть, да не укусишь… дедам и прадедам неймется… мы — наследники своих славных предков…

— На штурм неприступного утеса пошлю я ваших мужей, — объявил докладчик змейсовету. — Очень знаменательно, что свой первый подвиг они посвятят вам. Ликуйте, жены бесстрашных удальцов!

Мы безмолвствовали. Чего уж тут выступать? Вырыл нам могилу супер-пупер, штаны на бечевке. Спихнул нас в нее. Могила — не трибуна. Чего ни скажи — все равно закопают.

— Сейчас возликуем, — с большой готовностью взялась за лопату гюрза и аж Растрелли. — Сейчас, обязательно, всенепременно. Вот только пусть мои подруги выяснят у своих удалых мужей, ка-ка-каким образом они собираются штурмовать неприступный утес. Где их расписные челны? Умеют ли они работать веслами, то есть грести? И не в тазу ли они, как в известной детской песенке, собрались плыть по морю в грозу? Ха.

Первой начала допрос Самосудова.

— Ха, — засвиристела она. — Где ваши расписные челны, удальцы? Под диваном или под барной стойкой?

— Ха-ха, — продолжила Безмочалкина. — Зачем им челны? Они же не умеют грести, то есть работать веслами.

— Ха-ха-ха, — встряла Молекулова. — Они поплывут в грозу в старом тазу. Как в известной детской песенке.

— Ха-ха, ха-ха, — подытожила Профанова. — Всем скопом — в одном тазу. Чтобы и утонуть всем разом.

— Куда им и дорога! — не выдержала Рогнеда и залилась: ха-ха-ха-ха-ха…

Мы с упреком смотрели на человека в плащ-избушке и болотных сапогах. Ну что, гибрид орла с гусаком, помесь кита с килькой? Ведь просили тебя: не копай слишком глубоко и слишком широко. Могила получится.

Разошлись бы сейчас тихо-мирно по домам, и там каждый со своей медузой горгоной разобрался бы. Ну пришлось бы посуду помыть. Ну веником немного помахали бы. Ну гвоздь куда-нибудь вбили бы. В крайнем случае пообещали бы на рынок за картошкой сходить и свет в туалете за собой выключать. Глядишь, уже и растаяли медузы горгоны. Никаких горгон, сплошные медузы. На целую неделю. А то и на две.

Завтра бы снова собрались без потерь в «Утесе». И наверстали бы упущенное.

Так нет, развел ахинею. Будто в кинолектории. Нашел кому мозги пудрить своими байками. Вот и закопали нас. Урыли наглухо. Без лопаты, без оркестра, без поминального обеда.

— Герои, — зашелестела Самосудова. — Этого следовало ожидать.

— Герои. К тому же спасатели эпохи! — зашуршала Безмочалкина. — Вот к чему приводят систематические оргии и вакханалии.

— Герои. Да еще отважные рыцари! — зашипела Молекулова. — Это ж надо до такого докатиться!

— Герои. И еще бескорыстные благодетели! — захлебнулась ядом Профанова. — Допились до чертиков.

— Герои. Мало того, легендарные! — зашлась в гневе и Рогнеда. — А я-то отказала рэкетиру.

Иванова-Шевченко и прочая игриво подтанцевала к горе-атаману, он же монумент в болотных сапогах.

— Ну вот что, Самар Лукич! Или Лукович. Или Репович, Хренович, или как вас еще там, — без всякого почтения обратилась она к нашему суперу. — Хватит пороть чушь, нести околесицу, морочить нам голову несусветной ахинеей. Не спорю: еще ни одна современная женщина не имела особого удовольствия разводиться с легендарным героем-удальцом. Мои подруги, конечно же, готовы испытать такое особое удовольствие, но… Общеизвестная истина состоит в том, что…

Изящным, но решительным жестом она выхватила у нашего пузана багор:

— …нет больше на свете легендарных героев-удальцов. Не будет. И не может быть!

И колдыбанская медуза горгона грохнула багром об пол так, что позавидовал бы Зевс-громовержец.

Точка? Да, если бы дело происходило в древней Элладе или в нашей Первопрестольной. Но на Самарской Луке, где Волга-матушка ломает свою судьбу через колено, точку не ставят даже после кораблекрушения. Запятая, только запятая! И после нее наша быль получает удивительный поворот…

«Нет больше удальцов, — сказала медуза горгона от имени всех змей на свете. — И никогда не будет».

Но последнее слово осталось не за ней.

— Слушайте меня все и вся! — вскричал наш доморощенный Геракл так, что на Олимпе задрожали стекла. — Ложным и ничтожным истинам не торжествовать! На Самарской Луке легендарные герои-удальцы были, есть и будут! До тех пор, пока жив хоть один истинный колдыбанец.

Какие слова! Хорошо бы еще закрепить их ударом об пол царского жезла, то есть пудового прадедовского багра. Волжский Геракл так и хотел сделать и попытался изъять свое богатырское имущество из наманикюренных пальчиков крестной мамочки женсоветской мафии. Однако, как и следовало ожидать, силы оказались неравными, и наш грозный вожак остался безоружным. Тогда он гневно топнул болотным сапогом. Сначала левым, потом правым. Потом для усиления эффекта — еще раз в обратном порядке: правым и левым. А потом вскричал. По-президентски, по-маршальски, по-атамански и, может быть, даже еще хле-ще — по-бабьи:

— Как пить дать!

«Пить… дать! — понимающим и призывным эхом отозвались седые Жигули. — Да, да, да!»

Ты помнишь, читатель? На Самарской Луке всегда есть место диву. И диво случилось. Нет, не посреди Волги. В точке номер тринадцать. Посреди зала ПОПа «Утес».

Диво случилось внутри нас.

Нас разом проняло. С головы до ног. От кепки до шнурков ботинок. От кончика носа до самого копчика. Всем нутром мы почувствовали: вот он, настоящий, особый момент истины. Если мы сейчас уйдем из «Утеса» как заурядные завсегдатаи забегаловки, то после этого нам уже никогда не вернуться сюда истинными колдыбанцами. И не звучать больше над Волгой заветному колдыбанскому призыву: «Как пить дать!» И оборвется удивительная вахта дедов и прадедов. Но тогда нам действительно не о чем рассказывать внукам и правнукам. Значит, и правда канет в реку забвения наше родное время. Во всяком случае, здесь и сейчас. В родимом ПОПе «Утес». Конечно, это всего лишь точка, да еще под номером тринадцать. Но вдруг она на самом деле последний оплот эпохи? Неприступный для безвременья утес, где жаждут истину до дна.

«Волга-матушка! — возопили мы. — Не оставь в трудную минуту своих сынов!»

Нет, не легенда это, не легенда. Быль. Удивительная, особая колдыбанская быль. Мы действительно вспомнили тогда, что мы — вроде как бы сыны великой нашей реки. Вспомнили и мысленно обратились к ней:

«Волга-матушка! Научи, как нам быть».

«Ах вы, чадушки мои недосмышленные», — вздохнула Волга.

Нет, не легенда это. Быль. Мы действительно услышали голос нашей великой реки.

«Я же и дедов ваших, и прадедов, и вас учила-наставляла, — рекла она. — До последнего дна!»

«Помним, родная, ведаем. До последнего дна последней бутылки! И рвемся к этой благородной цели всей душой. Так ведь не пущает нас лютый вражина».

«Ишь, какие шустрые, — ворчит Волга. — Все бы им на дно бутылки. А вот теперь, коли вы удальцы-герои да еще рыцари Особой Истины, попробуйте нырнуть так же, как я, на дно Каспия. Дно глубокое, неведомое, такое, что просто страх».

«На испуг нас, Волга-матушка, не возьмешь, — отвечали мы. — Надо потонуть, так потонем. Амба — и все дела».

«Смотря как нырять, — возражала Волга. — Если по-московски, то, само собой, амба. А если по-колдыбански? Ну! Где ваша знаменитая колдыбанская смекалка? Пусть ухнет по-бурлацки да выкинет удалое коленце!»

Ну что ж: если Волга-матушка благословляет… Да будет балаган! Но не по-столичному, а по-колдыбански!

Итак, надо доказать заблудшим колдыбанкам, всем очным и заочным участницам «Мадамского клуба», а заодно уж и всем современницам, что на Самарской Луке легендарные герои есть и в двадцать первом веке. Вот они, то бишь мы, герои, — перед вами. Собственной персоной!

Читатель помнит, что сия истина вообще-то не требует доказательств. Но с одним обязательным условием. Когда крепкие руки колдыбанских удальцов поднимают вверх наполненный до краев третий стакан. Ах, заветный третий стакан, наш щит и меч! Сейчас он там, на барной стойке. На пути к ней стеной стоит противник тире женсовет. Правда, в тылу у него еще наш бесстрашный атаман, но сейчас от него никакого проку. Он застыл, как монумент, и, кажется, даже не дышит. Так что мадамская атаманша сочла возможным вернуть ему его багор.

Диспозиция, то есть расположение войск перед боем, сами понимаете, крайне невыгодная для нас. Но капитанская рубка тем не менее включает «мигалки». Эй, на корабле! К сражению за взятие источника истины готовы?

В ответ в зале вспыхнула дружная иллюминация: всегда готовы!

И флагманский столик пошел на лихой, но хитроумный маневр.

Первым поднялся из окопа мент Самосудов.

— Как представитель наших славных силовых органов имею честь доложить, что вы, уважаемые колдыбанки, мыслите по-московски, — отчеканил он в ментовском стиле. — У нас действительно никогда не было и нет ни расписных челнов, ни даже надувных лодок. Старый таз, правда, раздобыть можно, но…

— Но в какую сторону плыть? — вылез и банщик Безмочалкин. — Никто из нас никогда легендарного утеса не видел. К тому же мы действительно не умеем грести, то есть работать веслами, а равно — управлять рулем.

— Мы действительно пойдем ко дну, — храбро замахал саблей школьный работник, сокращенно — шкраб, Молекулов. — В полный штиль — не гарантируем, а уж в бурю — обязательно. Разом, всем скопом. Буль-буль и амба. Но…

— Но… в этом и есть особый смысл нашего особого подвига, — рубанул сплеча просветитель-незнайка Профанов. — Такой подвиг не описан ни в одной энциклопедии. Вот почему мы идем на него с особой радостью, с просветленной улыбкой на устах.

Змейпартер захлопал ресницами. Дескать, что все это означает, куда вы клоните? Ха! Если бы мы сами это знали…

— Простите, му-му-мужчины, — замычала женсоветовская предводительница. — До нас не доходит смысл вашего особого мероприятия, которое вы якобы посвящаете своим женам. Вот вы все сгинули. Как один. С улыбкой на устах. Вам хорошо. но… что с этого будут иметь мои подруги? Какие им радость и счастье?

Н-да. Вопрос, конечно, на засыпку. Вряд ли на него ответили бы десять древних афинских мудрецов. И десять тысяч нынешних московских. И тут особый колдыбанский дух явил в лице нашего суперидеолога всю свою глубину и силу. Он нанес бескрылым истинам безвременья сокрушительный удар.

— Я обещаю вам особое женское счастье, — сияя, как майское солнце, пояснил наш супер искательницам земных радостей и утех. — Оно заключается в том, что вы станете…

Тут последовала мхатовская пауза. А потом — бах:

— Вы станете вдовами.

Во бабахнул! С тротиловым эквивалентом в сто килограммов. Нет, в сто тонн. Даже нас зашатало. Что уж там говорить о колдыбанках, которых шатает от такой ерунды, как взрыв сезонных цен на лук и картошку.

— Мы — вдовы?! — вскипел женсовет и аж застонал от гнева. — О-о-о!

— О-опомнитесь! — кипела Самосудова.

— О-одумайтесь! — вторила Безмочалкина.

— О-охолоните! — приняла эстафету Молекулова.

— О-очухайтесь! — плеснула кипятком Профанова.

— О-оболваню! — цыкнула Рогнеда Цырюльникова и помахала как бы ножницами перед носом Ухажерова.

На эту пальбу мы реагировали спокойно. Потому что уже овладели своей игрой.

— О наилучшие наши половины! — завели мы свои куплеты. — Безвременье ослепило вас, и вы не понимаете, насколько удачен проект, направленный на ваш удивительный триумф в телешоу «Мадамский клуб».

Ловкий зигзаг, да? Женсовет сразу распустил губки, развесил ушки, и мы с особым вдохновением пошли загибать на триста градусов. Нет, на четыреста, на пятьсот — до тех пределов, пока верится самому себе на слово.

Сценарий удивительного и чуть ли не всемирного триумфа женсовета Приволжского микрорайона мы видели как на ладони.

Вот «Мадамский клуб», перемыв косточки мужьям, свекровям, снохам и пр., выруливает на новую сенсационную акцию, а именно объявляет всероссийское телешоу на приз «Современная вдова». В нем, естественно, принимают очное и заочное участие миллионы телезрительниц из России, из ближнего, а равно дальнего зарубежья и даже из Израиля и княжества Лихтенштейн.

Вдовы чиновников хвалятся с телеэкрана, что их мужья оставили им после себя тугие портфели и даже рюкзаки со взятками. Вдовы олигархов предоставляют фото— и видеоматериалы, наглядно демонстрирующие их элитное вдовье счастье: заграничные виллы и яхты, замки и пароходы. Вдовы аксакалов — и те задирают нос: за мемуары их усопших знаменитых супругов им обильно, как сентябрьский дождь, капают высокие гонорары и, как гроза в начале мая, гремят хвала и славословия. Жюри телешоу в крайнем затруднении: кому же присудить главный приз, кому — поощрительный, а кому специальный приз — за самое открытое декольте?

И тут вдруг — совершенно неожиданные гости. Достославные дщери Колдыбанщины! Как снег на голову модницы, только что причесанную лучшим столичным фигаро. Дескать, что это за видеоряд такой малосенсационный выбрали организаторы нашей любимой телепрограммы? Кому интересны тетеньки бальзаковского и льватолстовского возраста, будь они даже вдовами самого американского президента? Разве это гламур? Разве это вдохновляющий пример для миллионов будущих вдов России, ближнего и дальнего зарубежья, а равно — Израиля и княжества Лихтенштейн? Таким живым телеэкранным примером должна являться вдова… в расцвете лет. Кровь с молоком, щеки с румянцем, глаза с блеском. Энергичная, динамичная, телегеничная. И непременно — с особым поворотом.

— Вдова-ромашечка! — пылко озаряется телеведущий «Мадамского клуба» — как обычно, мужчина. — Да, это гламур!

Его пыл, разумеется, тут же спешат остудить семидесятилетние экс-министерши, аксакальши и олигархерши:

— Да где же вы найдете такую вдову? Разве что в офшорной зоне на Соломоновых островах. А знаете, какие там таможенные пошлины и прочие сборы, не считая взяток и откатов? К тому же вдову-ромашечку, даже с искусственными лепестками, сразу перехватит Би-би-си.

— Ха! — возражают достославные дщери Колдыбанщины. — При чем тут Соломоновы острова? Вот же они, вдовы в расцвете лет! Прямо перед вами. Собственной персоной. В количестве ста цветущих и телегеничных единиц.

— Вы?! — изумляются организаторы и участники телешоу.

— Ну! — с гордостью подтверждают колдыбанки. — Буквально пять минут назад мы все разом, среди бела дня и на глазах всего Среднего Поволжья, стали вдовами-ромашечками. По собственному желанию. По зову сердца. Специально для того, чтобы оживить видеоряд и повысить зрелищность любимой телепрограммы.

— Вдовы по собственному желанию! Без пошлин и взяток! — страстно вопиет телеведущий. — Полный гламур!

У богатеньких бабулек, разумеется, уже готов ушат воды. Как им кажется, ледяной.

— Пусть ваши ромашечки дадут сначала признательные показания на предмет внезапной и массовой кончины своих супругов. Кто их отправил на тот свет? Тут дело пахнет особым криминалом!

— Ха! — веселятся в ответ колдыбанки. — По-московски рассуждаете.

— О, если бы вы знали, что такое — истинные мужи-колдыбанцы! Им не надо ни власти, ни золота, ни славы. Им бы только потешить свою удаль.

— И это еще не всё. Истинные колдыбанцы несут в широкие массы современников новые, совершенно особые образцы удали. Пообещать жене цветы, выйти за порог дома и буквально сию минуту сгинуть. Как будто его и не было.

— Так и не выбив ковер на улице. Не вбив гвоздь в стену. Не сходив на базар за картошкой. Не оставив даже рубля на похороны.

— Уверены, что такое доступно каждому телезрителю-современнику. Именно такой показательный подвиг совершили наши мужья-удальцы. Специально для того, чтобы все очные и заочные участники нашего любимого телешоу не заснули от скуки, а наоборот — засветились бы восторгом и радостью. Назло и на зависть телезрителям всех остальных телешоу, телепрограмм и телеканалов.

— Удальцы-герои без похорон! С таким гламуром «Мадамский клуб» переплюнет Би-би-си! — задыхается от радости ведущий.

И тут уж нет никаких контраргументов даже у депутатов Европарламента.

— Браво вдовам Колдыбанщины! — скандируют многомиллионным хором очные и заочные участницы телешоу, испытывая радостные надежды, что их мужья непременно последуют вдохновляющему примеру колдыбанских героев-удальцов. — Все призы — этим удивительным вдовам! Снять про них специальный сюжет! Нет, десять сюжетов. Нет, десять телесерий. Показывать по всем телеканалам круглые сутки. Выпустить компакт-диск. Открыть сайт в Интернете…

Асы колдыбанской мысли в изнеможении умолкли. Пожалуй, хватит. И так переплюнули и Гомера, и Гюго, не говоря уж о выступальщиках со столичного телевидения.

— Специальный сюжет… Сериал… Сайт в Интернете… — завороженно зашептала предводительша женсовета. — Это действительно предел мечтаний. Но…

— Вы подумали, что будут делать мои подруги в прямом телеэфире? — обратилась она к нам. — Выбить ковер на улице. Вбить гвозди в стену. Принести с базара мешок картошки. Это все ведь для мужчин — трудовой подвиг. А для женщины — всех дел на пять минут. Сюжет для небольшого ролика. А что дальше по вашему сценарному замыслу? Хотя бы на одну серию…

Эх, какой крутой вираж! Как говорится, на вылет. Эллинские мудрецы летели бы после такого виража до самых Афин. Московские, которые, естественно, похитрее — прямо до ресторана «Москва». Но что такое десять древних и десять тысяч нынешних мудрецов перед одним Колдыбанским умником в образе ночного трижды сторожа! Вы поняли: речь идет о нашем врио. Он все еще в тылу у противника, но рвется нам на подмогу.

— Благородные дочери Колдыбанщины! — обратился он к женсовету с проникновенностью партийного трибуна перед выборами или базарного торгаша перед обвесом покупателя. — Вам не придется заниматься на глазах всего человечества какими-то мелкими хозяйственными делами. При чем тут гвозди, коврики и картошка? Как только вы станете вдовами, то немедленно приступите к своим прямым и истинным обязанностям. Вы будете…

В глазах боевых подруг колдыбанских лихачей засветилась робкая надежда: может быть, им сейчас завещают секрет какого-нибудь клада разбойных предков?

— …плакать. Вы будете плакать и только плакать! — обрадовал их сценарист в болотных сапогах. — Сейчас, в безвременье, нет истинных вдов. Мир забыл, что истинная вдова — не та, которая ищет себе утешение. Это вдова… безутешная!

— Вы, дочери Колдыбанщины, и явите миру этот вдохновляющий пример истинной вдовьей судьбы. Уверен, что вашей печали и ваших слез хватит не только на десять серий… При чем тут вообще какие-то телесериалы? Вы будете печалиться и плакать десять лет. Двадцать лет. Всю оставшуюся жизнь. Я верю в вас!

Какой удачный контрвираж! Аж самих слеза прошибает.

— Весь мир ужаснется от вашей скорби, — твердо пообещал наш супер обалдевшим женсоветчицам. — Ужаснется, но вместе с тем и восхитится: «Ах, какие безутешные вдовы! Не было еще таких безутешных вдов. Ни в какие времена. Только в наше время!»

— Что это означает? Это означает, что безвременью не удалось столкнуть нашу эпоху в реку забвения. Вашими рыданиями эпоха будет прославлена и спасена. Какая завидная судьба! Позвольте от всей души заранее поздравить вас.

Такой удивительной пакости не сулили нашим женам даже в советские времена. Молодец! Настоящий главарь. Знает, что говорит. И главное — полностью верит себе на слово.

Противник, то бишь женсовет, безмолвствовал. Самое время идти на прорыв. Вперед, удальцы! В рукопашную!

— Лука Самарыч!

Да, именно так сказали мы. Принципиально, демонстративно, с вызовом. Чтобы эта змей-хунта знала: здесь и сейчас нет ни Луковича, ни Реповича, ни Хреновича, ни как там еще у них, на кухне, водится. Здесь и сейчас — наш вожак, наш супервоевода, наш колдыбанский Геракл номер два.

— Лука Самарыч! — воззвали неоудальцы. — Во имя родной эпохи пошлите нас на…

Мы судорожно глотнули воздух.

— На смерть. На верную, на неминуемую, на лютую смерть-погибель!

— Немедленно! — ликующим хором протрубил весь зал. — Буквально сию минуту!

Во загнули! Змеи совершенно растерялись и готовы были ужалить хоть самих себя, лишь бы понять: уж не спят ли они?

Признаться, мы тоже немного сомневались: не во сне ли все это? Во всяком случае, еще не очень верили себе на слово. Но ничего, сейчас свое слово скажет супер-врио.

Эй, атаман, где ты там? Твой ход. Не подведи. Сыграй как надо!

И атаман сыграл. Как надо. По-колдыбански.

— Слушайте меня, затаив дыхание! — призвал он наших жен. — Буквально через минуту над Волгой появится невиданный туман, поднимется неслыханная буря, начнется невообразимый шторм. Такого разгула стихии не ведали наши лихие предки. Да, их потомкам, вашим мужьям, повезло на зависть. Никто из них не вернется живым. Все они погибнут как один.

Атаман уставился в пространство, чтобы увидеть, как мы идем на заклание.

— Вот лихо гибнет Самосудов! — радостно возвестил он. — Его сменяет Безмочалкин. На место павшего Безмочалкина становится Молекулов. Вслед за ним идет на верную гибель Профанов. Затем, восхищаясь своими капитанами, спешит с улыбкой на устах сложить голову юноша Ухажеров… И вот уже в живых не осталось никого.

Он торжественно замолк.

— А вы? — пискнула Рогнеда. — Разве вы не погибнете?

— О нет! — вздохнул кровожадный супер. — Я лишен радости сложить голову вместе со своими соратниками. Я останусь в живых. Чтобы принять на себя бремя славы и зреть торжество Колдыбанской Истины.

Молодец, супер! Даже мы одурели. Что уж говорить о жен-совете, который, если верить признаниям его собственных членов, состоял сплошь из дур. У террария, в смысле у жен-совета, начали сдавать нервы.

— У тебя же колит! — забеспокоилась Самосудова, обращаясь к своему Мегрэ. — Тебе не на утес надо, а к врачу.

— Какая тебе еще буря! Про радикулит забыл? В процедурный кабинет пора, — призвала своего Макаренко Молекулова.

— Куда тебе с твоей аллергией в шторм? Марш в теп лую постель! — потребовала Безмочалкина от своего Мойдодыра.

— На верную смерть, видишь ли, собрался. Ты здоров как бык. Заболей сначала чем-нибудь для приличия! — приказала своему Дидро Профанова.

Ага! Мы ломим…

— Сотоварищи по подвигу! — игнорируя малосодержательные призывы женсовета, сурово и скорбно воззвал капитанский столик. — Простимся перед смертью. Обнимем в последний раз своего атамана.

Первым обнимал врио мент Самосудов. Он сделал это по-военному сдержанно. Лишь кобура слегка съехала набок, а погоны стали на попа. Молекулов обнял Самарыча так крепко, что у самого у него вступило в поясницу, и он слегка согнулся, будто после генеральной уборки в своем шестом «А». Безмочалкин старался держаться подальше от брезентовой плащ-палатки, но все же среагировал на этот аллерген и слегка чихнул. Профанов никак не пострадал от процедуры прощания и даже успел незаметно подтянуть штаны на предводителе. Ухажеров, понятно, расчувствовался, всхлипнул, но взял себя в руки и сумел не разрыдаться и не упасть в обморок.

Так же трогательно и достойно простились с вожаком все остальные удальцы.

Удивительная колдыбанская быль шла как по маслу. На всех парах. Как под горку. Мы уже верили себе на слово.

— Вам будет что порассказать, — пообещал женсовету Самосудов.

— И внукам, и правнукам, — добавил Безмочалкин.

— И составителям энциклопедий, — усилил Профанов.

— И даже кумушкам-сплетницам, — поставил точку Молекулов. — Я имею в виду очных и заочных участниц телешоу «Мадамский клуб».

— Как пить дать! — воскликнул зал.

«И вот вы уже на берегу Волги!» — восхищается читатель.

Нет, читатель, на сей раз ты абсолютно не прав. Ну при чем тут берег Волги? Мы решительно двинули совсем в другую сторону. Прямо к барной стойке. Как и подобает колдыбанским удальцам. Чтобы перед смертью в последний раз прильнуть к источнику истины. Ну?

Едва мы приблизились к барной стойке, как Юрий Цезаревич профессионально взмахнул рукой, и полотенце, покрывавшее стаканы, словно взмыло над ними. Стаканы были… уже наполнены!

— Юрий Цезаревич, — сказали мы. — Извините, что не смогли расплатиться с вами при жизни.

— О чем речь! — отмахнулся благородный бармен.

— Но ручаемся, что за нас расплатятся наши внуки и правнуки, которые, несомненно, будут постоянными клиентами «Утеса».

— Как пить дать! — воскликнул Подстаканников, будто уже видел перед барной стойкой наших наследников.

— Пить дать — хорошо, — согласились мы, — а дать пить — лучше. Тем более в последний раз. Перед смертью.

— Да, перед смертью — это особое событие, — запричитал Юрий Цезаревич. — Дать. Пить. В кредит. Хоть до премии. Хоть до похоронных.

Вы слышали? Кредит до похоронных! Нет, вы такого еще не слышали. Мы — тоже. Если честно, то и не мечтали. Неудивительно поэтому, что не только женсовет, но даже мы сами не успели моргнуть глазом, как полные стаканы оказались в наших удалых дланях.

И все сразу стало на свои места.

— Я боюсь, — заш-ш-шептала вдруг Самосудова.

— Мне страш-ш-шно, — призналась Безмочалкина.

— Это просто уж-ж-жас, — задрож-ж-жала Молекулова.

— Кош-ш-шмар, — заш-ш-шепелявила Профанова.

— Ой! — схватилась за сердце и юная невеста Рогнеда. — А с каким же бантом ходят на похороны героев?

Даже главкобра, она же люкс-гюрза, почувствовала, что дело принимает какой-то уж очень особый оборот. И что ответственность за чужих мужей ляжет на нее. Она закатила к небу свои импортные очки:

— Му-му-мужчины! Может, не будем так сразу коллективно гибнуть? Может, сначала коллективно разведемся?

Ценное предложение. Но где же ты раньше с ним была, хитромудрая? А теперь поздно.

— Извините, дорогие современницы, — сухо и строго сказал за всех флагманский столик, — но времени на сомнения и разговоры больше нет. Нам пора.

Все взоры обращены к потомственному буфетчику-бармену. Говори традиционный тост, Подстаканников! Впрочем, какой же он традиционный? Тебе, бармен в седьмом поколении, выпало произнести такой тост, за который его виновникам, то есть нам, твои предки простили бы все долги.

— За колдыбанских жен, они же — без пяти минут вдовы! — с молодым и молодецким задором провозглашает счастливый бармен.

— За наших безутешных, но счастливых вдов! — подхватили колдыбанцы. — За Особую Колдыбанскую Истину!

Стаканы взметнулись чуть ли не к небу. Юрий Цезаревич наводит на нас прадедовский фотоаппарат.

— Внимание, съемка! Делаю исторический кадр: «Истинные колдыбанцы-удальцы идут на смерть во славу эпохи».

Допотопная техника издает звук, который не отличишь от салюта. Есть! Вот она, удивительная колдыбанская быль, о которой восхищенные современники и потомки будут слагать легенды и былины.

Ульк?

Нет, подожди, читатель, не гони. Ну что ты так торопишься похоронить нас? Ведь тогда уже совсем точка и читать тебе больше нечего.

Специально для того, чтобы ты, читатель, мог еще и еще раз продемонстрировать свою любовь к чтению, а равно для того, чтобы истинные колдыбанцы еще и еще раз прославили свою эпоху, судьба в последний момент сделала крутой и совершенно удивительный поворот. Тот самый, который мы так старательно и искусно готовили…

Как вы помните, на Самарской Луке верят на слово. Особенно если хорошо сказано.

— За наших безутешных вдов! — сказали мы. С таким восторгом и ликованием, что змеи не могли не поверить нам. Змеи поняли, что зря они вселялись в колдыбанок и морочили им голову сладкими грезами.

Или жена без особых утех. Или особо безутешная вдова. Ну! Умрите, кобры всех народов и всех времен, но точнее колдыбанской истины о женщине вам ничего не придумать.

Змеи поняли также, что с удальцами нового типа лучше не связываться. Да, они не сплавают в бурю на челнах. Не возьмут штурмом неприступный утес. Они неспособны даже на такой подвиг, как вбить гвоздь в стену. Но… у них есть особое, прямо-таки волшебное оружие. Это прадедовский третий стакан. Только смерть может вырвать его из рук потомков лихих волжских атаманов. Нет, не так: даже смерть неспособна отнять его у них.

Змеи поняли, что проиграли. Наш особый героизм сразил их наповал. И в тот самый момент, когда Подстаканников направил на активисток Приволжского женсовета свой старый сапог, то бишь фотоаппарат и весело приказал:

— Ваш черед, счастливые вдовы! Прошу смотреть прямо в объектив! Для внуков и правнуков, для истории, для телешоу «Мадамский клуб»! И-раз…

…в этот самый момент перед нами вдруг оказались совершенно иные колдыбанки. Пусть дуры, пусть даже самые последние дуры. Зато наши, то есть с колдыбанским поворотом. Глаза наших жен вдруг разом вспыхнули. Пожалуй, даже и загорелись. Причем совершенно особенно. Не совсем так, как очи эллинских жен-овечек, когда мужья привозили им из-за семи морей руно золотого барана. И совсем не так, как глазки московских львиц, когда щедрые покровители достают из семи кошельков украшения. Бриллиантовые — для них. Золотые — для их собачек. Говорят, что очи древних красавиц при получении дорогих подарков вспыхивали и загорались, как звезды и солнце. У современных — как фары «Мерседеса», а то и как прожекторы Олимпийского спорткомплекса. Глаза колдыбанок можно было уподобить только волжскому бакену. Разумеется, неисправному, но почему-то веселому и бесшабашному.

Вот ожил и часто-часто замигал волжским бакеном левый глаз Самосудовой. Ну точно так же, как у ее мужа, когда он начинает маневры по выходу из тупика Подстаканникова. Запрыгали сигналы-огоньки и в глазах других Колдыбанок. У Безмочалкиной — шаловливые, у Молекуловой — озорные, у Профановой — с эдаким баламутным оттенком. Подмигнула и юная Рогнеда, да так по-разбойничьи, будто вознамерилась обрить кудлатого Ухажерова наголо.

— Стоп, дорогие наши мужья! — воскликнула одна из современниц-колдыбанок. — Слушайте нас, затаив дыхание!

— Мы поняли, что здесь и сейчас нет пустых бездельников, — заявила другая. — Здесь и сейчас — совершенно особые спасатели родной эпохи. Мы объявляем себя вашими сподвижницами.

— Мы признаем, что такой миссии, как ваша, — подхватила третья, — не знали никакие народы ни в какие времена.

— Мы присягаем Особой Колдыбанской Истине, — заверила четвертая. — Присягаем на все три буквы. Хотя все-таки они удивительно большие.

Мы слушали. Не веря своим ушам. Но веря нашим женам на слово. Потому что теперь они говорили хорошо. К тому же заходили на второй круг.

— Спасибо за сказочные цветы, — поклонилась одна из прозревших. — Но мы вполне обойдемся без них.

— Можно сплавать за ними и в другой раз, — совершенно справедливо заметила вторая. — Когда утихнет шторм, установится погода, а вы узнаете, в какой стороне находится знаменитый волжский утес.

— А сейчас пофилософствуйте на какой-нибудь интересный предмет, — разумно решила третья. — Постарайтесь, пожалуйста, а то в энциклопедиях абсолютно нечего читать.

— Мы же не будем вам мешать и пойдем домой, — проявила поистине сократовскую мудрость четвертая. — Постираем, погладим, приготовим ужин. А заодно будем старательно размышлять о том, как бы и нам, следуя вашему вдохновляющему примеру, внести свой удивительный вклад в дело спасения родной эпохи.

— Ну? — буквально заглядывая нам в глаза, вопросил хором женсовет: дескать, всё ли по-вашему, по-колдыбански?

— Теперь, пожалуйста, выпейте, — пожелал нам женсоветский хор. — Вы ведь умрете, но выпьете. Только зачем «перед смертью»? Выпейте… на здоровье.

Мы не знали, что и сказать.

— Стоп! — очнулся Подстаканников. Оно и понятно: ведь пить приказано не ему, а нам. А ему правильных указаний пока не последовало.

— Стоп! — заволновался потомственный скупердяй. — Что значит «на здоровье»? Нет такого кредита. Первый раз слышу. В кредит — только перед смертью.

— Ах, извините, — спохватились колдыбанки. Они пошушукались и заявили бармену:

— Герои не пьют в кредит.

В следующее мгновение — Гомер сказал бы «прекрасное», а Гюго воскликнул бы «божественное!» — на барную стойку легло несколько новеньких, по-женски чистеньких, а главное, достаточно крупных купюр.

— Выпейте, пожалуйста, за наш счет, — учтиво попросили жены. — Сделайте одолжение.

Мы ошалели. Вот это быль! А женсовет меж тем был уже на пороге. Еще минута — и след его простыл.

Уф… Неужели остались живы? Да еще и выпьем за счет жен? Ну что тут скажешь? Такая игра пойдет. Натерпелись, конечно, страху, но зато…

— Мои верные соратники и сподвижники! — прервал наши блаженные мысли голос партийного трибуна с нотками короля губернского колхозного рынка. — Знаю, знаю: вы огорчены тем, что сегодня вам не удалось совершить подвиг и сложить голову за Особую Колдыбанскую Истину. Но зато вы убедились, сколь удивительна сила ее правды. Она одерживает блистательную победу уже за пять минут до подвига. Мы с вами победили змей женской гордыни и себялюбия. Сегодня их больше нет на Самарской Луке. Завтра они исчезнут на Средней Волге, послезавтра — во всей нашей державе, а там, глядишь, и на всей планете! Что же будет, когда судьба подарит вам счастье пролить кровь во славу эпохи?

Взгляд его поплыл в небо. Мы не стали дожидаться, когда главарь насладится картинами пролития нашей крови.

Ульк!

Вполне возможно, что седые Жигули уронили от изумления свою шапку в волжские воды. Но быль все это, быль…

* * *

А теперь умерим несколько свои восторги. Вдруг у читателя возникнет непреодолимое желание помчать в Колдыбан немедленно, сию минуту? Чтобы послушать своими ушами удивительные былины и были. Похвальное желание, но… В Колдыбане вас могут встретить не былинами, а… небылицами. Спешим опровергнуть их.

Еще не родилась самая первая легенда и былина про удивительную удаль истинных колдыбанцев из «Утеса», а небылица про быль, которую вы только что услышали, уже пошла гулять по Колдыбану. Буквально на следующий же день, буквально с утра. Точнее, сразу же, как колдыбанцы начали рабочий день. В смысле оказались на своих рабочих местах и начали судачить о том о сем.

Возможно, инициатором распространения небылицы стал злейший соперник Приволжского женсовета — жен-совет Поволжского микрорайона. А может, злейший недоброжелатель завсегдатаев ПОПа № 13 — колдыбанское отделение Общества трезвости. Вполне вероятно, что они действовали в сговоре, а равно вкупе со злейшим недругом «Утеса» — плавучим рестораном-казино «Парус».

Согласно небылице, наши жены, распрощавшись с нами, отправились якобы вовсе не домой исполнять свои обязанности хранительниц семейного очага, без пяти минут легендарного. Нет. Едва дверь «Утеса» успела пропеть им вдогонку знаменитую песню «Жена найдет себе другого, а мать сыночка — никогда», как они прямиком двинули… в «Парус».

Через минуту они уже сидели там за банкетным столом. Еще через минуту их уже вовсю обслуживали. Это, конечно, похоже на небылицу. Обычно в «Парусе» приходится сидеть за пустым столом не меньше часа. Но на сей раз персонал ресторана был так удивлен появлением активисток Приволжского женсовета, что к ним прибежал сам исполнительный директор.

— Что случилось? — тревожно спросил он. — В честь какого особого события мы имеем честь видеть вас здесь?

— Хотим постичь истину, — объяснила одна.

— И не какую-нибудь, — уточнила другая. — Особую Колдыбанскую Истину.

— Все три слова — с большой буквы, — продолжила третья.

— А главное, — заключила четвертая, — с поворотом.

— Поворачивайтесь, да поживее! — приказала скромница Рогнеда.

— Что будем заказывать? — услужливо поинтересовался директор.

— Наверное, сок, — неуверенно молвила Самосудова и вдруг как-то само собой брякнула: — В смысле шампанское.

— И портвейн, — добавила Безмочалкина.

— И ликер, — присовокупила Молекулова.

— И коньяк, — довела заказ, казалось, до совершенства Профанова.

— А равно водку, — вдруг заявила сама скромность Рогнеда Цырюльникова.

Еще через минуту они выпили по первой. И пошел у них разговор.

— Чего вы сдрейфили? — начала было попрекать товарок нездешняя жена. — Ну остались бы вдовами, ну поплакали бы ради приличия немного. Зато потом какая жизнь! Мужчины просто обожают вдов. Даже больше, чем разведенных. Безутешная вдова. О, какие это сулит утехи! Воображение так и разыгрывается.

Она глянула на колдыбанок и снова увидела необычное зрелище. Как и в «Утесе», глаза женсоветок вспыхнули какой-то особой иллюминацией. Такой, что даже шикарные импортные светильники ресторана-казино отчего-то вдруг померкли.

— Вы, конечно, правы, подруга, — обратилась одна из колдыбанок к своей иноземной землячке. — Остаться вдовой в расцвете лет — завидная участь. Не каждой так повезет. И все же вы рассуждаете как бы по-московски. То есть узко и мелко.

— Надо мыслить по-нашему. То есть шире и глубже, — поддержала другая. — Вдовами быть хорошо, но… Вдовами без пяти минут — еще лучше.

— Теперь нам будет что порассказать, — с лукавой улыбкой продолжила третья. — Такое, что «Мадамский клуб» ахнет.

— И не только «Мадамский клуб», — добавила четвертая. — Внуки и правнуки ахнут.

— А может, и все народы всех времен, — ляпнула с девичьей прямотой Рогнеда.

Ее старшие современницы меж тем пошли по второму философскому кругу.

— Мы теперь — соратницы героев, — строго сказала первая. — Это налагает на нас особую ответственность.

— Мы должны все свои силы отдать служению Особой Колдыбанской Истине, — решительно высказалась вторая.

— Без остатка! — сурово подтвердила третья. — Что это автоматически означает? До стирки ли нам теперь, до уборки ли, до кухни и прочего мелкого быта?

— А равно и большого, — категорически заявила четвертая. — Гори он огнем, этот быт!

— Как пить дать! — припечатала вдруг скромница Рогнеда.

— Ну что ж, — отозвались все хором. — Давайте пить. — И поманили пальцем директора.

— Пить дать — хорошо, — объявила ему Безмочалкина, — а дать пить — лучше.

— Как дать? — задала сакраментальный вопрос Молекулова.

— Само собой, в кредит, — рассудила Профанова.

— В кредит до свадьбы. До второй! — цыкнула на директора леди опасной бритвы Цырюльникова и, демонстрируя глубину колдыбанской логики, аргументировала: — Первой свадьбы все равно не будет.

— Но, дорогие дамы… — начал было выкручиваться директор.

— Здесь и сейчас нет никаких дам, — жестко раскрутил его женсовет Приволжского микрорайона. — Здесь и сейчас — спасательницы эпохи.

Через минуту нежные женские ручки уже держали третий по счету бокал.

— Дорогие подруги! — молвила одна. — Уверена, что вам пришла в голову глубокая мысль. Наконец-то мы с вами — не дуры. Очень даже не дуры.

— А это означает, — подхватила вторая, — что в дураках теперь автоматически окажутся другие.

— Особенно участницы всероссийского шоу «Мадамский клуб», — уточнила третья. — Как очные, так и заочные. И особенно — очковые.

— Пришло наше время, — заявила четвертая. — Не будем же терять его зря. За нашу Особую Истину! С заглавной буквы. И с красной строки.

И больше уже ничего не говорили. А чего еще говорить?

Ульк!

Все сказано.

* * *

Эта небылица внешне столь правдоподобна, что за нее попытался ухватиться Геракл. Дабы снизить высокое звучание нашей героической победы, умалить ее всемирно-историческое значение.

— Ах вы, костлявые волжские сорожки! — гремел он, как автомобиль «Москвич» на колдыбанских ухабах. — Пудрите честным людям мозги. Дескать, жены ваши жрицы Истины! Ха. Со мной такие номера не проходят. От меня ничего не укроешь. Признавайтесь как на духу: вы же видели, что ваши жрицы, ха-ха, пришли домой среди ночи и навеселе?

— Конечно, нет, никудышный вы аналитик, — вежливо отвечал ему за всех Лука Самарыч. — Конечно же, не видели. Истинных колдыбанцев и утром-то из пушки не добудишься. А среди ночи они спят как убитые. Так что если и видели жен, то лишь во сне. Но во сне все нормальные люди видят только чужих жен.

Подобным же образом были категорически отвергнуты и убедительно опровергнуты всякие вымыслы и домыслы.

— И все равно вы — болтуны и мюнхгаузены! — гремел Геракл. — Не знаю, как раньше, а сейчас на Волге нет и не может быть никаких бурь и штормов. Это вам не Средиземное море! На Волге сейчас — сплошные плотины да шлюзы. Тишь, гладь да Зевсова благодать. А вы мне мозги про грозную стихию канифолите. Попались, ха-ха?

— Это вы, закоренелый скептик, попались в сети поверхностных вымыслов, — все так же спокойно возражал Лука Самарыч. — Давайте лучше поверим научному прогнозу погоды, который постоянно делает Колдыбанский гидрометцентр. Вот, пожалуйста, на первой странице газеты — заголовок «Штормовое предупреждение». Читаем далее: «На Самарской Луке — тихая и ясная погода, на Волге — полный штиль. Однако во второй половине дня в районе третьей линии бакенов и на главном фарватере ожидается кратковременный, очень густой сиреневый туман с видимостью не более полуметра. Одновременно со стороны Молодецкого кургана будет наблюдаться желтая волна высотой десять метров и ударной силой не менее пятисот тонн. Судоходство в течение часа категорически запрещается».

— Шторм при полном штиле? — растерялся Геракл и возвел очи к небу. — Афина, ты что-нибудь кумекаешь?

— Тут все очень просто, — улыбнулся Лука Самарыч. — Сиреневым туманом у нас называют выбросы в атмосферу, которые делает азотно-туковый комбинат. А желтая волна, которая запросто утопит хоть линкор, хоть «Титаник», поднимается на Волге всякий раз, когда проводит плановые подводные испытания дважды орденоносный и трижды засекреченный военный моторостроительный завод с лиричным названием «Ласточка». Как видите, бури и штормы вашего родного Средиземного моря — нам все равно что мелкая рябь в старом корыте.

— Ну ладно, пусть я дурак, — не выдержал Геракл. — Пусть сама Афина — дура. Зато ваши жены, хваленые умницы-разумницы, вернувшись домой с гулянки, расколотили всю посуду. И фаянсовую, и фарфоровую, и хрустальную. Прямо об пол. И еще приговаривали: «Да черт с ней. Жалко, что ли!» Вот вам, ха-ха, и легендарные героини…

— Извините, любезный, но только циник способен повторять такие нелепые домыслы, — ничуть не смутился Лу ка Самарыч. — Колдыбанки могут, и то в крайнем случае, колотить разве что старые глиняные горшки. И не об пол, чтобы не повредить дефицитное напольное покрытие, а только об головы мужей. Надо подчеркнуть также, что при этом колдыбанки буквально рыдают от жалости.

— Жалко им, разумеется, горшки, — наконец-то понял все как надо Геракл. — Сдаюсь. И от души поздравляю вас.

— Спасибо, — поблагодарил от имени всех Лука Самарыч. — Хотя, если откровенно, во всей этой истории есть один загадочный момент…

И действительно, легендарные колдыбанки проспали почему-то на следующий день до обеда, а кое-кто — и до ужина. А проснувшись, испытали загадочный, не ведомый им доселе особый симптом. Когда рука почему-то тянется не к любимой губной помаде или к новой модной туши, а к трехлитровой банке с рассолом.

Вот уж феномен! Но его прояснить под силу только нашей большой науке.

Глава шестая

Как всегда, наше историческое застолье началось с глубокомысленной беседы. Тем паче что на это заседание клуба согласно легенде вместе с Лукой Самарычем явился и Геракл.

Еще вчера при одном упоминании об истинных колдыбанцах он потрясал палицей и орал: «О, боги Олимпа! Позвольте мне принести вам в жертву ораву этих волжских болванов!» Сегодня он появился на пороге «Утеса» тише воды, ниже травы, лучезарнее романтика Ухажерова, пожирающего взглядом свою Рогнеду.

Его встретили с изысканной колдыбанской учтивостью. Никто не захлопнул перед его носом дверь. Не вопросил грубым голосом: «Куда прешь? Покажь пригласиловку!» Это, знаете ли, московский стиль. А у нас даже никто не повернулся в сторону свалившегося откуда-то с Луны полубога. Лишь слегка ощупали его боковым зрением и приветствовали как старого знакомого.

— Вот бы нам такого банщика! — восхищенно приветствовал героя всех времен Безмочалкин. — Тогда женское отделение само побежало бы к нам объединиться в трудовом порыве.

— Только не выходите в таком виде за пределы моего участка, — дружески посоветовал Самосудов. — У нас в городе сейчас кампания по борьбе с бомжами идет. Враз заметут.

А к гостю уже обращался волжский Геракл, который пока у него в учениках:

— Поведайте, пожалуйста, наш свирепый соперник и наш будущий любимый побратим, какой такой неслыханный подвиг числится за вами под номером два. Послушаем, подивимся, да и провернем его быстренько по-колдыбански. Чего тянуть, пока мухи не кусают.

На помощь поспешил Ухажеров:

— Разрешите, я расскажу. За ваш второй подвиг, Геракл Зевсович, я тоже получил пять с плюсом. Как сейчас помню: стою я у доски и смотрю на Рогнеду, которая в тот день впервые применила тушь для ресниц и губную помаду. О, как она была прекрасна!

В зале раздался дружный кашель, и отличник по древней истории и по романтической любви спохватился:

— Как сейчас помню: служил Геракл Зевсович у царя-самодура Эврисфея…

Оказывается, наш соперник-дружок имел судимость и мотал хороший срок: двенадцать лет от звонка до звонка.

А всё козни стервозы-мачехи, главной богини Геры. Она по-прежнему пылала ненавистью к побочному сыну Зевса и наслала на него с помощью тогдашних экстрасенсов ужасную болезнь в виде безумия. Будучи в припадке умопомрачения, Геракл отправил на тот свет целую компанию подвернувшихся под руку отроков. Причем в отличие от нынешних тинейджеров они не пили джин, не курили анашу, не орали по ночам под окнами, а когда крутили любовь с одноклассницами, предусмотрительно пользовались контрацептивами. То есть были примерного поведения и пострадали совершенно зазря.

Уголовное дело раскрутили на всю катушку. Хорошо еще учли, что, очнувшись после припадка, Геракл явился с повинной. Приняли во внимание и состояние невменяемости, а также положительные характеристики с места работы и с места жительства. Срок скостили, но зато отбывать наказание присудили не на зоне, как всем порядочным зэкам, а в услужении у тиринфского царя Эврисфея.

И уж лучше бы отправили на Колыму, в колонию строгого режима. Потому что этот самый Эврисфей был не человек, а жалкий и трусливый, извините за эллинское выражение, сатир, по-нашему козел. К великому эллину относился крайне плёво. То и дело придумывал для него такие задания, на которых только взыскание схлопотать можно.

Колдыбанцам подобные горе-начальники знакомы. Самосудов сразу же идентифицировал Эврисфея с полковником Фараоновым, которому только подавай особо опасные преступления. Безмочалкин узнал во вредном царьке Неумывакина, который хотел бы мужское помывочное отделение уподобить по чистоте женскому. Молекулов установил абсолютное сходство эллинского деспота с директрисой Рогаткиной, которая из нормальных ребят мечтает сделать вундеркиндов. А Профанов даже предположил, что председатель общества «Знание — сила» Сократов — вообще прямой потомок Эврисфея. Иначе с какой стати ему не дает покоя тот факт, что люди сладко спят на лекциях нашего Профанова? Ведь крепкий сон — это истинное благо.

Так вот, этот древний Фараонов-Неумывакин-Рогаткина-Сократов велел Гераклу убить одну такую гидру. Если откровенно, то она этого вполне заслуживала. Во-первых, гидра была порождением Ехидны. Во-вторых, внешней привлекательностью не отличалась: тело змеи плюс девять драконьих голов. Вот и вся красота. К чему такая прелесть? Только честных людей пугать. И, наконец, вела себя гидра в быту отнюдь не примерно: уничтожала стада и поля, совершенно не задумываясь о том, что же будет в результате такой ее деятельности на полках продовольственных магазинов. В принципе, таких гидр, конечно, давить надо, но… Но дело в том, что одна из девяти драконьих голов этого чудовища была бессмертной.

Эврисфей об этом знал. Тем не менее отдал приказ Гераклу: принеси мне эту тварь дохлой. Понятна интрига? Явно надеялся царек, что голову сложит сам Геракл Зевсович…

— Как вихрь свистела в воздухе палица Геракла, — строчил назубок Ухажеров. — Одна за другой слетали драконьи головы, но гидра все-таки была жива…

Вот такие пироги. Помучился с этой девятиголовой нечистью наш бедный зэк-полубог. Не меньше девяти, нет, девяносто девяти потов с него сошло. Но все-таки вдолбил в каждую гидрову башку, что она смертная. Приносит бездыханное чудовище Эврисфею. Дескать, любуйся, босс. Пиши благодарность с занесением в личное дело. Да и пайку дополнительную, то есть премию, не мешало бы подкинуть. И что бы вы думали?

Как завопит этот жалкий трус: «Ой, какая страшная! Ой, боюсь! Убери эту дрянь с глаз моих долой, а то я в обморок упаду!»

Вот они, начальнички! Думают, с девятиглавыми драконами сражаться — все равно что с секретаршей в потайном кабинете семечки лузгать…

— Лично меня второй подвиг Геракла вдохновляет, — сказал Самосудов. — Он должен быть исполнен один в один. Особенно точно надо повторить заключительный эпизод. Представляю, как запрыгают от ужаса погоны полковника Фараонова, когда он увидит сразу девять голов, принадлежность которых приписывается одному пострадавшему. Сколько уголовных дел заводить? Девять или все-таки одно? Причем и в том и в другом случае получишь из области нагоняй. Точнее, девять, а может, и все девяносто девять нагоняев.

Безмочалкин, Молекулов, Профанов тоже очень живо представляли заключительную сцену. Неумывакин с испугу побежит прятаться в женскую парную, где ему от души и припарят, и примочат. Сократов же лишится от страха сна и будет умолять Профанова усыпить его своей лекцией. Директриса Рогаткина, правда, нервами покрепче упомянутых деспотов, ибо под дверь ее кабинета тот же Антоша Добронравов подбрасывал еще и не такую дрянь. Так что ее не испугаешь, а разве что только разозлишь. Но Молекулов надеялся, что школьный Эврисфей в юбке так затопает ногами со зла, что, по крайней мере, у нее отвалятся каблуки, а может, и осыплется импортная пудра, которой она так дорожит.

Хитро улыбался и Роман Ухажеров. И хотя он ничего не сказал, ход его мыслей был ясен. Рогнеда при виде жуткой гидры наконец-то поймет, что ее единственное спасение от всех ужасов мира — на груди Ухажерова. И сама бросится ему в объятия.

Короче, мы завелись.

— Гидру! — вскричали мы. — Подать сюда гидру! Мы повергнем ее во прах!

Хорошо прокричали. Прямо как завсегдатаи ресторана «Москва». Это там за бешеные деньги тебе что хочешь приволокут. Хочешь гидру? Пожалуйста, кушать подано. И филе из туловища змеи, и заливное из девяти драконьих голов. Но в «Утесе» порционные блюда не предусмотрены. Ждут-пождут колдыбанцы, однако объект нового героического деяния не появляется.

А между тем уже наступает момент истины. Опять, значит, тупик? И тут…

— Атас! — услышали мы радостный вопль.

Это кричал, конечно же, юный впередсмотрящий многократный второгодник и наша будущая смена Антоша Добронравов.

— Гидра! — ликовал он. — Слева по борту вижу гидру.

Мы взглянули в указанном направлении и невольно вздрогнули. Со стороны Пемзенской равнины, где нашли себе вторую родину колорадские жуки, а если ближе — со стороны Дома культуры резинового комплекса, который славится высоким охватом населения культурно-массовой работой, к «Утесу» приближалось существо, каковое можно было смело идентифицировать с гидрой, она же дракон.

Существо по фамилии Краснощеков прибыло на берега Волги из Пемзенской области, где отличилось на ниве культурно-массовой деятельности. В Колдыбане оно подвизалось на той же ниве, а именно заведовало соответствующим отделом в Доме культуры орденоносного комплекса технической резины.

Краснощеков воцарился на этой ниве еще в старые советские времена. Причем гораздо быстрее, чем колорадский жук — на картофельных нивах Поволжья. Оно и понятно: на колорадского жука ополчились всем миром. Краснощекова же никто не обрызгивал с самолетов ядами, не давил кованым сапогом и даже пальцем никто не трогал. Более того, начальство носило его на руках. Краснощеков знал, как подъехать к начальству.

— Я прибыл сюда по зову сердца, — заявил он, представляясь директору комплекса Каучукову. — Мой долг — прославить ваше предприятие и вас лично на всю страну.

Колорадско-пемзенский жук твердо обещал, что о колдыбанских резинщиках будет писать центральная пресса, их будет показывать центральное телевидение, а директора Каучукова восхвалят даже настенные календари. Причем для достижения таких обольстительных перспектив потребуется не работать до седьмого пота, а наоборот… отдыхать. Разумеется, речь идет о досуге не безалаберном, но по специальной системе НУД.

— Кто за НУД, тот КОЗЛИ! — провозгласил жук Краснощеков.

«Что это за козлы, да еще занудные?» — удивится читатель.

А ты вспомни, читатель, советские времена. Как тогда Москва день и ночь пеклась о том, чтобы каждый строитель коммунизма стал личностью. Зрелой личностью, сознательной. Разумеется, не по-европейски, не по-американски и даже не в африканском духе. Только по-коммунистически. Да, обожала тогда Москва, растила-холила и даже ласкала-баловала всякую коммунистически зрелую личность. Сокращенно КО-З-ЛИ.

Воспитание КОЗЛИ считалось важнейшей государственной задачей. При этом деле кто только не состоял! В частности, один такой московский социологический научно-исследовательский институт. Сокращенно НИИ КОЗЛИ. А к нему присоседился и наш пемзенский жук. Он обитал при отделе, который разрабатывал, а точнее, доил, как корову-рекордистку, проблему воспитания КОЗЛИ через систему научно управляемого досуга. Сокращенно НУД.

Краснощеков так старательно сотрудничал с этим отделом, что сумел выхлопотать себе звание м. н. с. Правда, в данном случае м. н. с. расшифровывалось особо. Не младший научный сотрудник, а младший нештатный. Но Краснощеков был счастлив. Удостоверение столичного НИИ обеспечивало ему «зеленую улицу» в кабинеты наших тщеславных начальников. И даже сам Поросенков, тогда еще советский номенклатурщик, здоровался с Краснощековым за руку.

Короче, с ловкой подачи Краснощекова ДК комбината техрезины вызвался быть базой внедрения НУДной программы, разработанной столичными головами-головушками специально для тружеников провинциальных городов.

Краснощеков пошел прямо в цеха предприятия. В обеденный перерыв. И не случайно именно так.

Обеденный перерыв относился к числу величайших завоеваний славных колдыбанских тружеников. Несмотря на все препятствия со стороны администрации и верного ей профсоюза, обеденный перерыв на орденоносном флагмане резиновой отрасли проходил не по-московски, а по-колдыбански. То есть точь-в-точь, как в знаменитом волжском колхозе «Путь Ильича».

Мужчины играли в домино, травили анекдоты, смотрели в «красном уголке» какую-нибудь комедию с грифом «Детям до 16 лет запрещается». Женщины вязали, штопали, ходили в магазины, на рынок, в парикмахерскую, читали женские эротические журналы (не дома же этим заниматься!). Такой обеденный перерыв прекрасно восстанавливал силы. И что показательно — длился не час, а столько, сколько нужно для восстановления сил. Иногда день, иногда декаду, а когда — и весь квартал.

— Вы отдыхаете неправильно, — авторитетно заявил Краснощеков. — Единственно правильным времяпрепровождением каждого советского труженика является НУД. Про него пишет центральная пресса, его пропагандирует центральное телевидение, его рекомендуют даже настенные календари.

И вот во всех цехах и отделах во время обеденного перерыва стали функционировать всякие так называемые клубы по интересам. Разумеется, по интересам московских спецов по досугу. «Клубу путешественников», например, предлагалось обойти всю Москву и досыта налюбоваться ее знаменитыми достопримечательностями. Не подумайте только, что для этих целей славных колдыбанских тружеников отправляли в Москву в спецкомандировку. Нет, резинщики любовались красотами столицы по фотографиям. «Клуб любителей живописи», в свою очередь, буквально не вылезал из Третьяковки и других столичных музеев, наслаждаясь созерцанием известных шедевров искусства. Причем их даже можно было трогать руками и подносить прямо под нос. Потому что это были… ну конечно же, репродукции. Зато любители пения получили прямой доступ к классике. Они оглашали теперь заводские корпуса не какими-то безалаберными волжскими напевами и припевками, а классическими хоровыми гимнами и даже ораториями о любимой столице. Ну и так далее.

Все шло очень даже НУДно. Однако досуг во славу столицы почему-то не восстанавливал силы колдыбанских производственников, а наоборот, изматывал. С такой силой, что их невозможно было восстановить даже в остальное рабочее время. Чтобы выжить, резинщики стали сокращать этот научный по-московски досуг. Соответственно, пришлось урезать и обеденный перерыв по-колдыбански. Сначала до двух-трех часов. Потом — до пределов, установленных КЗОТ. И наконец, несколько участков и конвейерный цех, доведенные НУДным культурно-массовым охватом до отчаяния, выступили с почином работать совсем без обеденного перерыва.

Почин с энтузиазмом подхватили все остальные цеха и участки. Какой там обед — лишь бы Краснощекова не видеть!

Так резинотехнический комплекс прогремел на всю область как образец производственной сознательности.

Про него писала центральная пресса, его показывало центральное телевидение. Директор предприятия был награжден почетным дипломом НИИ КОЗЛИ, а Краснощеков специальным приказом по институту получил еще одну буковку на «погоны»: стал уже не просто м. н. с., а куда хлеще: м. н. н. с. — то есть младший, нештатный, но еще якобы и научный сотрудник.

Вот за счет кого нам предстояло на сей раз утолить жажду истины, то есть выпить с восторгом и ликованием. Нам бы, конечно, задуматься: стоит ли игра свеч? Останемся ли мы вообще живы?

Но мы тогда не помнили про страх смерти, были в приподнятом настроении и даже шутили, заметив, как напугал наш современный гидра-дракон отважного Геракла. А напугал он его своим не совсем обычным видом. На ногах Краснощекова были чувяки огромного размера, а на голове — зимняя шапка из меха нутрии. «Это знаковые реликвии славных пемзенских традиций», — хвалился Краснощеков. Продолжая эти традиции, он сам шил чувяки и шапку. Причем и свинью, и нутрию для этих изделий выращивал тоже собственноручно на загородной даче.

— А чо это, — вдруг заговорил полубог с волжским «чоканьем», — чо это у него чувяки какие большие?

— Так он же пемзяк, а пемзяки, как известно, толстопятые, — отвечали мы. — У них пятки — не то что у вашего Ахиллеса. Раз в десять толще. Хоть гвозди пятками забивай.

— А чо это у него на голове меховая шапка? Ведь сейчас лето.

— Знать, эта голова бессмертная. Простой смертный колдыбанец и на зиму такой шапкой не разживется.

— Чой-то я таких гидр не уважаю, — забеспокоился Геракл и шустро смылся вослед за Лукой Самарычем.

Куда смылся наш врио, вы наверняка догадались. В подсобку, естественно. Но перед этим, естественно, не забыл дать нам свой атаманский наказ:

— Мои бесстрашные собратья-удальцы! Приказываю заманить коварную гидру в ловушку, раскусить ее низкие замыслы и безжалостно уничтожить. Разумеется, без рукоприкладства, без поножовщины, и тем более без сквернословия.

И был таков.

Дверь «Утеса» выразительно исполнила знаменитую музыкальную фразу из одной знаменитой оперы: «Стонет Русь в когтях могучих…».

Навстречу незваному гостю выступил Юрий Цезаревич Подстаканников.

— Наше вам с кисточкой! — доброй шуткой приветствовал он Краснощекова и, сняв с головы белый колпак, помахал им в воздухе, как бы показывая пример интеллигентного поведения.

Но Краснощеков не последовал этому хорошему примеру и свою шикарную шапку из меха нутрии не снял. Он с ехидной усмешкой оглядел зал.

— Вот оно, болото безалаберности и разгильдяйства, констатировала гидра устами Краснощекова. — Отсюда мы и начнем победное шествие новой программы НУД.

Обличитель сдвинул шапку на лоб и уставился из-под нее в зал. Мы поняли, что шапка оставалась на голове не из боязни быть украденной, а в знак малого почтения к нашему славному сараю-бару.

— Правильно ли мы вас поняли, нежданный гость? — сказал Юрий Цезаревич. — Если мы вас поняли правильно, вы не испытываете священного трепета оттого, что находитесь в стенах «Утеса». В таком случае зачем вы здесь?

— Я здесь по зову сердца и по делу большой государственной важности, — гордо отвечал нежданный, а точнее, незваный гость, обращаясь уже к залу. — Давайте поговорим по душам.

И гидра начала заливаться курским соловьем. Точнее, пемзенским. Но это — нюансы. Интересно, что пела гидра на новый манер.

Дескать, времена решительно изменились. Соответственно, и знаменитый московский НИИ решительно перестроился. Он теперь не КОЗЛИ. То есть коммунистической зрелостью широких масс тружеников не интересуется. НИИ печется ныне о том, чтобы состоялись личности совершенно особые. О которых взахлеб пишет нынешняя центральная пресса, которых взализ показывает новое центральное телевидение, которых преподносят как героев дня даже настольные календари. Речь идет о всяких знаменитостях, преуспевающих на ниве политики, бизнеса, культуры и прочих тучных нивах. Выражаясь современно, о звездах. Спецы института помогают по особым методикам этим звездам состояться. То есть сделаться модной личностью. По-европейски. По-американски. И даже по-японски, что сейчас тоже входит в моду. Соответственно, перестроившийся институт называется теперь НИИ состоявшейся звездной личности. Сокращенно СОЗЛИ. Еще короче: ЗЛИ.

«И, несмотря на это, НИИ по-прежнему жалует провинциального Краснощекова?»

Хороший вопрос. Действительно, обычного провинциала в наше время не пустят даже на порог модного столичного НИИ. Но его, Краснощекова, принимал в своем кабинете лично господин Адъютантов, руководитель НИИ ЗЛИ. Между прочим, академик. И даже пожимал ему руку. При всех, то есть при всем ученом совете. И даже тряс его руку почти целую минуту обеими своими руками. И даже назвал его хоть и провинциальной, но вполне значительной личностью. Сокращенно ПРОЗЛИ.

Оказывается, наш скромный м. н. н. с. сформулировал актуальнейшую проблему. Он сделал важное открытие о том, что современный провинциал является недо-ЗЛИ. То есть неполноценной личностью.

«Как же удалось до такого озариться?»

Умный вопрос. Озариться удалось очень легко, ибо все гениальное просто. Краснощеков взял модные методики своего столичного папы-НИИ и исходя из норм и стандартов личности составил уникальнейший «Кадастр», или, выражаясь популярно, «Таблицу ПРОЗЛИ». То есть значительности провинциальной личности.

В подробнейшем краснощековском «Кадастре» определены пятьдесят типов личности. По убывающей степени. В зависимости от того, насколько они соответствуют научному стандарту. Согласно таблице Краснощекова средний уралец как личность имеет по отношению к образцу коэффициент 0,5. Средний саратовец 0,4. Средний дальневосточник — 0,35. А отдельные регионы заселены гражданами, которые вообще тянут всего на 0,01. То есть лишь одна сотая образцовой личности.

«А кто же у нас, интересно, образцовая личность?»

Ну, это странный вопрос. Совсем странный. Конечно же, за образец значительной личности принимается средний москвич. Только так.

«Ну ладно, пусть будет так. Москвич — это предел ЗЛИ. А как в свете „Кадастра“ выглядит средний колдыбанец?»

Закономерный вопрос. И чрезвычайно острый. Краснощеков провел тщательное исследование по методикам московского НИИ. Результаты его засекречены. Лично мэром Поросенковым. Легко догадаться почему. Но данные по контингенту заведения «Утес» вполне замечательный м. н. н. с. все же огласит. Их просто невозможно замолчать. Они буквально вопиют.

Оказывается, по основным показателям личности, то есть по модным нормам и стандартам столичных ЗЛИстов, нам, так называемым истинным колдыбанцам, не может быть выставлена даже самая низкая оценка. Мы находимся за пределами всех известных спецкадастров, таблиц и реестров. То есть личность, подобная истинным колдыбанцам, согласно науке о ЗЛИ не существует в принципе.

— Осознайте горькую правду! — воззвала к нам драконья голова в нутриевой шапке. — Вы — никто. Вы — ничто. Вы — пустое место. Но не надо отчаиваться!

Мы немедленно узнали о новых проектах Краснощекова. Он разработал, а лучше сказать, создал для провинциальных граждан новую программу воспитания и самовоспитания зрелой личности. Опять же через досуговую деятельность.

Такому особому контингенту, как мы («завсегдатаи распивочных заведений») «НУД Краснощекова» предписывает специальные массово-популярные формы, сулящие очень высокий КПД. Нам предлагаются очень увлекательные и вполне посильные развивающие досуговые занятия. Например, «Клуб друзей звезд».

Нет, речь идет не об увлечении астрономией и не о тех звездах, которые на небосклоне. Мы заведем тесную дружбу с московскими знаменитостями. С известными спортсменами, артистами, политиками — со всеми, о ком пишет пресса и вещают электронные СМИ.

— Осознайте всю заманчивость такой перспективы! воззвала драконья голова.

Звездную личность формирует целый спецколлектив. Он разрабатывает для звезды комплексный образ поведения: от фасона носового платка и до того, на какой фасон следует задирать нос. Какие газеты читать? Какую музыку любить? О чем думать в часы досуга и беседовать с домочадцами за обедом? Все это у знаменитостей расписано по новейшим методикам. Даже так называемые вредные привычки звезды имеют такие, какие соответствуют не их человеческим слабостям, а специальным рекомендациям.

Особо следует подчеркнуть, что создание ЗЛИ — чрезвычайно затратный проект. Он требует огромных финансовых вложений. Нам, скромным провинциалам, такой размах не по карману, да и не по плечу. Но…

Краснощековское ноу-хау чрезвычайно просто, как все гениальное. Мы берем комплексный образ (интересы, склонности, привычки и даже чудачества), который знаменитости обрели-приобрели с таким трудом. И без всякого труда примеряем… да нет, без всякой примерки напяливаем на себя. Более того, НИИ обещает, что его клиенты-звезды окажут своим поклонникам содействие. Они готовы лично давать нам конкретные советы и наставления, как ПОдражать им, ПОследовать, ну и, разумеется, ПОклоняться, чтобы достичь самого высокого КПД.

Короче, нам пора активно включиться в программу «По-по-по».

Оказывается, с подачи Краснощекова столичный НИИ объявил всероссийский конкурс «НУД-ПРОЗЛИ».

В нем участвуют десятки провинциальных учреждений культуры. Но ДК резинового комплекса и весь Приволжский микрорайон фигурируют особо: в качестве инициаторов.

В соответствии с условиями конкурса надо добиться стопроцентного охвата. Тогда резиновый ДК и весь Приволжский микрорайон получат дипломы и премии. Про них станет писать центральная пресса и вещать электронные СМИ. А наш градоначальник Поросенков попадет даже в отрывные календари.

— Что может быть почетнее! — протрубила шапка и замолкла. Видимо, по причине головокружения от будущих наших успехов. — Сейчас мы дружно встанем и… проследуем в ДК. Там и запишемся в «Клуб подражателей». Дружно. Согласно. Гласно. В зрительном зале, на сцене, на глазах широкой общественности. И общественный совет сегодня же доложит мэру Поросенкову, что Приволжский микрорайон добился стопроцентного охвата, включая самый проблемный контингент питейного заведения «Утес». Теперь он, Поросенков, обязательно получит звание «Мэр года» по самой престижной номинации «Власть — за НУД».

— Власть зануд? — не удержались мы.

— Неумный вопрос. И вообще хватит умничать. Здесь, в логове безалаберности, вам делать больше нечего! — выкрикнуло чудовище и обеими руками нырнуло в свой огромный портфель.

Мы остолбенели. Наверняка там, в портфеле, — граната или бомба. От столичного прихвостня всего можно ожидать. Сейчас как жахнет! Ему-то что, у него голова бессмертная. А нам — хана.

Гидра резко встряхнула портфель, и мы увидели у нее в руках… Нет, не гранату, не бомбу, а кое-что пострашнее: обычную папку. Канцелярскую. Точнее, бюрократическую.

В папке был не динамит, не тротил, но кое-что повзрывчатее. Обычная бюрократическая бумага.

— Главе города Поросенкову от общественного совета Приволжского микрорайона… ходатайство, — зачитала эта невменяемая башка.

Затем она противным голосом огласила весь ужасный документ. В констатирующей части он содержал грубое охаивание общепитовской точки № 13, а конкретно — характеризовал ее как логово бескультурья и рассадник гражданской распущенности.

Далее хунта ПРОЗЛИстов требовала строгих мер. Либо совсем прикрыть эту «забегаловку». Либо обязать ее завсегдатаев поголовно и активно включиться в процесс перевоспитания на основе НУД.

— Вот положительная резолюция главы города, — диверсант-зануда ткнул пальцем в верхний левый угол бумаги.

Наконец-то мы увидели сущность неогидры, раскусили и разгадали фирменный секрет ее бессмертной драконьей головы. Официальная резолюция. На официальном бланке. За круглой печатью. Вот и всё. Такие мыслители, как мы, могли бы вычислить этот секрет и сразу. Потому как он — на все времена. Если не у всех народов, то в нашей державе — гарантия.

Эх! Теперь бы в самый раз без всяких китайских церемоний обезглавить эту коварную неогидру и выбросить ее чудовищную голову в мусорный ящик. И ничего за это не будет. Даже по линии защиты экзотических пресмыкающихся.

Теперь бы… да кабы… Но поздно.

— Ну что, друзья? — развел руками флагманский столик. — Наше время вышло.

— До лучших времен, — печально подхватил зал, отвешивая унылый поклон в сторону источника истины и его служителя.

На глазах Ю. Ц. Подстаканникова были слезы.

Вот уже широкопятый достал увесистую авторучку, чтобы провести перепись баранов, дабы ни один не пропал по дороге. Вот уже он нажал клавишу карманного калькулятора, чтобы посчитать, на сколько процентов увеличится поголовье НУДного стада. Вот уже входная дверь завела мелодию популярной песенки «Остались от козлика рожки да ножки». Как вдруг…

Вы уже догадываетесь, что произошло дальше. Раздался такой грохот, будто сам Зевс метнул свои молнии точно в «Утес». Это из подсобки диким соколом, точнее, щукой вылетел многопудовый мешок, точнее — наш врио и опять умудрился-таки долбануться о дубовую диванную ножку. Когда он поднялся и попытался принять вид монумента, на лбу его по доброй традиции горел свежезажженный фонарь.

— Мне стыдно за вас, мои сотоварищи! — сурово объявил якобы монумент. — Вы опять забыли, что на вас, затаив дыхание, с верой и надеждой смотрит все благородное человечество.

Действительно: весь мир смотрит на нас, а мы, такие-сякие, любуемся передней фарой нашего локомотива-лидера. Стыдно, конечно, но… хороша фара! Вполне могла бы освещать пирушку разбойных волжских атаманов, хотя они в этом и не нуждались, ибо любили гулять по-черному. Ах, какая фара!

А врио, прочитав нам нотацию, уже обращался к Краснощекову.

— О достойный и благородный сын славной Пемзенщины! — вещал он так патетично, будто озвучивал фильм, который выдвигали на Государственную премию. — Мне как никому понятны те благие порывы, которые движут вами.

Вот это загнул! В головастой гидре заНУДства, в толстопятом душителе колдыбанской мысли узреть благие порывы. Да, на такое способен только наш умник в болотных сапогах. Интересно, куда же он дальше зарулит.

— Я сразу распознал, кто вы такой, — продолжал умничать наш супер. — Вы — чуткая, отзывчивая, сострадательная душа.

Каков поворот. Ну-ну.

— Уж я-то знаю, в чем высшее благо чуткой и сострадательной души. Вы жаждете того, о чем мечтали все народы во все времена. Чтобы все были равны. Чтобы наша эпоха стала для внуков и правнуков образцом равенства.

Агент столичных ЗЛИ-КОЗЛИ судорожно глотнул воздух, как рыба на берегу или как аквалангист на дне. Нырять на такие глубины философской мысли ему до сих пор явно не приходилось…

— Но понапрасну мечется и не знает угомону сострадательная душа, — продолжал распинаться вития с багром. — Ложные истины овладели ею и ведут не туда. Дескать, люди делятся на белых и серых. Не хочешь быть серостью, не хочешь затеряться на задворках жизни? Тогда отталкивай себе подобных, пробивайся поближе к тем, кого именуют светлостями. Пристраивайся им в затылок и поспешай за ними вслед… Куда? Так называемые «звезды» нынче пусты и ничтожны. Они мерцают над пропастью бесславия и забвения.

Башка у гидры определенно закружилась и поплыла, глаза остекленели и потеряли осмысленное выражение. Погоди! Сейчас будет новый поворот, еще покруче.

— О жестокое безвременье! — простонал вития, гремя своей прорезиненной плащ-палаткой. — С помощью своей пособницы безыдейщины ты сделало серыми и заурядными всех. Серость и заурядность — вот клеймо нашей эпохи!

Болотные сапоги вдохновенно захлюпали, чувствуя, что сейчас их носитель превратится в монумент.

— Достойный сын Пемзенщины! — возгласил колдыбанский обличитель безвременья. — Сейчас вы услышите нечто такое, что враз перевернет вашу жизнь. Знайте же: вам достаточно стать моим верным единомышленником и союзником. И буквально в ту же минуту вы станете глашатаем истинного равенства.

Эти слова произвели на Краснощекова необыкновенное впечатление. Наверное, он уже почувствовал себя белым, во всяком случае, начал белеть с лица.

— П-п-простите, — вдруг стал заикаться колорадский жук НУДной нивы. — Но вы-то, собственно, кто та-та-кой?

Вопрос на засыпку. «Кто такой?» — и любой смертный, считай, в яме. И засыпан сырой землей. Без лопаты, без оркестра, без цветов. Любой смертный, но… не наш сокол-пузан. Не упал он замертво перед змеями. И перед гидрой тоже не умрет. Сами понимаете, не умрет от скромности.

— Разрешите представиться, — с тихим достоинством великого человека молвил пузан. — Народный герой Самарской Луки — благородный и бесстрашный Лука Самарыч. Без пяти минут легендарный.

Багор слегка поклонился широкопятой заурядности в свиных чувяках и нутриевой шапке.

— А это, — жест в нашу сторону, — мои соратники, сотоварищи, собратья. Еще вчера они, как и вы, достойный сын Пемзенщины, как и ваши достойные научные друзья, как и наш достойный колдыбанский мэр, тоже были никем, равнялись абсолютному нулю. Но сегодня они преодолели свою никчемность, вырвались из плена серости и заурядности.

— Ликуйте! — приказал килька-кит толстопятой никчемности. — Перед вами — служители Особой Колдыбанской Истины, все слова — с большой буквы. Они выполняют великую историческую миссию: спасают эпоху от бесславия и забвения. А это значит, что они автоматически являются не серостью, а удальцами-героями. Без пяти минут легендарными.

Выдал без запинки (в смысле выдал нас), ну и, сами понимаете, застыл, как монумент.

Далее послушаем сначала героическую колдыбанскую былину.

* * *

— Ах ты, мужичище-жлобище! — вскричал гидродракон, уже не прячась в образе м. н. н. с. Краснощекова. — Героя из себя корчить вздумал? На утес, што ли, всей своей оравой поплывете? Этим вы мое драконовское благородие не удивите.

— На Волге всегда есть место особому диву, — возражает Лука Самарыч и обращается к своей команде: — Что скажете, удальцы-молодцы?

— Как пить дать! — сказали удальцы.

И, не говоря лишних слов, дружно, как один отправились… Нет, не к своим челнам. Удалые деды и прадеды колдыбанцев прогремели не только тем, что в бурю и шторм плавали на неприступный утес за диковинными цветами для своих милых.

Исстари, например, славится Волга ледоходом.

Старожилы утверждают, что когда Волга-матушка пробуждается от зимней спячки, ледяной панцирь, случается, достигает десятиметровой толщины. Но могучая река как бы одним движением сбрасывает с себя зимние оковы и…

Вот уже плывут вниз по Волге громадные льдины. Каждая величиною со стадион «Лужники», а то и с Каспийское море. Глыбы громоздятся друг на друга и образуют чудовищные торосы. Если чем и отличаются они от гигантских айсбергов, то лишь тем, что находятся не в Антарктиде, а на Самарской Луке. Говорят, что с вершины самого гигантского тороса видна вся Москва, и особенно хорошо — Лобное место на Красной площади, где исстари у волжских атаманов публично конфисковывали с помощью секиры буйну голову…

Во время ледохода на Волге стоит оглушительный грохот. Эхо его долетает до Москвы, где воспринимается как гром среди ясного неба, и порождает всякие кривотолки. В том числе и политические, в результате чего в отношениях между Востоком и Западом периодически возникает напряженность. А в столичном ресторане «Москва» грохот волжского ледохода заглушает даже оркестр мощностью в тысячу децибел и становится так жутко, что официанты роняют на пол тарелки. А тарелки, между прочим, из фарфора. Да еще с позолотой. Да еще с супом из черепахи…

Волжане же тем временем толпятся на крутом берегу и, став на цыпочки и сделав ладони козырьком, подолгу смотрят на свою матушку-реку. Величественное явление наполняет их удалью. Наполняет до краев, потом переполняет и…

Волжане не могут больше устоять. Они срываются с места и бегут на лед. Смельчаки прыгают с одной льдины на другую и устремляются на самый стрежень. Туда, где их ждут неимоверные опасности.

Удальцы проваливаются в зияющие трещины, чудом выбираются на поверхность, вновь проваливаются и вновь чудом выбираются. Все это доставляет им огромную радость и неизъяснимое блаженство.

И вот смельчаки уже на середине Волги. Карабкаются на вершину самого гигантского тороса, который теперь если чем отличается от гигантского айсберга, то лишь тем, что резвятся на нем не пингвины, а волжане-колдыбанцы.

Восторг и ликование охватывают всех. Все снимают шапки и бросают их высоко вверх. Так высоко, что их видно на Рижском рынке в столице, в результате чего на меховые головные уборы сразу резко падают цены.

И грохот. Оглушительный грохот. Такой, что на Востоке думают, не начался ли уже вооруженный конфликт, а на Западе уверены, что русские уже устроили салют в честь победы…

— На ледоход! — скомандовал Лука Самарыч.

Но только вышли удальцы на берег, глядь, а стихия уже наготове. Будто кто ей заранее донес, нашпионил, насексотничал. И она озверела от ярости.

Откуда ни возьмись набежали полчища льдин, каждая величиною с Каспийское море. Огромные торосы-айсберги примчали не иначе как из Антарктиды. Во всяком случае, многие очевидцы узрели на вершинах этих громадин гуляющих пингвинов.

— Тут без ледокола не обойтись, — говорит один из самых сообразительных колдыбанцев.

И обращается за помощью в Министерство по чрезвычайным ситуациям. Присылает МЧС ледокол. Разумеется, не какой-то простой, а самый настоящий, океанский. Садится на него отважный колдыбанец — и пошел щелкать льдины десятиметровой толщины. Как бабы семечки на завалинке!

Но недолго радовались его сотоварищи на берегу. Дошел смельчак на ледоколе только до буйков, а там так сдавило его со всех сторон, еле ноги унес. Чудом без переломов обошлось. А ледокол — в капремонт.

«Ну, погоди ж ты!» — говорит другой удалец. И зовет на помощь НАТО: «Одолжите подводную лодку, по-вашему субмарину». Прислал ему НАТО подводную лодку, по-ихнему субмарину. Не простую, конечно, атомную. Сел на нее волжский лихач и нырнул под воду. Хитро придумал, ловко. И действительно, стихия поначалу растерялась. Где наглец? Не видно нигде наглеца…

До середины Волги чуть было не дошел лихач. Но вдруг села на атомную акулу льдина толщиною метров в двадцать. Прижала к самому дну, аж броня трещит. Еле жабры унесла натовская субмарина — и сразу на металлолом. А волжский лихач ихних атомов так наглотался, что пришлось даже очистительную клизму делать…

И адский грохот. Точнее, хохот. Несется от берега к берегу. Хохочет гидродракон, насмехается. Так, мол, их, подружка Стихия! Всыпь им по первое число. А заодно и по десятое. То бишь и по шее, и под зад.

Тогда вышел вперед сам Лука Самарыч.

— Хорошо смеется тот, кто уцелеет от не виданной в мире силы богатырской, силы по-колдыбански.

И без лишних слов ставит прямо на крутой берег свой вездеход. Такого вездехода еще не видел мир. То не танк. Не бронепоезд. Самый обычный диван-кровать местного производства. Не столько мебель, сколько гроб с музыкой. А может, и без музыки. Но не в этом дело.

— Полюбуйся-ка, дядюшка Ледоход, — говорит герой. — Вот на таком рыдване истинный колдыбанец проводит всю свою жизнь. И не сгонит колдыбанца с него самая грозная в мире стихия, то бишь колдыбанская жена. Не спихнет самая сварливая колдыбанская теща. Не стащат самые бесцеремонные в мире колдыбанские дети. Сквозь все льды быта и бытия продирается колдыбанец на своем диване. И все льды разбиваются о его броню.

И без лишних слов снимает с Краснощекова его великолепную нутриевую шапку и со всего размаху — жах! Прямо на середину Волги, прямо на вершину самого громадного тороса.

— Что вы наделали? — вскричал в отчаянии Краснощеков. — Пропала шапка! Я этого не переживу!

— Тогда вперед, — говорит Самарыч. — Только вперед!

И немедленно занимает исходную боевую позицию. Туловище — ровно посреди дивана. Само собой, животом вверх. Голова — на подушке-думке. Нога — на ногу. Газета — на лицо.

И помчал диван с крутого берега на ледяную твердь. Как нож в масло, вошел в нее. И шарахаются торосы от чудовищного гроба-рыдвана вправо, влево. Прячутся в страхе с головой под воду.

Торжествуют на берегу соратники героя. А Краснощеков, а Краснощеков-то! Не устоял на месте, издал истошный африканский вопль, сиганул, как горный жигулевский козел, на лед и помчал галопом вдогонку за чудо-вездеходом.

И вот они уже на середине Волги. Торжествуют на берегу сотоварищи, но… Победа еще не полная. Не отдает шапку грабитель-торос. И никак не взобраться на его вершину. Горькие слезы текут по щекам приемного сына Самарской Луки — пемзяка Краснощекова.

— Не хнычь, толстопятый, — шепчет ему Лука Самарыч. — Есть у нас одно секретное оружие.

А секрет вот какой. Колдыбанский диван-кровать, естественно, не простой. Обязательно — неисправный. Как только колдыбанец уж очень сильно задумается, задремлет от всяких дум и заворочается, то озорник диван обязательно раскладывается в кровать. И не потихонечку, а с размаху, плюхой. Так, что от грохота все стены ходуном ходят. Жена давно пилит колдыбанца: отремонтируй, мол, мебель, или ты не мужик? Но колдыбанец как чувствовал, что не надо с этим делом торопиться. И вот сейчас…

Заворочался Лука Самарыч по-богатырски. Диван как шарахнет! Будто назло жене и теще в придачу. Что там натовские артбатареи и бомбы! Аж Везувий закашлялся. А торос-неслух мгновенно — в пыль.

Не веря своим глазам, счастливый пемзяк Краснощеков одной рукой прижимает любимую шапку к сердцу, а другой благодарно трясет богатырскую длань Самарыча.

Но рано праздновать победу. Озлилась стихия, озверела. Сначала льдина, на которой победно водрузился диван, завертелась вокруг своей оси, как заведенный волчок. Ну это, правда, колдыбанцам, которые аттракционами не избалованы, только в забаву. Будто на каруселях катаются. Тогда льдина стала скакать и взбрыкивать, как дикий мустанг. Тоже забавно — будто на качелях. Наконец совсем осатанела ледовая амазонка и пошла со зла под воду. Сама, мол, утону, но и наглецов утоплю.

Вот уже скрылся под водой ледяной настил. Уже погрузились в пучину дубовые ножки дивана, а самим смельчакам пришлось вскочить на него с ногами. Вот уже полощется в воде гобеленовая обивка, за которую жена оторвет голову, а теща выбросит ее на свалку.

Ахнул в ужасе берег: хана смельчакам. Каюк. Амба.

Тогда встает Лука Самарыч на диване в полный рост.

— Ну, толстопятый, — говорит Краснощекову. — Кидай в сторону берега свою шапку, да посильнее.

— Нет! — замотал недалекой башкой приемыш Самарской Луки. — Хочу умереть по-пемзенски. В шапке.

— Погоди помирать. Ты еще свое не допил, — шутит, хотя уже одной ногой на том свете, Лука Самарыч.

И без лишних слов снимает с напарника головной убор да как запулит его в сторону резинового комплекса! Как гранату. Словно хотел взорвать орденоносный гигант.

Быстрее ракеты стартовала краснощековская шапка, но Лука Самарыч успел-таки зацепиться за нее багром. В этом и состоял его хитроумный замысел. Понеслась ракетой ушанка и диван за собой тащит. Что твой натовский тягач! Только ветер в ушах свистит.

Вот и берег.

— Прыгай! — командует Лука Самарыч Краснощекову.

И вот они уже — в объятиях сотоварищей. Шапка, естественно, в объятиях Краснощекова. А диван по инерции дальше помчал. Аж до третьего микрорайона. Прямо в салон итальянской мебели «Венеция» влетел. А тут как раз какой-то богатенький новый русский по приказу дурехи-жены самую модную лежанку высматривал. Вдруг посреди итальянского спального гарнитура — шмяк наш диван-гроб. Да прямо под этого болвана-богача. И только тот на сей рыдван завалился, так сразу расцвел, как репейник после дождя. «Класс! — говорит. — Будто на нем и родился. Плачу миллион не глядя».

А Краснощеков тем временем все смотрит на свою шапку и не насмотрится. И вдруг как швырнет ее вверх. Потом еще раз, еще. С первого раза взлетела шапка выше телебашни. Со второго раза — выше орлиного полета. А в третий раз поднялась над облаками. И увидели ее аж в Пемзе. Узнали толстопятые свою самодельную гордость и красу, закричали хором: «Ура!» Да так громко, что в столичном ресторане «Москва» официанты побросали со страху на пол все тарелки. Фарфор вдребезги. Позолота — в пыль. Черепаховый суп — натурально в убыток.

А чудовище-дракон, сами понимаете, — в бега. Потому что если столица в убытке, то и до гидры, и до дракона доберется. Запросто все девять голов снимет. В возмещение ущерба.

— Ура! — кричит меж тем достойный сын Пемзенщины — удалой Краснощеков. Уже не на крутом берегу кричит, а у барной стойки:

— За Особую Колдыбанскую Истину! За Луку Самарыча! За мой счет!

Глава седьмая

Ах, былинники речистые! Хорошо вам вести свой рассказ. Одно удовольствие, если не сказать — наслаждение. То-то вы все такие справные, мордастенькие. Вас бы на наше место, в быль. Враз бы похудели, осунулись…

Итак, быль.

Что сделала бы древнегреческая гидра, если бы древнегреческий Геракл повел себя с ней так же галантно, как наш ВРИО? Несомненно, она поклонилась бы ему в пояс всеми своими головами, а бессмертной — до земли. Потом бросилась бы своему новому другу на шею и стала лобызать его. В лоб, в щечку, в уста. Опять же всеми своими многочисленными устами.

Ну так то древняя гидра. Она не была испорчена безвременьем и всякой столичной социологией. А наша современная гидра — увы и ах. Поэтому она не стала плясать от восторга. Она обошла монумент со всех сторон, придирчиво оглядела, будто собиралась слопать его с потрохами и с сапогами. Зачем-то похлопала по пузу. С какой-то стати подула на лоб, где красовался чемпионский шишман. И уж совсем некстати подтянула знаменитые штаны. Будто они спадали не с монумента, а с нее.

— Значит, вы все — cпасатели эпохи? — ощерилась современная гидра. — Очень приятно. Любопытно, как же вы намерены ее спасать?

— Мы прославим эпоху своим удалым подвигом, который заставит ахнуть весь мир, — скромно пояснил врио.

— Полная сенсация! — сделала рот до ушей гидра. — Признаться, первый раз слышу о таком виде досуговой деятельности. Растолкуйте мне, пожалуйста, что это такое — подвиг.

Короче, насмехается гидра. А наш простак-монумент сияет, и нос кверху:

— Слушайте меня, неугомонная и справедливая душа, затаив дыхание! Старинные волжские предания гласят…

Ну, дальше вам уже известно: грандиозное величественное явление… огромные ледяные торосы… ужасный оглушительный грохот…

— Браво, браво, — похвалило чудовище, но голосом не поклонника, а Ехидны. — Теперь я уяснил, что такое колдыбанская удаль и кто такие колдыбанские удальцы. Колдыбанская удаль — это беспардонное хвастовство, а колдыбанские удальцы — беспардонные хвастуны. С чем вас и поздравляю.

Знаменитая колдыбанская учтивость не изменила нам.

— Спасибо, — поблагодарили мы Ехидну за поздравление, но голос наш дрожал.

Мы наконец-то спохватились. Ну что ты будешь делать! Опять увлеклись, опять упустили момент, когда надо было запереть уста нашего златоуста, а точнее, пустослова. На английский замок с двумя секретами. Еще лучше — на подвесной амбарный.

Сейчас коварное чудовище зайдет с самого слабого нашего тыла… и поведет свою беспроигрышную игру.

— Не кажется ли вам, удалой атаман болтовни, — с удовольствием оправдало наши догадки чудовище, — что ни вы сами, ни ваши удалые соболтуны никогда не бывали на ледоходе. Не бегали по льдам. Не карабкались на торосы. И уж тем более никогда не стояли на их вершинах. Не так ли?

Ну так, конечно же, так. Действительно, истинные колдыбанцы никогда не бывали на ледоходе. Между прочим, по самым уважительным причинам: если еще не деды наши, то уж точно отцы, которые, естественно, состояли завсегдатаями «Утеса», давно забыли, в какой стороне она, наша Волга.

— Так что если вы и соберетесь на ледоход, — продолжал посмеиваться над нами дракон ЗЛИ, — то ваша удаль, то бишь разгильдяйство, сразу приведет вас на тот свет. Не так ли?

— Да, мои верные соратники и сподвижники обязательно погибнут, — заверил наш атаман Ехидну в нутриевой шапке. — Но именно об этом они и мечтают.

О чем это ты, горе-Станиславский? И тут мы вспомнили. Подвиг по-колдыбански должен вдохновлять широкие массы современников своей особой доступностью. А самое доступное удальцу нынешних дней — сгинуть. Почем зря, ни с того ни с сего, невзирая на все препятствия и преграды.

Да, это мы сами придумали. Это наше ноу-хау. Но…

Стоп, дядя адмирал! Ты куда ведешь наш кораблик? Между прочим, бумажный. Уж не собираешься ли ты повторить тот смертельный вираж, который мы изобразили перед змеями? Тогда он чудом удался. Но коварный дракон с документами от Москвы и от колдыбанского мэра — это тебе не женсовет Приволжского микрорайона. Не покладистые медянки и кобры с половником или даже пусть со скалкой.

На айсберг плывем, дядя адмирал, на крушение напрашиваемся. Полный назад! Но куда там: взгляд супер-пупера уже переместился в потолок. Он уже смотрел с восторгом свое бесплатное кино и видел кадры массовой гибели своих сотоварищей.

— Как это прекрасно! — радостно комментировал он. — Вот с улыбкой на устах смотрит смерти в лицо бесстрашный Самосудов. Вот он героически гибнет. На место павшего становится храбрый Безмочалкин. Его сменяет отважный Молекулов. Вслед за ним идет на верную смерть лихой Профанов. Восхвалив своих командиров, спешит мужественно сложить голову отчаянный юноша Ухажеров. За ним еще один удалец, еще, еще… И вот уже в живых не осталось ни одного!

Мы молчали. Под ложечкой у нас, примерно там, где легендарная отвага, неприятно сосало. Может быть, даже от страха.

— Ха-ха-ха, — возрадовались все восемь драконьих голов плюс бессмертная голова за круглой печатью. — Нашлись легендарные удальцы! Уясните себе азбучную истину. Современной официальной наукой такой нелепый тип личности не предусмотрен. Значит, никаких легендарных удальцов в наше время нет, не будет и не может быть!

На сей раз поборник и проводник столичной ЗЛИ-социологии снял-таки шапку. Но так, как делают это на похоронах. Дескать, гуд бай навек, герои-удальцы. Прощевайте. Земля вам — пухом, похороны — без венков, поминки — без блинчиков.

Мы с молчаливым, но горьким упреком смотрели на своего врио. Ну что, допрыгался, гибрид кита с селедкой, доигрался? Ну сбегали бы мы сейчас в этот образцовый ДК. Ну «охватились» бы этим НУДным тире занудным конкурсом. Зато завтра, а то и сегодня вернулись бы в «Утес» и наверстали бы упущенное. С таким КПД, который столичные НИИ не подсчитают и на ЭВМ десятого поколения.

— Долой азбучные истины! — закричал тем временем геракл местного производства с маленькой буквы. — Легендарные герои на Самарской Луке были, есть и будут!

«Точка-а-а!» — хотели гаркнуть мы, чтобы закрыть раз и навсегда суперскользкую тему, но успели только набрать воздух в легкие.

— Ка-а-ак пить да-а-ать! — гаркнул, опередив нас, гроза змей, гидр и драконов тире атаман нелепости.

И тем самым поставил проблеме колдыбанскую запятую.

— Дать! Пить! — гаркнули мощным эхом седые Жигули. — Хоть как!

Бах! Это утвердил заветную истину еще и прадедовский багор. Так грохнул об пол, что твой маршальский жезл. Или даже палица божественного Зевса. А то и как тещина сковородка.

И нас разом проняло. С головы до ног. От кепки до шнурков. А равно в обратном порядке. Это кто тут над нами ехидничает, хихикает, издевается? Кто посмел стать на нашем вековом и столбовом пути к нашему особому источнику истины? По-клонник, по-дражатель, по-следователь столичных павлинов. Ну погоди, трижды по-попугайская душа!

Мы не вспомнили, в какой стороне Волга, но мысленно возопили к ней: «Матушка! Не оставь своих сыновей в трудную минуту. Опять нам выпало нырять на неведомое дно».

«Ах, какие вы робкие! Вот бы вам такую робость не перед своей Волгой, а перед своей „Волжской особой“, — не удержалась от попрека родимая. — Все утром брились? Чеснок никто не ел? Ну, тогда ныряйте смелее. Это ваше дно еще не последнее».

«Спасибо! — поспешили мы проявить сыновнюю благодарность. — Уже засучаем… Нет, не рукава, чтобы к бутылке, — ух она, наша мачеха! Штанины засучаем. Чтобы к Волге. Ух ты, наша матушка!»

Читатель, где ты? Уже занял кресло в партере нашего балагана, в самом первом ряду? Хочешь посмотреть да поучиться, как надо повергать во прах головастых драконов, у которых все головы — от столичных кутюрье? Только особо предупреждаем: цена вопроса — жизнь. Не страшно? Ну что ж, тогда учись, читатель-удалец.

Вот уже сигналят мигалки капитанской рубки. Берем игру на себя! Лево руля, право руля! Вираж на тыщу градусов! А теперь — прямо на дно!

«Есть на дно!» — дружной иллюминацией отвечает зал. Флагманский квартет обращается к своему вожаку:

— Сейчас мы скажем такое, от чего зашатаются стены…

— Сейчас удальцы всего мира лопнут от зависти…

— Только не откажите в нашей просьбе, Лука Самарыч…

— Немедленно, буквально сию минуту пошлите нас на…

— На смерть! — рявкает ликующий хор «истбанцев».

— На верную, неминуемую, на лютую смерть-погибель!

Образцово протрубили. Что там удальцы всего мира. Большой театр от зависти лопнул. Теперь твой ход, атаман. Садись на своего любимого конька!

Колдыбанский супер встрепенулся, будто ему подвели арабского скакуна.

— Через несколько минут на Волге начнется ледоход, — объявил наш неутомимый затейник. — Такой грандиозный и страшный, какого никогда не видели наши прадеды и деды. Более того, никогда бы не осмелились выйти в такой ледоход на Волгу. Но моих верных соратников не устрашить ничем. Им нет равных во все времена!

Лихо выдал. Теперь помолчи, пожалуйста.

— Сотоварищи по подвигу! — призвали флагманские стулья. — Простимся перед смертью.

Сначала обнимали на прощание предводителя. По-военному сдержанно сделал это Самосудов. Лишь погоны стали на попа. Молекулов, понятно, от чрезмерного усилия надорвался и согнулся, как двойка в дневнике Добронравова. Безмочалкин не смог усмирить свой аллергический синдром и начихал на плащ-палатку вожака. Профанов, напротив, никак не пострадал и даже умудрился наступить на болотные сапоги Самарыча, чтобы они не квакали, как взвод лягушек на болоте. Так же трогательно простились с главкомом остальные удальцы. Потом обнимали друг друга…

А что гидра? Гидра смотрит и усмехается. Дескать, ах как забавно. То есть не верит, что мы герои-удальцы. Признаться, мы и сами пока еще не очень верим себе на слово, но… У нас ведь за пазухой удивительный фирменный секрет. Краснощеков о нем не догадывается. Ну а ты, читатель, уже знаешь, что как только в руках удальцов окажутся полные стаканы, то самоё бездонное Каспийское море нам по колено.

— На ледоход! — раздались нетерпеливые голоса. — Умрем как один подо льдами!

И как один дружно двинулись…

Да, конечно, мы дружно двинулись не на ледоход, а совсем в другую сторону. К барной стойке. Полотенце уже парило над стаканами, а стаканы уже были под парами, то есть полны «Волжской особой».

— Юрий Цезаревич. Извините, что при жизни…

— И слышать не хочу, — замахал руками бармен-джентльмен. — Знаю, за вас расплатятся ваши дети. Не дети — так внуки. Не внуки — так правнуки. Как пить дать!

Дать. Пить. Наконец-то. Крепкие руки удальцов держат стаканы и…

Дракоша все еще щерится. Но теперь наша игра. Сейчас ты, ехидна, узнаешь, что твой балаган против нашего — пшик. Бзик. Фук.

Учись, читатель, пока мы живы. Мы выдержали паузу. Гоголевскую тире «Ревизорскую», во время которой вперили гипнотизирующий взгляд в своего противника.

— Просим, — хлебосольно пригласили его к стакану боцманы. — Вы, по научным стандартам, наверняка, первый. Стопроцентный проЗЛИ!

Неожиданный вираж, не правда ли? Тщеславный м. н. н. с. легко заглотнул наживку. Он сразу надулся, как академик московского НИИ, и важно прошествовал к барной стойке. Вот он по-столичному, двумя пальчиками берет стакан и… Попался, дракоша! Теперь он уже ни за что не выпустит его из рук… Нет, не так. Теперь наш удивительный прадедовский стакан ни за что не выпустит из своей ловушки Краснощекова. Пока тот не поймет: что к чему, зачем и как истинно, то есть по-колдыбански.

Тщеславный м. н. н. с., разумеется, этого не ведает. И потому снисходительно обращается к Луке Самарычу:

— А вы? Почему не присоединяетесь к нам?

— Здесь и сейчас мы ему — уже не компания, — возразили наши асы.

Твой ход, атаман! Загни такое, чтобы дракон гусиной кожей покрылся.

— Здесь и сейчас пьют только смертники, — сухо и веско сказал голосом главпалача наш главком. Отлично! Сейчас подольем масла в огонь.

— Как говорится, для храбрости, — плеснул ковшик керосина Самосудов.

— Потому как все-таки в первый раз, — добавил солярочки Безмочалкин. — И в последний.

— Как говорится, на посошок перед дальней дорогой, — не поскупился и Молекулов.

— В мир иной, — добавил Профанов.

Неплохо, да? И тут у носителя царской меховой шапки наконец начали сдавать нервы. Он вздрогнул. Как любимец школы № 1 уличный пес-волкодав Шарик, когда завидит издали лучшего второгодника Приволжского микрорайона Антошу Добронравова.

— В мир иной… на посошок перед смертью, — растерянно забормотал он. — Да, да, это все очень самобытно. Но… извините… не пойму… при чем тут я?

Мы снисходительно улыбнулись и промолчали. Сейчас тебе, непонимайка, ответит наш пропагандист Особой Колдыбанской Истины. И наш был на арабском скакуне. В смысле на своем любимом коньке.

— Ах, как ослепил вас бескрылый дух безвременья! — сокрушенно упрекнул он Краснощекова. — Вы погрязли в болоте безыдейщины и потому не можете понять, какая вам сейчас выпала удача.

— Мои благородные и бескорыстные соратники хотят помочь вашей науке решить раз и навсегда извечную проблему: что такое истинное равенство. Для этого они берут вас с собой на ледоход. Там уже не место спорам о том, кто больший, кто меньший, кто первый, кто последний. Вы все погибнете в страшной борьбе с ледовой стихией, и мир ахнет, узнав подробности этого события. Но…

— Главное, что всем павшим без исключения будут возданы равные почести, — возликовал вдохновитель и организатор повального ледового мора. — Вот оно, истинное равенство! Оно достижимо только на ниве геройской были!

Отличный поворот мысли, но, кажется, упущен фактор личной заинтересованности. Сейчас дополним:

— Хотим подчеркнуть, что проект максимально ориентирован на ваши интересы, — лучезарно улыбаясь, заверили мы Краснощекова. — Вам будет организована самая лютая смерть. Вы встретите ее с несчастным видом, с тяжкой мукой на лице.

— Согласитесь, это очень дальновидно. Ведь сейчас, в безвременье, такой тип личности, как мученик науки, почти не встречается. И тут вы! Весь научный мир ахнет с восторгом и ликованием: «Ура! Наша честь восстановлена!» Это автоматически означает, что вам гарантирован громкий успех.

— Вы мечтали быть хоть каким-нибудь сотрудником хоть какого-нибудь московского НИИ. Теперь вас назначат сразу старшим сотрудником. Или даже доцентом. А может, и профессором. Впрочем, скорее всего академиком. И не каким-то нештатным. И не обычным штатным. Куда хлеще: почетным! Считайте, что буквально через минуту вы — почетный академик.

— Правда… посмертно. И только посмертно. Но это элементарная истина: при жизни от столицы ничего хорошего не дождешься. Как говорится, ни в жисть! В жизни нашей все хорошее — только столице.

Без пяти минут счастливчик по-московски выглядел как баран на показательной стрижке, которого чемпион-стригаль обрил одним махом и торжественно выставил голым на всеобщее обозрение.

— Не хочу на ледоход! — в отчаянии вскричал он. — У меня уважительная причина. Самая уважительная. Я… я… я… трус!

Ха. Забавный поворот. Но трусом нас не испугаешь.

— Как вам везет! — с нескрываемой завистью махнул багром наш суперзлатоуст в сторону счастливчика. — Быть трусом и… пасть смертью храбрых. Осознайте же, любимец фортуны: никогда и нигде не было такого удивительного труса!

— Кто теперь посмеет назвать нашу эпоху серым безвременьем? — вскричал он, ликуя. — Эпоха прославлена, эпоха спасена!

Ну все, угомонись, а то гидру шатает. Того и гляди, без чувств упадет и всю песню нам испортит.

— За тех, кто уже не придет никогда! — торжественно и скорбно провозгласил Юрий Цезаревич и вперил свой взгляд персонально в Краснощекова.

— До скорой встречи в братской могиле! — вторили колдыбанцы.

Стаканы взметнулись к небу. Щелкает прадедовский фотоаппарат. Есть кадр для семейных альбомов и всемирных энциклопедий! Мы сотворили еще одну удивительную колдыбанскую быль!

Ульк?

Да погоди ты, читатель. Ну что ты опять гонишь? Пошто спешишь предать нас лютой смерти? Ведь как улькнем, так сразу и булькнем. А куда деваться? Или спецкредит под похороны жадине Подстаканникову возвращай, или топай в мир иной. Что проще? То-то и оно.

Вот мы и тянем время. Чтобы произошло диво. Секунда, десять секунд, минута…

Такую паузу даже в нашем муниципальном театре публика не выдерживает. Хотя ей позволяется и вафлями хрустеть, и пивом журчать, и анекдоты рассказывать, и даже хохотать во все легкие — лишь бы не мешали актерам и суфлерам искать затерявшийся текст…

— Стоп, мужики! — услышали мы наконец чей-то незнакомый голос. Что это? Еще одна голова у гидры объявилась? Десятая? Мы с любопытством подняли глаза на чудовище.

Гидры… не было. Видимо, она испарилась. Ей, наверное, стало смертельно завидно. Девять голов при одном животе и ни одна из них, даже бессмертная, не додумалась до колдыбанской истины на предмет вечной мировой проблемы равенства и братства. Образцово-показательное равенство в этом мире — братская могила. Ну!

Короче, испарилась гидра. Перед нами стоял неизвестный гражданин, но, судя по нутриевой шапке, все же Краснощеков. Шикарная шапка судорожно вытерла пот с его лба и даже с подбородка, а потом робко легла на стол. Лица на Краснощекове не было. Зато… зато он стал похож на человека. Толстопятый, правда, но ведь пяток-то не видно. Если их на стол не класть…

— Стоп, мужики! — горячо и вдохновенно заговорил неизвестный Краснощеков. — Я присягаю вашей Особой Истине! На ледоход! Немедленно. Буквально сию минуту!

Ух ты, какой прыткий! Погоди, давай выпьем перед смертью. Новоявленный удалец словно прочитал наши мысли.

— На ледоход! Буквально сию минуту! Но… не сейчас, — объявил он. — Никто из вас не тронется с места. Я пойду на ледоход один. Это будет генеральная репетиция. Чтобы в следующий раз, когда мы соберемся на подвиг вместе, мне не подвести вас.

Он потихоньку попятился назад. Будто опасался, что мы его схватим.

— Если не вернусь, прошу считать меня своим соратником. Посмертно.

По его щеке покатилась непрошеная слеза, но он приободрился:

— Выпейте за мой успех!

С этими словами толстопятый решительно ринулся на выход.

— Стоп, господин-смертник, стоп! — закричал Юрий Цезаревич. — Нет такого кредита «за успех». Ответствуйте мне научно и обоснованно: как дать пить?

— Ох, извините, забылся на радостях, — смутился Краснощеков и поспешно положил на барную стойку простенький, но толстенький кошелек. — За мой счет, естественно. Сделайте одолжение.

И вот уже входная дверь наяривает ему вослед мелодию душещипательного романса, в котором герою желают всей душой: «Если смерти, то мгновенной…».

Ульк?

Да, теперь можно, но еще чуть-чуть повременим. Нет, не потому, что натерпелись такого страху, аж слов нет.

— Знаю, знаю, чем вы огорчены, мои верные соратники, — прервал нашу геройскую грусть врио. — Снова судьба остановила вас в пяти минутах от подвига. Но победу мы с вами все-таки одержали. Славную, блистательную! Нет больше на Самарской Луке гидры серости и угодничества с ее ужасными драконьими головами, набитыми ложными истинами. Ширятся ряды сподвижников благородного Луки Самарыча, вдохновленных вашим легендарным примером. Что же будет завтра, когда вам выпадет счастье пролить кровь во славу эпохи!

Взгляд его поплыл в завтра, то есть на потолок. И тут мы уже не стали более медлить.

Ульк!

* * *

И тут же скорее… Что? Правильно: опровергать небылицы, вымыслы и домыслы.

Небылицу распространило прежде всего, естественно, Общество трезвости. Но ему, что называется, это на роду написано. А вот попробуйте угадать, кто присоединился к трезвенникам. У кого еще язык без костей и как помело? Сроду не угадаете. Представьте себе, что на сей раз язык распустило… Приволжское районное отделение гормилиции. Мы сразу догадались, что это — от зависти к речной милиции, которая находится тут же, в двух шагах.

Короче, небылица беспардонно утверждает, что некто, по паспорту Венедикт Георгиевич Краснощеков, выскочив из «Утеса», помчал как угорелый. Но вовсе не в сторону Волги, чтобы по льдам устремиться навстречу геройской гибели, а совсем в противоположную сторону. В отделение речной милиции, что тут неподалеку.

— Караул! — закричал он с порога. — Спасите меня от ваших сумасшедших из вашего дурдома «Утес»! Они хотят утопить меня в Волге. Спрячьте меня где угодно! Хоть за решеткой.

Дежурный лейтенант проявил истинно колдыбанскую отзывчивость и охотно отвел нежданного гостя в камеру. Жалко, что ли! Все равно в тот день она пустовала, а это, кстати, даже непорядок. Пусть там хоть кто-то будет. Вдруг начальство заглянет, и в камере — пожалуйста: вроде как задержанный. Всё в порядке.

За решеткой Краснощеков быстро успокоился.

— Вы знаете, зачем я пришел? — хитро улыбаясь, спросил он гостеприимного мента. — Чтобы выпить.

— Тогда, наверное, вам лучше пойти в ресторан, в кафе, в рюмочную, — посоветовал тот.

— Я буду выпивать первый раз в жизни.

— Тогда вы точно по адресу, — согласился лейтенант и проверил замок камеры.

Краснощеков на это не реагировал и попросил офицера сходить в магазин за спиртным.

— Коньяк, виски, джин? — поинтересовался учтивый мент-речник.

— О нет, только «Волжскую особую», — пожелал «задержанный».

Лейтенант так зауважал своего нового знакомого, что немедленно выполнил его заказ и даже собственноручно налил ему стакан. Себе, разумеется, тоже.

«Ульк!» — заглотнул первую порцию колдыбанский подданный широкопятого происхождения. Глаза, естественно, — сразу на лоб, рот — варежкой, нос — красным знаменем, из ушей — дым столбом. Но все-таки жив курилка. И уже слышится, даже через меховую шапку, веселый гул. Это катит по извилинам первая волна знаменитой «Волжской».

Лейтенант — вдогонку за гостем.

— Так что за хулиганы напугали вас? — поинтересовался он взамен закуски.

Вместо ответа Краснощеков неожиданно икнул, потом удовлетворенно крякнул и… Левый глаз его вдруг отчаянно замигал, как волжский бакен, на который прет катер с заснувшим рулевым.

— Напугали? Меня? — удивился Краснощеков. — Ха-ха. Я что, разве трус? Да я сам кого хошь напугаю. Ха-ха! Вы знаете, куда я сейчас собираюсь? На ле-до-ход! Ха-ха?

Он вскочил с места:

— Вот так я буду прыгать по льдинам!

— Вот так я буду работать багром!

— А вот так я буду стоять на вершине тороса!

Он вскочил на тюремный табурет, и тот будто бы даже не упал. Хотя имел вредную привычку рассыпаться на части под каждым вторым задержанным. Особенно во время перекрестных допросов. На сей раз, наверное, тюремный табурет проявил особое уважение к пемзенским самодельным чувякам.

— Смерть будет дышать мне в лицо, но я сумею намять ей бока! — заключил с большим чувством Краснощеков и строго вопросил: — Вы верите мне?

— Как вы можете сомневаться! — возмутился лейтенант. — На Самарской Луке всегда верят на слово.

— Ну что ж, в таком случае прошу налить по второму стакану, — распорядился новоявленный удалец.

Ульк!

Стены задрожали от гула: вторая волна «Особой» катила шальным девятым валом.

— Тсс! — поднял палец вверх Краснощеков. — Вы знаете, где я сейчас был? — продолжал он. — На ле-до-хо-де. Ха-ха!

— Смерть дышала мне в лицо! — не давая лейтенанту опомниться, объявил удалец. — Но я… я смело прыгал по льдинам. Ловко работал багром. Твердо стоял на вершине тороса.

Он вскочил было с места, чтобы продемонстрировать, как посрамил грозную стихию. Но вдруг решительно передумал. Дескать, зачем тратить зря время и силы, когда все и так знают, что Краснощеков бегает и прыгает по льдам не хуже истинных колдыбанцев.

Левый глаз бывшего проЗЛИ, а ныне — ледового ковбоя хитро замигал:

— На Самарской Луке верят на слово. А вот в Москве… даю вам честное слово… не верят даже слезам. Ну? Значит, правы мои друзья-истбанцы: нечего ломить шапку перед всякими столичными светлостями. А то ведь они заломят с вас и голову. Ха! Вам нужна моя голова? Тогда сначала поймайте мою шапку!

И он бросил свой нутриевый малахай вверх. Да с такой силой, что даже потолок милицейского участка подтвердит: окажись тут московские светлости — в глазах у них стало бы темно.

— Мне кажется, что я кидаю шапку в небо не хуже колдыбанских удальцов, — похвалил себя Краснощеков. — Но… в кабинетах столичных светлостей потолки — ух, какие! Выше неба. Не докинешь — скажут, слабак. — Он хлопнул себя по лбу и озарился: — О! Шапку в потолок — хорошо, а еще лучше… на пол! Точнее, об пол.

В возбуждении он снова схватил особый знак собственного достоинства:

— Вот так надо бить шапкой об пол, когда всякие московские светлости объявляют вас темным и серым.

— Вот так, когда заставляют вас жить по своим нормам и меркам.

— И вот так, когда вы испытываете восторг и ликование оттого, что делаете все наоборот.

«Особая» гудела все громче, но шапочный лихач перекричал ее:

— Теперь мне есть что порассказать внукам и правнукам. Давайте выпьем по третьему стакану. За меня! И… и… ик… за Луку Самарыча!

Ик! В смысле ульк!

* * *

Вот что утверждает небылица. Внешне, надо признать, все выглядит правдоподобно. И Геракл опять попытался нас на этом поймать.

— Ну что, колдыбанские фальшивобылинники, заврались? — подражая Ехидне, паясничал он. — Но меня на вашей ржаной мякине не проведешь. Я даже знаю, что случилось, когда Краснощеков от восторга подпрыгнул до потолка. Да нет, не сотрясение мозга и не перелом ноги. Боги пьяных берегут. Зато в этот момент явился сменный дежурный, по званию, кстати, старший. Он взашей вытолкал из правоохранительного учреждения своего коллегу-пьянчугу, а Краснощекова, вдрызг захмелевшего, немедленно отправил в вытрезвитель. Вот такие дела, ха-ха. А вы даже не вышли полюбопытствовать, куда запропастился ваш новый сотоварищ-собутыльник.

— Эх, фальшивоаналитик, — вздохнул в ответ Лука Самарыч. — Вы говорите, наверное, со слов Приволжского милицейского отделения, которое буквально взбесилось от зависти, что не ему выпала честь задержать такого выдающегося правонарушителя. Вы бы еще центральной прессы начитались и центрального телевидения насмотрелись. А у нас имеются подлинно исторические и куда более авторитетные свидетельства. Как вам нравится вот этот удивительный документ, от которого ахнула бы центральная печать и облизались бы электронные СМИ?

И он сунул под нос Гераклу какой-то невзрачный клочок бумаги:

— Штрафная милицейская квитанция. Читайте: «Гражданин Краснощеков В. Г. подвергнут штрафу 13 июня с. г. за переход Волги во время ледохода». Это копия. Оригинал, естественно, у самого Краснощекова, по просьбе которого и принес нам оное вещественное доказательство тот самый услужливый лейтенант. Поскольку Венедикт Георгиевич воспользовался услугами нарочного, то мы, естественно, решили, что сам он после ледохода пребывает или в больнице со множественными переломами, или, наоборот, на торжественном приеме у мэра. А может быть, ни тут ни там, а просто плывет на льдине в открытое море.

— Ох, фантазеры, мюнхгаузены, жюль верны! — не унимался Геракл. — Что вы мне очки втираете своими милицейскими квитанциями! А знаете ли вы, коренные-раскоренные, ха-ха, волжане, сто лет не видевшие свою матушку Волгу, что летом ледохода, ха-ха, не бывает? Даже в Ледовитом океане. Супротив это законов природы, кильки вы потрошеные, мойвы маринованные, нототении недожаренные.

— Какой же вы все-таки, Геракл Зевсович, кондовый скептик! — подивился Лука Самарыч. — Ну что нам законы природы, если мы даже наши налоговые законы обходим с закрытыми глазами! Как-нибудь на досуге научим и вас. А сейчас, дорогуша полубог, зарубите себе на носу и покажите эту зарубку своему Олимпу: на Самарской Луке возможно всё.

— Обратите внимание, — продолжал он, — на красочные щиты, коими утыкан колдыбанский пляж. Именно летом. Цитирую на память: «К сведению купальщиков! Во время ледохода подходить к воде ближе чем на расстояние десять метров категорически запрещается. Смертельно опасно для жизни!» Как вам это нравится?

— Какие-нибудь выбросы? — догадался олимпийский дорогуша.

— Да вы скоро Афину в шахматы обыгрывать будете, — похвалил его Лука Самарыч. — Конечно же, речь идет о выбросах отходов производства. Конкретно имеются в виду пенистые отходы орденоносного комбината химических моющих средств. Как спустят эту пену — по графику раз в неделю, — так матушка Волга от берега до берега, от горизонта до горизонта покрывается белыми торосами. И такой высоты, знаете ли, они порой достигают, что солнца не видно. А уж про вредность мы и не говорим. Тут Колдыбанскому «ледоходу» нет равных среди стихийных бедствий. От британских до японских морей. Даже самые отвязные разинские атаманы не пошли бы на такой ледоход: верная погибель. А нам — хоть бы хны!

— Зачем вам хны? Причем тут хна? А в шахматы я играю только доской по кумполу! — озлился, как и следовало ожидать, великий древнегрек. Хотя и сделал он шаг вперед в умственном развитии, но железная колдыбанская логика все-таки приводила его в бешенство.

— Хорошо смеется тот, кто смеется опохмелившись. А вам опохмелки не видать, — злобствовал он. — Ваш дружок Краснощеков вместе с речным ментом хорошую пакость вам подустроили. На всех выписали штрафные квитанции. Краснощеков упросил. «Они, — говорит, — тоже ведь удальцы и тоже собирались на ледоход. Давайте их тоже обрадуем». Сейчас эти милые бумажечки о взыскании штрафа уже разосланы всем по месту работы. Скоро зарплата — вот и вычтут с вас по тыще.

— Ох, душа моя, опять вы в цинизм впали, — с сожалением констатировал Лука Самарыч. — Колдыбанцы зарплату по полгода не видят. Не выдают ее нам. А если выдают, то натурой. Мочалками, энциклопедиями, чернилами, а Самосудову — разрешением принять взятку. В размере аж до шести окладов. Да только кто же даст!

И Лука Самарыч утерся рукавом…

Вот таким, значит, макаром, братец Гераклушка. Хотя есть и на сей раз один каверзный вопрос, который не по извилинам даже сестрице твоей Афинушке, а разве что только — тетушке Академии. Почему, скажите на милость, у некоторых умников пятки ух какие толстые, а кишка — тонка?

Глава восьмая

Когда клуб истинных колдыбанцев собрался в очередной раз, то все были еще под впечатлением блестящей победы над гидрой, она же — дракон с девятью головами.

— Снова наше время благодаря нам обогнало в героическом соревновании славную эллинскую эпоху, — подчеркнул Лука Самарыч.

— Как пить дать! — дружно воскликнули герои.

— В смысле пришло время очередного подвига, — поспешил возникнуть Геракл. — И на этот раз, мои разудалые на язык подлещики и подкарасики, вы обязательно осрамитесь на всю катушку.

— Значит так, мои лихие на сказки судаки и сазаны! — потирая руки от предвкушения позора своих соперников, заговорил Геракл. — Сеструха Афина подбросила мне хорошую мысль: повторите-ка мой подвиг за номером двенадцать… Почему не по порядку? А что, мы бюрократы, что ли? Или бабульки в очереди за солью? Да если уж на то пошло, я все равно в арифметике слаб. Один, два, а потом двенадцать. Очень даже складно. Кто не согласен, тому по лбу дубиной… Ну вот: едино-согласно… А подвиг за номером двенадцать, доложу я вам, — не хухры-мухры. Мои биографы считают его одним из самых трудных. Сейчас сами убедитесь.

— Эй, Гомер… ну, который за парикмахершей бегает и все никак не догонит, — поискал он глазами Ухажерова. — Ну-ка доложи наизусть коллективу, как все было.

— Извините, но наизусть я не смогу, — вдруг замялся Ухажеров. — Дело в том, Геракл Зевсович, что ваши подвиги, начиная с седьмого, мы проходили по истории Древнего мира в конце второго полугодия.

— Ну и? — не понял полпред древней истории.

— Учитель объявил, что он уже выставил мне годовую пятерку и больше спрашивать не будет. Так что, извините, не было никакого смысла зубрить какие-то древние мифы.

— О боги Олимпа! — вскричал отсортированный в отходы герой. — Не зовите меня маркизом де Садом! Садистски убить этого дамского угодника — богоугодное дело!

— Меня нельзя убивать, — кротко возразил Ухажеров. — Вдруг Рогнеда захочет иметь детей? И что же ей делать, если в этот ответственный момент меня уже не будет на свете?

— Ну, ты и впрямь телок, — изумился Геракл, причем пощупал зачем-то у нашего пылкого Вертера то место на лбу, откуда растут рога. Затем он почему-то сочувственно вздохнул и сунул Ухажерову книжку про свои похождения: — Читай вот здесь…

— Двенадцатый подвиг… — загундосил вечный телок, не ведающий тайны деторождения. — Геракл против Атласа.

— Объясни своим собутыльникам, — прервал его тут же Геракл, — что это не тот атлас, который у вас в универмаге по талонам и из которого юбки и трусы шьют.

— Речь идет о великом титане Атласе, который держит на своих могучих плечах весь небесный свод, — послушно подтвердил Ухажеров.

Дело было так. Кашу заварил опять этот ничтожный царек Эврисфей, у которого продолжал мотать срок, то бишь отбывать олимпийское наказание, зэк Геракл.

— Ступай, зэк, к титану Атласу, — приказал Эврисфей, — и добудь правдой или неправдой из его садов три золотых яблока.

Во начальники! Во все времена с жиру бесились.

И хоть бы сказал: давай достанем эти самые голдфрукты 999-й пробы по блату. По записочке. По «вертушечке» (есть такой спецтелефончик у больших начальников, знаете?). Так нет: добудь правдой-неправдой.

Какая же тут правда? Сады Атласа стерегли его родные дочери Геспериды. Самая то есть надежная ведомственная охрана. И надо золото у них из-под носа увести! Легко сказать, тем более что у этих Гесперид еще и служебная собака была. Точнее, даже не собака, не какая-то болонка или овчарка, а злой пес-дракон, не смыкавший глаз. Цербер.

Мы уже не говорим про моральную сторону дела. Судите сами: великий герой великой Эллады, кумир всех времен и народов — и вдруг чешет мимо охраны с продукцией за пазухой. Как несун с ливером на мясокомбинате!

Геракл не пошел путем несуна с мясокомбината, прячущего ливер за пазухой или в штанах.

— О великий титан Атлас! — сказал он чин чином. — Я — сын Зевса. Меня прислал к тебе царь Эврисфей. Он повелел мне достать у тебя три золотых яблока с золотого дерева в садах Гесперид.

То есть представился по всей форме и цель визита изложил без всякой тайной дипломатии. Мало того, выразил готовность заплатить за товар твердой валютой.

Но Атлас, как все большие начальники, — себе на уме.

— Валюта тебе самому пригодится, — говорит он Гераклу. — На девочек или же на иномарку «Мерседес». Чего ты на своих двоих по белу свету мотаешься… А яблоки я тебе, сын Зевса, бесплатно дам.

— Да ну? — удивился такому благородству Геракл.

— Без проблем, — заявляет Атлас. — Сейчас прямо пойду и нарву тебе этих яблок. Ты только пока стань на мое место и подержи немного этот божественный небесный свод.

Ну как джентльмена не уважить? Стал Геракл на место Атласа. Представляете, какая тяжесть легла на его плечи? Это вам не мешок картошки, хотя она тоже хорошо давит по весне тройной базарной ценой. Такой вес не взяли бы даже сто чемпионов-тяжеловесов. И даже ни один цирковой силач не удержал бы такую махину, хотя на вооружении наших цирковых силачей — всякие там невидимые подъемные краны и прочие достижения, то есть самый передовой вертеж-мухлеж.

Как гласит миф, только нечеловеческие силы и помощь богини Афины дали Гераклу возможность удержать этот многотонный небосвод. Таким образом, без цирка, где Афина выступила в роли невидимого подъемного крана, все-таки не обошлось, но это уж детали.

Пришлось Атласу яблоки уступить. Но, как всякий большой начальник, он опять пустился на хитрость.

— Братан, ты мне так понравился, — говорит Атлас Гераклу, — что я, пожалуй, сам схожу и отнесу товар Эврисфею, а ты пока тут подреми спокойно вместо меня на дежурстве.

— Ну точно мой шеф полковник Фараонов! — не удержался в этом месте Самосудов.

— Узнаю своего начальника Неумывакина! — поддакнул Безмочалкин.

— Вылитый портрет директрисы Рогаткиной, — вторил Молекулов.

— Один в один наш главпросветитель Сократов! — опознал Профанов.

Далее они пояснили Гераклу, чем именно колдыбанские начальники поразительно смахивают на коварных древних титанов. Так и норовят, подобно Атласу, нагрузить подчиненных самой тяжелой работой, будто это средневолжские бурлаки, а сами — в Москву прохлаждаться, то есть в служебную командировку.

Интересно, как в подобном случае поступил Геракл. Он и виду не подал, что Атлас делает ему совершенно дурацкое предложение, принимая его за волжского бурлака.

— Хорошо, великий титан. Ол райт, о’кей, вери гуд! — сказал Геракл. — Я всю жизнь мечтал без продыха держать на загривке потолки и небесные своды. Позволь мне только смастерить подушку, я положу ее на плечи, чтобы эта проклятая небесина не давила так жутко на мой шейный остеохондроз.

И тут Атлас, хоть и большой начальник, свалял большого дурака. Стал опять на свое место и взвалил себе на плечи тяжесть неба. Дальше, видимо, продолжать не стоит. Геракла, сами понимаете, как пушинку ветром сдуло, хоть и десять пудов весом. Атласу оставалось только руками развести, да и то мысленно: опять руки заняты…

— Очень содержательная и очень поучительная история! — воскликнул многопредметник Молекулов. — Как будто про меня. Когда директриса школы предлагает мне развернуть учебный процесс в полную силу, я отвечаю ей так же, как Геракл: «Сейчас. Только за синхрофазотроном на барахолку сбегаю».

— Я веду себя тоже так, — сообщил опер Самосудов. — Когда полковник Фараонов издает приказ работать с огоньком, я не возражаю: «Сию минуту. Обязательно с огоньком. Как только взятку в особо крупных размерах примем и валютную путану в отделение заманим, так и вспыхнем. И даже вас на огонек пригласим».

— Аналогично, — хлопнул себя в грудь коллега женской помывки Безмочалкин. — Едва наш Неумывакин начинает разнос за отсутствие инициативы, я — как по струнке: «Будет вам инициатива, да еще какая! Уберите только вахтера у входа в женское отделение».

Готов немедленно взять на холку хоть какую тяжелую трудовую ношу и мастер лекторского жанра Профанов. В чем он и заверяет постоянно своего руководителя Сократова.

— Со всем нашим удовольствием, — заверяет мастер. — Заговорим публику хоть до потери пульса, хоть до визга.

Запросто. Вот только говорить научимся. Как два слова связать сможем, от третьего все в обморок попадают.

Короче, двенадцатый подвиг Геракла пришелся истинным колдыбанцам и по душе, и по плечу. Безусловно, он заслуживает того, чтобы его повторили в наше время. Особенно если по-колдыбански.

— Как пить дать! — раздались голоса. — А дать пить еще лучше. Эй, титаны всей Земли! Признавайтесь, кто из вас есть Атлас.

Мы рассчитывали, что, пока титаны будут уговаривать Атласа не прятаться от нас, успеем припасть к источнику истины, а там уж можно будет и нам самим спрятаться от него.

Но тут… Раздался истошный вопль:

— Атас! Атлас!!

По анкете и паспорту титан именовался Антониной Титовной Указкиной. По школьному прозвищу — Атлантидой Фифовной. По штатному расписанию Атлантида занимала место левой руки директрисы школы Рогаткиной, то есть была ее заместительницей по воспитательной работе.

Может показаться странным, что мы забыли про титана Атлантиду: ведь в школе № 1 учатся как раз наши дети. Но нет, мы, конечно же, про нее всегда помнили. Как не помнить! Каждый из нас получил от нее по сто записок, в которых она приглашала каждого из нас персонально посетить хоть раз школу № 1. И даже по местному радио Указкина постоянно взывала:

— Когда же отцы наших воспитанников появятся в школе?

Разумеется, мы давно собираемся это сделать. Непременно и обязательно. При первом же удобном случае. Но как назло день за днем случаи выпадают всё неудобные. То колит, то радикулит, то аллергия, то крайне подозрительное богатырское самочувствие.

Так или иначе, титана мы опознали. Но этим наше удовольствие в данный момент не исчерпывалось. Титан тащила с собой и небосвод. Согласно метрикам, небосвод именовался Альбертом и Жанной. Не будем называть их фамилии, это было бы по-московски. Тут важнее суть.

— Лучшие представители нашего ученического контингента, — с гордостью называла Альбертика и Жанночку директриса Рогаткина.

— Отличники-двуличники, — сурово клеймил их Антоша Добронравов, но на сей раз, возможно, его уста говорили не столько от имени истины, сколько от имени трижды второгодника.

— Чой-то мне не нравится этот Атлас! — воскликнул Геракл и заспешил в кладовку.

— Уж лучше тот атлас, из которого трусы шьют, — поддакнул неожиданно бич школы Добронравов и трусливым колобком укатился подальше на чердак.

Входная дверь «Утеса» тоже повела себя странно. Вместо того, чтобы сыграть какое-нибудь веселое попурри «Дети — отрада родителей», наша «музыкальная шкатулка» язвительно протянула мелодию «Папа, ты сам был такой» и зачем-то хулигански присвистнула. Да, все-таки дверь давно пора как следует смазать…

Мы втянули в себя мощным вдохом воздух «Утеса», пропитанный специфическими ароматами. Да жевнули слегка лаврушку, хорошо отбивающую эту специфику. Да еще Безмочалкин сбрызнул флагманский столик дезодорантом «Банный».

Между тем Указкина со свитой вступила на территорию бастиона колдыбанского духа. Поскольку мы говорить не могли, ибо жевали лаврушку, приветствие произносил Подстаканников. Ему еще не приходилось видеть здесь таких гостей, как Атлас с небосводом, то есть школу, вооруженную детьми. Поэтому он остался за своей крепостной стеной.

— Добро пожаловать! Наше вам с пионерским приветом, — сказанул он и даже отсалютовал.

Альбертик и Жанночка адаптировались мгновенно. Они с удовольствием отсалютовали бармену (хотя и не так ловко, как он) и сразу же бросились к стойке. Подстаканников не растерялся и высыпал перед ними груду пряников: чем богаты…

Дети правильно поняли эту акцию. Оценив возможности прилавка, они обратили к нему свои тылы и устремили любопытный взор в зал: где здесь удовольствия, что тут им в кайф? Отцы сидели безмолвно и жевали. Дети вытащили из карманов жвачки и тоже стали жевать, тоже в безмолвии.

Безмолвствовала и Атлантида, озираясь вокруг. Наконец она ожила, точнее, содрогнулась.

— Что это? — вопросила она, содрогаясь и обводя указкой пространство.

При виде указки, очевидно, напомнившей, что в школе его учили говорить правду, наш бармен стушевался.

— Это точка номер тринадцать, — залепетал он. — С правом… гм… того… но без права… гм… этого… Норма отпуска в норме… Если что — диван… В крайнем случае — вытрезвитель… гм… в смысле туалет во дворе…

Атлантида еще раз содрогнулась и сказала, как бы призывая в свидетели стоящую за ней директрису Рогаткину и всю школу:

— Вот оно, осиное гнездо безотцовщины.

На сей раз пришлось содрогнуться нам. От удивления и досады.

— Что означают ваши слова? — с удивлением и досадой спросил Подстаканников. — Уж не означают ли они…

Но Атлантида не была бы истинным педагогом, если бы не умела оборвать на полуслове.

— Мои слова, — сказала она, направляя указку прямо в грудь непонятливому бармену, — означают крик души. Причем не мой собственный крик, а всей школы № 1. Наша школа работает, следуя постулатам знаменитых педагогов прошлого — Дистервега и Песталоцци, развивая традиции корифея отечественной педагогики Макаренко, изучая опыт педагога-самоучки Авось-Небоськина, а равно выполняя все методические установки и указания Государственной педагогической академии, сокращенно Госпедак. Это дает мне право спросить со всей остротой и принципиальностью: когда же, наконец, у наших детей будут отцы?

Вы что-нибудь понимаете? Стоит напротив нас и задает такой странный вопрос. Мы поручили взглядом Юрию Цезаревичу задать контрвопрос:

— В каком смысле понимать ваши слова насчет того, что у наших детей в настоящий период времени нет отцов? Следует ли понимать их в том смысле, что наши дети…

Юрий Цезаревич запнулся, затрудняясь подобрать нужные слова, но его выручило небо. Как только бармен туповато забубнил:

— Наши дети… наши дети…

— Подкидыши! — нетерпеливо рявкнуло небо.

Главвоспитатель школы № 1 обомлела и не могла вымолвить ни слова. То ли на нее так подействовала железная колдыбанская логика, то ли тот факт, что в «Утесе» глаголят небеса. Но, скорее всего, она обомлела оттого, что небеса глаголят с железной колдыбанской логикой да еще голосом второгодника и шалопая Антоши Добронравова.

Зато Альбертик и Жанночка восприняли это как вполне естественное явление. Более того, при виде онемевшей наставницы они оживились и, судя по всему, решили, что сейчас самый момент ловить кайф. С явным удовольствием оглядев ее беспомощную фигуру, дети взяли роль наших собеседников на себя.

— Уважаемая компания, — охотно заговорил юный Альберт тоном светского льва из западных видеофильмов. При этом он аккуратно отобрал указку у Атлантиды и ловко крутил ею, как фокусник или как лондонский денди — тросточкой. — Полагаю, что высказывание мадам Указкиной следует трактовать в особом смысле.

— Руководство нашей школы, — продолжил он, — придерживается консервативной концепции, согласно которой детей находит аист в капусте.

— Мы неоднократно разъясняли уважаемому руководству нашей школы, — охотно вступила в беседу Жанна с непринужденностью светской львицы из тех же западных видиков, — что по законам природы детей без отцов не бывает.

Жанна позаимствовала у Альберта указку и стала как бы рисовать ею в воздухе иллюстрации к своим словам:

— Даже если мать не знает, кто отец ее ребенка, все равно он есть, ибо деторождение является результатом физиологического акта, в котором участвуют как женщина, так равно и мужчина.

Указка изобразила в воздухе такую иллюстрацию, что «утесовские» небеса восхищенно ухнули. Разумеется, голосом подростка-чудовища Антоши Добронравова. И это наконец привело в чувство Указкину, которая, видимо, вспомнила, что она все-таки не какой-нибудь пень или бревно, а заместительница несгибаемой директрисы Рогаткиной. Грудь Указкиной поднялась в глубоком вдохе. В это время Альбертик завершал разъяснительный пассаж:

— Таким образом, уважаемая компания, реплику руководства нашей школы: «Когда у наших детей будут отцы?» — конец цитаты — следует расценивать как проявление педагогического консерватизма, и не более того.

Отрок хотел снова, как цирковой фокусник, он же лондонский денди, лихо крутануть тросточкой-указкой, но Атлантида так же лихо завладела своим оружием.

— Я тебе покажу педагогический консерватизм! Я тебе устрою физиологический акт! — загремела она, потрясая указкой над головами будущего светского льва и будущей светской львицы.

Укротив будущих хищников, она погрозила указкой небу:

— А насчет подкидышей — не надо. Подкидышами нас не запугать! Мы — не школа номер два, где младенца подкинули в учительскую. И не школа номер три, где двух подкидышей-близнецов обнаружили прямо в кабинете директора… В нашей школе, к вашему сведению, против подкидышей приняты все меры, рекомендуемые Госпедаком.

— В нашей школе, — охотно пояснила Жанночка, — все желающие могут получить противозачаточные средства. Бесплатно. Прямо на уроке биологии.

— И в буфете, — дополнил Альбертик.

— И в учительской, и даже в кабинете директора, — похвалилась зам по воспитанию. — Всегда пожалуйста.

— Лучше бы сигареты выдавали. Хотя бы «Приму», — робко попросили небеса голосом Антоши, но Атлантида уже обратила весь свой пафос на нас:

— Теперь по поводу отцовства. По законам природы у наших детей отцы, может быть, и есть. Но согласно исследованиям Государственной педагогической академии, сокращенно Госпедак, отцов тем не менее у наших детей нет!

— Согласно новейшим концепциям Госпедака, — снова взял на себя роль толмача Альбертик, — отец — это вовсе не тот, от кого ребенок рожден, чью фамилию он носит, с кем схож как две капли воды.

— Отцом можно считать только того, — подхватила Жанночка, — чей ребенок является образцом примерного поведения на уроках и во время внеурочных плановых мероприятий.

Лучшие представители ученического контингента переглянулись и, кажется, перемигнулись.

— Мы неоднократно указывали руководству школы, продолжил Альбертик, — что таких отцов в наше время придется искать в капусте.

— И при этом нанимать аиста из числа самых крупных специалистов по дефициту, — весело завершила Жанночка.

Как излагают! Заслушаешься. Ну разве можно сомневаться, что это — дети своих отцов, истинных колдыбанцев?

— Спасибо за глубокий комментарий, — от имени всех нас поблагодарил их Подстаканников. — Мне как хозяину этой старейшей точки с правом и без права остается добавить лишь одно: «Утес» — не капустная плантация. И козлы здесь не водятся.

После этих слов было уже некстати жевать, подобно козлам, и мы вынули изо рта лаврушку. Суровые ароматы вновь окрасили атмосферу «Утеса». Альбертик и Жанночка с интересом потянули носиками. Атлантида судорожно задышала и даже зашаталась: видимо, у нее была аллергия на специфические ароматы.

— Это не гнездо, а прямо какое-то гнездовье, — пробормотала она, но взяла себя в руки и обратилась к нам: — А высидели вы вот кого. Вот таких детей. Любуйтесь же на них!

— Впечатление благоприятное, — комментировал флагманский столик, выполняя просьбу Указкиной полюбоваться детьми. — По всем признакам милые дети.

— По всем признакам, может быть, и милые, — иронически усмехнулась Атлантида. — Однако согласно последним концепциям Госпедака — как раз наоборот.

— Согласно последним педагогическим концепциям, — моментально встрял Альбертик, — дети — это совсем не то, что вы видите своими глазами. Надо вывернуть наизнанку каждого подростка и посмотреть, что у него внутри.

— Сейчас уважаемая мадам Указкина, — подхватила Жанночка, — вывернет нас наизнанку и покажет, что у нас внутри.

— Да, теперь мы знаем их изнанку, — мрачно констатировала мадам и засучила рукава.

Мы не без тревоги ожидали, что же будет дальше. Но оказалось, что наша школа выворачивает детей наизнанку вполне гуманными методами — совсем не так, как выворачивает иногда их отцов после «Волжской особой» без закуски. Указкина раскрыла свою огромную кошелку и вытащила оттуда огромную стопу тетрадей.

— В школах города по методикам Госпедака проведен повальный опрос, который дает полную картину внутреннего облика нынешних школьников, — пояснил Альбертик. — Результаты этого педагогического исследования в школе номер один — самые неутешительные.

— Вот она, полная изнанка ваших детей! — Атлантида грохнула тетрадями об стол так, что в Жигулевском бору попадали ели. Во всяком случае — каждая вторая ель. — Тематическая анкета «Кем я хочу стать». А ну-ка, Альберт, начнем с тебя. Хочешь ли ты посвятить себя научному творчеству и стать неутомимым исследователем? Мечтаешь ли овладеть профессией конструктора и создавать высокопроизводительные машины и оборудование? Горишь ли желанием сеять доброе и вечное, то есть отдать себя без остатка служению культуре?

— Нет, нет, нет, — коротко и ясно опроверг Альбертик все академические подозрения в свой адрес.

— Хорошо, — порадовалась Атлантида. — Ну а ты, Жанна, представительница девичьей, то есть наиболее благородной, половины ученического контингента… Приложишь ли ты все усилия, чтобы стать искусным модельером добротной и недорогой одежды? Одержима ли ты мечтой надеть белый халат детского врача — педиатра? Видишь ли себя на всю жизнь в самой трудной, но и самой благородной роли учителя?

— Никогда, ни за что, ни под каким предлогом, — отвергла Жанночка ту участь, которую готовила ей академическая педагогика.

— Отлично, — потерла руки Атлантида и ткнула указкой в потолок: — Ну а ты что скажешь, позор школы и стыд микрорайона? Может, ты мечтаешь стать настоящим человеком, то есть умелым сталеваром, передовым станочником, славным тружеником полей?

Потолок так оскорбился, что, кажется, дал опасный крен. Воспитательница поспешно отмахнулась: шутка, мол, насчет настоящего человека, неудачная шутка.

— Хорошо, отлично, прекрасно, — констатировала она. — Теперь я закрываю уши, а вы, дети, скажите отцам, кем же вы хотите стать в будущем. Ну-ка, Альберт!

— У меня на будущее — самые серьезные планы, — прокашлялся Альбертик. — Я намерен стать деятелем теневой экономики.

— Вы слышали? — возопила Атлантида, зажимая еще крепче уши. — Не конструктором, не ученым, а каким-то аферистом!

— Не упрощайте, пожалуйста, Антонина Титовна, обиделся Альбертик. — Аферистами называют тех, кто попался на крючок правоохранительным органам. Это обычно мелкая рыбешка. Я же буду крупным хищником. Так сказать, бизнес-акулой.

— У меня тоже грандиозные планы, — заторопилась обрадовать общество Жанночка. — Я планирую стать секс-бомбой.

— Вы слышали? — не отрывая рук от ушей, закричала Атлантида. — Не искусной швеей, не добрым детским врачом, не самоотверженной учительницей, а представительницей низкого ремесла!

— Не утрируйте! — остановила наставницу девчонка. — Ремесло — это когда женщина эксплуатирует свои данные в ресторане, на пляже, в парке, где попало. Фи! Это действительно низко. Я же намерена стать дивой эротического шоу-бизнеса. Это — высокое искусство.

— Вот она, изнанка нашего юного поколения! — воскликнула Атлантида. — Хорошо еще, что отмалчивается Добронравов: иначе мы все уже лежали бы в обмороке.

— Добронравов готовит себя к деятельности рэкетира, — с готовностью пришли ей на помощь бывшие лучшие.

— Эй, отличники, не надо ля-ля, — не выдержал и высунул голову наружу бывший худший, но по изнанке, оказывается, такой же, как и лучшие, и не хуже их Антоша. — Рэкетиры — это те, кто выбивает из бизнесменов дань. Но я лично вас пальцем не трону. Я буду паханом, а пахан рук не марает. У него в руках — общак.

— Превосходно! — еще раз посмаковала изнанку своих воспитанников Атлантида. — И чем же вас манит такое будущее? Творчеством, возможностью принести большую пользу обществу? Или у вас какие-то совершенно иные стимулы?

— Совершенно иные стимулы, — согласился Альбертик. — «Мерседесы», казино, ну и, конечно, красивые женщины.

— Меха, бриллианты, — вторила Жанночка, — ну и, само собой, красивые мужчины.

— О-о-о… — застонала зам директрисы Рогаткиной.

— Но эти стимулы были названы в анкетах Госпедака, — возразил будущий теневик. — Творчество и романтика или «Мерседесы» и казино? Нужное подчеркнуть. Разве мы подчеркнули ненужное?

— Польза обществу или бриллианты? Что тут гадать! — пожала плечами будущая дива.

— А ты что скажешь, стыд и позор? — с надеждой вопросила наставница будущего короля криминала.

— А чего много говорить, — отозвался Антоша. — Вы, Антонина Титовна, с директрисой «Мальборо» курите, а я должен «Махорочными» давиться?

— Слышали? — обратилась к нам соратница директрисы Рогаткиной. — Теперь, надеюсь, вы всё поняли. Аферист, гетера, бандит. Вот кем вырастут эти представители ученического контингента! Сначала — они, потом учащиеся всех параллельных классов, а потом и весь ученический контингент школы номер один…

— Поняли! — заверили мы колдыбанскую Кассандру. — Согласно повальному опросу Госпедака мир перевернулся. Но почему это так волнует руководство нашей уважаемой школы номер один? Пусть нервничает академия. Ведь это ее повальные анкеты. Значит, она все и повалила.

— Позвольте дать необходимые разъяснения, — тут же затараторил будущий лев-аферист Альбертик. — Руководство школы номер один рассчитывало по результатам повального академического опроса прогреметь на весь город, область, а может быть, и на все Поволжье. Но прогремела школа номер два. А школа номер один… загремела. И на весь город, и на всю губернию, и на всю страну.

— Так что не мир перевернулся, а руководство нашей школы. В глазах губернии и даже Москвы, — с удовольствием завершила пояснения Жанночка. — Вот ведь какая беда.

Ну вот, теперь все понятно. Пожалуй, самое время тонким маневром вызвать титана с указкой на полную откровенность.

— Вы поняли? — обратился к залу Профанов. — Надо помочь нашей школе прогреметь назло всем остальным школам. На всю губернию, на всю Среднюю Волгу, а если удастся угодить Москве, то и на всю нашу необъятную державу.

Такую изысканную наживку Указкина заглотнула с жадностью нижегородской щуки.

— Спасибо! — поблагодарила она. — Вы поняли меня совершенно правильно.

Оказывается, губернское управление народного образования уже поставило перед местными школами такую задачу: угодить Госпедаку. Во имя достижения этой светлой цели объявлен смотр-конкурс «Подручные школы». С учетом того, что столичные дистервеги и песталоцци придают особое значение повышению ответственности отцовского контингента, главными подручными школы должны по ходу конкурса показать себя именно отцы. В Колдыбане проведение смотра-конкурса курирует лично мэр Поросенков.

Ясно, что вечные соперники Приволжского микрорайона — школы номер два и номер три встали буквально на уши. Они обязались уже к концу первой учебной четверти рапортовать о том, что подведомственные им родители-отцы все как один заделались подручными госпедаковцев.

— Вот как они хотят снова обставить школу номер один! — шкодливо поддакнул своей воспитательнице Альбертик. — Но наша директриса поклялась, что на сей раз школа номер один обставит всех.

— Самое главное, — с жаром зашептала титан Указкина, — мы с директрисой Рогаткиной знаем совершенно особый секрет колоссального успеха.

Она с удовольствием рассекретила удивительное педагогическое ноу-хау Приволжского микрорайона.

Согласно рекомендациям Госпедака отцовский контингент должен показать пример того, как бороться со всякими вредными привычками. То есть раз и навсегда отказаться от употребления алкоголя, от курения и так далее. Вот по этому особому показателю школа № 1 обставит всех остальных участников конкурса. Потому как у них родителей-отцов с вредными привычками кот наплакал.

Зато в Приволжском микрорайоне, к счастью школы № 1, есть мы. Аж целый коллектив по месту вредных привычек. В первую очередь, по употреблению алкоголя.

— Представляете, какая показательная акция у нас в руках! — с восторгом воскликнула титан педагогической показухи. — Такой совершенно особый контингент, как завсегдатаи забегаловки, принимает обязательство покинуть свое осиное гнездо безотцовщины и стать коллективным подручным школы. О!

Она мечтательно закатила глаза:

— Об этом можно рапортовать мэру Поросенкову. Делать доклад на областном совещании. Писать статью в научно-практический сборник Госпедака.

Ну что, читатель? Ты, конечно, предвидел такой поворот. Оно и понятно. Уже стало традицией: все кому не лень — и змеи, и драконы, и титаны — все так и норовят съесть нас, как камышинский арбуз. И постоянно за их спиной — рука Москвы.

— Если мы вас правильно поняли, — пошел в разведку флагманский столик, — буквально сию минуту вы нас куда-нибудь поведете.

— Обязательно на глазах всего города.

— Дружным строем. В ногу с ученическим контингентом…

— В какую-нибудь библиотеку. В какой-нибудь музей. Или даже в какой-нибудь турпоход.

— Нет-нет! — поспешно запротестовала Указкина. — Мы с директрисой Рогаткиной учли, что имеем дело с особым контингентом, и запланировали самое подходящее для вас мероприятие.

Она заговорщицки подмигнула, будто собиралась позвать нас в плавучее казино «Парус» или даже в столичный ресторан «Москва»:

— Буквально сию минуту на глазах всего города, дружным строем, в ногу с ученическим контингентом вы отправитесь…

Она сделала интригующую паузу.

— …в передвижной московский зверинец. В зверинец! Все расходы, включая печенье и конфеты для показательного кормления зверей, школа берет на себя. Деньги на этот исторический культпоход директриса Рогаткина вручила мне заранее. Безошибочная педагогическая интуиция подсказала ей, что в вашем лице школа обретет надежных подручных.

И маршальским тире учительским жестом она вытянула перед собой указку:

— Вперед! За мной! В зверинец!

— В зверинец так в зверинец, — отвечали мы.

Мы тихо, бесшумно поднялись со своих стульев. Молча развели руками перед барменом. Дескать, до лучших времен, но тсс-с… не вздумай рыдать или даже носом хлюпать, а то вспугнешь чудо-юдо. Дай-ка лучше какой-нибудь смазочный материал: входную дверь умаслить, чтобы и она нас не выдала.

И вы, детишки, тсс-с… И ты, Атлас, нишкни! На цыпочках, на пуантах. И-раз, и-два…

Еще мгновение — и мы были бы на воле. Еще десять-двадцать минут — и уже кормили бы в зверинце медведей и мартышек, причем на деньги директрисы Рогаткиной, что, согласитесь, приятно вдвойне. А всего через час-другой уже снова были бы в «Утесе» и беспрепятственно, с особым удовольствием после трудов-то отцовских праведных припали бы к источнику истины.

Но…

Вы догадываетесь, что произошло. Ну да: явилось чудо, оно же юдо. Правда, на сей раз оно не вылетело соколом, то бишь мешком с отрубями. Оно появилось, как и мы, бесшумно, на пуантах. Дверь кладовки плавно отворилась, и все (кроме Указкиной, стоявшей к подсобке спиной) увидели сначала Молодецкий курган, то бишь живот в шароварах. Потом показались легендарные болотные сапоги, легендарный багор и, наконец, дивное видение в целом. Чудо-юдо выглядело так величаво, что дети раскрыли рты. Разумеется, от кайфа.

Это и подвело нашего супера. Бывалая Указкина, привыкшая к ученическим каверзам и розыгрышам, мгновенно собралась. Как только за ее спиной багор плюхнул об пол, она развернулась с быстротой киношного Рэмбо и плюхнула с размаху указкой. Очевидно, мастер воспитания при виде зачарованных Альбертика и Жанночки решила, что позади нее изготовился к действию мастер пакостей Антоша Добронравов, и хотела шугануть его. Но так как наш пузан был все-таки повыше Антоши, то указка, должная просвистать над головой чудовища юного, со всей силой плюхнула по лбу неюное. Соответственно, оное со всей силы улетело и плюхнулось под диван.

— Мне стыдно за вас, мои соратники! — послышался из-под дивана проникновенный голос.

Мы молча снесли оплеуху. Ладно уж. Только покажи побыстрее свой фонарь! Чувствуется, учительская указка фонарь засветила отменный: неспроста из-под дивана струится удивительный несказанный свет.

Наконец герой выполз наружу, но подняться на ноги не сумел. В качестве переходного состояния ему удалось занять только позицию на четвереньках. Герой решил этим пока удовлетвориться, ибо спешил сказать нечто очень важное.

— О достойнейшая представительница нашего благородного учительства! — обратился наш главарь к руководству школы № 1. — Мне как никому понятна ваша боль.

Далее, как вы догадываетесь, он похвалился тем, что много повидал. Умолчав, естественно, о том, что все виды его — с потолка. (Так же, впрочем, как и у нашего учительства — с картинок из учебников и хрестоматий.) Затем наш мудрец похвастался тем, что истинно понимает, в чем состоит высшее счастье благородного учительства. В том, чтобы воспитывать детей на вдохновляющем примере их отцов. Тут он, как и следовало ожидать, начал копать под нас. Дескать, нынешние отцы, к сожалению, измельчали, обничтожились, опрохвостились, но… теперь перед школой номер один открываются удивительные, совершенно особые горизонты и высоты, ибо жгучими проблемами воспитания юных займется лично он. И секрет успеха — вовсе не в том, чтобы следовать педагогической показухе каких-то лжедистервегов и лжепесталоцци, а равно быть подручными каких-то столичных академий.

— Ликуй, школа! — призвал нежданный благодетель. — Я укажу тебе правильный путь. Следуя им, ты решишь извечную проблему отцов и детей, над которой бьются все народы во все времена.

— П-п-простите, — стала заикаться Указкина точно так же, как второгодник Антоша на ее уроках у классной доски. — Но к-к-кто вы, собственно, та-та-такой?

В этот момент «инкогнито» сумел восстать с колен и занял свою генеральную позицию, то есть превратился в памятник, с которого только что стянули простыню. Наконец-то! Наконец-то мы увидели наше чудо-юдо во всей красе. Ну что ж, учительская указка разукрасила его на высоком уровне, и наше долготерпение было вполне вознаграждено.

Указкина громко ойкнула. Она повидала много всяких диковинных скульптурных изображений, которых коснулась разбойничья рука ее воспитанников: без рук, без ног, без головы, без туловища, а равно наоборот: с приделанными рогами, хвостами, копытами и прочими неприличными излишествами ниже пояса. Но ни разу ей не доводилось зреть скульптуру с фонарем на лбу. Причем таким фонарем, который запросто мог бы заменить всю осветительную систему школы № 1, особенно в тот момент, когда ее вырубает какой-нибудь Антоша Добронравов и не иначе как посреди общего родительского собрания.

— Позвольте представиться, — молвила с достоинством статуя с лобовой осветительной системой, затмевающей прожектора стадионов. — Герой Самарской Луки — благородный и бесстрашный Лука Самарыч. Без пяти минут легендарный.

Далее он обрадовал школу тем, что отцы ее воспитанников взялись спасти эпоху от бесславия, а значит, вырвать будущее детей из хищных лап жестокого безвременья.

— Отныне школа номер один, — наставлял багор указку, — должна растить юных граждан достойными продолжателями удивительного дела истинных колдыбанцев и буквально с первого класса готовить ребят к героической миссии во славу эпохи.

— Вот тебе мой наказ, школа номер один! — закончил благородный и бесстрашный. — Дерзай! Яви вдохновляющий пример всему учительству!

Далее послушаем сначала героическую колдыбанскую легенду.

* * *

— Юные колдыбанцы! Готовы ли вы к удивительному подвигу во славу эпохи? — вопросил Лука Самарыч воспитанников школы № 1 Приволжского микрорайона.

— Всегда готовы! — отвечали те по-пионерски. — Как пить дать!

И без лишних слов устремились на крутой берег Волги. А на Волге-матушке всегда есть место удивительному подвигу.

Старинные волжские предания гласят, что предки истинных колдыбанцев, лихие удальцы и храбрецы, не только брали штурмом на своих ладьях неприступный утес, причем обязательно в бурю, не только переходили Волгу во время бурного ледохода и мчали на скоростных айсбергах аж в открытое Каспийское море. Были у них и другие молодецкие забавы.

Очень любили предки, например, гигантские заплывы. Вниз по Волге. До Саратова, до Царицына, а то и до самой Астрахани. Или же вверх, против течения. До Симбирска, до Казани, а то и до самой Москвы. Или же через Волгу. Туда и без отдыха обратно. И снова без отдыха туда-сюда. Раз по десять, двадцать, пятьдесят, а то и вообще без счету.

Трудно найти более впечатляющую картину, чем та, когда сотни волжских удальцов плывут вниз по течению до Астрахани или же вверх — до Москвы. Мели и воронки, волны и дожди, штормы и штили — всё нипочем для удальцов. Один читает журнал, другой решает кроссворд, третий просто покуривает. Словно не борьбу ведут с грозной стихией, а у себя на диване полеживают.

А над ними кружат с удивленными криками чайки и перелетные птицы. Гудят приветственно катера, теплоходы и танкеры. Неистово машут руками и флагами бесчисленные толпы на берегах.

Надо отметить, что каждый из смельчаков во время этого немыслимого испытания сил и нервов хотя бы раз подвергается смертельной опасности. Один тонет оттого, что свело судорогой ногу, другой — потому что ударился головой о борт проходящего корабля, третий — по той причине, что слишком крепко заснул и проснулся уже на самом дне.

И так — день за днем, ночь за ночью. Но вот и Астрахань. Или же Москва. Берег украшен флагами, гирляндами, трибунами. Звучат речи, гремят оркестры, стреляют бутылки шампанского. Утомленные, но довольные садятся волжане за праздничный стол. Делятся впечатлениями, вспоминают самые яркие эпизоды, заново переживают моменты, когда тонули, но чудом вынырнули.

Ну и, конечно же, без конца, да можно сказать, и без начала звучат тосты в честь родной великой реки:

— За Волгу-матушку! В кредит! Как пить дать!

…На крутой берег реки вывел Лука Самарыч и юных потомков колдыбанских удальцов. Сначала они решили переплыть великую реку поперек. Туда и обратно.

Первым нырнул ласточкой прямо с обрыва бесстрашный сорванец Антоша. Нырнул, вынырнул и машет взволнованным зрителям рукой. Сейчас, мол, ать-два — и на том берегу. Лихо взял старт сорванец, но… не тут-то было.

Волга — это вам не Эгейское море и не Индийский океан. Там-то вода — как парное молоко, а здесь — как из морозильной камеры. Бр-р-р. Храбрится Антоша, да зубы стучат, уши отваливаются, весь синий, как те чернила, которыми он контрольные на двойку пишет.

А стихия злорадствует: это тебе, юный свин, не девочек за косы таскать, не на отличниках верхом кататься, не училке гвозди в стул вставлять.

Короче, доплыл юный удалец только до буйков, и пришлось его с дистанции снять и горчичниками отхаживать. По десять горчичников — на спину и на грудь, по горчичнику — на пятки и на лоб, а сто горчичников на заднее место, в два слоя.

— Кто же в трусах сейчас плавает, моветон ты этакий? — посмеивается над неудачником фасонистый Альбертик. Облачается он в чемпионский американский комбинезон с подогревом — для подводного плавания. Разбегается, делает в воздухе красивое сальто-мортале и, вынырнув из воды, поднимает вверх по-заграничному два пальца: дескать, «виктория», то есть победа, у нас в кармане. Но…

Волжскую стихию импортным подогревом не проймешь. Вмиг сели американские батарейки, и доплыл юный пижон-удалец лишь до фарватера, а там замигала на его шлеме экстренная сигнализация. Мол, «виктория» не получается, а получается SOS.

На берег Альбертика. И пилюлями его, и микстурами, и настойками. А в заднее место — сто уколов, на случай возможной пневмонии.

Стихия довольна: это тебе, юный павлин, не девочек в кафе на родительские денежки водить, не сигары у папы потаскивать, не училку американскими сувенирами подмасливать.

— Ха-ха, плейбои! — смеется над одноклассниками Жанночка. — Разве трусы и комбинезон — снаряжение для такого ответственного мероприятия, как рекордный показательный заплыв? На вас же публика смотрит…

И надевает, натурально, шубку. Натурально, натуральную. Из голубой норки. И воздушный поцелуй публике, как топ-модель, шлет. Сейчас, мол, мы через Волгу, словно по столичному подиуму: туда-сюда — и все дела.

Но великая река при виде шестиклассницы в мехах совсем похолодела. У Жанночки соответственно — сразу жар.

Под сорок два. Да к тому же маникюр облез. И что хуже всего — покрылась Жанночка гусиной кожей. Столько дорогих кремов на себя перевела, и, выходит, зазря? Все равно, выходит, — гадкий утенок.

Короче, хоть и заткнула Жанночка парней за пояс, доплыла чуть ли не до середины Волги, но там все-таки не выдержала и разревелась.

Пришлось под Жанночку сто пуховых перин стелить. И столько же перин — сверху. А поскольку Жанночке уколы в задик ну никак нельзя, потому что ей на конкурсах красоты выступать, то пришлось бедной девочке в качестве лечения сумочку купить. Натурально, из натуральной крокодиловой кожи. Только тогда гусиная кожа у Жанночки прошла.

Стихия торжествует: это тебе, юная стрекоза, не с мальчиками на школьных дискотеках целоваться, не женатым мужчинам по телефону названивать, не училку старой девой дразнить…

Но рано ликует стихия. Вот уже чешет свой суперзатылок Лука Самарыч.

— А мы тебя сейчас, сестренка, по-колдыбански, — говорит он.

И приказывает посадить на катер сопровождения мороженщицу. «Продукция в ассортименте? Тогда валяй!»

— А ну, кому мороженое? — только и ждала та команду. — Пломбир! Эскимо! Крем-брюле! Налетай, пока сама не съела!

Как услышали ребята про такой мороженый пир, так сразу забыли и про температуру, и про кашель, и про гусиную кожу. Как газанут вплавь за катером — тот еле успевает обороты прибавлять. Мчит на пределе сил, а ребята только еще больше в азарт входят. Пломбир в зубах — силы откуда ни возьмись.

Не заметили, как до правого берега доплыли. «Будьте добры, эскимо!» — и обратно, словно играючи. «А теперь, пожалуйста, крем-брюле!» — и снова — туда. «Ну и фруктовое давайте на закуску», — и опять обратно.

Вот и финиш. Вспотели немного, упарились, но зато какой кайф — будто контрольную по алгебре вдруг на неделю перенесли.

Ну а теперь, когда сила молодецкая разыгралась… даешь рекордный суперзаплыв вверх по течению!

Оркестры играют традиционную музыку речных вокзалов — «Марш славянки». Теплоходы издают салют-гудки. Удалые юные колдыбанцы ныряют с украшенной флагами и цветами вышки. Вперед, до Москвы!

Антоша лихо гребет волжскими саженками. Альбертик плывет брассом, временами же пижонничает и кролем. Ну а Жанночка как начала демонстрировать баттерфляй — публика так и заохала от умиления: ну бабочка легкокрылая, да и только.

Но осерчала стихия, озлилась, озверела. Вмиг течение стало вдвое, втрое, в десять раз быстрее. И вот уже все лодки, яхты и катера понесло в Каспийское море. Мощные теплоходы и танкеры пока еще держатся на якорях, но уже трещат толстые канаты и железные тросы. Амба!

Юные колдыбанцы — не теплоходы и танкеры. В смысле покрепче. Не тушуются. Саженками! Брассом! Баттерфляем! Раз-два, раз-два… Лихо, красиво, но, увы, на одном месте. Иначе — ни с места. Час гребут, другой, третий… Вот уже солнце на закат пошло. Выбиваются из сил ребята, и хоть бы на аршин вперед продвинулись. Сделали речники контрольные замеры и ахнули: сила течения — сто километров в час. Что твой Ниагарский водопад. Только раза в два похлеще.

Злорадствует стихия: сдавайтесь на милость, пока не поздно. А то вышвырну, как щепки, в Каспий, к самым иранским берегам — ни катеры, ни вертолеты не сыщут.

— Дядя Лука, цейтнот! — не выдержал первым Альбертик. — У меня через час свидание с Ленкой из шестого «Б». Она предупредила: если я опоздаю, с Сашкой из шестого «В» уйдет, он ей татуировку за свой счет обещал.

— Атас, дядя Лука! — жалуется и Антоша. — У нас сегодня разборка со второй школой. Если не приду, что пацаны про меня подумают?

— Караул! — хнычет Жанночка. — Так руками и ногами махать — лошадиные мышцы разовьются. Вы видели, чтобы лошадь секс-бомбой была?

— Держись, ребята, на вас весь мир смотрит! — подбадривает их Лука Самарыч. — А стихию мы сейчас нашим колдыбанским зигзагом проймем.

Подтянул штаны и командует:

— А ну-ка, Альбертик, бери в руки молоток и гвоздь! Ничего, что ни разу не держал. Попробуй!

Выполнил юный пижон странный приказ главкома и… Стихия тут же течение замедлила. Загляделась. Еще бы: таких чудес на великой реке давно не бывало.

— А тебе, Жанночка, вот иголка с ниткой, — командует Лука Самарыч. — Изобрази, будто шьешь.

И в тот же момент речные воды от удивления совсем остановились.

— Теперь твой черед, Антоша, — приказывает хитроумный колдыбанец. — Возьми в зубы вместо сигареты зубную щетку.

Совсем чудеса! И река обратила свои воды вспять.

— Ура! — кричат ребята.

И понесло их чудесным образом вверх по матушке. Не успели оглянуться — вот и Нижний Новгород. Стоп!

Конечно, красиво бы финишировать в Москве на Красной площади. Но вдруг там сейчас какой-нибудь торжественный митинг или какое-нибудь неторжественное протестное шествие? Да и вообще, все столицы наводнений и потопов страх как не любят. Боятся, как бы деньги в другое место не уплыли. Так же загадочно, как и приплывают туда со всех концов…

Короче, поплыли обратно. Вниз по течению чего не плыть. Одно удовольствие: будто контрольную по химии у отличника списываешь.

Не успели оглянуться — вот и Самарская Лука. Финиш, полная победа. Вива, колдыбанская удаль!

Юных героев встречают восторженные толпы земляков во главе с мэром Поросенковым. Отважным школьникам вручают по ящику «Пепси», их передовым педагогам-воспитателям — по почетной грамоте гуно, их счастливым отцам — по пол-литра «Волжской особой».

Глава девятая

Да, много чего разного — и страшного, и прекрасного — приходится испытать и претерпеть героям в былинах и легендах. И все же — гораздо меньше, чем в жизни. Тем более в колдыбанской действительности.

Слушайте же, затаив дыхание, быль о том, как бились истинные колдыбанцы с неотитанами безвременья. Битва, как вы помните, идет за небосвод, то есть за истинный дух подрастающего поколения. То есть за наше за будущее. Быть ему кое-как, по-московски, или образцовым, по-колдыбански.

Как вы помните, человек с багром, называющий себя героем Самарской Луки, поставил перед школой № 1 совершенно особую задачу. И застыл, как монумент, которому сейчас будут салютовать юные пионеры.

— Спасение эпохи от бесславия? — испуганно молвила школа № 1 в лице правой-левой руки ее директрисы. — Это что, такая учебно-воспитательная дисциплина? Но в постулатах великих педагогов прошлого Дистервега и Песталоцци она почему-то не упоминается ни словом. Никаких указаний на этот счет не содержат и рекомендации Госпедака.

— Оно и понятно, — снисходительно усмехнулся монумент. — Речь идет об Особой Колдыбанской Истине.

Разумеется, он не забыл подчеркнуть особую грамматику языковой новости. Все три слова надо писать с большой буквы. В сокращенном виде — аналогично: ОКИ.

— ОКИ! — снова задрожала в страхе Указкина. — Почему же наш колдыбанский гороно не дал нам соответствующих указаний? Может быть, это специально? Чтобы школа номер два прогремела, а наша школа номер один загремела…

Она с надеждой простерла указку к багру:

— Ну и как же надлежит прославлять эпоху? По какой уникальной методике? Какими специальными методами?

— На Самарской Луке это не проблема, — успокоил непонятливую училку новый корифей воспитательного дела. — Как надлежит? Естественно, следуя заветам прадедов. Колдыбанской удалью.

— Это как? — совсем растерялась педагогическая дама. — Уж на что школа номер два — подручная дальше некуда, и то про такой завет знать не знает.

И тоже застыла. Точнее, остолбенела. Потому что напоминала не монумент, а столб, не котором Антоша Добронравов только что написал запрещенное слово «дура».

А самопровозглашенный главнаставник юного поколения, равно всей школьной системы, уже заруливал:

— На Волге всегда есть место удивительным подвигам. Старинные предания гласят…

И понеслось. В заплыв. Вниз по течению. Вверх против течения. Туда и обратно, и снова туда. Само собой, без отдыха, без передышки…

— Входить в Волгу надо, как в театр, — поучал сказитель обомлевший партер, точнее, директорскую ложу, а именно замдиректрису школы № 1. — Главное, не кричать и не визжать на манер столичных купальщиков.

— Когда плывешь марафонскую дистанцию, важно принять правильное положение. Это положение «лежа на спине». Лежать надо, словно на диване. Все члены расслаблены, руки на животе, глаза полуприкрыты, состояние легкой дремоты.

Судя по лицу инструктора, мысленно он был уже далеко отсюда. Уже, наверное, у Саратова, а то, может, у самой Астрахани. Затаив дыхание, он зрел удивительные эпизоды гигантского заплыва.

— Конечно, удальцов поджидают невиданные опасности, — предупредил он. — Самое страшное — это средне-волжские мухи. Если набросятся, тут уж придется вызывать МЧС… Ну да ладно. Будем надеяться на лучшее.

— И вот все испытания позади! — воскликнул наш супероптимист. — Пришло время принимать поздравления. Тут ни в коем случае не надо вырываться, когда восторженная толпа подхватит вас на руки. Не дрыгать ногами, когда вас будут подбрасывать в воздух. Не вопить: «Прекратите, а то умру от щекотки!» Иначе вас могут не поймать, и вы больно шмякнетесь о землю.

— Надо держать себя, как будто вы продолжаете лежать на диване и смотрите содержательный фильм. Тогда вы будете взлетать в воздух высоко и красиво. Тогда вы не посрамите родную Колдыбанщину, а будете ее достойным представителем…

Короче, учись, Атлас-школа, как надо поднимать воспитуемый небосвод на недосягаемую высоту. Не в зверинец веди детей, а на Волгу! Пусть для начала переплывут ее поперек. Раз десять. Или пусть до Жигулей сплавают. Всего-то километров пятнадцать. Разумеется, детям из младших классов, особенно тем, кто освобожден от физкультуры по состоянию здоровья, можно немного сократить дистанцию. А остальные пусть помаются в полную силу. Зато сразу забудут про всякие мерседесы, меха, игровые автоматы, лакомства и прочие глупости, которыми им морочат голову, и устремят все помыслы к тому, чтобы вырасти истинными колдыбанцами тире удальцами и принять из рук отцов их особую эстафету.

— Дерзай, школа! — снова напутствовал живой монумент. — Теперь тебе нет равных среди школ всех народов и всех времен.

Но… Атлас, она же Атлантида, почему-то не испытала прилива педагогического вдохновения. Наоборот, она почему-то сокрушенно вздохнула.

— Не знаю, как насчет детей всех времен и всех народов, но вашим детям, разудалые папаши, прежде чем плыть на край света, через Волгу или хотя бы через колдыбанскую лужу…

Атлантида деловито потрясла указкой, поглядывая в сторону ребят. Как повар кухонным ножом. Перед разделкой цыплят.

— …неплохо бы сначала научиться, как говорят, на всякий пожарный случай… плавать. Я понятно выражаюсь? Плавать.

А это что еще за поворот такой? Опять удивительная колдыбанская действительность преподносит нам свои совершенно особые сюрпризы.

— Что означают ваши странные намеки, достойная наставница отроков? — удивленно вопросил врио Луки Самарыча. — Уж не означают ли они то, что воспитанники вашей школы не умеют плавать?

— Не умеют, — со злорадством подтвердил Атлас устами Указкиной. — Ни один! И не надо, папаши, делать вид, что все это для вас — новость. Все это вам давно и хорошо известно.

Что за странные упреки, безосновательные обвинения, почти что клевета? Впрочем, нет, кажется, не клевета. И обвинения не совсем безосновательные. А упреки — так в самый кон. Кажется, мы действительно давно и хорошо знаем, что наши дети не умеют плавать. По этому поводу даже местное телевидение делало критическую передачу. И местные газеты возмущались не раз. Дескать, стыд и позор: дети, выросшие на Волге, не умеют плавать!

— Хорошо плывем, — злорадно комментировала Атлантида. — Впрочем, пока все поправимо. Пусть папаши наших воспитанников покажут им наглядный пример. Сами переплывут Волгу раз десять туда и обратно. Или до Жигулей сплавают. Хотя бы в одну сторону. И дети сразу забудут про все, кроме колдыбанской удали.

— Ну! — с готовностью откликнулись мы. — Детей лучше всего учит наглядный пример.

— И вы готовы за это взяться? — лукаво вопросила главдистервег.

— Всегда готовы! — по-пионерски отвечали мы.

Эдак звонко и эдак весело, ибо в конце тупика забрезжил свет и появилась надежда: может, все-таки прорвемся сегодня к источнику истины.

— Как все хорошо складывается! — развеселилась и Атлантида. — Тогда, может быть, не будем откладывать дело в долгий ящик? Начнем уроки удали прямо сейчас!

— Буквально сию минуту! — с готовностью согласились мы. — Буквально. Но…

Мы замешкались, ибо пока не знали, что же конкретно мешает нам переплыть Волгу туда и обратно или сплавать до Жигулей немедленно. Но это, оказывается, знала сама Атлантида.

— Но… — поддакнула она нам. — Есть одна небольшая, совсем крохотная неувязочка.

Она опять потрясла указкой, как шеф-повар резаком. На сей раз перед нашим носом. Так, будто собиралась разделывать баранину.

— Позвольте мне от лица широкой общественности задать вам один удивительный вопрос: а умеют ли плавать отцы воспитанников нашей школы?

Так и сказала. Мы невольно вздрогнули от искреннего возмущения. Умеют ли плавать истинные колдыбанцы, коренные волжане, потомки легендарных жигулевских удальцов? И это говорит педагог! Да еще якобы от лица широкой общественности. При чем тут вообще широкая общественность?

Впрочем, кажется, действительно широкая общественность Приволжского микрорайона проявляла интерес к затронутой теме. И не однажды, а многократно. В частности, местное телевидение и местные газеты давно бьют тревогу. Дескать, очень хотелось бы знать: а умеют ли плавать отцы нашей юной смены — коренные волжане, потомки легендарных жигулевских удальцов?

Гм, гм. Если откровенно, то истинные колдыбанцы, то есть мы, и сами уже давно, много лет, из года в год собираются выяснить это. То есть умеют ли они, то есть мы, плавать? Но вот всё никак не соберутся.

Так или иначе, но сегодня сам Зевс, сама Афина и даже десять московских мудрецов-академиков не могли бы сказать, умеет ли плавать хоть один истинный колдыбанец, то есть хоть один из нас.

— Ну вот и приплыли, — злорадно комментировала Атлантида. — Дальше некуда. Полная комедия.

С этими словами она стала вытаскивать со дна своего баула пухлые почтовые конверты, запечатанные канцелярским образом.

— Любуйтесь! — приказала она, когда груда этих конвертов на столе выросла почти до потолка. Что же там, в этих пакетах? Какая такая атомная бомба?

Оказалось, что школа № 1 обладает гораздо более страшным оружием.

— Письма от руководства нашей школы вашему руководству, — уверенно разгадал тайну страшных конвертов Альбертик.

— На каждого из здесь присутствующих, — добавила Жанночка.

— Кляузы, — уточнил Альбертик.

— С требованием принять решительные меры, — добавила Жанночка.

— Вот так-то, безотцовщина! — злорадно подтвердила информацию своих догадливых учеников Указкина. — Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Теперь встретимся на общем школьном собрании с участием вашего руководства.

Ну что, читатель? Ты, конечно, и сам догадываешься, что нам не до смеха и не до хорошего уже сейчас. А до школьного собрания с участием нашего руководства лучше бы не дожить.

А все из-за этого брезентового монумента, который стоит посреди зала так величественно, словно его сейчас будут покрывать позолотой. Если б не он, давно уж отмаялись, в смысле выполнили бы свой отцовский долг в роли подручных школы. Подумаешь, экскурсия в зверинец. Ну послушали бы, как на нас рычит лев. Ну полюбовались бы, как показывают зад мартышки. Ну утерлись бы, если б начал плеваться верблюд. Конечно, от всего этого и сам немного звереешь. Зато школа номер два закрылась бы на ремонт от зависти.

Эх! В какой уж раз увлеклись! Нашлись, понимаешь ли, легендарные удальцы…

— Нашлись, понимаешь ли, легендарные удальцы! — услышали мы чей-то язвительный голос.

Нет, это не мы заговорили вслух от обиды и отчаяния. Это издевался над нами Атлас. Всё в том же виде, то есть в образе правой и одновременно левой руки директрисы Рогаткиной.

Правая-левая рука, в смысле Указкина, так разошлась, что отняла у монумента багор и грохнула им об пол. Потолок и стены «Утеса», правда, демонстративно не шелохнулись, но удар тем не менее был хорош. Даже колдыбанские мухи перестали жужжать, как испорченный пылесос местного производства. Который, к слову сказать, и в исправном состоянии запросто заглушает рев танков на Красной площади в разгар парада.

— Время легендарных удальцов прошло! — вскричала Указкина. — Их нет больше и не будет. И не надо!

Слышал, читатель? А чего же тогда не рыдаешь?

Наш супер-пупер, у которого с головой через раз не все в порядке, и то сообразил, что нам полный аут.

Сначала он, конечно, надулся. Как стратостат, собравшийся облететь вокруг Земли и обратно. Или даже как культурист на показательном выступлении в женском общежитии.

Атлантида, понятно, обомлела и без сопротивления уступила врио его багор. По крайней мере, без драки. Во всяком случае, без ушибов и переломов.

— На Самарской Луке легендарные удальцы были, есть и будут! — вскричал наш монумент.

Кричал он по-президентски, по-маршальски. Как теща на кухне. И даже хлеще. Как Фараонов, как Неумывакин, как Сократов и другие колдыбанские начальники на рабочих совещаниях.

— Как пить дать! — возопил он было, подняв багор как можно выше. Чтобы грохнуть им погромче, чем Атлас. Чтобы притихшие колдыбанские мухи вновь обнаглели и зажужжали, заглушая рев танков на Красной площади во время парадов…

— Как… — гаркнул супер и…

…осекся. Дошло до него, пузатого дебошира, что Атлас с небосводом — это вам не змеиная кодла и не дракон о девяти башках. Змей можно научить танцевать. Дракону можно снести все головы.

Но Атлас! Нет, конечно, сокрушить его для колдыбанских удальцов не проблема. Но ведь у него на загривке — небосвод. Способен ли этот удивительный небосвод вспорхнуть и воспарить до высоты наших удивительных, совершенно особых истин.

Выражаясь яснее: как тут дать пить?

«Как… — отозвались седые Жигули. — Да кто его знает, как? Может быть, и никак».

Вот так. А спасать эпоху все равно надо. Ну и, сами понимаете, надо спешить на выручку прапрадедовской барной стойке, которая стонет и изнемогает под тяжким игом уже наполненных стаканов.

«Волга-матушка! Услышь нас, родимая! — взмолились удальцы. — Только не надо, пожалуйста, нотаций, что мы, дескать, неразумные и бестолковые, замороченные и затюканные. И насчет „Волжской особой“, если можно, — без попреков. Оставим все это гомерам и гюго, а нам сейчас не до хорошего».

«Да что случилось-то, ребятушки мои? — всполошилась Волга. — Какая такая напасть? Отчего вас трясет, как ваших разбойных прадедов с похмелья?»

«Похмелья мы не боимся, — с достоинством отвечали ребятушки. — Что нам похмелье, если на сей раз уж точно нырнем и не выплывем. Полная гарантия. Потому как, оказывается, плавать мы, матушка, совсем не умеем».

«С чем вас и поздравляю, — явно осерчала Волга. — Теперь понятно, почему сегодня мои русалки с утра такие возбужденные. Теплый прием вам готовят. На самом дне».

«Спасибо за гостеприимство, матушка Волга, — благодарят приглашенные на дно, — да вот как втягивать малых чад в нашу особую игру? Как разыгрывать при них жуткую колдыбанскую трагедию? Детям до шестнадцати лет эротику и то смотреть запрещается. А тут у нас — совершенно особый, умопомрачающий даже взрослых, супертриллер».

«Это вы про свой балаган, что ли? — развеселилась Волга. — А пусть ваши недоросли разыграют его сами. Вот уж будет потеха! Ну?»

Ну, если Волга-матушка благословляет, была не была!

— Многоуважаемая школа номер один, — обратились мы к Указкиной. — Истинные колдыбанцы действительно не умели, не умеют и никогда не будут уметь плавать. Однако это обстоятельство никак не может отменить воспитательное мероприятие тире подвиг «Геройский заплыв». Оно состоится немедленно, буквально сию минуту.

— Но…

Нет, это не мы, это госпедаковская училка пытается поставить запятую историческому событию.

— Но вы же погибнете. Все как один! — воскликнула она. — Какой же смысл в таком подвиге? Что он воспитывает?

Вопрос на засыпку. Но флагманский столик уже сигналит в четыре глаза-бакена. Нет, не залу. На сей раз нашей юной смене.

Эй, любимые чада-исчадья! Истинные вы колдыбанцы или нет? Сможете загнуть градусов на двести влево? Или же на четыреста — вправо. Нет, погоди, ребятки! Пожалуй, не влево, не вправо, а вперед. Или не так? Или лучше — полный назад?

Короче, кто его знает, куда? Главное, по-колдыбански. Знай наших! А что получится — разберемся потом.

— О благородные и достойные чада Колдыбанщины! — воззвали вслух наши капитаны к исчадьям, светло и весело мигая в подражание лихим волжским бакенам. — А что скажете вы? Нужны ли герои-удальцы на Самарской Луке? Готовы ли вы принять из рук своих отцов особую Колдыбанскую эстафету?

Первым откликнулся на зов предков глависчадье Антоша. Не зря же он так долго обретался на чердаках и антресолях «Утеса».

— Всегда готовы! — нетерпеливо выкрикнул бич школы № 1, светло и весело мигая левым глазом. И тут же кубарем скатился с потолка.

— Второгодник Добронравов! — забыв о гуманных постулатах Дистервега и Песталоцци, непедагогично сорвалась Указкина. — Тебя не спрашивают. Молчи!

Ну тут уж, понятно, не смог смолчать монумент в плащ-палатке и болотных сапогах.

— Здесь и сейчас нет второгодника Добронравова, — решительно вступился он за своего любимца. — Здесь и сейчас — будущий спасатель своей родной эпохи Антон Добронравов.

Болотные сапоги строго прихлюпнули. Плащ-палатка церемонно и демонстративно протянула прадедовский багор исчадью тире будущему благодетелю эпохи. Тот благоговейно принял из рук своего кумира удивительный геройский атрибут и высоко поднял его над головой. Как Дед Мороз — свой посох на школьной елке. Перед тем как выкрикнуть: «Елка, зажгись!»

— Уважаемая наша пестунья! — с убийственной чопорностью поклонился Указкиной пасынок педагогики. — Что означают ваши неконструктивные высказывания? Уж не означают ли они, что на предмет геройской тематики вы мыслите по-столичному? Жить на Самарской Луке и мыслить на предмет геройской тематики по-московски! Это не укладывается в моей голове.

Альбертик и Жанночка мгновенно переметнулись на сторону дерзкого самозванца. Они стали рядом с ним и вызывающе уставились на свою наставницу. Дескать, сейчас и мы тебя наставим.

— Тот неоспоримый факт, что ни мы, ни наши отцы не умеем плавать, — вещал трижды второгодник, а в недалеком будущем — легендарный удалец, — следует осмыслить истинно философски. То есть по-колдыбански. Переплыть Волгу, будучи умелым пловцом, — что ж тут такого? Все равно что написать контрольную на пять, будучи отличником. В чем тут геройство?

— Совсем другое дело — выйти в заплыв до Астрахани и обратно, не умея плавать, — продолжал новоявленный профессор геройских наук, он же двоечник из шестого «А». — Конечно, можно утонуть. Всем. Как один. Но… именно такой подвиг вдохновляет нас, воспитанников показательной школы.

Судя по выражению лица Атлантиды, она собиралась реагировать на выступление своего педпасынка бурно.

Но Антоша еще не закончил свой показательный урок.

— Только так, только объявив себя без пяти минут мучениками, — взвыл по-учительски двоечник, — мы обретаем надежду поговорить с нашими наставниками истинно по душам. А это автоматически означает…

Догадливые соученики, они же соратники Антоши, не дали ему выдержать паузу.

— Кайф! — светло и весело воскликнули они. — Полный гламур!

— Полный атас! — счел нужным уточнить по-русски мыслитель-второгодник.

Вот это балаганчик. Даже мы не предвидели таких неожиданных виражей. А чадушек явно несло.

— Конечно, пожить охота, — с детской непосредственностью признался Альбертик. — Но зато мученикам все позволено.

— Все что захочешь! — поддакнула Жанночка.

— Я, например, придумал, как запустить в компьютерную систему школы номер два вирус, который выведет ее из строя недели на две, — воодушевился Альбертик. — Впрочем, чего мелочиться? Могу через Интернет вырубить школы всего города. Всей Средней Волги. Хотите — всей планеты!

— И ничего мне за это не будет, — с упоением продолжал он. — Пусть скажут еще спасибо, что я такой добрый перед… геройской смертью. Да-да. Меня же в любую минуту родная эпоха может призвать на алтарь.

— А я, а я… — уже била нетерпеливым копытцем, то бишь каблучком, Жанночка. — Я поеду на конкурс красавиц Поволжья. И пусть только посмеют сказать, что по их правилам мне еще рано. Чихать на ваши правила! Рано, да? Чтобы вы знали: мне, может, всего неделю жить осталось.

Она вся засветилась от новых перспектив.

— Фи, конкурс Поволжья! Сразу — в Москву! В Париж! И мимо, мимо этих пошлых овечек-красавиц. Сразу на конкурс «Мисс Стриптиз». Знай наших!

— А я вызову на педсовет инспектора гороно… нет, самого начальника гуно, — рвался в новую счастливую жизнь второгодник Антоша. — А ну ставьте мне за год пятерки по всем предметам!

— Хотя что мне теперь шестой класс? А ну давайте мне аттестат зрелости! С отличием. С золотой медалью. Или вы хотите, чтобы я стал в ряды мировых героев, так и оставшись недоучкой? Это же позор для первой школы, для гуно, для учительства всей Средней Волги!

— Усвоили? То-то же. Гоните еще одну золотую медаль. Я ее на шею волкодаву Шарику повешу. Сколько он от меня натерпелся! Не меньше, чем я от родной школы. Ну вот и буду медалистом на пару с волкодавом.

Да, такому широкому и бурному разливу мысли позавидовала бы сама Волга-матушка в разгар весеннего половодья.

— Кошмар! — комментировала Атлантида и ткнула указкой на выход. — За мной! В зве-ри-нец!

Дети только развели руками:

— Ах, как ослепили вас, Антонина Титовна, постулаты и установки Госпедака! Вы так и не поняли, что мы стараемся не ради своего удовольствия, а для блага родной школы номер один. Чтобы она не только обставила школу номер два, но и прогремела на всю губернию, а то и на всю страну.

— Многоуважаемая наставница! — сахарно запел, словно преподносил праздничный торт, Альбертик. — Вы только представьте: отличник школы номер один закрывает все учебные заведения Галактики!

— А отличница позирует для обложки журнала «Плейбой», — подхватила Жанночка. — Впервые из всех несовершеннолетних всех времен!

— А волкодав Шарик красуется с медалью за успехи в средней школе с политехническим уклоном, — завершил парад колдыбанских чудес Антоша. — Ну? То-то же! Будет что порассказать внукам и правнукам.

— Внукам, правнукам, — поддакнул от всей своей души Альбертик, — и особенно этим смазливым воображалкам из второй школы.

— Теперь хоть женатые, хоть разведенные — приглашай нас куда угодно, — от всего своего ума обрадовалась Жанночка. — За словом в карман не полезем.

— Зато гороно, губоно и Госпедак теперь слова не пикнут против школы номер один, — заверил Антоша. — Цыц, Госпедак!

— Ни гу-гу! — вторили с восторгом Альбертик и Жанночка. — Теперь вы понимаете, Антонина Титовна, что мы должны принять особую отцовскую эстафету именно на школьной скамье? Немедленно, буквально сию минуту!

Ну, что скажешь, читатель? Ах, какая быль!

— Слушайте меня, затаив дыхание! — провозгласил Антоша голосом, каким наверняка говорили в отрочестве нынешние политические титаны. — Мы, юная смена своих отцов-удальцов, здесь и сейчас торжественно присягаем Особой Колдыбанской Истине!

— Все три слова с большой буквы! — рявкнули дуэтом отличники Альбертик и Жанночка. — И с красной строки!

— Кто теперь посмеет назвать нашу эпоху серой и бесславной? — с восторгом воскликнул ее будущий покровитель в лице второгодника Антоши. — Нет больше безвременья! Объявляю наше время удивительным и совершенно особым. Без пяти минут легендарным.

«И вот вы уже у барной стойки и празднуете свою очередную победу, — спешит порадоваться за нас читатель. — Ульк!»

Ну это конечно. Обязательно, всенепременно. Без этого какая же героическая быль. Но ведь не просто так, по-московски: ульк — и вся любовь. А диво? Сначала должно быть диво. Да, наши чада-исчадья подивили мир на славу. Небосвод в образцово-показательном состоянии. Но Атлас-то все еще не капитулирует. Не сдается на милость победителю. Не умоляет выпить ему в одолжение. Значит, пока налицо только полдива.

— Кошмар! — шептала по наущению Атласа правая рука директрисы Рогаткиной, глядя на своих воспитанников.

Не «браво», как положено, а «кошмар».

И мы не выдержали. Уж лучше, действительно, смерть, чем такая медленная пытка.

— Промедление смерти подобно! — отчаянно вскричал хор «истбанцев». — На верную, на лютую, на смерть-погибель!

И дружно двинулись…

Куда? К барной стойке? Нет, не угадал, ушлый и дошлый читатель. Мы двинулись на крутой берег Волги. В смысле по направлению к выходу.

На что мы надеялись? На какое диво? Честное слово, сами не знаем. Но будь свидетелем, читатель. Мы не дрогнули и вели игру до конца. Знай наших, а там будь что будет!

Вот железная дверь-музыкантша уже заскрипела, затягивая геройскую мелодию «Последний парад наступает». Может, она хотела исполнить даже «Реквием» Моцарта. А может, хотела заголосить завзятой плакальщицей. Она у нас хоть и железная, но очень чувствительная…

Ее опередил отчаянный возглас:

— Куда же вы?

Это не выдержал Юрий Цезаревич. Жмот в седьмом поколении, ну то есть потомственный работник прилавка, причитал, как будто его грабили:

— Прошу, умоляю, взываю! По стаканчику на посошок. Ну пожалуйста. Ведь перед смертью. Грех нарушать традицию.

Мы остановились. Как бы в раздумье:

— Вы правы, Юрий Цезаревич. Но мы и так крупно задолжали вам при жизни.

— Слышать не хочу! — замахал на нас руками и даже затопал ногами благородный бармен. — За вас обязательно расплатятся ваши потомки.

Он с умилением уставился на юных подопечных Дистервега-Песталоцци-Макаренко-Рогаткиной и их правой руки — Указкиной:

— Вот они какие, наши потомки! Со школьной скамьи — философы и удальцы. Придут они, всенепременно придут тропою отцов в удивительное заведение — ПОП «Утес» и станут его удивительными, совершенно особыми завсегдатаями.

Полотенце, покрывающее стаканы, само взмыло белым флагом над источником истины. Стаканы сами прыгнули в руки удальцов.

— За будущих завсегдатаев «Утеса»! — провозгласил тост зав. источником истины. — За колдыбанских философов-удальцов в восьмом, в девятом, в десятом, а равно в сотом поколении!

Щелкает прадедовский фотоаппарат. Есть исторический кадр-документ! Чтобы у педагогических атласов всех времен не было никаких сомнений по поводу его смысла, Ю. Ц. Подстаканников дает философский комментарий вслух:

— Истинные колдыбанцы наглядно демонстрируют юной смене, как надо держать эстафету поколений.

И в это мгновение…

— Нет!! — услышали мы истошный голос.

Это кричал Атлас. Хотя нет, уже не он. Истошный голос был явно человечий. Не оглядываясь, мы догадались, что это кричала Указкина. Что же касается Атласа, то до него наконец дошла неопровержимая колдыбанская истина.

Не знаем, как там в древней Элладе, но в наше время всякие неоатласы «титанически» держат на своих загривках не высокие небосводы, а лишь низкие потолки. В смысле — бремя своих личных, очень даже земных интересов. Один, глядишь, взвалил себе на плечи заботу о старой даче, другой — о новом «мерседесе», третий — надрывается за престижную должность, четвертый — из-за молодой жены… Тяжело? Зато ведь и охота. Та самая, которая пуще неволи.

Но зачем этому учить детей?

А вот у истинных колдыбанцев — истинная забота. Как шапку повыше бросить. Чтобы прямо до облаков. Еще лучше — до луны. Если же удастся, то и Венеру шапкой сбить. Соответственно, и небосвод над головой удальцов по-колдыбански парит высоко, легко, с удовольствием. И подставлять под него выю — совершенно ни к чему. Вот такая у нас эстафета. Прадедов, дедов и отцов.

Короче, на Самарской Луке нео-Атлас явно не ко двору. Понял это горе-титан, и след его простыл.

— Нет! — взмолилась нормальным учительским, то есть робким и запуганным, голосом заместительница директора школы № 1 по воспитательной работе. — Вы не будете пить за то, чтобы ваши потомки стали завсегдатаями «Утеса».

— Что означают ваши слова? — удивился от имени всех хозяин заведения. — Уж не означают ли они то…

— Да, именно «то»! — подтвердила Указкина. — Объявляю себя и весь наш педагогический коллектив верными последователями Особой Колдыбанской Истины, а равно надежными подручными героя Луки Самарыча, без пяти минут легендарного.

Не легенда это, читатель, не легенда.

— Мероприятие «Героический заплыв» пусть состоится как-нибудь в другой раз, — продолжала новообращенная. — Когда меня не будет в школе номер один. Еще лучше, когда меня не будет совсем.

Быль это, читатель, быль.

— А сейчас выпейте, пожалуйста, просто так, — убедительно попросила Указкина.

И дабы доказать, что она — подлинная, истинная подручная нашего Луки Самарыча, поспешила уточнить:

— Просто так. И за так. В одолжение школе, а равно лично мне.

С этими словами она положила на барную стойку конверт. Он резко отличался от тех конвертов, в которых школа еще недавно собиралась рассылать кляузы на нас. Мы догадались, что это конверт с деньгами, которые директриса Рогаткина выделила на зверинец, но которым теперь нашлось лучшее применение.

— А теперь, дети, за мной! Быстро! Раз-два!

И они так быстро исчезли, что многоопытная «утесовская» дверь не сообразила, что сыграть, и только коротко воскликнула: «Ну и ну!»

— Нео-Атлас побежден! — провозгласил непобедимый супергерой Волги.

— За Луку Самарыча! — вскричали мы. — За Особую Колдыбанскую Истину!

Вот теперь — ульк! С восторгом и ликованием. Или, по-современному, с полным кайфом.

* * *

Сногсшибательная быль, да? Соответственно, и небылица — весьма забавная.

Якобы Антонина Титовна Указкина, сокращенно АТУ, выскочив пулей из «Утеса», потащила детей не в класс. Чтобы немедленно, по горячим следам писать сочинения про колдыбанскую удаль. Она потащила детей в магазин. Здесь АТУ купила юным героям как можно больше жвачки. Чтобы они неделю не раскрывали рот! Себе же набрала полную кошелку напитков. Причем не из отдела «Соки», а из винно-водочной секции.

Через несколько минут она уже ворвалась в кабинет своей любимой начальницы и соратницы — директрисы Рогаткиной.

— В зверинце были? — тут же спросила Рогаткина.

— Были-были, — скороговоркой отвечала Указкина. — Еще в каком зверинце! — И тут же достала и открыла первую бутылку.

— В честь чего? — удивилась Рогаткина.

— В честь дня рождения.

— Но у вас же день рождения был месяц назад.

— А сейчас я родилась заново, — возразила Указкина. — Кстати, вы, моя дорогая начальница и коллега, тоже сегодня — новорожденная.

Не давая Рогаткиной опомниться, она стукнула своим стаканом об ее стакан и скомандовала: «За нас!» Судя по дальнейшим словам Указкиной, руководство первой школы распивало не какой-то французский коньяк и не какую-то испанскую мадеру, а именно «Волжскую особую».

— Знаете, кто мы с вами? — горячо заговорила Указкина после первого стакана. — Мы с вами — новый Дистервег, новый Песталоцци, а равно новый Макаренко, тем более педагог-самоучка Авось-Небоськин. Да-да, не возражайте мне! Мы не хуже, а может, и лучше своих великих предшественников.

— Взять того же Макаренко, — горячо продолжала Указкина. — Он, как известно, из юных беспризорников-бандитов делал людей. Ничего не скажешь, великое достижение. Но позвольте отметить, что Макаренко по сравнению с нами работал в педагогических условиях гораздо более благоприятных. У его воспитанников, как известно, не было отцов. А вот глянул бы хоть одним глазом великий Макаренко на родителей наших воспитанников — и ахнул бы. При таких отцах дети — и пока еще не бандиты!

— Теперь — про Академию педагогических наук, — говорила Указкина, опуская под стол пустую бутылку. — Шла бы она подальше, совсем далеко, а потом — за угол, эта самая академия. Вместе со своими тестами, опросами, новейшими методиками и прочей туфтой. Мы с вами, дорогая подруга по воспитательной каторге, знаем истины похлеще академических. Пусть наши дети будут авантюристами, рэкетирами, пусть даже профессиональными политиками, но только не… ни за что не… ни при каких обстоятельствах не… не такими, как их отцы! Вот какая истина открылась мне. Глубокая, широкая, с нашим колдыбанским поворотом. Как пить дать!

И они выпили по второму стакану.

— Теперь и у меня мысль течет не как в школе номер два, не как в нашем гуно или Академии педнаук. Гораздо шире, гораздо глубже и совершенно с иным поворотом, — заговорила директриса Рогаткина. — Вы намекаете на то, что наше время — совершенно особое. Лучшее, что могут сделать наши дети, когда вырастут, это стать завсегдатаями забегаловки. Не так ли, моя коллега по воспитательному дурдому?

— Именно так! — обрадовалась Указкина. — А потому если мы любим детей, то обязаны оставить их на второй год. Всех до одного! И не только на второй год. На третий, на четвертый, на десятый… Чтобы наши воспитанники не выходили из школы до самой пенсии по старости. Пока не кончится это совершенно особое время.

— Вы намекаете на то, что наша школа номер один должна стать образцово-показательной школой нового типа, — догадалась Рогаткина. — Не школой отличников, как школа номер два или как московские школы. Образцово-показательная школа по-колдыбански — это школа вечных второгодников.

Она в волнении налила третий стакан себе и своей соратнице по воспитательному беспределу.

— Однако что скажет на этот предмет гуно, что возразит Госпедак и что разнесет по всему свету школа номер два? Не болит ли у вас об этом голова, Антонина Титовна?

— Здесь нет Антонины Титовны, — решительно возразила Указкина. — Мы с вами — спасательницы эпохи. Ну?

— Ну! — согласилась Рогаткина, да и как иначе: полный стакан, подобно мощному подъемному крану, тянул ее руку вверх. — Теперь пусть у Госпедака, а равно и гуно болит голова. От того, что скажем мы. А если школа номер два разнесет против нас хоть слово, ее саму разнесут. Наши воспитанники.

— За Особую Колдыбанскую Истину! — воскликнули дистервеги, песталоцци, а равно макаренки и авось-небоськины наших дней.

Ну и, конечно, ульк! И будто бы даже послали еще за одной бутылкой. Преподавателя физкультуры. Потому что он делает всё не думая. Однако физрук на сей раз подумал и — не будь дурак — взял две бутылки. И не прогадал. Великие педагогические дамы оказали ему великую честь: пригласили за стол третьим…

* * *

За эту небылицу, конечно же, ухватился Геракл.

— Итак, для истинных колдыбанцев переплыть Тихий океан — всё равно что бидон рассола с похмелья выпить. Это я понял, не дурак, — потешался любимец олимпийских богов. — Но объясните мне, бесподобные волжские дельфины, киты и акулы: из чего же следует, что после встречи с вами школьный Атлас обрел новую силу и теперь бремя воспитания ему совсем не в тягость?

— Это следует из того, горе-аналитик, что директор школы Рогаткина немедленно издала специальный приказ: «Так называемых отцов близко к школе не подпускать!»

— Н-да, — не нашелся что возразить Геракл, но снова вдался в полемику.

— А помните, с какой радостью ваш выкормыш Антоша посылал вас на гибель? Даже злыдня Гера зажала уши от ужаса.

— Ха! — улыбнулся Лука Самарыч! — Мадам Гера мыслит, извиняюсь, по-московски.

Далее он поведал, что аналогично повела себя и Антонина Титовна Указкина на совместном родительско-ученическом собрании. Дескать, я зажимаю уши, а вот Добронравов пусть похвалится, как он ликовал, когда родители-отцы отправились погибать.

Но Антоша не уронил чести «Утеса».

— Уважаемая пестунья! — очень вежливо отвечал он АТУ перед лицом родительской общественности шестого «А». — Несмотря на то что вы собственноручно поставили мне «двойку» по русскому языку, я хорошо разбираюсь в глаголах совершенного и несовершенного вида. На моих глазах истинные колдыбанцы уже многократно, а равно вдохновенно погибали лютой смертью. По-ги-ба-ли. Но… еще ни разу не по-гиб-ли!

— Классика! — восхитилась АТУ и собственноручно, под аплодисменты родительской и ученической общественности, поставила Антоше в дневник «пять с плюсом».

— Вот это да! — изумился Геракл и ухватился за вымыслы и домыслы.

— А знаете, как угорала от смеха над вашей былиной сеструха Афина? Скажи, говорит, своим колдыбанским мюнхгаузенам, что скорее я рожу одиннадцать негритят, чем Волга остановится или повернет вспять. Век Интернета, а они такие сказки плетут.

— Ну, это вы совсем зря, это вы просто скептик дальше некуда, — обиделся Лука Самарыч. — Я передам для мисс Афины подборку газетных публикаций. Сейчас у нас обсуждается важная хозяйственная проблема. Как организовать на современном уровне перевозку грузов с левого берега на правый. Одни специалисты как раз и предлагают заасфальтировать Волгу в районе Самарской Луки. Что станет в таком случае с Волгой? Ну, это уже другой вопрос. Главное, что заасфальтировать русло реки гораздо дешевле, чем строить через нее мост. А другой проект еще интереснее: повернуть Волгу вспять, чтобы она текла в Ледовитый океан. Что станет в таком случае с Каспийским морем? Ну, это уж, извините, совсем не вопрос. Каспий с недавних пор принадлежит не столько нам, сколько соседним сопредельным странам. Так с какой радости наша Волга должна впадать в получужое море?

— Ну пусть я — горе-аналитик, пусть я — скептик, пусть я — осел вислоухий, — не унимался Геракл. — И все-таки колдыбанские дети не похожи на вас, своих отцов.

— Какой же вы циник! — развел руками Лука Самарыч. — На кого же, по-вашему, похожи наши дети? На датского короля, что ли? Да неужели бы тогда колдыбанки не выбили из него королевские алименты!

— Сдаюсь! — поднял руки вверх Геракл.

Ну вот, давно бы так. Хотя, конечно, есть вопрос для большой, для очень большой науки.

Если все наши дети станут, как и задумали, аферистами да рэкетирами, то кого же они будут обманывать и обирать? Опять нас, что ли? Тогда, может, и правда, уплыть в сторону самых дальних берегов? Хоть кролем, хоть баттерфляем, хоть топором.

Часть третья

Глава десятая

Итак, мы, истинные колдыбанцы-удальцы, развивая историческое соревнование с героем всех времен и народов — непревзойденным Гераклом, победили злобных змей, жестокого дракона и вероломного титана нового типа — этих неохолопов безвременья, этих опаснейших служителей низких и бескрылых, пустых и никчемных лжеистин.

Пока, правда, эти злейшие враги человечества были повержены только на территории ПОПа № 13 «Утес» (полезная площадь — 98 квадратных метров, а с туалетом во дворе — 100,5 квадратных метров). Однако мы не сомневались, что в ближайшее время указанные чудовища прекратят терзать умы и сердца всех граждан Самарской Луки, потом — Средней Волги, далее — Европы, еще далее — Азии. А там уж, глядишь, люди всей Земли, спасенные от хищных лап безвременья, возликуют и прославят Особую Колдыбанскую Истину.

Признайся, читатель: ты, небось, уже рвешься стать нашим союзником, тебя так и подмывает тоже кого-нибудь победить и выпить ему в одолжение. Но… Догадываемся, ведаем, чуем, что смущает тебя. Уж очень мы постоянно рискуем. Ходим по лезвию бритвы. Стоим на краю пропасти. Буквально сию минуту окажемся в объятиях неминуемой смерти…

Хорошо бы, — думаешь ты, ушлый и дошлый, — усовершенствовать методику и методологию колдыбанских побед. Создать эдакую особую науку побеждать. Чтобы по-суворовски: даю час на размышление и — нападаю. Или по-кутузовски: не жду ни минуты и отступаю. А лучше как Цезарь: пришел, увидел, победил. Но совсем бы хорошо, чтобы никуда и не ходить. И не надрываться. И не нервничать. А то флакон валерьянки, особенно в твердой упаковке, стоит сейчас почти столько же, сколько стакан «Волжской особой».

Правильно мыслишь, читатель. Буквально сию минуту наша историческая битва с безвременьем повернет еще на пятьсот градусов. Будет тебе, читатель, а равно внукам и правнукам удивительная, совершенно особая наука побеждать по-колдыбански…

Впрочем, всё по порядку. Как у Гомера и Гюго. Не хуже, чем в научной диссертации. Хлеще, чем в милицейском протоколе…

Собравшись в «Утесе» после блистательной победы над нео-Атласом, истинные колдыбанцы, естественно, были в приподнятом настроении.

После второго стакана, когда мысль взяла решительный старт для новой широты и глубины, Лука Самарыч решительно обратился к Гераклу:

— Ну, какой там у нас теперь подвиг по плану?

Геракл почесал затылок и вдруг принял загадочный вид:

— А сверх плана можешь? Так сказать, специальный подвиг, по заказу?

— Спецзаказ? — понятливо отозвался наш вожак. — Это по-нашему, по-колдыбански. И мазут, и сажу, и резину — всё даем сверх плана. Для Европы, для Азии, для чукчей американской Аляски.

— Я хочу предложить кое-что похлеще сажи и мазута. Такой подвиг, что чукчи французами станут, — так же загадочно продолжал Геракл. — Но если откровенно, то очень сомневаюсь, справишься ли ты, не надорвешься ли.

— Вчера в наш гастроном завезли уцененный фарш и ливерный паштет. Так что сейчас я в отличной форме, — похвалился герой и похлопал себя по животу. Тот отозвался гулко и мощно, как Молодецкий курган перед оползнем или обвалом. — Какое неслыханное чудовище мне предстоит ноне уложить на сыру землю?

— Уложить. Именно уложить! — опять по-плейбойски захихикал сынок Зевса. — Только не на сыру землю. На белоснежную простыню. Усыпанную лепестками белых роз. И не чудо-вище, а чудо-вещь. Иначе говоря, предмет безумных желаний.

— Эк, как вас развезло! Как наших цеховых поэтов, — удивился Лука Самарыч и взглянул на Ухажерова. — Вы, наш Ромео, догадываетесь, о чем он толкует?

— Назовите, пожалуйста, номер вашего спецподвига, — попросил Геракла Ухажеров, доставая из своего портфеля нужную хрестоматию и справочник.

— Номер тринадцать, — с веселым вызовом объявил Геракл и заранее захихикал.

— Такого номера здесь нет. Всех подвигов двенадцать.

— Я и говорю: сверх плана, — горделиво возразил эллин. — Это такой подвиг, для которого даже у ваших волжских сказителей-мюнхгаузенов слов нет.

— Ну не томите душу! — заговорил его соперник. — Рассказывайте.

— Ох, порасскажу! Будет что послушать вашим внукам и правнукам, — многозначительно пообещал Геракл. — Только усядусь сейчас поудобнее, а то наверняка от своего рассказа сам со стула упаду. — Он вцепился в стул обеими руками:

— С чего же начать? С начала? С конца? Или с середины? Ох, сейчас упаду… Короче, их было сорок. А я один. Ох, и бился я с ними, ох, и сражался!

— Да кто они, кто?

— Только не падайте! Царские дочки. Сорок сестер. Одна другой краше. И с каждой красавицей я исполнил дуэтом очень волнительный романс и совсем разволнительный роман-с.

Так вот оно что! Любовное приключение. В сорока дублях. Да, тут даже древнеэллинский бог — при всей своей темноте — светскими каламбурами залопочет.

Колдыбанцы, однако, не торопились ахать и восторгаться:

— Сорок царевен — это грандиозно. Прямо женская рота. Только без сапог и, надо полагать, без огнестрельных средств самообороны. Но история знает и более впечатляющие прецеденты. Например, в гареме царя Соломона было пятьсот жен.

— Так это жены! — замахал руками Геракл. — Во-первых, ублажать жен — это не героическое деяние, а супружеские обязанности. А во-вторых, стал бы я со своими законными женами чикаться и надрываться до потери пульса! Поцеловал в щечку — и за это пусть скажут спасибо.

— Пожалуй, вы правы, — согласились колдыбанские философы. — С чужой женой — не со своей. Не так-то просто показать себя героем. Тут уж — никакой показухи и халтуры… Однако есть удивительные примеры и по линии внебрачных похождений. Дон Жуан, скажем, специализировался как раз по чужим женам. На его счету — не менее ста побед.

— Ха! — отмахнулся древнегреческий секс-гигант. — Не спорю: чужая жена — это лихо. Прямо вулкан Везувий. Причем не спящий, а действующий. Неизвестно еще, кто больше герой, кто кому спасибо за любовь, за ласку должен говорить. А вот у меня было поле деятельности… Как бы поинтеллигентнее выразиться, а то сеструха Афина меня то и дело пошляком обзывает. Короче, не колхозное поле, а дикий, нетронутый луг.

— В каком смысле? — не сообразили философы.

— В таком смысле, что бился я… с юными девственницами, — раскололся наконец любимец Олимпа. — Представляете? Сорок юных девственниц. И все моими стараниями стали женщинами. В одну ночь! Причем со знаком качества. То есть с зачатием. Есть олимпийский рекорд! Физкульт-ура!

По его словам, жил-был в Древней Греции один такой царь Н. И было у него сорок дочерей. Одна краше другой, и потому у каждой из них было по сорок женихов. Всего, значит, тысяча шестьсот. Не слабо, но женихи — все простые смертные. А папашка-царь был малость с причудами и хотел, чтобы дочки народили ему обязательно внучат-героев. И тут как раз забрел к нему по пути в гости достославный Геракл.

«Это — то что надо, — решил царь, стороны той государь. — И генетика люкс, и родословная — предел мечтаний: к самому Зевсу в прямые родственники попадем».

И оказывает, значит, Гераклу царское гостеприимство. Всю неделю кормит как на убой. А в кушанья все время приворотные снадобья незаметно подмешивает. Результат не замедлил сказаться. Суровый воин вдруг почувствовал в крови любовный огонь, а во всех органах и членах — непреодолимое томление. Даже в своей непробиваемой голове. Стал он видеть эротические сны. Да и днем места себе не находит. Короче, возбудился, как столичный студент на деревенских танцульках.

— Пойду-ка я домой, к жене, — говорит царю.

— Что так? — делано удивляется тот.

— Время воевать, а время — любить, — отвечает Геракл по-донжуански.

— Похвальное желание, — одобряет его царь. — Только зачем далеко ходить? Любовное ложе уже ждет тебя, герой. И не в одной, а в сорока спальнях. Добро пожаловать, и, как говорится, семь футов под килем.

И предоставляет в его полное распоряжение всех своих раскрасавиц дочек:

— Специально для тебя, сын Зевса, берег их. Девы они у меня, девственницы.

— За что мне такое счастье? — дивится Геракл.

— Да просто так, для интересу, — отвечает папашка-царь. — Ты только представь: сорок внуков будет у меня, и все — от одного отца, и все — на одно лицо. Стало быть, не надо голову ломать, кого из них держать за любимчиков. Всем одинаково: и по прянику, и по щелобану промеж глаз. И никто на деда не в обиде.

Короче, за спасибо Гераклу высший кайф, задаром, на халяву. Только одно условие: надо сделать сорок дев матерями в одну ночь. Чтобы, значит, потом на предмет дней рождения большой мороки не было. Не сорок раз в году именины устраивать, а враз отмучиться.

— Ну не придурок этот царь? Сделай ему за ночь то, что дивизия их женихов за год не сумела, — посетовал Геракл. — Признаюсь честно, мужики: я тогда заколдобился. «Сеструха! — кличу Афину. — Мне капут. Что делать будем?» Ну а сеструха-то у меня боевая. «Вперед! — командует. — Зевс не выдаст, дева не съест». И своим сверкающим копьем потрясает. Эх, думаю, нашел с кем советоваться. Она ведь, между нами, тоже пока дева, что с нее взять.

— Тебе, Афинушка, — говорю, — хорошо копьем махать. Оно у тебя железное. А у меня, если ты биологию учила, вроде как надувное.

— Пошляк! — ругается моя сверхумная сестричка. — Чтобы ты знал: на любовном ложе головой надо работать, головой!

Полубог постучал себя по лбу, дождался, когда гулкое эхо в Жигулевских горах отзовется и утихнет.

— Думал я тогда, что хана будет моей бедной головке. Но, как видите, цела тыква, — порадовал он нас. — А теперь извините: зря уши развесили. Конечно, вам охота послушать про ту дивную ночку со всеми подробностями, но… Мужики, я же все-таки джентльмен, а джентльмены не разглашают женских тайн. К тому же Афина строго-настро го засекретила методу, которой она меня научила. Ноу-хау, дескать. «Впрочем, — говорит, — у тебя все равно ума не хватит рассказать путем, что и к чему». Хотел я было ее отбрить: мол, сама богами обижена, девственница несчастная. Да ладно: замуж выйдет, тогда посмотрим, как ей это «ноу» насчет «хау» поможет.

Благородный герой злорадно улыбнулся и снизил голос до шепота:

— Назло Афине несколько секретов я вам по-товарищески выдам.

Мы снова развесили уши.

— Во-первых, — Геракл загнул мизинец, — когда вам доверят сорок дев, не начинайте с блондинок, а то провалите акцию. Почему так? А потому, господа плейбои, что с блондинками постоянно отвлекаешься на всякие думы. Где они такие золотые локоны достали? За какие бешеные деньги? Можно ли эти локоны погладить-потрепать или себе дороже обойдется? Короче, время попусту тратишь да и забываешь, зачем ты, собственно, здесь оказался.

— Второй совет, — продолжал засекреченный Казанова. — Если ты нормальный, а не математик Лобачевский, то после пятнадцати-двадцати со счета обязательно сбиваешься. Отсюда возможны всякие недоразумения при подведении окончательных итогов. Чтобы избежать этого, по выходе из каждой спальни надо ставить на двери хороший-прехороший крыжик. И не мелом, который запросто сотрут, а ножом, гвоздем, секирой. Дверь, конечно, жалко, теперь ее — только в капремонт или вообще в печку. Зато учет железный — ни одно КРУ, ну, в смысле контрольно-ревизионное управление, не придерется.

— И, наконец, главное! — Геракл загнул почему-то все пальцы на обеих руках. То ли со счета сбился, то ли действительно собирался открыть нам куртуазный сверхсекрет. — Главное, господа донжуаны, не терять бдительности после финиша всего марафона. Вышел я от последней девы — меня ликующая толпа встречает. Овации, цветы, здравицы… Ну я и рассиропился. Подсовывают мне какие-то бумаги, и я не глядя их подмахиваю. Одну, вторую… десятую… сороковую. Думал, автографы на память раздаю. А это, оказывается, были заранее заготовленные исполнительные листы на уплату алиментов. Собственными руками сорок раз сделал себя алиментщиком.

Геракл покачался вокруг своей оси, потому что действительно было самое время упасть со стула, но махнул рукой:

— Не в деньгах, господа мужики, дело. Обидно, когда тебя обдуривают или за жмота считают. Сказали бы сразу прямо: за телок… ой, сейчас Афина убьет… за девственниц берем в три раза дороже… Да хоть в десять раз! Нешто мы жлобы? Чать, понимаем, что такое дева-девственница. Ну?

Истинные колдыбанцы живо откликнулись на столь волнующую тему. Оно и понятно: тут даже жлобоватый Змей-Горыныч курским соловьем зальется. Правда, в силу своего патриотизма колдыбанцы не стали подражать курскому соловью, а застонали средневолжской иволгой.

— О-о-о, девственницы! — застонал первым Безмочалкин. — Вот бы сформировать из них в нашей бане женское отделение. На такое отделение сам Неумывакин завом пойдет.

— Девственницы! — простонал Молекулов. — И абсолютно все — в роддом. О-о-о! Какой грандиозный скандал! Директриса Рогаткина обязательно слетит с работы.

— О-о-о! — удовлетворенно постонал и Самосудов. — Девственницы, да еще несовершеннолетние… Полковник Фараонов запросто оформит их как пострадавших и — в годовой отчет, да еще и в доклад на всероссийском совещании.

— О-о-о! — начал балдеть и Профанов. — Представляю, как позеленеет от зависти просвещенный Запад, слушая мои просветительские лекции о тринадцатом Геракловом подвиге в колдыбанском варианте. Да и Востоку будет не до сна. Особенно во время показа наглядных видеоматериалов.

— О-о-о! — раздался слабый стон Ухажерова. — Рогнеда наверняка узнает в Геракле меня и наконец-то поймет, в чем ее счастье.

В другой раз мы объяснили бы этому инвалиду безответной страсти, что его рассудительную Рогнеду интересует не столько сказочное геройское любвеобилие, сколько сказочные царские алименты. Но сейчас нам было некогда. Мы спешили к барной стойке.

— За любовный подвиг Луки Самарыча! — провозгласил флагманский столик.

На сей раз и придирчивый Геракл, и даже бармен-перестраховщик Подстаканников забыли про бюрократию: дескать, а когда же подвиг? Ясное дело, что такой обалденный подвиг любой гражданин, и тем паче былинный герой, готов совершить в любую минуту. И в любом случае за такой подвиг надлежит в любую минуту поднять стаканы. Вопрос только один: «Как дать пить?»

Мы уже начали было уверенно озвучивать его, как вдруг… нас огорошил встречный вопрос:

— Соратники и единомышленники! А что такое… м-м-м… что такое девственницы? — Это мычал, представьте себе, сам Лука Самарыч. Мы опешили. Вопрос действительно на засыпку.

— Что такое девственницы? — совсем иным, чем еще минуту назад, голосом промямлил Безмочалкин. — Если моя ревнивая жена услышит, что меня интересует подобная тема, — мне каюк. И суд присяжных оправдает ее: дескать, он слишком много знал.

— Я тоже лучше промолчу, — засмущался Молекулов. — А то наша директриса Рогаткина даст волю своему самодурству. Мол, если вы — специалист такого профиля, поручаю вам по совместительству исполнять обязанности школьного акушера.

— Заранее предвижу, как раскричится полковник Фараонов, — покачал головой Самосудов. — Зачем, мол, нам девственницы, если министерство обещает спецпремию за работу с проституцией!

Самый просвещенный колдыбанец Профанов тоже имел растерянный вид.

— В современных энциклопедиях ни слова не говорится о девственницах, — пробормотал он. — Даже в разделе «Устаревшие понятия».

Мы с надеждой посмотрели на Ухажерова: не внесет ли он ясность в туманную тему? Ведь его Рогнеда участвует в конкурсах в качестве мисс, что в переводе означает «девица». По крайней мере, это где-то рядом со словом «девственница».

— Девственница, то есть девица, или же дева, — трепетно молвил вечный жених, — это… это — сама невинность, само целомудрие. В качестве примера можно назвать много славных имен. Это легендарная Орлеанская дева — Жанна д’Арк. Великая Британская дева королева Елизавета. Это, наконец, без пяти минут королева ножниц, моя невеста Рогнеда.

Такое пояснение лишь вконец запутало проблему. Но тут на помощь пришел голос свыше.

— Телок! — одернул он Ухажерова. — Девственницы — это соплячки из пятого «А».

— По-почему так? — заволновался Ухажеров, пораженный явной несовместимостью услышанной информации с его представлениями. — Ведь Рогнеда — не в пятом «А».

— А потому, — пояснил бессердечный голос свыше, то есть Антоша Добронравов. — Соплячки поклялись, что в следующем учебном году они все перестанут быть целомудренными девицами, а станут умудренными девицами.

— О моя Рогнеда! — только и простонал Ухажеров. — Даже пятиклассницы подают тебе дурной пример. Как же трудно в таких условиях быть такой невинной!

Мы помрачнели. Конечно, не тяжкая участь Рогнеды повергла нас в уныние. Мы были уверены, что ее спасать не надо. Она сама знает, как это сделать. В любую минуту, при любой погоде, невзирая на любые препятствия, даже такие, как целомудренные залеты своего воздыхателя.

Нам открылась суровая истина. Чтобы повторить блистательный, как северное сияние, тринадцатый подвиг Геракла, нашему Луке Самарычу придется дождаться, когда общественная мораль объявит стыдным для несовершеннолетних девиц не только смотреть крутые эротические фильмы, но и делать то, что считается в этих фильмах крутым. Но такой поворот событий в ближайшее столетие не более вероятен, чем северное сияние над Волгой.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, а тебе, дедушка, шиш на опохмелку.

И тут…

— Атас! — раздался истошный вопль обличителя соплячек из пятого «А». — Справа под прямым углом на абордаж идет девица!

Мы глянули в окно и замерли. Со стороны города Рязани, которую некогда обобрал лютый хан Батый, и прямо от Колдыбанского управления торговли, где лютует, обирая земляков, начторга Коробейников, к «Утесу» двигалась «чудо-вещь», как изящно выразился Геракл. По паспорту она значилась Степанидой Захаровной Голенищевой. Отметка об ее женском целомудрии в паспорте, конечно, не содержалась, но на сей раз мы без сомнений приняли слова нашего чердачного младенца как истину. Хотя Степанида Захаровна училась в пятом классе лет тридцать тому назад, но в шестой класс так и не перешла. Не только в том смысле, что после пятого класса сразу двинула в торговлю, но и в том, что осталась на уровне соплячек пятого «А». То есть девой-девицей. Любой мужчина, познакомившись с Голенищевой, мог поручиться за это головой, и даже больше чем этим предметом — ну чем угодно.

Голенищева прибыла на берег Волги из Рязани в начале этого года и приняла хлебную лавку нашего микрорайона.

— Баба рязанская. Значит, парную любит, — заметил тогда Безмочалкин. — Предполагаю, будет на что посмотреть. Разумеется, глазом эстета. Ну что ж, посмотрим.

Все догадались, что в бане № 1 намечается взаимопроверка женского отделения. Вот устраиваются эстеты! Но что без толку завидовать…

— А мне как раз завтра за хлебом идти, — нашелся Молекулов.

— И мне тоже…

— И я давно за хлебом не ходил…

Всем, даже Роману Ухажерову, оказалось пора идти за хлебом. Оно и понятно: не хлебом единым жив человек.

Чтобы не создавать очередь в хлебной лавке, решили прибегнуть к жребию. Право первой покупки разыгрывалось так же горячо, как и право первой ночи. Удача сопутствовала Профанову. Оно и справедливо: Безмочалкин все равно увидит Степаниду в бане, а уж на лекцию бабу рязанскую точно не затащишь.

Несмотря на мороз, все собрались до открытия торговой точки. Очень уж не терпелось увидеть, какая она, наша новая царевна булочек, пышек и всякой сдобной бакалеи.

Когда Голенищева появилась, было темновато. Поэтому всем показалось, что она не одна, а с кем-то еще. Но нет, выяснилось, что Голенищева — просто такая солидная. На ней были шикарная французская дубленка и прелестные австрийские сапоги. Дубленка трещала, сапоги стонали.

Профанов стартовал на свидание. Оно было горячим, но коротким. На приветливое: «Доброе утро», — ему выдали: «Хлеб только черствый», на любезное: «Будьте добры», — он получил: «Не нравится — иди в другое место», на: «Спасибо, благодарю», — он недополучил десять копеек сдачи. По этому поводу покупатель тактично промолчал, но хозяйка лавки пояснила: «На десять копеек попросишь у жены». Просветитель удивился: «Позвольте полюбопытствовать: а что я могу попросить на десять копеек у жены?» «Венской сдобы», — отрезала как ножом Голенищева. Больше вопросов у Профанова не было.

— Ваш черед, — ехидно сказал он Молекулову. — Советую занять положение «стоя навытяжку». Еще лучше «лежа», причем за хорошим укрытием.

Молекулов с научной точностью рассчитал свой ход. Учитывая неудачный опыт Профанова, он решил прибегнуть к ловкому маневру. Положил на прилавок ровно сорок копеек — чтобы без сдачи.

— Мне буханку орловского, пожалуйста, будьте любезны, если вас не затруднит.

Но не на такую напал. Царевна лавки выложила перед ним буханку, которая была как бы надкусана — пожалуй, на десять копеек. Этот беспрецедентный случай в хлебобулочной торговле Голенищева пояснила так:

— Жена есть? Ну вот, ей пусть и достанется поменьше, а то фигуру испортит.

Молекулов, конечно, не стал заводить дискуссию из-за фигуры жены, он лишь сказал очень тепло: «Спасибо, благодарю, весьма признателен». Но и это не смутило Голенищеву.

— А книгу жалоб не получишь! — рявкнула она и зачем-то стукнула по прилавку огромным ножом-хлеборезом.

Молекулов, конечно, не дрогнул, но в портфеле его раздался какой-то непонятный шорох. Когда мы проверили, оказалось, что все косые и кривые буквы в ученических тетрадях, а равно и в научных записях самого учителя вытянулись по стойке «смирно».

Следующая очередь на тет-а-тет была Самосудова. Он настроился весьма решительно. Поправил погоны, двинул вперед кобуру и достал из кармана милицейский свисток. Мы поняли его маневр: если не пленят погоны, то испугает кобура, ну а в крайнем случае придется прибегнуть к знаменитому самосудовскому свистку, звуки которого способны вызвать оползни в Жигулевских горах и судорожную икоту у микрорайонных хулиганов.

Самосудов уже было лихо козырнул нам на прощание, но тут синьорина Степанида вышла на балкон сама. Балкон, то есть крыльцо магазина, жалобно застонал, а Голенищева звучно, по-стрелецки, кликнула своего грузчика Федота. Тот не отозвался, и наша прекрасная девица выдала такую руладу, что даже Безмочалкин, давно адаптировавшийся к тропической жаре женской парной, начал утирать платком лоб.

Самосудов сунул было свисток в зубы, но тут на клич Голенищевой отозвались Жигули. Они послушно повторяли за ней каждое слово, поддакивали всему, что она ни скажет. И «так твою так», и «эдак твою разэдак», и «кипит твое молоко на моем примусе». Это было столь убедительно, что ментовская кобура сама съехала назад, погоны повисли, а грозный свисток внезапно заржавел. Оно и понятно: кто же осмелится вступить в спор с существом, которому не решаются перечить даже наши седые Жигули, лично знавшие грозных волжских атаманов? Тут и разудалый Соловей-разбойник не пикнет.

— Нецензура в общественном месте! На моем участке! Это же прямо статья 203: штраф до ста рублей или лишение свободы сроком на год, — и Самосудов грозно топнул ногой.

Но резонанс был не тот. Ибо дело происходило уже не на крыльце лавки, а под крышей «Утеса».

— Был на свете Стенька Разин, теперь — Стенька из Рязани, — горько скаламбурил просветитель Профанов.

— Что там Разин! — возразил Самосудов. — Сущий хан Батый. Разве что в юбке. Но это ничуть не освобождает от уголовного преследования. Если даже юбка выше колен и с разрезами.

Короче, истинные колдыбанцы зареклись ходить на тет-а-тет к рязанской бабе. О том, что мы, как всегда, были правы, свидетельствовали и агентурные показания нашей тети Насти. Она работала по совместительству и в хлебной лавке и, естественно, знала, что там было, есть и будет в каждом углу и в каждом закутке. Так вот, в одном из закутков, где стоят мешки с комовым сахаром, грузчик Федот однажды решил блеснуть чувством юмора по поводу бюста Голенищевой. Указав пальцем на вырез в блузке, он похвалил: «Эх и кладовка у тебя! Пуд бриллиантов поместится!» Невинно ощерясь, грузчик потрогал «кладовку» и загрузил в нее полную горсть, то есть почти пуд, семечек. В следующее мгновение грузчик Федот, которого всегда приглашали вытаскивать застрявшие в колдобинах КамАЗы и бульдозеры, взлетел, яко пушинка, под потолок и приземлился на мешки с сахаром. К счастью, он не стал инвалидом, но комовой сахар сделался вроде как пиленый, во всяком случае, раскрошился на мелкие кусочки…

Вот какую деву-девицу подсунула нам судьба вместо сорока прелестных царевен…

Дева, она же Стенька Разин, а равно хан Батый в юбке, прибыла в «Утес» на своем хлебном фургончике. Вместе с нею был грузчик Федот. Он открыл заднюю дверь фургона и стал вытаскивать оттуда огромный мешок. Это почему-то получилось у него не сразу: тяжело, может быть? Голенищева вспыхнула как спичка. Одной рукой она схватила пяти— или десятипудовый мешок, потрясла им в воздухе и сгоряча припечатала к Федотовой хребтине. Тебе бы только, дескать, бриллианты из бабьих лифчиков таскать.

— Чой-то мне не нравится такая дева, — застучал зубами полубог. — Сущая амазонка!

— Мои верные соратники! — пятясь за ним задом, воззвал наш главком. — Я покидаю вас, чтобы появиться в самый ответственный момент, когда надо будет принять на себя бремя славы.

Одной рукой он уже держался за дверь подсобки, а другой указывал нам на парадную дверь, к которой приближался грозный противник:

— Загляните прежде всего в душу противнику. Узрите в нем несчастную жертву жестокого безвременья. Затем объясните жертве, что такое Особая Колдыбанская Истина. И, наконец, — главное. Обрадуйте жертву: ее спасение — совсем рядом. Это я — герой Самарской Луки, благородный и бесстрашный Лука Самарыч. Без пяти минут легендарный.

Стуча зубами от страха и съежившись в комочек, наш непобедимый фельдмаршал исчез в своем блиндаже.

— Напутствую! Вдохновляю! — раздался его глухой голос из-за двери. — Приказываю!

Железная дверь «Утеса» откашлялась наподобие столичного гастролера. Игриво, если не сказать фривольно, она пропела мотив известной серенады Дон Жуана «Я любовию сгораю…». На целомудренную территорию ПОПа № 13 ступила нога рязанской девицы, она же неоамазонка.

Навстречу гостье выступил по традиции Подстаканников.

— Бонжур, мадемуазель! Оревуар, вуаля, силь ву пле… — по-парижски приветствовал он Голенищеву, тем самым сразу давая понять, что здесь ее ждет французский сюжет, то есть утонченная любовь.

Степанида никак не среагировала на изысканное, прямо-таки салонное приветствие бармена-свата. Зато грузчик Федот живо среагировал на ароматы «Утеса», споткнулся и уронил мешок посреди зала.

— У, скот рогатый! — вспылила Степанида. — Аккуратней, а то рога обломаю.

На мешке значилось: «Сахар комовой». Нам вспомнился рассказ тети Насти о том, как Степанида колола этот сахар бренным телом Федота. А тут как раз Федот вышел на улицу, и стал актуальным вопрос: чье бренное тело будет использовано Голенищевой в качестве сахародробителя на этот раз?

Амазонка Степанида оглядела чертог, где ее ждало большое девичье счастье, явно без восторга.

— Натуральная скотобаза, — молвила она сквозь зубы, в которых оказалась папироса.

— Если я вас правильно понимаю, — удивился Юрий Цезаревич, — то, сравнивая средневолжскую достопримечательность с животноводческим объектом, а именно со скотобазой, вы не испытываете в ее стенах трепетного волнения. В таком случае зачем вы здесь?

Степанида, как Везувий, пыхнула дымом, и он застыл вокруг лампочек эдакими обручальными кольцами. Как видим, даже неживая природа стремилась направить фантазию Голенищевой в лирическое русло. Но она шла путем хана Батыя.

— Я здесь по очень важному делу, — заявила Степанида. — Книгу жалоб принесла.

— Книгу жалоб? — Юрий Цезаревич решил, очевидно, что девица Голенищева не доверяет любовному усердию истинных колдыбанцев. — О нет, не беспокойтесь: все будет тип-топ, на высшем уровне. Вам не придется жаловаться. Напротив, будете горячо благодарить.

— Нетрезвый, что ли? — обидела Степанида нашего бармена абсолютно несправедливым подозрением. — Это вы на меня будете жаловаться.

— С какой стати?

— На меня всегда жалуются. Все. Обязательно. Иначе я — не я, — гордо заявила Голенищева.

Затем она растолковала нам, по какому такому случаю на нее будем жаловаться мы. Если в двух словах, то Степа-нида решила ударить нас мешком с комовым сахаром. Или наоборот: нами по мешку. Это подробности. Главное, что от этого будет польза; разумеется, ей, Голенищевой.

— Сейчас большой спрос на левый сахар, — толковала она, изображая из себя Везувий. — Но торговать им в местах скопления общественности не с руки. Ни обвесить как следует, ни обсчитать, ни припрятать пуд-другой для своих самогонщиков и перекупщиков. Из-за всякой мелочи — сразу шум-скандал на весь микрорайон.

По мнению Голенищевой, а также начторга Коробейникова, «Утес» как раз и есть то идеальное место, где можно спокойно обвешивать, обсчитывать, торговать налево. И товар можно потихоньку привезти, а если надо — то и вывезти. Без всякого общественного крика-шума. А если приспичило шуметь — шуми, никто тебя здесь не услышит.

— Короче, эта ваша скотобаза теперь будет моим филиалом, — заключила Степанида. — Когда я без левого товара, так уж и быть — сидите здесь, мычите. А как дефицит прибыл, чтобы шементом отсюда, чтоб и духу вашего не было.

— Но… — начали было мы.

— Но… — перебила Голенищева. — Если хотите жаловаться — будьте любезны. Жалуйтесь заранее.

Она аккуратно положила на барную стойку книгу жалоб, а рядом с ней — изящную авторучку.

— Ну, кто будет шкрябать? Ты? Ты? Валяй, ребята, валяй. Я помогу, подиктую.

— Значит, так надо шкрябать: невежа, грубиянка, хамка. Это я, стало быть… Дальше: обижены, обмануты, возмущены. Это вы, стало быть.

— Писать надо четко, красиво, разборчиво, чтобы всем комиссиям понятно было. У кого почерк красивый? Не тяните время. На меня жаловаться надо заранее. А то потом руки будут трястись.

Степанида уткнула руки в боки, словно бы заняла исходную позицию, и пыхнула в потолок дымом. На сей раз он повис над нами не свадебными кольцами, а почему-то большими серыми глыбами, напоминающими железобетонные блоки.

Что и говорить: если сравнивать условия, в которых распутничали Геракл, Дон Жуан и царь Соломон, с обстановкой этого свидания, то аналогия будет невыигрышная. Не позавидуешь героическому колдыбанскому коллективу.

Древние эллины и цари соломоны небось враз поседели бы и завопили: «Нет, нет! Гарем закрыт на ремонт». Москвичи, они же донжуаны, наверняка облысели бы и запричитали: «Ноу, ноу! Мы — не бабники, мы — алкоголики».

Истинные колдыбанцы не поседели, не облысели и даже не покрылись гусиной кожей. Лишь тяжко вздохнули, мысленно посочувствовали себе, то есть заранее простились с жизнью и… мужественно приступили к выполнению приказа колдыбанского Суворова, он же царь Соломон, а равно Дон Жуан.

Что там, по его науке побеждать, идет первым пунктом? Кажется, прежде всего надо выразить искреннее сочувствие противнику тире жертве. Оригинально, ничего не скажешь. Хорошо бы еще знать, на какой предмет Стеньке Разину в юбке требуется сочувствие. Ну да ладно, поплыли!

— О незваная, но… желанная гостья! — кротким барашком проблеял флагманский столик. — Давайте поговорим по душам.

Первый же валун колдыбанской искренности чуть не сбил деву-удава с ног. Во всяком случае, ее ощутимо качнуло.

— Как то есть по душам? — изумилась она. — Вы сектанты, что ли? Или коммуняки? Чую, нехорошее дело вы затеяли, мужики. Только зря стараетесь. Ничего у вас не получится.

Истинные колдыбанцы промолчали, как и подобает кротким барашкам.

— Ну! — снова приказала девица-дракон. — Пишите, что я вокруг себя не права.

Флагманский столик вздохнул и, обезоруживая противника кротостью, сбил его грозный авианосец с курса и повел в другом направлении. То есть в западню.

— Истинные колдыбанцы никогда не грешат против истины, — начал первый лоцман. — Мы не станем клеветать на вас, незваная, но желанная. Даже под дулами зениток. Потому что вы… правы.

Снова прямое попадание.

— Как то есть я права? — возмутилась Голенищева.

— Тысячу и один раз. То есть абсолютно, — пояснил другой лоцман. — Вы, наверное, привыкли иметь дело с потребителями столичного типа, а они мыслят прямолинейно и мелко. Но глаз истинного колдыбанца видит любой предмет, в данном случае вас, очень глубоко. Как будто на предмете вовсе и нет одежды.

— И даже еще глубже зрит глаз истинного колдыбанца, — подхватил третий. — В самую душу. А в душе мы читаем черным по белому: предмет, то есть вы, не хочет, чтобы на него жаловались. Предмет сам хочет на что-то пожаловаться. Излить душу. Пустить слезу. И не в казенную книгу жалоб, а в плечо мудрого человека, в его мягкую жилетку.

— Вот и пожалуйтесь нам, излейте душу, пустите слезу. Подобное деяние не содержит состава преступления, — заверил четвертый. — Ну а жилетка — ладно уж. В химчистке почистят, хоть и сдерут, конечно, втридорога.

Ох оно, душевное слово по-колдыбански! Действительно чудеса творит. Везувий сразу потух, а дымовые валуны над нашими головами вдруг превратились в робких ласточек, в беззащитных горлиц.

— Жилетки-то я вам новые куплю, мужики, — пробормотала Степанида. — Да только страшно душу открывать. Да и чем вы мне поможете? Любуйтесь.

Она покачала своим сверхгабаритным станом.

— На других бабенок глянешь: газель, лань, антилопочка. А я? — она тяжело вздохнула. — А я — корова. Слониха. Большая медведица.

В глазах ее блеснули слезы:

— Я и на голодной диете сидела, и шейпингом занималась, и к экстрасенсу ходила, а толку никакого. С сорока лет совсем меня разнесло. Другим сорок пять — баба ягодка опять. Вишенка, клубничка, виноград «Дамские пальчики». А я? Картошка, капуста, кормовая тыква.

В голосе ее звучали страдальческие интонации:

— Все — бабочки. На худой конец — бабы. Одна я баобаб. Разве это справедливо? Если родилась я женского полу, то не хочу быть баобабом.

Страдальческие интонации вдруг стали гневными:

— А раз нет в мире справедливости, буду всем жизнь отравлять. Не успокоюсь, пока полмира заиками не сделаю, а остальным рога не обломаю.

Такие вот пироги. Значит, опять прикрыть своей грудью планету призваны не москвичи, не Запад, не Восток, а только лишь истинные колдыбанцы. И сами видите, от какой напасти надо спасать человечество. Оскорбленная девица — это вам не какой-то хан Батый или разбойник Разин.

Но ни один мускул не дрогнул на лице истинных колдыбанцев. Мужественно и находчиво мы продолжали гнуть великую тактику нашего фельдмаршала — гарантию побед и триумфов. Что там сейчас по сценарию? Ага: лекция по высшей математике и по сопромату. То есть про Особую Колдыбанскую Истину и про спасение эпохи.

Н-да. По-фельдмаршальски. Но стоит ли тревожить мировыми драмами нашу рязанскую бой-бедняжку, которая и так обижена всем миром и на весь мир? Не лучше ли сыграть для нее в нашем балагане что-нибудь полегче, попроще, повеселее?

— О достойнейшая дочь славной Рязанщины! — начал один из кавалеров флагманского столика голосом президента, конферансье, базарного зазывалы, голосом нашего сверхгероя. — Нам понятна ваша боль. Вы — особая мученица и страдалица.

— Но не надо горевать! — подхватил другой. — Буквально сию минуту ваша судьба изменится. Надо только довериться нам и стать верной поборницей Особой Колдыбанской Истины. Сокращенно ОКИ.

— В качестве подсказки запомните: О-собое КИ-но, — посоветовал третий.

— И слушайте нас, затаив дыхание, — протрубил четвертый. — Сейчас мы откроем вам секрет вашей особой судьбы и вашего особого счастья.

Мы глянули на потолок. Ну что ж, грозных дымовых валунов над нами больше не было. Вместо них в воздухе парили хоть и дымовые, но все равно нежные цветы. Розы надежды. Нет, пожалуй, пока одуванчики. Дунешь — и исчезнут.

— Чую, хорошее дело вы затеяли, мужики, — с робкой надеждой молвила Степанида, — а насчет меня не беспокойтесь. Я доверчивая и верная. И поборница — хоть куда. Если с кем надо побороться — не подведу. Кровь из носу. И вся ОКИ. В смысле жалуйся хоть куда.

Да не волнуйся ты, баобаб. С тобой ведь колдыбанские удальцы. И мы легко, уверенно, красиво пошли на немыслимо крутой вираж.

— Ваше особое счастье в том, что вы — именно корова, слониха, большая медведица, — начал первый кавалер-удалец. — Все дамочки — газели, лани, антилопочки, но что это значит? Высшее качество? Нет. Просто-напросто стандарт.

— А вы — наоборот. Ни в какой размер, то есть стандарт, не влезаете, — чуть не захлебнулся от восхищения другой. — Вы — женщина нестандартная! И вам ни в коем случае не надо худеть, стройнеть, уменьшаться в размерах — короче, уподобляться другим.

— Вам просто нужна пара. Такой же нестандартный, не похожий на других, особый мужчина, — логично вывел третий. — Такой кавалер оценит вас по достоинству.

— И точка. Вы получаете свое женское счастье. Причем нестандартное. На зависть всем, — уверенно, по-бухгалтерски подытожил четвертый.

Стенька из Рязани по-девичьи зарделась. Словно бы оказалась без халата, в одном купальничке на одних тесемочках. Застеснялась, не знала, что и делать. В сильнейшем смущении она закурила свой «Казбек» и, лишь окутав себя облаком дыма, как покрывалом, пришла в себя и сумела преодолеть робость.

— Мужики, вы чаво? — спросила она из облака. — Шутите?

Мы искренне обиделись.

— Какие шутки! — воскликнул Молекулов. — Лично я исхожу из самой научной теории абсолютности. Теперь вы, Степанида Захаровна, можете смело подходить к зеркалу и с удовольствием смотреть на себя. Из любого положения. Стоя, лежа, в полуприседе и даже сидя на коленях. Разумеется, не на своих, а на коленях кавалера.

— Да что там зеркало! — продолжил Безмочалкин. — Как тонкий ценитель прекрасного считаю, что вы можете теперь без стеснения, зато не без гордости ходить в женское, а лучше — в мужское помывочное отделение бани номер один. Буду рад лично видеть ваш несомненный фурор.

— Да что там баня! — подхватил Профанов. — Интересы просветительства требуют, чтобы Степанида Захаровна обошла, демонстрируя себя, всю Европу. Готов обслуживать эту небывалую акцию своими лекциями.

— Исходя из практики предсказываю, что тут неизбежны эксцессы на почве эротического помешательства обалделых представителей мужского пола. Возможны попытки сексуальных домогательств. Но я готов оградить честь Степаниды Захаровны своим милицейским свистком, — заверил джентльменскую общественность Самосудов.

Как всегда, истинные колдыбанцы верили сами себе на слово. А потому говорили искренне, вдохновенно и даже пожирали восхищенным взором свою девицу.

Правда, в тот момент ее видно не было — лишь облако дыма, напоминающее очертаниями баобаб. Но зато, когда дым рассеялся, мы увидели, что и баобаб, в смысле девица, полон вдохновения.

— Нестандартный, особый кавалер… — взволнованно шептала она. — А ведь истину, мужики, говорите. Сама так всегда считала. Втайне.

Она вздохнула:

— Но где найти такого кавалера, где?

Мы только и ждали этого вопроса. Переходим к главному. Прямо к… Нет, пока еще не к барной стойке. Пока — к Луке Самарычу:

— Действительно, нигде в мире сейчас такого удальца не сыщешь. А вот на Самарской Луке — можно. Есть у нас на Колдыбанщине один такой разудалый молодец. И кличка у него соответственная: Лука Самарыч. Сейчас мы вам о нем с удовольствием расскажем.

— Однажды Лука Самарыч оказался в московском ГУМе, и схватило у него живот…

Нет, кажется, совсем не то.

— Однажды Лука Самарыч летел на самолете в облаках и листал пикантный мужской журнальчик…

Пожалуй, опять не совсем. А что, если без изысков, просто, эдак по-волжски?

— Однажды плыл по Волге большой старый теплоход «Степан Разин».

О! На «Степана Разина» все что хошь грузи. Он видал виды.

— И плыла на этом теплоходе туристская группа из Рязани. А в группе той была одна юная девица.

О! Теперь бы еще Луку Самарыча к ней поближе подвести. Эх, не получится ближе: с его-то животом! А впрочем, зачем близко? На расстоянии такой кавалер, пожалуй, получше.

— Лука Самарыч в это время стоял, как всегда, на крутом волжском берегу и глядел из-под руки на просторы родной реки-матушки.

— А юная рязанская девица в это время как раз вышла на палубу. Как узрел ее Лука Самарыч, так и оторопел: «Богиня! Королева! Да что там: прямо кинозвезда!»

Ну? Кажется, поехали…

— Быстрым соколом слетел Лука Самарыч с крутого берега в свой быстрый челн и — за теплоходом. Вот-вот догонит его, но тут… сломалось весло.

— Быстрой щукой нырнул Лука Самарыч в воду, и снова за теплоходом. Вплавь! Вот-вот догонит, но тут… Прямо перед носом щуки, то есть добра молодца, закрыли шлюз.

— Лишь в Астрахани догнал Лука Самарыч теплоход, но тут… оказывается, был конечный пункт круиза, и пассажиров — уже никого.

В тупик приехали? Ничего подобного: сейчас дальше погоним. Да так далеко, что Интерпол не разыщет.

— Где богиня? — кричит Лука Самарыч.

— Какая такая?

— Которая само совершенство!

— Да это, известное дело, в Италии.

— Лука Самарыч — в Италию. Там ведут его в музей, где показывают Венеру. Действительно божественна. Однако не она.

— Где королева? — вопит Лука Самарыч.

— Какая именно?

— Которая самая-самая!

— Не иначе как в Англии.

— Лука Самарыч — в Англию. Там везут его во дворец, где усаживают за стол с Елизаветой Второй. Ничего не скажешь: царственна. Но не эта.

— Где кинозвезда? — стонет Лука Самарыч.

— Какая персонально?

— Та, что ярче звезд!

— Самой собой, в Америке.

— Лука Самарыч — в Америку. Там, то есть уже за океаном, мчат его в Голливуд и прямо в будуар к Элизабет Тейлор. Да, ослепительна. Но не из Рязани.

Уф! Ну теперь можно и обратно…

— Весь мир облетел на крыльях любви Лука Самарыч, но, увы, так и не нашел своей дамы сердца. Той девицы с теплохода «Степан Разин».

— Вернулся Лука Самарыч домой, упал без сил на диван и горько заплакал. И вот с тех пор так и лежит на диване.

— В этих же трусах и майке, в которых плыл за любимой. Лежит и тоскует. Плачет и майкой слезы вытирает.

— Полиняла майка от слез, вся в разводах и пятнах. А Лука Самарыч все лежит на диване, все тоскует и плачет.

Ах, какая трогательная история! Так и берет до самых печенок. Правда, читатель может сказать, что всего этого не было. Но он будет не прав. Как это так — не было? На Самарской Луке верят на слово. Мы себе верили от слова и до слова. Значит, все было. Слово в слово. Мы аж сами всхлипнули.

Ну а что там наша девица? Степанида выглядела почему-то капризно.

— Зачем вы меня какой-то манной кашей кормите? Я такую кашу не ем, — недовольно пробурчала она. — Плачет ваш Лука Самарыч, ну и что?

— Так ведь от любви плачет, — возразили мы. — Где вы такую любовь видали? Это же просто невиданная любовь.

Степанида опять не поняла, в чем суть.

— Любовь, любовь, — передразнила она. — Что вы мне душу травите? Та девка небось газель была. Лань, антилопочка, стройная березка.

— Ха, газель! — усмехнулся один из гомеров. — Ха-ха, лань. Надо же такое придумать!

— Клянусь, что у той девы грудь была — во! Талия — во! — показал другой. — А ниже талии во-о-о…

Однако ниже талии наш Гомер потерпел фиаско. Хоть и старался, как Гюго, но рук не хватило. На помощь пришел третий:

— Одним словом, слониха. Сам от Луки Самарыча слышал.

— И уж никак не березка, — поддержал четвертый. — Стал бы наш волжский дуб по березке сохнуть! Ему подавай настоящих баб, то есть баобаб.

Степанида сделала вид, что и сейчас ничего не понимает.

— Ну зачем, зачем мне вся эта манная каша? — закапризничала она девочкой. — При чем тут я?

Тут уж мы дали волю своему негодованию:

— Ах, как недогадливы женщины! Кто у нас слониха, большая медведица, баобаб? Вы!

— Значит, вы имеете прямое отношение к предмету невиданной страсти Луки Самарыча.

— Вы и есть тот самый предмет, который разбил сердце нашего удальца.

— Будь моя воля, я судил бы вас за это деяние по всей строгости Уголовного кодекса. Без всяких смягчающих обстоятельств. С полной конфискацией вашего… сердца.

Степанида все еще пыталась увильнуть от ответственности.

— Я? Неужели я? — бестолково бормотала она, как все преступницы. — А вы, мужики, не ошибаетесь? Я ведь, кажется, по Волге и не плавала.

— В прошлом году нет. И в позапрошлом. Иначе об этом до сих пор говорило бы все Поволжье.

— А в юности наверняка плавали. Только забыли.

— Ох, эта девичья память! Натворят дел и забудут.

— Как сейчас помню, после вашей поездки «Степан Разин» пошел в капремонт. Чем бы ему еще надорваться, если он до того любые грузы на борт брал — и ничего? Так что не отпирайтесь.

Степанида, кажется, уже была готова к явке с повинной.

— Может, я и правда запамятовала. Когда же все это было?

— Лет двадцать… нет, пожалуй, двадцать пять тому назад… В том же месяце, в тот же день недели, в тот же час. Только не сейчас, а четверть века тому назад.

Наступила пауза. Как весной на Волге, перед половодьем. Лед уже пошел, но река будто еще спит. На самом деле уже не спит, а собирается с духом. Но вот воспрянула и… Пошла на берег. Да на крутой.

— А какой он из себя, Лука Самарыч? — задала типичный женский вопрос Степанида. — Небось под потолок?

Может быть. Если его на стремянку подсадить, а стремянку на стол поставить.

— Извините, ненаглядная, но вы мыслите по-московски. Разве в росте дело? Надо смотреть на предмет шире.

— Коренастый, значит, — догадалась девица. — Ну что ж, я люблю, чтобы в плечах — косая сажень.

Может, даже и пошире. Только если мерить не плечи, а живот.

— Опять у вас столичный подход. Глубже смотрите, глубже.

— Ну пусть не коренастый, — сообразила девица. — Зато небось силища немереная? Одной рукой меня небось поднимет.

Не исключено. Если с помощью лебедки.

— Давайте все же, ненаглядная и нестандартная, глянем на предмет по-колдыбански, с поворотом.

— Бабник, значит! — ахнула суженая. — Так и знала. Ну погоди, кот мартовский! Ужо я тебе хвост накручу!

Это было сказано с такой нежностью, что у нас от зависти к предмету, коему будет кручен хвост, аж мороз по спине пошел. А что будет, когда девица Стеша узнает, кто есть ее суженый на самом деле? Очень любопытно. Мы не в силах были томить далее ни ее, ни себя.

— Добрейшая Степанида Захаровна, — проникновенно молвили мы. — Прижмите заранее руки к сердцу. Крепче, еще крепче. Сделайте, пожалуйста, глубокий вдох. Продолжительный выдох. Еще раз вдох. Выдох… Знайте же, что ваш Лука Самарыч — не какой-то заурядный удалец с бывшей Малой Хулиганской. Лука Самарыч совершенно особый удалец. Герой нового типа и даже сверхгерой. Без пяти минут… легендарный.

Уф! Выдали жениха. В смысле на-гора выдали. Теперь бы самое время привалиться к барной стойке, то бишь прильнуть к источнику истины.

Но сначала послушаем героическую, она же на сей раз лирическая и романтическая, былину.

* * *

— Легендарный герой? И не хулиган? — подивилась девица Стенька. — Чем же он тогда занимается?

И только молвила она такие слова, как вылетел к ней Лука Самарыч. И соколом, и петухом, и в некотором смысле даже павлином.

— Здравствуй, красна девица! Прослышал я про тебя дивные слухи. Будто ты у нас засиделась, понимаешь ли, в девках. Подобный факт на Самарской Луке является аномальным, и его необходимо поправить. Сейчас я по-быстрому развяжу, как говорится в легендах и былинах, твой девичий поясок. Чтобы, значит, статистику улучшить, заодно, значит, тебя осчастливить, а заодно и родную эпоху прославить до небес.

— Ну что же, — отвечает Стенька из Рязани. — Намерения у тебя, добрый молодец, самые серьезные. Но по-честному предупреждаю: сидит во мне грозная амазонка, и никому ее одолеть не удается.

И рисует ему страшные картины. Ну прямо триллер на триллере. Будто бы многие лихие удальцы уже пытались сделать ее женщиной, да попытка обернулась пыткой. Разумеется, для удальцов.

Например, один такой хлюст подбирался к девице Стеньке по знаменитой системе «Камасутра». Говорят, что этой системой все девицы Индии стопроцентно охвачены. И на что уж они целомудренны, но ни одна не устояла. Вот какая «Камасутра»!

Но с нашей рязанской девицей лихой хлюст по этой системе и до поцелуйчиков не добрался. Такую она ему «каму» показала, что он про «сутру» на всю оставшуюся жизнь позабыл.

Другой хлюст покруче был. Не хлюст, а прямо брандахлюст. Хвалился, что в совершенстве познал «Дао любви». «Дао» — по-китайски значит «путь». Так вот, по этому пути якобы во все времена миллиарды китайских молодок успешно топали куда надо, то есть в роддом. На что уж у них ножки маленькие, а вот на тебе: топ-топ — и уже мамой стала.

Ну так это китаяночки, ножки-лапочки. А у рязанской молодки лапа — сорок восьмого размера. Хватит припечатать не только ниже поясницы, но и по всей спине. Короче, отправился после свиданки брандахлюст если не в последний, то уж точно в свой предпоследний дао, то есть путь. А наша девица так и осталась девицей.

Тогда подъезжает к ней совсем отвязный молодчик. В самых модных джинсах и в огромной техасской шляпе. Дескать, он — ковбой, а по совместительству — плейбой, то есть дамский пастух. Пасет же он как раз всяких ярочек, еще не стриженных, телочек недоеных, лошадок необъезженных. А система у него американская. То есть технически самая современная. Вся любовь (по-американски секс) — на полупроводниках, на микросхемах и даже на автопилоте. Форма расчета любая. Возможны бартер и взаимозачеты. Применяется гибкая система скидок. Короче, но-о-о, тпрру, игого-го… и вот ты уже овца курдючная, корова дойная, кобыла тягловая. Фирма веников не вяжет.

Бахвалится эдак бой и подключает свой персональный компьютер к мировой сети Интернет. Чтобы, значит, крутить любовь на уровне мировых стандартов. А дева-то у нас нестандартная. Не вписалась, понимаешь ли, в формат Интернет-глобал. И не выдержал ихний бой наш рукопашный бой. Дал вместе с Интернетом капитальный сбой. А с девицей опять ничего не случилось. Только сильно переживает она. Надо бы вернуть огромную техасскую шляпу хозяину, да вот никак не может узнать, в какой инвалидный дом пристроили этого «плюйбоя».

Вот такими жуткими триллерами стращала Стенька из Рязани храброго Луку Самарыча, а потом говорит:

— Ну пора, пожалуй. Сплюнем через левое плечо — и, как говорится, стенка на стенку. На вот тебе для пущего куражу и «Камасутру», и «Дао любви», и цельный американский секс-шоп со всеми его прибамбасами. Аренда — безвозмездная. Мне ведь все это досталось задаром, в качестве боевых трофеев. Да вот еще «Виагры» килограммчик на свои деньги прикупила. Дорогая, зараза, но, говорят, из комара слона делает.

— Спасибо за щедрость, — отвечает ей с поклоном Лука Самарыч. — Но все эти хваленые штучки-дрючки нам без надобности. Потому как мы — герои нового типа и покоряем красных девиц совсем особо. По-колдыбански.

И велит, во-первых, принести ему с чердака прадедовскую пудовую кувалду. Затем из местного музея Луке Самарычу доставили стальные боевые латы. А с местной швейной фабрики «Большевичка» — зимний ватник-телогрейку. Которые колдыбанские мастерицы шьют для зэков местной колонии строгого режима.

Дивится рязанская девица, подначивает героя:

— Кавалер, а кавалер! Чать, девицу не ватником греют.

— Конечно, не ватником, — не смутился Лука Самарыч. — Перво-наперво — горячими любовными клятвами.

— Ух ты! — дивится девица. — Ловко заходишь. Ну и чем же ты мне в любви своей клясться будешь? Уж не рыцарской ли честью?

— Что за вздор! — отвечает Лука Самарыч. — Натурально, кулаками. — Да как вдарит кулачищем в грудь! Себя, натурально! Слева, справа. Со всего размаху.

Девица аж ойкнула: убьет сейчас себя кавалер почем зря. И убил бы. Да на что местный зэковский ватник! Полметра толщины.

— Клянусь! — кричит Лука Самарыч. — Чтоб у меня живот посреди Волги схватило. — И шарах себя в область сердца пудовой кувалдой.

— Верю, верю! — не выдержала девица.

Хлебнула корвалольчику, чтобы успокоиться, и хитро заулыбалась:

— Ну раз так крепко любишь меня, дай-ка я тебя крепко обниму. Ух, как я тебя сейчас обниму! Ух, как задушу в своих объятиях! Может, сбегаешь заранее к нотариусу? А то ведь потом и завещание написать не успеешь.

И хвать железной хваткой суженого в обхват! И железно к груди его прижимает. Амба? Натурально. Но на что железные латы? Гнутся, трещат, но держат напор. Крепок напор у девицы. Не слабее давит она, чем кузнечный пресс на орденоносном Колдыбанском металлургическом заводе. Был бы танк — всмятку. Но старые латы из старого уральского металла все же намного крепче нынешнего танка. И хоть немного, но покрепче девичьего бюста. Хоть он и девяносто девятого размера.

Умаялась девица. Валидольчик под язык сунула, чтобы сердечко утихло, посидела минуту.

— Ну ладно, — говорит. — Последнее тебе, кавалер, испытание. Веди меня в чертог любви. Посмотрим, что у тебя там получится. Да не забудь перины пуховые постелить и подушки гагачьи положить. Не только на кровать, но и на потолок. А то ведь как взмахну белой рученькой невзначай, так и улетишь. Не то что на потолок — прямо на телевышку.

— Не хвались, девица, пока не заснула, — поучает Лука Самарыч. — А что такое перины пуховые и подушки гагачьи, мы, колдыбанцы, знать не ведаем. И посему, пожалте, красна девица, вот на этот диванчик. Под головку вместо подушки — газетку. Ну а если уж вы очень хотите, чтобы красиво, то вот, завалялся у нас журнальчик «Свиноводство». С цветными иллюстрациями. Одно загляденье…

— Да это не диванчик, а гроб-рыдванчик, — ворчит девица. Но Лука Самарыч без лишних слов — толк ее легонько на старый атаманский лежак.

И как только этот легендарно-зловредный лежак-диван заполучил дерзкую амазонку, которая осмелилась хаять и бранить его, он так зажал ее своими пружинами-клещами, как слабо было даже самому Стеньке Разину обнять персидскую княжну, хоть и была она в пять раз тоньше тростиночки.

Ни рученькой, ни ноженькой, ни тем более широкими бедрами не может шевельнуть амазонка в объятиях дивана-рыдвана. Смотрит в небо с надеждой на спасение. А с неба, то бишь с потолка, куда она советовала Луке Самарычу перину постлать, вовсе не спасение ей светит. Как раз наоборот — верная погибель. В виде огромного куска штукатурки, который вот уже сто лет метит рухнуть вниз, да все ждет хорошую мишень. Теперь, кажется, дождался…

Ну, тут грозная амазонка не выдержала. Выскочила пугливым зайчиком из рязанской Стеньки — и наутек. И даже пояс девичий прихватить с собой не успела. Оставила его в качестве трофея победителю.

Что остается делать беззащитной Стеньке из Рязани? Всхлипнула она и молвит жалобно Луке Самарычу:

— Твоя взяла. Я — твоя.

Глава одиннадцатая

Ну как, читатель? Отошел немного от удивительной былины? Тогда в приподнятом романтическом и лирическом настроении попробуем вернуться в быль.

— Ненаглядная Степанида Захаровна… вдох-выдох… с Малой Хулиганской… легендарный герой…

Ну! Пошел момент истины…

— Герой? Легендарный? Ой, мужики, что-то я про таких не слышала. Аж оторопь берет.

Продолжительный вдох. Глубокий выдох…

— Ну да ладно: герой так герой. Легендарный так легендарный. В наше время бывает и хуже. Авось как-нибудь обойдется. Главное, что — мой!

Еще раз вдох. Выдох…

— Ну, где он, мой! Уж как я его обниму! Как задушу в своих объятиях!

Ах, хороша девица в свое половодье. Даже если эта девица — хан Батый в юбке.

И теперь, уже ничтоже сумняшеся, наши лоцманы-боцманы двинулись… Нет, не к барной стойке. Пока — к подсобке. Чтобы церемонно пригласить главное действующее лицо на выход. Вылетай, супер! Хоть соколом, хоть щукой. Утри нос этому соломонистому и донжуанистому Гераклу!

Трое боцманов стали как бы в почетный караул, а старший лейтенант Самосудов постучал в дверь.

Но… не тут-то было! Дверь подсобки почему-то не распахнулась. Мало того, она еще плотнее захлопнулась. Более того, церемониймейстеры услышали за дверью странные звуки. Будто бы там зло шуршали змеи, или рычал дракон, или же матерился титан.

— Же… же… — причитала подсобка, — на… на… на…

Чего ты там бормочешь? Что за «же»? Кому «на»? На — тебе. Блистательную победу. Можно сказать, прямо на блюдечке!

— Же-на, же-на! — скулила, мяукала, завывала подсобка.

Жена? В каком смысле? В прямом? Вот это поворот! У нашего Луки Самарыча — жена. Откуда она взялась? С какой стати? По какому такому праву и чьему наущению?

Ушлый и дошлый читатель, возможно, заметит: а чего вы, собственно, удивляетесь? Подумаешь, невидаль какая — жена!

С одной стороны, это верно. Не знаем, как в Элладе и в Москве, но в Колдыбане любой гражданин, даже если у него брюшко с Молодецкий курган, а за душой одни трусы и линялая майка, не залежится в женихах. Даже инвалид романтической любви (а это в наше время — очень тяжелая форма инвалидности) Роман Ухажеров обязательно поведет в загс и под венец строптивую Рогнеду Цырюльникову. Для этого ему не надо даже хоть раз ударить палец о палец. Надо лишь каждый день разбирать железнодорожное полотно вокруг Колдыбана. Чтобы Рогнеда никуда отсюда не уехала. Здесь же она никуда не денется…

Короче, нет ничего удивительного в том, что у сторожа-совместителя, он же — дважды инвалид, у Еремея Васильевича Хлюпикова имеются дома не только полуисправный холодильник, недоломанный пылесос, комод без трех ножек, но и вполне справная супруга.

Но здесь и сейчас, в точке № 13, на которую с верой и надеждой смотрит весь мир, нет Еремея Васильевича Хлюпикова. Здесь и сейчас — без пяти минут легендарный сверхгерой Лука Самарыч. Он не имеет никакой жены. Уж нам-то это доподлинно известно. Ведь это мы, и никто иной, породили его. И при этом предусмотрели все подробности и нюансы. Что и закреплено демократическим голосованием в протоколе за круглой печатью. Загляните, пожалуйста, в протокол. Ну? Где там жена у Луки Самарыча? Нет жены. Не предусмотрена. Да и зачем? С самим-то Самарычем умаялись, еле живы. Не хватало еще с его женой нянчиться!

— Ка-ка-кая еще же-на? — зловещим шепотом вопросили подсобку наши лоцманы-боцманы.

— За-за-законная, — стуча зубами, отвечала подсобка. — Че-че-честное слово.

Слышал, читатель? Слово дает. А на Самарской Луке верят на слово. Значит, здрасте, приехали. Пока верные соратники, рискуя собственной жизнью, подбирали сверхгерою достойную, совершенно особую невесту, он уже успел жениться. На первой встречной. Без согласия коллектива. Тайно. Коварно. Может быть, даже назло.

А рязанская девица знай свое гнет:

— Ну где же он, мой суженый? Дайте мне его сию же минуту!

Ох, как же теперь выплывать?

— Да-да, сию минуту, — засуетились мы. — Будет вам Лука Самарыч. Вручим его прямо в руки. Буквально сейчас. Только… не сейчас. К Луке Самарычу сейчас никак нельзя.

— Нельзя? Почему? — удивилась распаленная особа.

— О, лучше вам не знать об этом!

Флагманский столик в отчаянии закрыл лицо руками и сквозь них глухо обратился к невесте:

— У Луки Самарыча сейчас дома…

— Же… же…

— На… на…

— Же-на.

Невеста Стенька опешила.

— Жена? Не может быть, — залепетала она. — Вы же говорили, что Лука Самарыч помнит меня и ждет. И вдруг — женат…

Ох, девичья логика. Еще прямолинейнее женской.

— Степанида Захаровна! Поразмыслите широко и глубоко. Вот лежит Лука Самарыч на диване. Лежит и думает о вас. Но ведь ему еще и уход нужен.

— А кто обеспечит хороший уход удалому молодцу? Сами понимаете, законная жена.

— Вы должны радоваться, что нашлась дура… в смысле законная жена, которая готовит удальцу обеды, стирает и гладит рубашки, отгоняет от него мух и тещу.

— Ведь без этого удалец просто не долежал бы до нынешнего радостного дня. Одна майка от него осталась бы.

Уф… Да поймут нас правильно олимпийские боги и простят нашу ложь. Ведь она в буквальном смысле во спасение.

Олимпийские боги всё поняли и простили. Степанида Голенищева поняла лишь то, что это ложь. И не простила.

— Ясно, — мрачно сказала она, закуривая свой «Казбек». — А ну выметайся отсюда, скотобаза!

— В каком смысле? — заверещали мы. — Надеемся, в переносном?

— Еще чего, в переносном! Буду я вас переносить. Сами вылетите пробкой.

— Но позвольте! — осмелился заступиться за нас Подстаканников. — Со стороны виднее. Я со стороны барной стойки могу ручаться, что вас обслужили по высшему классу.

— Меня по высшему классу обсчитали, — бушевала несостоявшаяся Брунгильда. — Что вы мне манную кашу про законную жену скармливаете? Когда это было, чтобы жена смогла помешать мужику налево сходить? Ну?

Вот вам и девичья логика! Тоже, оказывается, бывает железной.

— Фук — ваш особый герой. С недовесом! — не унималась обсчитанная царевна прилавка. — И это самое… ваше особое ки-но… или как там… ОКИ. Тоже фук. С обсчетом и без сдачи.

Она кипела, как электросамовар:

— Но я вам отвешу сполна и сдачи дам досыта.

Вот она уже засучила рукава, вот уже замахнулась белой рученькой, на которой каждый пальчик запросто, как макаронину, может сломать трамвайный рельс…

— Не пить вам больше здесь! Ни сейчас и никогда! — огласила приговор неоамазонка. — Вышло ваше время.

Что делать?

Мы поднялись со стульев и на цыпочках приблизились к двери. Дверь широко распахнулась, точнее, слетела с петель и…

«А по шеям? — перебивает нас пытливый читатель. — Разве вы не словили по шеям?»

Словили бы, обязательно словили бы. Если бы мыслили и действовали по-московски. То есть направились бы к входной двери, пытаясь проскользнуть мимо разъяренной слонихи и медведицы. Но…

Мы приблизились на цыпочках к другой двери. Той, которая не хотела выпускать любовника века на свидание века. На сей раз мы попытались открыть ее силой. Сначала вдвоем. Потом втроем. Вчетвером. Потом штурмовики пригласили жестом на помощь Ухажерова.

Но вечный студент сделал хитрые глаза в сторону Голенищевой. Дескать, почему она-то прохлаждается? Хм.

А ведь и правда. Кому нужен позарез Лука Самарыч? Ей, несчастной влюбленной. Вот пусть она и покажет себя поборницей особой любви.

В дальнем углу за барной стойкой висела на гвозде веревка типа канат. Ею пользовались еще наши деды и прадеды. Говорят, что после первого стакана с помощью каната они испытывали силу: кто кого перетянет. После второго — крутили канат вместо скакалки и прыгали: на одной ноге, на одной руке и будто бы даже на голове. Начиная же с третьего стакана, веревкой типа канат связывали завзятых буянов. На всякий случай, для профилактики. Правда, потом все равно развязывали, потому как начинали буянить сами и было бы нечестно лишать этого удовольствия других…

Сейчас мы привязали канат одним концом к ручке упрямой двери, а другой дали в руки хану Батыю в юбке. Она не успела сообразить, а мы не успели пояснить, что все это означает, как прадедовский канат, наверное, и сам любивший побуянить, задрожал от предвкушения еще не виданной им доселе забавы, натянулся и рванул что было сил. Как вы догадываетесь, что было сил в руках хана Батыя в юбке. Дверь широко распахнулась, точнее, слетела с петель, и…

В руки, которые собирались казнить «безрогих скотов», то есть истинных колдыбанцев, вдруг свалился, как с неба, предмет девичьих мечтаний. То есть врио Луки Самарыча. Словно снаряд из зенитки. Словно камень из пращи. Бах! И — прямым попаданием в Степаниду.

Степанида не сразу поняла, что это — не простой камень, а драгоценный. Поэтому она поймала предмет своих мечтаний и держала его без восторга, а лишь с недоумением.

— Ты чего тут летаешь, как муха или комар? — сердито спросила она. — Прихлопну ненароком, а отвечать придется как за настоящего.

Предмет соскользнул с ее рук на пол, и тут же пол «Утеса» задрожал под ударом багра.

— Мне стыдно за вас! — вскричал в нашу сторону предмет голосом партийного демона или же трагика из драмкружка колдыбанского трампарка. — Вся Самарская Лука, вся держава, весь мыслящий мир взирают на вас с верой и надеждой, а вы с позором покидаете поле битвы!

Да, так и сказанул. Даже мы, привыкшие к беспардонности этого пузатого монстра, ошалели. Это он упрекает нас! Он, который все время сидел и жалобно скулил в подсобке, как на горшке в ГУМе.

Ведь это из-за него, из-за того, что у него некстати оказалась жена, нам теперь идти на войну с амазонкой. Мы что ему — пушечное мясо?

Задергался левый глаз у одного генерала, он же солдат. Ему вторил другой. Подыграл третий. Выразил полную солидарность четвертый.

— За победу над дамой, — полились флагманские куплеты, — соратники Луки Самарыча готовы не только головы сложить.

— Но быть первым возлюбленным у девицы — особая честь.

— Эта честь по праву принадлежит первому среди равных, то есть Луке Самарычу.

— Вся держава с завистью смотрит на него.

Степанида, изумленно наблюдавшая всю эту сцену, кажется, наконец сообразила, что она как бы тоже является действующим лицом, ибо спор идет о том, кому быть ее соблазнителем. Точнее сказать — кому не быть. Но до такого ракурса женская, а тем паче девичья логика не дойдет никогда.

— Мужики, в чем проблема-то? — участливо забеспокоилась Степанида. — Может, кому в лапу для ускорения дела сунуть? Всегда пожалуйста. Сколько надо?

И она уже полезла было в вырез блузки. Видать, грузчик Федот не ошибся: там действительно был ларчик, а может, даже и сейф с драгоценностями.

— В «Утесе» предоплата не практикуется, — решительно остановили мы заказчицу. — И вообще, настройтесь на самое удивительное. Вам будет что порассказать внукам и правнукам.

И, ничтоже сумняшеся, мы взяли объект предстоящего высшего блаженства в окружение. Сначала участковый уполномоченный Самосудов ткнул зачем-то ему в нос свое милицейское удостоверение. Словно хотел подвергнуть аресту. На самом же деле арестовывать супергероя он не стал, а вместо этого снял с него верхнюю одежду. То есть плащ-палатку. Причем проделал это так молниеносно и ловко, будто был не страж порядка, а ночной тать-рецидивист. Впрочем, мент Самосудов, может быть, и брал тайно уроки у рецидивистов своего участка. На всякий случай. Например, если ему и его сотрудникам снова будут задерживать зарплату или выдавать ее не деньгами, а разрешением раздевать прохожих.

Короче, не успел супергерой и пикнуть, как остался без своей знаменитой хламиды. Тогда к нему подступил зав мужской помывкой Безмочалкин. В одну секунду наш вожак оказался без штанов и рубахи. Наверное, Колдыбанский Мойдодыр тоже упорно тренировался. По тайному сговору с соседним медвытрезвителем. Там вот уже несколько лет ремонтируется душ. И Безмочалкин вытрезвляет задержанных гуляк с помощью водных процедур у себя в помывочном отделении.

Короче, счастливый любовник остался в трусах и в майке. К делу приступил преподаватель-многопредметник Молекулов. Он руководил работами по возложению обнаженного супера на уникальное ложе «Утеса». То есть на прадедовский диван.

Создатель теории абсолютности и ее прикладной отрасли «Как ни кинь — все клин» тоже проявил выдающуюся изобретательность. Очевидно, учился у своих второгодников. У того же Антоши Добронравова, который ухитряется запрятать вундеркинда Семипядева так, что даже многоопытная колдыбанская служба спасения ищет его и на чердаке школы, и в подвалах, хотя вундеркинд всего-навсего лежит в ящике парты.

После ряда попыток уложить супергероя в привлекательном положении: калачиком, бубликом, рогаликом, щукой под шубой, цыпленком под майонезом — Молекулов велел совместить бренное туловище подопытного с контурами впадины, которую оставили на диване наши разбойные предки-атаманы. В этом положении Самарыч выглядел классическим волжским хахалем. Как ни кинь меня, красна девица, — все равно не кинешь, а будешь как миленькая носить передачи в СИЗО.

То что надо! Все вмиг расступились и передали эстафету луженой глотке суперлектора Профанова. По-профессорски откашлявшись и заглушая слабый писк раздетого субъекта, глотка загрохотала:

— Перед нами — уникальная композиция. В центре ее — загадочная фигура некоего колдыбанца. Обратим внимание сначала на трусы, в которые он облачен. Судя по фасону, впервые они надеты лет двадцать пять назад. Имеют необычайно линялую расцветку. Она явно свидетельствует о том, что в этих трусах было совершено длительное плавание. Как в пресных, так и в морских водах. Очевидно, по Волге — от Самарской Луки до Астрахани. И далее — по Черному морю, по Средиземному, до самых британских морей…

Так говорил Профанов, и мы удивлялись: чего к нему пристает шеф Сократов? Якобы на его лекциях все спят. Вон как встрепенулась Степанида Захаровна Голенищева! Вся в слух обратилась.

— Теперь взглянем внимательно на майку, — продолжала луженая глотка. — Отчего она вся в пятнах и разводах? Может быть, это следы французских вин и немецких ликеров, которые льются рекой на веселых пирушках? О нет, мы видим, что предмет нашего исследования печален и вот-вот разрыдается. Логично предположить, что он уже пролил реки горьких слез. Вот отчего столь ужасна его майка.

Профанов сделал паузу, и Голенищева нетерпеливо дернулась: говори, мол, говори.

— И наконец — живот невиданных размеров! — восхищенно объявила луженая глотка. — Никакими спецрационами, даже с применением генной биоинженерии, невозможно добиться подобных чудес откорма. Такой живот можно отрастить, только лежа на диване в течение очень долгого времени. Нет сомнений, что наш колдыбанец лежит, не вставая, на диване вот уже четверть века. Лежит и думает.

— О чем? О ком? Ответив на этот вопрос, мы разгадаем, что за колдыбанец перед нами, под каким именем он будет занесен в Книгу рекордов Гиннесса и вознесен на вершины славы потомками.

Профанов утомился и, наверное, все-таки заснул бы, но его встряхнула Степанида.

— А ну отойди! — приказала она, вплотную приблизилась к дивану и вопросила возлежавший на нем объект: — Лука Самарыч?

Тот был ни жив ни мертв и действительно готовился заплакать.

— Он самый! — поспешил подтвердить догадливость Степаниды мент Самосудов. — Идентификация точная.

— Абсолютное сходство, — свидетельствовал Молекулов. — Даже если перевернуть предмет вниз животом.

— Даже если помыть его в бане и сменить майку, — заверил Безмочалкин.

— Лука Самарыч! — подытожил Профанов, предлагая Голенищевой еще раз полюбоваться на товар. — В комплекте с диваном — скидка пятнадцать процентов. Плюс уценка за инвалидность. Дешевле некуда. Только для вас!

— Как пить дать! — рявкнул зал.

И без лишних слов истинные колдыбанцы со свойственной им крайней деликатностью повернулись спиной к влюбленной парочке. Лицом, соответственно, — к барной стойке. Влюбленным — полная свобода действий. Пусть делают что хотят и как хотят.

Ну а нам — зеленая улица к заповедным прадедовским стаканам. Кто сказал, что здесь и сейчас мы не выпьем? Еще как выпьем! С восторгом и ликованием. Без всяких недовесов и обсчетов. До последнего грамма и на последнюю копейку.

«Стоп! — восклицает читатель. — А как дать пить? За чей счет? Кому в одолжение?»

Помним, помним, не забыли. Тем более что в кармане — только долги. Но если мы правильно ведем игру, сейчас как раз и будет нужный поворот.

— Эй, мужики! — услышали мы за спиной голос Стеньки и дружно, с готовностью обернулись.

Царевна хлебобулочной торговли, еще недавно именовавшая себя коровой, медведицей, баобабом и т. п., танцевала около дивана что твоя лань, козочка, березка.

— Мужики, что делать-то? — растерянно обратилась влюбленная к коллективу. — Боюсь до него дотронуться. Да и сам он дрожит от страха. Ведь, и впрямь, как обниму — так задушу. И вся любовь.

Ну! Теперь верти-крути, наша удалая мысль, смелее. По-колдыбански.

И мы ударили всесокрушающей колдыбанской логикой из всех орудий:

— О достойнейшая представительница рязанского целомудрия! Вы забыли, что ваш избранник — совершенно особый, удивительный возлюбленный. Это означает, что и ваша любовь автоматически будет совершенно особой и удивительной. Уясните, пожалуйста, что Лука Самарыч — герой нового типа. Коллективный. Он — это мы. Мы — это он. В каждом удалом деянии — и, конечно же, в любовном — Лука Самарыч действует не один. Всегда вместе со своими единомышленниками и соратниками. И каждый из них как истинно колдыбанский удалец считает высшим счастьем полечь на поле любовной брани. В смысле: в объятиях своей прекрасной королевы.

Мы дружно закатили глаза в потолок, на воображаемый киноэкран, и взахлеб, наперебой комментировали эпизоды романа века:

— Первым на поле любовной брани поляжет сам предводитель колдыбанских героев, богатырь богатырей Лука Самарыч. И вся любовь? О нет! Место своего вожака возле королевы спешит занять другой Лука Самарыч. Это безвестный офицер милиции, но известный композитор Самосудов. Он тоже умирает… От блаженства. Но его тут же сменяет невидный педагог, но видный ученый Молекулов. Его постигает та же участь. Кто следующий? Да, конечно же, тихий хозяйственник, но скандальный художник Безмочалкин. А за ним — гонимый лектор, но обгоняющий время просветитель Профанов. Минута, другая… вот и их уже нет в живых. Настает черед скромного студента, но дерзкого ловеласа Ухажерова. Он с радостной улыбкой на устах падает в гибельные объятия королевы. Ухажеров еще дышит, но уже разминается новый Лука Самарыч. И еще один, и еще…

— Лука Самарыч! — воскликнули мы хором. — С чувством белой зависти и глубокого удовлетворения посылаем вас на верную гибель первым. Простимся перед смертью!

Мы аккуратно оттеснили Степаниду от дивана на середину зала, чтобы она хорошо могла видеть легендарную церемонию прощания колдыбанских героев. Не будем подробно описывать это действо. Отметим лишь, что оно было как никогда душераздирающим.

Финальная часть прошла без сучка и задоринки.

— Юрий Цезаревич, как дать пить? При жизни мы не смогли…

— О чем речь! Дать пить, дать! А как — это не вопрос. Перед смертью, перед лютой погибелью… всегда пожалуйста — в кредит.

И вот стаканы наполнены. Крепкие руки удальцов поднимают их в облака. Тост ведь будет сейчас особенно возвышенный.

— За вас, несравненная наша девица! — провозглашает Юрий Цезаревич, и все взоры устремляются на ошалевшую Стеньку из Рязани. — За ваше легендарное женское счастье, которого герои, увы, не увидят, но за которое с радостью сложат голову. Буквально сию минуту!

Ульк?

Нет, конечно. Вы уже знаете: сначала будет диво. Диво от девы. Как только стаканы звонко ударили друг друга в бока, раздался долгожданный возглас нашей подопытной:

— Стоп, мужики! Стоп, родные! Не надо!

Мы с подчеркнутым удивлением оглянулись. Что это с нашей Стенькой? Почему она не жаждет кровопролития? Или она не амазонка?

Ушлый и дошлый читатель, конечно, уже догадался. Здесь и сейчас больше не было амазонки. Потому что для нее открылась наконец последняя истина на предмет современных удальцов. Они, современные удальцы, и так уж настолько обижены судьбой, что не смогут обидеть даже муху. Чего с ними воевать? Не лучше ли воспользоваться слабостью мужчин по-женски? То есть очень неслабо.

— Мужики! Вижу, вы, и правда, совершенно особые удальцы, — растроганно молвила бывшая беспощадная амазонка тире разбойница Стенька, она же хан Батый, а ныне очень даже милое и нежное создание.

— Нешто я какая-нибудь скотобаза рогатая? — продолжало милое создание. — Как можно таких мужиков ради своего удовольствия губить!

Красиво, да? Это вам не мыльная опера. Прямо Моцарт или Верди.

— Кто вас теперь посмеет обидеть, будет иметь дело со мной, — заверило героев нежное создание. — А сейчас выпейте просто так. Ну, можно за меня и… за Луку Самарыча.

Так. Теперь — заключительный аккорд:

— Мы бы с радостью на радостях. Но под радость кредита не бывает.

— Нешто я какая-нибудь скотобаза безденежная, — улыбнулось милое, нежное, да и к тому же еще кредитоспособное создание. — Сделайте одолжение: бахните за мой счет. По-геройски, тройную порцию.

— За Особую Колдыбанскую Истину. За Луку Самарыча! — взревел «Утес». — За его и за нашу королеву!

Ульк? Нет, еще буквально минуту…

— А-а-ах!

Это не эхо в седых Жигулях. Это ахнула Стенька-Степанида-Стеша. Ахнула и рухнула без чувств на свои мешки с крупнокомовым сахаром.

Что с нее взять? Слабое создание. Последними ее словами были такие:

— Я самая счастливая женщина!

Ну, тогда сам Зевс велел. На радостях. Да еще и в одолжение.

Ульк!

* * *

Такова удивительная быль. Ей-ей. Но к ней, как всегда, прилепилась небылица. Тоже удивительная.

Как вы помните, последним желанием Степаниды было, чтобы истинные колдыбанцы выпили на радостях трижды.

Но едва они «улькнули» единожды, как она поднялась. Будто бы вовсе и не лишалась чувств. Во всяком случае, с чувством сказала:

— Орлы! Пить можете. Но теперь будя. Потом допьете. Сначала одно хорошенькое дельце провернуть надо. Да не бойтесь: не мешки таскать. Вы же — не силачи, а народные артисты. Вот и разыграем один хорошенький спектакль. И сами убедитесь, что я как верная ваша поборница стала совсем другой. Поворот во мне произошел. И мысли, и чувства совершенно особые. И очень даже удивительные.

Она по-режиссерски оглядела свою труппу:

— Быстро все раздевайтесь! Что значит, в каком смысле? Как если бы каждый из вас налево загулял, а тут у каждой вашей крали неожиданно муж из командировки явился. Поняли? Кто без рубахи, кто без штанов… Без ботинок? Само собой… Галстук? Можно оставить, любовник при галстуке — лихо… Кто смелый, пусть совсем голый будет…

Неожиданное режиссерское задание было выполнено вдохновенно и творчески. Может быть, кое-кому и личный опыт помог.

— Отлично, — похвалила Голенищева. — Теперь выстройтесь в очередь. Ну, само собой, к своей барной стойке… Стоп, народные артисты! Очередь какая-то неживая.

Забыли, что на халяву? Вот теперь другое дело. Хорошо толкаетесь, хорошо! Можно еще и ногами…

Исполнители входили в роль успешно. Режиссер скомандовала:

— А теперь все… кру-гом!

После этого маневра живая очередь полуголых колдыбанцев оказалась спиной к барной стойке и лицом… к дивану.

На диване по-прежнему лежал героический субъект в трусах и майке. Ни жив ни мертв, но еще с надеждой, что умрет без мук.

— Подвинься, комар, — ласково сказала Голенищева. — В тесноте, да не в обиде.

С этими словами Степанида приземлилась на диван рядом с героем своего романа. Эту операцию она выполнила насколько могла аккуратно, так что не придавила «комара».

— Ну, скотобаза родненькая, не подведи! — молящим взглядом окинула колдыбанцев Голенищева.

Левый глаз ее вдруг хитро и озорно замигал. Точь-в-точь как шалый волжский бакен.

— На героев надейся, а сама не плошай, — заговорщицки молвила Голенищева. — Всё сделаем как надо. По-вашему, по-колдыбански.

Она еще раз придирчивым режиссерским взглядом окинула мизансцену. Видимо, решила усилить ее какой-нибудь особенно выразительной деталью. Взяла руку соседа по дивану и решительно положила ее себе на блузку, а точнее — прямо за пазуху.

— Посмелее, посмелее! — подбодрила героя. — Как если искусственное дыхание делаешь или же бриллианты ищешь. Вот так!

Очень довольная, Степанида сделала глубокий вдох и… Седые Жигули завопили благим матом:

— Караул! На помощь!

Но это, как вы догадались, вопила Стеша, а Жигули всего-навсего послушно вторили ей.

Режиссерский замысел Стеши Голенищевой сработал четко. В зал влетел грузчик, он же телохранитель, он же бугай Федот. Увидев представшую его глазам сцену, он застыл как вкопанный.

— Это чё такое? — только и мог вымолвить пораженный бугай.

— Не видишь сам? — всхлипнула обиженной козочкой Голенищева, изо всех сил удерживая руку нашего врио у себя в блузке. — Хотят меня силой взять. Вон, аж в очередь выстроились.

Колдыбанцы как истинные джентльмены подтвердили ее слова выразительными телодвижениями и мимикой. Особенно был убедителен Роман Ухажеров, раздевшийся по велению режиссера догола. Если бы Рогнеда Цырюльникова увидела своего жениха в этот момент, наверняка потащила бы сразу в загс. Прямо в таком вот убедительном виде.

— Земляки, вы чё? Жить надоело? — изумился Федот. — Она же вас, как комаров, перебьет.

Телохранитель занял позицию уличного зеваки, предвкушающего огромное зрительское удовольствие:

— Ну-ка, Захаровна, покажи им кузькину мать в крапиве!

— Издеваешься? — захныкала Стеша, как бы безуспешно пытаясь вырваться из объятий своего ближнего, который, кстати, вошел во вкус и работал с грудной клеткой своей ближней не хуже опытного массажиста. — Я же слабая женщина.

— Ты? — не веря ни глазам, ни ушам своим, вскричал Федот. — Слабая?

— Совсем слабая, — пропищала рязанская синичка, забыв, что шутя гнет двумя пальцами арматуру. — Когда мужчина обхаживает, откуда ж возьмутся силы сопротивляться?

Если бы в «Утесе» сейчас присутствовал главреж знаменитого МХАТа, он бы позеленел от зависти. За какую-то минуту какой-то самодеятельный театр-балаган довел зрителя до белого каления.

— Чо ж ты до сих пор молчала, Захаровна? — чуть не рыдал Федот. — Кабы я раньше про твой секрет знал!

— Еще не вечер, — тактично намекнула ему Степанида. — Ты только спаси меня от этих бабников-маньяков. А уж я в долгу перед тобой не останусь.

Ну что тут скажешь? Умри, главреж МХАТа, от зависти! На глазах истинных колдыбанцев произошло диво. Бугай-невежда Федот испытал глубокий катарсис, то есть душевное очищение, и вмиг из невежды стал рыцарем.

— Захаровна, я был дурак, но прозрел! — завопил он. — Ты просто королева!

С этими словами грузчик обернулся к полуголой свите своей королевы и… левый глаз его быстро-быстро замигал. И не как-нибудь, а именно волжским бакеном: «Земляки, поняли? Ну тогда не подведите, а магарыч за мной…»

И рыцарь Федот поднял вверх кулаки:

— Ах вы, бабники-маньяки! К слабой женщине приставать? Ужо я вас! Разбегайтесь кто куда, пока целы!

Он аж затопал ногами, но это было уже лишнее. Артисты беспрекословно выполнили указание второго режиссера. Они мгновенно разбежались: по углам, под столы и даже в подсобку.

— Спасибо тебе, мой спаситель, — благодарила рыцаря Голенищева. — Век буду помнить твою удаль и храбрость. От целого коллектива отбил! Такое только в легендах бывает.

Она не смогла удержать слезу восторга и голосом сказочной Василисы-чудесницы, а может даже как сказочная золотая рыбка, молвила голосом человечьим:

— Требуй от меня что только пожелаешь.

Федот не стал ломаться, как красна девица.

— Я все продумал, Захаровна, — деловито заявил он. — Сегодня же — в загс. У меня там блат, распишут за пять минут. «Волга» остается за тобой, а мне иномарку купишь… Далее. Грузчиком, сама понимаешь, мне теперь, твоему супругу, быть не к лицу. Устрой куда-нибудь заместителем директора… Далее. Насчет этой, как ее… насчет любви давай железно договоримся. Я с Нюркой завязываю, а ты с этими — с бабниками-маньяками. Подумаешь, невидаль! Да если надо, я тебе и вампиром буду. По рукам?

Не дожидаясь согласия на свое предложение руки и сердца, жених решительно воззвал к коллективу, который он только что по-рыцарски шуганул:

— Эй, земляки, куда разбежались? А ну подсобите!

С помощью коллектива рыцарь Федот взял свою ненаглядную королеву на руки и церемонно понес на выход. Правда, до сих пор ему доводилось носить не королев или хотя бы фрейлин, а лишь мешки на спине. Поэтому при дворе короля Артура рыцаря Федота, наверное, осмеяли бы или даже казнили бы за халтуру.

Но Степанида Голенищева не была в претензии. Она бы даже сама взяла жениха на руки, но ей вдруг пришло в голову использовать их в других целях. Когда меломанка-дверь «Утеса» распахнулась и заиграла свадебный марш Мендельсона, невеста Степанида обернулась к колдыбанцам и за спиной жениха послала им обеими руками воздушный поцелуй.

* * *

На сей раз, пожалуй, не будем опровергать небылицу. Во-первых, она вольно или невольно засвидетельствовала полную победу Луки Самарыча и его команды.

Вспомните: «…за спиной жениха послала… воздушный поцелуй». Это автоматически означает, что дева Голенищева стала действительно женщиной. Причем абсолютно полноценной. Глаз да глаз за ней! Чего же боле? Для женщины-то…

Во-вторых, стоит ли тратить время на дискуссии, если мы еще не уважили просьбу Захаровны выпить за ее счет трижды. Так поднимем дружно стаканы, а тем временем Лука Самарыч, как всегда, объяснится с тугодумом и маловером Гераклом.

Удивительно, но великий тугодум-маловер не стал копаться в небылицах, вымыслах и домыслах.

— Тут все ясно, — двусмысленно хихикая, сказал он. — А вот по легенде, или, как вы говорите, былине, у меня есть вопросы. Легенда-былина кончается почему-то на самом интересном месте. «Я — твоя», — сказала дева… Ну! И что же дальше было?

— О-о-о… — Лука Самарыч смущенно отвел глаза. — Дальше действительно — самое интересное, но…

— Какие еще могут быть «но»? — возмутился Геракл. — Давай подробности! А то убью от любопытства.

— Нет, деликатность не позволяет мне впасть в натурализм, — заупрямился колдыбанский гусар.

— Ну ты без матерщины. Как Гомер, — пошел на уступку полубог. — Значит, лег ты с ней рядом и… Ну пожалуйста. Умоляю!

— Нет, я не Гомер и даже не Гюго, — скромничал Лука Самарыч.

— Значит, у вас ничего не получилось, — злорадно сделал вывод древний секс-гигант. — И никаких легенд!

— Ах, так! — оскорбился колдыбанский супер. — Ну тогда умрите от зависти!

Он стал в позу поэта Гомера или поэта Гюго, то есть гордо выпятил вперед живот, и пошел бить по голове маловера удивительными фактами.

В первую же минуту, по его словам, недотрога-амазонка познала не виданную доселе радость и залилась слезами. Через час она уже рыдала от счастья. Ей пришлось дать валидол и сердечные капли. К вечеру была вызвана бригада «скорой помощи». Врачи дежурили около дивана до утра, периодически приводя в чувство пациентку, которая в экстазе то и дело теряла сознание. На следующий день влюбленных перевезли прямо на диване в отделение реанимации Колдыбанской клинической больницы. Через неделю для научного наблюдения за удивительной парочкой прилетели специалисты Международного центра по аномальным явлениям. Через месяц роман века был вписан золотыми буквами в Книгу рекордов Гиннесса. Дипломы и награды чемпионы приняли, не вставая с дивана. Церемонию чествования на городской площади Славы пришлось пока отложить.

— Не могу остановиться, — призналась Степанида. — Подождите еще денька два.

Наконец совершенно изнемогшая от счастья бывшая амазонка, не верившая в любовь, сделала официальное публичное заявление: «Вот это любовь!»

— Вот это любовь, — завистливо пробормотал Геракл. — Больше месяца и без перерыва. Как же такое тебе удалось, карп? «Виагры», что ли, пуд съел?

— Вы о чем, аналитик наш хилый? — подивился Самарыч. — Зачем мне «Виагра»? Вы меня еще шпанскими мухами накормите… Мы, чать, не глупостями занимались, которые в эротических фильмах показывают.

— А что же вы делали? — раскрыл рот полубог.

— Плакали, — сообщил Лука Самарыч. — Плакали и рыдали.

— Шутишь? — аж икнул Геракл.

— На полном серьезе, — заверил его, даже не икнув, Лука Самарыч. — Лег я, значит, рядом с красной девицей, положил ее голову себе на плечо. «Ну, душа-зазнобушка! — говорю. — Четверть века я лежал-плакал по тебе и познал, что это и есть особое, высшее счастье в любви. Теперь твой черед страдать». Вот она и дала рёву. За все двадцать пять лет. Женщины — они ведь такие. Им всё счастье враз получить хочется.

— Не утонул? — участливо поинтересовался Геракл. — Слез-то небось целое море было?

— Само собой, — согласился Лука Самарыч. — Но я это предусмотрел. Ватник-телогрейку надел, а сверху еще махровую простыню вчетверо сложил. Все равно, конечно, промок. До нитки. Но не до живота. Потому как на живот под ватник еще клеенку постелил. Учитесь, Геракл Зевсович, пока я жив.

— Герой ты у нас, герой, — двусмысленно хихикнул Геракл. — Только не верю я, что таких героев полюбить можно.

— На скептиков не обижаемся, — парировал выпад Лука Самарыч. — Это, может, в древней Элладе девицы только писаных красавцев любовью и лаской жаловали, а у нас — не так. Бывает, что какой-нибудь писаный красавец изо всех сил за какой-нибудь пигалицей ухлестывает, а она его в упор не замечает. Но стоит какому-нибудь мужичонке слезу майкой утереть, так любая красавица — на тебе. В смысле все ему отдаст.

— О времена, о нравы! — прошептал эллин, конечно же, с завистью. — Но признай же, волжская ты мормышка, хоть один неоспоримый факт! Не кажется ли тебе, Дон Жуан в ватнике и царь Соломон в памперсах, что сорок юных царевен все-таки лучше королевы конкурса толстушек бальзаковского возраста?

— Циник, — вздохнул Самарыч. — Неисправимый циник. Пошто душу зря травите?

Всё. У Геракла больше вопросов нет. У нас же, конечно, есть. К большой нашей науке.

Вот рухнула Степанида Голенищева на мешок с комовым сахаром. И стал он, естественно, уже не комовым сахаром, а как бы пиленым рафинадом. А если учесть, что Степанида была вся в любовных страстях, то комовой сахар превратился, может, даже в сахарную пудру.

Так с какой наценкой пылкая Голенищева пустит теперь этот легендарный мешок в продажу? Очень любопытно…

Глава двенадцатая

Ну что, читатель? Обучаешься потихоньку, глядя на нас, как надо рыцарски служить своей эпохе? Давай не ленись! Заведи специальную тетрадку для конспектов. Если умеешь линейку в руках держать, начерти какие-нибудь графики и диаграммы. Ежели вслух наш учебник по рыцарству штудируешь, то включи магнитофончик, чтобы запись для внуков и правнуков сделать. Особенно хорошо — под гитару или фортепиано. Но можно и а капелла. Только сначала уточни, читатель: не наступил ли тебе медведь на ухо. А то дашь петуха на какой-нибудь ответственной ноте. Например, правительственной ноте. В адрес какой-нибудь Латвии, какой-никакой Грузии или же — таких растаких Соединенных Штатов.

Да, да, мы не оговорились, наша миссия приобретает все больший размах. Новое легендарное деяние истинных колдыбанцев, о котором сейчас будет поведано, совершено на особом поприще: международном и даже межконтинентальном. Здесь так легко промахнуться, ошибиться и заплыть в какой-нибудь Бермудский треугольник, где исчезает все живое. Или еще хуже: в Жигулевский затон. В Бермудском треугольнике работают всякие спецподразделения, которые все-таки иногда спасают. В Жигулевском затоне работает браконьер Акулов, и после него спасать уже нечего.

Итак…

— Да что там царевны-девы! — раздосадовался Геракл после нашей очередной блистательной победы. — А вот однажды мы гигантов метелили. Вот уж это была шпана — зашибись!

— Не волнуйтесь, — отмахнулись мы, допивая второй стакан, — зашибем. По всем олимпийским правилам: ни одна больница не примет.

Но Лука Самарыч, как всегда, оказался дотошнее соратников:

— Позвольте, Геракл Зевсович, уточнить: кто это «мы»?

— Ясно кто. Я и со мной эти… ну, которые боги Олимпа, — заносчиво отвечал герой всех времен.

— Как же так? У вас же первее и выше всех был всегда Зевс. Его что — скинули?

— Скинуть Зевса?! — замахал ручищами Геракл. — Типун тебе, волжская селедка, на язык. Ты мне антизевсовщину не шей. Это вот они, гиганты, хотели его скинуть. Зевса и всю его олимпийскую канцелярию. Да не тут-то было! Канцелярия, то есть боги, как завопят: «Наших бьют!» А я как раз свою дубину из капремонта забрал. Вот, думаю, сейчас и проверим гарантию ремонтной фирмы. И как пошел эту шпану, в смысле гигантов, по башкам трескать! Ух! Аж у самого башка затрещала: очень уж сильный треск был…

— Постойте, — опять занедоумевал Лука Самарыч. — Но ведь, по-вашему, сильнее Зевса никого нет. А тут вдруг он и вся его команда зовут на помощь смертного. Не загибаете, Геракл Зевсович? Перед истинными колдыбанцами просим валить правду, и только правду.

— Фу ты какой! Валил-то не я, а боги. И не правду, а гигантов. Зевс — одного, Аполлон — другого, сеструха Афина — видать, со зла, что ухажеров у нее нет, — аж троих завалила. Но прикончить гигантов богам не дано. Только смертные на это способны. Таковы олимпийские правила. Вот я и добивал гигантов. По всем правилам.

— Ничего не понимаю, — вздохнул Лука Самарыч, на сей раз как бы поменявшись ролями с тугодумом Гераклом.

— О боги Олимпа! — завелся и весь затрясся, как старый муниципальный автобус, сын Зевса. — Вы видели такую бестолочь?

Эту забавную словесную перепалку из легенды мы специально привели на манер Гомера и Гюго, то есть со всеми подробностями. Чтобы лишний раз показать, как трудно одной эпохе понять другую. Ведь всего каких-то три-четыре тысячи лет нас разделяют, а разговор получается — прямо как с родной женой или с родным начальством. В смысле так бы и дал стулом по голове.

Хорошо, что на помощь героям-соперникам пришел вечный студент, он же вечный жених, Роман Ухажеров.

Он заверил, что, будучи школьником, глубоко изучил вышеупомянутую поучительную историю. И не ради пятерки, а потому, что испытывает к так называемым гигантам глубокую неприязнь. Древние легенды, по мнению Ухажерова, дают им очень меткую характеристику.

Прежде всего это как бы сынки бывших партийных и советских шишек. Да, в легенде почти так и сказано: гигантов породила богиня земли Гея из капель крови свергнутого главначальника богов Урана. Папашку свергли, но у последышей осталась «мохнатая рука», то есть связи и поддержка прежней номенклатуры.

Показательная деталь: ноги у гигантов были в виде змей. По мнению Ухажерова, такими они и остались: ведь эти блатные маменькины сынки ходят по жизни не прямыми путями, а петляют по скользкой дорожке — из ресторана в ресторан. А волосы у последышей, как и в древней легенде, длинные и косматые. Якобы мода такая. Но это ерунда. Это последыши — назло Рогнеде. Чтобы она не могла выполнить план по мужской стрижке. И Рогнеда злится, что косматые игнорируют ее, а страдает из-за этого Роман Ухажеров. Ибо в гневе Рогнеда страшна, как Зевс, и когда стрижет Романа под горшок — того и гляди, обстрижет и уши.

— Какую только дрянь не рожает земля! — с чувством воскликнул Роман, имея в виду промашку богини Геи, вследствие которой у него, жениха двадцать первого века, выходят большие неприятности.

— Ваши претензии понятны, — посочувствовал Ухажерову Лука Самарыч. — Но в силу чего неприязненные отношения сложились между гигантами и олимпийскими богами?

— Ах да! — спохватился Ухажеров и пояснил, что кривоногие и лохматые гиганты всех времен строят козни не только Ухажерову, но и Зевсу. В легенде сказано: обладая страшной силой и гордясь своим могуществом (то есть «мохнатой рукой» уцелевшей и лишь перекрасившейся советской номенклатуры — примечание Ухажерова), гиганты хотели отнять власть у олимпийцев. Боги им были не страшны, потому что сердобольная матушка достала для них целебное средство от оружия богов. Лишь смертный мог убить гигантов.

— Очень глубокая мысль! — воскликнул вечный студент и пояснил, как он ее понимает. Действительно, если наши новые боги считают себя демократами, то должны не просто скинуть прежнюю верхушку, но и позвать на помощь гераклов, то есть простых граждан. И уж простые граждане сумеют добить эту живучую дрянь.

— Я давно собираюсь стать в ряды гераклов-мстителей, — объявил Ухажеров. — И тогда у моей невесты Рогнеды не будет проблем с планом по стрижке.

Мы уже вознамерились похвалить Романа за мужество и отвагу и рекомендовать Гераклу надежного оруженосца, как вдруг раздался голос с неба.

— Атас! — вопил Антоша. — Вижу гигантов!

Он указывал в сторону набережной, где красовался орденоносный сажевый комбинат, и далее, где обычно стояли на рейде теплоходы московского агентства «Интурист».

Мы, конечно, сразу поняли, что простой колдыбанский второгодник имеет в виду не наш сажевый гигант, не гигантский теплоход «Лев Толстой» и уж, конечно, не гиганта мировой литературы Льва Толстого. Гигантами наш второгодник, обладающий не столько образным, сколько конкретным мышлением, называл, конечно, интуристов.

Младенец бил в точку. Причем в самом буквальном смысле. И наш сажевый гигант работал на них, которые оттуда, из-за бугра. И гигант-теплоход был закуплен за рубежом для их удовольствия. И ноги у них были в виде змей, если учесть, что стоят они исключительно на долларах. И боги наши, начальнички, которые не боятся ничего, даже закона, перед этими детьми Урана (да что там урана — золота и всяких там бриллиантов) явно пасуют. Уж на что смельчак колдыбанский мэр Поросенков! Если верить слухам, его не испугаешь даже взяткой в особо крупных размерах хоть от самого начальника гормилиции. А вот с гигантов, то бишь с интуристов, самую малость взять не осмелится. И где уж там взятку — хотя бы штраф. Сколько раз экологическая прокуратура представляла ему на согласование протоколы «О наложении штрафа на интуристов за нарушение экологического баланса Волжского бассейна посредством вредного обычая бросать у Жигулевских ворот в реку порожние бутылки»! И что же Поросенков? Всегда — один ответ: «Вы меня с этими иностранцами под Гаагский трибунал не подводите. Бросают бутылки? Ну и пусть. Выловим. Нам все равно стеклотары не хватает».

Признаться, мы тоже поначалу решили не связываться с гигантами. Конечно, мы их совсем не боимся, но… тут никак не обойтись без полномочного посла или хотя бы консула. А поскольку иностранная держава, граждане которой находятся на «Льве Толстом», вряд ли собирается сию же минуту открыть в «Утесе» свое посольство или хотя бы консульство, то мы можем смело повернуться к гигантам задом, а к барной стойке передом.

Так мы и сделали, но… вновь услышали истошный вопль.

— Посол! — вопил жуткий младенец. — От гигантов идет посол.

И действительно, со стороны западного полушария и колдыбанского спецпричала для интуристов к «Утесу» направлялся лучший гид-переводчик Среднего Поволжья Альфонс Захребет-Закавказский. Разумеется, гид был из столицы. Наших, колдыбанских, к иностранцам и близко не подпускали.

— Тремя языками владеет, да еще по-кавказски говорит, — бдительно констатировал Лука Самарыч, обращаясь к Гераклу. — Вам нравится такой посол? Сущий лазутчик.

Геракл без слов потащил соперника-дружка в подсобку. Но тот все же успел дать нам свое наставление:

— Приказываю действовать строго по правилам созданной мною науки тире искусства побеждать! Верю в вас, надеюсь на вас, напутствую вас, мои верные и надежные соратники!

— Спасибо за доверие, — помахали мы главарю на прощание. — Не забудьте явиться за славой!

Входная дверь уже заиграла какую-то вызывающую, откровенно ковбойскую мелодию. Отсюда следовал вывод, что нью-гиганты, прибывшие к Жигулевским воротам, имеют американское подданство, а значит, за ними стоит военный флот Соединенных Штатов со всеми его морскими базами, стратегическим ядерным потенциалом и силами быстрого реагирования. Зачем к нам? Почему к нам? Может быть, все-таки по недоразумению?

— Хэлло, джентльмены! — выкрикнул с порога Захребет-Закавказский, и нам пришлось сделать вывод, что посол ищет именно нас.

— Джентльмены! — повторил он, проходя в зал. — Я по вашу душу. Рад приветствовать вас от имени американских туристов.

Яснее некуда. Опять по нашу душу. Уже оттуда. Из-за бугра. И даже из-за океана.

— От имени присутствующих я тоже прошу передать «хэлло» уважаемым представителям заокеанщины, — вежливо, но строго заявил Юрий Цезаревич. — Однако сразу предупреждаю: «Утес» — передовое предприятие колдыбанского общепита и цитадель колдыбанского духа. Сюда приходят только для того, чтобы испытать восторг и ликование.

— О’кей! — обрадовался Альфонс. — Именно эти чувства я испытываю сейчас, ибо вижу, что не ошибся в вас. Бизнес будет! В переводе на русский, дело пойдет.

— Дело? — усомнился бармен. — Предупреждаю: здесь не бурлаки, а философы-мыслители.

— Знаю, знаю, слышал, слышал, — подтвердил посол. — Философы из народа. Велл! Уверен, что вам по плечу — самые большие задачи. Джентльмены народные философы! Надо выбить из иностранцев доллары. Это задача государственного значения. Помочь в ее решении — долг каждого истинного гражданина.

— Долг платежом красен, — философски высказался гражданин Подстаканников.

— Само собой, — отозвался Закавказский. — «Интурист», то есть я, его агент, плачу по-царски. То есть валютой. Твердой. Десять процентов дохода мне, пять процентов — вам.

— По-вашему, это велл? — спросил Подстаканников.

— Вери велл, — подтвердил посол. — Вы же все-таки не бурлаки, а мыслители.

Юрий Цезаревич хотел бы поторговаться, но твердую валюту, да еще в качестве немыслимого долга — гражданского долга ему хотелось еще больше.

— Ну ладно, джентльмены не торгуются, — сделал он широкий жест. Сначала в переносном смысле, а потом в буквальном, указав рукой на витрину своего сервиса. — Весь мой ассортимент — к услугам заокеанских гостей.

Захребет-Закавказский — что значит гид-переводчик высшего класса! — выдержал этот экзамен отлично. Взглянув на ассортимент Подстаканникова, то есть на пряник-булыжник «Любительский» и приправу-отраву «Пикантную», он даже не икнул, а восхищенно почмокал губами:

— Невиданный ассортимент! Однако интуристы приезжают к нам из-за бугра не объедаться. Они жаждут интересного общения. Вот почему я к вам.

Это нашему бармену было уже не по извилине. Бескорыстный интерес, да еще международный, к его клиентам, точнее, к его вечным должникам? Уж не хотят ли Соединенные Штаты потребовать реструктуризацию этого долга? А может, наоборот, расщедрятся и возьмут его на себя, хотя бы частично, хотя бы в наших «деревянных» рубликах?

В глубокой задумчивости Подстаканников удалился за свой прилавок.

— Бьютифул! — воскликнул посол. — Все будет совсем просто. Как пареная репа.

И он изложил, как именно будет париться репа.

Сейчас мы идем на берег, садимся на катер и едем на теплоход. Поднимаемся сразу на верхнюю палубу. Там нас уже ждут не дождутся. С развешенными до полу ушами. Потому что Закавказский порассказал о нас семь верст до небес. Дескать, есть такие на Самарской Луке «крутые философы». Что? Народная молва нас так окрестила? При чем тут народная молва? Закавказский сам до этого дошел. Своим собственным умом. Рашн мужик-философ. О как! Вери велл. Бьютифул. Сам бы уши до полу развесил, да только полы у нас везде грязные…

Короче, мы — на палубе. Выпьем по рюмочке виски, пожуем икорку, распишемся в ведомости на получение денежного вознаграждения. Всё — по сценарию.

Сначала мы войдем в круг интуристов, и Захребет-Закавказский представит нас. Тут надо поклониться по-русски, то есть в землю. Это очень нравится американцам.

Особенно когда, кланяясь, лбом о палубу ударяют. Очень хорошо такие поклоны получаются у москвичей. Со звоном. Но в столице «Интурист» приглашает обычно ведущих артистов из театров. Нам за ними, конечно, не угнаться. Поэтому лбом о палубу не надо. Лучше поклониться трижды. Как делают хитрые петербуржцы. В пояс, но трижды. Тоже очень нравится американцам.

Итак, мы кланяемся, кланяемся, кланяемся. Теплоходский музрук меж тем уже растягивает меха саратовской гармошки. Американцы обожают саратовскую — с бубенцами. Альфонс привел яркий пример. В Москве к американцам приводили гигантскую белую медведицу из цирка, а в Петербурге — балерин из Мариинского театра. Медведица плясала под саратовскую с бубенцами танец «Яблочко», а балерины изображали маленьких лебедей. Так вот, американцы буквально залапали… нет, не медведицу и даже не столько балерин, сколько гармошку.

Но волжские мужики-философы — это, конечно, хлеще, чем медведица из московского цирка и питерские балерины из Мариинки. Лучший работник «Интуриста» выразил уверенность, что на сей раз главное внимание выпадет не саратовской гармошке, а пляшущим колдыбанцам.

Да, плясать нам придется обязательно. Но не обязательно «Яблочко» и желательно не танец маленьких лебедей. Можно, например, «Цыганочку», «Камаринскую», хорошо — украинский гопак, на худой конец, просто вприсядку. Просто, естественно. Лучше по-медвежьи, чем по-мариински.

Итак, звенят бубенцы саратовской гармошки, пляшут вприсядку колдыбанские философы-мыслители. Тут уж не выдерживают и заокеанские туристы. Сначала выходит в круг какой-нибудь америкэн бой. Потом какая-нибудь америкэн гёрла. Потом несколько мэн и вумэн. И вот уже палуба ходит ходуном, поет и пляшет, визжит и стонет.

Это уже велл. Но еще не бьютифул. К виски и к икорке, а тем более к денежной ведомости спешить рано. Следует еще одна часть волнующего международного праздника. Уже не столько по сценарию, сколько по вдохновению. Нет, нам напрягаться по этой линии не надо. Вдохновляются интуристы. Они умеют. Они не такие скованные, как мы. Заводятся легко, газуют до упора и резвятся, как дети. Очень любят похвастать силой и затевают с нашими вольную борьбу.

Тут все предусмотрено. Теплоходский физрук мигом постелит маты. Зачем? Да затем, что интуристы любят валить нашего брата на палубу. Через бедро, через голову, через что попало. А мы при этом очень уж громко ударяемся. Гремим, как кастрюли, да еще и громко вскрикиваем, когда интуристы применяют болевые приемы.

Кричать не надо. Это раззадоривает заокеанских гостей, особенно гёрлз. Один мариинский бас, например, очень выразительно и артистично кричал. Да еще и голос у него на редкость красивый оказался. Так вот, возбудившиеся гёрлы кидали его через бедро на палубу до тех пор, пока у одной из них вывих бедра не случился. Она, естественно, обратилась с жалобой в «Интурист».

Но и совсем молчать не стоит. Это тоже распаляет иностранцев, особенно боев. Они тогда стараются еще большую силу показать. Например, один силач из московского цирка не подавал совсем голоса, когда его бои мутузили. Ну и, конечно, кончилось тем, что один бой сломал себе руку. Это плохо, потому что страховку пришлось опять-таки платить агентству «Интурист»…

Итак, мутузят нас, значит, иностранцы, и уже раздаются с их стороны восторженные возгласы. Можно переходить к заключительной части веселья. Она тоже традиционная. И тоже не требует от нас никаких усилий. Наоборот, надо расслабиться, чтобы тело было легким и летело как можно дальше. Нет, теперь уже не на палубу. Теперь наши тела полетят за борт. Да, прямо в воду.

— Этот аттракцион придумал лично я! — похвастался За хребет-Закавказский. — И он сразу стал любимой забавой иностранцев.

Альфонс заверил нас, что здесь тоже все предусмотрено. Одновременно с нашими телами в воду полетят надувные круги и подушки. Ну, почти одновременно. Во всяком случае, сразу же, как только матросы их найдут. Не надо только кричать: «Тону! Спасите!» Это провоцирует иностранцев, и они начинают для шутки кидать в тонущего все, что попадет под руку. Например, один московский артист вздумал звать иностранных гостей на помощь. Одна американская гёрла запустила в него, раззадорившись, аж свой чемодан. Пришлось вызывать водолазов. Еле спасли. Да при чем тут артист? Не до него. Спасали, естественно, чемодан, ибо он весь был из натуральной крокодиловой кожи. Да еще эксклюзив.

Итак, не кричать. Но и дельфина из себя изображать не стоит. Один московский мастер спорта стал демонстрировать высший класс по плаванию. Хотел, понятно, угодить гостям, а вышел скандал. Какой-то америкэн мэн стал требовать гарпун, чтобы метать его в новоявленного дельфина. Гарпуна на теплоходе, естественно, не оказалось, и турист настрочил жалобу на плохое обслуживание.

Словом, чувство меры не должно нам изменять. За борт надо лететь с веселым криком. Поза вольная. Но желательно смешная. Очень хорошо дрыгнуть в воздухе ногами. Иностранцам это нравится. Если удастся, то шлепнуть о воду животом или спиной, желательно погромче. Правда, это больно, но зато производит на зрителей самое благоприятное впечатление. Булькнуть надо раза два, не больше, но хлебнуть воды рекомендуется как следует. Иначе не наступает посинение кожи, а это зрителей разочаровывает.

Итак, мы летим за борт, шлепаем спиной или животом о воду, булькаем, захлебываемся, весело кричим, синеем. На палубе — восторг и ликование. Полный восторг и бурное ликование. Бис! Браво! До новых встреч!

Виски? Какое виски? Ах, да! Конечно же, конечно. Из воды вылезаем прямо на палубу. Нет, уже не на верхнюю. На нижнюю. Если точнее, то в трюм. В подсобку для команды. Отжимаем одежду, обтираемся насухо. Тут к нам выходит повариха из матросской столовой и несет на подносе виски с икрой. Виски, правда, не шотландское, а наше, московского производства. Но забористое. Икра, правда, не осетровая, а минтая. Но зато — прямо горлодер. Все это в наших же интересах: деньги, то есть доллары, целее. И, значит, чистый доход от аттракциона больше, а от чистого дохода растет наша доля. Уже не пять процентов, а уже эдак пять с половиной.

— Со мной поедут самые достойные, то есть артистичные, — объявил меж тем лазутчик. — Вы, вы, вы и вы…

Он ткнул пальцем поочередно в каждого за флагманским столиком. Никто, понятно, не поднялся.

— Джентльмены, прошу пошустрее! До начала мероприятия осталось чуть больше получаса.

Ну что ж, пора начинать контрмероприятие. Забегая вперед, отметим, что мы провели его быстро, четко, изящно импровизируя.

Из-за флагманского столика поднялся и застыл, как монумент, Самосудов. Его примеру последовали Безмочалкин, затем Молекулов и, наконец, Профанов. Конечно, с монументом-Самарычем сравниться не дано никому. Но зато сейчас на посла строго взирали сразу четыре монумента. Можно сказать, целый коллектив. Вам доводилось зреть коллектив монументов? Впечатляющее зрелище!

— О времена, о нравы! — возопил первый монумент. — До чего мы дожили, до какого докатились бесславия!

— Как низко пала держава, которую еще вчера именовали великой! — поддержал второй.

— Просить подаяние у иноземцев! — зашелся в возмущении третий.

— Это не укладывается в нашей голове! — гневно прогремел монумент номер четыре.

Иноземный лазутчик почувствовал, что дело плохо.

— Экскьюз ми, джентльмены, — залепетал он. — Экскьюз ми, но…

— Знаем, что вы хотите сказать, ведаем, — прервал его коллектив монументов. — Не только Волга-матушка терпит беспардонное поведение заокеанских толстосумов.

— Весь честной мир кланяется им в пояс и пляшет перед ними вприсядку.

— Так продолжается уже много лет, но дальше так продолжаться не может.

— Здесь, на Самарской Луке, вакханалиям лжегигантов будет положен конец. Баста!

Это прозвучало так грозно, что у столов чуть не отвалились ножки, стулья и табуретки чуть не разлетелись в щепки, а знаменитый прадедовский диван-рыдван чуть не поставил сам себе шишку. У пособника иноземцев Захребет-Закавказского чуть было не пробудилось что-то вроде национальной совести, но ему все-таки оказалось не до этого.

— Джентльмены, как вас понимать? — взмолился он. — Неужели американские доллары уплывут восвояси? Экскьюз ми, но я этого не переживу.

Посол действительно был как бы при смерти. Флагманский столик начал следующий раунд. Но уже совсем в другой манере. Грозные монументы превратились в задушевных и чутких собеседников.

— О благородный сын «Интуристщины»! — задушевно обратился к колорадскому жуку долларовой нивы флагманский столик. — Нам понятна ваша боль. Родине нужны доллары. Родина взывает — и вы спешите на этот зов. Хвала и честь вам, бескорыстный патриот, но… Ваш бизнес-план работает по-московски. То есть мелко, прямолинейно и малоэффективно.

— Мы пойдем другим путем! — по-ленински провозгласили боцманы. — Наш проект культурного вымогательства… экскьюз за оговорку… конечно, речь идет о культурном обслуживании… наш проект разработан на основе самых последних достижений науки и техники. Он является шедевром современной философской и деловой мысли.

— Буквально сию минуту доллары хлынут к нам рекой. Как Волга в большое половодье. И не надо для этого превращаться ни в большую медведицу, ни в маленьких лебедей, ни в гадкого утенка. Все просто, как пареная репа и даже как жареная крапива. От вас как представителя «Интуриста» требуется всего-навсего… стать нашим соратником и ассистентом.

— Вы спросите: кто мы та-та-такие? По скромности, а равно в интересах коммерческой тайны мы называем себя народными философами. На самом же деле мы — не простые философы. Мы…

Флагманский столик начал держать мхатовскую паузу по-колдыбански. То есть так, чтобы проняло аж до зубных нервов. И не только зрителей, но и самих исполнителей.

— Мы…

Но, видно, на сей раз наши режиссеры паузу передержали.

— Мы — шайка! — завопил вдруг истошно исполнитель Ухажеров. — Шайка ушкуйников, ясно? Мы привыкли брать добычу силой!

Так прямо и ляпнул: шайка, да еще ушкуйников. То бишь речных разбойников. Древние афиняне за такой ляп отдали бы его на съедение некормленым львам. Современные москвичи по своему жестокосердию — на съедение закормленным светским львицам. Истинные колдыбанцы не уели недотепу даже укоризненным взглядом. Соратник все-таки. Ну ляпнул — и ляпнул. Ну шайка так шайка. Ушкуйники так ушкуйники. Очень интересный поворот.

— Наш главарь Лука Самарыч — легендарный суперушкуйник! — еще громче зашелся от молчаливого одобрения старших Роман. — Правда, легендарный без пяти минут, но зато на все времена. И для всех народов. Даже для американских чукчей.

После этих слов читателю еще понятнее, почему наш Ухажеров — вечный студент и вечный жених. А вот разбойником вряд ли он будет вечно. После первого же стакана проболтается, после второго — совершит поспешное разбойное нападение. На кого угодно. Даже на самого себя. Хотя гораздо лучше бы — на свою вечную невесту Рогнеду.

Ну это, впрочем, впереди, а сейчас… Сейчас внемлем, затаив дыхание, героической колдыбанской былине.

* * *

— Мы — ушкуйники! — вскричали истинные колдыбанцы. — Знай наших!

Старые волжские предания гласят, что деды и прадеды истинных колдыбанцев любили в часы досуга поушкуйничать на предмет иноземцев. То есть встретить их роскошные суда на своих быстрых ладьях-ушкуях в каком-нибудь тихом местечке, где вопли и крики «Помогите!» не принимает даже чуткое жигулевское эхо.

Станут в засаду удальцы-ушкуйники и ждут, когда мимо поплывут какие-нибудь иноземцы. Точнее, не какие-нибудь, а богатые. То есть все подряд. Потому как иноземец если и приезжает к нам бедным, то уезжает все равно обязательно богатым.

Словом, наши ушкуйники встречали иноземных ушкуйников. Обычно у Жигулевских ворот. Очень уж красивые здесь места, и встреча проходила всегда на самом высоком уровне.

— Ну как вам жигулевские ландшафты? Ништяк? — спрашивают наши. — А пейзажи? Небось даже на полотнах итальянских мастеров такой красоты не видели?

И пока иноземцы любуются ландшафтами и пейзажами, наши выписывают им квитанцию на оплату удивительного погляда.

— Позвольте! — начинают возмущаться неблагодарные клиенты. — Мы царю вашему дорогие дары преподнесли, и бо яр-воевод ваших одарили, и казакам-таможенникам в лапу сунули. А теперь вот вы еще! На вас уже ничего не осталось.

— Да нам лично ничего и не надо, — отвечают удальцы. — Лишь бы Волгу-матушку ублажить.

— Слышь, Волга-матушка! — обращаются удальцы к великой хозяйке Жигулевских гор. — Нет у наших клиентов ни золота, ни бриллиантов, ни даже наших «деревянных» рубликов.

— Прими, матушка, подарок натурой.

— Ты еще такого подарка не видела. Иноземцы — и вдруг бедные. Вот уж диво!

И хвать иноземцев под белы рученьки. И за черны ноженьки. Раз-два-три… И за борт! Вниз головой. Без всяких надувных и прочих спасательных средств. Вообще без всякой страховки.

А зачем страховка? Не было такого случая, чтобы кто-нибудь утонул. Потому как на счет «два» все иноземцы вспоминали, что у них, оказывается, есть и золото, и бриллианты, и валюта. Специально припрятаны для волжских удальцов. Чуяло, мол, сердце, что предстоит с ними встреча. И даже сладкие вина заморские на этот случай заготовлены. Чтобы обмыть приятное знакомство. Чтобы не в последний раз. Как пить дать!

— Ну что ж, давайте пить, — в силу своего знаменитого гостеприимства соглашаются волжские ушкуйники…

— Даешь выкуп, американщина! — вскричал их былинный потомок двадцать первого века Лука Самарыч.

И без лишних слов садится в свой челн, плывет к теплоходу с заморскими наглецами, поднимается на капитанский мостик и приказывает: «Свистать всех наверх!»

— Ой ты, гой еси, американщина заморская! — обращается Лука Самарыч к интуристам. — Желаешь, чтобы Волга-матушка тебя тешила?

— Йес, — отвечают те дружно. — Мы платить вам доллар, а вы нас потешать.

— Ну ладно, — подмигивает Лука Самарыч капитану. — Будет сейчас им потеха. Наша, по-колдыбански.

— Гуд монинг, дяди сэмы! Гуд дэй, тети сэмки! — приветствует американцев Лука Самарыч. — Я вас просить навострить ваши уши. Я есть хранитель завещания легендарного волжского атамана Федьки Кривого, который оставлять после себя огромное богатство. Ви меня понимать?

— Йес, — кричат все. — Огромное богатство мы понимать.

— Опальный Федька Кривой постоянно скрывался от царских ищеек, — повествует меж тем Лука Самарыч. —

Когда он почувствовал, что его обложили со всех сторон, то спрятал свои сокровища в Жигулевских горах, а своему любимому сообщнику — племяннику Ваське Хромому приказал бежать в Америку. До лучших времен… Много лет прошло с тех пор, но Хромой-младший, единственный наследник олигарха-атамана, на Волгу так и не вернулся. Остался в Америке. Ви понимать, куда я клонить?

— О, йес, йес! — кричат иноземцы. — Ви хорошо клонить. Ол райт.

— Согласно воле погибшего атамана, которая передается из поколения в поколение, я ищу его наследников, то есть американских родственников Васьки Хромого. Нет ли их среди вас?

— Йес, йес! — закричали иноземцы. — Еще как есть!

Опять-таки хором. Потеха началась. Родственниками Хромого, а значит, наследниками Кривого объявили себя все без исключения. И один такой широкий-преширокий, ну прямо Шварценеггер. И один такой вертлявый-превертлявый, ну прямо Элвис Пресли. И одна такая воображалистая-превоображалистая, ну прямо Мадонна. И даже один такой черный-пречерный, ну прямо трубочист. Минут пять назад он говорил: «Я есть родня вождю людоедский африканский племень и требуй мне давать три порций русский племень» (то бишь пельменей). А теперь он клялся, что вообще-то всегда был белым, но очень тосковал по великой родине своего русского предка и потому аж почернел — от тоски.

— Итак, все здесь Хромые тире Косые? С чем я вас и поздравлять, — подвел итог Лука Самарыч. — А теперь согласно воле знаменитого атамана я есть делать вам небольшой экзамен.

— Ол райт, экзамен! — кричат все. — Раз плевать.

— Лады. Сейчас расплюемся, — подмигивает Лука Самарыч капитану и снова обращается к «охромевшим» и «окривевшим» иностранцам.

— Провожая своего племянника в Америку, атаман Федька Кривой дал ему золотой рубль и наказал: «Положи его в хороший заокеанский банк. А как приедут лет через двести-триста наши с тобой потомки в Россию, пусть отдадут моим доверенным лицам все, что набежало. На благие на дела. Да только пусть не жадничают, а то пожалеют. Мое завещание сделает всех наследников самыми богатыми людьми в мире».

— Вива Кривой! — закричали новоявленные Федькины «потомки». — Мы ставить ему золотой памятник!

— Мерси, американщина, мерси за щедрость, — благодарит Лука Самарыч и объявляет простые условия экзамена.

Подлинные родственники Васьки Хромого, конечно же, знают, в каком году он прибыл в Америку. Им не составит большого труда посчитать, какая сумма набежала на золотой атаманский рубль. Вот и все. Чек — в конверт. Конверт — лично капитану в руки. На размышления — час.

— Заранее поздравлять вас, мэны и вумэнки, дяди сэмы и тети сэмки.

Иноземцы разбежались по каютам. Кумекают, маркитанят, химичат.

Интересный ход придумал широкий-преширокий (будто Шварценеггер). Дескать, заявлю, что набежало много, но я даже считать не хочу, потому как это все равно ерунда по сравнению с моими сыновними чувствами. И решил отвалить аж сто тысяч долларов.

Вертлявый-превертлявый, под Элвиса Пресли, применил другой отменный финт. Написал, что будто бы банк, куда был положен золотой атаманский рубль, недавно прогорел. Вертлявый истратил на адвокатов и судебные марки раз в десять больше, чем было на счету Васьки Хромого. Отсудить удалось только десять баксов, кои вертлявый и жертвует от всего сердца на благо обожаемой им России.

Столь же хитроумными оказались и другие претенденты на атаманское наследство. Только черному-пречерному (ну прямо трубочист!) не хватило ни хитрости, ни ума, и он высказался прямо. Дайте ему хоть сколько-нибудь, а то его родня (оказывается, по материнской линии) — «африканский людоедский вождь будет съесть его, как русский племень» (то есть пельмень).

И вот на капитанский мостик вышел капитан. Он заявил сгоравшим от нетерпения без пяти минут богачам, что Лука Самарыч, дабы избежать восторженных излияний благодарности, скромно удалился. Точнее, отдалился.

— Вон он! Стоит на вершине легендарного утеса, на котором думал свои думы лихой волжский атаман Федька Кривой. С этого святого для волжских удальцов места Лука Самарыч и огласит итоги экзамена для богачей.

Все глянули в указанную сторону и действительно увидели вдали на утесе силуэт, напоминающий огромный монумент. Капитан велел дать гудок, и монумент поднял в ответном приветствии руку с багром.

— Как доверенное лицо завещателя, — громовым голосом речет Лука Самарыч, — объявляю свое решение.

Все затихли.

— Наследниками Федьки Кривого признаны…

Мхатовская пауза. И — как весенний ликующий гром:

— Все!

Иностранцы обомлели. Им трудно понять: как это так, чтобы все равны?

— Все! Все, кто участвовал в экзамене. Соответственно, каждого из вас знаменитый атаман одарит поровну. Ви бывать согласны?

— Йес! — кричат счастливые наследнички. — Ми бивать в ладоши. Вива Кривой!

— Лады! — громовым голосом басит Лука Самарыч на всю Волгу. — Я есть вскрывать завещаний.

И вскрывает он пакет. Огромный такой пакетище. В нем оказался другой пакет, тоже огромный. В нем — третий. Короче, подобно русским матрешкам, десять конвертов выпрыгнули один из другого. Наконец на свет появился крошечный лоскуток — вроде бы тряпочный, но, может быть, и пергаментный. Издалека не видно.

Лука Самарыч торжественно поднял вверх этот пергамент, но, скорее всего, тряпицу, и загудел старым шаляпинским басом, но, может быть, если уж вслушиваться, то просто старой пароходной трубой:

— Читаю завещание: «Я — легендарный волжский атаман Федька Кривой, прошедший огни, воды и медные трубы, испытавший тысячи бед, передумавший миллион дум и наконец перед смертью просветлившийся и озарившийся, как после бани и ведра рассола, желаю во искупление своих великих грехов сделать своих потомков самыми богатыми людьми в мире и посему каждому, кто объявит себя моим наследником, от всей своей широкой души и своего глубокого ума завещаю…»

Лука Самарыч прервался, чтобы поглубже вдохнуть, а слушатели, наоборот, затаили дыхание.

— «Самым богатым станет тот, — провозгласил басом-трубой монумент с утеса, — кто поймет простую истину…»

Снова — пауза. Примерно такая же, какую делали деды и прадеды, когда, взяв за руки и за ноги иноземную жертву, и уже раскачав ее, и уже сказав «раз-два…», вдруг застывали. Чтобы продлить свое удовольствие. Или чтобы продлить удовольствие жертвы. Без пяти минут утопленника — пока еще живого. И увидевшего мир как бы заново…

— «Не в богатстве счастье!»

— Га-га-га, — по-американски отозвались седые Жигули. — Йе-йе-йе!

Наступила такая тишина, что, кажется, даже палуба удивленно зачмокала: чаво это вдруг иноземная орда не пляшет, не топочет, не плюет под ноги?

— Эй, американщина! — окликает орду Лука Самарыч. — До тебя есть доходить твой бьютифул счастье?

Сначала американщина стала кривой. Уже с маленькой буквы. Потом плюнула на палубу. Потом затопала ногами. Потом заплясала, как людоед во время великого поста.

— Оп-манщик! — кричит «шварценеггер». — Я будет чесать оп тебя свой кулак.

— Я будет ф ты стрелить ружом! — вопит «пресли».

— Я выцарапать твой глаз! — визжит «мадонна».

Негр-трубочист, и тот туда же:

— Линчевать беломазый обесьян! Линчевать и на племень!

На пельмени то есть.

Кто — с пистолетом, кто — с ружьем, кто — с автоматом Калашникова. У одного аж «Стингер» оказался. А негр — с кухонным ножом и с вилкой. Полный вперед!

— Ну погоди, иноземщина, — усмехается Лука Самарыч. — Сейчас изведаешь нашу силушку по-колдыбански.

Снимает свою плащ-палатку да как тряхнет ею изо всех сил. Сразу облако пыли образовалось. А пыль-то не простая — колдыбанская. А ветерок-то — в сторону иноземцев. Закхекали те, зашлись в кашле.

Тогда стаскивает Лука Самарыч сапоги. Отрясает прах иноземцам на голову. А колдыбанский прах — все равно что ядохимикаты против колорадского жука. Заслезились иноземцы, зарыдали. Тогда нюхает Лука Самарыч табачок из местных сигарет «Махорочных» да как чихнет на американщину всей своей антиэкологией, то бишь колдыбанской инфекцией. Ну и хватит. От флюидов с самой высокой в мире ПДК попадали заокеанцы, лежат замертво.

Полный назад! «Скорую помощь»! Врачей!

— Каких врачей изволите? Колдыбанских? Или из Москвы вызывать будем?

— Из Москвы, конечно.

— О’кей. Гони доллары.

Прилетели столичные доктора.

— Необходимо госпитализироваться. Где желаете? В Колдыбане или в столице?

— В столице.

— Ол-райт. Гони доллары.

Положили их в кремлевскую больницу, а там койка — на вес золота.

— Какие препараты принимать будем? Наши или американские?

— Американские.

— Вери гуд. Гони доллары.

Много долларов, потому как их лекарства у нас — по цене бриллиантов.

Короче, стрясли с американцев столько баксов, что дешевле им было бы на Луну слетать или с Луны свалиться.

И главное — им же на пользу, американцам-то. Потому как они, вернувшись в свои Штаты, публично признали, что Лука Самарыч открыл им глаза на предмет счастья. Счастье действительно не в деньгах. Вовсе нет. Истинное счастье в том, чтобы никогда, нигде и ни за что не видеть этого кошмарного Луку Самарыча с Самарской Луки. А уж если видеть, то только в мавзолее, да и то под стеклом.

Глава тринадцатая

Ну что? Гаркнем во всю глотку: «Слава лихому-удалому Луке Самарычу!» — и вернемся в удивительную Колдыбанскую быль.

— Мы — ушкуйники! — выдал Роман Ухажеров. — Ушкуйники — это философы с большой дороги. Тире разбойники. Основной род занятий — грабежи. Вы хотите спросить: уж не собираемся ли мы грабить американских граждан?

— Именно, батенька! — по-ленински вскричал новый Робин Гуд, он же вечный студент Ухажеров. — Грабить, грабить и еще раз грабить!

Ухажеров даже закартавил, как вождь мирового пролетариата.

Агент международного империализма трижды вздрогнул, как ужаленный. Будто перед ним, и вправду, был беспощадный Робин Гуд или неуправляемый Ленин.

— Как вам нравится наш удивительный, совершенно особый уклон? — поинтересовались старшие братья-разбойники. — Не правда ли, романтично?

— Оч-чень, оч-ч-чень ро-романтично, — вынужден был признать делец Закавказский, правда, сильно заикаясь. — К нам приносят всякие проекты культурного обмана… экскьюз ми… обслуживания интуристов. Но ваш — вне всякой конкуренции.

Слышали? Игра пошла в нужном русле. Только не подумайте, что мы уже семечки лузгаем, как на завалинке. Семечки на Самарской Луке лузгают после третьего стакана. До него же, до третьего, пока еще далеко. Сейчас обязательно последует вопрос на засыпку.

— Как бы мне встретиться с вашим… э-э-э… главарем? — вопросил «интуристский» проныра. — Я хотел бы обсудить с ним бизнес-план в деталях. С глазу на глаз.

Ну? Что мы говорили? Конечно, в принципе сейчас для нашего супера — самый подходящий момент. Сейчас бы ему вылететь соколом, наскочить горным козлом, закричать Соловьем-разбойником:

«Чего тут еще обсуждать! Где басурманы? Ужо я их, как персидскую княжну, всех за борт перекидаю. В набежавшую волну».

— Вам Луку Самарыча? — поинтересовались мы как можно громче. — Пожалуйста. Буквально сию минуту…

Подсобка, как и следовало ожидать, была тише воды. Будто заснула так крепко, что даже реактивные сопла, производящие особый храп, автоматически выключились.

Древние афиняне на нашем месте, конечно, выдали бы главаря. Дескать, вон он где прячется. Хватайте его. Делайте с ним что хотите. Современные москвичи наверняка даже связали бы его сами. Может быть, и в тюрьму его сами бы отвезли. Чтобы, значит, вознаграждение побольше получить.

Истинные колдыбанцы тоже понимают свою выгоду. Но мы мужественно преодолели искушение. Никто даже не поинтересовался, сколько нам за атамана могут отвалить. Роман же Ухажеров даже резко съязвил в лицо иноземному ассистенту:

— Ишь, чего захотели! С Лукой Самарычем пообщаться! Вы так и до моей невесты Рогнеды доберетесь.

В другой раз мы обязательно объяснили бы Ухажерову, что лучший способ застраховать Рогнеду от всяких лазутчиков — это как можно скорее добраться до нее самому. Но сейчас было некогда.

— Экскьюз нас, уважаемый без пяти минут партнер, — дипломатично сгладили мы прямолинейность вечного студента жениховских университетов. — Лука Самарыч встретится с вами буквально сию минуту, но… Только не сейчас.

— Лука Самарыч появится в нужное время, — снова влез Роман Ухажеров. — В этом смысле он — как моя невеста Рогнеда. Недавно я спросил ее, когда мы с нею пойдем в загс. Она ответила: «Тогда, когда нужно будет».

— Вери гуд, вери велл! — взмолился полуиноземец Альфонс, поняв, что разбойника всех времен ему сейчас не увидеть. — Пожалуйста, ближе к делу, мистеры романтики.

Ну что ж, истинные колдыбанцы — люди дела.

— Старые волжские предания гласят…

И так далее. Про методы и методики наших предков-ушкуйников.

Деляга из «Интуриста» выслушал нас очень внимательно. И бровью не повел, и глазом не моргнул, и в тигра не превратился. Дабы зарычать от бешенства. Дескать, хватит вешать лапшу на уши.

Видать, удивительный колдыбанский бизнес-план взволновал его. Растрогал душу. Затронул ум.

— Сценарий действительно талантливый, — похвалил он. — Не то что во МХАТе или БДТ. Вери гуд! Но…

— Знаем-знаем, — поспешили перебить его сценаристы. — Вы хотите сказать, что американцы могут грабить кого хотят, но их грабить — и думать не смей. Враз озвереют. И на счет «раз-два» убьют. И ни Интерпол, ни Гаагский трибунал не заступятся. Про наш «Интурист» и говорить нечего. «Интурист» скорее покончит самоубийством, чем осмелится что-нибудь сказать американцам. Хотя бы «Караул!».

— Да, мистеры романтики, да! — подтвердил патриот-добытчик. — Как только вы пойдете на абордаж, американцы вас просто-напросто укокошат. Перебьют, как мух.

Ха! Нашел чем пугать истинных колдыбанцев! Мы только и ждали таких страшных угроз. Все идет по плану. Наши лица расцвели в широких лучезарных улыбках.

— О наивный толмач заокеанщины! — завели мы свой коронный речитатив. — Сейчас вы услышите такое, что вам захочется подпрыгнуть до потолка.

Закавказского усадили на стул и слегка привязали полотенцем. В интересах техники безопасности, сокращенно ТБ. Показательно, что он согласился на эту меру: уже так поверил в нашу особую романтику.

— Вы говорите, что нас укокошат? Как мух?

— О! Тогда дело в шляпе. Полный успех!

— Мы погибнем лютой смертью? О! Даже не верится в такую удачу!

— Каюк, амба, капут? Так это и есть гвоздь нашей программы!

— Знай наших! — грянул хором зал.

Толмач заокеанщины подпрыгнул. Вместе со стулом. Только поэтому он не ушиб наш потолок своей головой. Однако сам выглядел малость ушибленным.

— Вери велл! Но…

— Знаем-знаем! Предвидим и предчувствуем! — заторопились провидцы флагманского столика. — Вы хотите сказать, что лютый коллективный капут — это слишком мрачно.

— Как во МХАТе или БДТ. Или еще хуже: как в Московском театре сатиры.

— Но вы просто еще не видели, как идут на смерть колдыбанские удальцы.

— Как на праздник! О! Это прекрасное и величественное зрелище!

Мы оседлали своего фирменного конька и неслись вскачь:

— Вот чеканным шагом торжественно марширует навстречу смерти Самосудов. Будто идет орден из рук полковника Фараонова получать. Его сменяет Безмочалкин. Он гибнет с таким смаком, словно его пригласили в женское отделение на помывку манекенщиц. Затем на место павших становится Молекулов. Глядя на ликующую физиономию смертника, можно подумать, что его директрису Рогаткину сняли с должности. Вослед за товарищами на верную погибель выступает Профанов. Он тоже очень рад: не каждому ведь дано гикнуться, будучи абсолютно здоровым. А вот, проводив в последний путь своих старших наставников, спешит с улыбкой на устах сложить голову юный Роман Ухажеров. Он весь светится. Наверное, в последнюю минуту мысленно видит свою невесту Рогнеду. В модном траурном головном уборе. Ах, как к лицу ей черный цвет!

— Браво, браво! — не мог сдержать своего восторга Закавказский. — Московские и питерские драмоделы ни за что не придумают такой хитроумный сценарный ход. Я уж не говорю о наших киношниках. По сравнению с вами они — просто сапожники. Вери велл! Но-о-о!

Вот зануда! Сколько можно «но-о-о!», «но-о-о!». Занокался, как ямщик. Будто мы ему — орловские рысаки. И так уж гоним галопом.

— Читаем, читаем ваш крик души на трех языках и даже на международном языке эсперанто! — перебили ямщика наши кони-ясновидцы. — Душа ваша кричит о том, кто же возьмет с американцев доллары, если мы все как один полегли. Нет проблем. В нужный момент, то есть когда мы все поляжем от руки иноземных супостатов, появляется… Лука Самарыч.

На сей раз многозначительную мхатовскую паузу не выдержал зритель.

— С автоматом! — возбужденно догадался он, входя в разбойничий вкус. — С пулеметом! С фугасом! А ТБ? Техника безопасности предусмотрена?

Флагманская ладья ушкуйников снисходительно улыбнулась.

— Вы еще скажите, с поясом шахида, — пожурил ушкуйник-мент Самосудов. — Лука Самарыч явится с… огромным букетов цветов. Дескать, восхищен, как вы, уважаемые басурманы, уложили всех моих разбойничков.

— С букетом и с хлебом-солью, — подхватил ушкуйник-банщик. — Дескать, приезжайте к нам еще. Специально для вас новую шайку соберу.

— С букетом, с хлебом-солью и с огромным мешком, — продолжил ушкуйник-педагог. — Дескать, ничего от вас не надо. Представление было бесплатным. Пожал-те только на памятник невинным вашим жертвам мешок долларов.

— И всё! Занавес! — оглушил придирчивого заказчика ушкуйник-просветитель. — Больше никаких «но»! Все остальное поймете, когда Лука Самарыч будет доллары лопатой грести.

Роман Ухажеров дернул посла за рукав:

— У меня к вам последняя, очень мужская просьба. Когда все закончится, подстригитесь, пожалуйста, у моей невесты Рогнеды Цырюльниковой. До выполнения месячного плана ей не хватает одной стрижки «под горшок», а я ведь ничем уже не смогу помочь. Буквально через несколько минут я сложу свою голову. С улыбкой на устах. С несбывшейся мечтою о медовом месяце.

Он всхлипнул и хотел было разрыдаться, но…

Уже звучит призыв:

— Простимся друзья! Обнимемся перед смертью.

Теперь уже наверняка всхлипывает читатель. Мы понимаем его. Сцену предсмертного прощания колдыбанских удальцов нельзя смотреть без светлых слез. От богатырских объятий расходятся швы на пиджаках. Развязываются шнурки на ботинках. Офицерские погоны встают на попа. Остеохондрозные позвоночники скрючиваются в полувосьмерки. Аллергические носы устраивают ливень. Луженые глотки звенят колоколами: «Как дать пить!»

Это значит, все уже у барной стойки.

— Извините, Юрий Цезаревич. Видно, быть нам вашими должниками вечно…

— О чем речь! Потомки расплатятся. В крайнем случае, заложу в ломбард золотой памятник, который воздвигнет вам Родина.

И вот подняты полные стаканы:

— Ну что ж, друзья! Умрем под волнами!

Ульк?

Нет, конечно же, нет. По классическому сценарию сначала должно произойти диво.

— Умрем!! — по-гладиаторски рявкнул зал.

И диво зашевелилось. В нужное время, то есть когда мы уже действительно умирали от истинной жажды. И в нужном месте, то есть на стуле — из-под полотенца.

— Сто-о-оп! — прерывает нашу предсмертную тираду полпред нью-гигантов.

Развязать иноземного полпреда некому, потому что Ухажеров уже вцепился обеими руками в свой стакан. Но белое полотенце само соскальзывает с Захребет-Закавказского и взлетает вверх. Капитуляция?

— Сдаюсь, — подтверждает пособник нью-гигантов, перевербованный колдыбанскими ушкуйниками. — В чем главная интрига вашего проекта, я так и не понял, но делать нечего. Вы умеете хранить секрет фирмы до конца.

Мы с достоинством молчали. Да, истинные колдыбанцы умеют хранить свой секрет. Особенно когда сами не знают, в чем он, собственно, заключается. И есть ли он вообще.

И вот уже щелкает прадедовский фотоаппарат. Есть кадр для энциклопедий! Волжские неоушкуйники идут карать тире грабить заокеанских неогигантов тире богатеев-невежд.

— Э-э-э! — вдруг затормозил удивительную акцию Захребет-Закавказский. Взгляд опытного деляги вцепился в фотоаппарат:

— Э! Покажите мне хотя бы фотографию легендарного суперразбойника. Ведь я без пяти минут его пособник. Начальство надо знать в лицо!

Это — пожалуйста. Без всякой бюрократической волокиты и предоплаты мы вручили кандидату в наши пособники фотопортреты Луки Самарыча, исполненные Юрием Цезаревичем на радость потомкам. Анфас. Профиль. По пояс. В полный рост. В позе мыслителя на диване. В виде монумента посреди зала. И отдельно вид на Молодецкий курган, то есть на суперживот.

— Любуйтесь, затаив дыхание…

Захребет-Закавказский действительно затаил дыхание, замер и… застонал.

— О-о-о… — простонал он и наконец-то подпрыгнул до потолка.

— Какой же я тупица! Как же я сразу не догадался! Так вот где зарыта колдыбанская собака!

Он провальсировал вокруг своей оси и обратился к нам:

— Джентльмены, мужики, грабители! Это действительно легенда. Лукой Самарычем я утру нос всем. С Лукой Самарычем я озолочусь…

Счастливчик спохватился:

— Вы правильно меня поняли: Родина озолотится. Наша любимая Родина.

Тут же он спохватился еще раз:

— Каков ваш процент? Сколько вы хотите?

— Зачем смертникам золото? — снисходительно улыбнулись мы. — Свой гонорар целиком передаем в казну любимой Родины. А «Интурист» пусть выплатит лишь наш последний кредит, взятый у бармена Подстаканникова.

— О! Сколько он скажет! — в восторге запел казначей Родины. — Столько и еще столько, и еще полстолька, и еще…

Ну вот, по одному пункту традиционного дива можно ставить крыжик. Задача «Как дать пить?» решена, кажется, на пять с плюсом. Теперь самое время привести обалдевшего златолюбца к великой бескорыстной присяге.

— И еще… — продолжал он сулить нам золотые горы.

— Хватит! — остановили мы златолюбца. — И еще… одна совсем маленькая просьба. Последняя. Перед смертью. Когда нас уже не будет, то, пожалуйста… Присягните Особой Колдыбанской Истине. Сокращенно ОКИ.

Вот так. В тысячу раз короче, чем у лучших романтиков — Гомера и Гюго. И в тысячу раз трогательнее. Во всяком случае, трижды (не считая кавказского наречия) неромантичный делец «Интуриста» прослезился.

— При-ся-гаю… — прошептал он. — Ваша ОКИ — О’КЕЙ! Все буквы заглавные.

А что? Удачный перевод. Почти по-колдыбански. Ставим последний крыжик.

— Теперь я полностью прозрел, — вещал меж тем новоиспеченный присяжный служитель ОКИ. — Успех нашей операции обеспечен. Американцы будут рыдать и визжать в своем особом заокеанском экстазе. Мы с вами ограбим их дочиста. Немедленно. Буквально сию минуту!

Он по-чемпионски тире по-разбойничьи потряс руками над головой и… вдруг виновато опустил по швам те же конечности.

— Сию минуту, но… — молвил он совсем по-колдыбански. — Но только не сейчас.

Правильный поворот. Но мы, естественно, изобразили полное недоумение.

— Нет-нет, не возражайте! — поспешно реагировал наш ассистент. — Дело в том, что теплоход должен плыть до Астрахани и обратно. А вдруг янки умрут от восторга здесь и сейчас? Тогда их адвокаты взыщут с «Интуриста» огромную неустойку за срыв круиза.

— Отложим нашу операцию на неделю, — продолжал он. — Ограбим янки на обратном пути.

— Нет-нет, не возражайте! — снова не дал он нам раскрыть рта, хотя мы и не собирались этого делать. — Понимаю, как не терпится удальцам на разбой, догадываюсь, как сушат их душу вынужденные простои.

— Чтобы вы не засохли, — он дружески подмигнул, — выпейте, пожалуйста, за счет «Интуриста». Столько, и еще столько, и еще полстолька, и еще… на похмелье. Сделайте одолжение.

И не успели мы изобразить полное удовлетворение, как наша звезда эстрады, то бишь железная дверь, ликующе заголосила: «Кто к нам с долларом придет, тот железно без него и останется».

След Захребет-Закавказского уже простыл.

— За Луку Самарыча! — Во всю мощь истомившихся от жажды глоток вскричали мы.

Но… атаман не появился. В чем дело? Неужто умер от страха? В ужасе мы бросились к подсобке, сорвали с петель дверь и… узрели дивное зрелище.

Наш атаман натурально спал. Безмятежно, крепко, по-богатырски. О легендарная колдыбанская быль! Нет на тебя гомеров и гюго.

— Лука Самарыч! Мы победили новых гигантов!

— Они бежали без оглядки прочь!

— Мы взяли с них выкуп. Столько и еще столько…

— Впрочем, мы не считали, сколько. Истинные колдыбанцы не торгуются.

Наш атаман вышел на середину зала, занял основную монументальную позицию. И, как он это может, изрек голосом партийного трибуна тире городского сумасшедшего:

— Мне стыдно за вас! Брать с иноземцев выкуп не торгуясь — это не укладывается в моей голове. Что скажут о нас внуки и правнуки?

С досады он хлопнул себя богатырской дланью по лбу. Ну и? Ну конечно, на богатырском его лбу тут же вспыхнул богатырский шишман-фонарь. Теперь теплоход «Лев Толстой» может совершенно спокойно продолжать свое плавание. Даже если вдруг посреди ночи и посреди Волги погаснут все бакены, а на небе — все звезды, все равно будет светло. До самой Астрахани.

— За Луку Самарыча!

— За эпоху! — переборов свой гнев, смилостивился атаман. — За Особую Колдыбанскую Истину!

Ульк!

* * *

Такова быль, которую совершили мы. Как видите, совершенно без участия нашего предводителя. Более того, можно сказать, что мы научились печь удивительные были как блины. Быстро, на уровне мировых стандартов и даже хлеще. Не то что блины от Гомера и Гюго. И даже от тещи Гомера, не говоря уж про тещу Гюго.

Естественно, кое-кому это не по вкусу, и кое-кто стряпает к нашим блинам свою подливу. Сиречь небылицы.

На сей раз небылица утверждает, что Альфонс Захребет-Закавказский обобрал первым делом не американцев, а нас. Так прямо и заявил начальнику круиза, когда примчался на теплоход:

— Халява, сэр! Я обобрал этих колдыбанских простаков.

— Трепач, — отмахнулся тот. — Что с них взять?

— Не скажите, — возразил проныра Альфонс. — У них такой проектик. ОКИ — О’КЕЙ! Все буквы заглавные.

— Ты на каком языке лопочешь? — удивился шеф.

— Слушайте, затаив дыхание, — отвечал ему агент-добытчик. — Старые волжские предания гласят…

— Бьютифул, — согласился шеф, когда выслушал своего менеджера. — Это тебе не московский цирк, не питерская Мариинка. Но…

— Знаю, знаю, — перебил его Альфонс. — Вы хотите спросить, в чем секрет проекта.

— Да, — подтвердил шеф. — Какая там собака зарыта?

— О! — по-американски поднял два пальца вверх Альфонс и водрузил на стол бутылку «Волжской особой». — Буду учить вас мыслить не по-московски, а по-колдыбански.

Выпили по первой.

— Хм, — заметил начальник круиза. — А мысль-то, и правда, течет сразу как-то шире и глубже.

— Тогда полюбуйтесь на это чудо-чудовище. Анфас. Профиль. В полный рост. В положении лежа на диване вверх животом.

И он выдал пасьянс из фоток Самарыча.

— Какое импузантное, от слова «пузо», чудовище! — восхитился начальник. — Ну и пузо! Аж в кадр умещается только наполовину! Гениально. Где он такую огромную надувную подушку достал? Да что там подушка — небось надувную лодку под плащ подложил. А не лопнет, если хорошенько кулаком ткнуть? Что? Это натуральное такое пузо? Да ну? Вот чудеса! Вери гуд!

— А знаете, кто это? — заулыбался довольно Альфонс. — Только не упадите за борт. Это легендарный волжский атаман нашего времени, предводитель лихих разбойников Лука Самарыч с Самарской Луки.

— Вот это собака! — начальник подпрыгнул вместе со стулом и чуть не улетел за борт. — И как хорошо они ее зарыли!

— Засыпали драмой и трагедией, — поддакнул Альфонс. — Но я докопался. Ноу-хау у нас в кармане! Секрет в том, что это ноу-хау…

— Шутка? — догадался шеф. — Розыгрыш?

— Хохма! — подтвердил Альфонс. — Особая Колдыбанская клоунада.

— Ушкуйники, — не без уважения отозвался об истинных колдыбанцах начальник круиза. — Такой проект ни медведем, ни лебедями, ни народными артистами не перешибешь. Что будем делать?

— Надо выпить по второму стакану.

— Наливай.

Приняли вторую дозу.

— Ба! — заметил начальник. — Мысль-то, прямо как Волга, разливается. И вширь, и вглубь. Ни берегов, ни дна.

— Я уже все ввел в нужное русло, все продумал, — радует начальника Альфонс. — Грабить янки будем мы с вами. Закатим им триллер по-колдыбански.

— Дескать, на Самарской Луке, — вдохновенно продолжил он, — появились потомки легендарных волжских пиратов. МВД и ФСБ пасуют. Придется поворачивать назад. Не хотите? Вперед? Ну тогда молитесь на ночь, сэры, пишите домой прощальные письма, заказывайте себе заранее панихиду и т. д. Все спецуслуги оказываем мы с вами. Персонально и исключительно мы. По двойному тарифу! Ночью поднимаем всех по тревоге. Опять — всякие спецуслуги. Продаем лицензии на право самообороны, точим ножи, учим перевязывать раны, кричать по-русски «Сдавайся!», а также «Сдаюсь!». По двойному, нет — по тройному тарифу! До самого рассвета. А как пропели трижды петухи…

Он выдержал паузу, как в московском цирке перед выходом на арену медведя с саратовской гармошкой.

— Третьи петухи пропели, — не вытерпел шеф. — Ну?

— Свистать всех наверх! — по-боцмански заорал Альфонс. — Слева по борту — Лука Самарыч!

— И банда ушкуйников, — подсказал шеф.

— Нет! — вдруг решительно заявил трехъязычный интриган. — Банда нам ни к чему. Конечно, утопить сотню волжских мужичков — оч-ч-чень зрелищно. Но технология аттракциона держится втайне, и в таких условиях я не берусь гарантировать соблюдение ТБ. Да и расходы на ушкуйников большие. Это же вам не труппа Мариинского театра, а банда.

— Мы пойдем другим путем, — по-ленински заявил нью-стратег неограбежа и изложил свой постановочный план.

— Слева по борту — Лука Самарыч!

Все интуристы сразу — в бинокли. В морские. Естественно, напрокат. По двойному тарифу. Чтобы удвоить силу ощущений, то есть страха.

И вот с удвоенным страхом клиенты видят утес. Он совершенно диким мохом оброс. В смысле покрыт спецпленкой. От самого края до вершины. А на вершине заветный камень, на котором волжские атаманы думали свои разбойные думы. Камень отделан под уральский яхонт. А на камне сидит… Нет, возле камня стоит… Нет, пока клиенты ничего этого не видят.

Пока они видят только огромное полушарие, которое выступает над утесом и Волгой метров на сто, на двести… как удастся сделать. Если удастся, то можно и на полкилометра. Это — живот Луки Самарыча.

Затем вдруг вспыхивает спецпрожектор. Он слепит пуще яркого солнца, слепит так, что в глазах становится темно. Зрители с ужасом узнают, что это — шишман на лбу Луки Самарыча. Тут включается корабельная сирена. Разумеется, через спецусилители. Кажется, стонет сама Волга.

— Лука Самарыч! Сдавайся! — кричат одни не столько от храбрости, сколько от страха за свою жизнь.

— Лука Самарыч! Сдаемся! — надрываются другие не столько от страха за свою жизнь, сколько от страха за свои доллары.

Вдруг сирена умолкает. Прожекторы гаснут. Теплоход уже около утеса. Зрители смотрят во все глаза и зрят самого грозного суперразбойника.

Но что это? Главарь ушкуйников стоит не шевелясь. По стойке «смирно». На его разбойничьих руках — наручники. На разбойничьих ногах — кандалы. В разбойничьем рту — кляп. Из разбойничьих очей — слезы. Ручьем. Если удастся — рекой.

Снова включается сирена. Опять же — через спецусилители. Словно это сама Волга. Но уже не стонет, а как бы выводит мелодию. Что за мелодия? Ба, да это знаменитая американская песня «Янки дудль!».

— Добро пожаловать через Жигулевские ворота, леди и джентльмены! С первым апреля вас! Да-да, сегодня — первое апреля. Сегодня, и завтра, и послезавтра, и всегда на Самарской Луке — первое апреля. Такова Особая Колдыбанская Истина, в трех буквах — ОКИ. О’кей?

— И пусть только попробуют пожаловаться в Интерпол или в Гаагский трибунал, — пригрозил нью-Станиславский. — Мы им встречный иск выставим. Дескать, где же ваше хваленое американское чувство юмора? Нету? Тогда платите неустойку. В тройном размере.

— Да нет, до суда не дойдет, — заверил нью-Немирович-Данченко и пояснил, что надо будет впарить американцам еще и контрхохму.

Дескать, буквально накануне Лука Самарыч ограбил французов и немцев. И японцев тоже. И китайцев. Кого они еще, Штаты, недолюбливают? Британцев? Хотя нет, британцы им как родные. А впрочем, можно попробовать. Пусть Лука Самарыч и британцев ограбит.

Зато едва увидел лютый ушкуйник подданных США — сразу задрожал от страха. Как жигулевский кабан, на которого охотится с егерями мэр Поросенков или даже губернатор Свинокотлетов. Понял бедняга, что теперь ему конец. Ну и сам себя заковал в кандалы. И наручники сам на себя надел. А потом и рот кляпом заткнул. Чтобы, значит, перед подданными США даже не пикнуть. И вот только плачет, слезы льет. Чтобы разжалобить грозных, но добрых американских леди и джентльменов.

— Лапша что надо! — восхитился нью-Станиславский. — Лапша прямо по-колдыбански. Американские индюки проглотят ее за милую душу. Причем на полном серьезе.

— Наливай! — скомандовал шеф.

И пока сообщник наполнял стаканы, задал деловой вопрос:

— Кого выставим Лукой Самарычем?

— Ну кого же еще? — булькнул сообщник. — Какого-нибудь клоуна-гастролера.

— Медведь из московского цирка, пожалуй, посмешнее.

— Бегемот из джунглей в роли Луки Самарыча — совсем потешно. Но клоун гораздо дешевле. Особенно если звери-янки все-таки замочат его.

— За Родину, за доллары! — махнул рукой шеф-патриот. — Присягаю Особой Колдыбанской Истине!

— ОКИ О’КЕЙ! — и младший деляга стукнул своим стаканом о стакан старшего. — За Луку Самарыча!

* * *

Вот такая небылица. Чего хотели ее сочинители? Если они хотели умалить значение нового героического деяния истинных колдыбанцев, то зря старались.

Через неделю в «Утес» с теплохода «Лев Толстой» поступила телеграмма. На красочном бланке. С пометкой «Международная». Следующего содержания:

«Дорогие коллеги-ушкуйники! Просим расслабиться! Иноземцы уже наказаны! Подчистую! Патриоты все живы и здоровы! Слава Луке Самарычу!»

И даже на восклицательные знаки патриоты не поскупились. А ведь в телеграмме каждый такой знак — это два слова: «воскл зн». Хоть и сокращенно, а небось на целый доллар тянет. Так-то вот!

А теперь Лука Самарыч по традиции отвечает на вопросы бестолкового Геракла Зевсовича.

— Не пойму я, Самарыч, — спрашивает Геракл Зевсович, — как все-таки ты не перебил этих иноземцев, ежели тебе разбойник имя?

— Да, тут непростой анализ ситуации, — соглашается Лука Самарыч. — По московским меркам, я вроде все предусмотрел. С Гаагским трибуналом вопрос согласовал. «Замочить дядю Сэма? — говорят там. — Да пожалуйста. Хоть в сортире». Европейский Интерпол тоже поклялся, что пальцем не пошевелит из-за каких-то букашек-америкашек. Заручился я и поддержкой Парижского клуба кредиторов. Тот обещал финансировать всякого, кто будет грабить Штаты. Короче, по-столичному всё о’кей, а вот по-колдыбански… Как начали жена плюс ее сестры, тетки, племянницы, подруги, сотрудницы, соседки плюс ненаглядная теща — как начали свою ораторию! «Да вы что, разбойники, затеяли? Да вы понимаете, что будет, если Америку обидеть? Да нам же тогда не видеть, не смотреть заключительной части „Санта-Барбары“! Да это же нам, бедным, — хуже смерти. Да вы уж потерпите немного. Да всего-то тысячу серий досмотреть осталось. Вот узнаем, чем „Санта“ закончилась, тогда уж делайте им, американцам, хоть барбару, хоть варвару». Вот и все дела.

— А скажи-ка, Самарыч, — продолжает Геракл Зевсович, — неужели американцы такие невоспитанные, что пустые бутылки за борт в великую русскую реку Волгу бросают? Что-то не верится.

— Потому что скептик вы, — разъясняет Лука Самарыч. — От американцев можно ожидать все, что хочешь и что не хочешь. Куда до них нашим прадедам-атаманам, хотя ох какие охальники были! Эти американцы, представьте себе, даже Жигули научили русским матом выражаться. Попробуйте в горы сходить после того, как американцы мимо проплывали и во весь голос кричали, чтобы эхо погромче было. Ну! Седые Жигули вас так облают по матушке, что матушку родную не узнаете.

— А признайся-ка, Самарыч, между нами, мальчиками, — ухмыляется Геракл Зевсович. — Все-таки какая-нибудь иноземная горлодёр… ой, нет, гёрла… Небось все-таки взяла тебя на бедро? Да прямо на полу! Ну и как? Только не скромничай — убью. Как она, американская эротика?

— Ох, неисправимый вы циник, — отмахивается Лука Самарыч. — Всё к эротике сведете. Надо как-нибудь показать вам зал восточных единоборств. Увидите тогда, что означает «взять на бедро». Особенно на паркетном полу. Точнее, об пол. Но если уж зашел разговор на предмет бедер американских гёрлз, то предупреждаю заранее: на этот предмет зубы зря не точите. Всякая современная гёрла согласно моде весит от силы два пуда. Минус пуд косметики и полпуда бижутерии. Что остается? Восемь кг. А на бедра? Максимум полкило. Чисто символический предмет. Одно из американских чудес: девушка есть, а бедер нет.

— Хм, — соображает, хоть и туго, Геракл Зевсович. — Надо сеструхе Афине сказать, пусть в Америку едет мужа искать. У нее такой, понимаешь ли, задик… Кого хочешь зад-заденет. В прямом и переносном смысле. Глядишь, и не заметят, что голова у девки шибко умная.

— Ну об этом пусть гёрла Афина не беспокоится, — смело обещал Лука Самарыч. — В Америке и богиню мудрости за дуру держать будут. Почему? Да там умными только себя считают.

— Слухай-ка, Самарыч! — озарился Зевсович. — А может, я — американец? Я ведь тоже всех за дураков держу. Всех, кто умнее меня.

На сей раз Лука Самарыч ничего не стал пояснять. И так все ясно.

Но для большой науки — разумеется, не американской, а нашей — есть вопрос на десерт. Что, если всех граждан нашей необъятной страны с самой колыбели учить плясать перед иностранцами? Как медведь из цирка да как маленькие лебеди из театра. Это ж сколько тогда государство сможет получать валюты! Небось арифмометров не хватит. Ну-ка посчитай, большая наука, на компьютере!

Глава четырнадцатая

Новая страница наших героических деяний во славу эпохи — совершенно особая. Здесь легенды, былины и были, а равно небылицы, вымыслы и домыслы переплелись столь причудливо, что даже наша большая наука не разберет, где тут щи по-московски, а где борщ по-украински, макароны по-флотски и лапша по-пилотски, а еще — почему котлеты по-министерски подают в заводской столовой, а в министерской — утку по-пекински и кролика по-парижски.

Дело было в воскресенье. На сей раз мы собрались прямо с утра. Как это нас отпустили жены? А мы их и не спрашивали! Да, вот эдак. Быль это, быль. Не спрашивали мы жен — и точка. Впрочем, их и не было дома уже с утра. Всей своей компанией они ушли в прачечную. Дескать, там в воскресные дни — скидка пятьдесят процентов. И потому, дескать, они стирают с особым вдохновением. А вот это, конечно, — легенда стопроцентная. Ибо женская компания собирается в прачечной вовсе не стирать, а болтать. С утра пораньше и до упаду. Ну и на здоровье. А мы тем временем — в «Утес».

— Какой немыслимый подвиг провернем сегодня? — обратился к Гераклу Лука Самарыч и добавил: — С утра пораньше, на легкий желудок.

— Подвиг — не волк, в лес не убежит, — загадочно хмыкнул Геракл. — Не подвигом единым славен герой.

Неплохо сказано.

— Неужели вы это сами придумали? — удивился Лука Самарыч.

— Да нет, сеструха Афина, — признался Геракл. — Она все больше тобой интересуется и губы вдруг стала подкрашивать. А что: любовь зла, полюбишь и козла. Но это я к слову… Короче, Афина велела: «Подскажи своему дружку насчет статуи. Герою нужна достойная статуя».

— Спасибо за трогательную заботу, но это уж — не моя проблема, а безутешных современников, которые будут оплакивать мою кончину, — возразил Лука Самарыч. — Пусть сначала узрят незабвенного героя в гробу, переживут тяжесть невосполнимой утраты, а уж только потом испытают радостный прилив вдохновения и возьмутся за увековечение памяти кумира. Словом, торопиться некуда.

— Вот и я рассуждал так же: дескать, успеется. А потом пришлось локти кусать, — не унимался Геракл. — Сколько раз мне Аполлон твердил: «Давай сварганим твою статую, пока тебя не отправили на наш свет». Чтобы правдиво было, чтобы точная копия. А мне все некогда да некогда. Сам знаешь наше геройское рвение: лишь бы план по подвигам на сто и две десятые процента выполнить. Ну вот, наконец преставился. И тут же — к Аполлону: валяй, в смысле ваяй! А он мне шиш под нос: накось выкуси. Оказывается, увековечение памяти проходит на земле не по ведомству богов, а по линии смертных. Ну, смертные мне за все хорошее и удружили. Устроили гадость на века.

Великий герой горестно умолк.

— Позвольте! — сказал Лука Самарыч. — Смертные создали выдающийся скульптурный образ Геракла. На него можно любоваться в оригинале и в копиях во многих музеях мира. А мы, колдыбанцы, с огромным удовольствием зрим репродукцию одной из многих античных статуй, посвященных вам.

И он подал другу знаменитое академическое издание, на обложке которого красовался Геракл.

Полубог невольно глянул на свой «бесфиговый», по выражению мэра Поросенкова, образ.

— Ну и что тут хорошего? — проворчал он.

Мы восхищенно зацокали языком:

— Могучее мускулистое тело. Умное тонкое лицо. От всей фигуры веет изяществом и благородством. К тому же, если не ошибаемся, все это — эгейский мрамор. Или ассирийская бронза. Словом, сплошное эстетическое наслаждение. Не налюбуешься!

— Тоже мне, знатоки, — ухмыльнулся Геракл. — Весь Олимп смеется, а они, понимаешь, наслаждаются. Внимательнее полюбуйтесь.

Ну, раз хороший человек настаивает — пожалуйста.

— Если внимательнее, — зацокали мы языком уже на другой лад, — то статуя доставляет не столько эстетическое наслаждение, сколько огорчение. Тело отнюдь не могучее. Бицепсы слабоваты, трицепсы вяловаты, брюшной пресс никудышный. Короче, слабак. К тому же, наверное, вовсе не бронза, а скорее всего, чугун. Или просто нержавейка.

— Ну, насчет слабака вы зря. Сами вы сморчки, — обиделся Геракл. — Совсем не в том гадость. Еще лучше любуйтесь.

Постараемся:

— Да, на эту халтуру нельзя смотреть без возмущения. Лицо совсем не тонкое и не умное. Черты лица жесткие, как наши пряники. Лоб низкий, как наши потолки. Взгляд бессмысленный, как хождение по нашим магазинам. Словом, недотепа. К тому же, очевидно, кровельное железо. Или даже металлолом.

— Насчет недотепы вы зря, — еще пуще обиделся Геракл. — Сами вы болваны. Да и опять не туда смотрите. Совсем внимательно любуйтесь.

Ага! Догадались:

— Нельзя смотреть без осуждения. Ничего благородного. Ни галстука, ни шарфа. Ни смокинга, ни манишки. Ни порток, ни трусов. Короче, невежда. К тому же наверняка обычный гипс. А то и глина.

— Насчет невежды вы зря, — совсем разобиделся Геракл, тяжко вздохнул и легко завелся:

— Сами вы — сморчки, болваны и хамьё! Ни черта не смыслите в большом искусстве. При чем тут железо и глина? Да хоть из коровьего навоза! При чем тут галстук или трусы? Да хоть энциклопедией прикрывайся. Было бы чего прикрывать — вот в чем вопрос!

Он ткнул пальцем в репродукцию:

— Любуйтесь, что там у меня ниже пояса. Какую мне гадость смертные состряпали! Чуть больше мизинчика годовалого ребенка. Небось по своим меркам, клеветники, мерили. Тьфу!

— Тьфу! — угодливо подтвердил «Утес» хором.

— Наконец-то, — устало молвил полубог. — Спасибо за понимание и сочувствие. Вы — настоящие друзья.

— А это значит, — ловя благоприятный момент, тут же среагировали мы, — надо сию минуту поднять бокалы. С одной стороны, за дружбу, с другой стороны — с горя.

— Нет, это значит, что сию же минуту надо взяться за дело, — категорически заявил Геракл. — Сеструха Афина велела: «Немедленно покажи мне проект статуи Самарыча. Может, я что-нибудь от себя подрисую». Ха! Знаем мы их девичьи художества. Не иначе как в Самарыча втюрилась. А что, любовь — дура, полюбишь и козлотура. Но это я к слову. Короче, валяйте, в смысле ваяйте.

Итак, нам подбрасывают сверхзадачу, с которой не справились бог Аполлон и все супермастера скульптурного цеха. Ну что ж, беремся за нее. С удовольствием.

Мы перемигнулись и… Дальше, наверное, начинается уже быль. А может быть, пополам: и легенда, и быль. А может быть… Впрочем, решайте сами…

— Итак, в повестке дня стоит вопрос о создании статуи легендарного героя Самарской Луки — Луки Самарыча, — объявил просветитель Профанов. — Она должна быть создана немедленно и на самом высоком идейно-художественном уровне. Кто за то, чтобы эту ответственную работу поручить выдающемуся ваятелю современности Валериану Владимировичу Безмочалкину?

Разумеется, единогласно.

— Благодарю! — встал и поклонился наш Мойдодыр, он же Роден. — Доверие коллектива окрыляет. Чувствую, как во мне просыпается вдохновение… Вот оно уже и проснулось!

Мы поаплодировали.

— Итак, — по-плотницки потер руки Безмочалкин. — Вдохновение есть. Натура изучена. Теперь — замысел. Этот пункт при моем художественном воображении не вызывает никаких затруднений. Я уже вижу композицию. Она будет решена в самом современном стиле. Образ, естественно, — волнующий. Оригинал статуи поместим на легендарном Волжском Яру, в центре видовой площадки. Копию — в Лувре, в зале шедевров конца двадцатого столетия.

— Что еще? Не упустить бы из виду какой-нибудь существенный момент. Ведь статуя должна быть не просто художественным шедевром. Подобно своему прототипу, она должна быть легендарной. Что это означает?

Ох, сейчас начнет загибать!

— Это означает, что статуя Луки Самарыча будет… оживать. — И он изложил свой бесподобный, поистине колдыбанский взгляд на предмет разговора.

Статуи, оказывается, имеют свойство оживать и становиться легендарными. Правда, до сих пор легенды про статуи ходят в основном жуткие.

Вот, например, статуя Командора, про которую мы знаем от Мольера. Не приведи вас судьба иметь с ней дело. Однажды небезызвестный Дон Жуан пригласил этого каменного Командора на свой веселый уик-энд с донной Анной. С точки зрения нормального человека, это очень мило.

Правда, эта донна, с которой закрутил роман Дон Жуан, когда-то приходилась Командору супругой. Ну и что? Дон Жуан, может быть, порадовать его хотел: есть, мол, кому позаботиться о твоей вдовушке. Отсюда и действовал не тайно, а официально, чинно. Так сказать, да будет шведская семья, потому как модно.

Ан нет, этот кирпичный монумент оказался страшно ревнивым и разнузданным. Пришел дебошир на дармовой портвейн и пирожки с картошкой и вместо того, чтобы сказать спасибо, взял и грохнул почем зря друга семьи. Причем в самый интересный момент, когда безутешная вдова наконец собралась утешиться…

Итак, запомните, граждане: статую Командора на пикники, именины, свадьбы, торжественные проводы пенсионеров и даже на поминки — не приглашать!

Следует также обходить за версту легендарную статую петербургского Медного Всадника, о чем нас предупреждал еще Пушкин. Этот Всадник однажды темной ночью набросился на бедного прохожего по имени Евгений (отчество, фамилия и род занятий не установлены). И добро бы с целью снять шапку или ограбить на бутылку. Ничего подобного: он, видите ли, обиделся. И ведь чего уж обижаться: этому Медному Всаднику, при жизни — императору Петру Первому, когда-то все подряд кукиш показывали. Да еще в кармане, исподтишка, за глаза. А этот прохожий показал честно, искренне, официально. И не противный кукиш, а приличный кулак. Экое преступление! Что ж тогда боксеры? Все преступники?

Можно было бы прогневаться еще в том случае, если б этот Евгений пытался выцарапать гвоздем или отверткой на постаменте неприличное слово. Тогда, конечно, почему бы не указать ему на недопустимость варварского отношения к памятникам истории и культуры? Но на первый раз все равно в тактичной форме. Как и положено всякому нормальному постовому.

А этот постовой, ну, который медный лоб, до того со зла завелся, что даже свой пост оставил. Бух, бух! И погнал за нашим беззащитным боксером вдоль по Питерской. Да еще на своей медной кобыле, да по гулкой мостовой, да по ночному городу. Безобразие!

И еще одну легендарную статую-безобразницу надо покритиковать со всей прямотой. Это знаменитый Писающий Мальчик. Во субъект! Или объект? Короче, предмет. Из чугуна, кстати. Прототип статуи неизвестен. Очевидно, она сооружена в честь безымянного мальчика, страдающего энурезом, но не желающего идти к врачу, а желающего через этот энурез шалить и безобразничать. На такую мысль наводит то обстоятельство, что «шланг» этого Мальчика функционирует день и ночь, круглосуточно, без перерывов на обед и профилактику.

Интуристы толпами ходят дивиться такому безобразию. Некоторые (очевидно, патологоанатомы и специалисты по подростковому энурезу) подходят к этому Мальчику и трогают его феноменальный предмет. Так этот чугунный безобразник, нет чтобы воздержаться на миг или хотя бы в сторону струю отвести, наоборот, дает напор еще шибче, будто туристы только и мечтали быть обмоченными с головы до ног.

И добро бы это юное хамло выросло в нашем микрорайоне. Здесь, если откровенно, полному энергии отроку больше и нечем себя от хулиганских дел отвлечь, как только писать круглосуточно. А ведь чугунный Мальчик имеет столичную прописку, а уж в столице, тем более западной — и тебе игровые автоматы, и мороженое на каждом углу, и будто бы даже разбитые тобой стекла вставляют за счет школы, а не тв