Book: Шахта



Шахта

Михаил Балбачан

Шахта

Моему отцу Якову Ивановичу Балбачану

Глава 1. Геодезия

Партия состояла из девяти человек и занималась подготовкой к триангуляции северо-восточной части острова Сахалин. В монотонном чередовании лесистых сопок требовалось найти подходящие места и соорудить вышки так, чтобы получилась система треугольников, со сторонами примерно километров по пятнадцати. День за днем и неделю за неделей мотались они в сером облаке кровососущей мошки от «точки» к «точке», как странные улитки, с неуклюжими двухпудовыми рюкзаками на плечах. В густой тайге, чтобы разобраться в особенностях рельефа, кому-то приходилось взбираться на верхушки высоких деревьев. Задиристый сибирячок Балабанов, из бывших казаков, вроде бы как специализировался у них на этом деле. Сам он сызмальства хаживал за кедровой шишкой, к тому же бывал уже в разных экспедициях и выставлял себя заправским профессионалом. Имел даже особенные железные когти, крепившиеся к сапогам. С их помощью он действительно лазил замечательно ловко.

А вот для студента-практиканта Слепко все еще было внове. Спервоначалу он, будучи юношей наивным и имея нерастраченный запас сил, влезал на лесины просто так, как бы для собственного развлечения. Особых приспособлений у него не было. Он просто обхватывал ствол руками и ногами и лез, наподобие молодого мишки. Как-то раз на привале начальник отряда Грехов застукал его на высоченной пихте.

– А у вас это неплохо получается, молодой человек, – заметил он тем же вечером, когда вся компания, расположившись вокруг дымящего костерка, неторопливо потягивала из казенных жестяных кружек обжигающий черный чай. – Скажите, вы, что же, высоты совсем не боитесь?

– Нисколько! – похвастался студент и соврал. На самом деле он и лазил-то для того только, чтобы научиться преодолевать страх. Тогда его стали назначать попеременно с Балабановым, а он не смел сознаться в своем глупом вранье и не отказывался.

Случилось это, когда отряд уже больше месяца промаялся в тайге. Отупевшие от усталости, грязные, насквозь прокопченные, они вышли к поселку Котангли, в широкую, продуваемую всеми ветрами долину. Им показалось, что попали в настоящий город. В самом центре над длинным приземистым бараком исполкома возвышалась исполинская деревянная радиомачта.

На следующий день, когда личный состав наконец вдоволь отоспался, отпарился и в целом отмяк, Грехов устроил производственное собрание.

– Такое дело, ребята, – немного скованно начал он, – сами ведь знаете, в этом районе нету подходящих сопок, поэтому нам придется использовать в качестве репера эту вот идиотскую мачту. Ну а чтобы, это самое, засечь ее, как обыкновенно, инструментом, кому-то придется укрепить на верхушке флаг. Ничего не попишешь. Но приказывать я никому не хочу. Может, охотник сам объявится?

Тут все, конечно, посмотрели на Балабанова, но тот заартачился:

– Ни в жисть не полезу! Кончен разговор!

– Так ты чего, выходит, сдрейфил?

– Сдрейфил не сдрейфил, а все ж таки не заставите. Я, промежду прочим, не нанимался по мачтам лазать! Тут и снасть моя не подходит. На дерево, скажем, это за ради бога, это завсегда можно. А мачты там всякие – извиняйте, гражданин начальник! Пуговкин пускай лезет, он, это самое, в матросах состоял, вечно брешет про подвиги свои.

– Почему Пуговкин? – вскинулся тот. – Как чего, так сразу Пуговкин! И кто это тут брешет? Еще посмотреть надо, кто больше брешет!

– Вы же сами нам рассказывали...

– И чё, что рассказывал, товарищ Грехов? Верно, иной раз приходилось на мачты карабкаться. Помню, в Атлантике дело было. Шторм – девять баллов! Судно наше, между прочим, не малое было, а так его болтало, что верхушка мачты в самые гребешки окуналась. Ну, вызывает меня капитан. «Так и так, – говорит, – выручай, брат Пуговкин, пропадаем, на тебя одного надёжа осталась. Срочно требуется фонарь на мачте укрепить». Я, само собой, под козырек: «Не извольте беспокоиться, господин капитан, все будет исполнено!» Наливает он мне, значит, своей рукой полный стакан коньячку и…

– Будет вам, Пуговкин! – поморщился Грехов. – Так что, Балабанов, ты окончательно отказываешься?

– Окончательно, Григорий Иванович, боюсь, голова закружиться может, уж больно высока, стерва.

– Но когда на деревья, ты…

– Так я же и говорю, деревья-то – совсем другое дело! Ветки вокруг и все такое. А эта голая, как штык, и высотой поди метров за сто. Короче, делайте со мной, чего хотите, хошь стреляйте, а не полезу я!

– Ладно, раз ты так боишься, неволить не буду...

Начальник партии раздраженно дернул щекой и еще раз оглядел подчиненных, сидевших перед ним на разномастных стульях в подсобке местного клуба. Карпуша, пожилой проводник из гиляков, посасывал, как обычно, свою длинную трубочку и с большим интересом разглядывал противопожарные плакаты на стенах. Четверо других аборигенов по-русски вообще плохо понимали и вид имели безучастный. Собственно говоря, выбора не было.

– А вы, Слепко, тоже боитесь?

– Почему вы так думаете? – обмерев, промямлил тот.

– Я уже не знаю, что мне думать. Не Пуговкина же, в самом деле, посылать. Если трусите, так прямо и скажите.

Слепко покраснел и неожиданно для самого себя брякнул:

– Хорошо, если нужно, я могу.

– Ну вот и славненько! – легко поднялся с места Грехов. – Молодчага, Евгений! Тогда извольте сейчас и приступать, нечего тут рассусоливать.

Все вышли во двор. День выдался особенно ветреный, рваные белесые облака неслись в холодном небе. Казалось, это верхушка мачты летит куда-то в сторону под неподвижным ледяным сводом.

Некоторое время экспедиция молча стояла, задрав головы, у основания грандиозного сооружения. У всех, включая и четверых аборигенов, на лицах написано было глубокое сомнение. Один только Карпуша выглядел совершенно удовлетворенным. Невозмутимо вынув трубку изо рта, он улыбнулся, поднял указательный палец и сказал:

– О! Вот это мачта, какая! Прямо в небо упирается. Хорошая мачта!

Конструкция собрана была из твердой прогонистой лиственницы. Нижний ярус состоял из пяти бревен, соединенных мощными хомутами, следующий ярус – из трех бревен, третий – из двух, а четвертый и пятый ярусы имели только по одному бревну. Туго растянутая паутиной стальных тросов, она низко гудела на ветру.

Евгений, как и все, изумленно пялился на мачту, словно не ему предстояло сейчас лезть. Но, наверное, вглядывался он слишком пристально, потому что стоило ему опустить голову, как все вокруг закружилось, в глазах потемнело и пришлось сесть на землю.

– Э-э, Женька, ежели ты от одного вида только... – начал было Пуговкин, но Балабанов, как бы ненароком саданул дружка локтем в брюхо.

– Ничего, Женек, не трусь! – не унимался отставной матрос. – Я в твои годы…

– Все не угомонишься никак? – прошипел Балабанов. – Замучил уже всех трепотней своей!

– Я, Прошка, знаешь, терплю, терплю… – оскорбился Пуговкин, но умолк.

Слепко встал, вытер руки о штаны. Глаза слезились, и он резким стыдливым движением утерся рукавом. Впрочем, похоже было, что никто, за исключением Пуговкина, ничего не заметил. Несколько успокоившись, он расправил плечи и на блатной манер надвинул кепку почти что на нос. Заботливый Карпуша принес широкий брезентовый пояс со страховочным карабином. Кто-то сунул в карман тяжелый клубок бечевы и дружески хлопнул по спине. Слепко тоже зачем-то охлопал себя по бокам, тщательно застегнул все пуговицы, даже под воротником, подтянул сапоги. Все эти мелочи чрезвычайно занимали его, хотя в голове было совершенно пусто, только немного звенело.

– Что же, голубчик, – подал голос Грехов, оторвавшись от созерцания собственных сапог, – вижу, у вас все готово. Поднимайтесь потихонечку, не спешите. Когда доберетесь до верхушки, спускайте бечеву, мы вам подадим что требуется. Не забудьте там привязать ее конец к чему-нибудь. Главное, отдыхайте почаще, а если что – сейчас же страхуйтесь карабином. Ну-с, ступайте!

Слепко едва разбирал, что ему говорили. Слова доносились как через вату. В окружении заботливых товарищей он приблизился к неохватным черным бревнам, но окружавшие вдруг отступили, и он остался один. Ввысь тянулся ряд ржавых скоб, вбитых во влажную, остро пахнувшую древесину. Он ухватился за первую.

– Не смотри вниз! – четко сказали ему. – Ни в коем случае не смотри!

Евгений полез по скобам, напряженно глядя вверх, и мачта сразу же начала заваливаться на него. Он зажмурился, помотал головой и продолжил подъем с закрытыми глазами. Вдруг правая нога соскользнула, он едва не сверзился, открыл, конечно, глаза, но решил смотреть только на ближние скобы.

– Осторожней, Слепко! – послышался голос Грехова.

Левая рука уставала быстрее правой, поэтому лезть приходилось как бы боком. Правая рука хватала очередную скобу, а правая нога вставала на другую, перед тем упиравшуюся в колено. Он подтягивался, переносил последовательно левую ногу и левую руку, припадая грудью к бревну. И так снова и снова. Главное было – не смотреть вниз. А хотелось. Кто-то щекотно нашептывал ему в ухо: «Да взгляни же, взгляни, ведь интересно, как там...»

– Не посмотрю, – вслух объявил он этому «кому-то», – не посмотрю-ю!

Он отчетливо видел свои руки, особенно костяшки, необыкновенно белые на фоне красных, налитых кровью пальцев. Поверхность мачты покрыта была капельками смолы. Спереди его телогрейка была уже вся ею перемазана, и при каждом движении липла к столбу, или отдиралась от него с сухим противным треском.

Рука схватилась за воздух! Тело Евгения сжалось от ужаса, но оказалось, что просто закончился первый ярус. Заметно утончившееся бревно, по которому он взбирался, завершилось косым обрезом. Ветер дул сильнее, чем внизу, и хомут, к которому крепился стальной трос растяжки, ощутимо дрожал. Как мог, удобно устроившись на нем, Евгений собрался с духом и все же посмотрел вниз. Ничего особенного он там не увидел, все выглядело так, словно он забрался на обыкновенную пихту. Кучка людей молча смотрела на него. Пятна их запрокинутых лиц отчетливо выделялись на темном фоне. Он глянул вверх, но сразу же, словно его ударили, потупился и судорожно вцепился в шершавую холодную железку.

Как он одолел второй ярус, Евгений и сам не понял. Вдруг оказалось, что уже все: перед носом – новый косой уступ и хомут с растяжкой. Он очень вспотел, сердце сильно билось. Холодящий ветер нахально задувал в рукава, трепал козырек кепки. «Отдохну, пожалуй», – подумал Евгений и повис, неудобно продев обе руки в скобу и прижавшись щекой к липкому дереву. Про карабин он просто-напросто забыл. Но особого отдыха не получилось. Под задравшуюся телогрейку хорошо поддувало, а скоба все больнее и больнее врезалась в подмышку. Он все-таки заставил себя провисеть некоторое время, пока тело не начало дубеть.

Перебраться на следующий ярус оказалось непросто. Скобы там не продолжали линию второго яруса, а шли почему-то сбоку. Просто так дотянуться до них было невозможно. Недолго думая, Евгений закинул на хомут левую ногу, немыслимо изогнулся и лег на узкий косой уступ. В тот момент его тело удерживалось лишь усилием кисти правой руки. В ужасе он ухватился другой рукой за край бревна под собой, перенес на нее центр тяжести и, рванувшись, дотянулся правой рукой до нижней скобы третьего яруса. Правая нога при этом соскользнула, но левая как-то удержалась. Чувствуя, что срывается, он рванулся еще раз, ухватился за вторую скобу, подтянулся, перехватился за следующую… Страх пропитал все его тело, напряг каждую мышцу. Руки дрожали.

– Ничего, Женька, не трусь! – вслух подбодрил он себя. – Выдержим, половина только осталось. Голос был чужой, незнакомый.

– Евгений Семеныч! Евгений Семеныч! – заголосили внизу. – Не спеши-ите! Отдыха-ай-те! Евгений Се-ме-еныч!

Слепко коротко глянул туда. Да, так высоко он еще никогда не забирался. Почему-то ему показалось, что отдохнуть можно будет только на следующем хомуте, и он упорно продолжал подниматься. Начали дрожать уже и ноги, а руки – неметь. Они ослабели и не могли больше удерживать скоб. Пришлось совать их туда по локоть, и так подтягиваться. Вдруг ему стало ясно, что еще две-три скобы, и всё. Он упадет. Прямо сейчас. Страх его сделался каким-то восторженным, все чувства замечательно обострились, мир вспыхнул множеством красок. Даже то, как неуверенно, неохотно ему подчинялось онемелое тело, доставляло острое, мучительное удовольствие. Так бывает во сне, когда надвигается неминуемая угроза, а ты едва можешь пошевелиться. С отстраненным любопытством он наблюдал, как дыхание, словно тупым ножом, режет грудь, а сердце быстро тяжелеет, делаясь словно свинцовым. Последнее обстоятельство все же обеспокоило его. Евгений даже попытался остановиться, но в груди так заходило, что все тело, казалось, начало мотаться из стороны в сторону. Ветер свободно гулял под его одеждой, и было не так жарко. Все равно настойчивое желание избавиться от проклятой телогрейки начало теснить даже восторг смерти. Пот лился по лицу, щекотал спину, сочился в трусы, натекал в сапоги.

– Пол-пу-ти, пол-пу-ти, – монотонно бубнил он. Это были последние слова, которые удерживались еще в его голове, других не осталось, он забыл уже, что они там были.

Потому-то он и не остановился, когда достиг вершины третьего яруса. Только перебравшись на четвертый и поднявшись еще на десяток скоб, вбитых в единственное, но очень толстое бревно, он почувствовал, что что-то не так. Хотя, в чем именно ошибка, все равно не сообразил и остановился потому только, что ногам стало совсем мокро. Сразу же противная эта мокрота́ начала стремительно остывать, и от этого становилось все неприятнее. Он увидел вдруг свои сапоги, еле помещавшиеся на тонкой скобе, и туманную пустоту под ними. По всей видимости, мачта сильно наклонилась. Она стремительно уходила из-под ног куда-то в сторону, и он висел далеко на отлете, над самой серединой площади. Вот-вот заледеневшая спина его должна была надломиться, подошвы соскользнуть, и – конец, к тому же и руки сделались как из теста и не могли больше удержать вес тела, даже будучи глубоко продетыми в скобы. Он переплел их как сумел, прильнул к столбу и замер. Гибкая мачта качалась и скрипела.

Однако ничего не происходило, так что через некоторое время он соскучился и принялся внимательно, как будто это было ужасно важно, разглядывать поверхность дерева перед собой. Она была совершенно черной, а капельки смолы – мутновато-желтыми или прозрачными, зеленовато-золотистыми. Евгений начал их считать, сбился, опять начал, опять сбился и случайно посмотрел в сторону. Бурые гряды сопок, серея, простирались до горизонта. Кое-где на фоне темной хвои светились легкомысленные березки. Навстречу, такими же точно грядами, наплывали облака. Рваные их края позолочены были лучами невидимого солнца, тут и там столбы света отвесно падали на заросли вековых пихт. Внизу как на карте лежал поселок. По блестящим лужицами улицам и квадратикам огородов ползали меленькие человечки, лошадки тянули игрушечные тележки, пятнышко людской гущи чернело у продуктовой лавки. Евгений понял, что бояться, в сущности, нечего, что ему стоит только пошире раскинуть руки, лечь на густой, упругий воздух, и он воспарит в эту прекрасную безграничную высь.

Боль в костях почти не ощущалась, он словно бы опьянел. До верху оставалось всего ничего. И Евгений полез, быстро перебирая руками и ногами, не прижимаясь больше к столбу. Ему стало весело. Вдруг что-то тяжко ударило его по темени. В глазах разом потемнело, пальцы разжались.

Очнулся он от сильной боли в левой ноге. Она провалилась в скобу и оказалась зажата немного выше колена. Правая нога свободно свисала. Голова была, вроде, цела, но кружилась и саднила. Медленно, преодолевая тошноту, он поднял глаза и осмотрелся. Торец бревна пятого яруса нависал прямо над ним. Само оно выглядело до невозможности тонким и болталось на ветру как плеть. «Всё! – подумал Евгений. – Хватит, не полезу туда! Это же форменное сумасшествие. Вниз! Вниз надо!»

– Слепко! Слепко-о! – донеслось с земли. – Что у вас случилось? Спуска-ай-тесь! Отвечайте! Спускайтесь же!

– Ногу судорогой свело! – проорал он. И тут только сообразил, что взаправду свело! Поэтому и боль такая. Боль сделалась нестерпимой.

– Була-авкой! Булавкой колите!

«Верно!» Поскуливая, он кое-как отцепил от воротника большую английскую булавку и вогнал ее под коленку. Словно током ударило! Евгений закричал. Боль от этого не прошла, зато он вспомнил, наконец, про карабин. Прицепившись им к скобе, он заставил себя еще раз вогнать булавку в ногу. Опять вскрикнул. Потом изогнулся и принялся растирать икру трясущейся правой рукой. Уронил кепку, и она улетела, кружась, в туманную глубину. Боль начала утихать. Вверху верхушка мачты все так же ходила ходуном под несущимися облаками. Он увидел себя букашкой, уцепившейся за длинную травинку, и ему стало смешно. Сколько же он тут провисел? Минут десять, пятнадцать, может – час? Снизу беспрерывно скандировали:



– Спус-кай-ся! Спус-кай-ся!

– А вот фиг вам! – сказал Евгений. – Не спущусь! Дальше полезу.

Он отцепил карабин и очень легко перебрался на последний ярус, хотя и сам не понял, как это у него вышло. Скобы там шли вообще по другую сторону столба.

– Врешь, милая! Чуток всего осталось!

Самая верхушка оказалась не толще десяти сантиметров. Ее окружало стальное кольцо, диаметром метра в полтора, от которого к земле тянулись, теряясь, три тонких проволочки – антенны. Евгений основательно пристегнулся к верхней скобе, лег на кольцо и расслабился, свесив ноги и свободно раскинув руки. Над ним было одно только небо, а он раскачивался, как в зыбке, и разглядывал его. Одежда под ватником насквозь промокла, но это было неважно. Вволю насмотревшись, он тяжело повернулся и крикнул:

– Э-ей! Там! Ловите! Броса-аю!

Привязал к поясу конец бечевы и отпустил клубок. Вскоре черные козявки на земле собрались в одну точку. Евгений не мог понять, что они там так долго. А он, между прочим, замерз. Очень даже.

– Хорош копаться, давайте привязывайте скорей!

Козявки тут же расступились, замельтешили. Слепко потянул, выбрал слабину и почувствовал, что груз тяжелый и все время цепляется. Пришлось наматывать на локоть. Дело пошло, хотя ладони вскоре покрылись кровью.

– Чего они там понавязали, сволочи?

Пару раз, бечева срывалась, отматываясь на несколько витков. Прошла уйма времени, прежде чем он ухватил посылку. Кроме флага на длинном толстом древке, там были: молоток, топорик, мешочек гвоздей и его кепка.

«За кепку – спасибо! А с флагом они намудрили, придется укорачивать теперь».

Разговаривать вслух с самим собой оказалось занятно. Он натянул кепку на уши, сунул молоток за пояс, а гвозди – в карман, и приложил древко к столбу, намереваясь перерубить его посередине. Полотнище ненароком распустилось, порыв ветра так рванул флаг, что Слепко сорвался со своей опоры. Он бы и полетел, как птица, вместе с этим красным флагом, но карабин не позволил. Евгений в кровь разбил подбородок о скобу, но флаг из рук не выпустил.

Качаясь, подвешенный за пояс, он, ругаясь, всхлипывая и отплевываясь, свернул полотнище. А забравшись назад, вновь пристроил флагшток к столбу и принялся ожесточенно колотить по нему топором. Мачта пружинила и звенела, кольцо безумно играло, а на древке почти не оставалось зарубок. Минут через пять, топор выскользнул из его потных, окровавленных пальцев и пропал. Он попытался просто переломить древко. Безуспешно. Тогда, вспомнив, что у него есть складной нож, Евгений раскрыл его, сломав ноготь, и принялся строгать. Снизу что-то такое кричали, – он не слушал. Наконец половинка тяжелой палки последовала за топором.

Примотал флаг к мачте куском бечевки, заранее зная, что́ будет. И верно, сколько бы он ни бил молотком, гвозди не входили в пружинящую, съезжающую, крутящуюся, неподатливую деревяшку. Множество их согнулось и кануло в бездну. Пару раз он заезжал себе по пальцам, орал и матерился, но все же бил и бил, смаргивая слезы. Вдруг один из немногих оставшихся гвоздей вошел и стал помаленьку углубляться. Победа была близка, но острие, как назло, вылезло сбоку, вскользь к столбу, а сам гвоздь согнулся. Сразу же за этим железный боек молотка соскочил, и в руке осталась одна только бесполезная ручка. Евгений бросил ее и решил немного передохнуть.

Он лежал в кольце, как в гнезде. «А пошли они все! – шевелилось в голове. – Пускай теперь сами лезут и прибивают свой флаг. Нужно было в нем дырки заранее прокрутить. А теперь – всё! Разве только… Проволока! Ну конечно!» – загорелась мысль.

– Прибить флаг невозможно! Не-воз-мож-но! – закричал он, свесившись. – Проволоку давай! Про-во-ло-ку!

– Спускай бечеву-у! – донеслось в ответ.

Веревка все еще была намотана на локте. Привязав к концу последний гвоздь, Слепко принялся ее разматывать. Повезло – ни за что не зацепившись, грузик достиг земли. Вскоре он уже держал в руках моток стальной проволоки. А еще через пару минут флаг был намертво прикручен к мачте.

– Ур-р-ра! – заорал Евгений и замахал кепкой. Внизу тоже заголосили и замахали. Оставалось только спуститься. Сбросив бечеву вместе с телогрейкой, поясом и карабином, он беззаботно понесся вниз, резво перебирая скобы. Руки и ноги опять онемели, но он не замечал усталости, спускаясь все быстрее и быстрее. Пару раз сапог соскальзывал, и он повисал на неверных, слабых руках, но страха не чувствовал. Лишь радость от огромной, необыкновенной свободы.

Когда в ноги неожиданно толкнулась земля, колени подломились, как чужие, и он свалился бы в грязь, если бы не товарищи.

– Что с вами, Слепко? – будничным голосом спросил Грехов.

– Да вот, ноги чего-то не слушаются, – в тон вопросу ответил Евгений.

– Нате, выпейте. А вы, Пуговкин, не зарьтесь, вы тут совершенно ни при чем.

Поддерживаемый заботливыми руками, Слепко смотрел, как переливалось в кружку содержимое заветной фляги. Спирт он пил впервые, и ему не понравилось.

Глава 2. Переносчик

Рассказ знатного рабочего Федорчука Е.Е.

Году, дай бог памяти, в двадцать девятом, началась на нашей шахте капитальная модернизация. Много новых рабочих потребовалось, ну и набрали мужичков, как говорится, «от сохи». В большинстве своем это был народ малограмотный, ничего не умевший. Завидят, бывало, машину какую-нибудь и крестятся. Но и в этой темной массе попадались прелюбопытнейшие, я вам доложу, экземпляры. Вот взять хотя бы Бирюкова Кузьму.

Был он, говорят, прежде обыкновенным деревенским кузнецом. Правда это или нет, точно не могу сказать. Врать не буду, а только на шахту он заявился со всею кузнечной инфантерией. По первости он и тут с того же самого начал. Скобы да хомуты ковал. Однако потом, не знаю уж, как это вышло, поставили его на разгрузку. Компрессоры, насосы, станки всякие приходили тогда, почитай, каждый день. Вся эта машинерия доставлялась на подъездные пути, там ее требовалось выгрузить и до шахты дотащить метров так с триста. У Кузьмы разные хитрые идеи возникали, как, значит, половчее такую работу исполнять. Вскоре другие рабочие, даже из настоящих которые, начали к нему прислушиваться, а там и начальство заметило. Так что произвели его, голубчика, в бригадиры.

Росту он был, кстати, самого среднего, хотя обличьем – крепкий. По характеру – тихий такой, спокойный. Говорил вообще мало, больше помалкивал. Как человек же – ни то ни се, ни рыба ни мясо.

Раз как-то звонит телефон у Зощенко Петра Борисыча, главного инженера нашего.

– Слушаю, – поднял он трубку, – говорите, кто это?

– Это начальник станции «Ключи», Белов, – заорала трубка. – Долго вы еще будете волокиту разводить?

– А в чем, собственно, дело?

– То есть как это в чем дело?! Три ваших котла уже неделю как прибыли и стоят себе преспокойненько на путях! Я вас официально спрашиваю: долго еще будет продолжаться это безобразие? Если в течение двенадцати часов их не заберете, будем вас штрафовать! По тысяче рублей в день!

– Хорошо, меры будут незамедлительно приняты, – пообещал Зощенко и повесил трубку. А сам думает: «Черт возьми, как же это сделать-то?»

Речь шла об огромных «ланкаширских» котлах, каждый занимал целую железнодорожную платформу. Прежде Зощенко с таким тяжелым оборудованием не сталкивался. Как всегда, будучи в сильном затруднении, он достал из ящика стола блокнот, обмакнул перо в чернильницу и аккуратно вывел на чистой странице:

1. Выгрузка котлов – 12 ч.

2. Доставка их на шахту – ?

По зрелому размышлению, обе эти задачи представились ему совершенно невыполнимыми, по крайней мере, разгрузить платформы за двенадцать часов не было никакой технической возможности. То есть можно было, к примеру, заказать в области подъемный кран, но пока бы он еще пришел, то да сё – пролетело бы не меньше недели. Что до транспорта, то, кроме конных салазок, на шахте тогда ничего не имелось. А ими, ясное дело, такие котлы не потянуть. То есть положение сложилось хреновое, и чем дольше он его обдумывал в плане возможных последствий, тем мрачнее оно ему представлялось. Без толку поломав пару часиков голову, Зощенко решил создать хотя бы видимость действий со своей стороны. Посему он вызвал бригадира такелажников Бирюкова и совершенно обыденным манером поручил ему срочно разгрузить и доставить такие-то котлы. Кузьма немедленно отправился на станцию. Петр же Борисыч еще четверть часика выдерживал характер, после чего набросил на плечи шинель и двинул туда же.

Бирюков стоял около платформ с котлами.

– Ну, Кузьма Иваныч, – сочувственно хлопнул его по плечу главный инженер, – что делать думаешь?

– Что ж тут думать, – ответствовал Бирюков, солидно скребя затылок, – работать надо. Сколько положите-то, Петр Борисыч?

– А ты разве сможешь? Ведь девять часов всего осталось…

– Сможем, конечно. Часиков за пять всё разгрузим. Ну, а на доставочку пару деньков уж нам накиньте, потому, работенка очень необыкновенная. Много дополнительного народу позвать придется. Так что давайте поскорее о деньгах договариваться.

– И какая твоя цена?

– Ну, так, чтобы справедливо было, – по полторы тысчонки с котла.

– Это за разгрузку и доставку?

– За всё про всё.

Цена была неслабая.

– Многовато чего-то, – усомнился Зощенко, но про себя подумал: «Придется, а что делать?»

– Так ведь задачка больно заковыристая, тут еще хорошо помозговать придется, – принялся с обиженным видом доказывать Кузька.

Главный инженер живо почувствовал слабину и начал торговаться, хотя было ему, честно сказать, неловко. Бирюков стоял понурясь, глядел в сторону, теребил нечесаную бороденку. Ясное дело, он просто не понимал по своей необразованности, во что вляпался. Для успокоения совести, Зощенко уступил:

– А, черт с тобой и с деньгами этими! Только одна поправочка будет. По полторы тысячи получите, если за пять дней с доставкой управитесь. Не поспеешь – тогда по одной.

Бирюков на это только смеется:

– Товарищ начальник, да ... с ними, с деньгами! У меня тут свой, умственный интерес. Так что, это самое, все три котла я на место за два дня доставлю. Уложусь – хорошо, запла́тите нам четыре с половиной тыщи целковых, не уложусь, хоть на час, – совсем ничего не плати́те!

Зощенко был огорошен таким оборотом, и он, грешным делом, заподозрил Кузьку в безответственном бахвальстве. Опять же, по тому никогда нельзя было понять, трезвый он или нет.

– Раз так, действуйте Кузьма Иваныч!

И Бирюков начал действовать. Перво-наперво его люди сложили из валявшихся вдоль путей шпал эдакие клети с наклонными скатами от платформ до земли. По низу каждого ската вбили по паре анкеров. Потом он удивительную штуку выкинул: обвил каждый котел стальными канатами, один конец которых привязал к путевому рельсу позади платформ, а другой – притянул лебедкой к анкерам. Получилось, что котлы сидели в витках этих канатов, как болты в гайках. Бирюковцы навалились и столкнули их по очереди рычагами с платформ, а они, медленно этак вращаясь, съехали по скатам на землю. Вся операция заняла от силы три часа.

После положенного перекура сооружения из шпал разобрали, и большая часть бригады принялась разравнивать путь от станции до котельной. Остальные же, со многими спорами, криками и перебранкой промерив и перемерив шагами расстояния, вколотили в землю еще пару анкеров. Один – у самой котельной, а другой – в отдалении, у железнодорожного тупика. Зощенко ничего не понимал, но виду не показывал. На каждый анкер повесили по шкиву. Тут как раз стемнело, и бирюковцы галдящей гурьбой направились по домам.

Наутро Петр Борисович заглянул на подъездные пути. Вся бригада, сгрудившись в тесное кольцо, благоговейно наблюдала, как ловко их бригадир орудует молотком, сращивая концы канатов. Когда он закончил, мужики выстроились в цепь и потянули срощенный канат от котлов к дальним анкерам. Тут только до главного инженера что-то начало доходить. Он вынужден был отлучиться по своим делам, а когда вернулся, один из котлов как раз завели на полозья. Подползла, одышливо пыхтя, маневровая «овечка». Салазки зачалили канатом, пропущенным через оба шкива. Другой его конец прицепили к «овечке». Оглушительно свистнув, паровоз тронулся с места и на самом тихом ходу поволок салазки по загодя смоченному грунту. Котел плыл в легком тумане, куда ему следовало, а рядом шагал Бирюков и важно помахивал флажком. К концу дня дело было сделано – все три громадины лежали рядком у стены котельной.

– А вы не верили, товарищ начальник, – подмигнул Кузька главному инженеру. Зощенко молча пожал ему руку, а подошедший узнать в чем дело начальник шахты премировал его от себя ста рублями за проявленную смекалку.

Вот еще такой случай был. В тот же тупик пришли тридцать шесть мощных лебедок, почитай, по тонне каждая. Зощенко сразу же вызвал Бирюкова.

– Что, Кузьма Иваныч, лебедки на путях видал?

– Видал.

– Надо бы их разгрузить и доставить на площадку у копра.

– Сделаем.

– За недельку, как, управитесь? Только знаешь, тут такое дело, ты уж извини, трактор занят пока.

– Да он мне без надобности.

– Дело твое, – хмыкнул Зощенко, – но через неделю чтобы закончил!

– Само собой! Вы ж меня знаете, Петр Борисыч. Много ли за работу пожалуете?

– А сколько ты хочешь?

– Сколь нормировщица насчитает, столько и хочу.

– Да вроде, на такие работы и норм никаких нету. По ста рублей на лебедку, как, хватит тебе?

– Пойдет! – как-то слишком скоро согласился Кузьма. – Но это самое, Петр Борисыч, нам бы тогда с лесного складу растяжечек получить, сотни две.

– Зачем они тебе? Впрочем, бери, раз нужно.

– Спасибо. И, это самое, нарядик бы сейчас прямо чтобы выписать.

– Ты, что ли, не веришь мне?

– Верю-то, верю, а только во всем порядок нужен. Так что нарядик бы, – подозрительно мялся бригадир.

Зощенко не стал углубляться и тут же подписал наряд, предупредив, что выполнение проверит лично и самым тщательным образом.

– Не извольте беспокоиться, товарищ главный инженер, – весело прокукарекал Кузьма, заботливо пряча денежную бумажку за пазуху.

Часа через три Петр Борисович вышел за чем-то из конторы и сразу же наткнулся на Бирюкова, бездельно топтавшегося у копра.

– Слушай, Кузьма Иваныч, мы ведь, кажется, договорились с тобой, что работа срочная!

– Ну! – как бы не понял хитрован Кузька.

– Так что же ты ни черта не делаешь?

– Как так не делаю? Очень даже делаю. Руковожу вот тута.

– Чем еще ты тута руководишь? – озлился Зощенко.

– Сейчас сами все увидите, заодно, значится, и работенку примете.

– Какую работенку?

– Ту самую.

«Ты, что это, мать твою, белены объелся?» – хотел крикнуть Зощенко, но как человек интеллигентный сдержался, сказав только:

– Смеешься ты надо мной, что ли?

– Никак нет, не смеюсь, вы вон туда гляньте, едут уже.

Тут только Петр Борисович заметил, что длинные еловые слеги выложены на земле наподобие рельсов. Из-за угла мастерских выкатилась странная процессия. Перевернутые лебедки, как танки, шли по этим «рельсам» своим ходом! Две большие шестерни, симметрично выступавшие за боковины корпуса, служили колесами. Следом валили рабочие из бирюковской бригады, женщины-подсобницы и вообще все, кто только мог. Некоторые из них без особых усилий крутили ручки лебедок, и те катились и катились себе. В конце маршрута их поджидали два дюжих «стрелочника». Сноровисто меняя направление последних «рельсов», они разводили лебедки по местам и ловко переворачивали их ломами. Вскоре перед обалдевшим Зощенко стояли в ряд все тридцать шесть штук.

– Объегорил ты меня, Кузьма, – только и смог он вымолвить, – но, должен признать, башка у тебя варит!

– Обижаете, товарищ начальник, как это я вас объегорил? Цену вы сами назначали, а работа вся исполнена.

Петр Борисыч только рукой махнул.

После завершения реконструкции бригаду Бирюкова перевели на подземку, а именно на Восточный участок, в качестве переносчиков. Там он тоже отличился и не раз затыкал за пояс наших дипломированных инженеров. Но я лучше о другом расскажу.

Сами знаете, в ту пору гудок был душой шахты. Каждый начальник старался поставить какой-нибудь особенный, а лучше всего такой, чтобы перекрывал все соседские гудки. Вроде как хозяева на деревне соревнуются: у кого кочет голосистей других будет. А там – это уж у кого какой характер был. Один начальник предпочитал, чтобы его гудок ревел дико и ужасно. Другой, напротив, желал, чтобы звук был покрасивее да помелодичнее. У нас, на двадцать третьей бис, гудок прежде плохонький был, слабый. Ну а после реконструкции, когда поставили новые котлы, тогдашний начальник шахты постановил немедленно исправить этот наследственный недостаток. Объявили, значит, конкурс на лучший гудок и премию победителю назначили по тем временам огромную – две тыщи рублей!

Избрали конкурсную комиссию под председательством старого слесаря Акулинушкина. Был он, надо сказать, немалою язвой, и вообще гнидой, но дело свое знал и в народе пользовался уважением. Об участии заявили одиннадцать человек: начальник механических мастерских, пара инженеров, рабочие, по большей части – слесаря, ну и Кузьма Бирюков, само собой. Через две недели на суд комиссии представлено было десять гудков: на один тон и на два, имелся, кажется, даже на три тона. Однако же бирюковского среди них не оказалось. Прослушивать решили по гудку в день, ровно в полдень, без выходных.



Настал первый день конкурса. Тройка членов жюри важно расселась у входа в контору за покрытым красной материей столом. Вокруг собралась огромная толпа болельщиков – почитай, вся шахта, кто в ту пору не был на смене, да еще бабы с ребятишками.

– Это чей же сейчас гудеть будет?

– Николая Арсентьевича.

– Воробьева? Ну, этот сделает, золотая голова! – заявляли одни.

– Чего он там сделает, спец недорезанный, – не соглашались другие, державшие руку конкурентов Воробьева.

– А чего ж не гудит-то, вроде двенадцать уже!

– Не, рано еще, Акулинушкин – он потачки не даст!

Все глаза были прикованы к установленному на крыше котельной гудку, необыкновенно красивому, выточенному из красной полированной меди. Наконец Акулинушкин взмахнул большим синим носовым платком. Гудок выкинул струю пара и протяжно заревел. Звук был басовит, но, по мнению большинства, слишком уж свиреп и мрачен, словно рык голодного зверя. Постепенно он делался все ниже и начал неприятно давить на животы слушателей. Под конец сорвался на хрип и затих. Наступившее молчание нарушил, как положено, председатель комиссии. Солидно прокашлявшись, Акулинушкин постановил:

– Нет, ентого нам не надобно. Больно жуток. И звучит хрипло.

Стоявший тут же инженер Воробьев всплеснул от огорчения руками и поплелся прочь. Впрочем, части собравшихся его гудок очень даже понравился, и они горячо отстаивали свою позицию:

– И что ж с того, что жутко кажется? А может, оно так и надо, чтобы жутко было? Чтоб народец прочувствовал, значит? Порядок быть должон или нет?

На другой день слушали гудок токаря Тепцова. Тот дал звук приятный, но слабый, слабее даже, чем был у старого гудка. Следом настала очередь молодого слесаря Сивченко – у этого звук вышел, правда, сильным, но каким-то визгливым. Ну и пошло-поехало. За десять дней пропустили все гудки, и ни один по той или иной причине не подходил. Комиссия все больше склонялась к тому, что, раз такое дело, лучше оставить старый, проверенный гудок, а от добра добра искать нечего. В последний день конкурса начальник шахты, как бы невзначай, зашел к Бирюкову домой. Тот как раз одевался на работу.

– Кузьма Иваныч, а где ж твой-то гудок?

– Будет, товарищ начальник. Я уж и так и эдак его регулирую – не выходит пока. Все времени нет доделать.

– Так ведь сегодня срок кончается!

– А что мне ваш срок, мой гудок и так себя покажет!

– Это как же?

– А так, что сами увидите!

Подивившись про себя Кузькиной самонадеянности, начальник ушел. Пролетели еще две недели. О неудачном конкурсе начали понемногу забывать. Кое-кто, впрочем, во всем обвинял Акулинушкина, мол, забраковал злыдень все гудки, а один какой-нибудь все же следовало выбрать.

Произошло это в субботу, ровно в четыре часа утра. Было время первого гудка. В предрассветных сумерках протяжно завыла шахта № 5, затем, кажется, совсем близко, заревела двадцатая. И тут подал голос гудок Бирюкова. Задрожали стекла. Из всех домов как ошпаренные выскакивали полуодетые люди. Многие решили, что произошла какая-то авария, если не чего похуже. Не сразу то есть разобрали в чем дело. Как он гудел! Густой, низкий, прекрасный в своей мощи звук затопил, казалось, всю окрестную равнину. По сравнению с его торжествующим гласом гудки остальных двенадцати шахт могли сойти разве что за детские свистульки. Народ, очухавшись, пришел в полное восхищение.

– Вот это так звук! Силища-то, силища! Дела! Ента штука и мертвого разбудит! – неслось отовсюду.

Акулинушкин, тоже выскочивший во двор в одних подштанниках, блаженно щурился:

– Язви тя в душу! Вот, сука, мать твою! – наконец произнес он с благоговением.

Это был инструмент. В полдень члены жюри, а с ними: начальник шахты, главный инженер, секретарь парткома и прочие официальные, не очень и совсем не официальные лица, некоторые даже из других поселков, собрались перед котельной. Сам Кузьма опять почему-то отсутствовал. Впоследствии выяснилось, что у него как раз был выходной, и он, по своему обыкновению, подался на рыбалку. Кочегар ночной смены, со своей стороны, показал, что, мол, да, кто-то ночью действительно орудовал на крыше котельной, но кто – неизвестно, а посмотреть ему было недосуг. Собравшимся оставалось только еще раз, в торжественной обстановке, прослушать новый гудок. Вблизи, надо сказать, звук пробирал до кишок.

На следующий день, едва Бирюков явился на шахту, его вызвали к начальству.

– Твой гудок, Кузьма Иваныч?

– Да вроде мой.

– Молодец! Комиссия признала тебя победителем, так что премия, считай, твоя! Расскажи-ка нам теперь, как это ты сподобился такое чудо сотворить?

– Да это самое... – засмущался Кузьма, – короче, пароходный он.

– То есть как это пароходный? В каком смысле?

– Гостил я прошлым летом в Одессе, у братана моего…

– Ну?

– Он там, в порту, это самое. Тоже в начальниках, между прочим, ходит. Ну, справляли мы именины евонные. Народу за столом много разного сидело, а один, это на другой день уже, мериканец оказался, капитан с парохода ихнего. Я вот этот гудок у него на спор, значит, и выиграл. А когда забирать пришел, так это самое, очумел просто. Пароход тот размером с наш террикон оказался!

– Будет врать-то!

– Вот те крест, чистую правду говорю, сам не думал, что такое на свете бывает. Капитан, гад, не обманул. Свинтил гудок и вынес. Красный, злой как черт, но проспоренное отдал. А мне-то на хрена его гудок сдался? Был бы я тверезый, может, на чего другое, понужнее для хозяйства поспорил бы. Нечего делать, взял, а домой вернулся – в сарай бросил. Когда конкурс-то объявили, вспомнил про него. Ну, попробовал, а он не гудит ни ...! Под давление наше не подходит. Пришлось покумекать малость, покуда время было, подправить его. Позавчерась на компрессоре попробовал – ничего вроде. Тогда я его на котельную, значит, и поставил.

– Всё?

– Всё!

– Выходит, не твой это гудок и премии тебе никакой не полагается!

– А ежели не полагается, то мне и самому эта ваша премия без надобности! – обиделся Бирюков.

Кинулись смотреть – верно, гудок явно не отечественного производства, и написано на нем было по-иностранному.

Немного времени прошло, и все уже привыкли к нему, словно он всегда тут был. Попозже приключилось в связи с ним одно неприятное происшествие. Кто-то жалобу накатал, дескать, начальник шахты такой-то, специально буржуйский гудок привинтил, чтобы, значит, весь наш пар из котлов через него выпускать. Ну, само собой, приехало ГПУ, акт составили, обсмотрели тут всё, народ порасспрашивали, да начальника-то вместе с гудком и замели. Так на следующее утро вся шахта проспала! Скандал! Кузьма как раз на смене был, когда это все случилось. А узнав обо всем, как был в грязной робе, в район подался. И что вы думаете? Отстоял ведь тогда и начальника, и гудок свой! Оба из города вернулись в хорошем подпитии уже, а потом еще трое суток, вдвоем в кабинете запершись, пьянствовали. Хорошо, жена бирюковская добилась, дверь взломали. На том все и закончилось.

– Да-а, гудок был, конечно, знатный. Так что́, выходит, правда, что с парохода он?

– А пес его теперь разберет! Что там на самом деле было, а что Кузька набрехал, никто уже не узнает.

Вот вам напоследок еще одна история, которая очень ярко характеризует этого оригинального субъекта. На другой год, как гудок-то новый поставили, лето выдалось засушливое, а зима – морозная. Речка Северный Ключ, откуда наша шахта водой питалась, промерзла до дна – котлы эти «ланкаширские» всю воду из нее вытянули. Пришлось их посреди зимы гасить. Шахта встала. Разные комиссии понаехали, следствие, там, разследствие… А начальник шахты, как бишь его? Кучкин? Нет, Ключкин, теперь не вспомню уже. Мужичок он простой был, да только не больно характерный. От нервотрепки что ни день напиваться стал до потери сознательности. Утречком как-то вынесли его бухого за руки за ноги из конторы, в сани положили и увезли. Больше мы его и не видели.

А денька через три после того сидит, значит, Зощенко в кабинете своем, чай с баранкой пьет и бумажки всякие перебирает. И явственно из тех бумажек следовало, что положение его – хуже некуда. Потому как остался он на шахте за начальника, и ему по десять раз на дню из серьезных организаций звонили и требовали немедленно шахту запускать. Когда вежливо требовали, когда и орали матерно, а что тут хуже – неизвестно еще. Вот только исполнить это никак невозможно было. Не ведрами же, в самом деле, за десять километров воду таскать! А еще на столе перед ним один чертежик лежал. И на том чертежике нитка резервного водопровода изображена была, которую во время реконструкции построить следовало на такой вот пиковый случай, да не построили, на авось положились. «Хана мне, – невесело думал Петр Борисович, – как только следователи до этого самого чертежа доберутся, сейчас меня за задницу ухватят». Подпись его на том чертежике первой стояла. Социальное, опять же, происхождение. В общем, сидел он, пригорюнившись, и размышлял о том, что сколько веревочке ни виться...

Тут вежливенько так в дверь постучались. А время уже к полуночи шло.

– Войдите! – кричит Зощенко.

Входит Бирюков, здоровается. Зощенко тоже с ним здоровается и спрашивает, по какому такому делу Кузька к нему ночью заявился.

– Это самое, имею рациональное предложение, значит.

– Хорошо, конечно, Кузьма Иваныч, что имеете вы рацпредложение, но знаете, мне сейчас как-то не до того.

– Да я как раз по этому самому делу и имею. Чтобы, значит, воду на шахту дать.

– Ты серьезно?

– Я разве когда с вами шутил?

– Давай выкладывай! – обрадовался Зощенко. – И садись, чего стоишь? Раздевайся, чайку вот попей.

Кузьма снял тулуп, сел неторопливо, потер лоб, с мыслями собираясь.

– Мне, товарищ начальник, требуется центробежный насос, что у нас на Северном без дела стоит, десять телеграфных столбов, пять мотков люминевого провода, – загибал он заскорузлые с мороза пальцы, – изоляторов двадцать штук, кабеля метров двести да труб пятидюймовых метров с полтораста или, если нет столько, то сколько есть, а мы уж сами придумаем чего-нибудь.

Зощенко несколько озверел.

– Ты это мне брось, прекрати штучки свои! Ничего я тебе не дам… – тут он помедлил чуток, – пока не скажешь, в чем твоя идея заключается.

– Да какая там идея, – заюлил Кузька, – и никакой такой идеи, можно сказать, нету. Просто поставим насос на Загряжское озеро и будем оттудова воду качать.

– Куда качать? – заорал Зощенко. – В буераки?

– Зачем в буераки? В речку качать будем, в Северный Ключ, на лед прямо.

– На лед... – задумался главный инженер.

– Ну да, на лед. А она, вода-то, русло себе пробьет и на шахту своим ходом притечет.

– Так это ж двенадцать километров!

– И чего?

У Петра Борисовича, как говорится, камень с души свалился. Решение было простым и абсолютно надежным. Что до Загряжского озера, воды там хватило бы на целый наркомат, а не только что на одну нашу шахту.

– Кузьма Иваныч, да ты у нас просто гений! – бросился он обнимать Бирюкова.

– Ну, вы того, этого, чего уж... – застеснялся тот. – Товарищ главный инженер, а можно я там рыбу ловить буду?

– Лови себе сколько влезет, кто ж тебе запрещает? Лучше скажи, как это тебе в голову-то пришло?

– Ну, я вообще люблю очень это дело, то есть рыбу ловить, но если нельзя…

– Да при чем тут рыба, ведь шахта у нас с тобой заработает!

– Оно конечно. А рыбу я, не сомневайтесь, сдавать буду по госцене, и хозяйкам, значит, по той же цене, я ведь не кулак какой, вы не думайте!

– Да девай свою рыбу куда хочешь, только давай, Кузьма, побыстрее воду на шахту пустим!

– Не сумлевайтесь, за пару деньков управимся.

Вода действительно пробила себе русло подо льдом и дошла до водозабора. Так что уже на четвертый день шахта заработала в полную силу. Чудо свершилось.

Еще через пару недель Зощенко удосужился заехать на Загряжское озеро. Посреди него, на льду, стоял аккуратный фанерный сарайчик. Рядом переминалась очередь из десятка женщин с кошелками в руках. Над дверью красовалась вывеска: «Рыболовецкая артель при шахте № 23-бис». Ниже висело корявое объявление: «Свежая рыба отпускается с 9 утра до 16 вечера, кроме воскресенья. Обед с 13 до 14 часов. Администрация».

За дверью, натурально, обнаружился прилавок, и незнакомый мужик в грязном белом халате отвешивал рыбу покупательницам. Торговля шла бойко. В глубине будки, у проруби, сидел на перевернутом ящике старый дед в овчинной шубе.

– Как это вы, дедушка, столько рыбы ловите?

– Доброго вам здоровьичка, Петр Борисыч! – всполошился дед. – А рыбку мы просто ловим. Мы, Петр Борисыч, в заборный храпок-то корзину специальную вставляем и лампочку туда опускаем. Подо льдом темень, ну, рыбешка и любопытствует, на свет плывет. А тут ее насосом-то в корзину и затягивает. Которая мелочь, та в щели пролазит, а ту, что покрупнее, мы наверх вытаскиваем.

– И каков же улов получается?

Дед потупился.

– Да килограммчиков по двести в день выходит.

– Ни черта себе!

– То-то что ни черта! Артель наша план финансовый перевыполняет, каждый день на пятьсот рубликов тута продаем, да в столовую тоже, рыбка наша высшего качества!

Артель эта проработала еще две зимы, и рыбы тогда в поселке завались было, из города специально за ней сюда приходили.

Глава 3. Отпалка

Ровно за полчаса до конца дневной смены старый запальщик Белогуров зашел в диспетчерскую «бесконечной откатки». Ждавший его там десятник Слепко уже отрапортовал по телефону о результатах и теперь, низко склонившись над столом, торопливо заполнял ведомость. Белогуров церемонно поздоровался за руку с диспетчером, потушил свой фонарь, осторожно присел на сломанный стул и тяжело вздохнул. Через минуту он вздохнул еще раз и извлек порядком помятую алюминиевую табакерку.

– Жень, будешь, што ли? – протянул он ее десятнику.

– Не, Петр Иваныч, сами же знаете, не употребляю, – не оборачиваясь, пробормотал тот.

Старик с сожалением покачал головой, неторопливо приподнял крышечку, взял плохо гнущимися пальцами добрую понюшку, забурил ее в волосатую ноздрю и застыл в ожидании. Через полминуты он оглушительно чихнул, достал из-за пазухи чистый клетчатый платок, промокнул слезы, обмахнул сивые усы и опять вздохнул. Затем так же неторопливо спрятал свою амуницию в карман.

– Должно, обурили уж лаву-то? – нарушил молчание он.

– С час уже, как обурили, Петр Иваныч, не беспокойтесь.

– Так может, тогда двинемся помаленечку?

– Минуточку, я сейчас.

Десятник звучно захлопнул амбарную книгу, сунул ведомость в планшетку. Рывком встал, снял с гвоздя и надел новую робу, прицепил к воротнику фонарь и вслед за стариком вышел из будки.

Спустившись по узкому крутому ходку, они свернули в промежуточный квершлаг. Белогуров при ходьбе опирался, как на палку, на крепкий деревянный «забойник». Перед Слепко медленно колыхалась его кряжистая спина, согнутая под тяжестью сумки со взрывчаткой. Они пробирались по узкой, неряшливо заваленной углем дорожке, рядом с грохочущим транспортером. Евгений ходил там по нескольку раз в день и теперь почти не смотрел под ноги. Внезапно транспортер встал – работа в лаве закончилась. В упавшей тишине мрак стал почти осязаемым, невнятно угрожая со всех сторон. Казалось, свободное пространство вокруг них резко уменьшилось, словно кто-то надвинул сверху огромное невидимое ведро. Слышались лишь скрип угольной крошки под сапогами да прерывистое старческое дыхание. Вскоре перед ними замельтешили огни. Приближалась пошабашившая смена. Пока десятник получал от бригадира навальщиков непременные уверения в том, что в забое все готово к отпалке, старик завел, по своему обыкновению, обстоятельную беседу с рабочими. Евгений видел, как он опять достал свою табакерку и стал предлагать ее мужикам. В свете фонарей морщинистое лицо Белогурова выглядело как гнилое яблоко, а выцветшие глаза под мохнатыми белыми бровями казались совсем прозрачными. Если бы не суконная, дореволюционного образца форменная фуражка, он вполне сошел бы со своей потертой сумкой и палкою за деревенского пастуха из прежней жизни.

Попрощавшись, тронулись дальше прежним порядком: запальщик – впереди, мастер – следом. Их лампы монотонно раскачивались при ходьбе, мельком освещая заплесневелые бревна стоек. Слепко, свежий выпускник Горного института, не успел еще совершенно втянуться в странное, выморочное существование в этих перепутанных ветвящихся норах. «Удивительно все-таки, – размышлял он в такт своей подпрыгивавшей походке, – я теперь начальник и сам, ни у кого не спрашиваясь, решаю важные вопросы. Мне подчиняются солидные, всеми уважаемые люди, как этот вот Белогуров, например. Если со мной что случится, то… остановится весь участок. Ну хотя бы на какое-то время...»

Посредством такого рода размышлений молодой инженер Евгений Слепко пытался заглушить не оставлявшее его ни на минуту тревожное ощущение висящих над головой многих тысяч тонн породы. Там, на не очень толстых гниловатых бревнах – «оголовниках», местами прогнувшихся и даже треснувших, лежали огромные серые глыбы. «Теория – теорией, но – вдруг?» – вопрос этот, как назойливая муха, постоянно жужжал в его голове. Мысль перескочила на утренний нагоняй от начальника участка, совершенно, разумеется, незаслуженный, следом – на вопрос о том, чего можно ждать сегодня на обед, а именно: сварит ли хозяйка борщ? Занявшись кое-какими финансовыми подсчетами, он неожиданно для себя выяснил, что спустился сегодня под землю в тринадцатый раз. «На́ тебе! Конечно, – мысленно рассуждал он, – нельзя серьезно относиться ко всяким там мещанским приметам, хотя, с другой стороны, наукой доказано, что бывают вещие предчувствия. А сейчас у меня определенно предчувствие...» Тут он споткнулся, едва не свалившись. «Может, сказать Белогурову, что возникло срочное дело и не идти дальше? Ерунда!» С тяжелым сердцем, он ускорил шаг и нагнал старика.

Они свернули и взбирались теперь вдоль блестящей угольной стенки круто падавшей лавы. Пришлось согнуться в три погибели, а потом и вовсе встать на четвереньки. Пласт все сильнее забирал вверх. В одном месте он был так тонок, что пришлось метров десять ползти плашмя, еле протискиваясь между почвой и оголовниками. Во встречном потоке холодного воздуха отчетливо сквозил кислый запашок свежеотбитого угля. Белогуров сдавленно просипел:

– Здеся... левей давай, паря. С правой стороны двух стоечек не хватает, так ты ближе к стеночке держись.

Слепко остановился и посветил. Действительно, большой участок кровли был почему-то не закреплен. Темно-серый каменный свод словно бы прогибался. Ему показалось, что он слышит даже легкое потрескивание. Он прополз это место с сильно колотящимся сердцем, почти прижавшись к стенке и суматошно елозя ногами, позабыв, что люди работали здесь не одну смену: грузили, лежа на боку, отбитый уголь, передвигали многотонный конвейер, просто перемещались вверх-вниз по лаве. И сам он тоже проползал тут уже множество раз, не замечая опасности в рабочей суете.

Добрались до места. Забой действительно выглядел нормально: почва была чистой, конвейер перенесен. Оба устали и запыхались, так что для начала немного передохнули. Белогурову наскучило молчание, и он завел шарманку на свою любимую тему:

– Н-да, в прошлый-то выходной мы с кумом ва-ажно порыбачили.

– Динамитом глушили?

– Да нет, что ты, Женька! Не люблю я баловство это самое. Зачем зазря рыбу портить? Мы на удочку. Оно так тихо, поко-ойно выходит, отдохновение душевное…

Продолжая рассказ, запальщик подполз к первому из отбуренных шпуров.

– Встали мы с куманьком ране-ешенько, еще до первого гудка. Темень! Собрали снасть, червячков накопали, приманочку сделали, ну, хлебушка малость прихватили… Женька, поберегись! – вдруг другим, резким голосом окликнул он десятника. – Я вот ентот камушек, пожалуй, столкну. Он тут на оголовнике не по делу притулился.

Раздался довольно сильный удар. Каменюга, подпрыгнув, скользнула в темноту, совсем рядом с рукой десятника, все более злившегося на медленный старческий треп.

– Ну, значится, хлебушка взяли, огурчиков, сальца шматок, поллитровочку, конечно, как оно у людей полагается…

– Без этого и рыба ловиться не будет, – попытался пошутить Евгений.

– Молодец, Женька, правильно понимаешь, – удовлетворенно пробурчал Белогуров, – ты, это, двигай сюда, подмогни мне маленько. Поосторожней тута.

Когда Слепко подполз, старик легонько толкнул его в плечо и указал пальцем вверх. Над ними нависала огромная, тонны на полторы, глыба породы, отслоившаяся от кровли. Непонятно было, как она вообще еще держалась, – один ее конец кое-как зажимала тонкая, косо забитая стоечка, другой – висел свободно. Это был явный недочет бригадира прошедшей смены, ничего не попишешь.

– Вот гадина-то, оборони Господи, торчит здеся, – обругал глыбу запальщик, – и вниз сбросить нельзя, чего доброго, все стойки повышибает, не вылезешь потом отсюдова, – рассуждал он. – Ты уж, Женька, не трожь ее, пущай повисит пока, хрен с ней.

Слепко опасливо отодвинулся, прижавшись, как мог, к холодным, даже через робу и фуфайку, железкам транспортера. Очень живо представилось: она падает, плющит его неловко протянутую ногу, подпрыгивает, катится под уклон, круша все на своем пути, медленно, как во сне, начинают падать другие глыбы, и вот уже рушится вся кровля, наваливаясь безмерной могильной тяжестью… Он резко поджал ногу. А старый хрыч выглядел, между тем, совершенно спокойным, занятый тщательным измерением глубины шпура посредством своей палки. Рядом, на дощечке, уже аккуратно разложены были три мягких глиняных пыжа. «Тупею я, что ли?» – одернул себя Евгений, все было в порядке, можно было заряжать.

– Давай, што ли, – не глядя, протянул ладонь запальщик. Евгений торопливо достал из сумки и сунул ему маслянистый брикет динамита. Старик, вздыхая и что-то нашептывая в усы, размял его, вылепил колбаску, сунул в шпур и заколотил несколькими смачными шлепками «забойника». Тем же порядком последовали еще пять брикетов. В последнюю забитую колбаску он вставил детонатор, соединенный с бикфордовым шнуром, и затрамбовал устье пыжами. Из черной угольной стенки торчал теперь белый шнур, свернутый в небольшую бухту.

Переползли метра на полтора вперед, к следующему шпуру. Белогуров зарядил его точно так же, как первый. Затем – третий, четвертый… Наконец, заряжен был последний, девятый шпур. Хотя движения запальщика казались десятнику нестерпимо медленными, работа длилась ровно полчаса, как ей и было положено.

Слепко принялся спешно собирать оставшиеся динамитные патроны, обрезки шнура, даже лишние, никому не нужные больше глиняные пыжи. Белогуров в это время разматывал бухты. Управившись с сумкой, Евгений бросился помогать, беспокоясь, как бы не запутаться ногами и не выдернуть случайно какой-нибудь шнур из детонатора. И тут же, разумеется, запутался и выдернул. Наконец все девять шнуров без натягов и пересечений разложены были по почве забоя. Примостившись поудобнее, старик достал перламутровый перочинный ножик, отколупнул тонкое, донельзя сточенное лезвие, косо обрезал кончики шнуров, затем, отделил от брикета тонкую полоску динамита, «свечку», после чего, тяжело вздохнув, закрыл ножичек и спрятал его в свой бездонный карман.

– Ну чего, Женька, палить-то будем?

Слепко начал шарить в сумке, потом, уже в панике – в робе, в брюках и выудил наконец откуда-то полупустой коробок. Он немного отсырел, пришлось изломать с десяток спичек, прежде чем нехотя вспыхнул дрожащий язычок огня. Чуть подрагивая в горсти запальщика, он обвил «свечку», и та занялась ярким, желтым, коптящим пламенем. В его свете их лица почернели, как у мертвецов, а все окружающие предметы выглядели серыми, будто припудренными пеплом. Белогуров поднес огонь к первому срезу. Шнур зашипел и выбросил злую искрящуюся струйку. Теперь до взрыва оставалось три минуты. Евгений схватил следующий шнур и сунул его под нос копошливому старику.

– Ты, Жень, это самое, не суетись, – бесцветно пробормотал тот, поджигая, – так и так успеем. В энтих делах торопиться не полагается.

Но десятнику казалось, что они всё более опаздывают, запальщик невыносимо медленно подносил «свечку» к одному шнуру за другим. Вентиляционная струя несла едкий белый дым в лицо Евгению, а морщинистые руки почти не двигались. «Может, он заснул? А что? В его возрасте…» Огонь на первом шнуре обогнул уже его сапог, продвинувшись больше чем на метр. Время стремительно истекало. Евгений хотел броситься прочь из забоя, но волю его парализовало. Руки-ноги оцепенели. Белогуров закашлялся, потом прошамкал:

– Ну што, полезли помаленьку?

Слепко ринулся вниз, ногами вперед, волоча за собой дурацкую сумку. Потом, извернувшись, пополз по-тараканьи, скоро перебирая руками и ногами, почти что в темноте, фонарь его колотился о камень где-то под животом. Все опасные места он проскочил безо всяких предосторожностей. Сзади донесся голос сильно отставшего Белогурова:

– Полегче, полегче, Евгений Семеныч, время есть еще, эдак вы только шею себе свернете!

Десятник остановился и обнаружил, что давно уже можно было встать на ноги.

– Да я, это, чтобы на свежий воздух побыстрее выбраться, Петр Иваныч, а то в горле очень запершило! – крикнул он.

Отблески белогуровского фонаря теплились уже неподалеку. Все яснее слышался неторопливый одышливый говорок:

– Так вот, значит... подошли мы с ним к речке… Местечко выбрали наилучшее, издавна еще я там прикармливал, под кривой ракитой. Ну, снасть разложили, забросили. Я куму-то и говорю: а не вскипятить ли нам пока чайку, внутренность, это, наперво, прополоскать? Стой! – закричал вдруг старик. – Ты чего творишь, ослеп, што ли?

Оказалось, Слепко второпях зацепил стойку, и та съехала на сторону. От неожиданности десятник резко ударил по ней сапогом, да не туда. Стойка упала. Посыпалась каменная крошка. Яростно выругавшись, Евгений подхватил злосчастное бревнышко и парой ударов вбил его на место.

– Иди давай, чего встал-то? – раздался над самым его ухом сердитый голос. Слепко опять зарысил вниз по лаве, а запальщик вновь отстал, но, несмотря на это, как ни в чем не бывало продолжал нести свою тягомотину:

– Развел я, значит, костерок, котелок на треногу приладил, а кум-то по-прежнему над удочками сидит, поклевку пропустить опасается, и вдруг…

Сверху послышался глухой удар, потом – продолжительный рокочущий шум. Слепко застыл, втянув, по-черепашьи, голову в плечи.

– Обвалилась, значит, глыбочка-то, – определил запальщик, – как бы шнуры она нам не перебила. Ну чего опять застрял? У нас паря, время теперь подотчетное, ждать тут нечего.

Евгению невмоготу было слышать этот тягучий, безразличный ко всему голос, потому, что он уже точно знал, что время все вышло, и они с этим выжившим из ума мухомором опоздали, не успели добраться до безопасного места. Сведенной спиной он чутко, мучительно ждал взрыва, поэтому, часто оступался, налетал на стойки, стукался головой о кровлю. Старик продолжал что-то там бормотать, но Слепко не разбирал больше ни слова. Неожиданно перед ним оказалась конвейерная перегрузка. Мгновение, и он очутился под ней и вжался в ржавый кожух привода. Дошли все-таки. «Старик-то, небось, считает меня трусом. А, все равно! Болтать вот только будет». Рядом появились стоптанные сапоги. Запальщик, сипя и пыхтя, примостился рядом.

– Женька, посунься, што ли. Чего расселся, как барин ...

Почва едва ощутимо дрогнула, раздался тупой, мягкий удар. В ушах зазвенело. Сразу, следом за первым, – второй удар.

– Опять у тебя, Женька, лампочка стухла. Говорил же тебе.

Но Слепко не обращал внимания на старика. Он, шевеля губами, считал взрывы... Семь, восемь, девять. Все!

– Все девять взорвались, Петр Иваныч! – радостно воскликнул он.

– У меня, братец, завсегда так, – вяло продребезжал тот, – об чем бишь я? Да. Так значит, кум-то мой при снастях остался…

На Евгения снизошел великий покой. «Предчувствия – расчувствия, чушь собачья, стыдоба... – лениво думал он, – нет, кончать нужно с буржуазными пережитками».

Мимо медленно поплыла густая угольная пыль пополам с горьким дымом.

Глава 4. Перевыполнение

Петр Борисович Зощенко сидел в пять утра у себя в кабинете и, забавно подергивая нижней губой, разглядывал побеги лебеды перед низким окошком. Еще не вполне развиднелось, и в стылом тумане за стеклом можно было различить только два или три ближайших стебля. Тонко очерченные листочки чуть подрагивали, на их кончиках тускло светились крупные, запредельно чистые капли. Периодически они падали, и на их месте сразу же начинали набухать новые. Примерно с той же периодичностью на столе перед Петром Борисовичем начинал пронзительно дребезжать телефонный аппарат. Тогда он, не поворачивая головы, принимал сводки с участков по результатам ночной смены. Немного только косил глазами, когда обмакивал перо в чернильницу и заносил четкие фиолетовые цифры в аккуратно разграфленный журнал.

– Ну, дорогой Феликс Иванович, чем порадуете? – спрашивает он, к примеру, у начальника Восточного участка Романовского.

– Да... ну, девяносто два процента, пока... – угрюмо бурчит трубка.

– Благодарю вас, Феликс Иванович! Вы всё более отстаёте, как и следовало ожидать.

Поскрипывает перо, выводя девятку и двойку.

– И какая же у вас сегодня причина?

– На Юго-восточном квершлаге почву вспучило, электровоз половину только берет.

– Вспучило, говорите? Так-так…

– Вспучило! А на третьем промежуточном у транспортера привод не тянет!

С кончика бледно-зеленого, математически точно изогнутого листочка упала очередная капля.

– Куда именно не тянет?

– Привод, говорю, не тянет, потому что мотор мычит!

– Тогда, конечно, Феликс Иванович, какие же еще могут быть вопросы, если у вас там все вспучило, да к тому же еще мычит. Позвольте узнать, вы что заканчивали?

– Горный.

– А я уж было подумал – ветеринарный. Но план-то вы выполнять намереваетесь? Или, может, на лаврах почивать желаете?

Восточный участок давно и прочно занимал последнее место по шахте.

– Да, это самое, стараемся, товарищ главный инженер!

– Оно и видно.

– Видно вам? Сами там... в кабинетах рассиживаете, а я – под землею тут! – заорал несдержанный Романовский.

– Ничего, Феликс Иванович, у каждого, знаете ли, свой крест. Вам – под землею ползать, а мне – в кабинете сидеть.

– Да что вы там понимаете? Закопались в своих бумажках…

– Это вы верно сказали, я тут всё бумажки пописываю. Но, должен признаться, надоело мне ваше героическое упорство. Боюсь, придется и меры принимать.

– Как это?

– Вы, дорогой Феликс Иванович, замечательно упорны в откровенном нежелании выполнять план.

– А мне, может, тоже надоели эти ваши придирки!

– Ничего не поделаешь, пока не наладите работу, мне и дальше придется вам досаждать.

– Толку-то от болтовни вашей!

– От болтовни, конечно, толку не будет, это вы верно заметили...

Такие вот содержательные беседы Зощенко способен был продолжать часами, вконец изматывая нервы подчиненных. При этом он еще и помечал что-то в своем блокнотике, неизвестно для чего, так как никогда, ни для каких целей, этими записями не пользовался.

Он был высок, костист, всегда чисто выбрит, носил накрахмаленные воротнички и строгий темный галстук. Его брюки, даже очень уже не новые, всегда имели идеальную стрелку, а ботинки блестели. Таким своим вызывающим видом Зощенко неприятно выделялся среди местного руководства. Сам он прекрасно это понимал, но говорил себе, что ничего не поделаешь, поскольку эту последнюю грань перейти никак не возможно. Особенно неуместным в его, так сказать, облике, было золотое пенсне, сияющее, регулярно протираемое специальной синей фланелькой и бережно хранимое. При всем том, Петр Борисович очень гордился своим умением держаться в тени, не забегая «поперед батьки». Впрочем, он действительно пережил уже нескольких начальников шахты.

Больше всего народ не любил Зощенко за его умение не повышая голоса, даже не ругаясь, непонятным образом унизить человека, продемонстрировать свое над ним превосходство. Не любили-то его многие, но был один товарищ, который ненавидел главного инженера просто-таки всеми печенками, а именно, Феликс Иванович Романовский, мужик здоровенный, неуклюжий, по-медвежьи сутулый. После телефонного разговора на душе у Феликса Ивановича остался очень и очень неприятный осадок, прямо до дрожи в коленках. Слова: «упорно не желаете выполнять план» – так и застряли в его волосатых ушах. Повесив трубку, он еще немного потоптался перед аппаратом, висевшем в самом грязном углу «нарядной», после чего смачно сплюнул на пол и потопал вместе с заступающим на смену десятником назад, в шахту.

Хотя Романовский не так чтобы давно руководил Восточным участком, его фигура, облаченная в тяжелую, пропитанную потом и угольной пылью робу, так уже «вросла» в почву горных выработок, что могло показаться: он родился, вырос и жил там, в темноте, глубоко под землей. В любое время суток его можно было застать на участке зычно раздающим руководящие указания, распекающим нерадивого бригадира или просто меряющим безразмерными сапожищами километр за километром. Но, между прочим, он недавно только женился, и жена, пухленькая голубоглазая хохотушка, создала уже ему немало завистников. Каску Романовский носил набекрень, так сказать, по-молодецки. Еще был он очень близорук, и на мощном, вечно лупящемся носу его сидели массивные консервы с толстыми выпуклыми линзами. И хотя широкая его физиономия лоснилась от угольной грязи, это обстоятельство никоим образом не могло скрыть ярких веснушек, густо ее усеивавших.

Как-то поступила на него жалоба в партком. Якобы матерщинничает он часто. Тогда, на общем собрании, Феликс Иванович произнес короткую, но яркую речь. Он выразился в том смысле, что его совершенно несправедливо обвиняют, будто бы он как-то там нехорошо ругается. А он вообще ко всем и всяческим ругательствам испытывает глубочайшее отвращение и никогда подобными вещами не занимается. Рабочие встретили это выступление восторженно и единогласно постановили, что начальник участка всегда выражается исключительно интеллигентно, а жалоба на него – самый обыкновенный поклеп. Все дело было в том, что речь свою он умудрился составить почти из одних только нецензурных слов.

Мучительное беспокойство по поводу постоянного отставания вошло у Романовского в плоть и кровь, но, будучи природным оптимистом, он старался ни о чем таком не думать и плыл по течению, уповая на то, что кривая вывезет. Еще он полагал, что хорошая административная взбучка в крайнем случае всегда поправит дело.

Рассуждая диалектически, можно сказать, что Восточный участок не выполнял план по причинам как объективного, так и субъективного порядка. К первым относились: пережим угольного пласта, изношенность оборудования, и то, что с десятниками не повезло, и вообще людей не хватало. Субъективная причина состояла в том, что над Феликсом Ивановичем нависала угроза суда и, вполне возможно, тюрьмы. С одним из его рабочих произошла смертельная травма, и комиссия во главе с Зощенко записала в протоколе требование привлечь Романовского к уголовной ответственности. Первое время он ждал ареста каждый вечер, но ничего не происходило, и он начал уже понемногу надеяться, что все как-нибудь устаканится и рассосется. Разумеется, такой дамоклов меч очень его расхолаживал, отвлекая от мыслей о производстве.

Десятников у него было четверо. Первый – Семенов, длинный, вернее сказать, червеобразный субъект, существовал замедленно, как бы в полусне. Вялость, как гной, сочилась из его белесых глаз. На службе его держали потому только, что руки никак не доходили уволить.

Второй – Слепко – являлся прямой противоположностью первому. Коренастый, румяный, очень еще юный брюнет, он был страшно деятелен, но из-за неопытности и излишней горячности вечно попадал в передряги. То у него раскреплялся привод, то забуривались вагонетки, то фатально не доставало крепежного леса.

Сменщик Слепко, Буряк, кругленький человечек с косыми, воровато бегающими глазками и невнятной скороговоркой речи, отличался необыкновенной подвижностью. Всё в нем и на нем непрестанно шевелилось: руки так и мелькали, жестикулируя короткими вертящимися пальцами, ноги семенили и подергивались, выражение лица ежесекундно менялось, а голова, казалось, свободно вращалась во все стороны, будто сидела на оси. Под землей он ходил в рваной майке и кепке, жившей своей, независимой жизнью, непрерывно перемещаясь по его бритому шарообразному кумполу. То она висела на правом ухе, то на левом, то длинным козырьком закрывала поллица, то, перевернувшись, съезжала на затылок. В каком бы положении ему не оставляли участок, он всегда умудрялся вывернуться, применяя порой способы настолько дикие, что сменщику оставалось только развести руками, помянув Буряка и всех его родственничков незлым тихим словом. Он мог, например, рвануть десяток шпуров прямо по борту квершлага, разбухав оный до полного безобразия.

Четвертым был некий Кротов, между прочим, член парткома шахты, личностью своей удивительно напоминавший эту самую зверюшку. Его скошенный лоб плавно перетекал в длинный красный остренький носик и далее в срезанный подбородок, а колючие маленькие глазки смотрели всегда так, словно прицеливались. Окончательно завершали сходство тонкие черные усы, закрученные вверх а-ля кайзер Вильгельм. Норму Кротов не выполнял никогда, зато был великим мастером изощренного сквернословия, далеко превосходя в этом искусстве того же Романовского.

В то утро предстояла смена Буряка, и это случайное обстоятельство очень успокаивало Феликса Ивановича. Десятник успел уже на всякий случай сбегать в забой и теперь на бегу докладывал о состоянии дел. Состояние было неважным. Они спустились в грохочущей мокрой клети и зашагали через рудничный двор в незапамятные еще времена сплошняком закрепленный мощными деревянными рамами. Многие из них сильно перекосились, а некоторые и вовсе были сломаны. Почву покрывала густая жирная грязь, ежесменно перемешиваемая множеством сапог. Не лучше дела обстояли и в Главном квершлаге. Та же грязь и еле затянутые борта, кое-как забученные кусками породы, придавали ему в тусклом свете фонарей до крайности заброшенный вид.

Вышли на главный откаточный штрек – извилистую трехкилометровую выработку. Под стоячей водой местами не видно было рельсов, и идти приходилось, можно сказать, вброд. Там поломанные оголовники и выбитые боковым давлением стойки попадались еще чаще. Кое-где затяжек и вовсе не было, и сквозь деревянные ребра виднелись отслоившиеся глыбы. Казалось, только тронь, и всё это хозяйство разом завалится к чертям собачьим. От покрывающих рамы пушистых, нежных, фосфоресцирующих сугробов плесени распространялся тонкий сладковатый аромат. Долгое время слышен был только звук их шагов, потом вдруг навстречу им из мрака вылетел, слепя фарой, электровоз, обрызгал грязью и разболтанно прогромыхал составом тяжело груженных вагонеток всего в нескольких сантиметрах от них, плотно вжавшихся между стойками.

Оба начальника свернули в узкий ходок уклона и двинулись вниз. Человеку нормального роста, идти там приходилось, склонив набок голову, отчего ходок прозывался «Кривошейным». Впрочем, местами там и вовсе нужно было становиться на четвереньки. Хотя Романовский каждый день проползал там по нескольку раз, он вновь чистосердечно поведал десятнику и Господу Богу все, что пришло в тот момент в его бедовую голову насчет интимных сторон жизни этого самого ходка и собственной распроклятой судьбы.

– Перекрепить бы надо, – безразлично отреагировал Буряк.

– Я, что ли, его крепить буду? Нет у меня такой возможности! – прорычал Феликс Иванович. Ко всему, почва была скользкая, до блеска отшлифованная коленками многих поколений шахтеров. Романовский сопел от натуги, отдувался, ронял то и дело очки и никак не мог поспеть за прытким, как блоха, Буряком, чувствовавшим себя, по всей видимости, легко и свободно. Возвращавшимся со смены рабочим эти восемьсот метров подъема по Кривошейному попортили много крови. Некоторые даже увольнялись.

Чтобы отдышаться, Романовский малость подзадержался на сортировке «бесконечной откатки», где порожние вагонетки загружались углем и, прицепленные к стальному канату, цепочкой уходили вверх по уклону. Канат, весь щетинившийся порванными жилами, напряженно дрожал.

Поежившись, но, положившись, как всегда, на авось, Феликс Иванович в сопровождении десятника потопал в Третий промежуточный квершлаг. Стоявшая там линия конвейера была плохо оболочена, и рештаки местами бились о деревянные стойки, перепиливая их своими краями. Кое-где они соединены были одним болтом вместо двух. Оглушительно грохоча, конвейер щедро разбрасывал уголь во все стороны. Безобразие это было привычным, и начальник участка не обратил на него внимания. Но, дойдя до первого же привода, он увидел, что эта дьявольски мощная машина, кое-как припертая к почве четырьмя жалкими слегами, расхлябанно болтается и вот-вот раскрепится. Стало ясно, что на сей раз пройти мимо не получится.

– Где, …, бригада Бирюкова?! – перекрывая шум, заорал Романовский.

– Они, это самое, привод переставляют на Втором промежуточном.

– Пусть все там, на … бросают, и – сюда! Если сейчас эту … не укрепить, у тебя, к черту, лава встанет!

Буряк исчез во мраке, дабы незамедлительно исполнить распоряжение. Но было уже поздно. Не успел Феликс Иванович перевести дух, как привод раскрепился, его с оглушительным скрежетом повело в сторону, и конвейер аварийно остановился.

Вдосталь наматерившись и отдав таким образом необходимые указания, Романовский явился наконец в лаву. Там его настиг последний удар. Отбитый предыдущей сменой уголь так и валялся неотгруженным, конвейер не был перенесен, а забой не только что не отпален, но даже и не обурен. Все это, как дважды два, означало, что сменное задание опять будет сорвано. Со всеми вытекающими. Действительно, пока заново крепили привод на квершлаге, прошло почти полтора часа. После чего выяснилось, что он все равно не работает, поскольку сгорел электромотор.

Романовский ясно понял, что это конец, и лучше бы ему было вообще на свет не рождаться. Он грузно осел на угольную кучу и слабым голосом позвал десятника. Тот мгновенно выпрыгнул откуда-то, как черт из табакерки.

– Буряк, подумай, может быть, все-таки можно хоть что-то сделать, в смысле – дотянуть как-нибудь хоть до половины нормы?

– Об чем речь, товарищ начальник? Все будет как надо, не сумлевайтесь! – гаркнул, усмехаясь, десятник. – Почему до половины? Запросто все сто процентов и сделаем!

Косые его глазки явственно светились под низко надвинутым козырьком кепки. Что-то там было не так с этими глазками. Романовский хотел возразить, дать какие-нибудь указания, но не стал и ушел не оглядываясь из лавы и дальше, наверх, в контору. Говорить тут было не о чем.

Как только начальник участка скрылся из виду, Буряк потянулся по-кошачьи, встряхнулся, и кепка на его голове заплясала еще быстрее, чем обычно. У него имелся уже, конечно, хитрый план ликвидации прорыва.

Плановое задание на смену составляло сто пятьдесят тонн. Ровно столько давал один цикл отпалки. Итак, следовало поменять привод, отгрузить уголь, оставшийся от предыдущей смены, примерно двадцать тонн, передвинуть на новую дорожку конвейер в лаве, затем – обурить, отпалить и закрепить забой, после чего отгрузить уже вновь отбитый уголь. «Хитрость» Буряка сводилась к тому, чтобы после замены привода переносчиков отнюдь не отпускать, а включить их в навалку и очень поднатужиться. Народ, по счастью, подобрался опытный, любящий хорошо подзаработать. Положиться на них можно было.

– Так, Пилипенко, продолжай пока грузить, а ты, Бирюков, давай конвейер переставляй! Привод тащи с верхнего штрека, х.. с ними, а с рештаками тебе потом Пилипенко подмогнет. Все ясно, голубчики?

Озадачив таким образом бригадиров, десятник метнулся к телефонному аппарату и, чуть в запальчивости не открутив напрочь ручку, замечательно быстро договорился насчет порожняка. Затем последовал таинственный торг в диспетчерской бесконечной откатки. Кое-кто утверждал впоследствии, что речь там шла о неких «пузырях». Мотористке Анюте, томно управлявшей лебедкой, Буряк персонально заказал тридцать глиняных пыжей. Для отпалки, разумеется. Короче, дело пошло.

– Эх, мать вашу, навались, субчики-голубчики! – надсадно орал Буряк на навальщиков.

– Наш лозунг: все, ..., за одного и один, ..., за всех! – разносился в гулкой темноте его мяукающий хохот.

Оптимистический порыв начальника начал заражать ко всему обычно безразличных рабочих. Лопаты ритмично запорхали меж кучами угля и конвейером, играючи перенося пятикилограммовые порции на подвижные рештаки. Стальная лопасть резко входила в рыхлую массу, рывок, подъем через колено, поворот, переворот освобождающейся лопасти, поворот... Рештаки дергались в том же ритме: резко – назад, медленно – вперед, резко – назад, медленно – вперед… С каждым рывком уголь на конвейере передвигался по инерции ровно на сто миллиметров.

По мере очистки лавы, навальщики перемещали конвейер. Мужики попарно хватались за каждый рештак и дружно, на счет «три», подтягивали грохочущую машину чуть ближе к забою. Прошел час, и лаву очистили, а вся линия конвейера была передвинута на новую дорожку и оболочена.

Тут как раз бирюковцы приволокли откуда-то новый привод, счастливо избежав встречи с бывшими его владельцами. Через пятнадцать минут конвейер на Промежуточном заработал как часы, а вслед за ним – бесконечная откатка и все остальное. Бункер на перегрузке, забитый к тому времени почти что под завязку, щедро начал отдавать свой запас. Пилипенковцы обурили уже шпуры, а ползавший за ними сивый, поминутно вздыхавший взрывник заканчивал их зарядку и затыкал вовремя подоспевшими пыжами. Еще через полчаса был отпален новый уголь, и четырнадцать мужиков, восемь пилипенковцев да шестеро бирюковцев, как единое многорукое, многоногое существо, взялись валить его на конвейер.

Жирная черная змея, конвульсивно дергаясь, поползла по лаве, переползла в штрек, достигла приемного пункта, дробясь, посыпалась в вагонетки, уходившие одна за другой вверх на разминовку, где воодушевленные сцепщики ловко отделяли их от каната, и тут же цепляли к очередному электровозу. Похоже было, что змея эта двигалась сама по себе, а суетившиеся вокруг люди пытались лишь не отстать, не помешать ее движению.

Буряк колобком катался по выработкам от диспетчерской до лавы, ко всему придираясь, всюду суя свой нос, все проверяя. Его торопливая матерщинка доносилась из кабинки электровоза, веселила сцепщиков, эхом отдаваясь среди пустых вагонеток и тут же проклевывалась в забое, приводя в чувство замешкавшихся было навальщиков. Все у него шло как по маслу, и вдруг эта виртуозно налаженная система рухнула.

Груженную с верхом вагонетку повело на уклоне, она соскочила с рельсов, подпрыгнула, развернулась и стала поперек пути, походя сковырнув одну из рам. Куски породы, и так еле державшиеся на этой раме, вывалились на путь, образовав небольшой завал. Лебедка, душераздирающе визжа, забуксовала, и Анюта торопливо рванула на себя рубильник. Работа остановилась.

Порожняк тут же забил всю разминовку. Еле протиснувшись между вагонетками, Буряк сунулся на уклон, увидел там кучу породы и обломки рамы, все понял и птицей полетел в лаву за Бирюковым и его людьми. Всемером они лихорадочно принялись разгребать завал, и вскоре, как по волшебству, натворившая беды вагонетка оказалась на своем месте, что-то заскрипело, канат дрогнул и пополз, волоча ряд таких же точно заржавленных дур. Ремонтная операция была смертельно опасна, но в тот раз им повезло, никто не пострадал. Движение черной змеи возобновилось, но темп был потерян, прошло уже полсмены, а выдано было всего лишь сорок тонн. Оставалось еще сто десять!

Буряк сморщился и потер лоб под кепкой, размазывая кашицу из пота и угольной пыли. Через минуту решение было найдено. Он вновь позвонил десятнику транспортного участка и заверещал:

– Никишка, выручай, браток, мать твою, еще два состава порожняка мне подай. Загонишь их, …, пока в тупик и сразу, значит, еще два ... на разминовку!

Никишка имел кое-какие личные причины не идти Буряку навстречу, но отказать ему все же не посмел. Сцепка электровозов поволокла на Восточный участок вереницу порожних вагонеток. Главное сражение предстояло в лаве. Буряк всех бросил на навалку и сам взял лопату в руки. Бирюков притащил откуда-то длинную полосу железа, и вся его бригада принялась сгребать ею уголь на рештаки. Переполненный конвейер еще щедрее, чем обычно, рассыпа́л его по сторонам. Сцепщики и откатчики выбивались из сил, и вся транспортная система натужно ворочалась, с огромным трудом переваривая необычайно мощный поток. Постепенно всех участников действа захватила эта невозможная по своей чрезмерности работа. Пилипенковцы, кажется, вообще не чувствовали усталости и только наращивали и наращивали темп. Мерно сгибались и разгибались их голые спины, монотонно шаркали лезвия лопат.

Наступил тот момент, когда все решалось. Не умолкая ни на минуту, Буряк вертелся бесом, то бросая лопату, то вновь хватаясь грузить. Казалось, в одно и то же время он скакал вокруг флегматичного Бирюкова, вертелся юлой на разминовке или высовывался из-под рештака, где, рискуя головой, разглядывал застучавший подшипник. На его черной роже различались одни лишь белки выпученных глаз. Вся его одежда промокла насквозь, капли пота падали с кончика носа, коротко взблескивая в болтавшемся свете фонаря.

– Эх, мать твою, субчики-голубчики! Наддай, братцы! – неслось отовсюду сквозь грохот конвейеров и откатки.

И братцы наддавали и наддавали, щедро питая ненасытную черную змею.

Ровно за час до окончания смены Романовский позвонил на участок.

– Ну, как дела, сколько тонн выдали? – сглотнув, спросил он делано ироническим тоном.

– Сто сорок, – беззаботно ответил Буряк, – ништяк, нормально все будет, товарищ начальник.

Романовский не нашелся что сказать и повесил трубку. Нарядчица принесла ему чаю. Когда он размешивал сахар в крутом кипятке, пальцы его дрожали и железная ложечка мелко стучала о тонкие стенки стакана.

В результате Буряк отгрузил сто шестьдесят тонн – сто десять процентов нормы.

Его рабочие, сдав лампы и жетоны, вывалились гуртом на чистый, отдающий полынью воздух. Щурясь на послеполуденное солнышко, они вяло стягивали ставшие вдруг такими тяжелыми робы и неторопливо брели к дверям душевой. Кто-то блаженно прикуривал уже вторую цигарку – первые были разом засмолены еще в клети. Кто-то отвесил заковыристый комплимент толстомясой учетчице. Кто-то заржал.

Неподалеку за стеклом полускрытого бурьяном окошка белело спокойное, задумчивое лицо Зощенко. Глаза его, увеличенные выпуклыми линзами пенсне, прикованы были к едва заметно качавшимся побегам молодой лебеды. А перо в руке как бы само собой выводило: 110 % – в соответствующей графе, в конце страницы наполовину уже заполненной амбарной книги, заранее аккуратно расчерченной от начала до конца.

Прошло лето, лебеда пожелтела, а потом пожухла и почернела. Под окном намело грязноватый сугроб, который потом опал, ушел в землю, чтобы уступить место новой, молодой и жизнерадостной зеленой поросли.

Глава 5. Параллельный способ

В первые пятилетки грамотных специалистов не хватало. Особенно энтузиастов, выращенных и обученных советской властью. Поэтому недавних выпускников ВТУЗов в то время нередко продвигали на командные должности. Евгению Семеновичу Слепко, например, едва исполнилось двадцать шесть лет, а он уже руководил строительством крупной шахты. Этот чернявый, загорелый паренек, неуклюжий и совершенно несолидный, в огромном кабинете, доставшемся ему в наследство от предыдущего начальника строительства, среди тяжелой, красного дерева мебели, бархатных штор и знамен казался случайным посетителем, затесавшимся туда по ошибке.

Родился Слепко на Дальнем Востоке, в унылом горняцком поселке, затерявшемся между безымянными сопками. Ребенком вместо сказок слушал он, засыпая, медленные корявые рассказы пьяного отца об опасной, но такой притягательной работе там, глубоко внизу. Но отец погиб в завале, мать пошла в уборщицы на станцию, и вскоре все их семейство переехало в большой город. Воспоминания детства, прошедшего под терриконами, теряя, как водится, серые будничные детали, становились всё более красочными и счастливыми. Новые одноклассники дразнили его, он дрался, ревел, ничего не помогало, приходилось терпеть. Позже, студентом местного Политеха, сидя одинокими вечерами за конспектами, часто голодный, Евгений сладко мечтал о будущей жизни в избранном кругу горных инженеров, когда, встав вровень с этими важными господами, он посмеется над нынешним убогим существованием. Тоскливая зависть к развеселому времяпрепровождению однокашников только подстегивала его. И, в отличие от них, он закончил курс вполне подкованным специалистом.

Но придя наконец десятником на шахту, Слепко почувствовал себя в форменной трясине. Организация работ оказалась совершенно бездарной, расхлябанной, граничащей с вредительством. Применявшиеся технологии давно устарели, а окружающие, все до единого, от начальника шахты до последнего подсобника, даже комсомольцы и члены партии, оказались пьяницами, бездельниками или косными ретроградами, по уши погрязшими в мелочовке.

До отказа заряженный книжными знаниями, туманными идеями, расплывчатыми планами и мальчишескими мечтами, он сам себя назначил ударником железного потока революционного преобразования страны, гремевшего из раструбов репродукторов, с полотнищ киноэкранов и газетных страниц. Он выскакивал на собраниях с воспаленными, горячечными речами, неистово ругался с начальством, требуя немедленных, радикальнейших и всеобъемлющих перемен. Он мог быть то невозможно грубым, то, как ему самому казалось, хитрым до изумления. Действительно, когда этот смуглый брюнет с горящими глазами наседал на какого-нибудь ответственного работника, ставя даже в приватных беседах чисто технические вопросы в острополитической и конкретно личной плоскости, он почти всегда преодолевал любое сопротивление. А если оппонент все же продолжал упорствовать, Слепко удваивал напор, стремясь любыми средствами устранить препятствие со своего пути, совершенно искренне полагая, что со столь явными противниками Дела церемониться нечего. Дружеские намеки на рискованность подобной манеры поведения он пропускал мимо ушей или беззаботно отшучивался, называя их чушью собачьей.

Из десятников все еще малоопытного Слепко, вступившего, впрочем, к тому времени в ряды ВКП(б), коварно бросили на руководство участком, прочно сидевшим в глубоком прорыве. Вопреки надеждам недоброжелателей, ему удалось не только выправить положение, но за счет жестких дисциплинарных мер и удачного применения кое-каких новшеств достичь невиданных прежде на шахте темпов проходки: сорок – сорок пять метров в месяц. Признано было, что хотя этот странный тип и склонен к рискованным аферам, он, тем не менее, замечательно удачлив, довольно грамотен и весьма опасен. Самого его успех просто окрылил.

Тут кстати сняли очередного начальника строительства крупной шахты и, с подачи райкома, трест назначил на освободившийся пост молодого да раннего Слепко. Явившись на новое место службы, Евгений обнаружил, что отсутствовало, оказывается, все руководящее ядро, и тут же решил, что для дела будет полезно, если он заодно займет и пост главного инженера. То, что сия замечательная инициатива не встретила ни малейшего сопротивления в вышестоящих организациях, нисколько его не обеспокоила, напротив, он воспринял это как должное.

А между тем ситуация на вверенном ему объекте была критической. По плану Второй пятилетки, этой шахте отводилась ключевая роль, и строительство должны были завершить через три с половиной года. К этому сроку следовало пройти два ствола, очень глубоких – по 400 метров – и большого сечения, затем – огромный шахтный двор, два километровых квершлага, множество других выработок, а кроме того построить наземные сооружения, жилье и еще кое-какую мелочь. Самые оптимистические и поэтому вполне иллюзорные расчеты показывали, что за все про все требовалось никак не менее пяти лет. Основательно поразмыслив, новоиспеченный начальник строительства решил, что единственный выход – это изобрести какой-то необычайно эффективный способ проходческих работ. И конечно, вскоре он его изобрел, то есть придумал, как ускорить проходку стволов в полтора раза, и очень просто. Идея Слепко заключалась в том, чтобы проходить стволы не последовательно, как тогда было принято, а – параллельно. Иначе говоря, вместо того чтобы чередовать проходку и крепеж пройденных участков, вести то и другое одновременно. На первый взгляд – ничего особенного, но это если не понимать всей инженерной тонкости. Объем строящегося ствола и так уже был заполнен под завязку. Насосы, водоотливные трубы, трубы вентиляционные и сжатого воздуха, электроприводы и электрокабели, крепежный полок, бадьи для спуска бетона и для подъема породы – все это висело на стальных канатах и по мере необходимости поднималось и опускалось. Каждый сантиметр был на строгом учете. Слепко же намеревался втиснуть в ствол все это хозяйство разом.

Не откладывая дела в долгий ящик, он вплотную взялся за конструирование, тратя на черчение, перечерчивание и бесконечные расчеты все возможное и невозможное время, в основном за счет сна. И втиснул-таки, «подчистив» все допуски и зазоры, предусмотрев дополнительную подъемную машину и пропуск бадьи через подвесной полок, для чего последний пришлось оборудовать особенными откидными люками и защитной сеткой. Закончив, он отнес материалы в технический отдел, приказав там немедленно все досконально проверить и вычертить набело. Получив ровно через неделю рулон прекрасно оформленных чертежей, он пришел от них в полный восторг и, не посчитав нужным с кем-либо посоветоваться, немедленно приступил к реализации.

В райкоме, хотя они сами же и выдвинули Евгения, опасались тем не менее, как бы он по дурости не наломал дров. Решено было придать ему «для подкрепления» опытного парторга, возложив на оного полную меру партийной ответственности за положение дел. Таким «подкреплением» явился Василий Григорьевич Кротов, работавший до этого, как и Слепко, на двадцать третьей шахте. Человек это был пожилой, проверенный.

О себе Василий Григорьевич говорил обычно в третьем лице, называясь пролетарием и старым большевиком, частенько поминая, что командовал партизанским взводом в Гражданскую. Он обожал также витиевато пофилософствовать, к месту и не к месту вынимая из жилетного кармашка дорогой брегет с репетиром, или ввернуть какое-нибудь особливо мудреное словечко, причем смущение собеседника доставляло ему огромное удовольствие. В таких случаях он высовывал из-под тонкой верхней губы два остреньких зубика и тихонько, с легким свистом, всасывал воздух.

Задачу свою Кротов видел в том, чтобы держать «желторотого инженеришку» на коротком поводке, дабы в корне предотвращать любые «завихрения». Надо сказать, что к инженерам он относился вообще скептически, а со Слепко уже поработал некоторое время на одном участке и мнение о нем имел самое неважное. Понятно, что первая же его попытка вмешаться в руководство стройкой, встретила немедленный и резкий отпор.

Пришлось парторгу притормозить. Со строительством стволов он никогда прежде дела не имел, а «инженеришка» так и сыпал техническими терминами. Подловить его на вопросах, так сказать, общеполитических, тоже не вышло. Слепко не только с легкостью необычайной уклонился от удара но, в свою очередь, обрушил на Василия Григорьевича лавину самых свежих цитат, директив и лозунгов. Причем он с такой яростью сжимал зубы и жег Кротова глазами, что тот поджал хвост. Отступив по тактическим соображениям в тень, он начал методично плести паутину, группируя вокруг себя обиженных и недовольных.

Новость о намерении молодого начальника грубо нарушить технологию проходки стволов неожиданно сильно всколыхнула, расслоила людскую массу, и Кротов, не имея ни малейшего понятия о сути проекта, нутром почувствовал: пора! Он точно знал, что если дать теперь слабину и не остановить зарвавшегося «сосунка», потом будет уже поздно.

Когда на общем собрании шахты Слепко эмоционально разъяснял народу сущность и огромные выгоды своего предложения, парторг лишь солидно помалкивал да покашливал в усы. Он не посмел открыто выступить против новаторского начинания, подкрепленного, как и положено, ссылками на недавние решения партии и правительства. Но потом, тепло поздравляя начальника шахты с «замечательным выступлением», он, не меняя тона, заявил:

– Что же, товарищ Слепко, обсудим данный вопрос на ближайшем парткоме.

– На парткоме? – удивился Евгений. – А зачем? Я ведь сейчас только подробно все разъяснил и получил полное одобрение. Вы же сами…

– А как же иначе? – раздумчиво возвел очи горе Кротов. – Парторганы обязаны досконально во всем разбираться, чтобы, значит, целиком и полностью быть в курсе. Мы ведь с вами, дорогой товарищ Слепко, как члены парткома несем строжайшую партийную ответственность! Да вы не журитесь. Доло́жите нам, это самое, подробненько, в порядке общей информации, всего и делов.

Евгению такой оборот очень не понравился. На следующее утро он еще затемно явился на квартиру к своему персональному кучеру, выдрал его из-под теплого стеганого одеяла и понесся со всеми своими чертежами в город, рассчитывая перед началом рабочего дня перехватить главного инженера треста. Вопреки темным подозрениям, приняли его доброжелательно и вопросы задавали по существу. Под конец внесли даже парочку полезных дополнений, причем так деликатно, что почти не потревожили жгучую авторскую ревность. Вполне успокоившись, он вернулся на шахту. К парткому, впрочем, готовился тщательно, хотя оказалось, что особого смысла в этом не было.

Когда ему дали слово, Евгений вновь, сообразуясь с уровнем слушателей, рассказал о своем способе. Члены парткома вроде бы слушали нормально, внимательно. Последовали какие-то вопросы. Он старался отвечать как можно доходчивее, не показывая раздражения. Председатель шахткома Лысаковский спросил:

– Как будет обеспечена безопасность рабочих в забое, ведь на них щебенка посыплется с полка?

Слепко начал терпеливо объяснять, что ни малейшей опасности нет, даже показал пальцем на чертеже, какие предусмотрены меры защиты. Но Лысаковский вдруг заверещал на повышенных нотах:

– Товарищи! Начальник строительства Слепко ради личных деляческих интересов подвергает риску жизни наших рабочих. Что это еще за сомнительные эксперименты? Проходка стволов и так достаточно опасна, без того, чтобы разные недоученные спецы лезли туда со своими непродуманными идейками! Мы с вами не можем этого позволить… Партийная ответственность… Мы должны прямо потребовать, чтобы начальник шахты немедленно прекратил это безобразие!

Евгений, весь красный, раздувшийся от возмущения, едва смог усидеть на стуле, изо всех сил сжимая кулаки. Только он хотел дать решительный отпор безобразной выходке профсоюзного функционера, как встал Самойлов – могучий седой проходчик, основательный человек с густыми вислыми усами. Начал он, запинаясь, со стандартного набора фраз о политическом положении, коварных врагах и необходимости выполнить пятилетку в четыре года. Затем, безо всякого перехода, объявил:

– В общем и целом, нужно констатировать, что предложение товарища начальника, как уже констатировал товарищ председатель шахткома, угрожает жизни проходчиков. Я сам проходчик, и я должен в общем и целом констатировать, что полностью согласен с товарищем Лысаковским. Потому что… в общем и целом…

Окончательно запутавшись, он закашлялся, поднеся к усам огромный темный кулак, и замолк. Кротов, гневно кусавший губы во время речи Самойлова, не выдержал:

– Слушай, ты! В общем и целом! Кончай давай свою бодягу!

– Ну, раз так, я в общем и целом уже закончил.

Заговорил другой проходчик, еще молодой, рыжий, с распухшими красными веками:

– Ты сам-то, б…, понял, чего тут натрепал? То ты, это самое, за ускорение работ, то – против. Ты бы хоть разобрался, чего тут товарищ начальник предлагает. Я вот никакой особой опасности не вижу и, значит, предлагаю смелую инициативу товарища начальника единогласно поддержать!

– Ты бы язык свой поганый попридержал! Тут тебе не пивная, понял меня? – опять вмешался Кротов. – Многовато, парень, на себя берешь! Если опытные товарищи считают, что идея опасная…

– Эти «опытные» товарищи, – взорвался наконец Слепко, – опытны только в том, как бы работать помедленнее, а я хочу…

– Чего вы там себе хотите, с этим партия еще обязательно разберется, можете не сомневаться, – едко отбрил Кротов, – а пока учтите, что партком не может позволить вам эту сомнительную авантюру.

– Это же чисто техническое мероприятие, в котором вы все ни черта не смыслите! – Евгений, сам того не замечая, перешел на крик. – Вы все тут вообще ни при чем! Я один за все отвечаю и все равно буду продолжать, чего бы вы там ни решили!

– Партком не позволит гробить рабочих и подрывать авторитет партии, – неожиданно тихо проговорил Кротов.

– Да откуда вы это взяли, Кротов?

– Поступили сигналы.

– Какие там еще сигналы? От кого? От Лысаковского этого вашего? Он в проходке стволов разбирается, как…

– От рабочих сигналы поступили, товарищ Слепко. Вы, конечно, один тут во всем разбираетесь, остальные все дураки.

– Дураки не дураки, а безграмотные демагоги, это точно.

– Чтобы какой-то, мальчишка оскорблял рабочий класс! Партию! – зашипел, как карась, брошенный на сковородку, парторг. – Ты, сопляк, у меня за это ответишь!

Повисло тяжелое молчание. Наконец Кротов заговорил, причем совершенно будничным тоном:

– Предлагаю проект товарища Слепко направить в горнотехническую инспекцию, пусть настоящие специалисты разберутся. По результатам примем окончательное решение. Что же до его недостойного поведения – этот вопрос рассмотрим на открытом собрании. Ставлю на голосование. Кто «за»? Против? Воздержался? Так, хорошо, воздержался один. Решение принято, товарищи. Разрешите заседание парткома считать закрытым.

Евгений был ошеломлен. Ему показалось, что он внезапно потерпел сокрушительное поражение. Его высекли как мальчишку, и унизительная, к тому же недопустимая для авторитета начальника экзекуция будет еще продолжена на глазах у всех! Он брел куда-то, ничего вокруг себя не замечая, пока не очутился на незнакомом пустыре. Вокруг бегали облезлые куры. Присев на загаженный ими чурбачок, Евгений принялся бездумно швыряться в глупых птиц камешками. Грустные воспоминания о детстве захватили его. И когда мысли обратились к сегодняшней неприятности, она показалась не страшной, скорее мелкой и смешной. Бросив, последний остававшийся в горсти камешек в возмущенно заоравшего петуха, он встал, тщательно отряхнул брюки и двинулся на шахту. За его спиной огромное красное солнце, ноздреватое, как апельсин, тонуло в сизой густеющей дымке.

На следующий день его вызвали в райком. Переполненный мрачными предчувствиями, он вновь собрал многострадальные свои чертежи и с тяжелым сердцем поехал. Действительно, в узкой душноватой приемной второго секретаря, ведавшего вопросами промышленности, Слепко обнаружил торжествующего Кротова, восседавшего на диване, крытом серой парусиной. Он не снизошел до ответа на любезное приветствие начальника шахты, а когда через полчаса их обоих вызвали, грубо оттолкнул Евгения плечом, чтобы первым войти в высокую дверь. Его маленькие, глубоко сидевшие глазки сверкали, усы топорщились, неудержимая радость цвела на обычно хмуром, желчном лице.

Их встретил человек неясного возраста, скорее всего лет сорока, в потертом чесучовом костюме, мягких кавказских сапогах и белой косоворотке. Его безусое, очень худое, но гладкое, как говорится, дубленое лицо ничего не выражало, и хотя голос звучал вполне доброжелательно, а рукопожатие было крепким, Евгений не нашел в себе сил встретиться с ним взглядом.

– Ну и что там у вас стряслось? – указав посетителям на стулья и усевшись сам, спросил секретарь.

– Разрешите доложить, товарищ Климов? – вскочил Кротов, вытянувшись по-военному.

– Докладывай.

– Товарищ Слепко ведет на шахте вредную авантюристическую, деляческую политику, игнорирует мнение парткома, прямо оскорбляет партию и рабочий класс!

– Так, – движением руки Климов разом остановил и оратора, и взвившегося чуть не до потолка Евгения, неторопливо раскурил папиросу, пару раз глубоко, с удовольствием затянулся, – это понятно. Расскажи теперь ты, товарищ Слепко, об этом самом «параллельном способе». Ты уверен, что проходку действительно можно будет ускорить?

Евгений кое-как, поминутно сбиваясь, изложил суть своего предложения.

– Посудите сами, – закончил он, – сейчас ствол до сорока процентов времени стоит на крепеже, значит, если одновременно вести проходку, это даст выигрыш минимум в полтора раза.

– Похоже, что так, – задумчиво пробормотал Климов, плюща в пепельнице очередной окурок, – да, похоже, что так.

– Говоришь, оскорбили тебя? – вдруг повернулся он к Кротову.

– Начальник строительства Слепко оскорбил партию и рабочий класс, обозвав членов парткома придурками, а заслуженных рабочих – демагогами!

– И правильно назвал, вы и есть придурки и демагоги, а партия и рабочий класс тут ни при чем.

– Но ведь я неоднократно вам сигнализировал, товарищ Климов, что весь партком считает…

– У тебя там что, ученый совет академиков собрался? Считают они!

– Партком считает, – почернев лицом, упорствовал Кротов, – что предложение начальника строительства чрезвычайно опасно, поэтому мы на всякий случай передали его на экспертизу в горнотехническую инспекцию.

– Ага! Успел уже и инспекцию подключить? Ну конечно, сейчас эти старорежимные пердуны расхрабрятся и выступят против твоего мнения.

– Мы не вправе рисковать жизнями рабочих ради деляческих вывихов…

– Ну вот что, – властно перебил парторга Климов, – райком с тобой не согласен. Мы не позволим тебе, товарищ Кротов, зажимать новаторские инициативы! Понял меня? Займись лучше своим делом, а в то, чего не понимаешь, не суйся! Рекомендую тебе впредь оказывать товарищу Слепко всяческую поддержку. Кстати, Кротов, как там у тебя обстоит дело с прогулами?

– Я не совсем в курсе, товарищ секретарь райкома, – смешавшись, вынужден был признаться тот.

– Не совсем? Твоя прямая обязанность неукоснительно обеспечивать выполнение директив по данному вопросу! А ты вместо того консерватизм какой-то развел. Разберись и в следующий раз доложи. Ты у нас, – обратился Климов к Евгению, – руководитель еще молодой. Так что не стесняйся, требуй от них любой помощи. Ну а если что, прошу сразу ко мне. Чем могу, так сказать… Да, и собери, пожалуй, проходчиков, еще раз все им объясни, особенно что касается безопасности. Всё! – встав и хлопнув жесткой ладонью по столешнице, заключил секретарь, – оба свободны. И позовите-ка мне, кто там следующий дожидается.

Кротов, сославшись на дела, отказался возвращаться на шахту вместе со Слепко и поплелся куда-то вдоль по бульвару. Евгений, развалившись на мягком сиденье пролетки, вскоре задремал под мерный цокот копыт. Недавние страхи казались ему теперь глупыми до неприличия. Все шло так, как до́лжно. Очередное мелкое препятствие было устранено.

Проходка шла, как уже говорилось, на двух стволах – «клетьевом» и «скиповом». Слепко решил для начала запустить свой способ на «клетьевом», снять возможные заусеницы, а уж тогда подключить и «скиповой». В течение двух хлопотных, напряженных недель почти все, что нужно, было изготовлено, найдено, получено, привезено и собрано вокруг устья первого ствола. Одну только дополнительную подъемную машину никак не удавалось довести до ума, несмотря на возросшее до точки кипения раздражение начальника строительства. Механикам все что-то мешало, не складывалось, получалось не так, как надо. К тому моменту, когда Слепко всерьез уже заподозрил саботаж, усиленная бригада завершила наконец и этот, последний элемент подготовки. Можно было начинать.

Тогда вдруг забуксовал сам Евгений. Мнительный от природы, он никак не решался дать отмашку. Сидя глубокой ночью за своим нелепым, помпезным письменным столом, он понял вдруг, что все-таки ошибся и, возможно, непоправимо. Опытную проходку, целью которой должно было стать скрупулезное выявление ошибок, он, в идиотском своем запале, организовал на важнейшем народнохозяйственном объекте! С этой минуты Евгений не мог ни уснуть, ни хотя бы усидеть на одном месте и часами бесцельно шатался по стройке. Столкнувшись где-нибудь с парторгом, он непроизвольно отшатывался, как от нечистой силы. Бессвязные мысли безостановочно бродили в его всклокоченной голове. Вспомнилось, например, как в прошлом году насмерть задавило трактором пьяного рабочего, валявшегося в бурьяне. А ведь тот тоже был проходчиком! И от таких теперь зависела вся его судьба! Евгений вновь и вновь осматривал оборудование и экзаменовал бригадиров, надеясь найти, предугадать слабое место. Текущие показатели по шахте резко пошли вниз на всех участках сразу, а начальник строительства с воспаленными от бессонницы, слезящимися глазами в сотый раз проверял затяжку какой-нибудь никчемной гайки.

Странную эту задержку вскоре заметили. Поползли шепотки. Заинтригованный до крайности Лысаковский не утерпел. Полдня он безуспешно названивал начальнику по телефону, после чего лично отправился на поиски и обнаружил того, сидящего на чурбачке под лебедкой и наспех поедающего что-то из замасленного газетного кулька. Неискренне пожелав приятного аппетита, председатель шахткома изобразил на лице озабоченность.

– Товарищ начальник, вынужден напомнить, что участок проходки стволов третий день стоит.

– Ну и что? – промычал Евгений с набитым ртом. – Мы им компенсируем.

– Компенсируете? Небось не из своего кармана!

Слепко разом проглотил большой кусок и вынырнул из трясины переживаний. Он разглядел, что дебелое, чисто вымытое лицо Лысаковского так и распирает от злорадства.

– А в чем, собственно, дело?

– А дело в том, что трудовому коллективу необходимо знать, когда, наконец, начнется работа по вашему хваленому методу!

– Не все еще готово, но мы скоро начинаем, не волнуйтесь.

Это маленькое происшествие помогло ему взять себя в руки. Напившись сладкого чаю, он окончательно решился и приказал начальнику участка, у которого тоже ноги заплетались от усталости, собрать бригадиров. В полночь, в первую смену наступающего дня, началась проходка клетьевого ствола «параллельным способом».

Когда бетонщики спустилась на полок, никто из работавших внизу проходчиков даже не поднял головы. Но едва раствор из первой бадьи загрохотал, падая на дощатый настил, и всё в стволе заходило ходуном, все они побросали работу и сгрудились в центре забоя, со страхом глядя вверх. Слепко крикнул, чтобы следующую бадью разгружали как можно осторожнее. Но результат оказался почти таким же. Отскакивающая во все стороны щебенка через щели и отверстия в полке летела с тридцатиметровой высоты в забой. Никого не задело лишь по чистой случайности. У Евгения потемнело в глазах. Его способ оказался действительно опасным, прав был Лысаковский! Хорошо еще, что поблизости не вертелись обласканные Кротовым конторские инженеры. Но прекратить проходку, едва начав, – какой позор! К тому же, причина все равно рано или поздно выплыла бы наружу. Слепко уверенным, «начальственным» тоном выговорил бетонщикам за «неаккуратность» и послал начальника участка вниз, в забой, надзирать, как бы чего не вышло при следующих подачах бетона. Толку от этого, разумеется, быть не могло, напротив – риск только возрос. Он кинулся к себе и начал истерично потрошить учебники. Увы, поиски ничего не дали. А у него самого, как назло, голова не варила совершенно, только слезы лились из натертых грязными пальцами глаз. Он готов был по полу кататься, орать, биться башкой о стену, но вместо того просто улегся на диван. «Я ошибся, ошибся...» – жужжала единственная мысль. Веки его слиплись, он задремал. Вынырнув вдруг из темного омута, Евгений из последних сил попытался собраться. Увидев в шкафу несколько пыльных старорежимных фолиантов, поставленных туда одним из его предшественников ради красоты корешков, он, только чтобы опять не уснуть, достал их и принялся листать. Первым ему попалось «Описание Донецкаго бассейна», шикарное издание 1898 года, и почти сразу он наткнулся на прекрасно вычерченный эскиз со всеми размерами, изображавший бадью с косым дном и боковой разгрузочной дверцей.

Через пять минут Слепко, потрясая чудесной книгой, ругался уже с начальником мастерских. Сошлись на том, чтобы изготовить две бадьи за трое суток. До тех пор он, попеременно с несчастным начальником участка, взялся сам дежурить в забое. Щебень падал часто, но все как-то обошлось. Наконец подвесили первую из новых бадей. Счастливый Евгений, как был, не умываясь, повалился на диван и уснул.

Когда он проснулся, оказалось, что, во-первых, он проспал целые сутки, а во-вторых, работа в стволе все это время стояла. Бадья с затвердевшим раствором валялась отцепленная рядом с подъемной машиной, а вторую только что подняли наверх, и рабочие ковырялись в выпускном отверстии, безуспешно пытаясь освободить ее от раствора. Ни лом, ни битье балдой не помогало. Слепко поставил двоих с отбойными молотками извлекать бетон из обеих бадей и ушел домой. Когда утром он, перебесившись, вернулся на службу, проходка стояла по-прежнему, зато у ограждения ствола маячили Кротов и парочка старых инженеров из техотдела. Парторг задумчиво озирал гору испорченного бетона, а спецы с ироничным видом что-то ему объясняли. Евгений, стараясь не смотреть в их сторону, подошел к зевавшему бригадиру и распорядился прицепить и наполнить свежим раствором одну из несчастных бадей. Он надеялся только на то, что пока дело дойдет до разгрузки, «злыдням» надоест торчать у него над душой и они уберутся. Надежда не оправдалась. Когда бадью опустили в ствол, Евгений зажмурился, ожидая чего-нибудь ужасного. Но ни криков, ни ударов кувалды по железу слышно не было. Он нерешительно глянул вниз. Случилось чудо – раствор своим ходом вытекал из дверцы бадьи. Через несколько минут Кротов, все так же важно беседуя с инженерами, удалился. Никаких проблем с этими бадьями больше не было. Дореволюционная конструкция позволяла сгружать раствор прямо за опалубку, безопасно для проходчиков, к тому же, это существенно ускорило процесс бетонирования.

В общем, дело пошло, и, хотя в первый месяц выработка оказалась в полтора раза ниже запланированной, Слепко уже не сомневался в победе и иронически щурился на злопыхателей, повсюду утверждавших, что его способ не дал никакого результата.

Он хотел довести скорость проходки минимум до пятидесяти метров в месяц. По графику в первую смену должны были обуривать, заряжать шпуры, производить взрыв и проветривать ствол. В остальные две смены – извлекать отбитую породу и одновременно крепить. Однако уложиться в эту схему никак не удавалось: погрузка не умещалась в две смены. Люди работали в тяжелой резиновой спецодежде, по колено в ледяной воде. Слепко постепенно довел численность бригад до двадцати пяти человек. Один управлял насосом, четверо ставили временную крепь, остальные двадцать орудовали кирками и лопатами. Места в забое им едва хватало. Груженые бадьи стали поступать ритмичнее, но все же не так часто, как требовалось. Слепко давил на бригадиров, те – разрывались на части, проходчики выкладывались до предела и открыто материли начальство. Замена кирок на отбойные молотки позволила выдать лопаты еще четверым. На этом инженерные идеи начальника строительства исчерпались, пришлось перейти к административным. Разжаловав наиболее строптивого бригадира, он поставил на его место более покладистого мужичка. Другому бригадиру, показавшему немногим лучшие результаты, выписали внеочередную премию. Результат не заставил себя ждать. Так, постепенно, шажок за шажком, работа вошла в график.

Слепко уделил наконец внимание и другим участкам строительства и обнаружил повсюду развал, разгильдяйство и запустение. Многих пришлось выгнать. Он заменил их на те самые «осколки старого режима», которые так некстати для себя спутались с парторгом и высунули носы из теплых конторских кабинетов. Одного из этих «тараканов», как Евгений их про себя величал, некоего Карасева, он назначил даже своим замом, дав, впрочем, очень ясно понять, что никаких поблажек ему не будет и как только – так сразу.

Но мучительное напряжение по-прежнему не отпускало его. Евгений сильно спал с лица, стал нервным и чрезмерно раздражительным, а стоило ему сомкнуть веки, как необычайно живо мерещились ужасные катастрофы, множество погибших, потом суровый суд, тюрьма… Он начал даже осваиваться в регулярно повторявшихся кошмарах и в самых жутких местах напоминал себе, что все это ему снится, а на самом деле – ничего подобного нет.

Однажды сквозь сон его прорвался пронзительный телефонный звонок. Еще не вполне проснувшись, Евгений нащупал на тумбочке аппарат и снял трубку.

– Слушаю, – пробормотал он.

– Евгений Семеныч! – закричала трубка голосом диспетчерши. – Евгений Семеныч! Идите скорее на шахту, в стволе человека убило!

– В каком стволе?

– В клетьевом.

Трубка забикала. Он ватной рукой зажег ночник, потянул со стула брюки, все яснее осознавая, что это уже не сон. Сунув босые ноги в сапоги и набросив что-то на плечи, он побежал на шахту. У ствола никого не было. Превозмогая тошноту, он свесился через ограждение. Внутри тихо и темно. Да и наверху светилась одна только тусклая лампочка под строительными лесами. В ее свете возникла некая унылая фигура.

– Что случилось? – еле шевеля языком, спросил Евгений.

– Ну это, бригадира Самойлова, того, убило, значит, – глядя в сторону, ответила фигура.

Ко всему, пострадавший был еще и членом парткома!

– Как убило? Чем?!

– Должно, на голову чего-то свалилось.

– Где он сейчас?

– В больничку свезли. Да вы идите лучше в контору, товарищ начальник, все собрались уже, вас одного только ждут. Там всё и узнаете.

Евгений пошел куда было сказано. В его кабинете ярко горел свет. Внутри и в коридоре, у распахнутой настежь двери, толпился народ. В воздухе густо висел табачный дым, чего он, кстати, никогда у себя не допускал. Протолкавшись между рабочими, Слепко увидел вокруг своего стола по-хозяйски расположившуюся комиссию. «Когда они успели собраться?» – промелькнула ненужная мысль. На самом-то деле он знал, подготовленный своими снами, что все эти люди собрались только ради него. Потому и известили последним, чтобы к его приходу все было уже готово и прошло как по маслу. Он попытался принять уверенный вид, заправил выбившуюся из-под ремня ночную сорочку. Но никто с ним даже не поздоровался, только спины рабочих немного раздались, пропуская его к столу. Сидели: горнотехнический инспектор, прокурор района, уполномоченный НКВД, сменный десятник с клетьевого ствола, Кротов и Лысаковский. Инспектор, седой великан с резкими чертами волевого лица, опрашивал одного из проходчиков, записывая ответы на лист бумаги:

– Расскажите-ка нам теперь поподробнее, как это случилось.

– Ну, мы это, начали бурить, а тут сжатый воздух вырубился. А бригадир, Самойлов то есть, крикнул, чтоб, значит, подавали бадью, чтоб на ней, это, наверх ему подняться и там, значит, разобраться, чего и как. Бадью, это, долго очень не давали, а когда, значит, опустили они ее, только бригадир в нее полез, как вдруг воздух пошел, и буры, это, заработали и запрыгали по забою. Глядим, а Самойлов, значит, лежит, и у него кровь льется. Вот.

– Так его, может, буром зацепило?

– Да не, нет вроде…

– Нет вроде или точно нет?

– Точно нет.

– Тогда, может, сверху, что-нибудь, упало?

– Кто его знает, может, и упало…

– А вы не заметили, что именно упало? – спросил прокурор.

– Не, не заметили.

– А заметили рану от удара на его голове?

– Не.

– Но там же была рана?

– Вся голова была в кровище.

– Что вы тогда сделали? – вступил опять инспектор.

– Что сделали? Положили мы его, значит, в бадью и подняли на-гора. Там его вроде как в больничку увезли.

– Он тогда еще жив был?

– Да вроде. Без сознания только.

– Но все же, товарищ, э... Скрипка, как, по-вашему, что явилось непосредственной причиной гибели бригадира? – гнул свое прокурор.

– Не знаю я. Должно, ударило чем.

– Чем же все-таки его ударило?

– Да не заметил я.

– Кто-нибудь, заметил, товарищи? – возвысил голос прокурор. Но собравшиеся только молча скрипели сапогами, уставясь в пол.

– Человек на ваших глазах упал с окровавленной головой. Значит, что-то его по голове ударило?

– Оно конечно, – ответил один из рабочих, белобрысый губастый паренек.

– Дело ясное, – встрял Лысаковский, – кусок породы сверху упал. В это время на полкé работали бетонщики.

– А ведь мы много раз предупреждали начальника строительства, – как бы себе под нос, но так, чтобы все услышали, пробормотал Кротов.

– Да, да, нам тоже сигнализировали, что новый способ проходки чрезвычайно опасен, – оживился уполномоченный НКВД.

– Кто отвечал за применение опасного непроверенного способа? – задал риторический вопрос прокурор. Все посмотрели на Слепко.

– Отвечал я. Я за все тут отвечаю! – прозвучал голос Евгения.

– Кто предложил этот так называемый способ? – продолжал чеканить слова прокурор, которому, кстати, за последние недели Слепко просто-таки плешь на голове проел нудными рассказами о «параллельном способе». Как человек холостой, бесхозный он частенько по-соседски захаживал к жившему этажом выше прокурору на огонек. Тот имел большую дружную семью и налаженный быт.

– Я предложил.

– При этом вы знали, что способ опасен?

– Нет, он не опасен, точнее, он не более опасен, чем любые горные работы.

Все происходившее до смешного совпадало со сценарием его обычных кошмаров.

– Это не ответ! Не темните, гражданин Слепко! Отвечайте прямо, опасен способ или нет?

– Еще раз повторяю: он не более опасен, чем обычная проходка.

– Значит, все-таки, – опасен?

– Нет, ну просто это пока еще новый способ…

– Вот как, – драматически воскликнул Кротов, – когда партком, грамотные специалисты и старые рабочие в один голос предупреждали этого деятеля, он грубо нас оскорблял, воротил, видите ли, нос. А когда случилось то, о чем ему говорили, он подло юлит, выкручивается, мол: я – не я и лошадь не моя. То ли опасен способ, то ли не опасен. А человек, товарищ наш дорогой, погиб! И какой человек! Ты, Слепко, мизинца его не стоишь!

Евгений смолчал. В конце концов, собственная вина была для него очевидна. «Вот я и попал под суд, – отрешенно подумал он. – Их правда, я рисковал. Зачем?» Собственное поведение казалось ему теперь ужасно глупым, а Кротов – во многом правым. Он присел на стул в углу и зажмурился, совершенно не интересуясь больше тем, что делали все эти люди в его бывшем кабинете. Комиссия, между тем, приступила к составлению акта о гибели бригадира Самойлова.

– ...Вероятнее всего, смерть наступила от падения куска породы с рабочего полка в забой, что подтверждается травмой черепа... – монотонно звучало в комнате.

Далее пространно излагалось, что начальника строительства многократно предупреждали, но он в приказном порядке настоял на применении этого опасного и технически несостоятельного способа, что, в конечном итоге, явилось причиной гибели заслуженного рабочего.

Слепко вдруг встрепенулся.

– Почему к гибели, он ведь еще, кажется, не умер?

– Считайте, что умер, врач сообщил, что до утра Самойлов не протянет, – отрезал энкавэдэшник, остро глянув в глаза Евгению.

– Осталось, товарищи, решить последний и главный вопрос: кто виновник аварии? – обратился к членам комиссии инспектор.

– Я думаю, тут двух мнений быть не может, – ответил за всех прокурор, – единственным виновником является инженер Слепко.

– Так и запишем… Все согласны с выводом товарища прокурора?

– Я согласен, – буднично сообщил уполномоченный.

– И я... и я... я согласен! – подтвердили остальные.

– Вы как начальник шахты тоже должны подписать, – обратился инспектор к Евгению. – Вы согласны с нашими выводами?

– Ну, в общем... да, – промямлил тот.

– Тогда подпишите.

– Нет! Я ничего подписывать не буду! – отчаянно закричал вдруг Евгений и выскочил из комнаты. Его проводили спокойными ироничными взглядами.

Не помня себя он вернулся домой и, как был, не снимая заляпанных грязью сапог, повалился на шелковый диван в гостиной. Квартира со всей обстановкой досталась ему от предыдущего начальника строительства. «А теперь, – подумал он, – все это перейдет к кому-то еще, кого пришлют на мое место. И он тоже, как я, даже не поинтересуется, откуда тут взялся этот нелепый мещанский диван и кто лежал на нем прежде». Внутреннему его взору представился длинный ряд безликих начальников, валяющихся на полосатых диванах. Светящиеся стрелки будильника показывали пять утра. «Чем тут без толку переживать, нужно что-то делать, а то – пропаду!» – мысль была совершенно отчетливой, словно кто-то произнес ее вслух. Евгений вскочил и, не захлопнув двери, выскочил на улицу. Полной грудью вдохнув сырой утренний воздух, он огляделся и рванул в сторону больницы, охваченный новой, почти безумной надеждой: «А вдруг этот чертов Самойлов жив-живехонек, сидит там сейчас с перевязанной башкой и чай пьет?»

Влетев с разбегу в воняющий карболкой коридор, Слепко напоролся на главврача Никольского, сидевшего со стаканом чаю у стойки дежурной медсестры.

– Вам что тут нужно? – строго спросил главврач, не узнав в расхристанном посетителе начальника шахты. Впрочем, недоразумение быстро разрешилось. – Извините, устал после ночного дежурства, – развел руками Никольский и любезно предложил гостю чайку.

– Спасибо, – отказался Евгений, с отвращением теребя свой небритый подбородок, – мне бы, это самое, про Самойлова узнать, как он?

– Плохо. Умирает Самойлов, товарищ Слепко.

– Умирает... – зачем-то повторил Евгений. – А нельзя мне его увидеть?

– Отчего же нельзя? Очень даже можно. Пройдемте вот в эту палату, здесь он.

Бригадир лежал, по пояс нагой, на узкой железной койке в маленькой комнатке без окна. Он был без сознания, мутные, широко открытые глаза бессмысленно упирались в потолок. При каждом неровном, свистящем дыхании, в груди его что-то булькало. Лысая усатая голова влажно отблескивала при свете голой лампочки, висевшей под потолком.

– Где же следы травмы?

– Какие следы?

– Он ведь умирает от удара камнем по голове!

– Вовсе нет. Кто это вам сказал?

– Комиссия.

– Чего-то они там путают, в этой вашей комиссии. Больной Самойлов умирает от аневризмы аорты. По крайней мере, никаких травм или ушибов на его теле нет.

– Так что же это, не камнем его убило?! – все еще не решаясь поверить, прошептал Евгений.

– Что вы, голубчик, я ж вам говорю, у него разрыв аорты. Он, честно сказать, со своей аневризмой давно уже не жилец был. Любое резкое движение или, к примеру, голову неловко повернул, и – всё.

– А чего ж тогда комиссия записала? – продолжал нудеть Евгений, хотя внутри у него уже бурлил, завывал, вихрился фонтан безумной радости. Ему вдруг захотелось попрыгать, запеть что-нибудь бравурное, расцеловать Никольского, и старую глухую медсестру, и фикус на окне… «Враки! Враки! Я не виноват! Ничего они мне теперь не сделают! Руки коротки! Я не виноват! Мой способ тут ни при чем!» – гремело в его мозгу. Главврач, продолжавший подробно объяснять про аневризму, вдруг осекся, изумленно глядя через стекла очков. Слепко попытался принять приличествующий случаю вид.

– А вы не могли бы дать мне официальное заключение, что Самойлов умер от той самой причины, что вы назвали? – спросил он, улыбаясь от уха до уха.

– Да, когда он умрет, мы произведем вскрытие и составим формальное заключение, – ответил врач ровным безжалостным голосом и пригубил свой остывший чай.

– Ужасно, ведь он еще жив, еще борется, дышит, а мы с вами тут рассуждаем, как будто он уже умер, – неискренне спохватился Евгений, глядя на лысину Самойлова. Но никакого сочувствия к бригадиру в нем не пробудилось.

– Действительно, сильный организм, – согласился Никольский.

Горячо поблагодарив главврача, похвалив фикус и пообещав, что обязательно поставит такой же у себя в кабинете, начальник строительства откланялся. Утро было ясным, золотая, переливчатая кисея висела над тлеющими терриконами. Дома он основательно, с удовольствием умылся, переоделся впервые за долгое время во все чистое, побрился. По радио передавали спортивные марши. Слепко вызвал по телефону служебную пролетку и, фальшиво подпевая, соорудил себе огромный бутерброд с салом, накрошил поверх лучку и принялся со зверским, молодым аппетитом уминать все это, прихлебывая кислое молоко из стоявшей на окне, со вчерашнего еще утра, бутылки.

Примерно через месяц Слепко и Кротов докладывали на бюро райкома о ходе строительства. После заседания Климов отозвал их в сторонку и заговорщицки подмигнул Евгению.

– Ну как там, помогает тебе партком или все еще палки в колеса сует?

– В общем, помогает, товарищ секретарь райкома.

– В общем, значит, помогает, а в частности?

– А в частности, плоховато пока помогаем, – потупился Кротов. – Честно сказать, мы только сейчас во всем этом маленько разобрались.

Глава 6. Орден

Совещание закончилось за полночь. Начальник строительства шахты № 9 Слепко и второй секретарь райкома Климов последними вышли из прокуренного зала. Старинные часы в углу райкомовского коридора как раз гулко пробили один раз. Оба были вымотаны, болезненно раздражены и старались не смотреть друг на друга.

Слепко привык уже рассматривать подобные мероприятия как неизбежную потерю времени, в лучшем случае – как возможность передохнуть несколько часиков. Началось все, кстати, вполне заурядно. По первому пункту повестки дня прошли рутинные отчеты нескольких начальников шахт о выполнении квартального плана. Почти все они план выполнили, а то и перевыполнили, хотя имелись, конечно, некоторые проблемы. Отдельные руководители, а если честно, то очень многие, никак не могли раскачаться с организацией Стахановского движения, за что и подверглись суровой, но справедливой критике со стороны присутствовавшего инструктора обкома. Донбасс, мол, гремит на всю страну, а чем они лучше нас? Хотя с такой постановкой вопроса трудно было не согласиться, никто из слушателей так и не понял, в чем тут фокус, а сознаться побоялись. У Слепко, впрочем, имелись кое-какие соображения на сей счет. Но жизнь уже немного пообтесала его, так что он не летел по любому поводу петухом на трибуну, как бывало прежде.

Далее последовал доклад Кузьмина, главного инженера треста, под жизнеутверждающим названием: «О повышении дисциплины в организации делопроизводства при работе с планово-отчетными документами по исполнению Второго пятилетнего плана развития...». Управляющий трестом отсутствовал, партийные руководители в президиуме сидели с безучастным видом, и народ расслабился, рассчитывая покойно подремать до пункта «Разное». Однако не вышло. Не успел докладчик добраться до середины, как раздались недоуменные восклицания, перешедшие вскоре в возмущенные выкрики, так что закончил ли он свое многострадальное выступление или нет, невозможно было понять. Распоясавшиеся командиры производства яростно ревели, топали ногами, некоторые, привстав, лихо свистели в два пальца, другие выкрикивали что-то донельзя обидное либо просто не находили слов от возмущения. Помимо прочего, звучали и хлесткие политические обвинения. Бледный Кузьмин отчаянно размахивал руками, но никто его уже не слушал и слушать не хотел. Ему бы очень не поздоровилось, если бы очнувшийся вдруг президиум не встал горой на его защиту.

Весь сыр-бор разгорелся вот из-за чего. По мнению докладчика, плановые документы, сформированные еще в тридцать втором году, содержали множество неточностей и вредной путаницы. В результате часть шахт выполняла план играючи, другие – бились как рыба об лед или, что называется, опустили руки, смирившись с ролью отстающих. По тресту же в целом добыча стабильно не дотягивала до намеченных показателей. Выход Кузьмин видел в том, чтобы немедленно обратиться в наркомат с предложением отделить в отчетной документации «первостепенные» показатели от «второстепенных», после чего провести тотальную проверку на всех шахтах для справедливого перераспределения этих самых «первостепенных» показателей.

«Против» оказались все. Передовики боялись потерять свое положение, если им «ни за что ни про что» увеличат план. Отстающие же, набившие руку на нахождении «объективных причин», отнюдь не уверены были в том, что проверяющие эти самые причины удостоверят. Несколько энтузиастов, в том числе и Слепко, заняли третью, наиболее радикальную позицию. Не оспаривая наличие безобразного бардака в плановых документах, они предлагали просто увеличить планы там, где они были занижены, а в случаях невыполнения не миндальничать, а гнать провинившихся к чертям собачьим, а еще лучше – отправлять их туда, куда Макар телят не гонял. После многочасовых прений президиуму удалось все же продавить нужную резолюцию. Слепко под конец не выдержал, кинулся в самую сечу, но поделать уже ничего не смог. Только ввязался в бессвязную перепалку с Климовым, занявшим почему-то сторону докладчика.

Теперь они, не глядя друг на друга, шли по длинному малоосвещенному коридору: Слепко красный и надутый, Климов еще более желтый и деревянный, чем обычно.

– Так, что, Евгений Семеныч, ты куда теперь? – как бы через силу выговаривая слова, нарушил молчание секретарь. – Время позднее, как до дома-то доберешься?

– Да ничего, – буркнул Слепко, – я тут рядом.

– А то давай ко мне, чаек погоняем, заодно и договорим.

– Неудобно как-то.

– Неудобно портки через голову натягивать! Я ж не на квартиру к себе тебя зову. Домой-то иногда лень ходить, так у меня тут все потребное имеется: и диван, и примус. Заодно и тебя покемарить пристрою.

– Тогда ладно. Мне ведь тоже дома особо делать нечего.

По гулкой мраморной лестнице, мимо белого бюста вождя, поднялись на третий этаж. В захламленной кладовочке, рядом с кабинетом Климова, стоял колченогий столик с примусом и прочей кухонной утварью. Евгений был послан с чайником в уборную за водой. Когда он вернулся, примус уже гудел, а секретарь длинным тонким ножом профессионально нарезал вареную колбасу. Заварили чай и со всем хозяйством переместились в кабинет. Климов зажег настольную лампу и устало бухнулся в глубокое кожаное кресло. Слепко с наслаждением развалился на широком диване.

С первыми стаканами расправились молча. Слепко налил себе по новой, бросил три больших куска рафинаду, размешал и принялся сооружать очередной бутерброд. Климов откинулся и закурил, задумчиво пуская в потолок тонкие струйки голубого дыма.

– Продолжим? – мягко заговорил он. – Я, знаешь ли, прекрасно тебя понимаю. Сам раньше так же думал.

– А теперь, значит, передумали?

– Значит, передумал. Ты это к тому клонишь, что трест намерен очковтирательством заниматься, планы втихаря подправлять в сторону понижения? А райком это все покрывает?

– Нет, конечно, – начал было Евгений, – а если честно, то – да! Да вы посмотрите, от кого это все идет! Они же... ну…

– Ты давай не жмись, прямо говори! Считаешь, Кузьмин – враг нашему делу? У тебя и факты конкретные есть? Или так, общие соображения по поводу соцпроисхождения?

– Прямых фактов нету. Но… Вы хоть раз слышали, чтобы эта шайка предложила что-нибудь новое, революционное?

– Так ведь революционеры-то – мы с тобой, а не они! Ты, Евгений Семеныч, послушай лучше меня. Великих прорывов от них ждать, конечно, не приходится. Но и головотяпства, провалов крупных, тоже. Того же Зощенко взять. Вот ругают его многие. А между прочим, козел этот очкастый всю свою шахту один тащит. Ты спросишь: где же начальник шахты, парторганизация?

– Вам это лучше знать.

– То-то, что знаю! Назначаешь нормального парня. Он тебе и деловой, и грамотный, главное, свой в доску. А на поверку выходит: пьяница, или дурак невозможный, или – вообще черт знает что такое!

– Молодежь выдвигайте!

– Это вроде тебя, что ли? Может, порекомендуешь кого? Тут одного комсомольского задора маловато, тут голова нужна. Тебя послушать, так надо немедленно всех начальников шахт поувольнять, потом за средний состав взяться, а там небось и рабочие вам другие потребуются. Нет, брат, шалишь! Я так скажу: если б можно было всех негодных людишек просто взять да убрать куда-нибудь, а новых, хороших, из кармана вынуть и к делу приставить, то у нас уже давно коммунизм наступил бы. Тебя самого взять, – Климов вытянул из портсигара очередную папиросу, понюхал, обмял, прикурил, затянулся, – недавно еще мы все тут чуть не поседели от твоих закидонов.

– Значит, пусть все остается как есть?

– Ты, знаешь, не передергивай! Я к тому, что с наскоку ничего не получается. Теперь про доклад этот. Мы ведь сначала тоже недопоняли. А Кузьмин, кстати, не сдрейфил, в кусты не спрятался, в отличие от некоторых. И правоту свою доказал. Я теперь так понимаю: дело это архинеобходимое!

С каждым произнесенным словом, Климов, сам того не замечая, ударял кулаком по краю столу. По пустому зданию катился гул. Лицо его вконец затвердело, зубы оскалились.

– Тебе что до пуска осталось?

– Ну, рудный двор достроить, второй квершлаг – начать и кончить. Штрек по углю. От него ходки по падению пласта, там еще выработки разные. Вентиляцию пустить, значит, вентиляционный штрек, пути проложить, кабели, разминовку…

– Ну-ка, нарисуй мне тут.

Слепко набросал схему, не забывая прихлебывать теплый сладкий чай.

– Вот тут еще два штрека, ходок, камеру под трансформатор… Наверху – лесной склад, теплотрасса, еще вот здесь – запасные пути, ветку к обогатительной фабрике, ну и сама фабрика, разумеется. Это у меня самое слабое место. Оборудование только через год начнет поступать, и то еще в лучшем случае.

– Это же, считай, конец пятилетки!

– Во-во. Они там тоже всё на конец пятилетки запланировали. Да, чуть не забыл, еще бытовку достроить, прачечную, столовую, если успеем.

– А где люди сейчас едят?

– Где-где? Кто – где.

– Ясненько. Обозначь теперь, какие тут еще узкие места, кроме фабрики.

– Второй квершлаг, – не задумываясь, поставил крестик Слепко.

– А нельзя ли как-нибудь обойтись для начала одним квершлагом?

– Я уже думал. Можно камеру под разминовку сместить вот сюда, а тут проложить два коротких штрека. Вентиляцию оставить временную, но усилить.

– А фабрика?

– Возить пока хоть на двенадцатую! Да вы не беспокойтесь, товарищ секретарь, поднажмем и как миленькие уложимся! Я это так, для страховки, на всякий случай придумал.

Климов мрачно усмехнулся.

– Поднажмешь, значит? Верю. И выйдет, что ты еле-еле план вытянешь. А как же – «пятилетка в четыре года»?

– Вы ж сами знаете, план был нереальный, мы и так...

– Ага, нереальный все-таки? Ты хоть знаешь, что по твоей шахте на уровне наркомата значится? Не интересовался? Там значится, что первая очередь должна дать уголь, и точка! Никаких твоих штреков с квершлагами не прописано.

Слепко сморщился, словно у него заболел зуб.

– Я считаю, что «дать уголь» – это…

– Дать уголь – это дать первый уголь, все остальное ты, брат, сам себе накрутил. А теперь встаешь, понимаешь, в позу и заявляешь: планы были нереальные! Нет уж, товарищ Слепко, планы-то как раз реальные были, это ты сам их нереальными делаешь!

Евгений опешил. Такое ему в голову не приходило.

– Вы, значит, считаете... – нерешительно начал он.

– Считаю? Ты за кого меня держишь? На то вы и инженера́, чтобы считать. У меня за спиной четыре класса церковно-приходской да курсы по повышению. Я, парень, до войны на Каме рыбачил, а потом, почитай, четырнадцать лет с коня не слазил. Демобилизовался, сейчас на курсы и сюда, в этот вот кабинет. Это уж вы с Кузьминым считайте, а мы потом раскумекаем как-нибудь.

Секретарь глубоко затянулся.

– Так, что нужно, чтобы у тебя первый уголь на-гора пошел?

– Ничего почти не нужно, вот тут короткий штрек и ходок рядом. Здесь пути переложить, перегрузку смонтировать, это мы уже начали, собственно. Ну, и на поверхности – ветку. Всё. Остальное можно будет по ходу дела наращивать. Только, Никифор Петрович, как-то не нравится это мне.

– Давай начистоту, Евгений Семеныч! Работаешь ты неплохо. Прямо скажу: лучше всех и с большим отрывом. Но если мы позволим тебе сделать, как тебе хочется, может быть, ты и пятилетку провалишь! А если так, как сейчас говорили, план строительства будет выполнен за четыре года! Ну? Чего голову повесил? Если все грамотно уточнить… Уточнить, а не смухлевать! По всему тресту пятилетку досрочно выполним! И это справедливо! Потому что люди, по большей части, работают как проклятые. Думаешь, в прежнее время так вкалывали?

– Но почему тогда сразу план правильно не составили? Где тогда этот Кузьмин был?

– Кузьмин? Да вот на двенадцатой, как раз, и был. А что до тех, кто эти самые планы составлял, сам небось знаешь: иных уж нет, а те – далече. Не спросишь с них теперь.

– Что же, в таком случае месяцев через пять первый уголь дать можно, – промямлил Евгений.

– Через четыре. И чтобы бытовку со столовкой тоже закончил. Да, Кротов на тебя жалуется, говорит: постройку жилья упорно саботируешь.

– С этой гирей мы и за десять лет не управимся!

– Управишься! Я знаю. Как человека прошу тебя, Евгений Семеныч, серьезно отнесись к этому вопросу. Чтобы передовики производства, кто там еще у тебя в землянках ютится, жилье получили. И с бараком вашим знаменитым разберись. Надо! Если какая помощь нужна, материалы – поможем!

– Да уж, без вас мне цемент не выбить!

– Вот и договорились, – зевнул Климов, – давай, друже, укладываться, утро на дворе. Бери там раскладушку. Подушку эту вот тебе выделяю. Чем укрыться – найдешь. А на той недельке, да… во вторник, с утречка, в трест наведаемся, обсудим там, чего мы тут насочиняли. В целом-то они уже в курсе, конечно.

– Я почему-то так и думал, – проворчал сквозь зубы Слепко, выдирая раскладушку из угла кладовки.

Явившись часикам к десяти на шахту, он вызвал своего зама Карасева.

– Такое дело, Павел Афанасьевич, я вчера имел очень интересный разговор в райкоме…

Он подробно пересказал доклад Кузьмина и в самых общих чертах беседу с Климовым. Карасев сразу вник в суть дела. Задумчиво протирая очки, он произнес:

– По сути никаких возражений у меня, конечно, нет. Хотя в итоге у нас с вами, Евгений Семеныч, появится план по добыче несколько раньше, чем мы рассчитывали.

– Черт возьми!

– Но, с другой стороны, нет худа без добра. Один только снос проклятого барака оправдает любые издержки.

– Честно говоря, барак-то я как раз предполагал оставить. Расселить, отремонтировать там все и устроить общежитие для молодых рабочих. Зато все землянки свести под корень!

– А вы, что, никогда не бывали в этом бараке?

– Не довелось как-то.

– Тогда понятно. Это самая настоящая клоака, никаким ремонтом там ничего не исправишь. А что до землянок, то доложу вам, землянки разные бывают. Боюсь, кое-кто добровольно оттуда не съедет.

– Даже так? Кстати, а вы-то сами где живете, Павел Афанасьевич? Вам новое жилье не требуется?

Карасев не сумел скрыть удивления, и эта, в общем-то, мелочь неожиданно больно уколола Евгения. «За кого он меня держит?» – подумал он.

– Спасибо, у нас с супругой все обстоит нормально. Квартирка вполне сносная. Комната с террасой и вход отдельный. Есть сарай во дворе, жена там кур держит. После того как сын от нас съехал, мы с ней как короли зажили.

– А чем ваш сын занимается? – осторожно поинтересовался начальник.

– Он служит хирургом в горбольнице, ну и комнату там рядом получил. Понимаете, работа такая, что...

Евгений кивнул.

– Жена моя химию преподает в нашей школе. Кстати, Евгений Семеныч, вы бы как-нибудь зашли к нам, а то она меня просто замучила, чтобы я вас пригласил.

– Обязательно приду. В воскресенье с утра устроит вас?

Евгения приятно заинтриговало приглашение. Он уже очень давно не бывал в гостях. Поручив Карасеву подготовку необходимой документации, он вызвал парторга с профоргом и попросил также зайти своего завхоза Фоменко, кабинет которого находился по соседству. Пока все трое церемонно рассаживались, начальник шахты нетерпеливо обгрызал ноготь. Он решил особо в подробности не вдаваться.

– Должен вас известить, – начал он, – после вчерашнего совещания в райкоме... вот и товарищ Кротов присутствовал, я имел длительную беседу с секретарем по промышленности. Так вот, мне было указано, что мы с вами имеем отставание в бытовой части. Особенно что касается строительства жилья.

– Ага! – воскликнул Кротов, как будто получил долгожданный ответ на некий вопрос. Поскольку он ничего больше не сказал, Слепко продолжил:

– Я, признаться, совершенно упустил из виду это направление, может быть, за исключением больницы и детсада. Так что, товарищ Фоменко, доложите нам, кратенько, как там обстоят дела.

Заместитель начальника шахты по хозяйственным вопросам Фоменко, высокий, бравый, хотя и несколько тучный мужчина, своей рыжеватой окладистой бородой и степенными манерами определенно напоминал государя-императора Александра III. Не выказав ни малейшей неловкости от неожиданного приказа, даже не задумавшись ни на минуту, только зычно кашлянув в кулак, Фоменко раскрыл принесенную с собой пухлую папку и начал докладывать. Говорил он медленно, но исключительно по делу, так что через двадцать минут картина в основном прояснилась.

Всего в поселке проживало примерно шесть с половиной тысяч человек. Где-то около тысячи ютилось в землянках, часть которых мало отличалось от обычных домов, но некоторые больше смахивали на звериные норы. Что до пресловутого барака, его построили еще в конце минувшего века как времянку для тогдашних строителей. По мнению Фоменко, там проживало около ста семей, но Лысаковский мрачно заявил, что все двести. Евгений был поражен. Он ежедневно проходил мимо этого длинного одноэтажного строения из почерневшего, но все еще крепкого бруса. Как там могло помещаться сто или даже двести семей, он не мог себе представить. После длительных споров, прикидок и уточнений, выяснилось, что в первую очередь следовало переселить никак не меньше тысячи человек.

Пока расстроенный начальник шахты размышлял, постукивая карандашом по пепельнице, подчиненные почтительно молчали. Наконец, не в силах принять никакого определенного решения, он приказал составить список остро нуждающихся и вывесить его у входа в контору. Фоменко поморщился. Заметив это, Слепко посуровел и дал ему на составление две шестидневки и ни дня больше. Кроме того, он по-товарищески попросил Лысаковского проследить, чтобы все там было справедливо, а об этой его роли написать крупными буквами в конце объявления. Лысаковский затосковал и начал почему-то поглядывать умоляющими глазами на завхоза. Кротов пихнул его в бок, профорг икнул и потупился. Заговорили о месте строительства. Слепко предложил использовать нелепый, заросший исполинским бурьяном пустырь в самом центре поселка. Тогда ему поведали, что в Первую пятилетку уже затевалось строительство новых жилых домов. Вывешивались, кстати, и списки. Тогда под это дело сгоряча сломали крепкие частные дома вдоль главной улицы, а потом как-то спустили всё на тормозах. Парторг предложил пригласить районного архитектора, кстати, автора тогдашнего проекта. На том и порешили. На прощанье Евгений попросил всех троих наведаться вместе с ним в общий выходной часика в два пополудни в барак, поглядеть, как там и что. Они, без особого восторга, согласились, форма приглашения не предполагала возможности отказа.

Оставшись в одиночестве, Слепко долго еще сидел один, подавленно разглядывая разбросанные по столу исчирканные листочки. Из разговора он узнал много нового, гораздо больше, чем хотел. Самым неприятным было то, что Фоменко, у которого всегда можно было по-соседски разжиться парой кусочков рафинада или опрятно заточенным карандашом и которого он считал приятным, но незначительным человеком, обладал, оказывается, какой-то непонятной властью.

Во вторник, в десять утра Слепко встретился с Климовым перед входом в только что построенное, помпезное здание треста. Пожав друг другу руки, они прошли через вестибюль и поднялись на второй этаж, где в нише возвышалась трехметровая фигура Сталина на фоне художественной композиции из копров, отбойных молотков, знамен и паровозов. Красная ковровая дорожка привела их к монументальным, обитым черным стеганым дерматином, дверям, высотой почти в два человеческих роста. Их вычурные бронзовые ручки вполне сгодились бы для ворот какой-нибудь крепости эпохи Возрождения. Евгений настроился на сатирический лад, Климов же в своем потертом сереньком пиджачке выглядел, как всегда, непроницаемым.

Вошли в просторную приемную. Народ чинно располагался на стульях вдоль стен и, как положено, безмолвствовал. Слышался только мерный стук часов, висевших над следующими дверями, не менее монументальными, чем первые. На сей раз это был вход непосредственно в святая святых – кабинет управляющего трестом товарища Рубакина Ф. А., о чем свидетельствовала массивная бронзовая доска на стене. Рядом, за изящным столиком на гнутых ножках, сидела полноватая, но необыкновенно изысканная секретарша. Она резко, как хищная птица, вскинулась на вольно вошедших посетителей, но, узнав в одном из них второго секретаря райкома, мигом состроила губки бантиком. Климов неспешно оглядел посетителей, кое с кем поздоровался за руку и спросил ее:

– На месте? Кто там у него?

– Очень занят. У него важное совещание, товарищ Климов.

– Совещание? Какое еще совещание? С кем?

– Одну минуточку… Вот. Телефонное, с райкомом... – секретарша поперхнулась.

– С кем, с кем?

– То есть я хотела сказать – с обкомом. С обкомом совещание.

– Так. А ну-ка, пойдем, Евгений Семеныч, и мы с тобой тоже поучаствуем.

Протиснувшись, мимо замешкавшегося в дверях Климова, Евгений узрел нечто поразительное. Посреди кабинета, прямо на ворсистом ковре стояла огромная, полная воды чугунная ванна с фигурными ножками в виде василисков, перед нею – могучий, хотя довольно-таки жирный человек, совершенно голый. Видимо, он занимался физзарядкой, поскольку, широко разведя руки, подбрасывал поочередно вверх розовые, в ямочках, ноги. Это был управляющий трестом Рубакин Федот Антипович, собственною персоной. Евгений обалдел. При виде вошедших Федот Антипович произвел неопределенно-приглашающее мановение и шумно плюхнулся в воду.

– Физкультурой, Федот, занимаешься или как? – скрипучим голосом поинтересовался Климов.

– Тренируемся, Никифор! – бодро ответил тот. – Мы тут с Кузькой эксперимент один проводим. А эксперимент вот какой, значит. Проверяем, сколько человеческая натура может без воздуха выдержать, ежели, конечно, ее натренировать. Например, авария или пожар в шахте, люди тогда от дыма мрут как мухи. А если натренировать их? Могу доложить, что сам начал с тридцати девяти секунд, а сейчас уже минута сорок девять! Я вас долго не задержу, сейчас Кузька придет, я мырну, а потом и поговорим.

– Кузьмин-то тебе зачем?

– А он время засекать будет.

– Понятно. И давно вы с ним этим делом занимаетесь?

– Полтора месяца уже. Так что через полгода рассчитываю до пяти минут дойти.

– Вы, что, серьезно думаете, что человек может пять минут без воздуха выдержать? – не утерпел Евгений.

– Без тренировки – нет, конечно. А тренированный человек и больше выдержать сможет! Тем более наш человек, советский!

– Чепуха!

– Не чепуха, а марксизм! – раздался из-за двери веселый голос.

Вошел Кузьмин с судейским секундомером. Он немного запыхался, видимо, спешил.

– Здравствуйте, товарищи! Вы, товарищ Слепко, не думайте, что я вас на незнании классиков подлавливаю. Просто многие еще не верят. А дело-то – архиполезное! Мы вот на днях получили отзыв от академика ВАСХНиЛ товарища Завьяловой. Она пишет, что опыт наш чрезвычайно важен для всей советской науки в целом!

– А идея-то – моя, между прочим! – гордо объявил Рубакин из ванны. – В инженерном плане Кузька меня, может, и обходит, но уж тут я его уделал. Ну, начнем, пожалуй. Готов? Кузька, секи!

Управляющий зажал пальцами нос и погрузился с головой. Кузька деловито засек. Чтобы не лопнуть от возмущения, Евгений отвернулся и принялся смотреть в окно. Долгое, как ему показалось, время ничего не происходило. Потом Рубакин с шумом вынырнул, расплескав полванны на ковер и белые парусиновые брюки Евгения.

– Ну что, Кузька, сколько?

– Рекорд, Федот Антипович, минута пятьдесят три!

– Отлично! – Рубакин бодро вылез, совершенно не стесняясь своей наготы. Кузьмин подал ему махровое полотенце. Пока начальник, пыхтя, энергично вытирался, главный инженер треста предупредительно держал на вытянутых руках шикарный атласный халат с кистями, после чего помог его надеть.

– Таким, значит, манером! А ты, Слепко, не верил! Вы с чем пришли-то?

– Товарищи по поводу наших предложений о переучете плановых заданий, – пояснил Кузьмин.

– А-а. Ну так и что?

– Думаем, предложение в целом верное, – сказал Климов, – а в случае девятой шахты, оно даст прекрасную возможность выполнить план пятилетки досрочно, практически в четыре года. Расскажи, Евгений Семеныч, что ты там наметил.

– Отлично! – воскликнул Кузьмин. – Я очень рад, что вы, товарищ Слепко, разобрались все-таки, где тут собака зарыта!

– Я не совсем еще уверен, – промямлил Евгений. Похвала из уст Кузьмина была ему отвратительна. Он развернул миллиметровку и сухо перечислил предлагаемые шаги.

– Очень хорошо, – с ноткой уважения в голосе отметил Кузьмин, – я вижу, вы успели глубоко проработать этот вопрос. Вообще, должен заметить, вам прекрасно удается достигать блестящих результатов за счет параллельной организации работ. Не скрою, мы тут попытались создать специальный математический аппарат, описывающий такой способ ведения строительства, так сказать, в общем виде, но не сдюжили, слишком сложно оказалось. А вы в этом вопросе – непревзойденный авторитет. Я считаю, вы, товарищ Слепко, просто обязаны обобщить результаты в научной статье и послать ее в «Горный журнал».

«А он, оказывается, не дурак, и очень даже, зараза этакая!» – подумал Евгений.

– Так что – действуйте! – развел руками Кузьмин. – Вот только, как Федот Антипович…

– А Рубакин всегда – за! – громыхнул тот. – Ты молодчага, Слепко. Вот теперь прямо тебе скажу – не доверял я тебе! А Кузька, он сразу сказал, что потянешь! И меня уговорил. Так что – давай! Ты теперь у нас наипервейший передовик, а стройка твоя – главнейший по тресту объект. Нарком только о ней и спрашивает. Значит, за четыре года сдюжишь? Ну, брат, удружил так удружил! Только вот что, бумажку составь, обязательство, вроде как предложение от рабочего класса пятилетку выполнить за четыре года и так далее.

– Соцобязательство, – поправил Климов, – общее собрание проведете с Кротовым. Нет, лучше уж я сам ему сегодня звякну.

– Договорились! – припечатал Рубакин, прикуривая от климовской папиросы. – А мы, со своей стороны, это ваше обязательство как нужно оформим и наверх двинем. Здоровы будьте, товарищи.

Вышли на улицу. Только что начал накрапывать мелкий дождик.

– Что вы об этом думаете? – взволнованно мяукнул Евгений. – Ведь полнейшее же безобразие! Рубакин дошел до крайней степени дурости и разложения, а мерзавец Кузьмин ему всячески потакает!

– И академик из Москвы ему тоже потакает? Не знаю. Может, ерунда все это, а может, и нет. Ты можешь научно доказать, что у них ничего не выйдет? Молчишь? Молод ты еще, Евгений Семеныч. Когда на двенадцатой пожар был, некоторым только нескольких метров не хватило до клети добежать. Секунд, каких-нибудь, представляешь?

– Но он же там голый в кабинете! Рядом люди, секретарша!

– А что ж ему – одетым нырять? Хотя... тут ты, пожалуй, прав. Скажу, пускай в нерабочее время своей наукой занимаются. Брось, не кручинься! Главное, поддержали они нас. Рубакин, заметь, очень непрост, но если уж сказал – как отрезал. Верить ему можно. А Кузьмин мне и самому не больно нравится, но ведь дело-то знает! Не согласен?

– Да согласен я…

– А раз так, то и ладно. Думаешь, ты у нас один рискуешь? Нет, дорогой. Вместе с тобой и я, и Рубакин с Кузьминым головы в петлю суем.

– Я не думал…

– Ты подумай, не помешает! – засмеялся Климов. – С жильем-то как?

– Работаем.

– Ну работайте, работайте…

Секретарь вяло махнул рукой и заковылял в райком, резко отмахивая на ходу правой рукой. Слепко хмуро поглядел ему вслед и полез в пролетку. Парнишка, бывший в тот раз за кучера, сплюнул, чмокнул, шлепнул вожжами по толстой спине мерина, и экипаж, быстро набирая ход, покатился по мостовой.

Зябко запахнувшись в плащ-палатку, Евгений погрузился в раздумья. Мимо проплывали потемневшие от сырости дома, заборы и деревья. Уже на выезде из города он увидел на обочине высокую девушку в цветастом, прилипшем к телу платье, бредущую навстречу босиком с туфельками в руке. Другой рукой она держала над головой огромный лист лопуха. Когда они поравнялись, девушка вдруг открыто и очень пристально взглянула ему в глаза. Последние городские сараи скрылись едва за серой дождевой завесой, а Евгению уже казалось, что незнакомка посмотрела на него так, словно они давно уже были друзьями. И что никто никогда на него так не смотрел. Мысли, завихряясь, понеслись со скоростью необыкновенной, он не мог угнаться за ними. Он определенно понимал, что следует немедленно повернуть, догнать, найти ее, но почему-то не мог ни на что решиться, не мог даже пошевелиться в тугом коконе влажного плаща, а пролетка все удалялась и удалялась от города. «Вот жизнь собачья! Всегда так», – уныло успокоился он, когда мерин, хрипло дыша, остановился у дверей шахтоуправления.

Сотрудники Карасева закончили расчеты по измененному плану, и оказалось, что как бы там ни было, а за оставшиеся до нового года четыре месяца успеть нельзя. В лучшем случае, к апрелю, но и то если не будет крупных срывов. Такой вариант никого не устраивал. Евгений думал трое суток, но надумал только перебрасывать по мере надобности людей и ресурсы со второстепенных участков, на прорывные. Начать, например, со склада лесоматериалов, частично оголив бытовой корпус и проходку выработок, потом сконцентрироваться как раз на проходке, а завершить все прокладкой железнодорожной ветки и той же треклятой бытовкой. Карасев предложил временно привлечь пенсионеров и вообще всех, кого удастся собрать. Пересчитали, подскребли по всем сусекам и дожали-таки график до первого января. Только был тот график совершенно утопическим, поскольку ситуация со стройматериалами сложилась аховая. То есть не было их. При всей надежде на Климова, рассчитывать на какие-то поставки раньше, чем через два месяца, не приходилось. Одно это ставило жирный крест на всем проекте.

Во время очередного совместного пережевывания безнадежного положения Карасев как бы вскользь заметил, что ему кажется, на складах могло случайно заваляться немного кирпича. Незамедлительно был вызван Фоменко, который, усмехаясь в бороду, объяснил, что в его образцовом хозяйстве ничего заваляться не может. Но Слепко засек просто-таки зверский взгляд, мельком брошенный завхозом на Карасева, и без того бледного до синевы. Ничего не понимая, он решил действовать хитро и потребовал предъявить документы. Завхоз мигом выложил кипу ведомостей, актов и накладных. Из них со всей определенностью следовало, что кирпича оставалось девяносто восемь штук. Явно обескураженному начальнику строительства оставалось только развести руками, а вальяжный Фоменко покровительственно пообещал, что он лично не допустит поругания родной шахты и на той неделе все необходимое из треста выбьет, чего бы это ему ни стоило. Жизнь свою, можно сказать, положит на алтарь. Коварно поблагодарив распустившего павлиний хвост завхоза и не глядя на окончательно скисшего зама, Слепко предложил прогуляться на склад стройматериалов. В смысле – просто воздухом подышать, а заодно и полюбоваться, как там и что. Как он и предполагал, найти нужные ключи не представлялось никакой возможности. Любезно улыбающийся Слепко целых три минуты слушал совершенно правдоподобные объяснения насчет заболевшей Марь Иванны, после чего поставил вопрос ребром. Говорил он с Фоменко необычайно дружелюбно, даже шутливо. И тот попался. Вместо того чтобы рысью бежать домой, выкапывать в огороде заветную жестянку и сразу же на вокзал, а там – как ветер в поле – на Дальний Восток или в Среднюю Азию с фальшивой справкой Загорянского сельсовета на имя колхозника Сидорова, вместо всего этого Фоменко как дурак принес ключи. Кирпича на складе оказалось не девяносто восемь штук и даже не девяносто восемь тысяч. Кирпича там оказалось немерено. И прочих стройматериалов тоже. Включая цемент, оконное стекло, линолеум и многие иные, просто-таки невиданные вещи, никакого отношения к шахте не имевшие, вроде целого штабеля отрезов ситца. Не слушая больше завхоза, бубнившего что-то о пользе экономии, Слепко широко зашагал назад, в контору. Тогда, уразумев, какой оборот принимает дело, Фоменко зашептал, что кое-кто может попасть в очень неприятный переплет, поскольку имеются большие люди, которые не простят. Все еще улыбаясь, начальник шахты снял телефонную трубку и попросил девушку соединить его с начальником райотдела НКВД. Услышав знакомый шепелявый голос – у того была неудачная вставная челюсть, – Евгений спокойно, по-деловому доложил, что вместе со своим заместителем Карасевым только что выявил шайку вредителей, причем был пойман с поличным заместитель начальника шахты по хозяйственной части гражданин Фоменко. Получив всенепременнейшее заверение, что наряд уже выезжает, он медленно положил трубку и тогда только ненавидяще уставился прямо в выпуклые зенки «государя-императора». Тот замычал нечленораздельно и выскочил в коридор.

Слепко несколько минут сосредоточенно грыз кончик карандаша, после чего позвонил в бухгалтерию и вызвал одну из молодых сотрудниц, только что с курсов, о которой не знал ничего, кроме фамилии – Иванова. Через полминуты он увидел через окно, как ядреная рыжая девка выскочила из флигеля и побежала к главному корпусу. Спустя еще полминуты Иванова, уверенно постучав, спокойно, словно и не спешила, вошла в кабинет. Она была в темно-синем платье, безразмерной кофте и канцелярских налокотниках. На груди – кимовский значок. Поздоровавшись – рука у нее была крепкая и горячая, – Слепко безо всяких предисловий спросил, может ли она занять место его заместителя по хозяйству и срочно навести образцовый порядок на складах?

– Могу, – просто ответила девушка.

– Придется разбираться в бумагах, они наверняка нарочно запутаны, нужно будет проявить твердость характера, чтобы снабженцы не сожрали вас с потрохами. У вас будет много подчиненных и придется быстро разбираться, кому из них можно доверять. Знаете, я бы на вашем месте сначала хорошенько подумал. Может, товарищей своих привлечете? Одной вам не справиться.

– Я понимаю, товарищ начальник, – Иванова сильно покраснела, – мы уже обсуждали всё это в ячейке и много спорили.

– Вы обсуждали «всё это»? – удивился Слепко.

– Да, хотели даже к вам идти.

– Что ж не пошли?

Она только плечами пожала.

– Не беспокойтесь, товарищ начальник, мы-то знаем, на кого тут можно положиться! И товарищи, чтобы помочь, у меня имеются.

– А зовут вас как? Имя-отчество, я имею в виду?

– Даша... Дарья Ивановна.

– Ну вот и хорошо, Дарья Ивановна.

Он зашел к машинистке и продиктовал приказ по шахте о снятии Фоменко и назначении Ивановой. Возвращаясь к себе, он обернулся в дверях и увидел, как она стоит посреди коридора, схватившись обеими руками за голову.

Карасев все еще сидел на диване.

– Теперь с вами, Карасев. Я так понимаю, вы знали, что за фрукт этот Фоменко?

– Догадывался. То есть знал, конечно, хотя доказательств у меня не было. Близко он никого не подпускал, полагался только на нескольких дружков своих. Хотя паутиной своей весь поселок оплел, а то и весь район.

– И вы молчали?

– Да как бы вам объяснить…

– Уж объясните как-нибудь, и немедленно!

Карасев грустно усмехнулся, сцепил руки на коленке так, что щелкнули пальцы.

– Вы же умный человек, Евгений Семеныч, кто ж мог знать, что вы не в курсе?

Слепко так и сел.

– И что, все так думали?

– Видимо, да...

– Та-ак… Ну что же…

Обсуждать было нечего. Он позвонил Климову и доложил о произошедшем.

– Ясно… Ты уже нашел кого-нибудь взамен?

– Да, назначил тут одну…

– Хорошо, расскажешь потом, бывай!

Слепко прошелся по кабинету. Карасев сидел в прежней позе, тоскливо уставясь в угол.

– И все-таки вы должны были мне сказать!

– Что же, значит, виноват, – промямлил зам, – но я должен... я вам очень благодарен, что вы нашли возможность заявить о моем участии в процессе, так сказать, выявления.

– Вы на самом деле участвовали.

– И все же, с моим происхождением…

Слепко фыркнул и вызвал Кротова. Карасев откланялся. Начальник же шахты сполна отвел душу, устроив парторгу жуткий разнос за потерю бдительности. За окном с подкатившего к крыльцу грузовика соскакивали солдаты с лазоревыми околышами на фуражках.

В четверг, как было договорено, из города приехал архитектор. В совещании участвовало все руководство шахты, а также представители различных поселковых организаций. Все, кроме Дарьи Ивановой, выглядели подавленными, хотя о Фоменко никто, разумеется, вслух не упоминал. Самому Евгению отчаянно хотелось спать. Органы работали всю ночь, и ему пришлось во всем этом участвовать. Арестовали уже девять человек, включая главного бухгалтера, но похоже было, что это только начало.

Архитектор, низенький, неряшливо одетый тип с сальными волосами и в дрянных очечках, развесил на стене свои эскизы. Присутствующим все очень понравилось. План застройки главной улицы изображал настоящий дворцовый комплекс. Там были многоэтажные дома с остроконечными стеклянными башенками, круглыми зелеными куполами, изящными эркерами и причудливыми террасами. Во дворах предлагалось соорудить несколько фонтанов. Во вторую очередь следовало перестроить весь поселок, после чего он вполне мог бы заткнуть за пояс какой-нибудь Версаль.

– За какой срок может быть подготовлена необходимая документация? – поинтересовался Карасев.

– Если очень постараться, то… за полгода сделаем!

– Это нам не подходит, слишком долго, – зашумели в зале.

– На какое количество жильцов рассчитаны дома первой очереди? – спросил Слепко.

– На четыреста пятьдесят, но можно, конечно, и больше заселить.

– А в нашем списке, сколько народу?

– Девятьсот одиннадцать человек пока, – ответил Лысаковский, взглянув на исписанные вдоль и поперек листочки.

– Не поместятся они. Я, конечно, товарищ архитектор, в вашем деле не специалист, но нам нужно построить дома буквально за считаные месяцы, начиная с сегодняшнего дня. А средства наши, между прочим, очень ограничены. С кирпичом проблемы и с другими материалами. Рабочих не хватает. А тут у вас много всяких излишних украшений. Фонтаны. Людям жить негде.

– А наши люди должны, по-вашему, в бараках жить? Вы, что, думаете, красота – это так, дерьмо собачье, никому не нужное? Красота – это великая сила! – бросился в безнадежную контратаку архитектор.

– Нет, но давайте найдем какое-то приемлемое решение. Вот, например, где, по-вашему, женщины белье сушить будут? Ясно, во дворе. Мне кажется, фонтаны очень потеряются на фоне развешанных панталон.

Все засмеялись, но архитектор надулся и закусил удила. Народ тоже втянулся в дискуссию, загомонил. Каждый судил и рядил по своему разумению. В таком духе мероприятие продолжалось довольно долго. Архитектор бился как лев. Когда все устали, само собой всплыло разумное решение. Из всего шедевра архитектуры оставили только два трехэтажных здания, обозначенные как флигели в одном из домовладений. Они были распланированы под десятикомнатные квартиры с большой удобной кухней, кладовкой и санузлом. Общим голосованием постановили увеличить размеры комнат, снизив, тем самым, их количество до семи, а в дополнение к душу и уборной, выделить еще специальную каморку с умывальником, где можно было бы стирать. Симметричными парами таких домов порешили застроить всю улицу. Правда, все они получались одинаковыми, но кто-то из инженеров заметил, что это даже оригинально. Архитектор, в свою очередь, отстоял все внешние украшательства, включая эркеры и витражи на лестничных клетках, даже чугунные решетки со звездами и коваными венками. Дворы решили пока не застраивать, зато устроить трехкомнатные квартиры в торцах зданий и поселить в них самых многодетных, причем каждую семью отдельно. Два дома наметили возвести на площади, на том месте, где все еще мозолила глаза облупившаяся церквушка. Там предложено было разместить общежития для холостяков, мужское и женское.

Довольный народ разбрелся по домам, свет в зале потух, светилась лишь настольная лампа на столе президиума. Евгений тоже поднялся, машинально собирая бумаги. Архитектор, настроение которого заметно улучшилось, застенчиво потянул его за рукав.

– Товарищ Слепко, – таинственно понизил он голос, – это самое, если у вас проблемы с рабочими…

– То – что? У вас есть рабочие?

– Нет, конечно. Но я был в прошлом году в Ереване. Они знаете как выходят из положения? Дома строят не столько профессиональные строители, сколько будущие жильцы, даже дети. Но там, правда, своя специфика…

– Отличная идея! – воскликнул Слепко. – Просто замечательная идея. Думаю…

– Я тоже так думаю, – встрял Кротов, подслушавший их разговор, – люди с радостью примут участие! А наша специфика в том будет состоять, что не только будущие жильцы подключатся, но им товарищи их помогут. А тем потом эти помогут. И до второй очереди обязательно доберемся, дорогой товарищ архитектор! Даже не сомневайтесь! Какая жизнь у нас будет! Какая замечательная жизнь!

Комната опустела, лишь махорочный дым плавал еще под потолком. Евгений распахнул окно и прилег на подоконник, высунув гудящую голову под холодный моросящий дождик. На душе у него было легко. Светлое будущее казалось таким близким, руку протянуть. И люди вокруг были правильные, просто замечательные, если хорошенько разобраться.

В воскресенье, как обещал, в начале одиннадцатого утра он подошел к строению, где, судя по адресу на бумажке, квартировал Карасев. Участок был поделен надвое. Слева наблюдалась облезлая голубая веранда, сараи, сильно вытоптанный, захламленный двор – очевидно, там проживала большая семья. Меньшую часть дома окружал небольшой садик, заросший старой сиренью. Вглубь от приоткрытой калитки вела опрятная дорожка из разномастного кирпича. Цветы, высаженные вдоль нее, в основном, уже сошли, но какие-то бархатные, желто-коричневые, всё еще цвели.

Дверь на веранду открывалась довольно туго. Веранда была маленькой и уютной. Из бревенчатой стены выступал теплый белый бок голландки. Напротив громоздился резной буфет с посудой, рядом выпирал какой-то древний комод. Большой круглый стол и несколько венских стульев с плетеными тряпичными ковриками на сиденьях занимали все остальное пространство. Стол был уже накрыт к чаю. Слепко заметил в углу аккуратно составленную на тряпочке обувь и торопливо стянул свои грязные сапоги, радуясь, что как раз сегодня он в новых носках. С улицы вошел Карасев, в зеленой вязаной кофте и с ведром воды.

– Ну зачем же вы, Евгений Семеныч, разуваетесь? Здравствуйте. Я сейчас найду вам там что-нибудь.

Он извлек из нижнего ящика комода войлочные шлепанцы, явно самодельные.

– А где Саша?

– Саша?

– Да, жена моя, вы ее не видели?

– Нет, я вошел только, здесь не было никого.

– Саша! Саша! У нас гости! – закричал хозяин.

Из глубины дома появилась статная женщина, одетая очень строго, с красивой крупной брошью под подбородком.

– Александра Михайловна, Евгений Семеныч, – церемонно представил их друг другу Карасев.

Гостя приняли радушно. Со многими любезностями усадили за стол, поставили перед ним вазочку с клубничным вареньем, которого он не пробовал целую вечность, с детства. Александра Михайловна бросила на мужа значительный взгляд, тот вдруг слинял, но очень быстро возник вновь, уже не в дырявой кофте, а в пиджаке, галстуке и с кипящим самоваром на вытянутых руках. Хозяйка достала из буфета замысловатую металлическую корзиночку с домашним печеньем, очень вкусным. Евгения, не знавшего, о чем с ними говорить, очень заинтересовало, как это выходит, что чай совсем не такой, какой получается у него. Хозяйка принялась объяснять тонкости процесса заварки, потом рассказала о приготовлении варенья и вообще о всяческих домашних заготовках. Слушать все это оказалось интересно, так как изложение было четким, с точной физической и химической терминологией. Евгений почти все понял, как и то, впрочем, что ему эти премудрости недоступны в принципе. Хозяин, некоторое время смущенно покашливавший в кулак, сказал:

– Мы вас совсем замучили этой чепухой, Евгений Семенович. В вашем возрасте я бы и минуты подобных разговоров не вынес. Да и Александра Михайловна тогда…

– Кстати, Евгений Семеныч, я с вами давно хотела познакомиться, – перебила мужа хозяйка, – только Павел Афанасьевич всё никак не… Я сама служу завучем в школе и преподаю, конечно, тоже. Наши ученики настоящим героем вас почитают. Даже сочинения про вас пишут. Вопросы задают, а я мало что могла им ответить.

– Ну да, вы думали, что я с этим Фоменко заодно, – брякнул Слепко и покраснел.

– Не скрою, действительно, многие шептались, но я, то есть мы никогда не верили. А как вы замечательно его прихлопнули: раз – и готово! Ведь он весь поселок сетью оплел, просто ужас.

– Выходит, у меня под носом целая шайка орудовала, а я, дурак, не замечал. Но тогда тем более! Получается, все вокруг знали и молчали!

– Мы не знали, мы только догадывались. Наверное, рано или поздно кто-нибудь обязательно заявил бы на него, особенно из молодежи. А скажите, Евгений Семеныч, если не секрет конечно, что вам следователи об этом говорили?

– Какой там секрет? Какая-то информация у них, вроде, была, но ничего определенного. Сказали, что вину за недосмотр не только я несу, но и другие тоже, они сами, в первую очередь.

– Вот видите! – хозяйка налила ему еще одну, уже третью чашку.

Тут только Евгений заметил, что он, по ходу разговора, один умял все варенье и печенье.

– Да вижу я, вижу, только муторно на душе. Много еще врагов вокруг ходит. Живешь рядом с таким, за руку каждый день здороваешься, а он…

– Да, – потупилась хозяйка, – но все хорошо, что хорошо кончается. У нас в школе несколько учителей жилье получат. Я так рада за них!

– Может, у вас самих на сей счет, вопросы имеются?

– Нет-нет, что вы!

– Хорошо, – Слепко поднялся, хозяева, разом, тоже встали. – Если что для школы нужно будет, обращайтесь прямо ко мне или к Дарье Ивановой. Хорошая, между прочим, девушка, я ее вместо Фоменко назначил.

– Да, – сдержанно улыбнулась Александра Михайловна, – она моя недавняя ученица.

– Тогда спасибо, я пойду. Мы тут собрались в барак, посмотреть, как там. Все было очень вкусно.

– Заходите еще, Евгений Семеныч!

У барака, кроме Кротова с Лысаковским, ожидал участковый милиционер. Пожав всем им руки, Слепко спросил:

– Ты-то тут, какими судьбами, Вася?

– Это я его позвал, – сказал Лысаковский.

– Действительно, Евгений Семеныч, не помешает, – широко улыбнулся здоровенный Вася и поправил козырек фуражки.

Гуськом поднялись на высокое крыльцо, такое же черное, как и стены. Слепко с некоторой опаской потянул за изогнутый гвоздь, заменявший дверную ручку. Из щели пахнуло гнилостным смрадом. Комиссия вошла в изумительно загаженные сени. С обеих сторон навалены были кучи какой-то дряни, на вид совершенно неопределимой, но мерзкой. Стараясь не дышать, они протиснулись в следующую дверь и очутились в длинном, не менее смрадном коридоре. Вонь там имела некоторые пищевые оттенки, отчего была еще тошнотворнее. Спереди сочился слабенький свет, верно, там скрывалось загороженное чем-то окно. Кто-то или что-то шмыгало вокруг них в полумраке, одна дверь с грохотом захлопнулась, несколько других, наоборот, приоткрылись, и в освещенных проемах возникли силуэты людей. Слепко обнаружил прямо у себя под ногами копошившихся в тряпье детишек. Все они огромными глазами уставились на вошедших, особенно на участкового, и, очевидно, готовы были дружно зареветь. Сбоку выскочила полуголая растрепанная женщина, ухватила одного из карапузов и юркнула в дверь направо от входа. Комиссия не без колебаний направилась туда же.

Им открылась типичная картина жуткой трущобы, увидеть которую ожидал и боялся Евгений. По стенам в три яруса устроены были нары. У окна, высокого и ничем не занавешенного, на большом столе навалена была груда разномастных примусов, пустых и полупустых бутылок, немытых мисок и обгорелых кастрюль. Все очень грязное. Закопченные оконные стекла едва пропускали свет. По углам стояла всякая паршивая мебель, в основном – поломанные табуретки. В помещении находилось десятка полтора женщин и детей, самого разного вида и возраста. Потная толстая баба ожесточенно стирала в жестяной лохани. Несколько подростков в углу резались в карты. У самой двери, на полу, в ворохе тряпья лежала старуха и непрерывно, с каждым выдохом, стонала. Смердела она нестерпимо. Еще несколько старческих лиц боязливо выглядывало с нар. Кроме них и молодухи, выбегавшей за ребенком, никто на вошедших внимания не обратил. Слепко спросил стиравшую бабу, кто она и где работает, но та, словно его тут не было, продолжала молча разминать серое белье. В беседу вступил участковый. У него получилось лучше. В комнате постоянно проживало три многодетные семьи и кроме того три или четыре одинокие старухи. Одна такая бабуля как раз наладилась помирать. Вся она была облеплена жирными клопами, нагло, по-хозяйски, ползающими в лохмотьях. Возмущенная комиссия хором заорала на прачку, требуя, немедленно помочь и вообще что-нибудь сделать. Вася проверил у всех документы, и выяснилось, что выбегавшая за ребенком молодуха таковых не имела и нигде, похоже, не работала. На вопросы она не отвечала, только все громче рыдала. Вася строго приказал ей собираться.

Перешли в следующую комнату. Ситуация там была примерно такой же, то есть просто волосы дыбом вставали. Так они перемещались из комнаты в комнату вдоль длинного темного коридора. В одной, на нарах и замызганных матрасах, устилавших весь пол, проживало аж сорок человек. В тесной берлоге валялась вповалку бо́льшая часть мужского населения барака. Окно там было заколочено, в перегарном тумане тускло мерцала лампадка. Расторопный Вася извлек из люка в полу самогонный аппарат и трезвую, трясущуюся от страха тетку. Зловредное устройство тут же было растоптано милицейскими сапогами, а содержательницу притона арестовали.

Пару раз на их пути вспыхивали скандалы. Стоило только заикнуться о новых квартирах, как люди, особенно женщины, бросались на гостей чуть не с кулаками, крича, что им уже давно это самое втюхивают и в подобную брехню они больше не верят. У многих болели дети, кое у кого они уже умерли. Стоило прикрикнуть построже, и агрессия обращалась во всеобщий плач.

Одну дверь пришлось взламывать. Эта комната отличалась своего рода роскошью. Нар, по крайней мере, там не было, стояла приличная мебель. На всех стенах висели ковры и какие-то пошлые мещанские картинки. Все, впрочем, очень грязное. Чистый осенний ветер свободно веял через распахнутое настежь окно – очевидно, обитатели только что смылись. Участковый отыскал под одним из шкафов тайник – там, в подполе, лежали какие-то чемоданы и ящики.

– Ворованное все, – предположил парторг.

Паренек, прибившийся к ним по пути, прошептал, что в этой комнате обитала некая опасная шайка. Ничего более определенного вызнать у него не удалось.

Но кое-где оказалось на удивление чисто, опрятные занавески делили помещения на части, в каждом углу гнездилось по семье. В таких комнатах им предлагали пообедать или хотя бы попить чаю, а о жутких соседях говорили осторожно, с боязливой оглядкой на дверь. За одной из занавесок неожиданно обнаружилась Даша Иванова.

– Я тут всю жизнь свою прожила! – уперев руки в боки, уставилась она в глаза начальнику. – А чего это вы так удивляетесь, Евгений Семенович? Может, вы и о том, как мы тут живем, тоже ничего не ведали?

– Вы, конечно, можете мне не верить, Дарья Ивановна, но так оно и есть, – не отводя глаз, ответил Слепко.

Недавняя идея сделать ремонт и устроить тут общежитие, казались ему теперь полнейшим абсурдом. Очень хотелось немедленно что-то предпринять, собрать жильцов, выступить, сказать им что-то хорошее. Участковый и добровольные его помощники заколотили во все двери, требуя, чтобы народ срочно выходил на улицу. Двоих послали за грузовиком, чтобы отправить тяжелобольных в больницу, а Вася поволок в отделение ту женщину с ребенком и самогонщицу, шепнув Евгению на прощание, что вызовет подкрепление из района и окончательно разберется с воровской малиной.

Пока людской ручеек вытекал на улицу, начальство отошло подышать в сторонку. Слепко хотел было выдать Лысаковскому с Кротовым по первое число, но вспомнил, что как раз они-то давно уже донимали его этим бараком.

– Я виноват, что не слушал вас, товарищи.

– Нет, наша это вина, товарищ начальник, – пробасил Кротов, – нужно было бороться с вами насмерть по этому вопросу. А мы с Мишкой, выходит, сдрейфили, подвели людей.

Слепко звенящим голосом объявил собравшимся, что строительство новых домов начнется немедленно, в ближайший выходной, и руководство шахты просит всех принять посильное участие. Он напомнил, что списки получателей жилья висят уже у входа в контору, но они могут быть дополнены, если кого-то по ошибке пропустили. И наконец, что все присутствующие будут переселены в самую первую очередь. Люди неуверенно захлопали, но на душе у Евгения все равно было гадко. Он поплелся в свою неуютную, огромную трехкомнатную квартиру и по дороге, решил передать ее какой-нибудь особо многодетной семье.

Не откладывая, он переселился в хорошую комнатку, которую нашла ему в частном секторе вездесущая Даша. Хозяева, чудаковатые пенсионеры, приняли жильца как родного. С тех пор он редко ночевал на службе, заделавшись большим любителем бесед у самовара и неторопливой игры в шахматы. Порой они до поздней ночи резались втроем в преферанс.

Через неделю после знаменательного посещения барака половина поселка вышла на пустырь. Пьяных почти не было. Более того, известная всем закусочная, на которую местная интеллигенция поглядывала очень косо, выставила столики с чаем и бутербродами. Иванова, ставшая уже непререкаемым авторитетом, организовала неимоверное количество лопат, кирок, носилок и даже пару грузовиков для вывоза земли. Люди разбились по своим будущим домам и начали копать котлованы. Несколько горячих голов требовали тут же, немедленно, взорвать церковь, но, конечно, сделать это было невозможно. Понадобилось еще целых две недели бумажной волокиты. Зато потом битый кирпич очень пригодился.

К ужасу Слепко, Даша вместе со своими друзьями-комсомольцами сколотила форменный партизанский отряд. Они ночами захватывали на путях вагоны с пиломатериалами, цементом и всем таким прочим. Начальник шахты, поминутно ожидая самого худшего, прикрывал их как мог от разъяренных грузополучателей, переводя удары на Климова. Тот скрипел, но держался.

Жизнь была хороша, вот только Евгений никак не мог забыть ту черноглазую девушку под дождем. Как ни странно, чем дальше, тем больше он думал о ней. Собственное поведение – то, что он не повернул тогда, вернее, не остановился сразу же, не выскочил, не побежал за ней, представлялось ему теперь непонятной, дичайшей глупостью. Бывая в городе, он старался побыстрее закончить все дела и часами бродил по улицам и закоулкам. Но тщетно.

Как-то раз, в ноябре уже, Евгений вернулся с такой прогулки мокрый и подавленный. Стянув в сенях заляпанные глиной сапоги и отяжелевшее пальто, он пихнул плечом дверь и вошел в ярко освещенную комнату, где на столе под оранжевым абажуром сиял самовар. Его любимая синяя чашка ждала его на своем законном месте. А еще… за столом сидела та самая девушка и спокойно, едва заметно улыбаясь, смотрела на него.

– Мы тут как раз о вас говорили, Евгений Семенович, – сказала она, здороваясь. – Только я не знала, что вы – это вы.

Голос ее оказался низким, с волнующими бархатными переливами. Чуть не своротив от смущения стол, он плюхнулся рядом с ней. Выяснилось, что сама она местная, из города, прошедшим летом окончила пединститут, распределилась в их поселковую школу учительницей математики и вот зашла к друзьям семьи в надежде, что как-нибудь удастся устроиться у них. Наталья Михайловна, так звали девушку, сразу же постановила, что ни о каком переселении Евгения и речи быть не может, а сама она распрекрасно найдет себе другое жилье и никому беспокоиться об этом не стоит. Они еще долго беседовали о самых разных вещах, даже о таких, о которых Евгений раньше, пожалуй, ни с кем не говорил. То ли потому, что темы эти были незначительны и далеки от его обычных интересов, то ли потому, что были они из тех, о которых он прежде просто стеснялся говорить. Касались они, впрочем, и вопросов серьезных, как например, проблемы организации вечерних школ, или огромной важности математики как науки.

Эта высокая черноволосая девушка обладала красивой сильной фигурой, а ее карие глаза загорались, когда она чем-то увлекалась. А увлечена чем-нибудь она была постоянно. Евгений впервые встретил такую девушку, хотя, конечно, до тех пор он вообще мало общался с девушками. Одно только беспокоило: она была на полголовы выше него. Когда он, накинув пальто, вышел провожать Наташу, они дошли до самых дверей ее дома, причем гораздо быстрее, чем ожидали, и поэтому еще долго стояли в подворотне, не в силах прервать разговор. Когда она все же скрылась в подъезде, Евгений обнаружил, что стоит в луже в домашних опорках и совершенно не помнит, как они шли эти шесть километров до города, но то, о чем тогда говорили, он во всех подробностях помнил еще много лет.

Они встречались почти ежедневно. Иногда она заходила к нему вечером пить чай. В таких случаях Евгений прибегал домой заранее и взволнованно ждал ее за столом, наплевав ради этого на все прочие дела. Иногда он сам приходил за ней в школу. Три раза они были в кино, и два раза она приглашала его к себе, хотя чувствовал он себя при этом неловко, смущаясь ее родителей. Ко всему прочему, Наталья была девушкой рассудительной, с очень твердым характером. Евгений даже немного ее побаивался.

Между тем дела на шахте шли неплохо, и к началу декабря окончательно подтвердилось, что уточненный план, похоже, действительно удастся выполнить к Новому году. В середине месяца Слепко, под настроение, доложил Климову об успехе. Секретарь суховато его поздравил, потребовав немедленно составить реляцию на имя Рубакина. Что и было сделано.

Праздники настали неожиданно и проскочили быстро. Кто-то предложил устроить бал-маскарад в новом, только что отделанном помещении столовой, и множество самых неожиданных людей приняли в этом модном мероприятии самое горячее участие. Евгений, вроде дрессированного мишки, старательно танцевал с Натальей на школьном вечере, а потом и на том самом маскараде, причем выяснилось, что она прекрасно поет украинские народные песни. Новый год встречали у нее. Родители оказались совсем не страшными, немного даже забавными стариками. Когда она поздно ночью вышла проводить его на крыльцо, он, путаясь от волнения, сделал формальное предложение, сразу же и без колебаний принятое.

Третьего января, в два часа пополудни, на шахту въехала кавалькада легковых машин, а следом, автобус и два открытых грузовика с солдатами. Слепко, потный и перепачканный углем, как раз поднялся на-гора. Денек выдался отличный, еще чистый вчерашний снег радужно сверкал на солнце под голубым небом. Синие от холода солдаты тяжело прыгали с высоких бортов и, топая валенками, начали под командой офицера оцеплять территорию. Из легковушек полезли какие-то в военной форме, впрочем, и штатские тоже. У начальника шахты душа ушла в пятки, но, убедившись, что приехавшие ведут себя пока спокойно, он осторожненько, бочком, приглядываясь, пододвинулся поближе. В группе начальников угадывалось некое ядро, вокруг которого вращалось все остальное. Слепко решился, принял независимый вид и подошел. Два молодых офицера НКВД и один в штатском преградили ему дорогу. За их спинами он увидел вдруг все районное начальство, державшееся несколько в стороне от ядра, состоявшего из трех-четырех незнакомцев. Ближе всех стоял яркий брюнет восточного типа в фуражке и черном кожаном пальто, вернее всего – шишка из НКВД. Еще двое, высокий и низенький, как Пат и Паташон, были в одинаковых пальто с серыми каракулевыми воротниками и пимах. Рядом с этой троицей, но как бы отдельно, зябко топтался непонятный тип в шикарной кожаной летной куртке, щегольской кепке и толстых очках на холеном, брезгливом лице. Слепко, безмолвно пропущенный вперед, представился этим четверым. Один из носителей пим, великан с каменной физиономией, неожиданно широко улыбнулся и больно хлопнул его по плечу.

– Слепко, говоришь? Так это мы к тебе, друже, приехали поглядеть на твои выдающиеся успехи. Ты, говорят, грандиозную шахту за четыре года отгрохал, Европу за пояс заткнул? Ну, давай, показывай, не стесняйся!

Евгений опешил. Приехавшие столпились вокруг и пристально глядели на него. Второй товарищ в пимах, сутулый коротышка, заблеял по-козлиному:

– Товарищи, да он же не понимает, кто мы такие!

Товарищи, все как один, весело засмеялись.

– Вот это, – давясь от смеха, показал коротышка, – первый секретарь обкома, товарищ Никитин Егор Куприянович, я, значит, аз грешный, тоже секретарь обкома. Второй только…

Южанин в кожаном пальто оказался начальником облотдела НКВД, а тот, что в кепке, – главным редактором столичного журнала, крупным писателем. Слепко пригласил всех в помещение – морозец давал-таки о себе знать. У дверей конторы их уже ждали белый как мел Карасев и красная, как свекла, Даша. Дернув за рукав проходившего мимо начальника, она жарко зашептала:

– Евгений Семеныч! Надо дорогим гостям хотя бы чаю с дороги предложить! Я уже распорядилась, девчонки в столовой сейчас всё приготовят!

– Собственно, мы планировали, что вы коротко введете нас в курс дела, а потом проведете по шахте, покажете, так сказать, как уголек рубаете, – произнес вполголоса серьезный молодой человек, очутившийся рядом, – но чаю, тоже неплохо конечно, люди замерзли.

– К тому же, в шахту нельзя спускаться в обычной одежде, надо еще приготовить, во что вам переодеться, – заметил Слепко.

– Ясно, – кивнул молодой человек и, подойдя к центральной группе, негромко забормотал.

– Товарищи! – закричал второй секретарь. – Тут хозяева чаю с дороги предлагают, вы как?

– Я – за! – быстро отозвался писатель.

Остальные тоже были не против, первый секретарь кивнул, и все повалили в столовую.

– Товарищи, это мой заместитель по хозяйственной работе, – неловко, на ходу, представил Евгений Дашу. Товарищи вновь заулыбались, даже энкавэдэшник, а столичный писатель с показным изумлением пожал ей руку. Она побагровела еще сильнее. В столовой висели новогодние гирлянды, там было тепло и уютно. Подавальщицы в крахмальных передниках торопливо застилали столы чистыми скатертями. Появились стаканы, нарезанные лимоны и блюдца с колотым сахаром.

– Самовар через пять минут закипит! – крикнула новая заведующая, кажется, близкая подруга заместителя начальника по хозчасти.

Сама Иванова убежала готовить спецодежду, а Карасева отправили в контору за схемой строительства. Когда он ее принес, Слепко экспромтом прочел небольшую лекцию, не забыв подробно описать лучезарные перспективы. Он еще не закончил, когда начали разливать чай и вынесли поднос горячих, только что из печи, плюшек. Раздался довольный гул.

– Мы, Слепко, хотели неожиданно к тебе нагрянуть, чтобы, понимаешь, увидеть все как есть, – дуя в блюдце, проворчал Никитин, – но, вижу, какая-то сволочь тебя все-таки предупредила. Может, займешься, – повернулся он к брюнету в кожаном пальто, – выяснишь, кто проболтался?

– Это мы мигом, – вроде бы на полном серьезе ответил тот.

– Я ничего не знал! – объявил Евгений.

– А плюшки эти, оформление, чай с лимоном?

– Ну, это…

– Это у нас для рабочих – плюшки, а оформление и лимоны с Нового года остались, – пискнула издали заведующая.

– Молодец, что столовку в первую очередь построил, – шепнул на ухо Евгению Климов, – видишь теперь, недаром я советовал.

– Вижу.

– Так мы, выходит, рабочий класс объедаем? – громко возмутился писатель, прожевав очередной кусок.

– Вовсе нет! Это у нас с прошлой смены осталось, мы их только подогрели, а к следующей – замесили уже.

– А где сами рабочие, почему, когда мы сюда пришли, тут никого не было?

– Все в шахте, – включился опять Слепко, – столовая работает три раза в сутки и кормит людей, освободившихся со смены.

– И еще мы им с собой «тормозки» готовим! – со слезами в голосе прибавила заведующая.

– Ну что же, товарищи, если все уже подкрепились, идемте облачаться, – тоном хлебосольного хозяина предложил Евгений, обменявшись взглядами с вошедшей Дашей.

Прошли в бытовой корпус. Слепко специально провел гостей через душевые и с удовольствием отметил, что кафельный пол и хромированные трубы произвели должное впечатление. В пустой, еще пахнущей краской раздевалке их ждали разложенные по лавкам робы, каски, сапоги и портянки. Из ламповой принесли электрические фонари, правда, не для всех. Это была первая, недавно полученная партия с лампами, надевавшимися на каску. Евгений только несколько дней как сам освоил такой. Теперь их с любопытством нацепили Климов, сотрудники треста и столичный писатель. Молодые люди в форме робы и каски одевать категорически отказались, но фонари взяли.

У самого копра возбужденная Даша опять подстерегла начальника и, силой оттащив его в сторонку, зачастила:

– Евгений Семеныч! Нужно же банкет организовать! Ведь такие люди! Евгений Семеныч! Можно прямо в вашем кабинете столы поставить, все прекрасно поместятся, а ребятам, которые в охране, им не надо, мы им потом сухим пайком дадим.

– Да ты что, с ума спятила? – зашипел Слепко. – Кем ты меня выставить хочешь?!

– Вы не беспокойтесь, Евгений Семеныч, вот Андрей Андреич тоже говорит, что все нормально, – серьезный парень издали кивнул. – Вы идите, а я тут все сама сделаю, продукты из райторга подвезут.

– Нет уж, Иванова, я в этих ваших сомнительных делишках участвовать не намерен!

– А вам и не надо, Евгений Семеныч, не бойтесь, я все на себя возьму.

Евгений безнадежно махнул рукой и заторопился вдогонку за гостями. Он не решился отказать категорически, но очень опасался, что это какая-то провокация.

Забавно было видеть, как менялось выражение лиц. Большинство явно спускалось впервые. Они неосознанно придвинулись поближе к Слепко, как цыплята под крылышко к несушке. Так что когда вышли на добычной горизонт, он оказался в центре всеобщего внимания, несколько оттеснив даже самого́ первого секретаря обкома.

– Я и не думал, что так глубоко! – выразил общее настроение писатель.

Рудный двор, где они стояли, впечатлял. Закрепленный не только мощными бревнами, но еще железом и бетонными плитами, он сиял свежей побелкой в ярком праздничном свете. Кто-то позаботился включить наряду с основной еще и аварийную систему освещения. Из ствола им в спины дул мощный, почти сбивавший с ног ледяной ветер. Многие, в том числе Рубакин, ошеломленно крутили головами. Слепко демонстративно позвонил в забой. Начальник участка, уже подробно проинструктированный из шахтоуправления, отозвался сразу. Слепко официально известил его о прибытии комиссии, после чего повел всех через короткий ходок, во вторую, такую же по размерам, как первая, скиповую часть рудного двора. Они немного полюбовались на перегрузку породы. Цепочка вагонеток тянулась вверх по наклонному пандусу. Достигнув высшей точки, они одна за другой переворачивались, вываливая содержимое в бункер. Массивные ребристые скипы, заполняясь, выплывали из-под бункера и становились в очередь к подъемнику.

– Но это же не уголь? – прозвучал неуверенный вопрос.

– Нет, конечно, – охотно согласился Евгений, – это пустая порода поступает с проходки второго квершлага. Мы ведь не стоим на месте и продолжаем строительство.

– Это второй уже очереди, – быстро пояснил Рубакин.

– А уголь идет с другого, уже построенного квершлага, мы сейчас его увидим. Пройдемте, товарищи.

Товарищи послушно зашагали по шпалам. Свернули в грузовой ходок. Там было темно, пришлось зажечь фонари. Выйдя в квершлаг, они всё так же, по шпалам, зашагали в сторону забоя. Квершлаг был высоким, прямым как струна, – несомненная заслуга главного маркшейдера. Прежде Слепко терпеть не мог старика по причине чрезмерной склонности того заложить за воротник. Очень кстати навстречу им вынесся ослепительный электровоз с длиннейшим составом полных блестящего угля вагонеток. «Специально подстроили», – желчно сообразил начальник шахты. Шли они, как многим показалось, долго. Народ сник. Наконец квершлаг закончился еще одной перегрузочной площадкой. Прямо перед ними за бревнами крепи отсвечивала угольная стена. Черные блестящие глыбы сыпались с конвейера в бункер.

– Ну, вот вам и уголь, – проблеял второй секретарь обкома.

– Ну что, пойдем в забой? – спросил Евгений.

– Думаю, не нужно, – сказал Никитин, – и так все ясно.

– Всем все ясно, товарищи? – возвысил голос второй секретарь.

Раздался нестройный ропот, в том смысле, что – да, все яснее некуда, и пора бы уже возвращаться. Когда вся компания поднималась наверх, громко возбужденно болтая, кто-то позади Слепко произнес:

– А жилье-то он, говорят, не достроил.

– Мы по плану пятилетки и не должны были сейчас его строить, это райком меня заставил, – обиженно воскликнул Евгений.

Товарищи беззлобно рассмеялись.

– Мы имеем информацию, что люди с энтузиазмом относятся к строительству жилых домов, да и наших сотрудников тоже, кстати, не обидели, – ухмыльнулся энкавэдэшник.

– В общем, ты у нас герой, – подытожил Никитин, закуривая, – большое дело сделал.

На выходе из раздевалки стояла улыбающаяся Даша.

– А теперь, гости дорогие, пожалуйте перекусить, как говорится, чем бог послал!

Она уже совершенно освоилась и говорила, по своему обыкновению, очень развязно. Зато Евгений готов был сквозь землю провалиться. Но предложение было принято нормально.

– А она у тебя молодец! – хлопнул его по плечу Рубакин. – Я-то, грешным делом, считал, чудишь ты, ан нет, оказывается. Еще и тебя самого, глядишь, за пояс заткнет.

Пройдя вереницей через тесную прихожую конторы, поднялись на второй этаж. Кабинет начальника шахты стало не узнать. Во всю его длину простирался ряд столов, до отказа забитых всяческой вкусной едой, тарелками, приборами и бутылками. В дверях возникла некоторая заминка. В конце концов обкомовское руководство, энкавэдэшник и писатель оказались во главе застолья, в дальнем от двери конце. Евгений с деланым безразличием наблюдал, как приехавшие товарищи неторопливо, со знанием дела, рассаживаются строго по ранжиру. Все они точно знали, кто кого главнее, и все они были главнее его. Он было собрался присесть на какую-то табуреточку, приторкнутую у самой двери, но Климов, дружески приобняв, устроил его рядом с собой, примерно посередине. Молодые люди, в форме и без, участия в банкете не принимали. Исключением оказалась одна только Даша, которую козлоподобный второй секретарь как бы насильно затащил в комнату и усадил около себя. Это неожиданное происшествие вызвало последовательное перемещение на один стул к двери всех сидевших на той стороне. Напротив Слепко оказались Рубакин с Кузьминым. Последний был, по обыкновению, прилизан, накрахмален, чрезвычайно предупредителен и почти серьезен, чуть-чуть только улыбался уголками губ. «Радуется, гад!» – понял Евгений. Никитин встал и сказал насчет текущего момента, важности индустриализации в целом и этой отдельно взятой шахты в частности. Затем провозгласил здравицу товарищу Сталину. Все встали, перечокались и выпили. Евгению, голодному и непривычному к водке, первый же стакан так ударил в голову, что дальнейшего он просто не запомнил. Вроде было еще много разных речей, кажется, пили и за него самого. Он что-то говорил, ему что-то отвечали, хлопали по спине, жали руку. Вдруг все оказались на улице и полезли в машины. Ему опять жали руку. Даша оглушительно, визгливо хохотала. Климов с Рубакиным под руки отвели его домой. Оба были совершенно трезвы, а Слепко – пьян в стельку, впервые в жизни. Ему сделалось очень стыдно перед хозяевами. «Хорошо, хоть Наташи нет», – думал он, пока его раздевали и укладывали.

Через неделю они расписались в городском ЗАГСе. Никакой комсомольской свадьбы, к ужасному Дашиному возмущению, не было. Родители невесты накрыли, как смогли, стол. Присутствовали: Карасев с женой, все та же неугомонная Даша, две незнакомых Евгению учительницы, квартирные хозяева жениха и пожилая пара дальних родственников со стороны невесты. Оказалось, что гости прекрасно знакомы друг с другом. Единственным исключением явился заглянувший ненадолго Климов. Он, кстати, оказался замечательным рассказчиком – все чуть под стол не падали.

Молодые поселились в маленькой комнатке Евгения. Тут-то он и пожалел об отданной сгоряча квартире.

– Нет, ты все правильно сделал, это прибавило тебе авторитета в поселке, – возразила ему жена, – да и пути назад теперь уже нет, так что говорить не о чем. А кроме того, если бы ты ее не отдал, мы бы, возможно, и не познакомились.

Закапала, потекла ручьями весна. Заканчивалось строительство домов. Люди увлеченно стелили полы и малярничали в своих будущих хоромах. Райисполком неожиданно расщедрился и заасфальтировал новую улицу, как городскую. На Первое мая назначено было всеобщее новоселье. Предварительно всем поселком вышли на субботник: убрали строительный мусор и посадили липовую аллею вдоль всей улицы. На праздник прямо под открытым небом организовали застолье. Каждый новосел принес что-нибудь свое, и любой мог подойти, выбрать что приглянулось, выпить и закусить. Хозяйки, ревниво поглядывая друг на друга, нахваливали свою стряпню. Речей было много, но из-за духового оркестра никто их не расслышал. Этот день во всех подробностях запомнился Евгению на всю жизнь.

Примерно через неделю Слепко сидел в своем кабинете и решал с подчиненными текущие вопросы, отчего даже немного сорвал голос. Вдруг зазвонил телефон.

– Товарищ Слепко? – неприветливо спросила трубка.

– Да, чего вам?

– С вами будет говорить товарищ Никитин, ждите, – ровным официальным тоном ответила трубка.

– Какой такой Никитин, чего вам нужно? – просипел Евгений и тут же вспомнил, что Никитин – это первый секретарь обкома. Трубка шуршала и потрескивала еще минут пять, в течение которых начальник строительства, сам того не замечая, так и не присел. Вдруг что-то щелкнуло, и знакомый густой бас произнес:

– Слепко, ты?

– Так точно, товарищ первый секретарь!

– Ты, говорят, на днях досрочно сдал целую улицу домов для рабочих?

– Да, товарищ первый секретарь, есть такое дело. Как раз на Первое мая новоселье справили.

– А как вообще дела двигаются?

– Двигаются! Пустили первую лаву на полную мощность, осенью сдадим обогатительную фабрику и достроим второй квершлаг. И еще, товарищ первый секретарь, тут у нас одна очень интересная идея возникла…

– Учти, твоя шахта – важнейший для нас объект! Ты знаешь, что создана правительственная комиссия по приемке первой очереди?

– Так мы ж ее еще зимой сдали. Сразу после того, как вы были.

– Молод ты еще, не понимаешь всей тонкости момента. Это хорошо, что у тебя еще зимой все готово было. Можно, значит, надеяться, что теперь ты нам не подгадишь! – трубка гулко захохотала. – Смотри у меня, Слепко! По имеющимся сведениям, комиссию возглавит сам товарищ Буденный, чуешь?

– Чую, товарищ первый секретарь!

– Это хорошо, что чуешь. Он небось захочет дома́ поглядеть на этом твоем проспекте, с пролетариатом побалакать, так что не подкачай. Чтобы пьяных или другого чего духу не было! Ну, бывай!

– Погодите, а когда они приедут?

– Думаю, недельки через две, не беспокойся, тебя известят!

Из трубки пошли гудки.

– Такое дело, товарищи, – проговорил Евгений, осторожно кладя ее на рычаги, – к нам едет ревизор.

– Какой еще ревизор? – выпучил глаза главный механик, парень довольно-таки серый.

Карасев улыбнулся. Он, кстати, очень изменился за последние несколько месяцев. На службу теперь ходил в толстовке с наборным кавказским пояском и в плоской кепке, отчего здорово напоминал бюрократа Бывалова из кинокомедии. Впрочем, и работал Карасев теперь куда энергичнее, а на днях отозвал начальника в сторонку и, заикаясь, попросил рекомендацию в партию. Евгений крепко подумал, посоветовался с женой и дал. Хотя подозревал, что ничего, кроме скандала, из этого не выйдет.

Срочно вызваны были Кротов, Лысаковский и Иванова. Через час шахта, поселок и окрестности выглядели, как разворошенный муравейник. Слепко сутками не отходил от телефона. Едва только он вешал трубку, немедленно раздавался звонок, и кто-нибудь выговаривал ему за то, что непрерывно занято. Множество комиссий стаями, как бездомные собаки, бродило по шахте и поселку. Прибыл отдельный полк НКВД и встал лагерем у реки. По улицам, дворам, пустырям и отвалам заходили вооруженные патрули. Дошло до того, что сам Слепко был на выходе из клети остановлен бдительным часовым и за неимением документов препровожден куда следует. Разумеется, его почти сразу же отпустили.

Зато солдаты ликвидировали наконец проклятый барак и расселенные землянки. Нигде не зарегистрированные жильцы, которые там, естественно, уже завелись, разбрелись кто куда. Некоторых, впрочем, забрали. Даша затянула весь поселок кумачом, а на месте барака разбила клумбу. Все районное начальство почитало священным долгом еженощно вести со Слепко задушевные беседы.

– Конец света какой-то, – прошептала мужу Наташа, – завтра пойдет дождь из лягушек, а там и всадники…

Они лежали в темноте под одеялом, до того тесно обвив друг друга, что сами себе казались единым телом с двумя головами.

Открытое партийное собрание строящейся шахты номер девять поддержало инициативу Кротова присвоить ей имя Буденного.

– Вас теперь наградят, – уставясь по обыкновению в пол, сказал парторг Евгению, – вы пойдете на повышение. И правильно! Характеристику я на вас дал самую положительную, не сомневайтесь, еще месяц назад. Слепко дернулся, но Кротов мягко остановил его. – Только вот что, Евгений Семеныч, что ты там обо мне думаешь, это твое дело, а мой тебе совет: будь поосторожнее!

Настал великий день. Все в поселке были наэлектризованы до крайности, даже собаки. Фасад конторы украшал огромный портрет Сталина, обрамленный гирляндами из свежих дубовых веток. На краю шахтного двора соорудили высокую, задрапированную красным трибуну, вокруг нее развевались флаги и чернели тарелки громкоговорителей. В хитросплетениях проводов колдовали приезжие монтеры. Все это хозяйство еще с ночи оцеплено было двойным кольцом солдат. Начищенные штыки на их винтовках ослепительно сверкали на солнце. Народ начал подгребать загодя, даже очень. Праздник не праздник, а гудок поднял всех, как обычно.

За последние трое суток Евгений не спал и минуты. Накануне выяснилось, что товарищ Буденный не приедет. Трубка, с истерическими нотками, проверещала другую фамилию. Тоже, вроде, секретарь ЦК, из тех, кто всегда в тени. Разумеется, в этот драматический момент в райкоме никого на месте не оказалось, но Кротов мудро посоветовал ничего в оформлении не менять – все равно подходящего по размеру портрета приезжающего руководителя не было. Исправить только тексты приветствий, чтобы кто-нибудь не назвал ненароком знатного гостя Семеном Михайловичем.

Молодой инженер Наливайко, только что принятый на шахту десятником по вентиляции, сидел с флажком и полевым биноклем на верхушке копра, чтобы дать отмашку, едва кортеж возникнет на горизонте. Слепко старался не выпускать его из поля зрения. Самого его что-то знобило, приходилось ежеминутно сморкаться. Вдруг он увидел, что Наливайко неистово машет руками, рискуя сверзиться вниз. Начальник шахты, в полном соответствии с утвержденным планом, позвонил в компрессорную, чтобы дали длинный гудок, а сам побежал встречать. Площадь перед трибуной вся уже запружена была народом. Бросилось в глаза деловитое перемещение солдат, прямыми шеренгами рассекавших податливую толпу. Он свернул за угол, и его остановили – два молодых, туго затянутых в портупеи офицера мягко придержали его за плечи. Глаза их при этом направлены были не на него, а куда-то вдаль. Вокруг плечом к плечу стояли солдаты, образуя узкий коридор. По нему, прямо на Евгения, двигалась вереница людей. Впереди шел усатый, среднего роста человек в белом парусиновом костюме и круглых очках. За ним следовали Никитин и смуглый начальник областных чекистов. Этот на сей раз был в полной форме и с двумя орденами Красного Знамени на груди. Слепко, оттесненный с их пути, издал хлипкий горловой звук. Его заметили. Смуглый кивнул, и препятствие исчезло.

– Все готово? – густо прогудел ему в ухо Никитин. Изо рта у него воняло.

– Да, вроде бы...

– Вроде бы? – по каменному лицу Никитина прошла судорога. Они как раз вышли на площадь. Увидев красиво украшенный портрет, обтянутую кумачом трибуну и примолкшую толпу с флагами и транспарантами, первый секретарь смягчился.

– Ну, вижу, что вроде, – пробурчал он почти шутливо. Прошли за спинами солдат вдоль фасада конторы, а оттуда – к тыльной стороне трибуны, где развернут был «полевой» буфет с самоваром и бутербродами. У столов суетились Даша Иванова, заведующая столовой, некая строгая дама в очках и аккуратный молодой человек, может быть, тот же, что и зимой. Рядом жались в сиротливую кучку Кротов и несколько пожилых передовиков. Пришедшие рассредоточились. Рядом с товарищем в белом костюме остались только неприметные люди в штатском. Сбоку, отдельной группой, встали военные чины. Все остальные отодвинулись на задний план. Евгений хотел подойти к районным начальникам, но Никитин грубо схватил его за шкирку и подтащил к секретарю ЦК.

– А это, так сказать, наш именинник, начальник строительства шахты товарищ Слепко.

Секретарь ЦК, как раз принимавший от Даши стакан жидкого чаю, причем в собственном слепковском подстаканнике, медленно обернулся. Вблизи он выглядел старше. Карие глаза, увеличенные толстыми линзами, смотрели внимательно и очень-очень жестко. При всей кажущейся простоте этого человека, тот же Никитин выглядел рядом с ним сельским пасечником. Рукопожатие гостя было вялым и холодным. Прихлебывая чай, он задал несколько ничего не значащих вопросов: откуда Слепко родом, кто родители, давно ли руководит шахтой и хороша ли в окрестностях рыбалка? Евгений кое-как отвечал.

– Ну что, товарищи, – чуть возвысил бесцветный голос секретарь ЦК, возвращая полупустой стакан, – идемте. Рабочий класс ждет!

И двинулся на трибуну. За ним пристроились Никитин, какие-то двое из Москвы, важный военный со звездами на петлицах и второй секретарь обкома. Следом поднялись первый секретарь райкома и Рубакин, толкавший перед собой обалдевшего Слепко. За ними Климов запустил Кротова и троих передовиков. Наверху их, как слепых щенят, подхватили и равномерно рассредоточили между начальством. Слепко оказался рядом с тем военным, через три человека от секретаря ЦК, вставшего в центре. «Он видит Сталина почти каждый день и даже, может быть, говорит с ним!» – подумалось вдруг Евгению. Музыка умолкла. Прежде он ее даже не замечал, тем сильнее прозвучала тишина. Взгляды огромного множества людей мусолили стоявших на трибуне.

Митинг начался. Никитин представил гостей, сообщил об огромной заботе и внимании, которые партия и товарищ Сталин уделяют индустриализации страны в целом и угольной промышленности в особенности, об огромной важности постройки этой отдельно взятой шахты. Он горячо поздравил рабочих с трудовыми достижениями и ясно дал понять, что строительство жилых домов будет продолжено. Слово взял сам Высокий Гость. Раздались неистовые аплодисменты, здравицы товарищу Сталину и приехавшим руководителям, всем по очереди соответственно рангам. Евгений удивленно наблюдал, как люди, которых он всегда держал за хитроватых, недоверчивых, неприязненно относящихся к любому начальству, эти самые люди совершенно искренне орали и хлопали в ладоши. Невозможно было предположить, что какой-нибудь Лысаковский их всех заранее подучил. Себя же он поймал на некотором скепсисе. Он-то прекрасно знал, как ходульны подобные речи, да и его собственная, лежавшая в кармане, была из того же разряда.

В толпе хватало «чужаков», явившихся из других поселков. «Свои» были поголовно в касках и чистых робах, некоторые даже с фонарями. Кто-то, вернее всего Даша, устроил этот дурацкий маскарад. Трибуну отделял от толпы прямоугольник из солдат. Ближе всех к живому ограждению стояли пионеры, до невозможности чистенькие, принаряженные и причесанные. За их спинами виднелись учителя, в их числе Наташа.

Секретарь ЦК говорил хорошо и, кстати, безо всякой бумажки. Текст был вполне стандартным, но слова казались необыкновенно важными, брали, что называется, за душу. Выступление закончилось официальным сообщением. Правительство Союза ССР высоко оценило заслуги шахтостроителей и представило наиболее отличившихся к высоким государственным наградам. Достав из нагрудного кармана узкий листочек, гость с расстановкой зачитал список. Первым там значился начальник строительства Слепко Е. С., награжденный орденом Ленина. Кого еще и чем наградили, Евгений уже не вникал, он видел перед собой лишь расплывчатые пятна и слышал только невнятный шум.

Потом по очереди выступили все, кто стоял на трибуне. Возбужденные дети приняли гостей в пионеры и вручили им цветы. Евгений так нещадно мусолил свой букет, что тот скоро завял. Он совершенно не запомнил, как прочитал собственную речь, но Наталья потом уверяла, что все прошло просто замечательно.

Первый секретарь райкома, говоривший последним, сообщил, что родное советское правительство, мудро руководимое великим Сталиным, в ответ на трудовой подвиг шахтеров делает все возможное для того, чтобы их жизнь стала еще богаче, ярче и счастливее. Поэтому, невзирая на огромное напряжение, с которым страна в плотном кольце внешних и внутренних врагов добивается грандиозных побед в деле социалистического строительства, шахте номер девять дополнительно выделены важнейшие ресурсы, дорогостоящее оборудование и ценные вещи, которыми будут премированы ударники производства. Наступила мертвая тишина. Секретарь откашлялся и торжественно принялся за оглашение. После каждого пункта гремели крики «Ура!», «Да здравствует товарищ Сталин!» и овации. Список открывали четыре компрессора германского производства, которые шахта давно и безуспешно пыталась выбить из треста. Далее следовало другое нужное оборудование, затем – цемент, кирпич, кровельная жесть. «Чу́дно будет, если все это действительно поступит сверх лимита», – подумал Слепко. Заслышав про компрессоры, он мигом пришел в себя. Перечислены были три грузовика, целых две легковые машины, школьные учебники, тетрадки, спецодежда, кинопроектор… Дошло наконец и до предметов быта: сто полушубков, двести пар сапог мужских резиновых, двести шуб детских цигейковых… Энтузиазм слушателей достиг апогея. С каждой новой строчкой голос докладчика взлетал все выше, а перечисляемые дары оказывались все более невероятными: одиннадцать рулонов материи шерстяной, твидовой, четырнадцать патефонов… Наконец после паузы провозглашен был последний пункт:

– ...и два сотейника!..

Вместо положенных аплодисментов и славословий, прозвучало лишь несколько неуверенных хлопков. Возникла странная заминка. Первый секретарь райкома позеленел. Вдруг откуда-то сбоку донесся не вполне трезвый голос:

– А чего это?

– То есть как это – чего? – заверещал, как заяц, докладчик. – Партия, правительство, сам товарищ Сталин в неусыпной заботе о вас прислали важнейшие, ценнейшие вещи, а тут находятся товарищи, которые в силу своей идейной отсталости задают такие нелепые вопросы!

– Мы вот тоже не знаем, что это еще за сотейники такие? – раздался задорный женский голос. – Если это такие важные вещи, что ж их на всю шахту только две штуки выдали, разъясните нам, дуракам отсталым, что оно такое, а мы вам за это спасибо скажем.

– Не знаем! Не знаем! Верно, чего-то необыкновенное! Правильно, разъясните! – загомонил народ.

Первый секретарь райкома затравленно озирался. Ясно было, что он сам не знал, что такое сотейники.

– Товарищи, рабочий класс интересуется, надо разъяснить, – прозвучал, негромкий, холодный как лед голос секретаря ЦК, – я вот тоже не знаю.

Повисло молчание, толпа ждала, затаив дыхание. Никто на трибуне не знал, что такое сотейники. У Евгения намокли ладони.

– Товарищи! – крикнул вниз один из обкомовцев. – Может, кто-нибудь из присутствующих, разъяснит нам это дело, так, чтобы все поняли?

В толпе начали переглядываться, нарастал недоуменный ропот. Вдруг в отдалении возникла смутная возня. Кто-то пытался протолкаться к трибуне.

– Пропустить! Пропустите товарища! – страшно закричал Никитин, показывая пальцем.

– Я знаю, знаю! Я очень хорошо знаю, что такое сотейники! – донеслось дребезжащее старческое блеяние.

– Поднимитесь сюда и объясните всем! – распорядился обкомовец.

На трибуне возникло неопрятное бородатое существо, в котором многие узнали школьного сторожа Якова Соломоновича, известного своими чудачествами, но вполне безобидного психа.

– Я знаю, товарищи! – завопил в микрофон счастливый Яков Соломонович. – Сотейники, это такие ма-а-аленькие кастрюльки с такими дли-ин-ненькими ручками!

Грянул громовой хохот. Люди смеялись и не могли остановиться. Хватались друг за друга, чтобы не упасть. Некоторые оседали-таки на землю в мучительных корчах. Смех, как заразная болезнь, передался на трибуну. Военный рядом со Слепко мелко трясся, по его толстому, налитому кровью лицу катились мелкие круглые слезинки. Смеялся и сам Евгений, пока не заметил выражение лица главы делегации. Тогда смех умер у него в животе. Из-за копра выкатился оглушительно свистящий паровоз с составом угля, украшенный портретом Буденного. Почему-то это вызвало в толпе новый взрыв веселья.

– Кастрюльки... с ручками... – неслось отовсюду. Ноги у Слепко подкашивались. На трибуну поднялся хмурый энкавэдэшник и впился глазами в московского начальника, как пес, ждущий только знака хозяина, чтобы вцепиться в горло врагу.

Вышло иначе. Секретарь ЦК вдруг заулыбался, подошел к микрофону и, посмеиваясь, поднял руку, призывая площадь к спокойствию. И спокойствие тут же наступило.

– Да, товарищи, смешно, конечно, получилось, – начал он веселым голосом, – кто-то потерял бдительность, допустил ляп в важнейшем документе. Ничего, разберемся, не впервой. Кто-то скажет, что это мелочь. Нет, товарищи, не мелочь! Для нас, для партии, не существует мелочей, когда дело идет о благополучии трудящихся, о великом деле строительства коммунизма!

И последовала изумительная речь, в которой фигурировали коварные враги, ни перед чем не останавливающиеся в своей бессильной злобе. Были там и прекрасные картины недалекого уже будущего, ожидающего весь советский народ благодаря гению вождя. Люди восторженно рукоплескали, орали здравицы, вся площадь в едином порыве запела «Интернационал». Митинг завершился как должно.

Гости, вновь пройдя меж рядами солдат, неторопливо рассаживались по машинам. Слепко подумал, что нужно попрощаться, сказать что-то особенное, но никто не обращал на него внимания. Один только Климов кивком подозвал его в свою эмку. Захлопнув дверцы, они молча ждали, пока караван не тронется. Климов сосредоточенно курил. Евгений опустил немного стекло и пробормотал как бы в задумчивости:

– Да, нехорошо получилось, я должен был предусмотреть.

– Ты-то тут при чем? Чего ты там еще мог предусмотреть? – буркнул райкомовец. – К тебе претензий нет и быть не может. Все было на уровне. Нет, никто не мог этого предусмотреть. Это же черт знает что такое, – продолжал он тише, – наши все в лужу сели. Еще бы чуть… Я даже представить себе не могу, что могло произойти. Ладно, там видно будет. Человек он, говорят, осторожный, с плеча голов рубить не станет. Может быть.

Уже в городе Климов продолжил:

– Я тебя вот зачем позвал. Есть решение перевести тебя начальником на двадцать третью.

– За что?

– За все хорошее, – улыбнулся второй секретарь райкома.

– Но я... но мы же… Мы наметили важнейшее дело, товарищ Климов: сразу же после пуска первой лавы начать проходку…

– Карасев и без тебя это сделает. Как думаешь, потянет?

– Карасев? Не знаю. Карасев… Так это, значит, Кузьмин с Рубакиным надумали Карасева на мое место посадить!

– Ну-ну, – Климов легонько похлопал его по коленке, – должен сознаться, моя это идея. Кузьмин как раз категорически возражал.

– Ваша? – Евгений был ошарашен. – Я не понимаю…

– Чего ж тут понимать? Здесь ты свое дело сделал. И наследство неплохое после себя оставишь. Тут тебе и молодежь, и перековавшийся спец, и парторганизация крепкая. Они и без тебя как-нибудь дотянут стройку до конца. Отставать начнут – подгоним. Ты думал, мы тебе на лаврах нежиться позволим? Не выйдет! Ты теперь у нас мощнейшее оружие: орденоносец, признанный в области авторитет. В общем – сила! А на двадцать третьей я уж и не упомню, какого по счету начальника снимаем!

– Почему?

– Не хочу и говорить об... этом. Шахта, сам знаешь, старая, народ, по большей части, тоже немолодой. Вроде и оборудование современное, и главный инженер – умница, а ощущение такое, будто в тину все погружается. Ты ведь, помнится, молодые кадры продвигать требовал? Вот и займись. Эта задачка потруднее будет, чем новую шахту строить. Понял меня?

Евгений, уставясь в окно, выдавил:

– И когда мне?

– Без лишней спешки передашь дела, а к осени и переберешься. Пошли, мероприятие не окончено еще. Там у нас в актовом зале грандиознейший банкет затеяли. Не шутка, такая шишка в район наведалась.

Глава 7. Под стук вагонных колес

Евгений забросил чемодан в нишу над дверью купе и вернулся к Федору Максимовичу и Людочке. На перроне между посеребренными чугунными столбами суетилось московское многолюдство. Их все время толкали, приходилось уступать кому-то дорогу, времени не оставалось, а надо было еще так много сказать. Федор торопливо чиркал на листочке перечень литературы, которую Евгению непременно следовало проработать для задуманной ими накануне совместной статьи. Людочка, нещадно выкручивая его пиджачную пуговицу, безостановочно щебетала, чтобы он почаще писал и поскорее приезжал снова, но обязательно теперь с женой, и много о чем еще. Поезд лязгнул и тронулся. С чувством облегчения он скользнул поцелуем по щеке Федора и запрыгнул на подножку. Людочка вспомнила, что не отдала ему пакет с едой, отчаянно закричала об этом и побежала за все ускоряющимся вагоном. Все, разумеется, закончилось благополучно. Помахав последний раз рукой из-за спины неприветливой проводницы, он с пакетом под мышкой прошел на свое место.

В купе сидело двое попутчиков, четвертое место пустовало. Оба немногим старше Евгения, то есть выглядели лет этак на тридцать с небольшим. Один в форме майора НКВД, подтянутый, с профессионально сухим, внутренне сосредоточенным лицом. Бросалось в глаза некое приглушенное природное изящество, словно просвечивающее сквозь жесткую оболочку. Другой – залысоватый очкарик в шикарном бежевом костюмчике с торчащей из нагрудного кармана курительной трубкой и галстуке бабочкой, явный интеллигент. Он смахивал бы даже на иностранца, если бы не новенький орден Ленина на лацкане, точно такой же, как у самого Евгения. «Ну конечно! Позавчера этот тип был в Кремле». Он неуклюже топтался в дверях со своим идиотским кульком, как всегда, смущенный церемонией знакомства. Первым молчание нарушил офицер.

– Ну что, товарищи, будем знакомиться? Савин Петр Иваныч.

– Сергей Маркович Бородин, прошу любить и жаловать.

– Евгений Семенович Слепко.

Они пожали друг другу руки.

– О роде моей деятельности суди́те по форме, – улыбнулся Петр Иванович, – впрочем, вы, я вижу, люди не сторонние, потому могу сказать, что направляюсь к новому месту службы, начальником отдела в один шахтерский район.

– Уж не к нам ли? – встрепенулся Евгений.

Оказалось, что да, именно к ним.

– А Федор Лукич, его-то теперь куда? Если, конечно, не секрет.

– Не думаю, чтобы тут был особый секрет, но не могу вам сообщить ничего определенного, сам, признаться, не знаю.

– А я там, значит, начальником шахты. Так что видеться будем частенько. Вот, в Москву ездил, орден получать.

– Я уже догадался, поздравляю вас от всего сердца.

– Похоже, вы недолго мне попутчиками будете, – вступил в беседу Бородин.

– Почему же? Нам послезавтра только выходить.

– А мне, вот, еще целых девять дней трястись. Хотя, признаться, вагон отличный, впервые в таком еду. Назначен начальником строительства железной дороги в Забайкалье.

– Ага! – значительно произнес Петр Иванович и пожал руку Сергею Марковичу.

– А разве там сейчас железную дорогу строят? – удивился Евгений.

– Да вот, строят…

– У нас сейчас везде строят, – заметил Петр Иванович.

Засим Сергей Маркович вышел в коридор покурить, Петр Иванович уткнулся в газету, а Евгений, пристроив наконец свой пакет, предался приятным воспоминаниям.

Это было всего четыре дня назад. Паровоз, одышливо пыхтя, подтащил поезд к перрону, может быть, к тому же самому, с которого он только что уехал. Попутчики торопливо, словно боясь опоздать, потащили багаж из-под сидений и с полок. Перемазанная вареньем толстая девочка в красном бархатном платье, изводившая его всю дорогу, устроила напоследок кошмарный концерт. Мамаша, форменная бегемотиха, задрапированная во что-то со множеством оборочек, рассюсюкалась над своим отвратительным чадом, напрочь перекрыв выход из купе. К тому времени, когда ему удалось выбраться из вагона, перрон уже почти опустел. Большие красные буквы на здании вокзала составляли слово «МОСКВА». Молодая дамочка, расфуфыренная, но несчастная на вид, обсуждала что-то с проводницами. Евгений замешкался, надеясь узнать у них, как пройти в метро.

– Да вот же он! – одна из проводниц ткнула флажком в его сторону. Дамочка, просветлев, бросилась к нему.

– Ой, извините, пожалуйста, вы случайно не Евгений?

– Евгений Семеныч. А вы?

– Я – Людмила, жена Федора Максимыча, будем знакомы, – она церемонно протянула руку. – Он сам ну никак не смог вырваться, и вот, знаете, в последний момент звонит и просит меня, а я была уже в дверях, а времени уже было в обрез, хорошо, он догадался хотя бы машину прислать, подбегаю, а тут – пусто, никого уже нету, ну вот, думаю, опять я все провалила, а вы, оказывается, тут еще, слава богу, это же просто чудесно, что все так замечательно получилось… – без умолку тараторила она, повиснув у него на локте.

Протолкавшись через вокзал, они выбрались на огромную, запруженную пестрой толпой площадь. Носильщики, извозчики, милиционеры, дети, продавщицы мороженого и уйма прочего спешащего, стоящего и праздношатающегося народу так и мельтешила вокруг. Грузовики, автобусы, легковушки, трамваи беспрерывно гудели, прокладывая себе путь. Выстроившиеся в длинный ряд извозчики зычно зазывали клиентов, над жующими лошадиными мордами роились полчища мушек. Людмила, ни на что не обращая внимания, тащила его в самую гущу. Она была тоненькой блондинкой с мелкими кудряшками и несколько кукольным выражением лица. Ее легкое белое в синий горошек платье колыхалось на ходу, цокали туфельки на тонких каблучках, подрагивала вуалька на маленькой голубой шляпке.

«Обязательно куплю тут Натке такие же туфли», – решил Евгений.

– А где метро? – спросил он. – Я хотел…

– Успеете еще, нас ждет авто.

Подошли к длинному черному лимузину. Шофер вышел, распахнул перед Людмилой заднюю дверцу. Евгений сконфузился и плюхнулся на мягкое сиденье рядом с ней. Машина почти бесшумно тронулась с места, быстро и мощно ускоряясь.

– Это Федора Максимовича служебный автомобиль, – небрежно обронила дамочка.

– Хорошо они устроились в наркомате! У начальников управлений такие шикарные машины!

– Федор Максимович уже полгода как замнаркома.

– Да? А я не знал, он мне не сообщил…

– Это на него похоже, – кудряшки затрепетали, – слава богу, что он хоть мне сообщил!

«Вот черт! Говорили же у нас о новом заме. Прохлопал, как обычно, ушами», – разозлился на себя Евгений. От нее головокружительно пахло духами. Они ехали по какому-то чахлому бульвару вдоль трамвайных рельсов. Справа огромные красивые серо-желтые и желто-серые местами облупившиеся дома заливало солнце. Трамваи, помеченные литерой «Б», медленно, один за другим, ползли, забитые под завязку, а людей на тротуарах было густо, как на вокзале. Ехали недолго, минут пять. Машина остановилась в тихом тенистом переулке.

– Можно было и пешком дойти.

– Ну, вы скажете! Вон там, смотрите, совсем рядом – улица Горького! – показала она вдоль кривой линии фасадов. – Ну идемте. Олег, возьмите чемодан!

– Ни в коем случае! – Евгений вырвал у шофера свой перевязанный веревкой баул.

Поднялись в сияющем медью лакированном лифте на пятый этаж. Она отперла дверь, включила свет. Вслед за ней он вступил в огромную квартиру. От красноватого навощенного паркета отдавало скипидаром.

– Вы здесь одни живете?

– Нет, с Федором Максимычем.

Подошла румяная девушка в переднике.

– Евгений, – галантно представился ей Слепко.

– Катя…

– Это же домработница, – расхохоталась Людмила. – Катя, Евгений Семеныч, наверное, не откажется перекусить с дороги.

– Нет, нет! Ничего не надо, – вяло запротестовал гость.

– Ну, все равно вы, конечно, хотите принять душ. Катя, приготовьте там все что нужно.

Девушка скрылась в полумраке длинного коридора. Хозяйка, подозрительно глянув ей вслед, зашептала:

– Она у нас приходящая, Федя не любит, когда в доме чужой человек. Пройдемте, я вам покажу, где вы будете спать. Вещи сюда пока поставьте, а я пойду, доложу Федору Максимычу о вашем успешном прибытии.

– Моя мама, между прочим, работает уборщицей!

– Ну и что? Какая, в сущности, разница? – улыбнулась хозяйка и вышла. Он остался в узкой комнатке, где были только диван и зеркальный шкаф, не зная, за что теперь взяться. В дверь постучали, просунулось Катино лицо.

– Ванна готовая!

Федор пришел поздно, в одиннадцатом часу вечера. Евгений успел к тому времени прочесть почти целиком том Тургенева. Стол давно уже был накрыт, все остыло, а Люда не находила себе места и ворчала без перерыва. Друзья обнялись. Они не виделись с тех далеких времен, когда Федор Максимович преподавал студенту Слепко курс основ горного производства. У обоих накопилось много чего, что обязательно требовалось рассказать. Просидели до половины третьего. Пили коньячок. Людмила по-кошачьи свернулась в кресле и, позевывая, глядела на них восхищенными голубыми глазами. Поженились они всего год назад. В приоткрытую дверь балкона веял пропахший теплым асфальтом ночной ветерок, едва шевеля кисейную занавеску.

Евгений поднялся по привычке спозаранок, хозяева еще спали. Перехватив на кухне горбушку хлеба с солью, он отправился бродить по городу. Весь предстоящий день был совершенно свободен. Улица Горького, совсем такая, как в кино, привела его к Центральному телеграфу. Отстояв очередь, он отправил жене телеграмму, потом прошелся по Красной площади, задержавшись на несколько минут у Мавзолея, выпил стакан газировки с сиропом в ГУМе, затем по довольно-таки грязным закоулкам неожиданно вышел к Большому театру. «Завтра я буду здесь на „Евгении Онегине”, уже после всего», – гордо подумал он. Небольшой плакатик у ободранных старинных дверей действительно извещал, что завтра будет идти именно «Евгений Онегин». В маленькой, пыльной, ужасно затоваренной лавочке он приобрел два тома «Горной энциклопедии», потом пакетик кофе для жены в удивительном магазине, оформленном под китайскую пагоду и вдруг очутился на том самом вчерашнем бульваре, по которому ходил трамвай «Б». «Не такая уж она большая, эта самая Москва». В прекрасном настроении, церемонно раскланявшись с узнавшей его лифтершей, Евгений поднялся на пятый этаж. Дверь открыла сердитая Людмила.

– Садитесь немедленно обедать и пойдемте, у нас множество дел!

– Каких еще дел?

– Каких дел? – она возмущенно воздела ввысь наманикюренные пальчики. – Каких дел?! Вы, что, в этой вашей парусиновой курточке в Кремль идти собираетесь? Мы должны приобрести для вас приличный костюм, рубашку, ботинки…

– Ботинки у меня вполне хорошие!

Наталья их специально где-то раздобыла перед самым отъездом.

– Ну пусть их, ладно, черные и черные. Галстук… Возьмем Федин. Машина сейчас будет. Да, нам же еще нужно в наркомат, я из-за вас совсем забыла. И еще, вы меня, конечно, извините, но вам обязательно надо постричься!

– А что? – он взглянул на себя в зеркало. – Вроде ничего.

– Вроде вам давным-давно пора в парикмахерскую. Что бы вы делали без меня? – она задорно ткнула его кулачком в бок.

– У меня на все это денег не хватит.

– Ерунда какая! Это не имеет никакого значения! Федор Максимыч мне поручил, и я, кровь из носу, должна исполнить. Мое дело маленькое. Так что извольте слушаться!

В наркомате Федор познакомил его со множеством людей. Как ни странно, некоторые знали его по фамилии и задавали довольно острые вопросы о положении дел у них в тресте.

– Эх, жалко, наркома нет, – огорчался Федор.

Все это время Людочка отчаянно скучала в мужниной приемной. Зато остаток дня они провели в разнообразных магазинах, причем куплены были и туфельки для Наташи. Дело это оказалось непростым – Евгений был с пристрастием допрошен о росте и внешности жены, цвете ее волос и расцветке платьев. Под конец он был препровожден в парикмахерскую и там брошен. Вечером все трое опять долго разговаривали в полутемной комнате с приоткрытой балконной дверью.

Наступил тот самый день. Продрав глаза, Евгений обнаружил рядом, на стуле, выглаженный новый костюм, накрахмаленную сорочку, синий шелковый галстук и зеркально начищенные ботинки. Притихшая Людмила накормила его, как ребенка, завтраком. Федор, выйдя в пижаме из ванной комнаты, долго тряс ему руку и длинно, путано советовал что-то такое, совершенно не застревавшее в голове. Поташнивало. Хозяин уехал на службу, пообещав подослать к сроку машину.

Шофер довез его до Боровицких ворот. Один часовой внимательно рассмотрел его документы, другой объяснил, куда идти. Документы проверили еще два раза, пока он не очутился наконец перед длинным массивным столом. Строгая седая женщина отметила командировку и выдала белый картонный прямоугольничек, на котором типографским способом напечатаны были его фамилия и инициалы. Из просторного вестибюля награждаемых провели в гулкий, пустой зал, где им подробно объяснили, как себя вести и что следует говорить. В ожидании церемонии они расселись по своим местам в Георгиевском зале. Евгений оказался с краю в первом ряду и с любопытством провинциала принялся рассматривать стены и потолок.

Вышел Калинин, за ним тучный, сановного вида грузин с папкой и скромно одетая сутулая женщина. Михаил Иванович немного шепеляво зачитал по бумажке короткую приветственную речь, отметив заслуги награждаемых в целом. Живьем «всесоюзный староста» выглядел усталым, что понятно, но совсем не добрым дедушкой. Скорее, его лицо было желчным и злым. Стали вызывать по одному, начиная с награжденных орденом Ленина. Почти все, принимая награду, благодарили товарища Сталина, ЦК, и правительство, а кое-кто добавлял и самого Михаила Ивановича. Двое – комбриг и девушка-узбечка – зачитали довольно пространные тексты. У Евгения никакого текста заготовлено не было, поэтому он просто сказал:

– Благодарю вас, Михаил Иванович!

И добавил, что в его лице эта высокая награда получена всеми строителями шахты. И что благодаря неусыпной заботе товарища Сталина и Центрального Комитета они все готовы к новым, еще большим достижениям. И так далее. Вдруг он заметил, что Калинин вовсе не слушает его, а, похоже, просто ждет, пока он не уступит место следующему. Тогда Евгений умолк и сел на свой стул. Офицер справа уже прикрутил свой орден к кителю. Евгений раскрыл весомую красную коробочку. В складках белого шелка лежала орденская книжка, а поверх нее – орден Ленина, его орден! Непослушными пальцами он тоже привинтил его к лацкану. Когда награждение закончилось, все встали, спели: «Вставай, проклятьем заклейменный…» и во главе с Михаилом Ивановичем прошли в соседний зал, где совместно сфотографировались на память. Евгения опять поставили крайним в первый ряд. Калинин тепло пожелал всем дальнейших успехов и ушел. Напоследок их провели по Кремлю, потом – в Мавзолей. Евгений все время глупо улыбался и трогал свой орден. Военный, недавний сосед по залу, предложил отметить событие в ресторане новой огромной гостиницы «Москва». Но Евгений вспомнил, что у него, во-первых, совсем почти нет денег, а во-вторых, что его ждут.

На улице Горького все прохожие оглядывались на его орден. Лифтерша заахала и сама довезла его до квартиры, где Людочка с девчачьим визгом бросилась ему на шею. До вечера оставалась уйма времени, и они отправились в кафе-мороженое. Евгению понравилось. В общем, понравилось ему и в театре, хотя он не был таким уж меломаном. По возвращении, как выразился Федор, «обмыли это дело». Пришлось снимать орден и совать его в рюмку с водкой. Евгений не хотел, а они смеялись. В последний день, в субботу, он проехался из конца в конец на метро и побывал на ВСХВ. Метро действительно оказалось чередой сказочных дворцов, хотя «зажравшиеся» москвичи не обращали на это великолепие ни малейшего внимания. А вечером они втроем ужинали на открытой веранде потрясающего Речного вокзала, за городом, в Химках. Евгений чувствовал себя героем кинокартины. Если бы к ним подсели Орлова с Ильинским, он нисколько бы не удивился. На белых пароходах уютно светились окна кают. Аристократичного вида официант подливал шампанское из обернутой в салфетку бутылки...

В купе шумно ворвался Сергей Маркович, обремененный снедью и бутылками коньяка из вагона-ресторана. От него уже попахивало.

– Ну что? – водрузил он принесенное на столик. – А не перейти ли нам к делу, товарищи? Газеты никуда от вас не денутся.

– Есть! – Петр Иванович аккуратно сложил свою «Правду» и потянулся. – Давно пора. Погодите, у меня тут тоже кой-чего найдется.

Он извлек из чемодана две бутылки водки, курицу, хлеб и огурцы. В свертке у Евгения тоже оказалась вареная курица, еще теплая, а также пироги, яйца, коньяк и нарзан. Он сходил к проводнице за стаканами. От печки у тамбура вкусно пахло горящим угольком. Начать решили со скоропортящегося. Офицер налил себе водки, его попутчики предпочли коньяк. После официальных тостов выпили за здоровье друг друга, за награды, за жену Евгения – остальные были холостяками – и за все хорошее. Пошли еврейские анекдоты. Слепко очень не нравилось пьянеть, и он перешел на нарзан. Сергей Маркович вышел покурить. Евгений тоже вышел, попробовал трубку и отчаянно закашлялся. Петр Иванович, осиливший в одиночку обе свои поллитровки, но по-прежнему абсолютно трезвый, продолжал неторопливо закусывать. Темнело. Когда они возвратились в купе, офицер уже все прибрал. Он завернул объедки в газету и вынес, вернувшись с тремя стаканами крепчайшего чаю в раскаленных подстаканниках. Вагон приятно покачивало. Все трое чувствовали сильное расположение друг к другу. Ясно было, что встретились родственные души.

– Знаете, ребята, – сказал Петр Иванович, – надоели мне эти анекдоты. Здесь собрались серьезные люди. Пусть каждый расскажет историю из своей жизни. Что-нибудь особенное.

Предложение приняли с энтузиазмом, но быть первым никто не хотел. Бросили жребий, и Слепко вытащил короткую спичку.

– Справедливость восторжествовала, ты у нас самый молодой, – засмеялся Сергей Маркович.

«О чем же им рассказать?» – всерьез задумался Евгений. Говорить о перипетиях строительства стволов как-то не хотелось. Вспомнилась одна история, еще из студенческих времен.

– Во время учебы в институте, я каждое лето проводил в экспедициях, подрабатывал, – начал он, – пару раз бывал на Сахалине. Глухая, знаете ли, тайга, черные пихты, белый ягель. Мы ставили по сопкам триангуляционные вышки – решетчатые деревянные сооружения, ну, вы наверняка видели такие…

Оба слушателя кивнули.

– Ну вот. Стоит, значит, вышка. Рядом костер горит. Тут же – палатка. В палатке двое, я и начальник мой, Грехов. Сидим мы с ним, значит...

– И пьем водку! – ввернул Сергей Маркович.

– Да нет! То есть я – нет, а он – конечно… Каждый вечер у нас по этому поводу один и тот же разговор происходил. Я ему: «Водка – яд!» А он мне: «Ничего подобного.

Пятьдесят пять лет на свете живу, из них сорок лет пью и только здоровее делаюсь».

– Тебе самому тогда сколько было? – поинтересовался Петр Иванович.

– Двадцать.

– И что, вы там вдвоем были?

– Да. То есть нет конечно, еще вольнонаемные из местных. Вообще-то работа по наблюдению на двоих рассчитана, больше и не надо. Вы лучше не перебивайте, а то я так никогда до сути не доберусь.

– Молчим, молчим! – замахал руками Сергей Маркович. Он раскупорил бутылку коньяка и начал разливать по стаканам. На сей раз присоединился и Петр Иванович, благо водка у него кончилась.

– Пил он, кстати, немного. Работа уж очень тяжелая была. Иногда, верите, просто руки опускались, такая тоска брала по вечерам! Сидишь, бывало, костерок дымит, догорает, вокруг глухой лес на десятки километров, и одно у тебя развлечение – гадать, наведается ночью Михайло Потапыч в гости или нет. Но, что бы там ни было, а вылезешь утречком из палатки: тихо так вокруг, серый туман ползет между сопками, а на востоке небо еще чуть только розовеет. Водички холодненькой пару ведер на себя выльешь – мигом вся хандра улетучивалась. Потом каши с тушенкой навернешь, и жизнь прекрасной становится.

Когда совсем рассветало, мы работать начинали. Тут у Грехова особый ритуал имелся. Первым делом запрокидывал голову и долго глядел в небо. «А что, – говорил он мне, – вы как думаете, молодой человек, повезет нам сегодня?» – «Обязательно повезет! – отвечал я, – не может такого быть, чтобы нам не повезло». – «Ну-ну!» – бурчал он и лез в палатку за инструментом. У нас был универсальный цейссовский теодолит, вещь очень дорогая и сложная. Грехов доставал прибор из большого, обитого изнутри синим бархатом футляра, разбирал его, тщательно протирал линзы замшей, вновь собирал и прятал в футляр, который в свою очередь засовывал в рюкзак. Постояв еще минутку и собравшись с духом, он с моей помощью, кряхтя, взваливал пудовый груз на спину, и мы лезли по хлипким, трясущимся стремянкам наверх. Я – впереди, он, багровый от натуги, следом. Много раз я просил его доверить подъем инструмента мне и всегда получал отказ. После каждого пролета он отдыхал, тяжело, хрипло дыша. Наконец добирались до верхней площадки – такого маленького, огороженного перилами помоста. Посередине его торец бревна, обтесанный пирамидкой. Грехов устанавливал теодолит точно над этой пирамидкой, вновь протирал оптику, на сей раз только снаружи, и выводил на ноль пузырьки уровней. После этого практически дышать нельзя было – чуть шевельнешься, и всё – насмарку. Я осторожно надевал накомарник, перчатки и устраивался с журналом на пустом футляре. У Грехова на голове была лишь брезентовая шапочка, чтобы спрятать уши, а руки и лицо оставались открытыми. «Готовы, Женя?» – спрашивал он. «Да», – отвечал я. «Ну, так с богом, начинаю с Белого Медведя», – сообщал он и поворачивал трубку в направлении далекой сопки. Так и вижу, как он щурит левый глаз, приближает, не касаясь, к окуляру правый, одновременно вращая кончиками пальцев винты регулировок. «Пишите: горизонтальный – двенадцать градусов, тридцать пять минут, семнадцать секунд; вертикальный и т.д.…» Я повторял вслух каждое слово и заносил цифры в графы журнала.

Вначале всегда небо было темно-голубым, а воздух – кристальным. Еще не нагретый, он был неподвижен, что позволяло засекать флажки на тридцати километрах. В такие моменты на лице Грехова появлялась нежная улыбка. За день следовало отнаблюдать восемнадцать направлений, это четыреста тридцать два горизонтальных отсчета и столько же вертикальных. Если считать по минуте на каждую пару, выходит свыше семи часов непрерывной, до невозможности аккуратной работы. А работал он ювелирно. Его худые пальцы, как бабочки, порхали над алидадой и винтами. Да. В первый час все всегда шло восхитительно, а потом поднималось солнце и появлялся гнус.

Вдруг чувствуешь болезненный укол в щеку, потом другой – в ухо или в шею. Опять мерзкие кровопийцы нашли дырочку в накомарнике. Хочешь смахнуть их с лица, а нельзя – резкое движение собьет настройку уровней. Еще укус в щеку. Думаешь только о том, где же эта проклятая дырка, ведь с вечера проверял и перепроверял этот чертов накомарник. Вот особо каверзная мошка заползла в ноздрю. Чихаешь, конечно, и Грехов бросает сердитый взгляд. Вокруг него клубится уже гудящее облако. Лицо его, сплошь покрытое насекомыми, чернеет, потом начинает менять цвет, набухая красными каплями. На спине, на выгоревшей добела куртке, – множество слепней и оводов. Сознавать, что и на моей спине творится то же самое, было просто невыносимо. Поведешь осторожно плечами, и точно – сзади раздается слитное возмущенное гудение. «Не обращайте внимания, они не могут прокусить», – бормочет, не глядя, Грехов. Я ему: «Не стерпел, извините». – «А надо бы потерпеть». Вскоре и под моим накомарником собиралось порядочно гостей. Они лезли в глаза, в рот, в ноздри, в уши… Укусы в веки особенно болезненны. А прошло только два часа, значит, предстояло вынести еще пять, если не больше. Страшная маска на лице Грехова выглядела каменно-неподвижной. По-прежнему он монотонно вращал винты и диктовал цифры, изредка только осторожно менял вату в ноздрях. Мне безумно хотелось заорать, разодрать в клочья накомарник, разломать все вокруг, да хоть бы и вниз спрыгнуть с чертовой вышки. Но на самом деле его маска медленно, час от часу, менялась, постепенно превращаясь в гримасу неимоверного страдания. То тут, то там капельки крови сползали с нее. Вдруг он медленно провел по лицу ладонями, стирая кровавую кашицу. «Черт! Опять не выдержал!» – Грехов достал из кармана платок, пропитанный тройным одеколоном, и обтерся. В перчатках и накомарнике было уже очень жарко, некоторые, особенно вредные паразиты заползали под воротник и дальше, даже на живот, и кусали там. Я начал все-таки чесаться, пытаясь делать это незаметно. «Что, Женя, киксуете?» – «Не могу больше терпеть!» – «Оттого что вы чешетесь, будет только хуже». – «Знаю, но не могу!» – «Уже меньше половины осталось, сегодня быстрее идет, может, успеем». В его голосе послышались умоляющие нотки, и мне стало стыдно. Который день мы пытались выполнить наблюдения на этой вышке, и каждый раз не успевали. «Терпение, Женя! – улыбнулась страшная маска. Страницы журнала неуклонно покрывались раздавленной мошкой и новыми цифрами.

Вдруг щека его нервно дернулась. «Что?» – «Веха на Острой запрыгала. Пока еще не фатально». Духота все усиливалась, едкий пот заливал мне глаза, приходилось без перерыва смаргивать, укусы ужасно зудели. Нагретый воздух над сопками задрожал, расслоился, пошел извиваться прихотливыми лентами. «Всё! – упал на колени Грехов и ударил кулаком по настилу. – Конец!» Он жадно, дрожащими руками, достал папиросу, раскурил. «Сколько направлений недобрали?» – «Одно». – «Только одно?! А может, можно…» – «Нет. Вы же сами знаете, если бы даже один отсчет недобрали, и то всё насмарку». Я сорвал накомарник, принялся драть ногтями искусанное лицо и тереться спиной о перила. Грехов же педантично, неторопливо упаковал теодолит и молча полез с ним вниз. Я – за ним. Достигнув последней ступеньки, он осторожно поставил рюкзак и тогда только расслабился – бросился на землю и начал кататься, взрывая мох, бешено колотя руками и ногами и дико взревывая. Вокруг, кроме меня да пары флегматичных гиляков, все равно никого не было, а я – привык. Подобное происходило каждый день. Сам я разделся и сиганул с кочки в ручей. Вода была ледяная, это очень помогало. Когда я вылез, Грехов уже спокойно курил, потом, злобно скалясь, принялся обтираться своим одеколоном, запасы которого были у него неиссякаемыми. Кожа на его лице, шее и руках стала багровой, как ошпаренной.

Все это продолжалось день за днем, повторяясь даже в мельчайших деталях. В одно и то же время, когда до успеха оставалось рукой подать, движение нагретого воздуха и наползавшая с востока дымка заставляли нас прекращать работу. Каждый вечер, брюзжа на погоду, гнус, начальство и жизнь вообще, Грехов выпивал свой стакан водки и засыпал. Со мной же начало твориться неладное. Вроде с ума начал сходить потихоньку. Перестал бриться, лицо в дополнение к шишкам и болячкам покрылось раздражающе жесткой щетиной. Ночью, скорчившись в спальнике, я заставлял себя думать о далеких, отвлеченных материях. Ожидание очередного дня бессмысленных мучений, стало пыткой само по себе. «Женя, мой вам совет – напейтесь», – предложил мне как-то начальник. «Ничего, обойдусь!» – выдавил я, а у самого вдруг горло перехватило от подступивших слез. Ужаснее всего была эта одинаковость, неотличимость каждого нового дня от всех прошедших. Одна и та же еда по утрам, один и тот же туман, небо без единого облачка, потом жара и дымка. Даже оводы, кружившие вокруг, казались уже старыми знакомыми. Каждый вечер я в клочья рвал очередной накомарник, в котором гнус всегда находил какую-то прореху, а я – никогда.

«Григорий Иванович, это кончится когда-нибудь?» – спрашиваю его. «Не знаю, – ответил он, – но, осенью мы вообще работать не сможем». – «Есть предложение». – «Ну?» «Давайте поменяемся: я встану за теодолит, а вы записывать будете». – «Смысл?» – «Смысл в том, что вы слишком медленно работаете! Так мы вообще никогда не закончим! Я сделаю замеры вдвое быстрее, и завтра же мы уберемся отсюда!» Сам того не замечая, я перешел на крик. «Сомнительно», – возразил он. «Давайте попытаемся! Это же невозможно больше продолжать!» – «Не дурите! Вы вообще раньше с “универсалом” дело имели?» – «Я вчера потренировался, когда вы спать легли». – «Это в темноте, что ли? У вас же совершенно нет опыта». – «Ну и что?» – «А то, что вы не сумеете. Я работаю в предельном темпе». Это его заявление показалось мне до того нелепым, что я захохотал и долго не мог успокоиться. Наконец спросил: «Григорий Иванович, ну так как?» – «Может, действительно сдаю?» – пробормотал он. «Просто у вас привычка работать в одном темпе». – «Нет, это не привычка, это неизлечимая болезнь и называется она – старость. Черт с вами, попытайтесь, только учтите, с первого раза у вас все равно ничего не выйдет, да и со второго тоже!» Я был уверен в обратном, но спорить не стал. «Жень, однако, хотелось бы порубать горяченького», – закончил он разговор, и я поплелся к костру.

Спать в тот вечер легли засветло, а встали, помнится, раньше обычного, еще совсем темно было. Я впервые взвалил на плечи тяжелый ящик и полез вторым, следом за Греховым. Он все оглядывался на меня. «Жень?» – «Чего?» «Выдержишь? Мошку-то?» – «Да я о ней не думаю вовсе». – «Молодец, так и надо!» А я ни о чем другом и думать не мог. Когда он сел на ящик и натянул накомарник, а у меня – только ватки, чтобы, значит, нос ими заткнуть, совсем мне худо стало. Но – делать нечего. Установил теодолит, огляделся. Только-только рассвело. До самого горизонта верхушки пихт торчат из медленных волн туманного моря. «Ну, начали?» – «Начали!» Я принялся наводить на первую вешку. К теодолиту прикасался с опаской, как к ядовитому гаду. Кручу винты, а флажка все нет, хоть тресни! Меня пот прошиб, и тут он вдруг выпрыгнул. Пытаюсь установить перекрестье на его основании – не получается. Глаза закрыл, выругался про себя и – навел. Какая там минута, хорошо, если не десять прошло. Грехов сидит как статуя, лица под накомарником не видать. Глядь, а пузырьки уровней расползлись в разные стороны. «Идиот!» – кричу сам себе. «Спокойно, Женя, поправьте, и начнем сначала. Еще не поздно», – слышу голос Грехова. Стыдно мне стало, зато успокоился. Еще двадцать минут пролетели, словно их и не было. Потом, правда, дело двинулось. Небо, как всегда, посинело, ни единого облачка не было на нем. Тут только я понял, насколько профессионально работал Грехов. Все вроде делал быстро, как только мог, а по часам выходило, что сильно отставал от его обычного темпа. Сжав зубы, я постарался действовать еще быстрее и не обращал внимания на появившуюся мошку, пока боль в лице не сделалась совершенно нестерпимой. Казалось, стая острозубых тварей выгрызает кожу и мясо. То же было и с руками. Словами это не опишешь. Начал осторожненько потряхивать пальцами – не помогло. «Всё, – думаю, – хана, не могу больше!» А ведь день только начался. «Терпите, Женя, терпите», – с едва заметной усмешкой в голосе прошептал Грехов. Захотелось его убить. Сорвать теодолит и грохнуть им изо всех сил по склоненному накомарнику. Потом что-то во мне изменилось, я перешел какую-то черту и превратился в автомат. Ничего не видел, кроме черточек в окуляре, ничего не чувствовал, кроме боли, все остальное во мне помрачилось. Руки сами вращали винты, губы сами диктовали цифры. В тот день было уже не так жарко, и воздух долго оставался неподвижным. «Неужто, – думаю, – успеваю?» Тут и Грехов голос подает: «Отлично, Женечка, успеваем!» Я потерял ощущение времени. Только что было одиннадцать, гляжу – уже три часа пополудни.

– Это бывает, – вставил Сергей Маркович.

– Прошел еще час, еще полчаса. Близился вечер. Руки у меня начали сильно дрожать. И вот я сделал последний отсчет. «Всё!» – кричу. «Да, всё», – спокойно подтвердил он. Я содрал кровавую корку с лица, и увидел, что журнал заполнен только на две трети, да и то все перечеркнуто. «Почему?!» – «Уровни...» Гляжу, пузырьки в стороны уплыли. У меня слезы брызнули, как у клоуна в цирке. «Когда?» – «Два часа тому назад вы задели штатив рукавом, потом еще два раза». – «Вы знали и не сказали, а я, я так мучился!» – «Нужно было, чтобы вы поверили в возможность успеха, а мучения эти – обыкновенное дело в нашей работе».

Перед сном, я его спросил: «Завтра еще раз попробуем?» – «Конечно». И еще четыре дня повторялся этот кошмар. Погода стояла нежаркая, работать можно было куда дольше, чем прежде, а у меня все равно ничего не выходило. То уровни сбивались, то я сам допускал неверный отсчет, то непонятное какое-то марево появлялось. Лицо мое раздулось и все сочилось гнойной сукровицей. Грехов же явно наслаждался спокойным сидением в накомарнике. «Чего, казак, зажурился?» – бодро спросил он меня очередным утром. «Просто я не способен!» – «У вас обязательно все получится!» – «Когда?» – «Сегодня, мне со стороны виднее!» Я немного приободрился, хотя и сознавал, что успокаивал он меня из жалости. День прошел как-то незаметно. То есть я даже не заметил, как дошел до конца. Только когда Грехов вдруг встал, потянулся и с шумом захлопнул журнал, я понял, что это всё. Спрашиваю: «Может, ошибка где?» – «Нет, – отвечает, – вроде аккуратно вышло». – «Проверьте», – говорю. «Да, нет, нормально все». Я собрал в последний раз ящик, спустил его вниз и, не раздеваясь, забрался в ручей. Погрузился с головой в бегущую воду, лег на дно и лежал, сколько смог вытерпеть. Хватил ртом воздуху и опять лег. И так – много раз подряд. Грехову пришлось вытаскивать меня, почти бесчувственного, на берег. Раскрываю глаза, а все равно ничего не видно. «Что это? – спрашиваю, – Григорий Иваныч? Я ослеп?» – «Да нет, просто солнце село уже». – «Сколько времени я сегодня наблюдал?» – «Четырнадцать часов». «Какой же я болван! Вы сами могли закончить еще неделю назад, у вас почти вдвое быстрее выходит!» – «Ну и что?» – «Как, что? Зачем было мучиться?» Он только улыбнулся.

Слепко умолк. Попутчики, развалившись на мягком сиденье напротив, доброжелательно поглядывали из полумрака. Их стаканы были давно пусты, только у Евгения оставалось еще чуток коньяку на донышке.

– И что, всё? – нарушил молчание Петр Иванович. – А дальше что было?

– Ничего. Я уехал в институт и больше его не видел. Слышал только, что нехорошо с ним вышло.

– Одного понять не могу, – как бы очнувшись, воскликнул Сергей Маркович, – почему нельзя было на следующий день продолжить вчерашние измерения? Положим, установили вы теодолит на то же самое место, выровняли так же, как перед этим было. И еще – ну сбились уровни, к примеру, почему не исправить их и дальше не продолжать?

– Вроде данные тогда недостоверные получались.

– Ну так повторить несколько предыдущих измерений, если результаты совпадут, то и ладно.

– Честно сказать, я теперь сам этого не понимаю. А тогда мне такие вопросы просто в голову не приходили. Я смотрел на Грехова снизу вверх и всему верил.

– Ты сказал, нехорошее что-то с ним вышло, что именно? – спросил Петр Иванович. – Кстати, допивай свой коньяк, я отнесу стаканы.

– Застрелился он на следующий год. Говорили, результаты измерений по всей сети не сошлись.

– Вот-вот, сопли интеллигентские, – хмыкнул Петр Иванович, – насмотрелся я на таких. Между прочим, Жень, мы договаривались рассказывать самое необыкновенное, что с нами в жизни случалось, а ты о чем поведал? Как тебя на заре туманной юности комары покусали?

– Не скажи, Петь, – вступился Сергей Маркович, – что-то есть в этой истории такое... – он щелкнул пальцами, – короче, я считаю, что Женечкина история, так сказать, соответствует. Эти самые геологи всегда казались мне какими-то мистиками. Очень интересно. Очень.

«Еще посмотрим, чего ты сам наплетешь, с бабочкой своей идиотской», – подумал Евгений. Голова его сильно закружилась. Он стянул кое-как ботинки, плюхнулся носом в подушку и провалился в никуда.

Проснулся от грохота открываемой двери. Кто-то из попутчиков заботливо укрыл его одеялом. В купе, благоухая «Шипром», вошел Сергей Маркович в пижаме, с зубной щеткой в руке и махровым полотенцем на плече. Петр Иванович, свежий и чисто выбритый, пил чай. Евгений заставил себя встать и умыться, но бриться поленился – вообще-то, борода у него росла медленно. В коридоре шипел кипящий титан, его тепло приятно смешивалось с прохладными струями воздуха из приоткрытого окна. За стеклом проносились клочья паровозного дыма, мелькали никому не известные серые деревеньки. Поезд дал гудок и стал притормаживать. Задастая проводница с трудом протиснулась мимо него, отперла дверь, с натугой подняла заросшую грязью решетчатую площадку. Сзади уже во всю пихались чемоданами.

– Стоянка – пять минут, – высунувшись наружу, объявила проводница.

Евгений вышел на платформу и осмотрелся. Старое кирпичное здание станции. Облезлая псина щурит на солнце слезящиеся глаза. Неподалеку блестит свежей краской пивная палатка. Она, как ни странно, работала, более того – пиво было, а народу не было, не считая бабуль, торговавших закуской. Евгений одним духом выдул пару жигулевского, купил большой кулек крупных, еще теплых, благоухающих укропом раков и в приподнятом настроении вернулся в купе. Поезд уже тронулся, когда, отдуваясь, ввалился Сергей Маркович с огромным арбузом. Ему пришлось бежать. Петр Иванович достал складной нож и с треском рассек полосатый шар. Они деловито жевали темно-розовую мякоть, сплевывали косточки на газету, бросали корки в окно. Евгений одолжил у Сергея Марковича «Огонек» и завалился на верхнюю полку, чувствуя во всем теле приятную расслабленность. В отличие от попутчиков, он никуда больше не выходил и мирно продремал до сумерек. У них оставалось еще много еды и бутылка коньяка из его пакета. Впрочем, расторопный офицер успел запастись новой поллитровкой. К вечеру настроение у приятелей сделалось, так сказать, философическим.

– Ну, кто начнет? – вопросил, потирая руки, Евгений.

– Глянь, безобразие какое! – вскричал Сергей Маркович, протягивая Петру Ивановичу слепковскую бутылку. Тот тихо выругался.

– Да вы, батенька, типичный фраер! Знал бы я вчера…

– А в чем, собственно?.. – всполошился Евгений.

– Как это, в чем дело? Покупаешь одну бутылку по цене четырех!

– Да я в этом не разбираюсь, коньяк мне друзья подарили.

– Однако и друзья у вас!

– Прекрасные, между прочим, люди! Бутылку, я думаю, Люда покупала, хотела, наверное, как лучше.

– Ну, это тебя отчасти извиняет. Однако, Петь, взгляни на сего баловня судьбы. Дома его ждет молодая жена – умница и красавица, а стоит ему за порог ступить, как стройные блондинки с огромными голубыми глазами наперебой спешат преподнести бутылочку «ОС»!

Петр Иванович кисло улыбнулся. «Это, выходит, я вчера им и про Наташу разболтал», – понял, краснея, Евгений. Выпили молча и закусили раками.

– Петь, расскажешь что-нибудь? – спросил после второй Сергей Маркович. Тот отрицательно мотнул головой, всецело поглощенный куриной ножкой.

– Ну, тогда я.

Он глубоко вздохнул, легонько почесал кончик носа указательным пальцем.

– Сидим мы как-то с женой на даче, таким же вот теплым вечерком, и чай пьем.

– Так ты женат!

– Был. Были у меня жена, отдельная квартира на Васильевском острове, дача в Комарово. Все было.

– Уже интересно, – заметил Петр Иванович.

– Я руководил тогда проектной мастерской, будучи довольно самоуверенным молодым нахалом. Жил, можно сказать, припеваючи и горюшка не ведал. Ну, сочинили мы большой железнодорожный мост через Волгу. Проект без особых проблем прошел все согласования и принят был на ура. Более того, немедленно началось его осуществление. И вот уже ваш покорный слуга стоял, задрав голову, под ажурным пролетом, а надо мной две спарки паровозов тащили длиннющий товарняк с песком. А какой мост получился! Красавец, я просто влюблен был в него, да и все, кто его тогда видел, тоже. Вышла большая статья, целый подвал в «Известиях», и обо мне там было немало лестного. Хвалили. Нам сразу же дали несколько новых, не менее ответственных заказов. Для канала Москва – Волга, к примеру. Некоторые коллеги начали очень, очень почтительно со мной здороваться. А я таким дураком был, что весь этот фимиам воспринимал как должное.

Ну вот. Сижу себе на веранде, чаёк с земляничным вареньем попиваю, жена тут же нежничает, мотыльки разные ночные над лампой порхают. Видим – фары вдалеке, машина какая-то едет. А нам еще интересно стало, к кому это она так поздно едет? В темноте только две полосы света метались по зарослям. Оказалось, к нам, к нашей калитке она подъехала. Вылезли из нее трое твоих, Петя, коллег, и – прямо в дом. «Что, – спрашиваю, – случилось, товарищи?» Предъявляют постановление на обыск. В пять минут собрали все мои бумаги и говорят мне: «Чего сидишь? Собирайся!» – «Почему? За что?» – «Там узнаешь». Жена – в обморок. Я натянул на себя, что под руку попалось, и пошел. Захлопнулась дверца, тронулась машина, и вся жизнь моя перевернулась. Ни жены, ни дачи я больше не видел, надеюсь, что и не увижу. Оказалось, они уже на моей городской квартире побывали, оттуда их теща на дачу и направила.

– А тещу взяли? – спросил Петр Иванович.

– Нет, к сожалению. Сижу я, значит, на заднем сиденье, зажатый между операми, и словно парализовало меня, головы повернуть не могу от страха. Я ведь всегда полагал, что во всяком пожарном случае, смогу все рассчитать на несколько ходов вперед и обязательно выиграю. А тут что-то совершенно абсурдное происходило, я чувствовал себя совершенно беспомощным – вроде арестовывать-то меня не за что было. Ехали долго, в полном молчании, наконец прибыли, я не сумел определить, куда именно, только, что не в Большой Дом, а на окраину куда-то. Провели по унылому коридору и вниз по лестнице, толкнули в какую-то дверь, обитую жестью. Так впервые оказался я в камере. Голые нары, и всё. И темнота полная.

– То есть ты один там был?

– Ну да. Нащупал нары, присел, никак в себя не приду. Еще час назад ни о чем таком не помышлял, и вдруг нахожу себя в каком-то вонючем подвале и не представляю, что со мной будет через пять минут. Не знаю, сколько времени прошло, наверное немного, когда я начал колотить в дверь руками и ногами, орать, чтобы мне немедленно всё объяснили, вызвали самого главного начальника, и тому подобные глупости. Слышу – отпирают. Вошел заспанный вертухай, врезал мне в челюсть, я грохнулся на пол, а он – еще раз – сапогом в зубы. И, ничего не говоря, вышел. Два здоровых зуба выбил, гад, хорошо, хоть не передние. Провел я так, в тоске и неизвестности, двое суток. Одеяло мне, правда, выдали, по нужде выводили, кормили, хотя есть я как раз ничего не мог. Наконец обратным порядком, по лестнице и коридору, привели в небольшую такую, конторского типа комнатку. Шкаф с бумагами, сейф, стол письменный, за ним парень сидит с очень располагающим лицом, сразу видно, что спортсмен и весельчак. Вот только не заметил он, что у меня вся правая половина морды раздута. Любезно усадил на стул, водички из графина налил и представился старшим следователем. «Вы знаете, – спрашивает, – гражданин Бородин, по какой такой причине здесь находитесь?» – «Не имею ни малейшего понятия!» – отвечаю. «Странно, а ведь вы обвиняетесь в тягчайших преступлениях». – «Ерунда! Не может такого быть!» – «А вот, представьте себе. Так уж и ничего вам на память не приходит?» – «Не приходит. Это какая-то ужасная ошибка. Вы мне только скажите, пожалуйста, в чем дело, и, уверяю вас, все сейчас же разъяснится». – «Это можно», – и достает фотографию моего прекрасного моста. «Узнаёте? – спрашивает. – Это вы проектировали?» – «Я. Лучшая моя работа, между прочим! Уже год как его приняла госкомиссия, а меня, представьте, все еще распирает от гордости. Обо мне тогда все газеты…» – «Ну, – перебил он меня, – если это лучшая ваша работа, то что же тогда сказать об остальных? Ведь вы нарочно так его спроектировали, чтобы он меньше чем за год пришел в полную негодность!» – «Да что вы! – я, кажется, даже засмеялся от такой несусветной чуши. – Как это может быть?» – «А вот так!» И предъявляет мне другие фотографии. Мой мост на них выглядел так, словно его изгрызли какие-то исполинские крысы или, может, он тысячу лет простоял без ремонта. «Эти снимки сделаны месяц назад. Как, гражданин Бородин, вы можете их объяснить?» – «Никак не могу объяснить, потому, что такого не бывает! Может, – говорю, – диверсия? Может, враги его взорвали?» – «Это точно, – отвечает, – что диверсия, никто только его не взрывал, сам развалился». Я совсем растерялся. Фотографии были ужасные, при первом же взгляде на них факт вредительства представлялся очевидным. И при втором взгляде – тоже. Чувствую, сейчас сознание потеряю. Он налил мне еще воды, предложил закурить. Когда я немного пришел в себя, попросил разрешения еще раз повнимательнее рассмотреть снимки. Следователь не возражал, отдал мне их с собой в камеру, посоветовав все хорошенько обдумать и к завтрашнему дню приготовить письменное объяснение.

– Молодец! – воскликнул Петр Иванович, – так и нужно работать. К сожалению, редко теперь получается. Всё, понимаешь, торопят: быстрее, быстрее... А фамилию его ты не запомнил?

– Федулов.

– Не слыхал. Ну-ну, что дальше-то было?

– Что дальше? Когда вернулся, в камере горел свет. Его потом вообще не выключали. Я сразу понял, что дело тут в бетоне. Что-то с ним случилось. Но что именно? Нельзя же было предположить, что технология строительства была до такой степени нарушена, что меньше чем за год вся конструкция рассыпалась, как детский куличик в песочнице. И десятки инженеров, сотни опытных рабочих, контролирующие органы, наконец, – все они ничего не заметили? Значит, точно – диверсия! Но каким образом? Я чуть с ума не спятил, и все – без толку.

Ну, будят меня и опять ведут наверх, к следователю. Еще даже не рассвело. Перед тем я видел во сне какое-то торжественное шествие, играли марши, звучали прекрасные слова, которых я не запомнил. Этот сон, уж не знаю как, навел меня на одну идею. Как мне самому тогда казалось, довольно сомнительную.

В отличие от меня, следователь был бодр и оптимистичен. «Ну, как, – спрашивает, – подумали?» – «Подумал». – «И чего хорошенького надумали?» – «Всё дело в новом способе изготовления быстро затвердевающего бетона, примененном на строительстве». – «Эк, куда вас метнуло! – крякнул он. – И какие же доказательства?» – «Судя по фотографиям, разрушения произошли по всей конструкции, но в произвольных местах. Тогда как если бы это была наша ошибка, трещины возникли бы в узлах концентрации наибольших напряжений, вот здесь или здесь, например». – «Ну, до это мы и сами додумались». – «И что же?» – «Проконсультировались у специалистов. Они тоже заявили, что такого просто быть не может». – «Вот видите!» – «Ничего я не вижу. Тогда мы послали материалы в Академию наук». – «Могу себе представить! А вы не подумали, что ваш запрос мог попасть к тем же самым людям, которые дали положительные отзывы на этот проклятый способ? Или даже сами были соавторами. Там, кажется, десятка полтора соавторов, академик на академике!» – «Как ни странно, подумали, – он ухмыльнулся, – не сразу, правда. Заключение оказалось очень для вас неблагоприятным». – «То есть?» – «Они считают, что это преднамеренная диверсия». – «Точно, диверсия! Со стороны тех, которые способ этот выдумали!» – «А они утверждают, что с вашей. Подписали, кстати, уважаемые люди, никакого отношения к этому бетону не имевшие. Вот, сами можете убедиться». И подает мне толстую папку. Первым делом я на подписи посмотрел. Там оказался автограф самого... нет, лучше не буду называть. Я считал его высшим авторитетом, своим учителем, чуть ли не богом! У меня руки отнялись, папка эта – на пол, в общем, ударился в истерику, как кисейная барышня. А следователь – ничего. Посоветовал только прочесть внимательно.

Дни потянулись за днями. Допрашивали меня вежливо. Когда два, когда три раза в сутки. В любое время – утром, днем, поздно ночью. Но у меня, конечно, была возможность спать, и кормили сносно, как я потом понял. И в камере все это время я как король, без соседей, обретался.

– Один Федулов допрашивал?

– Нет, по большей части какой-то белобрысый, вечно сопливый тип. И вопросы-то он задавал дурацкие, типа: где вы были 1 сентября 1924 года? Мало того, он почему-то все время их повторял. Отвечаю, а он ме-едленно так записывает больши-ими такими буквами, высунув язык от усердия. На все мои возражения следовал флегматичный ответ, что какие вопросы задавать и сколько раз – это его дело. А мое дело – отвечать правдиво и во всех подробностях. Федулов, тот – нет, тот всегда по существу спрашивал. И с каждым его вопросом, положение мое все хуже становилось. Я словно в трясину погружался и постепенно привык к мысли, что не выкарабкаться мне.

– Высший класс! – воскликнул Петр Иванович.

– Тебе виднее, конечно, а я тогда его мастерство оценить был не в состоянии. Допросы продолжались недели три или, может, месяц. Мне из того периода запомнились какие-то обрывки. Например, он меня спрашивает: «Вы утверждаете, что дело в новой технологии изготовления бетона, но кто, по-вашему, конкретно виноват?» – «Тот, кто применил непроверенную технологию, – отвечаю. – Инициатором является начальник строительства такой-то». – «Значит, вы считаете, это его вина?» Парень мне, в общем, нравился как специалист. Сдал мост досрочно и был награжден. А я, вот, пропадал. «Он должен был все проверить, – отвечаю, – потому что этот мост был важнейшим народно-хозяйственным объектом, нельзя было на нем смелые эксперименты ставить!»

Слепко передернуло. Сергей Маркович продолжил:

– «То есть это он виноват?» – дожимал меня Федулов. «Да!» – «Как вы считаете, он это сделал умышленно?» – «А как же иначе? Он не хотел, конечно, чтобы мост развалился, он хотел, всего лишь, пятилетку в четыре года выполнить, прославиться, по службе продвинуться, а вышло вот что». – «Нет, – говорит Федулов с сожалением, – не получается. Потому, что взял он как раз проверенную технологию, пригодность которой подтвердили светила науки. Он не мог им не верить. Вы ведь тоже не возражали против использования этой технологии, сколько мне известно. Может, по-вашему, передовые достижения советской науки вообще нельзя использовать?» – «Нет, – говорю, – почему же? Можно, конечно, использовать. Значит, виноваты те, кто акт испытаний утверждал». – «Академик, член-корреспондент и трое профессоров – они, что, шайка диверсантов?» – «Подмахнули небось не глядя». – «Доказать можете?» – «В обоих экспертных заключениях утверждается, что мост развалился из-за конструктивных ошибок или преднамеренных искажений. Но в чем заключались эти ошибки и искажения, не указано. Обвинения в мой адрес совершенно голословны. В конце концов, мой проект тоже был утвержден на Совете и прошел все экспертизы. Могу вам сказать, что пользуюсь определенным уважением среди коллег». – «Да, – отвечает, – по существу вашего возражения мы уже послали соответствующий запрос. А что до уважения коллег, то ознакомьтесь-ка лучше вот с этим» – и подает мне очередную папку. Читаю и обалдеваю. Там были показания моих коллег, да что коллег – старых друзей. Все они утверждали, что я скрытный, самовлюбленный, неуравновешенный тип. Часто допускал политически сомнительные высказывания, уклонялся от общественной работы, ни с кем не считался, своевольно вносил в чертежи подозрительные исправления, с которыми они категорически не соглашались, а я якобы грубо затыкал им рты. Председатель Совета, тот вообще написал, что проект он завизировал потому только, что я его подло обманул, чуть ли не подпоил. Посему он не исключал, что такой мерзкий тип, как я, вполне мог внести искажения преднамеренно».

– Знаешь, Бородин, – задумчиво проговорил Петр Иванович, – на месте этого Федулова, я бы на этом этапе направил дело в суд, не дожидаясь никаких еще заключений. Видимо, были у него все же сомнения. Вероятнее всего, он не вполне еще уверен был, что ты преднамеренно тот мост из строя вывел, хотя…

– Вот-вот. Но меня ждал еще один, самый сильный удар. Моя дорогая женушка сама явилась в прокуратуру и заявила, что я неоднократно делал антисоветские заявления, а она, такая наивная, будто бы не понимала тогда, а то бы сразу сообщила куда следует. А теперь у нее раскрылись глаза, и она совершенно уверена, что мост я нарочно неправильно спроектировал. Поэтому она знать меня не желает и уже со мной официально развелась. Так-то. У меня, кроме нее, никого на свете не было, родители умерли давно.

– Да, брат, жены – они такие суки, – ухмыльнулся Петр Иванович, – иной ругнется по дурости или сболтнет что, не подумав, а она все слышит! Потом приревнует или еще что – и на́ тебе, заявление строчит по всей форме. У нас это очень распространенное явление. А что тут сделаешь? Сознательная гражданка доводит, значит, до сведения. Ты с ней и так и эдак – нет, стоит стерва на своем!

– А вы небось и рады, – ляпнул Евгений. Пить он не умел.

– Всяко бывает, честно тебе скажу. Иногда товарищи формально подходят. А некоторые принципиально считают: раз ты чего спьяну тявкнул, значит, действительно враг в глубине души.

– Так далеко можно зайти!

– Согласен, Жень, только заметь, в смысле морали люди у нас в органах НКВД самые чистые по сравнению с остальными. Кстати, пить тебе больше не надо.

– На-ка, погрызи, – Сергей Маркович подал Евгению соленый огурец, – а я, с вашего разрешения, продолжу.

Евгений мрачно грыз огурец и думал о жене. В голову лезла всякая дрянь. Он вспомнил, что много кого ругал, а она только успокаивала, но сама никогда… Прогнать эти мерзкие мысли никак не удавалось.

– Дошел я, можно сказать, до ручки. Спать совсем перестал, от собственной тени шарахаться начал. Тогда меня на некоторое время в Кресты перевели. Двадцать пять человек в камере. Духота. Никто друг с другом не разговаривает. Кто сидит, тупо уставясь в одну точку, кто – словно бы бредит. Да и я, верно, особо не выделялся. Просидел там два месяца почти. Остальной контингент за это время несколько раз сменился. Я уж думал, забыли обо мне. Но одним прекрасным утром вызывают с вещами и везут опять к Федулову.

– Жена тебе, что, и передач не носила?

– Нет. Небось вспоминать обо мне не хотела. Я так понимаю, своим заявлением она от конфискации имущества себя обезопасила.

– Ловкая дамочка, – объявил Евгений, наливая себе нарзану. Все-таки на его Наташку такие штучки были совершенно не похожи.

– Дал он мне прочесть новое экспертное заключение. На сей раз расчеты действительно имелись. Они там вполне грамотно предположили, что в результате применения новой марки бетона возникли резонансные эффекты на высоких частотах, которые и привели к разрушению конструкции. В конце было указано, что мне следовало оперативно изменить проект уже на стадии строительства. Это означало, что если я допустил ошибку, то по халатности, а никак не преднамеренно. Федулов тепло поздравил меня, сказав, что мнение экспертов совпало с его собственным, а мое дело передается теперь в суд, и, если я согласен с выводами, то должен подписать. Я подписал.

– Ну правильно! – обрадовался Евгений. – Конечно же, резонанс! Поэтому и бетон разрушился в самых неожиданных местах, как я сразу-то не догадался?

– Положим, в сварных железобетонных конструкциях некоторое изменение свойств бетона не могло настолько…

– Не уверен!

– Да ладно, я ведь не о том! Послушайте, что дальше было.

– Одно скажу, – Петр Иванович налил себе и Сергею Марковичу, – Федулов тебя за уши из-под расстрельной статьи вытащил. Ты теперь по гроб жизни за него молиться должен.

– Это точно!

Чокнулись, в том числе и Евгений своим нарзаном.

– Так, а что на суде?

– Был один эксперт, незнакомый. Несколько бывших моих подчиненных. Эти совершенно согласились с последними выводами, а на вопросы о прежних своих показаниях всячески юлили и отнекивались. Жены не было. Я не спорил и вину свою признал полностью. Так что на второй день зачитали мне приговор: семь лет строгого режима.

– Постой! – вскричал Петр Иванович. – В каком году это было?

– В позапрошлом ноябре.

– То есть меньше двух лет назад тебе дали семь лет и небось с хорошим прицепом, а ты тут с орденом на груди сидишь и коньячок попиваешь?

– Вот! – хлопнул ладонью по коленке Сергей Маркович, – то-то и оно. Отправили меня на канал Москва – Волга. По специальности, значит. И, что самое замечательное, поставили на бетонные работы. Наш отряд располагался под Дмитровом, в районе третьего шлюза. Фантастическое, между прочим, сооружение с инженерной точки зрения. На само́м шлюзе вольнонаемные трудились, а мы – в русле канала, оно там прямое, как стрела. О работе рассказывать неинтересно. Механизации – никакой. Таким манером и при Иване Грозном этот канал построить могли. То есть если бы у них оказался нынешний суперсовременный проект. Вот барак, куда меня определили, доложу вам, просто кошмарный был, особенно зимой.

– А ты чего хотел? Строгий режим – он и есть строгий режим, чай, не санаторий.

– Ну да, ну да. Главная беда – это бардак и неразбериха страшенная. Начальство пило без просыпу, а в инженерном деле разбиралось не очень. Зато среди заключенных инженер на инженере. Так они ведь, когда послушают, а когда и наоборот сделают, да нас же потом и обвинят. Сроки очень жесткие были, зато народу – с избытком. Я в декабре поступил, в самые трескучие морозы. Выдали мне ватничек драный, б/у, сапоги такие же. Денька через два я в канаву под лед и сверзился. Мороз уже невелик был – градусов десять. Обсушиться не позволили, пришлось до конца смены в мокром виде ходить. Может, оно и к лучшему – сушиться там все равно негде было. Наутро – горю весь, кашель сильнейший и на построении докладываю: так, мол, и так, заболел, а начальник отряда и слушать не стал. «Только, – говорит, – прибыл и уже симулируешь!» Делать нечего, потащился на работу. Гляжу – а рукавиц нету, выронил где-то. Значит – всё, пиши пропало. Взял лопату, разок-другой раствор ковырнул и в сугроб свалился. «Все, – думаю, – не повезло». По счастью, проходил мимо из охраны кто-то, в медчасть меня отправил, а оттуда с двусторонним воспалением легких в больницу свезли. Ничего, выкарабкался, врач один хороший попался. В отряд вернулся, вообще повезло несказанно – одежонку мне всю новую выдали. Летом повальная дизентерия была. Многие умерли, а меня, как говорится, бог миловал. Даже карьеру кой-какую сделал – в звеньевые выбился. К осени до того втянулся, что вся прежняя жизнь уже неправдоподобной казалась, странной даже. А «новая жизнь», простая и ясная, от побудки до отбоя, – правильной, чуть ли не единственно возможной. По собственному опыту могу вам, товарищи, доложить: система трудового перевоспитания – штука действенная!

И вот, это уже после Октябрьских праздников было, качу я себе по досочкам тачку с раствором. Знаете небось, на стройках тачки возят по таким узким длинным доскам, как по рельсам. Там только по этим досочкам и пройти можно было. Шаг в сторону – грязь по колено. Смена началась только, не развиднелось еще. Помню, подмораживало, тяжелый ледяной туман заполнил траншею канала и медленно тек вниз, в Москву. В двух шагах ничего не разобрать. А у меня почему-то бодрое настроение. Качу, значит, тачку, посвистываю, а передо мной фигура вырисовывается. В фуражке и шинели. Следом, гляжу, другие такие же пододвигаются. Я подумал, что из охраны кто-нибудь. Встал как положено, руки по швам. Человек подошел вплотную и спрашивает: «Товарищ рабочий, мы тут у вас заблудились немножко, покажите нам, где руководство помещается». Взглянул, а это – Сталин. Ну, стою спокойно, руки по швам держу, но понимаю, что быть такого никак не может. То есть – с ума я спятил. Думаю: «Я вот гадал, как это люди галлюцинации видят, считал, неясные они, как бы во сне. А оказывается, страшно реально все выглядит, просто до мельчайших деталей, заметно даже, что выбрит он с одной стороны не очень хорошо». А Иосиф Виссарионович спокойно стоит и ждет, только чуть-чуть улыбается в усы. Тут следующая фигура приблизилась. Гляжу – Ягода это, как есть Ягода, без вопросов. Ага, думаю, галлюцинация не галлюцинация, а действовать нужно так, будто на самом деле все происходит. Так что я тачку – в сторону, сам в грязь отступил, чтобы их мимо себя пропустить. Но он знаком показывает, чтобы я, значит, впереди шел. Привел их в контору. Начальство еще от праздников не отошло. Сидит за столом дежурный офицер, голову на руки положил – кемарит. На столе полное безобразие. Вот как у нас тут, примерно. За мной два офицера вошли, потом – товарищ Сталин, Ягода и другие, всего человек двадцать. Тут только дежурный голову поднял. Увидал Сталина, вскочил и трясется как припадочный, все воротничок застегнуть пытается. Иосиф Виссарионович его спрашивает: «Где ваш начальник?» А тот ни бе ни ме вымолвить не может, только рукой на дверь в соседнюю комнату тычет. Несколько офицеров сразу туда направились, потом – Сталин с Ягодой, за ними – все остальные, ну и аз грешный. Видим картину: начальник лагпункта с девкой на койке дрыхнет. Только зад его в розовых кальсонах из-под одеяла высовывается. Сталин подошел, за плечо его потряс. Тот со сна вскинулся, волосенки всклокочены, морда мятая, красная. Видит – сам товарищ Сталин над ним склонился. Он как-то дернулся и хлоп кувырком на пол. Скорчился, ногами босыми сучит. Ягода ему строго: «Встаньте немедленно и доложите, что на вверенном вам объекте происходит!» А тот только мычит, видимо, язык отнялся. Лужу под себя напустил. Сталин повернулся и вон вышел. «Слушай, Генрих, – говорит, – народ у тебя вконец разболтался».

А дежурного нет уже, только дверь входная настежь. Тогда Иосиф Виссарионович меня спросил: «Скажите, есть здесь еще кто-нибудь, чтобы мог нам обрисовать обстановку?» – «Я могу, товарищ Сталин», – отвечаю. Вышли на воздух. Туман почти растаял, и с горки уже вся стройка как на ладони видна была. Ну, я изложил вкратце, как дела шли, заверил, что в план уложимся обязательно, даже перевыполним немного. Прошли на шлюз – я и там все подробно разъяснил. Подъехали машины, они садиться стали, а Иосиф Виссарионович оборачивается ко мне и говорит: «Вас не затруднит и по другим участкам с нами проехать? Вы, я вижу, грамотный специалист. Сможете и там так же хорошо все нам объяснить?» – «Смогу, товарищ Сталин!» Ну, посадили меня в машину…

– С самим Сталиным?! – не выдержал Евгений. До сих пор он слушал с открытым ртом.

– Нет, в другую, конечно. Проехали по всему каналу, до самых Химок. Везде мне одного взгляда достаточно было, чтобы вникнуть в ситуацию. В конце товарищ Сталин руку мне пожал и говорит: «Спасибо, товарищ, вы нам очень хорошо всё рассказали». Тогда Ягода и все остальные тоже руку мне пожали, по машинам расселись и уехали. А я – назад в отряд отправился. Где на попутке, где пехом, к вечеру только добрался и через шлюз к своим пролез, были там лазейки. Едва к поверке успел. Там – словно разворошенный муравейник. Начальство как угорелое носилось. Соседи по бараку чего только не болтали. Один базарил даже, что утром на участок сам Сталин приезжал. Ему не поверили, конечно, на смех подняли, а я помалкивал.

– Это ты правильно, – похвалил Петр Иванович, – а что начальнику вашему было?

– Ничего ему не было. Недели две гонял нас в хвост и в гриву, а там все устаканилось. Только на меня долго еще искоса смотрел.

Весной, в связи с завершением работ, перебросили нас на Урал. И вот, ясным майским вечерком сидим мы в красном уголке и «Правду» читаем. А Борисыч, был там один такой, и спрашивает: «Серега, у тебя, случайно, нет родственничка, чтобы инициалы с твоими совпадали? Который тоже на нашем канале работал?» – «Нет вроде. А что?» – «Да, так, ничего, просто орденом Ленина его наградили. Вот, сам погляди, – рабочий Бородин С. М.». – «Вот, черт, – думаю, – забавное какое совпадение».

Через два месяца вызывает меня начальник лагеря и приказывает собираться. Мол, в Москву срочно затребовали. Через полчаса свезли под конвоем на станцию, посадили на первый проходящий поезд. А в Москве уже расконвоировали и сообщили, что дело мое пересмотрено, я награжден орденом Ленина и такого-то числа, в такое-то время должен явиться в Кремль. Паспорт новенький выдали, чистый, без судимости, деньжат немного. Ну, я первым делом – в Ленинград, к брату троюродному. На бывшую свою квартиру не смог. Черт с ней. Так, книг кое-каких жаль немного. А вот в мастерскую, товарищей дорогих повидать, зашел. Они все так рады были, так рады, поздравляли, обниматься лезли. Оказалось, что и в должности меня восстановили уже. А разработчиков того сверхпрочного бетона, всех, кто касательство к нему имел, забрали. Он и в метро посыпался, и еще где-то.

– Ясненько! – Петр Иванович плеснул всем по последней. – Все встало на свои места. Но рассказец, конечно, занятный. А теперь, значит, тебя к нам, на новое строительство направили?

– Точно. А я и рад до чертиков. Новые места – новая жизнь.

– Так что, мы с тобой теперь коллеги, некоторым образом?

– Выходит, что так.

«Удивительная история, – размышлял Евгений, – но, похоже, правда. Не стал бы он такое врать случайным попутчикам. Тем более таким попутчикам. Опять же – орден».

Он убрал кое-как со стола и, качаясь, направился за чаем. Петр Иванович и Сергей Маркович тоже ненадолго выходили.

– Так что, Петя? – прошамкал Бородин, прихлебывая. – Твоя теперь очередь. Мы с Женькой отдулись.

Петр Иванович сосредоточенно тянул чай, сжав горячий подстаканник всей ладонью. Наконец пробормотал:

– Даже не знаю. Я ведь для того все вчера и затеял. Понимаете, очень хотелось с кем-то этим поделиться, таким людям, с которыми не будешь потом каждый день нос к носу сталкиваться. То есть я, понимаете, кое в чем не совсем правильно поступил, у меня тогда, прямо скажем, башка не варила, а теперь вот думаю об этом все время. Ну ладно, хорош резину тянуть.

Я ведь, товарищи, тоже инженер-механик. ВТУЗ закончил. Учился – как в сече рубился, а потом исполнилась великая моя мечта – распределили меня на Тихоокеанский флот. Было там одно жаркое дело, о чем речь, сами догадывайтесь, болтать об этом я не имею права. После ранения полгода в госпитале провалялся, был комиссован и по комсомольскому призыву направлен в органы. Такие пироги. Родителей своих не помню, беспризорничал, потом – колония, общага студенческая, казарма. Как люди в обычной жизни живут, я ничего, можно сказать, не знал. Понимаете, здоровый мужик, двадцативосьмилетний, офицер, а в житейских делах – пацан просто.

Назначили меня на Урал, начальником первого отдела одного крупного завода. Там я повстречал своего старого знакомого – Тишкина. Он-то на завод пришел с институтской скамьи, стал уже начальником цеха, имел семью, хозяйство кое-какое и жил в прекрасном доме в самом центре поселка. А мне, поскольку холостяк, предоставили опять коечку в общежитии. Соседи по комнате, молодые специалисты, как это называется, жизнь вели разгульную, короче, не сошелся я с ними. Чего-то, может, я и сам тогда недопонимал, зато, как говорится, огонь и воду прошел, а в них еще молоко жеребячье не перебродило. Так что работал с утра до ночи, почти без выходных, а словом перекинуться, кроме как с Тишкиным, не с кем было. Он тоже вроде рад был возобновлению нашего знакомства и частенько после службы, если не поздно было, приглашал меня к себе домой. Жена его готовила вкусно, нравилось мне у них. Да. И вот как-то раз, я уже уходить собирался, хозяева переглянулись и предложили мне к ним переселиться. Мол, дом у них большой, одна комната вообще пустует, а я, бедный-несчастный, в общежитии маюсь. Проняло это меня до печенок – первый раз в жизни люди ко мне по-доброму отнеслись. От всего сердца их поблагодарил и сказал, что подумаю.

А чего тут думать? Комната своя, отдельная опять же, нравилось мне, что хозяйство у них: сад, огород, птица там всякая, корова. Жена Тишкина, Маринка, все крепко в своих маленьких ручках держала. Чистота кругом, уют, но, между прочим, никакого мещанства. Люди они, как мне тогда казалось, были простые и открытые. Так что уже на следующий день заявился к ним со всем своим скарбом в виде фибрового чемоданчика. Тишкин, на службе суровый, жесткий командир, член парткома, дома держал себя тише воды. Сын их Яшка, ученик первого класса, был полной копией отца – такой же толстощекий, рыжий и медлительный, только у одного имелись густые моржовые усы, а у другого – нет. Марина, та иною была. Все ее движения, взгляды, речь, выражения лица быстрые такие были, как течение ручейка.

– Та-ак, – изрек Сергей Маркович.

Петр Иванович отрывисто глянул на него и продолжил:

– Она была миниатюрной брюнеткой, но удивительно стройной и... пропорциональной, что ли. Красавицей ее, наверное, не назовешь, просто… она была очень… милой. Сама смуглая, глаза карие под густыми ресницами. Улыбалась все время. Улыбка у нее особенная была, такая… шаловливая.

Я теперь простить себе не могу, что улыбку ту вовремя не разглядел и вообще на нее как на женщину внимания не обратил. А то, может, хватило бы ума сбежать оттуда куда глаза глядят. Но я тогда настоящим дикарем был и, так уж вышло, с женщинами никаких дел еще не имел, немного даже побаивался их. Стеснялся, что ли. Для меня она была женой Тишкина, и точка. Да что теперь говорить, все мы задним умом сильны.

Зажил я у них, как у родных. Питаться стал хорошо, белье мое белым да свежим сделалось, все пуговицы пришитыми, а чулки заштопанными. Я, конечно, размяк и даже думать не хотел о возвращении к стылым столовским щам. Как и Тишкин, весь свой заработок начал ей отдавать, а уж Маринка сама заботилась, чего и когда мне купить.

В семь утра она будила меня одной и той же фразой: «Петенька, вставайте, на работу пора!». Рядом, на табуретке уже одёжа моя лежала: белье, рубаха и китель. Все чистое, выглаженное. Сколько раз ее просил, умолял даже, чтобы не делала этого! А она в ответ хмурила свои черные бровки и сердито так говорила, что, вместо того чтобы спасибо сказать, я все обидеть ее норовлю. А одежду мою она все равно стирать будет, потому, что не потерпит в своем доме грязи. Очень мне тогда не нравилось ее фамильярное обращение. «Марина Давыдовна, – говорил ей, – какой же я вам Петенька? Я ответственный пост занимаю, в конце концов, старше вас на два года. Я уже, извините, привык, чтобы меня Петром Иванычем называли». Она только смеялась. «Это вы там, на службе у себя, Петры Иванычи и Федоры Кузьмичи, а здесь я главная и зову вас, как мне хочется!»

Вечерами мы читали вслух газеты или книжку, какую-нибудь. Чтецом обычно назначали меня. Маринка обожала эти посиделки и слушала всегда очень внимательно, подперев щеку кулачком. Ей больше всего нравились такие книги, где не было путаных рассуждений и длинных описаний природы. Иногда мы брали пьесы: Ибсена, там, или Шекспира. Трагедия «Ромео и Джульетта» до того ее тронула, что она разрыдалась и убежала под издевательский смех мужа и сына. А следующим утром, за завтраком, все донимала меня насчет этого произведения. Только я ей ничего объяснить не сумел, сам в этих делах разбирался еще хуже нее.

Как-то она меня спрашивает: «Петя, а ты был влюблен в кого?» Я ответил в том смысле, что любовь это буржуазный предрассудок и настоящему коммунисту не пристало… Короче, чушь всякую, вспоминать теперь не хочется. Она внимательно выслушала, головой покачала и говорит: «Ерунду ты городишь, какой же это предрассудок, если из-за нее люди жизни решаются?» Я заявил, что это, мол, буржуи с жиру бесятся, а нам, рабочему классу, такие выкрутасы в принципе чужды. Маринка зажужжала, как рассерженная пчела, не в силах словами выразить мою глупость. «Петя, ты молодой интересный мужчина! Влюбится в тебя гарная дивчина, а ты ей, что, про буржуев своих рассказывать станешь?» Я ей на это: «Вы, Марина Давыдовна, горазды теоретически рассуждать, а сами-то, это самое, влюблялись когда-нибудь? Вот хоть в Федора Кузьмича своего?» Был он мне, конечно, приятель, но уж очень смешной выглядела одна только мысль, что в такого можно как-то там втюриться. Она резко отвернулась и ответила уже другим тоном: «Замужество, Петечка, это просто жизнь. А любовь – это совсем другое, она, наоборот, со смертью связана. Я еще полюблю, вот увидите!» – выкрикнула как-то по-детски и – вон из комнаты.

Через несколько месяцев перевели меня, с повышением, в райотдел, и не нужно стало рано просыпаться. На службу я теперь ходил часикам к десяти, зато и возвращаться домой стал намного позже. Когда утром вставал, Федора с Яшкой уже не было, а когда возвращался – оба они спали давно. И вышло, что видеться я стал с одной Маринкой. Относился я к ней с должным уважением. Даже сейчас, сурово допрашивая себя, уверен, что так оно и было. А она часто шалила, подшучивала надо мной, да все как-то несерьезно. Так и жили.

Признаться, я любитель поспать. Особенно если накануне был трудный день. Ей постоянно приходилось насильно меня будить, буквально за ноги с койки стаскивать. Войдет, распахнет окно, одеяло с меня сорвет и смеется, как я мучаюсь от холода, а глаза открывать все равно не желаю. Раз, во время подобного озорства, я, сам не знаю как, схватил ее, притянул к себе и поцеловал. Она не отстранилась и не рассердилась, только, когда я, осознав, что делаю, отпустил ее, погрозила пальчиком и сказала: «А ты, Петечка, целоваться умеешь, смотри...» Я ужасно растерялся, извиняться начал, но она засмеялась и убежала. С того самого дня словно стеклянная стена между нами выросла. Маринка посерьезнела, стала гораздо осторожнее себя со мной вести, а я, наоборот, заглядываться начал на ее фигурку, обнаружил вдруг, что у нее высокая грудь и прочее… Короче, возникло у меня желание, временами, нестерпимое просто. Домашняя с ней близость сделалась мучительной. Например, была у нее привычка: я, скажем, ужинаю, а она сядет напротив, подопрет голову руками и уставится на меня глазищами своими. Прежде это нисколько меня не беспокоило, а теперь кусок в горле застревал. «Марина Давыдовна, – просил ее, – не смотрите на меня так, я же есть не могу!» – «А чего ж мне, Петенька, и глядеть на тебя нельзя? Подумаешь, какой ненаглядный!» – и продолжала смотреть. Я боролся, мысленно себя прорабатывал, доказывал, что такое мелкобуржуазное вожделение к квартирной хозяйке – это типичное моральное разложение и недостойно меня как сотрудника органов. Но чем дальше, тем хуже мне делалось, а ночью так и совсем. Как-то Маринка спрашивает: «Чего это, Петя, ты теперь спишь плохо, все ворочаешься, влюбился, верно, в кого-нибудь?» – а сама смотрит и улыбается нестерпимым образом. Может, она тогда тоже боролась с влечением ко мне, не знаю. А мне, я теперь ясно понимаю, бороться уже поздно было. Но мы друг другу не открывались, даже напротив, почти совсем разговаривать перестали.

Решил все случай. Ей пришлось срочно уехать к больной тетке. Прихожу домой, а Маринки нет. Тут-то я и прочувствовал до конца, чем она для меня стала. Такая тоска навалилась, весь мир вокруг почернел. Дома не усидел, пошел в клуб, но и там долго не смог находиться, бродил по улицам. Под утро притащился к себе и, не сняв даже сапог, на койку повалился. На третий день я и на службу не пошел, неохота было с постели вставать. А у нас с этим строго, сами понимаете. Впрочем, наверное, любой врач признал бы меня тогда больным. И на четвертый день я все так же валялся и думал о ней. Вдруг дверь комнаты тихонько открылась. На пороге стоит Маринка и улыбается. Я кинулся к ней, подхватил на руки, целовал без конца. Она только плакала и прижималась. Ни слова мы друг другу не сказали, кажется, у меня даже мысли о чем-то большем тогда не возникло, так счастлив был, что она со мной и можно говорить с ней, целовать ее, дышать ею. С того дня мы, едва только оставались наедине, начинали целоваться или просто смотрели друг дружке в глаза, как бы в гляделки играли. Каждой ночью, пока муж ее и сын крепко спали, она проскальзывала в мою комнату, обнимала крепко, и так мы долго, без слов, сидели. Потом я шептал ей на ухо: «Поздно, Мариночка, уже спать пора» – и она нехотя уходила.

Такие платонические отношения продолжались у нас не меньше месяца. Мы всё больше сходили с ума. И вот, одним утром, я проснулся оттого, что она легла ко мне в постель. После этого страсть должна бы утихнуть, ан нет – я окончательно потерял представление о том, где земля, где небо. Забыл, кто я, где служу и что она жена уважаемого человека, моего товарища, все забыл.

А между тем поползли сплетни. Чьи-то острые глазенки засекли неосторожные наши взгляды. В один прекрасный день я случайно услышал грязный разговор сослуживцев, в котором сам фигурировал в качестве какого-то ловеласа. Словно из райских кущ я вдруг шлепнулся в зловонную лужу. Сперва, конечно, рассвирепел, наорал на них, чуть ли не в драку полез, но осознал, что по существу-то – все верно, лучшего обхождения я не заслуживаю. Тошно мне стало. Начал воображать, что теперь скажет Тишкин, как посмотрит на «дядю Петю» Яша. И твердо решил немедленно объясниться с ней и разорвать эти постыдные отношения. Но оказалось, что мое «твердое решение» недорого стоило. На следующее же утро, оказавшись опять в ее объятьях, я и думать забыл о зароке. Такое мое тогдашнее поведение я объясняю тем, что любила она меня слишком уж страстно, как говорится, всеми фибрами души, и так заразительно, что я совершенно утратил собственную волю. Хотя, можете поверить, ни до, ни после того на слабоволие не жаловался.

Не знаю, долго бы еще это безобразие продолжалось, но тут мой непосредственный начальник прямо потребовал, чтобы я немедленно прекратил позорить органы. Я сдуру начал все отрицать, потом попытался свалить все на нее, мол, я, бедненький, пал жертвой коварной обольстительницы. Но, заметив выражение его лица, устыдился и взял всю вину на себя, заявив, что заслуживаю самого сурового взыскания. Однако он отнесся ко мне вполне по-товарищески, потребовал только, чтобы я немедленно съехал от Тишкиных. В тот вечер я пришел со службы позже обычного – она уже спала, уселся, не раздеваясь, на стул да так и просидел до утра, все травил себя: какой я подлец. Утром она, как всегда, заскакивает ко мне, но только глянула на меня, охнула и к двери привалилась – ноги у нее подкосились. Сразу все поняла. Хотя, наверное, оставалась у нее какая-то надежда, потому что она спросила дрожащим голосом: «Петя, а чего это ты такой мрачный? Случилось что?» Ну, я и выдал ей все по полной: «Знаете, Марина Давыдовна, надо нам кончать эту связь!» – «Связь? Какую связь?» – «Да вот, эти наши тайные встречи. Я решил немедленно перебраться в общежитие. Весь поселок уже болтает о нас с вами, стыдно людям в глаза смотреть, как же вы сами не понимаете? У вас муж, сын, а я... при моем положении...» Меня словно прорвало, несу всю эту дрянь и все большее отвращение к себе испытываю, и жалко ее ужасно. Наконец иссяк. Молчали мы долго, не знаю сколько. Потом она заговорила: «Я думала, думала обо всем, плачу вот все время. Скажи, что ты теперь намерен делать? Я раньше тебя не спрашивала, боялась, глупая…» – «Я вам сказал уже, – отвечаю, – что немедленно съеду. И лучше нам с тобой не видеться больше». – «Петя, посмотри мне в глаза», – тихо так сказала, но у меня внутри все оборвалось. Я глаза-то поднял, а посмотреть не получилось, сколько ни старался. Тогда она прошептала: «Да ты же меня не любишь совсем. Боже мой!» И, за стенку держась, вышла. Слышу, прошептала за дверью: «Прощай, Петя».

Схватил я тогда свои вещички и вон. Одна только мысль в голове вертелась, что полотенце мое вафельное у них на веревке висеть осталось. Сперва ничего такого не почувствовал, одно облегчение. «Вот, – думаю, – забил себе голову всякой чепухой, давно уже уйти надо было». В работу врубился с энергией необыкновенной, но к вечеру уже от этой энергии мало что осталось. Никаких особых переживаний, между прочим, я не испытывал, просто вроде усталости чего-то. Словно бы жизнь вытекала из тела, как вода из решета. Все потеряло для меня смысл. Самые важные дела казались глупыми и ненужными, самые правильные слова – злой издевкой. Будущего не было. Через несколько дней выделили мне квартиру. У меня впервые в жизни появился собственный дом: две комнаты, кухня и отдельный вход, всё честь по чести. Я прежде не смел и мечтать о таком, а тут, верите, никакой радости! Что меня действительно взволновало, так это то, что дом оказался на той же улице, что и тишкинский. Из комнаты, где я спал, можно было увидеть два их окна и калитку. Я, конечно, твердо решил в ту сторону не смотреть, но и двух дней не выдержал. Убедил себя, что слово дал порвать с ней и честно сдержал его, а смотреть имею полное право, куда мне заблагорассудится. Тем более что у меня началась ужасная бессонница. Вот я ночи напролет и просиживал на подоконнике, прижавшись лицом к стеклу. День за днем, неделю за неделей. Пытался, конечно, бороться. С женщинами разными знакомился. Но каждый раз повторялось одно и то же: смотришь на нее – вроде ничего, а как заговорит – хоть беги, такое отвращение брало. Сослуживцы, искренне желая помочь, познакомили меня с одной хорошей девушкой, немного даже похожей на Маринку, но так она мне вдруг противна сделалась, что я нахамил ей, как свинья, и сбежал.

Ну вот. Иду как-то на службу, а навстречу – Яшка, сын ее. «Что не в школе?» – спрашиваю. «Училка заболела, так я с урока сбежал». – «И не стыдно тебе? Ты же октябренок! Родители заругаются». – «Ну и пусть. Дядя Петя, а почему вы от нас уехали, вам у нас разве плохо было?» – «Да нет, – говорю, – почему плохо? Просто мне квартиру дали». – «А мама говорит...» – «Что?» – «Да так… Без вас очень скучно стало, никто со мной в шашки не играет. Папаша занят всегда. А мама все время плохо себя чувствует». Я не решился дальше расспрашивать, сердце сильно забилось, хотелось только, чтобы он никуда не уходил и продолжал рассказывать. Я вдруг заметил в нем сильное сходство с матерью, хотя прежде они мне совсем непохожими казались. Дошли мы так почти до самого управления, я взял ему на площади стакан газировки. Эта встреча согрела меня почти на весь день. Но потом только хуже стало. Водка меня не брала – пьешь ее как воду, а в результате – одна изжога и голова трещит. Тишкина-старшего тоже иногда издали видел, каждый раз он очень дружелюбно махал мне рукой, но я не подходил, хотя неприязни к нему никакой не чувствовал, даже напротив, словно и на нем был какой-то ее отсвет. Я догадывался, отчего она могла плохо себя чувствовать, и навоображал себе с три короба. Но однажды, просидев, как обычно, всю ночь у окна, я вдруг утром увидел ее, впервые с тех пор, как ушел. Она стояла у калитки с какой-то теткой и смеялась. Смеялась! И выглядела, между прочим, вполне здоровой. Тогда мои мысли приняли иное направление. Я начал ее обвинять, воображать, как она в постели со своим рыжим муженьком и как они при этом потешаются надо мной. И даже что у нее, может быть, есть уже еще кто-то, взамен меня. В общем, болезненное мое состояние дошло до предела.

– А как на службе? – спросил Сергей Маркович.

– Ничего. Прежде многих раздражало мое «показное рвение», как они выражались. А тут я совершенно перестал выделяться, сделался таким же, как все. Однажды ночью их окна не погасли в обычное время. По теням на занавесках я угадал, что по комнатам ходят какие-то чужие люди, и забеспокоился, не случилось ли чего, пока не заметил с облегчением, там и ее тень тоже. Тогда я организовал себе чайку, хлебца с селедкой, устроился поудобнее и продолжил наблюдение. Вижу: заходит в их калитку знакомый мне старшина милиции, дрянной такой парень, с рюкзаком за плечами. И прямиком в дом. Поздняя ночь, между прочим. Следом оба Тишкиных топают, отец и сын. Я вообразил, что это они нового жильца на мое место нашли и ведут его прямо к ней в теплую постельку. Короче – бред сумасшедшего. Выбежал из дому, уж не знаю, чего собирался делать, но, по счастью, вышел тот старшина на улицу, без рюкзака уже, и закурил эдак вальяжно. Я – к нему. «Докладывай, – кричу, – такой-сякой, что ты тут делаешь и что за рюкзак с вещами ты сейчас к Тишкиным занес?» Он вытянулся, взял под козырек и рапортует: мальчишка, мол, у них из дому сбежал. Железнодорожники его с поезда сняли, а ему приказано было пацана препроводить по месту жительства.

В таком духе я еще долго небо коптил. Однажды, помню, выходной был, сижу у себя на кухне, и вдруг входит Тишкин. Я на него как на выходца с того света уставился, а чего, между прочим, такого? Зашел человек по-соседски. Он от супа отказался и говорит: «Чего это, Петька, ты у нас не бываешь совсем? Зашел бы как-нибудь, рядом ведь живем. А то Маринка у меня занедужила, а к врачам идти не хочет. Ты бы поговорил с ней, тебя она послушает. Зайди, будь другом» – и смотрит так, виновато вроде. Я начал ему врать про занятость свою, а он руку мне на плечо положил и говорит: «Я знаю, что ты у нас человек занятой, но, думаю, тут в другом дело» – и подмигивает. «Ну вот! – думаю, – приехали». А он: «Нашлись “добрые” люди, довели, так сказать, до меня эти подлые сплетни о вас с Маринкой. Я тебе так скажу: бояться этой дряни не надо, так ты только им, сволочам, подыгрываешь. Станут говорить, что порвал ты с нами по какой-то такой особой причине, а уж причину придумают, будь спокоен. Так что, Петь, наплюй на всю эту болтовню, как я плюю. Мне, – говорит, – просто смешно, мы с женой друг с дружкой душа в душу живем, и потом, вы ведь все время на глазах у меня были. Чушь какая! Ты лучше вот что скажи: в преферанс играешь?» – «Играю, – говорю, – немного». – «Сделай милость, составь нам компанию. Знакомый один из длительной командировки на днях вернулся. В прошлом году, до тебя еще, мы с ним раза два в неделю обязательно пульку расписывали. Маринка обожает это дело. А жена его, представь себе, терпеть не может. Придет, корова этакая, сядет в угол и книжку читает. Так что нам позарез четвертый нужен. Приходи в воскресенье, часикам к восьми. А Маринка как рада будет!» Я не выдержал, пообещал постараться. И в оставшиеся дни только минуты считал.

В воскресенье с самого обеда сидел в начищенных сапогах и ровно в восемь на полусогнутых ввалился к Тишкиным. Другие гости были уже там. Незнакомый пожилой инженер с завода и его толстая жена. Маринка сильно похудела. Глянула на меня, будто из двух стволов насквозь прострелила. «Здравствуй, Петя», – говорит. И больше весь вечер ни слова со мной. И я с ней заговорить не решился. Понял, что приход мой – ошибка, но виду решил не подавать. Я играл в паре с Федором, а она – с инженером. Так что сидела рядом со мной, и я надышаться не мог ее запахом. Когда она произносила: «вист» или «пас» – для меня это райской музыкой звучало, а иногда, как бы случайно, удавалось коснуться локтем ее руки. Она вскоре разошлась, разговорилась, не со мной только, даже смеялась. Муж, когда провожать меня вышел, прошептал: «Петь, ты почаще у нас бывай, ладно? Маринку не узнать просто!» Для меня такие его слова были как хорошая порция бензина для тлеющего костра. Короче, договорились на следующей неделе опять играть. Цель у меня в жизни появилась: семь суток протянуть. Через неделю все повторилось, только она была еще живее, даже ко мне один раз обратилась в своей шаловливой манере: «Так ты, Петенька, тоже картежник, оказывается? А раньше-то скрывал, все больше книжки читал». И смеется. Я не знал, что на это ответить. Договорились, уже при ней, что на следующий выходной опять соберемся. Я к себе вернулся и спать лег в распрекраснейшем настроении. Вдруг среди ночи – стук в окно. Гляжу: она! Я – в сени, дверь распахнул, Маринка внутрь прошмыгнула. В одной рубашке, пальто только накинула. Впились мы с ней друг в друга, как две голодные пиявки. Ну вот. Лежу с ней, счастливый до невозможности, вдруг чувствую – плачет. Стал ее целовать, а она на локте приподнялась, глазищи свои на меня уставила и спрашивает: «Ну теперь ты понимаешь, что должен сделать?» – «Понимать-то понимаю, – говорю, – но что ж тут поделаешь?» И опять начал ей про свою совесть большевистскую рассказывать. Она слушала молча, только слезы лились. «Дура я, – говорит, – была, Петенька, думала, не любишь ты меня. А ты меня любишь, просто сам этой любви недостоин оказался. Я пойду». До меня не дошло, чего она сказала, засуетился, радость еще из башки не улетучилась, хмельной был. Она попросила дать ей что-нибудь на память. А я все за неподходящее хватаюсь. То наган под руку попадается, то катушка ниток. Нащупал в кармане полтинник и дал ей. Она, из сеней уже, крикнула: «Не приходи больше, никогда не приходи, лучше уезжай отсюда как можно дальше!» И дверь за нею стукнула. Тут только сообразил я, что опять жизнь моя рухнула.

Петр жадно хлебнул холодного чаю. Была глубокая ночь. Вагон спал, только колеса мерно стучали на стыках. Двое слушателей застыли в своих углах.

– Я теперь понять не могу, чего это я, действительно, не женился на ней? Что бы такого страшного случилось? Ну строгача бы влепили за аморалку, ну в должности бы понизили, может, даже выгнали бы. Федор мог морду набить, но он же неглупый мужик, понял бы. Зато была бы у нас с ней жизнь. А вышло… плохо. Я, дурак, опять к ним заявился. В карты, значит, играть. Она виду не подает, разговаривает даже со мной, но, чувствую – презирает. И сам себя презираю. Оттого бес какой-то в меня вселился. Начал я всячески демонстрировать необыкновенное веселье, анекдоты рассказывать и как бы поддевать ее все время, поддразнивать. Она тоже как бы веселится, только, вижу, еле держится, а я остановиться уже не могу, понесло меня. Играли мы на деньги, по мелочи, конечно. Я в проигрыше был и вот какую штуку выкинул. Начал для виду по всем карманам рыться, а потом говорю: «Вот беда, думал, полтинник у меня завалялся, забыл совсем, что отдал уже его. А кому отдал, зачем и почему, это, товарищи дорогие, удивительная история. Только рассказывать вам ее я не стану. Пока. Потом, может, расскажу, когда-нибудь». Она молчит, белая вся, смотрит на меня, как к расстрелу приговоренная. «То-то они удивятся, – думаю, – если я достану сейчас наган и застрелюсь. Вот смеху будет!» Тут она встала, сказала, что играть не будет больше, что голова у нее заболела. И ушла. Ну, и мы расходиться стали. «Что, – спрашиваю, – Федор, до следующего выходного?» Тишкин мне, без особой охоты: да, мол, до следующего. А приятель его, инженер, такой картежник был, что если бы не жена, из-за карточного стола вообще бы не вылезал. «Ничего, – говорит, – шесть деньков потерпим».

Как я ту неделю провел, не могу сказать. Помню только, все это время то в жар, то в холод бросало. Я и казнил себя за подлое поведение, потому что с какой стороны ни посмотреть, оправдания мне не было. А временами словно ракета внутри вспыхивала: через пять, четыре, три дня опять увижу ее, целый вечер буду рядом сидеть.

Настал тот выходной. Я напрыскался одеколоном, надраил до невозможной зеркальности сапоги и в назначенное время постучался к ним. Долго пришлось ждать, потом Яша открыл мне. Вошел, гляжу – Федор сильно чем-то расстроен, а Маринка очень бледна и глядит в сторону. Я, как баран, уселся посреди комнаты, хотя прекрасно знал, что просто обязан немедленно уйти. Придумал даже, как это подать. Нужно было сказать, что немедленно уезжаю по службе и зашел только попрощаться. Но я этого не сделал, а вместо того продолжал с дурацкой улыбочкой пялиться на нее. Тут в приподнятом настроении подваливают инженер с инженершей. Чего-то там у них такое случилось. Начали громко рассказывать, брызгать слюной, хохотать и хлопать друг друга по толстым спинам. Сели играть. Маринка отодвинулась от меня как можно дальше, почти прижалась к тому старому козлу. В мою сторону ни разу даже не взглянула. Тоже веселость изображала, обнимала шутливо и все время что-то в ухо его волосатое своими нежными губками шептала. Такая злоба меня от этого охватила! Никакого разумного объяснения тут быть не может, я ж говорю, не в себе был. И хотя минуту назад и помыслить о таком не мог бы, объявляю, с видом эдакого светского остряка: «Надо же, опять мне того полтинника не хватает! Наверно, мне теперь его всю жизнь хватать не будет. А историйка, между прочим, удивительная». – «Ах, расскажите Петр Иваныч! – встрепенулась инженерша. – Вы ведь еще прошлый раз обещали. Расскажите, не томите душу!» – «Рассказал бы, – говорю как бы в нерешительности, – только, может, не всем это интересно?» – «Нет, нет! – кричит инженерша, – всем интересно! Ведь, правда же, товарищи, нам всем очень, очень интересно?» – «А Марине Давыдовне неинтересно», – тоном опереточного фигляра огорчаюсь я. «Интересно ей, интересно, ведь правда же, Мариночка, вам тоже очень интересно? Ну правда же?» Она сидела с мертвым, страшным лицом. Я был в ужасе, но вместо того чтобы заткнуться, продолжал: «Вот, видите, ей не интересно. И Федор Кузьмич тоже молчит. Если бы он меня попросил, я бы, уж так и быть, рассказал». «Фёо-дор Кузь-ми-ич! Ну Фёо-дор Кузьмич!» – заканючила толстуха. Маринка вскочила, обеими руками рот зажала и бросилась вон, в соседнюю комнату, всем телом ударившись о дверь. И сразу же оттуда послышался дикий, звериный вой. Волосы у меня встали дыбом, и я пробкой вылетел на улицу. Всю ночь как полоумный бегал по лесу. Ужасное чувство охватило меня. Но на службу явился вовремя и там в привычной обстановке почти пришел в себя. Вдруг словно ударило меня чем-то. То есть нет, не ударило, а как бы жила в груди лопнула. Вроде бы натянута была до предела и – дзинь… Не больно, хуже, не могу это описать. Я выбежал из кабинета, у меня там как раз подследственный находился, – и к Тишкиным. Утро такое солнечное было. Свернул за угол и вижу – Яша стоит у калитки. «Хорошо! – думаю, а потом сразу: – Нет, плохо!» Подбегаю к нему, говорить не могу, только к себе поворачиваю, как куклу. Волосы его на солнце совсем красными показались. А лицо – белое и неподвижное, как у матери накануне было. «Дядя Петя, – говорит, – а у нас мама умерла. Совсем умерла».

Она лежала одетая по-вчерашнему на неразобранной кровати. Уже нос заострился. Отравилась чем-то. Такой вот рассказ. А у вас всё – комары. Не знаю, любовь это у меня была или другая какая-то форма умственного помешательства. По моему разумению, что-то физическое, вообще не человеческое что-то, не животное даже. Таким могло бы быть влечение настольной лампы к розетке с электрическим током.

Наступила тишина, если, конечно, не считать стука колес.

– А ты? – с трудом выговорил Евгений.

– В тот же день подал рапорт, и меня перевели в одно неприятное место. Очень неприятное и опасное, но кому-то ведь и там служить надо. Почему только я раньше этого не сделал! Хотя бы на день? Не знаю. Не оправдываю себя. А Тишкин, кстати, вскоре разоблачен был как враг народа. Меня вызывали для дачи показаний по его делу. Так что история эта мне даже помогла, поскольку причина моих связей с Тишкиными была для всех очевидна. В этом плане все для меня окончилось нормально. Яшку в детдом отдали. А я с тех пор ни с одной бабой близости не имел. Не могу – и всё!

– Странно все же, – протянул задумчиво Сергей Маркович, – ты же сам говорил, он отличный мужик был, уважаемый, член парткома.

– Ничего странного! По моему опыту, именно такие и оказываются самыми злейшими врагами. Правильные да спокойные. Другой, может, наболтает всякой дряни, а на поверку – какой он враг? Просто дурак. Я вам специально так о нем рассказывал, как сам тогда воспринимал. Всё как есть вам выложил, скажите мне, что обо всем этом думаете.

– История, конечно… что тут скажешь? Ведь и со мной тоже…

– А что такого страшного с тобой случилось?

– Как это – что страшного? – воскликнул Евгений. – Ведь он больше года просидел ни за что!

– Это как посмотреть! Разве ты не обязан был проследить за точным исполнением твоего проекта?

– Твоя правда, обязан был. Хотя они с кашей бы меня съели, а бетон этот все равно применили бы.

– Но ты бы мог сказать сейчас: «Я все правильно сделал и ни в чем не виноват». Вот ты рассказывал, вы под мосты становитесь при приемке. Чтоб, значит, если рухнет, сразу виноватого наказал.

– Ну?

– Вот и считай, что рухнул он, но тебя задел только. Вообще дело очень красивое, хоть в учебники его заноси. Федулов твой – ас! Я так понимаю ход его мысли: разрушен важнейший народно-хозяйственный объект. И выходит, что ты – единственный виновный. Ну не бывает такого. Сколько он тебя ни тряс, а все не сходилось. Не похож ты на гениального злодея. А значит – ты просто олух и мост гробанул непреднамеренно. Он в этом сам убедился и прокуратуру убедить сумел. А с другой стороны, еще одна версия была. Почти невероятная, но такая прекрасная версия с бетоном этим вашим. Вот там – да! Целая шайка профессоров с академиками! Он поступил как истинный охотник! Не польстился на тощего зайчонка, а пошел по следу матерого косача. Пусть добыть его шансов почти не было. Так-то. А что до тебя, он тоже все что нужно сделал. Оформил как положено и отнесся, кстати, по-человечески.

Сергей Маркович промолчал.

Евгений долго еще не мог уснуть. То матрас из-под него уползал, то подушка казалось жесткой как камень. И только он сомкнул глаза, как Петр Иванович уже затряс его за плечо. Через пятнадцать минут ожидалась их станция. Евгений едва успел в уборную сходить да собрать вещички. Сергей Маркович так и не проснулся.

Над перроном висела моросящая хмарь. Петра Ивановича ждала машина, и он предложил попутчику подбросить его хотя бы до центра города. Пока Евгений придумывал, как бы половчее отказаться, из тумана выдвинулась целая процессия. Хрипло грянул оркестр. Там были и Карасев, и Кротов, и Даша Иванова, и Лысаковский, а главное – Наташа. Петр Иванович засмеялся, дружески хлопнул его по спине и откланялся. Тем же вечером, страшно волнуясь, жена сообщила Евгению новость столь замечательную, что все вагонные побасенки мигом вылетели у него из головы.

Глава 8. Егорыч

Сереньким октябрьским утром, не то чтобы рано, а часиков так в девять, Петр Борисович Зощенко отворил дверь своего кабинета на первом этаже конторы шахтоуправления. Он в тот день, как говорится, встал не с той ноги и был в меланхолическом настроении. Осень полыхала в разгаре красоты увядания жизни. После ночного заморозка влажные красные и желтые листья устилали улицы поселка, а оранжевые, очень крупные в этом году рябиновые гроздья ярко светились во всех палисадах, переполненные горьким дождевым соком. Вот и Зощенко, несмотря на известную душевную черствость, вертел в руках мохнатую лиловую астру, сорванную им зачем-то по дороге.

На столе его ждала записка от нового начальника шахты. Того на месте не оказалось, но выяснилось, что, явившись, как обычно, на взводе, он наорал на старика завхоза по поводу текущего потолка и осыпающейся штукатурки и приказал все это немедленно ликвидировать. На завтра уже вызваны были рабочие. Вникнув в суть события, Зощенко распорядился, чтобы все конторские обитатели срочно подготовили свои служебные помещения к ремонту.

Как всегда в подобных случаях, закрутилась особенная кутерьма. Кто выносил в коридор доверху набитые ящики письменных столов и складывал их вдоль стены, кто, наоборот, опустошал стоявшие там испокон веку шкафы, перетаскивая в комнаты их пыльное бумажное содержимое. Третьи просто слонялись с потерянным видом, не зная, за что схватиться.

Вернувшись к себе, Петр Борисович оглядел кабинет свежим, незамутненным взглядом. И без того узкую комнатенку с обеих сторон загромождали набитые под завязку шкафы. Часть бумаг находилась в папках, другие – в перевязанных разномастными веревочками кипах, но большая их часть образовывала бесформенные, спрессованные временем желтоватые груды. Замков шкафы не имели, точнее, замки давно были сломаны, и дверцы их не закрывались из-за выпиравшего содержимого. Сохранившийся посередине узкий проход застелен был потертой ковровой дорожкой. У окна, по бокам стола, лежали не поместившиеся в шкафы, то есть сравнительно новые, но пожелтевшие уже кипы. В левом углу располагался старинный черный сейф с медными накладками и чугунными финтифлюшками. В нем лежали важные документы, причем в отменном порядке. В другом углу стоял небольшой кожаный диван. В общем и целом кабинет был довольно опрятным, исключая пыльные рулоны чертежей на шкафах, куда не дотягивалась уборщица. Там же стоял макет шахты, выполненный в масштабе 1:100. Виднелись только верхушки миниатюрных копров с черными нитками, натянутыми на колесиках.

Фронт работ был немалый. Теребя в раздумье подбородок, Зощенко постучался в соседнюю дверь и оказался в куда более уютной обстановке. Здесь на подоконнике красовались жестянки и побитые чугунки с цветущей геранью, а у тесно сдвинутых столов возились четыре немолодые женщины. Одна из них, Антонина Ивановна, обычно выполняла для него машинописные работы. Неловко сунув ей несчастную астру, Петр Борисович попросил помочь разгрести бумажные завалы в его кабинете, отметив, что не менее половины напечатано ее руками. Ему было приятно, что Антонина Ивановна так и зарделась, получив цветок. Женщина она была аккуратная, а главное – вполне надежная, несмотря на некоторую излишнюю говорливость. Он ценил ее также за исполнительность и постоянную доброжелательность ко всем без разбору. Через пять минут она явилась в сопровождении девчонки-технички. Зощенко встретил их в робе и сапогах. Он решил прогуляться пока в шахту.

Перед уходом Антонине Ивановне даны были самые точные инструкции. Приказы, нормативные документы, планы и отчеты за последние семь лет следовало разобрать, переложить, если нужно, в папки, которые соответственно надписать. Чертежи и макет очистить от пыли. Все остальное – выкинуть.

Когда он часикам к пяти вечера вернулся, титаническая работа близилась к завершению. В коридоре напротив его двери возвышалась башня аккуратно надписанных папок. К последней склонившаяся над столом Антонина Ивановна как раз приклеивала этикетку. Гора ненужной бумаги, впрочем, тоже тщательно увязанной в кипы, лежала в углу. Рядом стояли закатанные в кальку рулоны. Шкафы были уже пусты. Восхищенный Зощенко сам сходил в мастерскую за рабочей силой. Вскоре и шкафы, и сейф вынесли в коридор, оставив на полу прямоугольники спрессованной пыли. Там же нашлось с десяток карандашей, кое-что еще и даже самописка, о которой Петр Борисович прежде думал, что ее у него увели. Вынесены были и стол, и дорожка, и оба венских стула. В комнате остались пока диван да маленькая тумбочка под телефоном. Зощенко решил домой на ночь не уходить. Как обычно в последнее время, он очень устал от посещения шахты. Расположившись на диване, он принялся рассматривать разные интересные предметы, найденные среди бумаг, как-то: несколько дыроколов, ножницы, чайные ложки, угольники, почетные грамоты, малюсенький сувенирный самоварчик, настольное зеркало и черт-те что еще. В той же куче находилась перевязанная бечевой обувная коробка. Он спросил Антонину Ивановну, что в ней. Та, уместив на тумбочке два стакана чаю с лимоном, сахарницу и тарелку плюшечек собственного производства, взглянула и ответила, что в эту коробку она сложила найденные в шкафах фотографии.

В основном снимки были групповые: то на фоне знакомого копра, то в городе, у памятника Ленину, то – в разнообразных официальных залах. Некоторые сделаны были в Москве, а на одной или двух сурового вида товарищи в полосатых пижамах позировали на фоне чахлой пальмы. Отобрав несколько штук, Петр Борисович бросил остальные, вместе с коробкой, в мусорную корзину. Все понимавшая Антонина Ивановна подобрала одну, невзначай отлетевшую в сторону, чтобы отправить туда же, но, взглянув, протянула осунувшемуся за день начальнику.

– Петр Борисович, ведь это вы, не правда ли?

Фотокарточка была сделана тут же, у входа в контору. Зощенко стоит еще молодой, одетый в форму горного инженера. Рядом, в такой же точно форме позируют бородатый, тяжелый гордого вида старик и улыбающийся щеголеватый мужчина с засунутыми глубоко в карманы руками и надвинутой на глаза фуражке. На переднем плане расположился советского вида товарищ в бушлате, корявых сапогах и с открытым ртом. А посередине – совершенно невозможного вида индивидуум в широкополой ковбойской шляпе.

– Это, – ткнул пальцем в старика Зощенко, – Франц Иванович Рихарт. Много лет служил у нас главным инженером. Могучий старик. Между прочим, он нашу шахту и строил. Но вскоре после того, как был сделан этот снимок, заболел и умер. Весь район тогда вышел его хоронить. А этот вот, который улыбается, – Чулаки Константин Владимирович. Знатный картежник был и повеса немалый. А погиб геройски. На его Северном участке пожар случился в лаве. Нужно было перекрыть доступ воздуху. Ну, он и сообразил: взорвал ящик динамита в откаточном штреке, обвалил кровлю. Да сам под обвал попал, встал, что ли, неудачно. А пожар все-таки потушил. Так. Этот, в бушлате, начальником шахты тогда у нас был. Недолго. Бутов, кажется, или Круглов. Меня вы сумели узнать. Я в ту пору начальником Восточного участка служил, еще внове здесь.

– А это кто? – ткнула Антонина Ивановна в центральную фигуру. – Уж больно чудной.

– Так это ж, Егорыч!

– Егорыч?

– Не слыхали о Егорыче? Да. Sic transit... как говорится. На самом деле звался он Аполлоном Федорычем Егорычевым. Аполлон, представьте! Без преувеличения, великий забойщик был, самородок! Газеты о нем много тогда писали. Со всей страны люди специально к нам приезжали, чтобы только на него посмотреть.

– А почему он одет так странно?

– Такой уж оригинал был. Эта вот шляпа была на самом деле ядовито-зеленой, а пиджак – ярко-вишневым. Он носил огромные яркие галстуки – вот, взгляните. И в довершение всего – канареечные ботинки! Сам – толстый коротышка, голова лысая, рожа до того налитая, что аж в синеву отдавала. Форменный Чичиков.

– Не знаю, как там насчет Чичикова, а на шахтера он не слишком похож. Скорее уж на проповедника какого-нибудь.

– В самую точку попали! У нас болтали, что он не то баптист, не то еще что-то в том же духе. Так и вижу его прогуливающимся по поселку. Тросточку, представьте, франтовскую носил, самшитовую с серебряным набалдашником в форме заячьей головы, – мечтательно прикрыв глаза, вспоминал Зощенко.

– Чудно́! Я такого и вообразить себе не могу – недоверчиво улыбнулась ему собеседница.

– То-то. А мастер отбойки был удивительный, теперь таких нет. Он ведь не просто уголек рубал, он сперва колдовал над пластом. Бывало, битый час слонялся по лаве, шептал что-то, упрашивал, будто с живым человеком разговаривал. А иногда сердиться начинал и отчитывал целик, как непослушного ребенка. Ходит, ходит, то тут тюкнет, то там. Покряхтит, вроде помолится даже, потом вырубит осторожненько небольшой куток – р-раз! – и совершенно преображается. Гикнет, свистнет по-разбойничьи и ну кайлом махать. Уголь у него словно бы сам собой валился. Что ни удар – рушатся огромные глыбы, только успевай уворачиваться. Вгрызался в пласт, как клещ, и добыча у него шла сплошным потоком, без малейших перерывов. Да-а.

Лицо Петра Борисовича осветилось несвойственной ему нежной улыбкой.

– Близко к себе, когда работал, никого не подпускал. Люди и сами не подходили – страшно было. Так, издали, конечно, подглядывали некоторые. А он, бывало, до того расходился, что принимался гомерически хохотать. Вообразите: тьма, слабенький желтый огонек его лампы, мерные удары кайла, грохот падающего угля и этот хохот! «Го-го-го-го-о!» – разносилось эхом по выработкам. А смена кончалась – и всё. Разом сникал, работу бросал и уходил. Кайло свое очень берег. Обтирал тряпочкой и в специальный шкафчик ставил. Уж мы как только не исследовали его. Ничего особенного – железо обычное, не очень даже острое, и рукоятка самая простая. Иными словами: кайло как кайло.

Зощенко дожевал последнюю плюшку, поблагодарил Антонину Ивановну, а фотографию отнес в коридор и сунул там в нижний ящик своего стола.

Глава 9. Штурм

Дела в тресте шли всё хуже. На одной из шахт произошла крупная авария, ее пришлось временно остановить, а план добычи разверстать по остальным шахтам. Видимость благополучия, худо-бедно обустроенная за последнюю пару лет, рухнула как карточный домик. Попытки на местах с наскоку вытянуть резко возросшие задания привели уже к целой серии аварий и сбоев. Руководство треста «очнулось» и начало «принимать меры». На шахты ливнем хлынули приказы, распоряжения, инструкции и выговоры. Нервозность обстановки обострилась до чрезвычайности, а выработка угля продолжала сокращаться, причем всё быстрее. Трест удвоил административный напор. Почти ежедневно собирались совещания по самым разным поводам: о недовыполнении плана, о всемерном наращивании усилий, об укреплении исполнительской дисциплины, о сокращении прогулов, о невыполнении решений предыдущих совещаний, о текущих вопросах повышения и так далее, и такое прочее. Заседания тянулись с утра до поздней ночи. В набитом людьми зале не успевал выветриваться сизый табачный туман. Дышать там было трудно, в висках стучало, потом до утра не давала заснуть головная боль. Вскоре положение стало катастрофическим на всех шахтах без исключения. Тогда громовым раскатом разнеслась весть о грядущей инспекции из наркомата.

В безнадежной попытке хоть как-то упредить события управляющий трестом Рубакин созвал весь актив, до начальников участков включительно, на «сверхчрезвычайное» совещание. Большинство явилось сильно небритыми, в несвежей, измазанной углем одежде, и все как один выглядели пришибленными. На сцене за длинным, застланным тяжелым темно-красным бархатом столом подобно каменным изваяниям восседали: заместитель управляющего трестом Иванов, главный инженер треста Кузьмин, недавно назначенный вторым секретарем райкома Поспелов и начальник горнотехнического надзора Ивасик. За их сутулыми спинами, среди шитых золотом массивных знамен, белым облаком парил гипсовый бюст товарища Сталина. Справа от президиума возвышалась трибуна, слева, за хлипким столиком, близоруко щурилась стенографистка. В зале начальники и главные инженеры шахт занимали первые два ряда, остальные, согласно ранжиру, размещались сзади, так что начальники участков оказались у самых дверей, чему они, надо сказать, были только рады.

Евгений Семенович Слепко приткнулся во втором ряду у самого окна со слегка приотворенной фрамугой, напрасно понадеявшись на сквозняк. За пару недель руководства двадцать третьей шахтой освоиться там он еще не успел, но был уже на грани отчаяния. Он воображал, что от успеха его сегодняшнего выступления зависит очень многое, если не всё. Пан или пропал! Тем не менее он успел побриться и вообще выделялся своим ухоженным видом. Ко всему, он еще и не курил. Рядом остро поблескивал стеклышками пенсне его главный инженер Зощенко. Ждали управляющего. Хотя кабинет товарища Рубакина находился на том же этаже, что и зал заседаний, он задерживался уже на тридцать пять минут. Это было в порядке вещей. Подчиненные, кто как мог, использовали передышку. В задних рядах кипели нешуточные страсти – судя по доносившимся оттуда выкрикам, речь шла о футболе.

Когда Поспелов в третий раз, с демонстративным недоумением, достал из кармашка часы, в зал стремительно вошел управляющий. Шум мгновенно стих. Ясным соколом, невзирая на некоторую тучность, взлетел Рубакин на сцену, энергично перетряс руки привставшим членам президиума, сел на свое место посередине и исподлобья, медленным свинцовым взглядом обвел зал. Тишина зазвенела. Выдержав так с минуту, он заговорил:

– Зачем мы все тут торчим, вы в курсе. А торчим потому, что мы, вашими стараниями, в полном дерьме! Ну ничего! Я долго терпел, все хотел с вами по-хорошему, теперь будет по-другому. Первым отчитывается начальник шахты номер один. Двадцать пять минут тебе, Кияшка.

Поднялся Кияшко, лысоватый блондин лет сорока в очках с мутными толстыми линзами на блеклом лице. Дорогой синий костюм с ромбиком втуза на лацкане топорщился на нем, как на огородном пугале. На трибуне Кияшко торопливо развязал тесемки папки и начал скороговоркой, проглатывая слова, зачитывать длинный перечень мер, намеченных им для выхода из прорыва. Даже в первом ряду нелегко было вникать в смысл доклада, а в глубине никто и не пытался.

– ...довести количество навалоотбойщиков до планового, для чего незамедлительно принять по оргнабору дополнительно двести десять рабочих...

– Стой! – внезапно очнулся Рубакин. – Какие еще двести десять рабочих? Брось тут демагогию разводить! Отвечай, работать будешь или нет? Я за тебя план выполнять должен?

Публика оживилась.

– Проблема в том, что у меня не хватает как раз двухсот десяти рабочих до нормы, товарищ Рубакин, – попытался возвысить голос Кияшко.

– До какой такой нормы? А нормы выработки вы выполняете? – вмешался главный инженер треста.

Докладчик пробормотал что-то совсем невнятное.

– Чего-чего? Девяносто два процента? – сардонически захохотал Рубакин. – Да какой дурак, Кияшка ты бессмысленная, даст тебе дополнительных рабочих, если ты и со старыми не справляешься? Ладно, давай продолжай свою галиматью.

И неразборчивая скороговорка продолжилась.

– ...заменить транспортную линию главного уклона, для чего получить по лимиту резиновую ленту в количестве шестисот метров…

– Еще чего! На тебе, бабушка! Вчера еще тебе никакой ленты не требовалось, а как поприжали, вынь да положь? Где я тебе ее возьму? От ответственности уйти норовишь? Не выйдет! Ладно, давай дуй дальше.

На протяжении доклада управляющий демонстрировал полное пренебрежение, затеял даже непринужденную беседу с Ивасиком, сидевшим через два стула от него. Когда нудное бормотание иссякло, Рубакин поднялся из-за стола, словно даже увеличившись в размерах.

– Мы тут с вами терпеливо заслушали, чего нагородил начальник первой шахты…

– Ничего я не нагородил, – с внезапной обидой выкрикнул Кияшко. – Что рабочих не хватает, я вам и раньше уже докладывал…

– Это ты мне, что ли? Докладывал он! Видал я твои… доклады в… Развалил, понимаешь, шахту, а теперь, значит, докладывал он!

– Без дополнительных рабочих план выполнить нельзя!

– Это в начальниках шахты тебя оставлять нельзя! Садись пока. Чтобы в трехдневный срок эту свою ахинею переделал в корне! Шахта номер два, Малинкин! Иди-ка теперь ты сюда, друг мой Малинкин, рассказывай, что там у тебя.

Малинкин – щекастый крепыш с глазками вроде брючных пуговиц, колобком выкатился на сцену. Технического образования он не имел, но парень был бойкий.

– Согласно вашим указаниям, Федот Антипович, мы составили план мероприятий, основываясь прежде всего на мобилизации внутренних ресурсов, повышении коэффициента использования механизмов и оборудования, усиленную работу с кадрами, развитие стахановского движения…

– Лучше прямо скажи, – ласково прогудел Рубакин, – ты когда, сволочь, план выполнять будешь?

– То есть как это, Фед-дот Анти…

– Оглох? Ну так я не гордый, я и погромче повторить могу. Когда план будешь выполнять?! – рявкнул управляющий так, что задребезжали оконные стекла.

– План мы, конечно, выполним, – просопел Малинкин, – только тут, значит, такое дельце вырисовывается, Федот Антипович, маленькая помощь с вашей стороны нам все же потребуется. У меня главный штрек немного заваливается, нужны крепильщики, а своих и на добыче не хватает. Хоть бы десяточка два, на пару месячишек всего. Лебедку на уклоне тоже надо бы заменить, а то она, это самое, совсем износилась, опять же навальщиков…

– Так-так… А как же мобилизация внутренних резервов, стахановское движение? Ты мне зубы не заговаривай! Лебедку ему! Когда план будет, отвечай?!

– Мы подробнейшим образом обосновали этот вопрос, разрешите продолжить?

– Продолжай, продолжай, толку-то…

Малинкин, елейно улыбаясь и молитвенно сложив пухлые ручки, принялся декламировать несколько нараспев. Выходило, что ресурсов ему требовалось даже больше, чем Кияшко. Рубакин зверел на глазах.

– ...а еще я должен вам доложить, Федот Антипович, что состояние главного вентилятора внушает некоторые опасения. Неплохо бы его как-нибудь срочно заменить. Кроме того, противопожарные перемычки на Первом и Третьем участках требуют ремонта, а пути на главном откаточном штреке пришли в негодность…

– Со свя-я-ты-ы-ми-и упо-ко-о-ой... – хриплым басом затянул управляющий. – Быть тебе попом Малинкин, а не начальником шахты. Выговорок тебе строгий с предупрежденьицем. Садись, подумай, как дальше жить будешь. Я вот тоже подумаю. Следующий!

– Так точно, Федот Антипович, – не унимался Малинкин, – заверяю вас и товарища секретаря райкома, все ваши указания будут неукоснительно выполнены. Совместно с парторганизацией мы мобилизуем…

– Молчать! – заорал управляющий. – Еще одно слово, и я не знаю, чего с тобой сотворю! Ладно. Третью и четвертую шахту слушать не будем. Не вижу в этом ни малейшей необходимости. Их давно под суд отдавать пора. Там, значит, и заслушают. Пятая шахта, Фролов!

Поднялся человек в замызганных сапогах и грязной фуфайке. Он выглядел совершенно больным, глаза красные, как у кролика, горло перевязано чем-то, вроде старушечьего платка. Бедняга отчаянно засипел и заперхал, но так и не смог издать ни одного членораздельного звука. Между тем Рубакин всем своим видом выказывал напряженное внимание. Когда сипение и клекот на трибуне замирали, он выразительным жестом заставлял докладчика продолжать, и болезненные звуки возобновлялись. Наконец управляющему надоело это развлечение.

– Обсудим, товарищи, сей содержательный доклад. Как человек интеллигентный, Фролов привык изъясняться исключительно на французском диалекте. А если кто недопонял, не обессудьте. Что до меня, то я все прекрасно понял, и уже давно. Присаживайтесь, мусью, сделайте одолжение.

В такой манере говорильня тянулась час за часом. Слепко предстояло выступать предпоследним. Он едва сдерживался. Возмущала рабская покорность товарищей, но хуже всего была благодушная мина на лице нового секретаря. Наконец настала и его очередь.

– Слово предоставляется начальнику двадцать третьей шахты Слепко, – объявил несколько подуставший Рубакин.

Евгений поднялся на сцену.

– Должен сразу предупредить, товарищ управляющий, что если вы меня будете все время перебивать, я не смогу нормально докладывать.

– Фу ты ну ты! Это что еще за цирк?

– Это не цирк, и я вам не клоун!

– Ну ладно, будешь дело говорить – не буду перебивать, а чепуху начнешь нести – извиняй тогда.

Все недолгое время, что успел пробыть начальником шахты, Слепко потратил на ее обследование. Теперь, трезво оценивая реальные возможности треста, он перечислял самые первоочередные шаги, призванные остановить сползание в пропасть. Его отнюдь не перебивали. Но когда он закончил, тишина нависла грозовой тучей.

– Всё? – глухо спросил Рубакин.

– Да.

– Вопрос задать можно?

– Разумеется.

– Премного вам благодарны! Ты сколько уже на этой шахте болтаешься?

– Меньше месяца.

– И – что, все не врубишься никак?

– Я как раз врубился, товарищ управляющий!

– Ага. Умничаешь? Ну-ну! А план Пушкин за тебя выполнять будет? Меньше чем за месяц развалил к … матери лучшую нашу шахту и еще выпендриваешься тут? Думаешь, раз орденоносец, так я управы на тебя не найду? Найду, будь спок! Разберемся еще, что ты за птица! Я тебя выведу на чистую воду! – надрывался Рубакин.

– Вы! Вы самодур! Из вас управляющий трестом, как… Я на вас жаловаться буду в... в обком! – отчаянно закричал Евгений. Из его глаз полились постыдные слезы. Прижав папку к лицу, он выбежал из зала, пронесся по коридору, кубарем скатился с лестницы и опомнился только на улице. Там было уже темно.

Совещание между тем продолжалось. Рубакин, стуча кулаком, хрипло «накачивал» подчиненных по второму кругу. О Слепко он уже забыл. Артист по натуре, он искренне верил, что, устраивая подобные представления, делает важное государственное дело.

Слухи об инспекции подтвердились самым решительным образом. Одним прекрасным утром, дней через десять после достопамятного совещания, в кабинет Слепко постучали, и вошел худощавый человек в скромном мрачноватом пальто, но определенно москвич. Он осторожно пристроил на диван свой огромный, туго набитый портфель и представился – старший инженер главка Михаил Петрович Холмский. Тут же оба они не без удовольствия вспомнили, что познакомились уже прошлым летом, во время краткой экскурсии Евгения по наркомату. Посему Михаил Петрович безо всяких околичностей и предисловий перешел к делу. Он прибыл для подготовки грядущего визита на шахту самого замнаркома, товарища Аванесова Карена Саркисовича. То, что инспектировать приедет именно Аванесов, а не Лучинский, немного огорчило Евгения, но не слишком. С Аванесовым он тогда тоже успел побеседовать, и тот произвел впечатление человека знающего, очень неглупого, хотя излишне мягкого, даже интеллигентного. Любезнейший Михаил Петрович совершенно подтвердил и горячо поддержал столь строгую оценку своему начальнику, чем только укрепил в Евгении неоправданные надежды, проистекавшие из неискушенности в аппаратной игре. Более опытные товарищи хватались за сердце при одном только упоминании об этом самом Аванесове. Что до Холмского, это как раз был опытнейший аппаратный работник. В своем кругу он славился умением быстро собрать огромный объем сведений об инспектируемой шахте, виртуозно их препарировать и подготовить краткий реферат, ярко высвечивающий наиболее вопиющие недостатки. Руководство также чрезвычайно его ценило.

Михаилу Петровичу выделили небольшую комнатку рядом с кабинетом начальника шахты. Туда по его просьбе поставили крепкий письменный стол, телефон и пустой объемистый шкаф. Обосновавшись, Холмский пригласил Слепко. Опустевший желтый портфель сиротливо жался в углу, зато по всему столу разложены были каллиграфически надписанные папки.

– Что это у вас, Михаил Петрович?

– Тут формы по динамике угледобычи за последние три года, здесь – по проходке подготовительных выработок, эти – по расходу леса, работе транспорта, аварийности, травматизму рабочих, выполнению норм, прогулам…

– В какой срок вы хотите все это получить?

– Желательно, конечно, денька через три, но… В общем, крайний срок – суббота.

– Пять дней? Это невозможно!

– Почему же?

– Вы хотите получить десятки тысяч цифр, которые требуется еще отыскать во множестве старых журналов и отчетов. Вы всерьез думаете, что я смогу все это собрать за такой срок?

– Если вы намереваетесь делать это самостоятельно, то да, конечно, не сможете. Но если подключите весь свой персонал, а на себя возьмете общее руководство, то, я полагаю, справитесь.

– Не могу же я оторвать от работы весь инженерно-технический персонал на целых пять дней! Вы что? Ситуация с планом и так напряженная, а подобные выкрутасы приведут к полному его срыву!

– Насколько я успел разобраться, Евгений Семенович, недельное отвлечение ваших сотрудников, уже ничего в принципе не изменит. Мы для того сюда и направлены, чтобы профессионально разобраться в причинах ваших проблем и принять необходимые меры к их устранению. Помочь вам, иначе говоря. Поэтому настоятельно прошу вас, Евгений Семенович, незамедлительно выполнить мою просьбу.

– Неужели Карен Саркисович сможет разобраться в таком море данных, да еще по всему тресту?

– Разумеется, сможет, даже не сомневайтесь. Мы, конечно, проведем некоторую подготовительную работу, но окончательный анализ всегда осуществляет лично он. Этот необыкновенный человек работает как машина, без выходных и, можно сказать, двадцать пять часов в сутки!

На одухотворенном лице Михаила Петровича выразилось самое неподдельное восхищение. Все было ясно. Евгений вернулся к себе и начал созывать персонал, начиная с Зощенко и кончая техничками.

Титаническая работа закипела. Десятки людей облепили все имевшиеся в конторе столы, а заодно и в столовой. Повсюду вываливали наружу пыльное содержимое шкафов. Длинные обозы папок перемещались с места на место. Слитный треск множества счётов перекрывала лишь дробь пишущих машинок. Ручейки свежеотпечатанных бумаг постепенно собирались в весомые кипы, относимые Михаилу Петровичу. Тот без устали, без перекуров, без сна и даже, кажется, без еды все это вычитывал, следя, чтобы не было помарок и опечаток. Такие материалы безоговорочно возвращались на переделку. Иногда он что-то выписывал в тетрадку или подсчитывал на логарифмической линейке, после чего диктовал несколько строк Антонине Ивановне, лучшей машинистке в конторе, приданной ему Евгением. Каждое утро уборщицы отправляли в печи килограммы окурков и горы мятой, порванной, испорченной бумаги. Над крышей конторы курился едкий дымок.

С непривычки люди валились с ног, как после сверхурочной работы в шахте. Слепко, всклокоченный, со слезящимися глазами, подписывал и подписывал одеревеневшей рукой бесконечную вереницу документов, давно отказавшись от попыток вникнуть в их содержимое. На шестой день, вечером, все внезапно закончилось. Груз разноцветных папок с результатами этой героической деятельности торжественно перенесли в специально подогнанный из города грузовик. Сам Михаил Петрович, чрезвычайно любезно со всеми распрощавшись, уселся в кабину, бережно прижимая к животу отощавший портфель с одной единственной тонкой папочкой внутри – результатами его собственного анализа положения на шахте. Для всех прочих содержимое ее являлось полнейшим секретом. Антонина Ивановна на настойчивые вопросы ничего сказать не смогла, оправдываясь тем, что невозможно одновременно быстро печатать и вникать в смысл печатаемого. Любопытным оставалось только идти отсыпаться.

Поздней осенью вернулось вдруг бабье лето. Погода установилась сухая, теплый ветерок нежно перебирал опавшие листья под оголившимися уже тополями. В район прибыл замнаркома. То с одной, то с другой шахты начали приходить странные, неправдоподобные, пугающие слухи о его посещениях. Кого-то он якобы хотел расстрелять на месте, кому-то просто съездил по морде и всюду находил самые тяжкие, тщательно скрывавшиеся упущения.

И вот высокое облако пыли заклубилось над проселком, ведшим из города на двадцать третью шахту. Кстати сказать, пыль была непременной частью жизни этого степного края. Хозяйки привыкли ежедневно шуровать мокрыми тряпками и выбивать во дворе одежду. Чуть только земля просохнет – и пожалуйста: два шага ступишь, а сапоги уже серые. Не только сапоги или, там, кепка – каждый вычурно вырезанный листок лебеды, каждая травинка покрыты были равномерным серым слоем. Из-за тончайшей взвеси, постоянно наполнявшей воздух, заходящее солнце грозно заливало полнеба багровым цветом, а то вдруг расцвечивало на мгновение полной радугой, отчего местные частенько хвастались друг перед другом, что нигде на свете нет таких прекрасных закатов. Пылевая кулиса неуклонно приближалась. Перед нею несся на огромный скорости черный лакированный лимузин. Позади угадывалось множество разномастных легковушек и автобусов. Минута – и пылевая туча накрыла шахту, машины, взвизгивая, заполнили весь двор. Дверца лимузина резко распахнулась, и из недр его вышел сам замнаркома. Тут же из остальных машин повыскакивали деловитые товарищи с портфелями и выстроились боевым клином за его спиной. Как только построение было закончено, клин мерно двинулся к неказистому зданию конторы. Изумленные работники шахтоуправления взирали на это изо всех окон.

Свита московского гостя состояла из наркоматовских чиновников, трестовского руководства, сотрудников промышленных отделов обкома и райкома. Всего – человек сто или даже больше, обалдевших от внезапной осенней жары и тряски. Зачем они все явились на шахту? Ответить мог бы только сам Аванесов. И он бы, верно, ответил, что так ему по рангу положено и все эти специалисты нужны, чтобы оперативно решать любые задачи, и еще много чего сказал бы товарищ Аванесов, если бы его спросили. Но какие же могли быть вопросы?

Слепко почувствовал некоторую слабость в животе.

– Надо идти встречать, – пробормотал Зощенко. Выглядел Петр Борисович каким-то выцветшим, рот нервически скосился на сторону. Вышли на крыльцо. Аванесов, в полувоенном френче и галифе, мрачный, с искаженным яростью оливковым лицом, остановился перед Евгением, вроде бы совершенно его не узнавая и не замечая протянутой руки.

– Ты! Как твоя фамилия? Ты начальник шахты? – ткнул он пальцем ему в живот.

Евгений что-то ответил.

– Так, Слепко, подавай сюда маркшейдерский план и прочее! Не готов? Все это к нашему приезду должно уже было лежать тут в раскрытом виде!

Когда столы были вынесены и бумаги на них разложены, вперед выдвинулся десяток наркоматовских спецов. Аванесов же отошел в сторону, безучастно разглядывая окрестности. За его спиной выжидающе застыл Михаил Петрович.

Градом посыпались вопросы: «Какая длина очистной линии забоя? Сколько подземных участков на шахте? А сколько всего? Сколько навалоотбойщиков? Каковы вскрытые запасы?» Отвечать взялся Зощенко. Это он умел. Внезапно Аванесов подскочил к Евгению и заверещал пронзительным фальцетом:

– Как твоя фамилия?!

– Слепко…

– Ты, Слепко, все эти цифры обязан наизусть знать, так что подними тебя ночь за́ полночь, ты и тогда должен без запинки их декламировать! А я лучше тебя знаю, что на твоей гребаной шахте творится!

И он выкрикнул несколько цифр, верных цифр, ясно показывавших всю серьезность ситуации, – без сомнения, результат работы Холмского. Наркоматско-трестовская толпа одобрительно загудела.

– Я прекрасно все это знаю, товарищ замнаркома. Разрешите доложить, какие меры для выхода из прорыва мы наметили в первую очередь?

– Да ты и фамилии своей не помнишь, чего ты там еще намечать можешь? Меры они наметили, разгильдяи! Скажи лучше, когда план выполнять будешь? – разносился по окрестностям визг Аванесова.

– Товарищ замнаркома, мы стараемся, но…

– Стараетесь! Вижу, как вы стараетесь, мандавошки сонные! Никогда у вас ничего не выйдет, тут напор нужен, натиск, пыл! Ты понимаешь, я тебя спрашиваю?! Нет, ничего ты не понимаешь! – волосатый кулак Аванесова мелькал перед самым носом Евгения. – Слюнтяи! Работнички! Распустились вконец! Я вас приведу в чувство, добыча как по маслу пойдет! Прорыв у него… Это ты у меня прорыв! Расселись тут и животы себе чешут! Напор нужен, понимаешь? Штурм! Чтобы сейчас же всех в лаву! Все как один! Поголовно! Понятно тебе, да? И чтоб план у меня был! А если не хватает чего… Знаю, что не хватает, чем сможем – поможем. Только без нахрапа у меня! И чтобы план был! Понял?!

Вдруг, словно потеряв всякий интерес к Евгению, замнаркома повернулся, пнул сапогом подвернувшийся стул и широко зашагал к своей машине. Через минуту во дворе остались только Слепко и Зощенко. Несколько листков из рассыпавшихся папок порхало в сером мареве.

После подобных налетов Аванесов устраивал закрытые ночные совещания, на которых его приближенные подробно разбирали ситуацию на очередной шахте и определяли, какое воздействие требуется применить в смысле материальной помощи и административных выводов. Специальная группа немедленно воплощала принятые решения в пункты приказа по наркомату, который таким образом непрерывно дорабатывался, с тем чтобы уже из Москвы ударить, подобно пучку разящих молний.

Невыспавшийся Слепко, придя на следующее утро в контору, обнаружил там Михаила Петровича, не столь любезного, как прежде, но настроенного скорее саркастично.

– И когда же вы намерены выполнить указания товарища Аванесова? – поздоровавшись, спросил он.

– Извините, не понимаю, о чем речь.

– Давая вам вчера характеристику, Карен Саркисович оказался, как всегда, прав. Вам были даны совершенно четкие указания. Надлежит немедленно мобилизовать всех, кто бездельно болтаются тут по поселку, и – в лаву! Дополнительно вам будут приданы сотрудники аппарата треста и управления общественного питания. Чтобы завтра все они были под землей. Позаботьтесь об организации работы, инструменте, спецодежде и прочем. Фонари задействуйте, какие есть, еще немного подошлем к вечеру. Не забудьте только поставить их на зарядку. И перестаньте вы, наконец, спать!

– Но какой во всем этом смысл?

– Как это какой смысл? Выполнение и перевыполнение государственного плана!

– Ну хорошо, положим, сейчас мы план выполним, а что завтра? Не могу же я все время держать в лаве сотрудников общепита!

– Вы, Евгений Семенович, человек в целом неглупый и сами должны все понимать. На вашей шахте налицо проблемы, накопившиеся за годы расхлябанности. Капитальные выработки требуют срочного ремонта, оборудование изношено, дисциплина не на высоте, и рабочих не хватает. В результате штурма вы увидите, чего можно добиться даже в таких сложных условиях. Да, через пару недель прикрепленный персонал вернется на свои обычные места. Но для вас на этом штурм не закончится, и не дай вам бог, если выработка вновь снизится!

– Но как?

– А как хотите! Что реально нужно будет – дадим. Канат там у вас на Восточном заменить нужно, лесу малость подбросим. Но вы и все ваши подчиненные должны работать так, как требуется, а не так, как привыкли, иначе – пеняйте на себя!

После ухода Холмского Слепко приуныл. Что такое штурм, он представлял себе очень хорошо и ожидал самых катастрофических последствий. Еще несколько дней назад, он рассчитывал, что за полгода, самое большее – за год, проведет реконструкцию, которая позволит не просто подтянуть на время добычу, но, так сказать, поставить шахту на рельсы устойчивого развития. Теперь все шло насмарку, и не с кем было посоветоваться. «Телеграмму послать Федору в Москву? Глупо. Не писать же, в самом деле, что комиссия во главе с самим замнаркома пытается угробить шахту, обвиняя при этом меня в разгильдяйстве. Какая жалость, что Климова нет!» Вернувшись летом из Москвы, Слепко узнал, что сменилось все областное руководство, в том числе и у них в районе. Шептали всякое. Что до Климова, то его как раз повысили: перевели вторым секретарем в обком. Обращаться к нему, как прежде, запросто, стало неудобно. Обычно его очень выручали разговоры с женой, но в производственных вопросах она помочь не могла. Вконец изведясь, Евгений решился переговорить с Зощенко. Тот сидел в своей заваленной бумагами норе и методично проверял разнарядку на следующий день. О грядущем штурме он уже знал.

– Что же я могу вам сказать, Евгений Семеныч? Вы и сами все прекрасно понимаете, не впервой, – развел он руками, выслушав сбивчивые откровения молодого начальника.

– Именно что понимаю! Понимаю, что это безобразие! Раньше, когда еще десятником был, думал, что это вы во всем виноваты, что штурмы эти – махровое проявление вашей неспособности и непрофессионализма!

Зощенко расхохотался, неожиданно легко и беззаботно:

– А теперь кто-то подумает то же самое о вас!

– Спасибо, утешили. Вам смешно…

– Что же еще делать остается? Мой вам совет: отнеситесь к происходящему философически, как к природной катастрофе, что ли, вроде землетрясения. Рубакин с Кузьминым целых три года уберегали нас от этой напасти, но теперь все так сошлось… Аванесов этот…

– Рубакин с Кузьминым? Да что вы такое говорите?

– Довольно толковые ребята, несмотря ни на что. Не судите по всей этой буффонаде и свистопляске. Их положение гораздо опаснее, чем у нас с вами. Можно сказать, на канате танцуют. Хотя, конечно, канатоходцы они знатные.

– Я как-то не привык рассматривать свое положение с точки зрения большей или меньшей опасности! – покривил душой Евгений.

– Привыкайте, – улыбнулся Зощенко.

Еще затемно из города начали прибывать грузовики, под завязку набитые привлеченными, по большей части женщинами. Никто из них в шахту никогда прежде не спускался. Не без нервотрепки удалось переодеть их в робы и вооружить инструментом – кайлами и лопатами. Зощенко лично провел инструктаж по технике безопасности, сведенный, в основном, к требованию никуда в одиночку не ходить и руками ничего не трогать. Молодой инженер Шевцов показал, как пользоваться аккумуляторными фонарями. Многие женщины не умели держать кайло в руках, а некоторые едва могли приподнять это самое кайло. В конце концов основную массу направили на погрузку угля, а мужчины пошли на крепеж. Слепко чувствовал себя отвратительно. Философического отношения к этому безобразию у него так и не возникло, его просто-таки мутило от злости на всех и вся.

– Видимо, сдаю, – прошептал он и отправился докладывать в трест. Вместо обычных трехсот двадцати человек он спустил под землю шестьсот пятьдесят. Впрочем, из-за множества неувязок вовремя отпалить все восемь забоев не удалось, и погрузка угля началась с большим опозданием. Порожняка, естественно, не хватило. В довершение ко всему, на Северном «полетел» привод главного конвейера. Начальники участков, десятники, механики и бригадиры, взмыленные, носились по выработкам, хрипло орали и матерились безбожно. Наступил хаос. Еще через час-полтора в этой дикой неразберихе сам по себе, без участия начальства или, лучше сказать, несмотря на его участие, начал прорисовываться какой-то новый порядок. Забои все-таки отпалили, подшипник на приводе заменили, вагонетки как-то нашлись, и уголь пошел. В атмосфере всеобщей истерической приподнятости, при утроенном числе навалоотбойщиков темп добычи круто рванул вверх. Груженые составы один за другим громыхали по штрекам и квершлагу. Натужно ворочался рудничный двор. Каждые сорок секунд четырехтонный скип опрокидывался в бункер. Шестидесятитонные «углярки», тяжкими рывками перемещаясь под погрузочными желобами, принимали грохочущую лавину в свои ненасытные утробы.

– Всегда бы так, – проорал Евгений начальнику Восточного участка Романовскому, чуть сослепу не сбившему его с ног, – каждый день, каждую смену!

– Пошло, Женька, пошло! Это ж, …, совсем другое дело! – крикнул Романовский и исчез во мраке.

Слепко решил наведаться на Западный участок, где трудились трестовские. Любопытно было посмотреть, что там и как. Уже по переполненному конвейеру на главном бремсберге он понял, что там все нормально. Женщины, большей частью молодые, стояли вперемешку с кадровыми рабочими в седьмой лаве. Лопатами они махали на удивление споро. Мужики остервенело грузили, упираясь изо всех сил. Ревнивый задор распалил и тех и других. Взгляд Евгения привлекла ладная бабенка, работавшая с краю. Чем-то она показалась ему знакомой, несмотря на совершенно черное, лоснящееся лицо. Длинная прядь волос, слипшаяся от пота, выбилась из-под небрежно повязанной косынки. Завидев начальника, она выпрямилась, опираясь на лопату, и широко, белозубо улыбнулась. Евгений, слегка приобняв ее, крикнул:

– Давайте лопату, я поработаю, а вы пока отдохните!

– Коли охота пришла, возьмите лучше другую и становитесь рядом, товарищ начальник!

Она ловко вывернулась из его рук и продолжила грузить.

Евгению пришлось взять свободную лопату и встать рядом. Рукавиц у него не было. Первые броски, легкие и свободные, доставили ему одно только удовольствие. Но уже через полчаса поясницу непереносимо ломило, на руках вздулись пузыри, а лопата, казалось, потяжелела раз в десять. Он старался не подавать виду, стиснул зубы и продолжал. А молодка, как ни в чем не бывало, валила полными совками, не выказывая ни малейшего признака усталости.

– Черт знает что такое, барчуком стал, отвык, – бормотал он себе под нос.

А проклятая девка еще и крикнула ехидно:

– Держись, начальник! Перетерпится, потом легче будет, увидишь!

Оставалось только скрипеть зубами. У него имелось, конечно, множество совершенно неотложных дел, но бросить лопату вот так, у всех на глазах, было невозможно. Через два часа все казалось ему как в тумане, но спина и руки действительно перестали болеть, а лопата двигалась как бы сама, по собственной воле. И он дотянул до конца смены, когда уголь вдруг закончился и конвейер остановился. Они веселой гурьбой зашагали к клетьевому стволу. Тут только Слепко изумленно понял, где он раньше видел эту девушку. Это была «прекрасная Лариса», вечно наманикюренная и благоухающая дорогими духами секретарша Рубакина.

Замнаркома уехал, прислав напоследок, уже с поезда, зубодробительную телеграмму в трест «для поднятия духа». Сразу же вслед за этим привлеченных отозвали, и добыча резко упала. Во время штурма подготовительные работы, само собой, не велись, несколько лав отработались подчистую. На Западном подрезали даже предохранительный целик конвейерного штрека. Все выработки, шедшие по углю, оказались опасно расширенными из-за хищнической отпалки бортов и, как нарочно, в наиболее подозрительных местах. Там срочно требовался дополнительный крепеж. Ко всему, два конвейерных привода и одна лента пришли в полную негодность, а заменить было нечем. То есть непонятно было, за что хвататься. Тут рабочие обнаружили, что их заработки за штурмовые дни упали вдвое, – деньги пришлось разделить с гостями. Резко возрос процент прогулов, многие ударились в запой, кое-кто уволился. Евгений и сам не мог избавиться от хандры. Он часто теперь ловил себя на том, что сидит без дела и смотрит в одну точку. То же происходило на других шахтах, все ощущали безысходность, словно над бассейном нависла свинцовая туча. И гроза разразилась. Из наркомата прибыл фельдъегерь с многостраничным приказом, подводившим итог выводам приезжавшей комиссии. Ситуация на каждой шахте была досконально разобрана, и оргвыводы сделаны. Рубакина сняли. Вместо него временно исполняющим обязанности назначен был Кузьмин. Также уволена была почти треть начальников шахт. Слепко получил «строгача с занесением» – «за провал плана добычи первого полугодия, срыв подготовительных работ и развал трудовой дисциплины». Сперва он просто не мог поверить в такую несправедливость, в глазах потемнело и защипало. Ему, руководившему шахтой едва больше месяца, испоганили личное дело! За что? За то, что надрывался как проклятый? Правда, план действительно был провален, но что же он мог поделать? Нехватка рабочих, частые аварии, износ механизмов… Безвольно забыв о старой неприязни, он побежал к Кузьмину.

Сильно разжиревший за последнее время врио управляющего принял его холодно. Выслушав с кислой миной и не глядя в лицо путаные реляции начальника двадцать третьей шахты, он заявил, что не намерен вытаскивать из болота неумелых горе-руководителей и вынужден официально предупредить, что если ситуация в самое ближайшее время не нормализуется, таких руководителей придется снимать. Слепко, чтобы только не быть одному, поплелся к Зощенко. Когда он вошел, Петр Борисович сидел за своим столом и напряженно вглядывался в дождь за окном. Евгений уже не раз замечал за ним эту привычку. На приход начальника главный инженер даже не обернулся. На проникновенный же вопрос: «Что теперь делать?» ответил весьма уклончиво и самыми общими фразами. Причем меланхолично заметил, что перед штурмом план добычи стабильно выполняли на девяносто четыре процента, а штат рабочих укомплектован был на девяносто три процента. Следовательно, все нормально, потому как против арифметики не попрешь, и нужно только побыстрее исправить причиненный штурмом вред. Прежде Слепко, наверное, наорал бы на него, кулаком бы по столу постучал, а теперь просто хлопнул дверью. Он очень беспокоился за жену, ходившую на четвертом месяце.

В парткоме толпился народ. Казалось, там ожесточенно спорили, но едва вошел начальник шахты, все умолкли.

– О чем шумим? – бодро поинтересовался Евгений. Присутствовавшие замялись.

– Вот, товарищ начальник, пришли эти гады с заявлениями на расчет, – прохрипел парторг. Евгений опешил. Вокруг стояли опытные трезвые работники, что называется, золотой запас.

– Товарищи, в чем дело, вы почему уходить решили? – стараясь говорить уверенным тоном, спросил он.

– Потому решили, что нельзя больше здеся! – закричал один. – Почему я должен всю жисть на восьми метрах со всей фамилией помещаться? А теперя вообще концы с концами свести не могем, на черный хлеб и воду перешли! – мужик заплакал, размазывая сопли кепкой. Заговорил другой:

– Тут и до тебя, пацан, начальнички всякие бывали, это верно! Только такого бардака, как сейчас, я не упомню! Ты, б…, выслуживаешься, штурмы устраиваешь, цирк бим-бом московскому начальству кажешь, а шахту вконец за месяц развалил, рабочий класс голодовать заставил! Ну, ничего, посмотрим еще… Разберется советская власть со всякими вредителями, которые тут производство портят, разберется! – рабочий отвернулся и сплюнул на пол.

Евгений почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он, не попрощавшись, вышел, привалился к стенке в коридоре и услышал, как тот же рабочий забасил в ответ на какие-то слова парторга:

– А он что, нуль без палочки? Не виноватый он? А я говорю – виноватый! Потому как его начальником тут поставили. Без его согласия небось никаких штурмов не было бы!

Увы, зерно истины тут имелось: «строгача» можно было схлопотать безо всякого штурма.

Наутро Слепко, прихватив парторга, поехал в райком. Второй секретарь Поспелов, сдобного вида человек со сладким, но непроницаемым выражением лица, внимательно выслушал монолог о концентрации всех сил, совете со старыми рабочими и решении проблем всеобщими усилиями. Пока Евгений не выговорился, он кивал, улыбался и быстро записывал в блокнотик. Парторг, кадровый пролетарий, добавил от себя пару криво срубленных фраз. Но Поспелов сказал только:

– Вот и прекрасно, идите товарищи, работайте!

– А как вы относитесь к нашей идее насчет совещания? – пролепетал Евгений.

– Нечего совещаться, работать надо, прозаседались уже до опупения. А не можешь – так прямо и скажи, замену быстро найдем!

Евгений отправил на своей машине пожилого парторга, а сам пехом зашлепал по подернутым ледком лужам. Спешить ему было некуда. Он брел по проселку, по-стариковски шаркая ногами, и думал о том, что он бредет на эту чертову шахту по грязному проселку, шаркая по-стариковски ногами. А на хрена это все ему сдалось? Что это за жизнь у него такая? По дороге он промочил ноги и отправился прямо домой, рассчитывая хорошенько выспаться, но вместо того до света провертелся в койке без сна. Как обычно, он встал по гудку, пришел на шахту, сел за свой стол, спросил чаю и… ничего делать не стал. Все было бессмысленно.

Дни побежали за днями, на рысях приближалась зима, и рутинная текучка вновь закрутила, заморочила его. Текучка – это великая сила. Через месяц-другой последствия штурма как-то сами собой затянулись. Там удалось домашними средствами подлатать конвейерную ленту. Здесь нашли где-то лесоматериалы и кое-как закрепили, казалось, окончательно загубленный штрек. А решением крупных проблем, в конечном итоге, должен был заниматься трест.

Как-то выйдя подышать на сон грядущий, Слепко ужаснулся бессмысленности своего существования и решил начать с утра новую жизнь, чего с ним давненько уже не случалось. Первым делом он спросил Зощенко о судьбе черновых наметок модернизации шахты, которые передал тому для доработки полгода назад. К немалому удивлению Евгения, оказалось, что, в полном соответствии с его руководящими указаниями, ведомством главного инженера подготовлен обширный проект, который Зощенко как раз сам собирался представить на его рассмотрение. Слепко заперся, чтобы не мешали, у себя в кабинете с объемистым томом, переплетенным в синий коленкор. Положение оказалось еще хуже, чем показала наркоматовская проверка. Фактически нужно было вновь восстанавливать всю шахту. На это требовались годы. Впрочем, проект намечал некий первоочередной этап, куда вошло все, что при крайнем напряжении сил можно было сделать сравнительно быстро. Новая надежда забрезжила перед Слепко. Главными жизненными задачами для него стали: перемещение участковых подстанций к очистным забоям, ликвидация канатной откатки и устройство «пассажирских» подъемников на уклонах. Кроме того, требовалось заменить весь высоковольтный кабель, смонтировать новую сигнализацию и решить множество других, сравнительно мелких задач. Заброшенный было под шкаф «План первоочередных мероприятий» оброс вычерченными тушью схемами, расчетами, дополнениями и исправлениями, после чего заново отпечатан в трех экземплярах. Значительную часть работ шахта могла выполнить своими силами, кое-что из оставшегося уже было твердо обещано трестом. Но немало требовалось сверх того, включая остродефицитные материалы – тот же кабель, например.

Николай Антонович Кузьмин был, как и Зощенко, человеком старой формации, но выглядел он гораздо моложе, современнее. Ему удалось благодаря острому аналитическому уму прекрасно вписаться в новый расклад. В стесненных и чрезвычайно опасных условиях того времени, будучи довольно грамотным инженером, Николай Антонович старался по возможности обеспечивать нормальную работу треста, привычно прячась за широкую спину Рубакина. Тот в горных науках не смыслил ничего, поскольку не имел никакого образования, но был зато выдающимся стратегом и тактиком, собаку съевшим в аппаратной игре. Теперь же Рубакина выбили из седла, а на место Климова, мужика неглупого и опасного, но имевшего свою ахиллесову пяту – наивный большевистский романтизм, поставили Поспелова, от одной мысли о котором у Кузьмина сосало под ложечкой. Тут чувствовался настоящий волчий оскал. Трезвый анализ ситуации показал, что сидеть нужно тихо, как можно тише, чутко реагируя на самые слабые дуновения сверху и немедленно, без задержки, спуская эти самые дуновения на шахты, тогда как любые инициативы снизу, напротив, решительно пресекать. Лозунг текущего момента был: «Осторожность, осторожность и еще раз осторожность».

Отправив с нарочным свой «План первоочередных мероприятий» в трест, Слепко первые пять дней дисциплинированно ждал звонка оттуда. Следующую пятидневку он регулярно названивал туда сам, но прояснения ситуации не добился. Пришлось скрепя сердце жаловаться Поспелову. Как ни странно, это возымело немедленное действие, и в тот же вечер Кузьмин позвонил сам. Любезно справившись о семействе и здоровье, он как бы в шутку заметил:

– Какой вы, оказывается, склочный человек, товарищ Слепко. Не успели прислать свой фундаментальный труд, как уже ябедничать начали.

– Никто не ябедничает! Мы разработали важнейшие технические мероприятия, а вы как главный инженер треста обязаны их рассмотреть, а не держать целый месяц под спудом!

– Важнейшие мероприятия, говорите? Это как еще поглядеть. Может быть, вместо того чтобы грамотно решать свои вопросы, вы просто пытаетесь переложить их на нас?

– Я прошу вас рассмотреть только то, что относится к компетенции треста. Пожалуйста, дайте резолюцию!

– Хорошо, на той неделе посмотрим.

– Прошу уточнить!

– Ах, какой вы настырный. Ну, если настаиваете, сообщите нам телефонограммой удобную для вас дату. А мы, со своей стороны, соберем на этот день совещание руководства шахт и рассмотрим вопрос коллегиально.

То есть Кузьмин хотел стравить Слепко с другими начальниками шахт, а сам при этом остаться в тени. Но делать было нечего. Совещание назначили на конец недели. Все было как обычно. Табачный дым, длинный стол в президиуме, за которым на фоне знамен сиротливо скучал Поспелов. Кузьмину теперь по должности положено было опаздывать. Впрочем, он не стал злоупотреблять традициями и задержался всего на пять минут. Слепко развесил маркшейдерские планы и начал излагать суть. Каждое его требование подкреплено было расчетами. Врио все более мрачнел. Когда Евгений перешел к обоснованию замены канатной откатки ленточными транспортерами, Кузьмин не вытерпел:

– Распрекрасно это у вас выходит, товарищ Слепко, подвели высоконаучную теорию под свое систематическое невыполнение.

Поспелов ухмыльнулся, в зале возник шумок.

– Это не теория, а самая что ни на есть сермяжная практика!

– Как же так? Во время стахановских дней, когда мы с товарищами из наркомата установили жесткий контроль, вы тогда, помнится, умудрились чуть ли не два плана выдать без этих метрополитенов и ленточных транспортеров?

– А то вы не знаете, что мы те два плана сделали тройным составом рабочих? И уголек шел с предохранительных целиков?

Вслух произнесено было то, о чем говорить считалось совершенно неприличным, и где? – на официальном совещании, в присутствии секретаря райкома. Кузьмин скривился, как от дурного запаха. Его прежде сравнительно высокое мнение об умственных способностях Слепко упало до точки замерзания.

– Так вы, выходит, к тому же еще и очковтиратель? Ну что ж, ответите, значит, по всей строгости!

Пока Слепко лихорадочно соображал, как бы ему половчее ответить, неожиданно взбунтовался зал:

– Не знал он! Фу-ты ну-ты, красна девица! Больно хитрый!

Того страха, который вызывал Рубакин, к врио никто не испытывал. Поспелов помалкивал, быстро перебирая пальцами.

– Сами нам руки выкручивали, а теперь не знаете ничего, ваша хата с краю! – орали с мест.

Когда все немного успокоились, Слепко просто продолжил чтение. Кузьмин больше не перебивал. Но едва докладчик умолк, он, прикрыв глаза, спросил негромко:

– Вы тут назвали много разных чисел, а сколько это все в сумме будет?

Наступил решающий момент. Евгений набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул:

– Один миллион шестьсот пятьдесят тысяч рублей.

– Сколько вам дополнительно рабочих потребуется?

– Двести пятьдесят человек на четыре месяца.

– Ну вот и всё, товарищ Слепко, этого вполне достаточно. Вы тут немного пофантазировали, мы вас с удовольствием послушали, а теперь идите и работайте! Совещание закончено, товарищи, все свободны!

Поспелов сладко улыбнулся и поднялся, шумно отодвинув стул. Собравшиеся тоже зашевелились. Евгений был раздавлен. Тогда на сцену взобрался Карпов, бывший его подчиненный, а теперь начальник крупнейшей, самой современной шахты в бассейне. Он, никого не спрашивая, пошел на трибуну.

– Чего вам, товарищ Карпов? – все еще спокойным тоном поинтересовался Кузьмин.

– А то, что я с таким решением не согласен! – закричал Карпов. – Товарищ Слепко представил нам дельный план, такие мероприятия следует провести везде, а не только на двадцать третьей. Да, людей и средств не хватает, но что из этого следует? Только то, что мы не можем провести реконструкцию на всех шахтах одновременно. Давайте сконцентрируем усилия и сделаем это последовательно. Я считаю, мы должны подробно разобрать предложения товарища Слепко, с тем чтобы незамедлительно их принять!

Зал загудел на одобрительных нотах. Поспелов вновь улыбнулся и сел.

– Товарищ Карпов! – запоздало взвился Кузьмин, – вам я вообще слова не давал! Пожалуйста, вернитесь на место, идите, совещание закончено!

– Нет, не закончено! – заорали из зала. – Правильно Карпов сказал! Обсудить! По очереди проводить! Правильно!

Пришлось продолжать. Было много споров, ругани и взаимных обвинений. Секретарь райкома быстро, как опытный стенографист, записывал все в свой блокнот. План Слепко был принят и утвержден к немедленному исполнению. Растрепанному, может быть, впервые в жизни Кузьмину пришлось уступить. «Возможно, оно и к лучшему, – меланхолично подумал он, – посмотрим. Следует все же признать, что реконструировать по очереди – это мысль».

Начальник Восточного участка Романовский проснулся, как водится, затемно и, вспомнив о пользе физзарядки, поприседал и помахал осторожно ручищами и ножищами у кровати, где уютно посапывала спящая жена. После шумного умывания над обледенелой кадкой в сенях Феликс Иванович примостился на кухонной табуреточке и смачно позавтракал краюхой черного хлеба, луковицей и полукольцом вонючей краковской колбасы, присланной накануне посылкой от родственников. Всё запил хорошим жбаном выстуженного молока. Натянул сапоги, вышел и бодро двинул вдоль палисадов. По пути ему в голову пришла гениальная мысль. Близился Международный женский день, а с ним – два общих выходных. Целых сорок восемь часов без добычи, значит, можно будет чинить оборудование совершенно свободно, всем наличным составом, да еще, может, выпросить дополнительных рабочих. С начальником шахты они вроде как покорешились. Имелся, правда, политический риск, но Романовский был завзятым оптимистом. Он отправился в партком, дождался секретаря и выложил тому свою идею «встречи праздника ударной вахтой» с перечислением заработанных денег в помощь английским «братьям по классу», как раз, по обыкновению, бастовавшим. Секретарь долго ерошил седые усы, но по существу возразить не посмел и сдался окончательно после предложения поставить вопрос на ближайшем бюро как почин снизу. Тут влетел запыхавшийся Слепко и объявил, что у него родилась отличная мысль – отметить праздник днями ударной работы, причем заменить канатную откатку ленточным транспортером, а заработанные деньги перечислить на укрепление обороны страны.

– Может, например, истребитель построят имени нашей шахты, это ж здорово! А ты чего тут гогочешь, не согласен, что ли? – набросился Евгений на трясущегося в углу Романовского, от которого к тому же сильно несло несвежей колбасой.

С рабочими договорились без проблем. Начальник шахты произнес хорошую речь насчет всемерного укрепления обороны, после которой никто особенно не вякал, – люди как-то подобрались за последнее время, да и «вякальщиков» немного уже осталось. Только со стороны переносчиков послышалось какое-то неясное ворчание, но Слепко встал и захлопал, и все в зале тоже встали и захлопали – в общем, нормально все прошло. А когда на доске объявлений, у ламповой, вывесили приказ о внеочередной премии в честь Международного дня солидарности трудящихся женщин, тут уж расцвели все лица. В райкоме приняли почин на ура и занялись распространением его на другие шахты, дела с выполнением плана обстояли в тресте по-прежнему паршиво. Оказалось, что многие коллективы по всей стране выступили с такими же точно починами.

Оставалось самое трудное – выбить необходимые фонды. Все знали, что лента, приводы, кабель и многое иное на базе треста имелось, но куда проще было раздобыть жар-птицу. Слепко начал с того, что поручил Зощенко поговорить по душам с начальником отдела снабжения Зосимовичем. Разговор по душам получился, но никакого результата он не дал. Зощенко только руками развел, заметив, что Абрам Григорьевич человек очень большого ума. Формальная попытка договориться по-хорошему была предпринята, и Евгений с чистой совестью приступил к реализации основного плана, заключавшегося в том, чтобы натравить на Кузьмина секретаря райкома. Тогда по логике вещей врио должен был, в свою очередь, надавить на собственный отдел снабжения. Иных шансов справиться с Зосимовичем не было. Зощенко предложил подключить также Горнотехническую инспекцию, для чего следовало подобрать все акты об аварийном состоянии канатных откаток за последние несколько лет.

Начальник горнотехнической инспекции Ивасик, сутулый светловолосый великан с вечно потными руками, серым лицом и красными кроличьими глазками, любой разговор, даже самый отвлеченный, сразу же переводил на вопрос безопасности подземных работ и начинал брызгать слюной и грозить собеседнику жесточайшими карами, среди которых простой расстрел не выглядел особой неприятностью. Правда, дальше ругани он никогда еще не заходил. То же вышло и на сей раз. Ивасик дружелюбно поприветствовал Зощенко, с которым водил некоторое знакомство на почве игры в преферанс, но стоило тому упомянуть об актах по откаткам, немедленно впал в истерику. На всю комнату из трубки разносилось, что именно будет сделано с вредителями, сознательно ставящими советских рабочих в условия не просто опасные, но неизбежно гибельные. Вошедший парторг побледнел и бухнулся, как куль, на диван. Дав Ивасику вдоволь накричаться, Зощенко ловко перевел беседу в нужное русло. Решено было, что горнотехническая инспекция направит официальное представление на имя Кузьмина. В этой части замысел, кажется, удавался. Только парторг, которого попросили обработать Поспелова, чуть было все не испортил. Впечатленный воплями Ивасика, старик понес околесицу о том, что так дальше нельзя, что нужно еще разобраться, кто все это подстроил, и так далее. Слепко силой вырвал у него трубку и в ясных словах объяснил второму секретарю, что трест зажал оборудование, необходимое для «ударной вахты», вследствие чего последняя может быть сорвана. Поспелов обещал проследить. Судя по всему, он все понял и озаботился. Можно было звонить Кузьмину. Тот сразу прервал патетическую речь начальника двадцать третьей шахты, бросив: «Приходите завтра, подпишу!» И дал отбой.

Тем не менее все едва не сорвалось. Донельзя раздосадованный беседой с Ивасиком, врио вызвал Зосимовича и, проговорив с ним целый час, потерпел полное фиаско. Речь у них уже пошла о том, как похитрее выйти из расставленной ловушки, а материалы и оборудование все-таки не давать. Но тут в кабинет вошел улыбающийся Поспелов, сел в уголок, состроил губы бантиком и попросил продолжать и не обращать на него никакого внимания. Кузьмин не успел еще и рта раскрыть, а Зосимович уже вскочил, лихо щелкнул каблуками и заявил, что буквально через час представит на подпись накладные, с тем чтобы завтра же все было отгружено. Но Слепко, бдительно следивший через Ларочку за всем происходившим, расшибся в лепешку, а вывез груз еще до полуночи.

Начать наметили в первую смену Восьмого марта, то есть с ноля часов. Слепко составил единый график с обозначением имен ответственных и подробнейшим описанием работ. Задействовать предполагалось весь коллектив. В оставшиеся до праздника дни усиленные бригады переносчиков и наладчиков раскладывали по выработкам рештаки, ролики, приводы и ленту. Зощенко какими-то своими хитрыми способами ежесменно прикапливал уголек на аварийном складе, еще неделю назад постыдно пустовавшем. Седьмого провели торжественное собрание и окончательно разъяснили задания. Ближе к полуночи начали прибывать начальники других шахт. Они хотели убедиться в том, что не зря отказались от своей доли оборудования. Гостей любезно проводили к местам предстоящих работ. Наступила праздничная полночь! Странно, непривычно проревел неурочный гудок. Люди почувствовали душевный подъем, им объяснили, что предстоит совсем другой, особенный штурм, что происходит что-то действительно важное, нужное. Вечерняя смена единогласно проголосовала за то, чтобы не подниматься пока на-гора.

Примерно в час пополуночи Слепко отправился по участкам. Красота им самим созданной картины поразила его. Сотни людей стояли на уклонах, отвинчивая планки рельсов, ломами и кайлами вытягивая костыли из вязкой почвы. Гайки настолько проржавели, что их приходилось срубать. Через час рельсы были сняты и по цепочке на руках переданы на штреки. Взамен вниз пошли брусья под рештаки транспортеров, а затем и сами рештаки. Вскоре были разобраны приводы лебедок, смотаны канаты. Наконец установлен был первый транспортер, а следом – и все остальные. Основная масса поднялась на-гора и двинула на аварийный склад. Под землей остались только слесари и электрики, сшивавшие ленту, натягивавшие ее на ролики и подключавшие моторы к сети.

По Восточному уклону, потный, страшно уставший, но возбужденный необыкновенно, бегал Романовский, раздавая руководящие матюги. Десятник Буряк, его друг и собутыльник, стремительно семенил вокруг, то отставая, то забегая поперед начальника.

– Как, Вань, успеем? – поминутно спрашивал его Романовский.

– Само собой, Феликс Иваныч, а то прихватим второй смены самую малость, делов-то! – отвечал Буряк.

Как бы там ни было, а к семи часам утра монтаж транспортеров был в целом закончен, к восьми все они были опробованы и приняты по актам механиками участков.

Напоследок Слепко неторопливо прошелся по шахте. Ровные, чистые еще ленты конвейеров белели там, где ржавые рельсы, казалось, навечно вросли в землю. Дело было сделано. Зощенко доложил, что пылающий энтузиазмом народ за какой-то час выгреб и отгрузил с аварийного склада весь уголь подчистую. Получилось сто сорок процентов к сменному плану добычи. Это было тем более удачно, что, столкнувшись на рудном дворе со второй сменой, Евгений заметил, что некоторые, несмотря на раннее время, успели уже принять. Подобное ожидалось, но все-таки было странно. Эти люди только что освободились с аварийного склада и с шахты никуда не уходили, даже не переодевались. Тем не менее вторая смена завершилась с небольшим перевыполнением и, хотя третья подгадила – половину рабочих так развезло, что их пришлось транспортировать на новых конвейерах, за сутки вышло красивое число – 111 процентов. Чем бы ни закончился следующий день, было уже на что строить истребитель.

Вечером, когда Евгений, непринужденно развалясь на диване, трепался с Зощенко о разных пустяках, позвонил Климов:

– Слышал я, что тебе, товарищ Слепко, вновь удалось переломить ситуацию и добиться успеха. Поздравляю тебя, большое ты дело сделал! – значительно проговорил второй секретарь обкома. – Поздравляю также всех ваших товарищей женщин с их трудовым праздником!

– И я… мы все вас тоже поздравляем, товарищ секретарь! – прокричал в трубку Евгений. Было очень приятно, что Климов при всех его нынешних заботах не забыл о нем. Сразу же вслед за тем позвонил и Поспелов, в свой черед тепло поздравивший женскую часть коллектива шахты с большими трудовыми достижениями. Евгений не без труда уговорил холостяка Зощенко зайти к нему домой, отметить, так сказать. Наталья напекла пирогов. Они вместе приняли душ и, мирно беседуя, побрели в поселок.

Это было только начало. Слепко последовательно продолжал модернизацию всего своего хозяйства. Проявились люди, до штурма державшиеся в тени. Замечательной находкой оказалась Елизавета Сергеевна Левицкая – худая девушка с угреватым лицом и редкими рыжими волосами. Евгений назначил ее главным маркшейдером. Деятельность Левицкой на этой должности вошла впоследствии в легенды. Как по волшебству, выработки выпрямлялись, укреплялись и становились аккуратно побеленными. В шахте стало так чисто, что некоторые рабочие стеснялись даже бросать прилюдно окурки на рудничном дворе.

Апофеозом переустройства стал пуск «пассажирского» канатного поезда по бывшему Кривошейному ходку. Когда Рубакин, благополучно вернувшийся к тому времени на прежнюю должность, Поспелов и прочее начальство, расселось по голубым вагончикам и поезд плавно тронулся вниз, Романовский восторженно прогудел:

– Вот это так да, одно слово – метро!

Он был счастлив, но еще большего счастья ждал от будущего.

Глава 10. Секрет успеха

Спустя неделю после того, как Евгений Семенович Слепко приступил к обязанностям начальника шахты № 23-бис, он принял на работу молодого инженера Шевцова. Тот успел уже уволиться «по собственному желанию» с двух или трех шахт. Характеристика в его «личном деле» была суше сушки, что само по себе многое говорило опытному глазу. Комсомолец Шевцов Андрей Сергеевич аттестовался там как знающий инженер, но отмечались его неуживчивый характер, недисциплинированность и «склонность к теоретическим фантазиям». Именно это и настроило Слепко совершенно в его пользу. Несколькими годами ранее ему самому вполне могли дать такую же характеристику.

Шевцов оказался невысоким сухощавым блондином в щегольских очечках, фабричной вязки свитере, из-под которого высовывался белоснежный воротничок, и в очень хороших, видно что дорогих штиблетах. Картину дополняли: модная стрижка под полубокс, аккуратные маленькие усики и чистые, ухоженные ногти. Евгений удивленно пялился на странного посетителя. Как выяснилось, парень три года как окончил Политех, имел уже изобретения, действительно разбирался в горном оборудовании и чрезвычайно возмущен был окружающей косностью и безграмотностью. Немного раздражал оттенок иронического превосходства в обращении с будущим начальником, но Слепко, опять же, решил, что видит, как в зеркале, себя самого, только несколькими годами моложе, и что встретил наконец настоящего единомышленника. Поэтому он беспечно отмахнулся от ворчания своего кадровика Васильева, настоятельно советовавшего «гнать взашей этого умника». Он приказал выделить молодому специалисту отдельную комнату в общежитии и назначил его в отдел главного инженера, не без тайной мысли заменить им, со временем, самого Зощенко, которому тогда не вполне еще доверял. Потом события закрутились так бешено, что он почти позабыл о своем назначенце. В период череды штурмов и ударных вахт, сотрясавших шахту, Шевцов как-то не проявился. Когда же все отчасти успокоилось, Слепко вспомнил и, побеседовав с ним о том о сем, безо всяких мерлихлюндий назначил главным механиком. Такое уж мнение у него сложилось с первой встречи, да впрочем, больше и некого было. Ему понравилось, что Шевцов принял назначение как должное. Высоко, значит, себя ценил.

Вскоре отовсюду посыпались жалобы на то, что новый главный механик мало уделяет внимания текущей работе, не находит общего языка с подчиненными и так далее. Однажды возник неотложный вопрос, и оказалось, что Шевцов просто отсутствовал. Рассвирепев, Слепко сам разыскал его и поставил вопрос ребром. Тот, нисколько не смутившись, ответил, что «находится на службе полный рабочий день и не считает нужным задерживаться ни минутой дольше. А если кто-то торчит там до полного одурения, сутками напролет, то это говорит лишь о неумении грамотно организовать рабочее время». Евгений Семенович не нашелся, что возразить, тем более что и сам в глубине души это подозревал. Ему даже понравилась откровенная смелость подчиненного, и он решил, что следует только «подрихтовать» немного этого чудика, чтобы тот ощутил объективную реальность, но веры в себя не потерял.

Андрей проснулся в начале восьмого, нащупал галоши, заменявшие ему домашние тапочки, и, как привык, по пути в «места общего пользования», имевшиеся во дворе, поставил зеленый чайник на свою керосинку, третью слева на кухонном столе. Очень тщательно, не торопясь, умылся. У него давно уже готов был проект устройства душевых кабинок прямо в жилых комнатах, но идея не нашла поддержки ни у коменданта общежития, ни у соседей-пролетариев. Порой Андрея охватывало острое чувство безнадежности, особенно по утрам. Попив жиденького чаю, он побрился, рационально использовав остаток горячей воды из чайника, и ополоснул лицо на кухне. Затем, накалив на керосинке утюг, основательно занялся брюками. Обстирывала его одна опрятная старушка, проживавшая неподалеку, она же, очень недорого, гладила белье, но брюки он ей, разумеется, не доверял. Двигая взад-вперед утюгом, Андрей думал о своем Главном Проекте. Вот уже третий год он тайно разрабатывал сверхскоростной магистральный электровоз. Замечательно сложная и увлекательнейшая задача! Главная трудность заключалась даже не в мощности двигателя, это как раз его не беспокоило, а в проблемах устойчивости, аэродинамики, надежности и многого другого, о чем никто еще, кроме него, даже не подозревал. Долгими унылыми вечерами Андрей воображал, как принесет «это» в Наркомат путей сообщения и как раздолбает тамошних замшелых «паровозников». В своих возможностях на сей счет он нисколько не сомневался, но, будучи человеком рассудительным, загодя методично готовился к жарким дискуссиям. Особенно он уповал вот на какой довод: при наличии сверхскоростного железнодорожного сообщения развивать пассажирское и тем более транспортное авиастроение будет совершенно незачем.

Очнувшись от раздумий, Андрей обнаружил, что опять опоздал к началу смены. Ничего страшного в этом он не усматривал, механики на участках прекрасно могли обойтись и без него, а если что, до шахты было две минуты ходу. Он решил немножко поработать за кульманом и не заметил, как наступил полдень. Тут только он вспомнил, что Зощенко накануне нудел насчет какой-то дурацкой заслонки. Дело не стоило выеденного яйца. На днях позвонил начальник шахты и обычным своим хамским тоном потребовал, чтобы он чуть ли не бросил все и бежал чинить какую-то заслонку. Состоялся нелепейший разговор. Андрей, всегда державший себя в руках, попытался, сообразуясь с уровнем собеседника, спокойно объяснить, что в обязанности главного механика подобные мелочи не входят, что его задача – организовать работу подчиненных. Чтобы те сами, по мере необходимости, занимались ремонтом механизмов, а что до него, то он уже дал им соответствующие указания. Слепко заявил, что в его обязанности как начальника шахты подобные вопросы как раз входят и что ему все равно как, но чтобы заслонка немедленно была починена. Видимо, этот кретин считал себя очень остроумным. Шевцова раздражал один вид вечно грязного, небритого, взмыленного, сутками не вылезавшего из-под земли Слепко, погрязшего в бессмысленной суете и явно не способного работать головой. Кстати, Андрей недавно узнал, что изящная, таинственная, безусловно интеллигентная девушка, встреченная им как-то в местной библиотеке, жена этого животного. Это было отвратительно, противоестественно. Единственное человеческое лицо в поселке – и вот! Что у них могло быть общего?

С подчиненными он вообще старался встречаться как можно реже. Эти мужланы в измазанных сапогах и замасленных брезентовках глядели на него волками. По существу, они просто не имели достаточного образования, чтобы уяснить, что́ он от них требовал. Андрей попытался объяснить попроще, но убедился, что они вообще не желают ничего понимать. Тогда, решив действовать формально, он вместо обычной нарядной книги завел разграфленный по собственной методе журнал, куда педантично вносил необходимую информацию обо всех заданиях, сроки выполнения и фамилии исполнителей. Те, в свою очередь, обязаны были расписываться в соответствующих графах. Само собой разумеется, указание отремонтировать ту самую заслонку своевременно было записано в «исходящем» столбце.

Скорым шагом войдя в свою «конуру», Шевцов первым делом справился в журнале. В графе «исполнение» против задания отремонтировать сливной клапан стояла корявая роспись механика Иванова, датированная позавчерашним числом. Сплюнув про себя в сторону бессмысленного хлопотуна Зощенко, Андрей успокоился, потянулся, запер дверь и раскрыл учебник по аэродинамике – в институте их этому не учили.

Слепко собирался уйти домой пораньше. Ему нужно было отвезти Наталью в женскую консультацию, забежать ненадолго в трест, а вечером поприсутствовать на дне рождения тещи. Он все же ненадолго спустился в шахту, намереваясь по-быстрому проинспектировать Северный участок. Десятник первой смены доложил, что кровля там заиграла. Зощенко уже смотрел, но ничего опасного не обнаружил. Все же Евгений Семенович хотел удостовериться сам, а заодно обсудить это дело с начальником участка Скопцовым, с ночи дежурившим в забое. На выходе из клети он столкнулся с разъяренной Левицкой – своим главным маркшейдером. Оказалось, поднялась вода из помойницы и заливает рудничный двор. Евгений Семенович удивился. Еще неделю назад, узнав, что неисправный клапан не позволяет чистить помойницу, он приказал главному механику немедленно заняться починкой. И вот неизвестно по какой причине работа не была сделана, и назревала аварийная ситуация. Зайдя в диспетчерскую, Слепко снял трубку и велел соединить его с Шевцовым, пообещав себе, что если того не окажется на месте, уволить поганца к такой-то матери. Шевцов на месте был.

– Андрей Сергеич, ты откачал воду из помойницы?

– Разумеется, Евгений Семенович.

– И клапан, значит, починил?

– Позавчера, в третью смену. У вас есть еще вопросы?

– Есть, один. Почему вода из помойницы заливает рудничный двор?

– Какая вода? Этого нет и быть не может, у вас неверные сведения!

– Ты в этом совершенно уверен?

– Разумеется! Я лично спускался в шахту и все проверил, там абсолютно сухо, – прозвучал ироничный ответ, – пошлите посмотреть, а если никому не доверяете, наведайтесь туда сами!

– Давай вместе сходим.

– Не вижу в этом ни малейшей необходимости.

– Я настаиваю!

– Ну хорошо, если вам очень нужно…

– Очень! И не забудь надеть резиновые сапоги!

– Я даже переодеваться не буду. Хорошо, если вам больше нечем заняться, я спускаюсь.

– Буду ждать на рудничном дворе, – Слепко в раздражении бросил трубку. – Не понимаю, – сказал он Левицкой, – этот человек для меня – полная загадка. Черт! Что вы о нем думаете, Елизавета Сергеевна? Ведь всё вроде при нем, дельный парень, комсомолец…

– Мне не хотелось бы это обсуждать, Евгений Семенович, тем более что сама я отнюдь не комсомолка.

– Но все-таки?

– Он – пустышка, бесполезная пустышка, как же вы сами этого не видите?

Евгений решил, что в ней говорит раздражение некрасивой и уже не очень молодой девушки, и перевел разговор на другую тему. Левицкая вскоре ушла, а Шевцова пришлось ждать еще целых полчаса. Он действительно заявился в своем щегольском костюмчике и начищенных штиблетах, из нагрудного кармашка вызывающе торчала логарифмическая линейка. Вода к тому времени уже на два сантиметра залила рудничный двор, только полоски рельсов выступали над маслянистой ее поверхностью. Явно огорошенный этим зрелищем, Шевцов замер в клети, не решаясь ступить в черную жижу.

– Что же, товарищ главный механик, пожалуйте в помойницу, – любезно предложил начальник шахты и, не оглядываясь, зашагал вперед. Сам он успел заменить кирзовые сапоги на резиновые. Шевцов, приняв невозмутимый вид, зашлепал следом.

– Андрей Сергеич, а тебе не кажется, что мы идем по воде? – не выдержал Слепко.

– Вы могли бы знать, товарищ начальник, что в шахте всегда сыро. Просто пол здесь неровный, и вода не может стекать.

– То есть ты хочешь сказать, она всегда тут стоит?

– Конечно!

Евгений только головой покрутил, Шевцов же был в отчаянии – ему ужасно жалко было ботинок. Он не понимал, за что Слепко так мучает его. Они дошли до помойницы и начали спускаться по пологому уклону. Когда жидкая грязь дошла до колен, Евгений остановился.

– Ты продолжаешь утверждать, что здесь сухо?

– Более или менее, – глупо упрямился Шевцов. Они сделали еще несколько шагов. Вода дошла до краев высоких сапог начальника шахты.

– И здесь сухо?

– И здесь…

– Тогда покажи мне отремонтированный клапан, пожалуйста.

Шевцов побрел куда-то во тьму. Фонаря у него при себе не было. Вдруг он оступился и шумно упал, с головой погрузившись в жижу. Поднявшись на ноги, он сдавленно закашлял, стоя спиной к ненавистному тирану. Плечи его постыдно тряслись. В уморительной фигуре, от макушки до обшлагов отутюженных брюк покрытой вонючей грязью, было что-то до того жалкое, что Евгений внутренне содрогнулся.

– С меня достаточно, – сказал он, – ты еще, чего доброго, утонешь, а мне потом отвечать. Помоешься, зайди ко мне. – Ему было больно и противно.

Андрей целый час стоял под горячим душем, как был – в костюме и галстуке, и плакал. Бессильная злость на «всех этих хамов и их вонючую яму» ломала и корежила его тело. Наконец его стошнило, и тогда немного полегчало. Уже в самом конце смены, не без успеха посвященной спасению штиблет и костюма, Шевцов, в новенькой, идеально чистой спецовке и с обычной своей ироничной улыбочкой, постучал в дверь начальника. Того, естественно, на рабочем месте не оказалось. Пожилая машинистка Антонина Ивановна, бывшая у Слепко чем-то вроде секретарши, подала ему листок, на котором значилось:

«За систематическое невыполнение приказов начальника шахты, в результате чего возникла угроза аварии на рудничном дворе, объявить главному механику шахты № 23-бис тов. Шевцову А. С. строгий выговор.

Начальник шахты № 23-бис Слепко Е. С. Подпись. Печать».

– Вы тоже должны расписаться, Андрюшенька, – сказала Антонина Ивановна.

Шевцов приписал снизу: «Прочел с удовольствием», размашисто подписался и гордо вышел. «Сейчас первым делом, чайку погорячее, – думал он, – а между прочим, имеет смысл впредь на службе переодеваться в спецовку. Со свиньями жить…»

Лежа вечером в постели и слушая пьяные вопли за запертой дверью своей комнаты, Андрей совершенно расклеился. Ему в голову пришла ужасная мысль, что когда он наконец завершит свой проект и явится в Наркомат путей сообщения, его там встретят такие же злобные придурки, как этот Слепко или та сволочь, что приезжала на шахту с инспекцией прошедшей осенью. Жутко скрипя зубами, он вымочил слезами всю подушку, долго и сладко думал о самоубийстве и наконец уснул, чтобы на следующий день проснуться лишь к полудню.

На горный факультет Шевцов поступил по настоянию матери, полагавшей, что «горный инженер – это очень солидно». Сама она преподавала сольфеджио в вечернем музыкальном училище, отца красные расстреляли еще в девятнадцатом. Факт, который им удалось успешно скрыть. После распределения Андрей целых три года избегал работы под землей. При возникновении малейшей опасности такого рода он немедленно увольнялся. На этой шахте ему повезло, удалось устроиться в контору. Он начал уже надеяться, что его оставили в покое, когда старый гриб Зощенко взялся чуть ли не ежедневно гонять его под землю. Один раз его подняли ночью с постели и, еще сонного, ничего не соображающего, назначили в комиссию по случаю очередной аварии. Это было ужасно, он вообще не выносил вида человеческих страданий. Заранее предвидя что-нибудь гадкое, едва по дороге не заблудившись, он приплелся на место происшествия – транспортный уклон Северного участка. Оказалось, убило сцепщика. Он там цеплял груженые вагонетки к тросу специальными крюками – «баранами». Одна вагонетка сорвалась и, круша все на своем пути, понеслась вниз. За считаные мгновения нужно было спрятаться в нише, вырубленной по борту на такой случай. Его напарник успел, а убитый споткнулся и был размазан по шпалам.

Андрею пришлось смотреть на окровавленные лохмотья, потом еще участвовать в составлении акта. Он, кажется, падал в обморок. Его трясли, может быть, даже били по щекам. В тот момент он особенно ясно осознал, что просто не может существовать среди этих диких, бесчувственных людей, деловито соскребавших лопатами кишки своего товарища в обыкновенные, покрытые угольной грязью носилки. Стоило только представить, как эти выдыхающие перегар субъекты так же деловито сгребают его самого своими убогими лопатами! Словно прозрев, он увидел вдруг гнилую, покосившуюся крепь, проржавевшие рельсы, поврежденную изоляцию электрокабелей, размахрившийся канат откатки. Они, отупевшие от пьянства и бесконечного ползанья в этих жутких норах, могли гробить друг друга сколько угодно. Ему же, Андрею Шевцову, там было не место.

Итак, проснувшись на следующий день после купанья в помойнице, Андрей решил на работу вообще не выходить. Прежде всего, он не желал больше встречаться со Слепко, которого презирал и ненавидел всеми силами души. Его заставили бы, наверное, разбираться с обманщиком Ивановым и, чего доброго, лезть опять в ту же грязь. Он сходил за костюмом, прекрасно вычищенным и выглаженным, протер еще раз керосином, набил мятыми газетами и начистил любимые штиблеты, полюбовался на них и аккуратно поставил в шкаф. Покончив, таким образом, с неотложными делами и немного поев, Андрей разделся и завалился с книжкой в постель. «Будь что будет, – решил он, – пускай себе орут, увольняют, прыгают, кувыркаются, вообще делают что хотят!»

Между тем Зощенко еще накануне распорядился откачать воду и отремонтировать клапан. Иванову же, находившемуся в глубоком запое, уже несколько дней писались прогулы.

Под вечер, когда Шевцову, наскучило чтение и он немного задремал, в дверь его комнаты настоятельно постучали. Он, щурясь, пошлепал отпирать. На пороге стоял Слепко в своей засаленной робе и заляпанных сапожищах.

– Что это с тобой, Андрей Сергеич?

– Болею!

– А чего фельдшер сказал? Ты в больницу ходил?

– Не ходил. Я и без фельдшера прекрасно знаю, что болен.

– Хоть убей, не могу понять! Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы я тебя по статье уволил?

– Да ради бога!

– Вот, значит, как. Ты знаешь, что по закону я могу тебя сейчас посадить? Не желаешь своим делом заниматься, будешь две недели курам на смех метлой махать.

– Делайте, что вам угодно.

– Объяснись все же.

– Все равно не поймете.

– Ну, это еще, положим… Кстати, ты какую книгу читаешь? Показывай давай, вон корешок торчит из-под подушки. Ага, «Виконт де Бражелон». А позволь узнать, кто из героев тебе особенно нравится?

– Ну Атос…

– Странно, мне казалось, тебе там ближе… черт, теперь уж и не знаю кто. Слабак ты, Шевцов. Правильно мне вчера про тебя сказали.

– Вы в этом уверены? Чего вы вообще обо мне знаете? Я, между прочим, Политехнический институт с отличием закончил! Я высококвалифицированный инженер! А вы меня помойницы откачивать заставляете! – сам того не замечая, Андрей почти кричал, его уши сильно покраснели.

– Ну а Зощенко, Левицкая, я, наконец? Как насчет нашей квалификации? Почему мы должны всем этим заниматься?

– Это ваши личные проблемы. Что же до вашей квалификации то, как бы помягче выразиться? Судя по всем этим штурмам…

– Что за чертеж у тебя на кульмане? Какой-то редуктор. Ого! Вот это так передаточное число! Не лебедка, явно. Расскажи!

– Да это я так, для себя занимаюсь, вам неинтересно будет.

– А ты попробуй.

И Шевцов, сначала нехотя, но, чем дальше, тем больше увлекаясь, выложил ненавистному начальнику свои задушевные мысли, идеи, изобретения, показал все чертежи и наброски. Слепко слушал уважительно, не перебивал. Когда Андрей выговорился, он задумчиво постучал ногтем по краю ватмана.

– Огромное ты дело затеял. Боюсь только, одному тебе не справиться.

– Я сам это прекрасно понимаю и свою задачу вижу лишь в заложении основ, чтобы до всех дошло, что это возможно сделать, – пошел наводить тень на плетень Шевцов. – Поймите наконец, будущее за скоростными электровозами!

– Наверное, ты прав. Знаешь, давай так договоримся. Я тебе помогу представить эти материалы железнодорожникам, у меня имеются кое-какие знакомства в Москве, а ты помоги переоборудовать наш электровозный транспорт. Кстати, этот вопрос и так в твоей сфере как главного механика. Но учти, следить за исполнением своих приказов тебе придется самому. Не знаю уж, с суетой или без, но – придется.

– Согласен, – смущенно пролепетал Андрей.

Явившись на службу за час до начала первой смены, он неприятно удивил вконец обленившихся подчиненных, объявив, что сам спустится в шахту проверить, не вкрались ли случайно в их отчеты какие-нибудь мелкие неточности. В результате этого «великого похода», продолжавшегося почти пять часов, все механики без исключения огребли выговоры, а журнал разбух от новых записей. Кое-кто, лишившись внезапно премии, матерился в голос, полагая себя несправедливо ошельмованным. «Завсегда все нормально было, а теперь…» После чего следовали разнообразные предположения, в основном, физиологического свойства, относительно причин преображения Шевцова. Последний, весьма довольный собой, с самым угрюмым видом послал их всех работать, предупредив, что подобные проверки будут теперь регулярными.

Вечером криво улыбающийся Зощенко вручил ему рулон пыльных калек и попросил как-нибудь, когда найдется время, разобраться со всем этим, после чего любезно напоил до невозможности крепким чаем.

Всю следующую неделю почти что с утра до ночи Андрей оптимизировал транспортную систему шахты. По ходу дела ему пришлось прояснить немало сопутствующих вопросов, кроме всего прочего, потребовалось знание кое-каких разделов математики, о которых он имел весьма туманное представление. «Краткий справочник горного инженера» ничем в этом смысле не помог. В конце концов он, не мудрствуя лукаво, ввел в расчеты значительные упрощения, сведя все к простой арифметике.

Транспортная схема шахты имела семь основных узлов формирования, загрузки, разгрузки и перестаивания составов. Андрей варьировал их число и длину в поисках наилучшего варианта. Узкое место выявилось сразу: между рудничным двором, Южным и Западным участками, порожняк и груженые поезда ходили по одной колее. В результате порожняк там часами простаивал. Вначале Андрей полагал, что потребуется новый штрек но, взглянув на план горизонта, обнаружил, что таковой уже существует, но используется почему-то только для вентиляции. Искренне подивившись безмерной человеческой глупости, он ввел этот штрек в свою схему, после чего работа сразу же перешла в заключительную стадию. То, что у него получилось, не блистало глубиной инженерной мысли и требовало двух дополнительных составов, зато пропускная способность возросла процентов на тридцать. Еще немного можно было выиграть, повысив ритмичность погрузочно-разгрузочных работ. Андрей надумал установить вблизи диспетчерских специальные приборы – счетчики вагонов. На этом он решил остановиться, мудро рассудив, что качество решения соответствует уровню задачи. Оставалось изучить состояние системы непосредственно на месте. Посвятив пару деньков безвольному чтению третьего тома «де Бражелона», главный механик скрепя сердце решился. Была тут одна закавыка: он совершенно не ориентировался в шахте и очень боялся заблудиться. Чувствуя себя как приговоренный к высшей мере, он поплелся к клетьевому стволу. Там его нагнала Левицкая, спускавшаяся по своим делам. Уже внизу Андрей набрался смелости и спросил:

– Куда идете, Елизавета Сергеевна, если не секрет?

– На Южный, – последовал ответ.

– Это же просто замечательно! Мне тоже на Южный, давайте пойдем вместе!

– Идите, кто вам мешает? – бросила она и широко, по-мужски, зашагала вперед.

Он, едва поспевая, засеменил следом, пытаясь на ходу оценить состояние рельсового пути. В одном месте ему показалось, что шпалы совершенно сгнили.

– Э, Елизавета Сергеевна, погодите, пожалуйста.

– А зачем? – не останавливаясь, спросила она.

– Я сейчас, мне тут нужно… – в отчаянии зачастил Шевцов, но ее уже не было. Чертыхаясь, он определил объем требуемого ремонта и записал в тетрадку. Оказалось, впрочем, что провожатые ему не нужны. Идя по путям, заблудиться было невозможно.

– Елизавета, тоже мне, – ругался он вслух, чтобы не так страшно было одному в темноте, – настоящая мегера. Вокруг стояла вязкая тишина, какая бывает только под землей. Лишь изредка, оглушая и ослепляя, мимо него проносились составы.

Когда Андрей, качаясь от голода и усталости, поднялся наверх, уже наступила ночь. Он провел в шахте четырнадцать часов, зато дело было сделано. Требовалось заменить двадцать процентов путей, из них половину – срочно. Вопреки всем документам, четыре электровоза не работали и давно уже простаивали в тупиках. Эксплуатация некоторых вагонеток представляла крайнюю опасность. Очень гордый собой, Андрей с крайне озабоченным лицом без стука вошел в кабинет Зощенко. Тот внимательно его выслушал и, ничему особенно не удивившись, вызвал по телефону начальника транспортного участка вкупе с инженером по вентиляции. Последний, щуплый косоглазый очкарик, встал в позу и безапелляционно заявил, что не допустит разрушения вентиляционной перемычки. Андрей, оскорбленный в лучших своих чувствах, устроил безобразную сцену. Зощенко с трудом утихомирил обоих, заключив, что если он правильно понял, вентиляцию никто рушить не собирается, а напротив, нужно оборудовать перемычку специальными автоматическими воротами. Шевцов заявил, что немедленно, вот прямо сейчас, начнет проектировать эти самые ворота, но желчный вентиляционщик не уступил, ответив, что не может доверить такую задачу «разным профанам», и, раз уж ему выкручивают руки, он, так и быть, выполнит ее сам. Начальник транспортного участка во время свары сидел с постной рожей, уставясь в темный от времени потолок. Когда дело дошло наконец до его епархии, он встрепенулся и принялся разливаться соловьем, но Зощенко, к огромному удивлению Андрея, резко прервал его и влепил строгача.

Наказанный ушел, ненавидяще глянув на Шевцова, но на следующий день две бригады ремонтников уже починяли путь в отмеченных Андреем местах, один электровоз доставили из мастерских, а три других и целый поезд вагонеток туда отправили. По счастью, на шахте оказался немалый запас рельсов и шпал.

Выйдя из конторы на улицу, Андрей двинулся на тусклый свет в окнах столовой, и там его накормили, чем было. Уплетая холодный борщ, он не без удивления сообразил, что все эти люди в четыре часа ночи как ни в чем не бывало работали, тогда как сам он имел до сего дня о ночных сменах лишь теоретическое представление. Он почувствовал даже некоторую неловкость, но мысль о выполненном уже почти наполовину Проекте вернула ему самоуверенность.

Слепко наговорил ему много приятного и все совершенно одобрил, так что Андрей преисполнился к нему теплых чувств, напрочь позабыв о недавней неприязни. Одно лишь обстоятельство подпортило ему настроение. Начальник шахты утверждал, что получить новые электровозы в ближайшее время невозможно. По его словам, просить в тресте было бесполезно, шахта и так уже выгребла там все чуть не подчистую.

– Но ведь для дела нужно! – терпеливо втолковывал ему Андрей.

– Нужно-то оно нужно… – тупо мычал начальник.

Тогда Андрей принялся, брызгая слюной, кричать, что весь его план валится в тартарары, что без двух дополнительных составов никак нельзя обойтись и что это даже грудному младенцу должно быть совершенно понятно.

– Я не грудной младенец, но мне это тоже понятно, тем не менее соваться сейчас с этим в трест не буду, придется немного подождать, – объявил Слепко, ухмыляясь ни к селу ни к городу.

«Все-таки он идиот», – огорчился Андрей и заявил:

– Тогда я сам туда сунусь.

– Как хочешь! – услышал он в ответ.

Незадолго перед тем в тресте произошли серьезные изменения. Кузьмин, временно исполнявший обязанности управляющего, подвергся острой критике. Его даже пропечатали в областной газете. А на днях внезапно вернулся на старое место Рубакин, снятый за «полный развал работы» всего несколько месяцев назад. Вернулся «на коне», в ослепительном блеске и славе. Слепко, с трудом пробивший при Кузьмине решение о модернизации своей шахты, не хотел теперь особенно «светиться» перед Рубакиным, опасаясь, как бы тот не учинил какую-нибудь пакость на свой подлый манер. С другой стороны, транспортный участок серьезно тормозил всю работу. «Чем черт не шутит, с этого охламона взятки гладки, а мы посмотрим», – решил Евгений.

На протяжении нескольких последующих недель Шевцов много раз собирался с духом и звонил управляющему трестом. Его упорно не соединяли. Приятный женский голос отвечал, что Федот Антипыч занят, или что Федот Антипыч на совещании, или что его нет на месте, но, возможно, он скоро появится. Андрей понял, что над ним просто издеваются. А тут еще начальник шахты, ехидно кривя губы, поинтересовался, как обстоят дела с новыми электровозами. Шевцов бросился опять звонить и, получив обычный ответ, вне себя от возмущения отправился в город, решив, что кровь из носу, а своего он добьется.

В приемной сидела одна только секретарша – ухоженная, красивая, хотя и несколько полная девушка, одетая, к тому же, довольно аляповато. На вошедшего она даже не взглянула. Андрей, заробев, тихонько примостился в углу. Минут через пять, он чуть слышно кашлянул.

– Чего вам, товарищ? – без всякого интереса спросила секретарша.

– Мне надо к товарищу Рубакину.

– По какому вопросу?

– По очень важному.

Она коротко глянула на него и отвернулась. Андрей почувствовал себя донельзя жалким.

– У себя, – наконец проговорила она, – но очень занят.

– Мне необходимо потому, что…

– Управляющий сегодня не принимает, занят он, так что…

– Я – главный механик шахты номер двадцать три бис, Шевцов! Прошу вас немедленно доложить обо мне!

Секретарша приподняла бровь.

– Он, что, вызвал вас?

– Нет, но у меня государственной важности дело, я много раз звонил, а вы мне все время отвечали…

– Он все равно вас не примет.

– Тогда я войду без вашего позволения!

– И не мечтайте! – немного возвысила она голос.

– А я и спрашивать не буду! – вскочил Андрей.

– Посмотрим, как вы это сделаете, дверка-то заперта, а ключик-то вот он, у меня, – она повертела у него перед носом латунным ключом от английского замка.

– Слушайте, да вы просто цербер какой-то! Вы что, заперли управляющего трестом и никого к нему не допускаете? А самого его вы оттуда выпускаете? Давайте немедленно ключ, не то я отберу его силой!

– Тю-тю-тю, – принялась дразнить она, кружась по просторной приемной, – отобрал один такой! Я вот сейчас как закричу, и вас в милицию заберут! – она засмеялась. От этого смеха у Андрея стеснилось вдруг дыхание. Он грубо схватил ее за руку.

– Кричите сколько угодно, – он обхватил ее за талию и вырвал ключ.

Девушка вывернулась неожиданно быстрым, змеиным движением, но осталась стоять вплотную, касаясь его груди своей, сильно выпиравшей под жакетом, грудью.

– Вот вы какой! У меня теперь пятна на руке останутся. Вы бы, молодой человек, чем хулиганить, лучше попросили меня по-человечески, я бы, может, и сама открыла.

И другим, уже скептическим тоном добавила:

– Ладно уж, идите, только пеняйте потом на себя. Федот Антипыч сегодня с утра не в духе, и за результат вашего визита я не отвечаю.

Андрей сунул ключ в скважину и замешкался, не решаясь его повернуть.

– Да входите уже или, может, передумали? – раздался насмешливый шепот. Он резко распахнул створку. Перед ним была еще одна дверь. Он распахнул и ее. Открылся огромный зал. Роскошный ковер простирался перед массивным письменным столом с приставленным к нему, наподобие ножки от буквы «Т», длинным столом попроще. У окна, спиной к дверям, в глубоком кресле сидел управляющий. Виднелась только его плешивая макушка. Андрей на негнущихся ногах подошел и оказался перед могучей жирной фигурой, облаченной в стеганый атласный халат. Глазки на небритом опухшем лице были прикрыты. Из уголка рта тонкой струйкой сочилась слюна.

– Здравствуйте, Федот Антипович.

Фигура не пошевелилась. «Да это Потемкин какой-то! – воскликнул про себя Андрей. – Вернее, лакей, вырядившийся Потемкиным!»

– Кто таков?! – рявкнул вдруг Рубакин.

– Главный механик шахты номер двадцать три бис Шевцов!

– Пошел вон!

– Извините, но я должен объяснить. Я по важному делу…

– Ай-ай-ай! Так ты, оказывается, важная шишка, а я-то думал: так, дерьмо собачье. Сказано тебе, пошел вон, значит – иди! – И свинячьи глазки опять закрылись.

Дикая ярость обуяла Андрея. Не помня себя он схватил управляющего за шиворот и заорал:

– Вот как сейчас долбану тебя по башке, сразу найдешь время для разговора, бюрократ несчастный!

Рубакин оторопело отпихнул его от себя, вскочил, расправил могучие плечи, словно собирался боксировать, потом плюхнулся назад в кресло и загоготал, широко разевая пасть:

– Га-га-га, долбанешь, значит? Это ты молодец, здорово придумал! Люблю таких! Силен! Гляди, чуть ворот мне не оторвал! Ну, развеселил ты мою душеньку. Чего нужно? Говори!

Андрей, запинаясь, изложил насчет электровозов. Не задавая никаких вопросов, управляющий поднял трубку и приказал кому-то немедленно выделить на двадцать третью два тяговых электровоза сверх лимита.

– Ты, парень, подожди пока в приемной, – сказал он, – как бумажку принесут, я подпишу.

Андрей вышел. Секретарша кинулась к нему:

– Что у вас там за шум был?

– Так, поговорили немного…

– Что-то не слыхала я тут раньше подобных разговоров, – хихикнула она. – Ну и как?

– Сказал подождать, пока бумаги принесут, он подпишет.

– Лариса. Лариса Васильевна, – протянула она руку. Андрей пожал.

– Андрей Сергеевич Шевцов! – в свою очередь церемонно представился он.

Ее внимательный, глубоко проникавший взгляд тревожил его.

Вечером, весь взмыленный, Шевцов влетел в кабинет Слепко и начал орать о своем великом успехе. Подошел Зощенко, и главный механик, уже спокойнее, повторил рассказ во всех подробностях. Начальники переглядывались. Похоже было, что они не слишком обрадовались новым электровозам. Слепко молча, играя желваками, вышел. Зощенко двинулся было следом, но в дверях обернулся и хмуро пробурчал:

– Я бы вам не советовал, молодой человек, применять в дальнейшем подобные методы обращения с руководством. Это нам всем может боком выйти, и очень даже. Вам, кстати, в первую очередь.

«Завидуют они мне, что ли? – расстроился Анд рей. – Ну и черт с ними!»

Через несколько дней Шевцов зашел напомнить начальнику шахты, что бригада ремонтников, покончив со старыми участками, должна заняться прокладкой пути по вентиляционнику. Успокоившись, он решил похвастаться конструкцией своих автоматических счетчиков. У Слепко как раз начинался прием по личным вопросам. Не желая надолго прерывать интересный разговор, он предложил Андрею посидеть в сторонке и договорить по ходу дела. Тот уселся на диван, рядом со стулом для посетителей. В коридор набилась уже целая толпа, конец очереди угрожающе рос на улице.

– Вы что, их всех сейчас примете?

– Придется. Да ты не пугайся, это дело у меня четко поставлено. Попроси, пожалуйста, кто там первый.

Вошел бригадир Сидоренко и молча протянул заявление на расчет.

– Что так? – участливо спросил Слепко.

– Силов больше нету! Заработки никакие, с детями опять тяжело. Трое их у меня, одежки не напасешься. И то сказать, бегают в школу пять километров туда да пять обратно. Корову вот продал, потому, сельсовет покосу не выделил в этом годе. Теперя и хату продам, маленько деньжат выручу и подамся куды-нибудь отсюда.

Тут свился целый клубок проблем. Без коровы, да еще с тремя детьми, – это была, конечно, не жизнь. Корень же всему заключался в новом начальнике Южного участка, совершенно не оправдавшем доверия Слепко. «Придется его снимать, – думал он, – а пока еще новый человек в курс войдет да пока участок подтянет… Эдак они все оттуда разбегутся». Сидоренко был солидным, непьющим мужиком, потеря его нанесла бы значительный вред шахте.

– Вот что, Сидоренко. С сеном – это ты, понимаешь, сам наглупил. Если сельсовет чего-то напортачил, надо было сразу ко мне идти или в партком, а не корову продавать.

– Беспартейный я.

– Какая разница? Ладно, вот дом ты продашь, а куда потом зимой со всей своей фамилией денешься?

– Приперло, товарищ начальник, так приперло, моченьки нету. Баба ревьмя ревет без перерыву.

– Есть у меня мыслишка одна… Ты давно на шахте работаешь?

– Десятый год пошел.

– Тогда давай так договоримся. Я сейчас выпишу тебе аванс, нет, лучше внеочередную премию за многолетнюю ударную работу. Чтобы как раз на корову и сено до лета хватило. А там, может, и заработки подрастут.

Посетитель вышел не помня себя от радости. Слепко написал на его заявлении красным концом карандаша: «Отказать». Ниже, перевернув карандаш, приписал синим цветом: «Премировать за ударный труд четырьмястами рублей». Покусал задумчиво, кончик карандаша, зачеркнул «четырьмястами» и написал – «тремястами восьмьюдесятью пятью».

– Следующий! – крикнул он. В дверь протиснулась краснолицая баба лет сорока с грудным ребеночком на руках. Оба тут же завели душераздирающий плач.

– Изголодалася-я-а, обносилася-а, робеночка покормить нече-ем, хлебушка три дни ни корочки не вида-ла-а… – нараспев причитала баба.

– И-иии-иии – в тон ей визжал ребенок.

– Перестань немедленно и мальца своего уйми, а то я не разберу ничего. Зачем пришла?

– Корочки хлеба во рту не было-о… – продолжала баба, ручьи слез текли по ее морщинистому лицу.

– Так ты что, аванс пришла просить, что ли?

– Авансу-у-у.

– Давай сюда расчетную книжку. Та-ак. Ты, значит, за мужа пришла просить? А сам он где?

– Авансу-у-у…

– Муж где, я тебя спрашиваю?

– Больной он, – буркнула посетительница, разом прекратив плач. Ребенок как по команде замолчал тоже.

– Больной, говоришь? А бюллетень где?

– Нету билитеня, дохтур не дал.

– Не дал, значит, дохтур… Посмотрим. Ну, ясное дело, он у тебя уже десять дней на работу не выходит! Пьет?

– Все, ирод, пропил, десять дён пьяный валяется, чтоб издохнуть ему, проклятущему!

– Я за прогулы денег не выдаю. Не проси, не дам, и точка. С мужем лучше разберись, работать его заставь.

– Да чего же с им изделаешь? Он, как зенки свои поганые зальет, лежит как бревно бесчувственное, хоть режь его. Измаяла-ась я, не меня, так хоть дите-енка мово пожалейте-е, – завыла по новой баба.

Ребенок действительно выглядел очень истощенным. Обернутый в грязное тряпье, он устал реветь и тужился теперь, пытаясь издать хоть какой-то звук. Слепко встал, прошелся по кабинету, почесывая нос. Достал из кармана брюк пятирублевку с мелочью и сунул бабе. Та мгновенно умолкла и быстро юркнула в дверь. Шевцов всем своим видом демонстрировал крайнее возмущение. Вошел следующий.

В течение двух с половиной часов начальник шахты принял всех. В основном, просили аванс. Слепко одним давал, очень понемногу, другим отказывал. Несогласные кричали, женщины плакали, кое-кто даже валился на пол и колотился, словно в припадке. Слепко, как заправский следователь, выявлял, кого из плакальщиц подослали пьяные мужья, и отказывал таким наотрез. Выпроводив последнюю, он заразительно зевнул и как ни в чем не бывало пригласил Шевцова пойти к нему домой пообедать, а заодно побеседовать без помех про счетчики.

В груди у Андрея сладко заныло, представился шанс познакомиться наконец с восхитительной женой этого безбородого Черномора, но неожиданно для себя самого он отказался. Начальник попросил дождаться и ушел. Андрей, оставшийся в кабинете, тут же пожалел, что проявил принципиальность. Очень вдруг захотелось кушать. Поколебавшись, он смотался в столовку, где обнаружил довольно сносные щи и обожаемые им картофельные котлеты. Вполне умиротворенный, он вернулся в контору. Слепко был уже там. Они подробно и не без взаимного удовольствия обсудили конструкцию счетчиков. Прощаясь, Шевцов как-то замялся и вдруг выпалил:

– Товарищ Слепко, так же нельзя!

– Ты это о чем? Чего еще нельзя?

– С людьми так нельзя!

– Что ж делать прикажешь? Раздавать им деньги на самогон? Милое дело. Мы их с тобой жалеть будем, а они – пить без просыпу да жен с детишками поколачивать. Так, что ли? Ничего. У нас, слава богу, никто еще с голодухи не помер.

– Но почему дети должны страдать? Жизнь у них просто невыносимая, жилье дрянное…

– Постой, Андрей Сергеич, подобную чушь я выслушивать не намерен! У нас, к твоему сведению, советская власть, и жизнь очень даже нормальная. Да, сложная жизнь, интересная жизнь, но ведь она на глазах все лучше делается! Насчет жилья тоже. Я вот помню, что тут раньше было. Потом, никто ведь их пить не заставляет, с жиру водку трескают на это небось денег хватает. И не все такие, меньшинство.

– Меньшинство?

– Запойных, которые все из дому тащат, не так уж много.

– А собственной вины вы не усматриваете? Жилье не строится, заработки скачут: то пусто, то густо; и дети, они-то, во всяком случае, не виноваты! – Андрей перешел, по своему обыкновению, на крик.

– Тише, тише. Кое в чем ты, может, и прав, но… После модернизации, кстати, заработки подрастут. Людей мало. Всем, понимаешь, на все начхать, ходят – морды в сторону воротят, штиблетами через лужицы переступают...

Анд рей непроизвольно глянул на свои ноги (по счастью, он был в сапогах).

– Я в твои годы простым сменным десятником был, но в случае чего, точно тебе говорю, схватил бы любого начальника за шкирку и вытряс бы из него…

Слепко вдруг поперхнулся и поднес руку к горлу. Оба захохотали. Разошлись легко, весьма довольные друг другом.

Выключив свет и свернувшись калачиком под жидким одеялом, Андрей разобрал разговор по косточкам. По существу, начальник был прав, это следовало признать, но правота его была аморальна и, значит, неприемлема. Зайдя довольно далеко в философических построениях, он испугался и уснул.

Как-то раз Шевцов допоздна задержался на службе. Счетчики шли туго, но в тот день как раз что-то затеплилось. Переходя попеременно от кульмана к дивану, он потерял счет времени. Часикам к десяти вечера, когда голова окончательно опустела и сделалась гулкой как котел, он счистил ластиком все лишнее и удовлетворенно оглядел результат. Можно было с чистой совестью идти спать. С другой стороны, можно было зайти к Зощенко – похвастаться, попить там чаю, а потом уже идти спать. Вдруг дверь со скрипом распахнулась. На фоне темного проема возник женский силуэт.

– Здравствуйте, Андрей Сергеич!

– Здравствуйте… э… добрый вечер! – Андрей несколько оторопел, это была секретарша управляющего трестом. – Э-э… а позвольте узнать, что вы тут делаете в столь поздний час?

– Во-первых, меня зовут Ларисой Васильевной, если запамятовали.

– Очень приятно, Лариса Васильевна, а что – во-вторых?

– А во-вторых, бросьте сейчас же вредничать, молодой человек, это вам не к лицу. Просто заглянула на огонек. Я тут у вас по женсоветовским делам. Войти-то можно?

Андрей устыдился и сделал приглашающий жест.

– Извините, давненько не имел дела с прекрасными дамами.

– На первый раз прощается, – она развалилась на диване, непринужденно закинув ногу на ногу, ленивым движением извлекла из сумочки папиросу и вопросительно глянула на него.

– Я вообще-то не курю, – пропищал Андрей.

Он был шокирован бесцеремонностью гостьи, но, с другой стороны, она была так интересна, просто оглушительно привлекательна, и оказалась вдруг так близко, в его тесном унылом кабинетике. С этой самой другой стороны у него засосало под ложечкой и показалось, что начинается наконец что-то необыкновенное, как в романе. Увидев, что он по уши погрузился в себя, Лариса хмыкнула, сама достала спички и закурила.

– Чего замолчали, – после нескольких затяжек спросила она, – сами-то что тут делаете в такое время? Сейчас что, ваша смена?

– Да нет, собственно. Вообще-то я работал. Вот, знаете ли, приборчик один изобретаю. У нас все руководство работает не по каким-то определенным часам, а, так сказать, по производственной необходимости. Бывает даже, сутки напролет. Я считаю, это неправильно, я говорил Слепко, а он…

– Да? Ну-ну... – она выпустила струйку дыма прямо ему в лицо. – Что это у вас так убого? Пыль везде, вы бы хоть занавеску на окно повесили.

Андрей смотрел совершенно телячьими глазами. Таким манером они пробеседовали еще минут десять.

– Домой вы сегодня собираетесь, изобретатель?

– Я, собственно, как раз…

– Ну так идемте тогда, по дороге поболтаем еще. Вы где живете?

– Тут недалеко, в общем, в общежитии.

– Да? А я – в городе. Ну пошли?

Ночь была ненастной. Она взяла его под руку и зябко прижалась к плечу. Пальтишко на ней было легонькое. Андрею же сделалось вдруг до того жарко, что он расстегнул на куртке все пуговицы, снял шарф и размахивал им на ходу. Когда они дошли до общежития, она жалобно попросила:

– Вы меня не проводите, а то страшно одной идти. И давайте сюда шарф, он вам, кажется, совершенно не нужен, а я сейчас в сосульку превращусь!

Разумеется, он ее проводил. Она жила на ближней окраине города, в маленьком покосившемся домике.

– Спасибо за компанию. В гости не зову, поздно уже, боюсь, соседи увидят.

И, встав на цыпочки, чмокнула его в щеку. Андрей опомнился только в своей комнате. До самого утра, не сняв даже куртки и шапки, он сидел на кровати и думал о ней, вообще обо всем. Лариса уже не казалась ему вульгарной, напротив, он видел в ней настоящий шарм, какое-то даже блоковское очарование.

Прошло четыре дня. Шевцов сидел в своем тщательно прибранном кабинете со свежей, белой в цветочек занавесочкой на окне и доходчиво объяснял по телефону начальнику Южного участка, что нечего валить с больной головы на здоровую, если ты не в состоянии освоить ничего сложнее деревянной ложки. Кончив лаяться, он в раздражении бросил трубку на рычаги. Телефон немедленно зазвонил снова.

– Слушаю! Ну говорите, чего там у вас еще?

– А что за мрачность такая? – прозвучал веселый Ларисин голос.

– Да я… я собственно… – рассыпался Андрей.

– Вы, собственно, уже в медведя превратились на этой вашей шахте. Ну ничего, я над вами шефство возьму! Не забыли, что обещали в гости заходить и танцевать научиться?

– Обещал?

– Обещал, обещал! Кстати, насчет танцев. Сегодня именины у моей хорошей подруги. Очень, между прочим, интеллигентная девушка. У нее есть прекрасные пластинки. Так вот – мы с вами приглашены! И чтобы без отговорок!

Андрей и не пытался отговариваться, только робко поинтересовался, когда и куда являться. Получив указание быть в полвосьмого на углу Коминтерновской и Цепной и купить «что-нибудь вроде кагорчика», он еще некоторое время послушал короткие гудки. Голова у него закружилась. Захотелось плясать. Плясать, впрочем, Андрей не умел и просто немного попрыгал по кабинету. На шум в дверь заглянула Левицкая и, ехидно приподняв выщипанную бровь, уставилась своими рыбьими глазками.

– Знаете, товарищ Левицкая, вам очень идут эти бусики, – искренне сообщил ей Шевцов, – и вообще, я не понимаю, почему мы с вами на какой-то официальной ноге. Вы – очень грамотный инженер, то есть я хотел сказать, инженер…ка. Давайте лучше перейдем на ты!

Она громко фыркнула и исчезла. «Пожалуй, в этих жиденьких волосенках и резких манерах есть определенный стиль, что-то такое даже аристократическое…» – в тот момент он любил всех на свете. Что до Левицкой, тут он попал в точку. Она была урожденной графиней, наследницей огромных поместий в Орловской и Пензенской губерниях, и ни на минуту об этом не забывала. Впоследствии, после войны уже, она объявилась не то в Дании, не то в Швеции, где получила тоже немаленькое наследство, после чего целиком посвятила себя коллекционированию саксонского фарфора.

В назначенный час, с «кагорчиком» и букетиком в руках, Андрей торчал как перст на указанном месте. Лариса почти не опоздала. От нее чудно пахло дорогими духами. Властно взяв кавалера под руку, она повлекла его вдоль аллеи местного бульвара, поминутно здороваясь со знакомыми и без умолку щебеча что-то, в смысл чего ему вникнуть никак не удавалось. Андрей очень стеснялся. Ему казалось, что костюм висит мешком, а галстук повязан криво. Самое ужасное: он умудрился посеять где-то носовой платок и мучительно думал, что теперь делать.

Они пришли последними. Компания, собравшаяся в небольшой, тесно заставленной мебелью комнате, разразилась шумными приветствиями. Андрей был представлен имениннице – Белле, брюнетке с огромными карими глазами, узким, с горбинкой носом, нежным, желтоватым лицом и неправдоподобно яркими, ясно очерченными губами. Глаза ее поминутно менялись: то – грели чудным теплым светом, то – обжигали морозным холодом, а порой вспыхивали жестоким пламенем, способным, кажется, поджечь скатерть и салфетки. Говорила Белла мало, но, очевидно, была очень умна. Андрей был потрясен. Сели за стол. Его посадили напротив хозяйки. Он не знал, куда деть руки, не мог проглотить ни кусочка, не смел даже оторвать взгляд от своей тарелки. Лишь только после второй рюмки немного расслабился. Лариса легонько приобняла его за плечи, и в голове зашумело. Гости, державшиеся вначале так же скованно, постепенно разошлись, разговорились и, кажется, почти забыли про виновницу торжества. Такое невнимание, похоже, вполне ее устраивало, она молча, мягко улыбаясь, прислушивалась то к тем, то к другим. Когда бутылки наполовину опустели, некто Игорек, белобрысый молодой человек, разразился неимоверно длинным и запутанным «кавказским» тостом. Затем, безо всякого перехода, начал декламировать нестерпимо бездарные вирши, явно собственного сочинения. Андрей стоически терпел. Присутствовали еще две девушки – сестры Зоя и Лида. Старшая, Зоя, – сероглазая крепышка, сидела с очень серьезным если не мрачным выражением лица. Ее густые темно-русые волосы, отливавшие на свету немного в рыжинку, сплетены были в небрежную косу. Черное шелковое платье, прекрасно сшитое, восхитительно облегало ее тело. Она мало ела, пила только лимонад и разговаривала низким, чуть хриплым шепотом. Лида выглядела полной ее противоположностью. Высокая блондинка с голубыми, круглыми, как у кошки, глазищами, она разрумянилась от первой же рюмки и громко без умолку хохотала, заводя этим мужчин. Последние, кроме Андрея с Игорьком, представлены были одним инженером, вроде бы грузином. Шевцов некоторое время назад служил с ним на одной шахте и запомнил как личность весьма невыразительную. Здесь же он поминутно выскакивал с пошлейшими тостами, выкрикиваемыми с усиливавшимся раз от разу акцентом, причем требовал, чтобы мужчины пили стоя, и вообще развил бурную деятельность. Глаза его сверкали, тонкие усики топорщились, взгляд лихорадочно метался от одной девушки к другой. «В конце концов, – думал Андрей, – я человек современный, безо всяких там предрассудков, но это же просто черт знает что такое!» И на ум ему пришли некие политические ассоциации.

– Ты чего это пригорюнился, Андрюшенька? Опять небось изобретать наладился? – теплое дыхание Ларисы защекотало ему ухо. – Ты смотри у меня!

– Да нет, Ларочка, я ничего…

– То-то что Ларочка. Пошли лучше танцевать, а то что мне за кавалер попался? Сидит с надутым видом, а бедная девушка должна страдать!

Андрей положил левую руку ей на талию, а правой хотел взять за руку – так танцевали грузин с Лидой, но Лариса положила его ладонь себе на плечо. Танцевал он впервые в жизни. Это оказалось неожиданно легко. Вспомнив, что должен ее вести, он начал отступать мелкими шажками вбок и назад, и опять вбок, так что получалось кружение. Ее талия была теплой и ужасно послушной. Ладонь вспотела, он чувствовал, что и ее кожа вспотела под тонкой материей. Она все время шептала ему на ухо, но он опять ничего не мог понять, потому что запах духов, смешанный с запахом ее волос, сводил его с ума. Она была самой красивой, самой необыкновенной, самой обольстительной – куда там этой дурочке Лиде или угрюмой коротышке Зое. Они танцевали, пока не закончились все пластинки. Тогда сели пить чай. Настроение у гостей изменилось. Хозяйка, так и не встававшая с места, увлеченно слушала разглагольствования прыщавого Игоря. Глаза ее сияли до того ярко, что казалось, потуши абажур, а в комнате будет так же светло. Игорь с лицом сомнамбулы что-то негромко, только ей одной, жужжал, ломая, выворачивая, как в забытьи, длинные пальцы. «Пропащая душа», – всплыло в голове у Андрея. По другую сторону стола грузин с уморительно несчастным видом вертелся между двумя сестрами. Обе не обращали на него внимания. Лида, кусая губки, кажется, собиралась заплакать. Она неотрывно смотрела на Игоря. Ей уже опостылел назойливый кавказец, и она раздраженно отмахивалась от него, как от мухи. Тогда тот пытался заговаривать с Зоей, но и Зоя демонстративно отворачивалась от него, показывая полнейшее нежелание слушать. Чтобы отделаться, она завела длинную беседу с Ларисой, нежно прильнувшей к осоловевшему Андрею, втянутому, вскоре, в их разговор, – потребовалось его мнение как технического специалиста. «Какая она все-таки умная, эта Зоя, – пьяно размышлял он. – Вообще все они тут такие замечательные! Но моя Ларочка лучше всех!» Грузин встал и гордо вышел вон. Никто этого, кажется, не заметил, за исключением одного только Шевцова, которому пришлось отодвигать свой стул.

Прощаясь, Андрей галантно чмокнул хозяйкину ручку, потом они с Ларисой долго и сладко целовались на темной лестнице. Когда они очутились у ее дверей, она ничего ему не позволила, только засмеялась, ласково погладила по щеке и ускользнула.

Ночь напролет он бродил. В голове колыхалось что-то необычайно приятное, но настолько неуловимое, что если бы его спросили, о чем он думает, он не ответил бы. Выглядел он совершенно пьяным. Тем не менее, явившись под утро на службу, Шевцов успел еще до прихода подчиненных основательно поработать. Всех их, кроме разгильдяя Иванова, он благодушно отпустил. Пьяница и знаменитый на весь район бабник Иванов накануне опять прогулял. Андрей завел с ним задушевную беседу о тяготах подземной работы и жизни вообще, пообещал внеочередной аванс, участливо поинтересовался, как семейство, произведя всем этим впечатление настолько сильное, что прожженный механик наотрез отказался от аванса и поклялся немедленно исправиться. Лишь выйдя на свежий воздух, он осознал, какого свалял дурака и с горя отправился к знакомой официантке Клаве, у которой, конечно, напился и прогулял еще три или четыре дня.

После собеседования с Ивановым Шевцов заглянул, как обычно, к Зощенко, у которого застал Левицкую. Бедняжка накануне долго раздумывала о неожиданном комплименте Андрея и совершенно переменила свое мнение о нем. Вместе они спустились в шахту, где заканчивалась укладка рельсов в вентиляционном штреке, оживленно обсуждая, каким могло бы быть устройство шахтной вентиляции, если бы не повсеместные идиоты. Расстались почти очарованные друг другом. Едва вернувшись в контору, Андрей позвонил Ларисе и получил задание купить билеты и ждать ее вечером у входа в Дом культуры.

Он стоял у колонны и сверкал, как начищенный самовар. Вокруг толкалось немало народа, тоже желавшего попасть на фильм. В кассе билетов категорически не было. А у него они были! Он успел, отстояв безнадежную очередь, отхватить последние, потому что догадался прийти загодя, на час раньше назначенного времени. До начала оставалось только пять минут, нарастало беспокойство. Его все время дергали насчет «лишнего билетика», а одна особо ловкая парочка прямо наладилась дежурить у него за спиной. Азартно считая секунды, они, как стервятники, ждали, когда он соберется продавать. «Я их скорее порву и съем, чем отдам этим живоглотам!» – заранее на всякий случай решил Андрей. Вдруг он заметил давешнего грузина. Тот разговаривал с каким-то военным, мерзко при этом ухмыляясь и поглядывая на Шевцова. Военный тоже посмеивался в усы. На руке грузина висела какая-то девица, откровенно пялившаяся на Андрея. Она часто повизгивала и делала, как бы в ужасе, большие глаза. «Это они надо мной, что ли, потешаются? – всполошился Шевцов. Осторожно оглядел свой костюм – все вроде было застегнуто. – Странно. Я с этим типом практически не знаком. Тем более вчера… Скорее над ним самим можно посмеяться. Болван! Врет им чего-нибудь, свое уязвленное кавказское самолюбие ублажает. Ну и черт с ним!» Подбежала запыхавшаяся Лариса, извинилась, поцеловала в щеку и потащила в зрительный зал – как раз прозвучал третий звонок. Веселая троица оказалась у них за спиной. Андрей услышал голос девицы:

– Так это, что ли, она и есть?

– Она самая, Мусенька, – промурлыкал баритон с грузинским акцентом.

– Кошмар, какой! А он-то, он-то бедняжечка!

«Это они, значит, про Ларису трепались, сволочи!» Настроение испортилось. Он попытался догадаться, что же такое этот тип мог говорить про Ларису. В голову стукнуло, что она секретарша того старого борова, Рубакина, а секретарши, они… Ларочка была весела, как птичка. Она то и дело легонько дергала его за ухо и пеняла, что «великий изобретатель» совершенно ее не слушает. «Знала бы она, какая мерзость у меня в голове!» Свет наконец потушили. Лариса положила головку ему на плечо. От ее волос чудно пахло, но не так, как вчера. «Откуда у нее дорогие духи? На какие шиши?» Новое, грубое, острое чувство охватило его. Он зарылся лицом в эти волосы и не мог ими надышаться. Ее лоб и ушко были обжигающе горячими. Она вдруг повернулась и быстро и крепко поцеловала его в губы. Все дурные мысли разом пропали. Спустя некоторое, верно, немалое время, он начал понемногу поглядывать на экран. Ленин, дурно одетый, в нахлобученной на глаза кепке, пробирался по питерским закоулкам, что-то там такое делал, ругался с кем-то по телефону. «А между прочим, был шанс. Очень даже неплохой шанс был, а эти губошлепы не сумели им воспользоваться. Перебить их мало. Впрочем, их всех наверняка уже перебили. Есть все же высшая справедливость. И что вот на эту лабуду все так ломились?» Между тем народ вокруг реагировал очень бурно, почти как на футболе. Когда Ленин начал произносить речь, люди и на экране, и в зале бешено зааплодировали, некоторые повскакали с мест, другие злобно орали, чтобы те сели. «Бред, – думал Шевцов, – бред, бред, бред…» – он со страхом поглядел на Ларису и увидел, что она тоже пристально смотрит ему в лицо.

– Как тебе? – прошептал он.

– Ничего, – пожала она плечами, – хочешь, уйдем?

«Дура! Она, что, не понимает, как это будет выглядеть? Уйдем! Ничего себе. А может, она это нарочно, чтобы…»

– Накурено тут – просто сил нет, – прошептала Лариса.

Они медленно шли по неосвещенным, кривым улицам. Андрей увлеченно рассказывал ей про сверхскоростной электровоз. В тот момент ему казалось, что до триумфального успеха и всесоюзной, даже всемирной славы – рукой подать. Она слушала тихо, как мышка, так тесно прижавшись к нему, что идти было неудобно. Они остановились у ее дома. Вокруг было пусто, только раскачивался на ветру круг света под фонарем.

– Зайдешь? – ее голос прозвучал неожиданно хрипло. Он кивнул. Она, звякнув ключами, отперла дверь. Вошли в сени. В темноте Андрей запутался в ворохе одежды, висевшей на вешалке. Она рывком притянула его к себе. Плотно сцепившись, они ввалились в комнату. Там было очень тепло, тонко пахло чем-то женским, в щель между шторами слабо пробивался свет уличного фонаря. Андрей стоял, нелепо растопырив руки, не зная, что ему делать. Лариса, одной рукой обвив его шею, принялась другой рукой неловко, сильно дергая, стаскивать с него пиджак. Он немного ей помог и сам попытался стянуть с нее платье, но оно никак не поддавалось. Они упали на что-то мягкое, вроде бы на кровать. Она рывком сорвала с себя платье и принялась грубо расстегивать на нем брюки. Андрею пришлось сесть. Он снял штиблеты, со стуком упавшие на пол. Она едва слышно, жалобно попросила, и он осторожно, едва касаясь, снял с нее туфли, потом, чулки и еще какие-то светлые тряпочки, сбившиеся на лодыжках. Глаза начали немного осваиваться в полумраке. Она лежала перед ним совершенно голая, бесстыдная, даже не пытаясь ничем прикрыться. Ее соски оказались неожиданно крупными, а глаза – огромными и черными. Они молчали, только громко дышали, как лошади на водопое. Он хотел все же сказать что-нибудь такое, но запутался в своих несчастных брюках и тяжело упал прямо на нее. Она оплела его и впилась в его пересохший рот прохладными, влажными губами. Все было как-то нелепо, судорожно и кончилось очень быстро, практически сразу. «И только-то…» – разочарованно подумал Андрей. Он примостился рядом с ней, осторожно положив голову на ее прохладное плечо. Чувствовать кожей ее тело было странно, но очень приятно. Он блаженно замер. Она по-прежнему глубоко дышала, недвижно уставясь в потолок. Из ее подмышки пряно пахло потом. «Неплохо бы и под одеяло» – подумал Андрей, он нащупал под собой шелковый край, но не решился ее потревожить и только прижался потеснее. Она нежно обняла его и начала медленно гладить волосы, потом вдруг резко повернулась и стала исступленно, лихорадочно целовать куда попало. Они забрались под одеяло. Она продолжала так же его целовать и гладить.

– Не переживай, миленький, ничего. У нас все еще получится, ничего… – она целовала его шею и волосатую грудь. Он почувствовал, что ее лицо мокро от слез и всполошился.

– Ты что, ты что, Ларочка? – ее волосы попали ему в рот, он закашлялся. – Ты чего плачешь? Я… что-нибудь не так?..

– Нет, нет, миленький, все хорошо…

«Нет, наверное, что-то я неправильно сделал. Черт! Все было так быстро».

Он начал неуклюже, грубо тискать ее тело. Она задрожала, крупно, как животное, забилась в его руках. Ее руки, губы, груди влажно елозили по нему.

«Какая ненасытная. И нахальная. Что же это она делает?» Ему стало стыдно, вновь возникло желание, тягучее, низкое. На сей раз все было, наоборот, очень долго и завершалось тоже долго, мучительно сладко. Он осторожно слез с нее, лег лицом к стене, подумал: «Как это, в сущности…» – и уснул.

Она сильно трясла его за плечо.

– Вставай, соня несчастный!

В комнате было солнце, на столе – еда и кипящий хромированный чайник. Он протер глаза. Она была уже совсем одета и причесана.

– Сколько времени?

– Полвосьмого! Мне бежать пора. А тебе, товарищ главный механик, на службу разве не надо?

Он обнаружил, что лежит совсем голый, даже без трусов. Осторожно, чтобы она не заметила, попытался нащупать их около себя, но безуспешно. Лариса на минутку вышла из комнаты, трусы, скомканные, нашлись под кроватью. Андрей наскоро умылся над кадушкой в коридоре, ему хотелось в уборную, но спросить было как-то неловко.

– Туалет во дворе, – высунула она голову в дверь, – и давай там быстрее, завтрак стынет!

Они вместе съели глазунью, очень вкусную, с гренками, и попили чаю.

– Андрюшечка, можно я первая выйду, а то я ужасно опаздываю. А ты подожди пять минут. Потом просто выйдешь, запрешь, а ключ вон под ту дощечку подсунь. Ну смотри же, вон под ту, – она старательно тыкала в окошко наманикюренным пальчиком. Липко поцеловала, оставив на губах привкус помады, и убежала. Все это было нестерпимо пошло, совсем не так, как он себе раньше представлял. Честно вытерпев пять минут, он запер дверь, спрятал, куда было сказано, ключ и широко зашагал на шахту, чувствуя огромное облегчение.

День прошел на подъеме. Вызванный на разнос к начальству, он сумел обратить провальную ситуацию в свою пользу, на ходу сымпровизировав план ремонта насосов, не требующий остановки добычи, и притом быстрый. Слепко разгрыз надвое карандаш и дружески хлопнул Андрея по плечу, а Зощенко долго прочувствованно жал ему руку, бормоча при этом что-то вроде:

– Растете, растете, молодой человек…

До вечера он совсем не вспоминал о том, что произошло ночью, хотя некое самодовольство постоянно присутствовало где-то на заднем плане. Но когда ночью, в постели, он привычно начал копаться в своих ощущениях, выяснилось, что он испытывал к ней только жалость, раздражение, отчасти, даже страх, наконец, грубое плотское вожделение. Совершенно непонятно было, как он вообще мог надеяться найти что-то в этой, по существу, низкой женщине, абсолютно не совместимой с ним в духовном плане. Невообразимо постыдные картины прошедшей ночи копошились в его мозгу. В этих отвратительных сценах он выглядел как ободранный цыпленок в лапах у жирной кошки, непереносимо жалким. Он теперь ясно понимал, что вначале мерзко опозорился перед ней, почти как описался.

В обычных его «любовных» мечтаниях всегда хватало задушевных разговоров и обязательно присутствовал какой-нибудь подвиг. Например, он спасал «ее» из лап бандитов. «Она» благодарно смотрела на него снизу вверх огромными, сияющими, немигающими глазами, далее следовал нежный поцелуй, а потом – затемнение, как в кино. «Гадко! До чего же гадко! Кроме того, она гораздо старше меня! Чего доброго воображает, что я на ней женюсь!» Он стал сравнивать ее с другими знакомыми девушками, и по всему выходило, что он просто идиот. Особенно его теперь привлекала Зоя, а при одной мысли о Белле в груди так теснилось, что он сразу же отступился, решив, что «это, пожалуй, уже чересчур, хотя, с другой стороны, она, похоже, умна и…» К тому белобрысому прыщавому хорьку он испытывал теперь острую неприязнь. Мысленно перескочив на Левицкую, тоже белобрысую и прыщавую, он подумал, что «в этой, по крайней мере, чувствуется порода, и было бы довольно-таки… По крайней мере, в культурном отношении мы с ней принадлежим к одному общественному слою…»

На шахте его встретил букет рутинных заморочек, орали раздраженные с похмелья механики, непрерывно дребезжал телефон. Торопливо, все время ломая грифель, Шевцов принялся составлять график ремонта злополучных насосов, который, оказывается, еще вчера обещал передать Зощенко. Вновь зазвонил телефон, он неохотно поднес трубку к уху:

– Алло?

– Андрюшечка, почему ты вчера вечером не пришел, я тебя ждала, испекла пирог, как ты любишь… – ее голос был напряженным, пропитанным слезами.

– Не мог.

– Не мог? Не мог даже позвонить?

– Было много дел, и вообще… Извините, я и сейчас не могу с вами разговаривать, у меня тут люди сидят, – соврал он.

Она дала отбой. Андрей облегченно перевел дух, но аппарат почти сразу затрезвонил снова.

– Ты… вы… – она громко плакала в трубку, – ты мне вчера говорил… скажи, что произошло, я не понимаю… может, я сказала что-то? Может быть…

– Успокойтесь! Успокойтесь, пожалуйста! – он в ужасе представил, как она там сидит в приемной управляющего трестом и при всем народе ревет в голос. – Успокойтесь! Ничего такого не произошло. Ничего вы не сказали! Просто… Поймите, мы с вами совершенно разные люди, и вообще… На шахте у нас аврал, и, кстати, у вас в тресте тоже дела обстоят сами знаете как.

– И давно ты это понял, Андрюшечка? Что люди мы разные?

– Ну, не знаю, по крайней мере…

– По крайней мере, сразу, после того, как…

Он втянул голову в плечи.

– Товарищ Шевцов, приходите завтра в парк за Домом культуры, я вас там ждать буду. В семь часов сможете?

– Ну…

– Так вы сможете быть к семи?

Судя по голосу, она вот-вот могла сорваться.

– Хорошо, буду в семь.

Весь остаток дня он потратил на сочинение вариантов предстоящего разговора. Его мысленные монологи были чрезвычайно убедительны, настолько убедительны, что воображаемая Лариса безмолвно со всем соглашалась и бесследно исчезала. На следующий день он все пытался как-то собраться, но волнение подспудно росло, временами его даже мутило. Он ее желал все сильнее, все мучительнее и притом боялся, почти ненавидел. Добравшись на попутке до города, он почти бегом направился к парку. Темнело. Лариса была уже там, но не намазанная, расфуфыренная и вульгарная, как он теперь ее себе рисовал, а беззащитная, грустная и осунувшаяся. К огромному его облегчению, она встретила его спокойно. Кивком предложила пройтись вдоль аллеи. Шли молча, долго. Не вынеся этой тишины и не решаясь даже взглянуть на нее, он понес всякую чушь о своих делах на шахте, об Иванове, который опять подвел его, а сделать с ним ничего нельзя было, о том, что они уже почти закончили модернизацию транспорта, а когда закончат, производительность вырастет на сорок процентов или, в худшем случае, на двадцать пять. Андрей уже готов был перейти к международному положению, когда она, потянув за рукав, усадила его на сырую, облупленную скамью.

– Ты мне одно скажи Андрюшечка, тебе что-то наговорили про меня?

– Никто ничего мне про вас не говорил, но…

– Но?

– Вы и сами должны понять, – слова так и посыпались у него изо рта, – вы яркая, опытная женщина, а я? Что я могу вам дать? – Это показалось ему находкой. – Я – простой инженер, ни жилья, ничего, все ко мне тут плохо относятся… – «Нет, это что-то не то». – В общем, я просто… не знаю, что на меня тогда нашло. И вообще, все произошло так быстро… Слишком быстро.

– Понятно. Опытная, значит. Все понятно. Гоги постарался. Так это он потому, Андрюшечка, что я его отшила. И его, и других. Ты еще мальчик совсем, жизни не знаешь. Злые они все, очень злые!

В груди у него словно нарыв прорвался: «Отшила она! Гоги! И других!» Она умолкла, достала папиросы, закурила. Он молчал.

– Ну хорошо, я все тебе сама про себя расскажу, – она глубоко затянулась. – Я из Харькова, из хорошей семьи. В семнадцать лет замуж выскочила. Муж… Он был замечательный. Ты… Злобы в тебе нет, и наивный ты очень. Я это сразу поняла. Арестовали его, Андрюшечка, миленького моего, пропал он, совсем пропал. После этого меня никуда брать не хотели. К родителям кинулась, а они умерли, оказывается. Нет, от рака просто. Странно – оба в один год. Не хотели меня знать, после того как я к нему через окно сбежала. Верующие они у меня были, со старыми взглядами, а он – еврей, и все такое. Плохо мне тогда пришлось. Один только Федот Антипыч пожалел, подобрал с волчьим-то билетом. Я ему теперь по гроб жизни обязана. Да он и бабами-то почти не интересуется, только когда выпьет, и то не всегда. После его возвращения, давно уже, у меня с ним ничего не было…

Лариса осеклась. Андрей сидел, странно скособочившись, с неподвижным, незрячим, оскалившимся лицом. Она встала и быстро ушла. Он высморкался и тоже пошел, вновь почувствовав огромное облегчение. Придя к себе в комнату, он, не снимая куртки, встал за кульман и немного, но плодотворно поработал. Всю ту ночь ему снилось что-то хорошее.

Неразличимые дни потекли один за другим. Нарастала ничем логически не объяснимая пустота. Свой скоростной электровоз он практически забросил, не до того было, но и на службе ничего особого не делал. Пустили наконец новую ветку, шахтный транспорт заработал по его схеме. По сему поводу устроено было собрание, весь зал ему аплодировал, а начальник шахты отметил благодарностью в приказе. Левицкая частенько теперь забегала к нему поболтать о том о сем. Ее тонкие пальцы были необычайно, даже неприятно ухоженными. На одном посверкивал аметистом тонкий серебряный перстенек, очень старинный. А у Ларисы были крупные, теплые кисти рук, с оттопыренными острыми ноготками. В театре Левицкая играла бы злую некрасивую королеву, а Лариса – очаровательную служаночку, этакую мадам Бонасье.

Постепенно у него вошло в обыкновение шататься вечерами по городу, просто бродить по улицам. Один раз он даже ходил в кино. Ему хотелось познакомиться с какой-нибудь хорошей девушкой, но ничего подходящего не попадалось, а если и попадалось, он не знал, как подойти. Однажды он зашел в чайную и просидел там до закрытия, пил черт знает с кем водку и, кажется, болтал всякую опасную ересь. Внезапно он понял, что ему нужна Зоя, именно она, что у них, без сомнения, много общего, родственного, глубинного. Предприняв с лихорадочной энергией секретное расследование, он установил, где она работает и как-то, ровно в шесть вечера, затаился у дверей городского универмага. Ждать пришлось долго. Она вышла одна, гораздо позже остальных служащих, чем-то, кажется, очень расстроенная. Обрадованный такой удачей, Шевцов крупной рысью нагнал ее.

– Здравствуйте, Зоя!

Она косо глянула на него и ускорила шаг.

– Зоя! Вы разве меня не узнаете? Это я, Андрей Сергеич, помните, мы…

– Пшел вон, козел вонючий! – истерично выкрикнула она и побежала. Он застыл, пригвожденный к месту. Проходившая мимо немолодая толстуха внимательно осмотрела его с ног до головы, хотела, верно, оценить точность характеристики.

В общежитие Шевцов явился за полночь и сразу, не заходя к себе, пошел на кухню – в животе бурчало. Там, к его удивлению, горел яркий свет, столы были сдвинуты и заставлены разнообразной посудой, по большей части уже пустой. В сизом чаду теснились едва ли не все жильцы второго этажа. Впрочем, среди мисок и бутылок виднелись не только объедки, рот Шевцова наполнился слюной, и он шагнул из коридора на свет.

– О, Андрюха! Молодец, слушай, что зашел, не побрезговал рабочим классом. Садись давай, угощайся! Мы вот тут дружка нашего дорогого, безвременно погибшего, поминаем, – незнакомый чернявый мужик, выглядевший трезвым, но чрезмерно возбужденным, смахнул с табуретки пятнистую кошку и приглашающе хлопнул по сиденью жесткой ладонью. – Робяты, это Андрюха, ба-альшой, между прочим, начальник, а вот, тоже живет с нами тута. Отличный мужик, это я вам говорю!

Шевцов сел. Ему пододвинули нечистый стакан, налили водки, дали хлеба и сала. Он выпил, поперхнулся, быстро заел, потянулся за картошиной. Сразу стало жарко, все приятно поплыло. Он просто замечательно себя почувствовал. «Прекрасные же люди, чего я все время от них прятался?» – думал он, жуя. Ему налили еще.

– А вот мы сейчас товарища начальника спросим, – смурной, заросший диким волосом мужик, сидевший наискось, уставился на него налитыми бычьими зенками, – вот, значит, спросим его! – повторил он с нажимом, упираясь обеими руками в столешницу и небрежно стряхнув спавшего на плече соседа.

– Андрюха! Ибрагишка тебя о чем-то спросить хочет, – задышал сбоку чернявый.

– А? Чего? Ну конечно, я готов, в чем дело, товарищ?

– Скажи, почему человек всю жизнь мучиться должен, да? Почему так? Я не молодой уже, да? Жениться не могу, живу как собака, работаю, работаю, а ничего себе не заработал еще. Почему так? Всё обещают, обещают, а нету ничего, да? Скажи, начальник.

– Ну, многие еще так живут. Сами знаете, положение сложное. Вот когда закончим модернизацию… – забубнил Андрей с набитым ртом, – я и сам, можно сказать, так же точно живу.

Приумолкшее было застолье заорало:

– Модернизацию! Модер…яцию! Закончат они! То рехонструкция была, а теперя, значит, модер…яция у них! А нормы небось опять подымут! Народу набрали до …, а хат не дают! Инженеров как грязи, по теплым конторам сидят, у кажного – квартера, а рабочих, как тараканов, по баракам да по норам распихали и жируют, сволочи!

Шевцова под руки повели осматривать комнаты соседей. Везде было неприбрано и очень нечисто. Койки стояли плотными рядами, другой мебели было мало. Черная и серая одежда гроздьями свисала со стен, а голые лампочки – с потолков. Под лампочками болтались желтые липучки, усеянные давно усопшими мухами.

– Ну, тесновато, конечно, – мямлил Шевцов, – необходимо поставить вопрос. Я уже говорил товарищу…

– Чего его ставить-то? – ухмыльнулся в бороду еще один незнакомый мужик, кстати, довольно трезвый. – Ставили уже, сколь раз ставили. Вот дружбан мой, Кузька, бригадир наш бывший, он тоже всё вопросы ставил, значит. Слыхал, небось?

– Не.

– Ну Кузька, Бирюков евонная фамилия.

– Нет, не знаю такого.

– Ладно, … с ним. Я и говорю: он тоже вопросы ставил.

– И – что?

– А ничего. Пятерик в рыло, и лес валить свезли.

– Могли и поболе дать, за милую душу, это он еще легко отделался, – добавил кто-то.

– Да нет же, – начал доказывать Шевцов, – вы не правы, товарищ. Мы в руководстве эту тему постоянно обсуждаем. Слепко говорит…

– Сука он, твой Слепко! Шкурник! – пьяный лысый старик заграбастал Андрея за грудки, рванул, посыпались пуговицы. Его с трудом оттащили.

– Ну, не знаю, – протянул Андрей, пытаясь разглядеть, не разорвана ли рубаха.

Оказалось, что они опять сидят за столом. Могучий Ибрагишка нежно обнимал его и, всхлипывая, бормотал что-то невнятное. Андрей тоже расстроился. Он ведь тоже сидел в полном дерьме, и ничего хорошего ему не светило.

– А я говорю, в обком писать надо! – горячился старик, порвавший ему рубаху.

– В обком! Ты ж уже в партком свой жалился и что получил? Ни … ты не получил, скажешь, не так? – подзуживали его.

– Сообщить надо. Куда следовает. Там разберутся. Пущай только товарищ начальник напишет, мы все подпишемся! – худой парень рубил фразы, впившись бесцветными глазами в переносицу Шевцову. – Ничего. Там быстро разберутся. С главным инженером треста разобрались уже!

– Что-что? – вскинулся Шевцов. – Как это – разобрались?

– А так разобрались, что за задницу его взяли. Шпионажем, сука, занимался.

– Все они там – шпиёны! – заорал краснорожий детина. – Стрелять их всех, как…

– Ну чё, Андрюха, накорябаешь бумажку-то? – ухмыльнулся чернявый.

– Да-а, давайте. Только… может, сначала добром попробовать, пойти завтра к Слепко, поговорить… – завилял Шевцов.

– Говорили уже, хватит! – загомонили одни.

– А чего ж не пойти? Можно и пойти. Пущай тогда он тоже идет, может, хоть его послушают, – рассуждали другие.

– Стрелять их всех, сволочей, и этого – тоже! – орали третьи.

– Чего, Андрюшенька, пойдем завтра к начальнику? – чернявый ласково положил тяжелую лапу ему на плечо. Шевцов, сглотнув, кивнул.

Он проснулся, словно вынырнув из бездонного омута. В дверь громко, требовательно стучали. Во рту было гадостно. Чувствуя себя очень больным, он медленно встал и отворил дверь. За нею стоял давешний чернявый тип.

– Ты это чего, товарищ начальник, встал только? Хорошо живешь! Ладно, сбирайся, через полчаса надо нам уже в конторе быть.

– А сейчас сколько?

– Полдень уже.

– Сам-то ты чего не на работе?

– Смена не моя. Ну давай, шевелись, начальник.

– Надо бы подумать прежде, обсудить…

– Обсудили уже. Ты чё, сдрейфил? – гость сплюнул окурок на пол, растер сапогом.

Андрей уныло потащился в холодный вонючий сортир, умылся. Есть не хотелось совершенно, только – пить. Вслед за чернявым, Ибрагишкой, глядевшим на него почему-то волком, протрезвевшим лысым стариком и еще несколькими вчерашними знакомцами он поплелся на шахту. «Интересно, что Слепко подумает? – гадал он, с трудом переставляя ноги. – Глупость, конечно. Но с другой стороны…»

День у Евгения начался удачно. Во-первых, он отлично выспался. Лег вчера пораньше, а малыш почти не ревел. Во-вторых, Наташа пребывала в веселом расположении. В-третьих – серьезная авария, случившаяся на днях, завершилась неожиданно счастливо: почти все рабочие, угодившие в завал, чудом остались живы и невредимы.

По дороге он дал хороший крюк, свернув на свою любимую улочку – длинную, извилистую, сплошь заросшую цветущей черемухой. Над головой клубились белые кроны, начавшие уже рассыпаться мелким пахучим снежком. Ночью был заморозок, и опавшие лепестки сплошь покрывали землю.

Во время утреннего обхода он придирчиво проверил работу механиков и окончательно решил для себя, что «шевцовская система» доказала свою полезность. «Молодец, парень! Небось дрыхнет сейчас в теплой постельке, а люди его прекрасно работают, хотя недавно еще поголовно числились в отстающих. Нет, человечек он, несмотря ни на что, нужный. Не худо бы и мне перенять это дело, глядишь, жизнь веселее побежит».

Рассуждая так сам с собой, Слепко перехватил в столовке стакан молока и горячую, с пылу с жару, булку с изюмом. Предстоял рутинный прием «по личным вопросам». Поздоровавшись за руку с каждым из стоящих в недлинной очереди, он скоренько переоделся, удобно уселся за стол, отодвинул в сторону вчерашние бумаги и крикнул:

– Заходи!

За дверью возникла заминка, послышались раздраженные голоса, какая-то возня. В комнату ввалилось сразу человек восемь. Одна из вошедших, кажется, из складских, яростно препиралась с остальными, отстаивая свое право на первенство. Ее грубо вытолкали в коридор. Евгений увидел среди вошедших Шевцова. «А этот чего тут делает? И что это с ним?»

Шевцов действительно имел необычно помятый вид. Всклокоченный, глаза опухшие, даже брюки не вполне были в порядке.

– Андрей Сергеич, ты ко мне? – спросил его Слепко. – Извини, у меня сейчас прием по личным. Я потом сам к тебе зайду, вижу, у тебя срочное что-то.

– Да нет, ничего, я тут постою, – промямлил Шевцов.

– Хорошо, присаживайся, что ли, на диван, постараюсь выкроить для тебя минутку.

– Нет, – замотал головой Шевцов, – я уж лучше со всеми как-нибудь…

– Как знаешь. Товарищи! Я принимаю строго по очереди. Так что давайте по одному, а остальных прошу пока выйти. Не волнуйтесь, всех сегодня приму. И женщину вы совершенно напрасно обидели, как-то это не по-мужски.

Среди вошедших возникло брожение. Слепко взял со стола первую попавшуюся бумагу и демонстративно принялся ее читать. Когда все лишние удалились, оставив, впрочем, дверь немного приоткрытой, в комнате, кроме них с Шевцовым, остался заслуженный рабочий Федорчук. Он долго, основательно откашливался в кулак, вытирал платком лысину и жесткое, бугристое лицо. Слепко, благодушно улыбаясь, ждал. Начав с приличествовавшего случаю вступления на общие внутри– и внешнеполитические темы, посетитель перевел речь на общежитие для холостяков. Говорил он обстоятельно, перечисляя многочисленные приказы прежних начальников шахты по поводу этой вопиющей язвы, ни один из которых выполнен не был. Под конец, уже сквозь слезы, упомянул о своих немалых заслугах, отмеченных почетными грамотами и благодарностями в приказах, а также целиком и полностью одобрил линию партии и руководство товарища Сталина. Слепко скривился, как от незрелого яблока. Шевцов, кажется, готов был разрыдаться и сидел с отчаянной физиономией. Федорчук являлся опытнейшим активистом и выступление свое выстроил безукоризненно. Не отреагировать на него было нельзя. Тем более что мозолистые рабочие руки крепко сжимали веер исписанных вдоль и поперек тетрадных листков, на которых, без сомнения, дословно изложена была вся прочувствованная речь. «Небось и второй экземплярчик имеется», – подумал Евгений. Но и отреагировать не представлялось возможным. Шахта ежедневно принимала новых рабочих, и ситуация с жильем в ближайшее время никак не могла улучшиться, напротив, она должна была планово ухудшаться еще месяцев семь – одиннадцать. Потом Слепко предполагал начать строительство дома для многосемейных. Таким образом, на обозримое будущее с положением в холостяцком общежитии следовало смириться. «А что если выделить несколько комнат заслуженным передовикам, вот как Федорчук этот? В порядке поощрения. Поднять вопрос, обсудить каждую кандидатуру на открытом собрании…»

– Что же, товарищ Федорчук, одно могу тебе сказать, критика твоя в целом верная. Но и ты тоже должен понимать: пока шахта не выйдет из прорыва, отвлекать силы на жилье я не имею права. Это я тебе как коммунист коммунисту говорю.

Федорчук опустил голову и засопел.

– Но как начальник шахты обещаю, как бы трудно нам ни было, месяцев через десять начнем строительство домов. И я поставлю вопрос о первоочередном выделении комнат заслуженным рабочим, таким, как ты. Глядишь, и оставшимся в общежитии полегче станет.

Старик встрепенулся, лицо его начало быстро светлеть. Он долго, прочувствованно тряс руку начальника. Слепко, со своей стороны, пообещал обсудить это дело на ближайшем парткоме. Федорчук церемонно откланялся.

– Я думаю, все-таки… – занудел, по обыкновению, Шевцов, но тут в кабинет разом вломилось пятеро обозленных мужиков. Створка грохнула о шкаф, упало и зазвенело что-то стеклянное.

Чернявый детина в распахнутом бушлате и красном детском шарфике, обмотанном вокруг загорелой жилистой шеи, по-хозяйски расположился на стуле.

– Так что принимай гостей, гражданин начальник!

– Ты, собственно, по какому делу? Как фамилия? С какого участка? – Слепко внешне остался невозмутимым, навидался уже всякого. – Товарищи, я же просил заходить по одному, душно очень!

– А дело у нас простое, – процедил детина. – Мы так понимаем, ты и впредь намереваешься измываться над пролетариатом. Сами небось в отдельных квартерах живете, кофей-какаву распиваете…

– Не можем больше, – закричал другой, по виду татарин, – никак не можем, жениться не можем, работали-работали, да?

Слепко начал объяснять про тяжесть международного положения, но вошедшие заорали все разом:

– Хорош! Налопались уже этого дерьма… Переселяй прямо теперь куды хочешь! Мы на тебя управу найдем!

Чернявый, ухмыляясь, поднял руку. Крики смолкли.

– Вот что, начальник, ты нам сейчас жилплощадь выдели, или пущай кадровик нам книжки вернет. Уволимся всей общагой к такой-то матери. Один только Федорчук останется. Заживет старый хрен, как король, – заржал чернявый.

– Переселить вас сейчас я не могу. Не могу и книжки отдать, пока не вернете аванса или не отработаете до конца месяца. Вот тогда и поговорим, только уж с каждым по отдельности. А сейчас немедленно покиньте помещение! – Евгений сделал вид, что собирается что-то записать.

– До конца месяца?! Ишь, чего удумал! Врешь, не имеешь права книжки задерживать! Мы тебе не рабы подневольные, у нас, чай, советская власть!

Запах перегара сделался чрезвычайно отчетливым.

– Ша, робяты, тихо! – вновь утихомирил своих чернявый. – А то как бы гражданин начальник не надумал фулюганство нам припаять. Вот что, – обернулся он к Евгению, – мы свои права знаем, пока книжки не вернешь, никуда отсюдова не уйдем! Рассаживайся, братва!

Двое уселись на диван, грубо отпихнув Шевцова, один – на свободный стул в углу. Татарин сел просто на корточки.

– Ну, тогда я сам уйду! – решительно поднялся Слепко. – Разговаривать в таком тоне я не намерен.

– Евгений Семенович! – подскочил вдруг Шевцов. – Вы должны!..

– Погоди, Андрей, видишь, не до тебя теперь, – отмахнулся Слепко.

– Нет, ты не уйдешь! Будешь тут с нами сидеть, пока книжки не отдашь или приказ о переселении не подпишешь. Тоже, дурачков нашел. Посмотрим, как еще твои тебя приласкают, если счас человек сто или двести разом поувольняется!

– Правильно! Пиши давай приказ, начальник. Понимаешь, работали-работали! – крикнул татарин.

– Хорошо, я распоряжусь…

– Во! Другое дело! Давай, распоряжайся.

– Ну ладно, – Евгений снял трубку. – Милицию!

Бац! Чернявый выбил трубку у него из руки, аппарат с грохотом полетел на пол.

– Потише, друг, с телефоном, – зло сощурился он, – неровен час, сломается. Давай пиши лучше приказ.

– А ну, очистить немедленно помещение! Шевцов, чего сидишь? Беги, скажи, чтобы людей сюда прислали и милицию, чтобы немедленно!

Шевцов опять что-то беспомощно залепетал.

«Размазня интеллигентская, – выругался про себя Слепко. – Однако нужно что-то предпринимать, может, написать все-таки Васильеву, они – туда, а я пока милицию вызову…»

Но чернявый, подозрительно вглядывавшийся ему в лицо, вдруг ощерился, сам назвал в трубку номер отдела кадров, благо список телефонов лежал тут же под стеклом, и прошипел Евгению:

– На, скажи ему, чтобы пёр сюда все книжки, какие ни на есть. Мы тут сами разберемся. Только смотри, если что…

В коридоре и на улице собралась уже немалая толпа. Дело принимало очень дурной оборот. В протянутой ему трубке раздавались короткие гудки.

– Ты не тот номер назвал, этот список старый, – любезно сообщил Евгений чернявому.

– Ладно, а какой – тот?

Начальник шахты решительно крутанул ручку индуктора и закричал:

– Два – сорок два! Говорит начальник шахты Слепко! Немедленно высылайте наряд в контору. Шахта двадцать три!

Чернявый, так и не выпустивший трубку, свободной рукой врезал начальнику в челюсть. Евгений грохнулся на пол.

– Ты куда звонил, гад? – выдохнул громила, потрясая оторванной трубкой. – Обмануть вздумал? На! – и он пребольно пихнул Евгения сапогом под ребра. Хорошо еще, что не было места для нормального замаха.

Мужики, плотно набившиеся в кабинет, заголосили:

– Гад! Гад ползучий! Обмануть хотел!

В коридоре подхватили, причем громче других звучали тонкие бабьи голоса.

– Кому надо, тому и жвонил! – гордо прошамкал Слепко, за что получил новый удар под ребра. Послышался треск ломаемого стула. Кто-то взвыл:

– Бей!.. – и запустил в окно чугунным пресс-папье.

Зазвенело стекло. Теперь страшно закричали уже на улице, что-то невнятное, протяжное. Евгений приподнялся на локте. Стараясь говорить как можно убедительнее, он обратился к собравшимся:

– Пошлушайте, вы жа ш ума шошли, – он сплюнул кровь, – что вы делаете? Не жалко себя, подумайте хоть о них, – мотнул головой в сторону улицы. – Ребята! – попытался он возвысить голос, – не ломайте тут ничего, сейчас милиция приедет, могут быть неприятности. Давайте лучше выходите! Оставьте тут ваших представителей, а уж я с ними как-нибудь все улажу.

– Давайте, робяты, правда, на улице нас обождите, а то вишь как накурили, гражданин начальник даже в обморок бухнулись, – поддержал чернявый, глаза его затравленно бегали. – Ты, это, начальник, зла на нас не держи, всяко бывает, ты и сам виноват, не надо было… – он протянул руку и помог Евгению встать.

Шум начал стихать, некоторые бочком-бочком стали протискиваться к выходу. На улице опять закричали, но уже иначе, по коридору прокатился дробный топот, и в кабинет влетели три милиционера во главе с самим начальником отделения.

– Чего тут у вас? – риторически вопросил последний, держа руку на расстегнутой кобуре. Топот в коридоре резко усилился и затих. Толпа испарилась.

– Вот ентот, – вывернулась откуда-то баба, первой стоявшая в очереди, – товарища начальника в морду ударил и потом сапожищем два раза, а ентот, – показала она на татарина, опять сидевшего на корточках и качавшегося из стороны в сторону, – ентот окно разбил. А который кресло ломал, так тот убег, но я его, паскуду, хорошо запомнила!

– Понятно, – начальник отделения достал из планшета карандаш, книжку протоколов и, все еще тяжело дыша, уселся рядом с Шевцовым. – Разберемся. Сивкин! Сажай этих субчиков в грузовик.

В комнате кроме чернявого и татарина оставалось еще трое бузотеров. Всех пятерых без сопротивления вывели.

– Ты уж извини, Слепко, телефонистка нам сразу сообщила, потом ты и сам позвонил, да машина никак не заводилась, чтоб ей! Я уж было на своих двоих добег. Ну, давай пять!

Евгений выглянул из разбитого окна. Арестованные сидели уже в кузове. Начальник отделения вскочил на подножку, и грузовик, чихая, тронулся. В комнате оставался только Шевцов.

– Ты иди, Андрей, – Слепко осторожно потрогал разбитую нижнюю губу, – видишь, какие дела. Жавтра поговорим.

Шевцов встал, непонятно махнул рукой и вышел, переставляя ноги, как марионетка.

Дома он вытащил все из шкафа. Достал из-под матраса холщовый мешок с лямками, пришитыми его мамой, еще когда он, ее Андрюшенька, уезжал поступать в институт. Подумал, бросил мешок, выволок из-под койки чемодан, вывалил оттуда все, положил хорошую одежду, аккуратно завернул в газету штиблеты и сунул туда же. Внимательно оглядел комнату. Вытащил из-под подушки дневник, который вел время от времени, взял с подоконника любимую чашку, вытряхнув на пол присохшие чаинки. Вспомнил, что надо бы запастись едой, но идти на кухню не хотелось. В конце концов, он всю жизнь ждал чего-то подобного. Эфемерное его существование в качестве советского «командира производства» кончилось разом, просто и обыденно. От одного взгляда на кульман желудок скрутило, Андрей закашлялся. Сгреб рейсфедеры и прочую ценную мелочовку. «Какой же я был идиот! Изобретатель сверхскоростных электровозов для народного хозяйства! Воображал, пуская слюни, триумфальные арки в Москве и все такое прочее». Он присел на дорожку. Комната уже стала чужой. «Мы же пришли просто поговорить, а эти двое ни с того ни с сего начали кулаками размахивать. Ох нет, они не только кулаками махали, они и языками мололи. Многие слышали. Слепко. Хорошо, не о том совсем мы ночью говорили, не настолько же я пьяный был. Или – все-таки? Все равно решат, что я соучастник». Андрей взял чемодан и вышел. Дверь не запер, ключ так и остался торчать в скважине. «Неплохо, если товарищи пролетарии напоследок меня обчистят, – подумал он, – очень удачно получится». Денег у него имелось: рупь с мелочью. «А и были бы деньги? На поезд нельзя, там станут искать в первую очередь». Оставалось подаваться в леса, которых, впрочем, в округе не наблюдалось. Поставил чемодан на обочину, бегом бросился назад, в свою бывшую комнату, схватил с этажерки «Королеву Марго» и вновь скатился на улицу. «Теперь я еще и библиотечную книгу спер», – обрадовался Андрей и потопал куда глаза глядят.

Целую неделю исчезновения главного механика шахты никто не замечал. Слепко, как всегда, находился в запарке и, хотя вспоминал временами об Андрее, его всегда что-нибудь отвлекало. Подчиненные Шевцова только рады были неожиданному перерыву в потоке поучений и нахлобучек. На седьмой день после злосчастной заварушки Евгений поднялся пораньше на-гора и, предвкушая близкий обед, на минутку зашел к себе в кабинет.

У окна стоял высокий, подтянутый военный. Он обернулся. Оказалось, это Петр Иванович Савин, начальник местного райотдела НКВД и хороший приятель Евгения. Они дружески обнялись. Поинтересовавшись, как поживают Наталья и подрастающее поколение, Савин перешел к делу:

– Слушай, а где у тебя этот, как его, Шевцов? Я тут порасспрашивал малость, никто ничего не говорит.

– Не знаю, а в чем дело?

– Значит, ты тоже не в курсе. В комнате у него хоть шаром покати. Из вещей ни горелой спички не осталось. Соседи уверяют, что неделю уже его не видали. Кое-кто даже поет, что – месяц.

– Черт-те что! Нет, я вчера, кажется, его встречал. У него там все нормально… Да нет, я бы знал.

– Говорю тебе, неделю его нет! А ты, дорогуша, под самым носом у себя ни черта не замечаешь. Надо все-таки побдительнее быть.

– Куда уж нам. Это вы у нас такие пинкертоны, что остается, как говорится, встать и снять шляпу. А правда, что Кузьмин оказался польским шпионом?

– Вот и работай в таких условиях! Уже, значит, все об этом болтают?

– Обо всех не скажу. Мне вот жена рассказала, а она в магазине слышала.

– Что будешь делать с трепачами этими? Чего тогда от штатских ждать, если свои… – Савин раздраженно хлопнул ладонью по бедру. – Ну тебе-то я могу доверять. Сознался голубчик, во всем сознался. Целая система в районе действовала. Шпион, говоришь? Подымай выше! Резидент ихней вельможнопанской разведки!

– Ни хрена себе! Мне этот типус всегда был чем-то отвратителен. А Рубакин?

– Он Кузьмина и разоблачил. «Приезжаю, – говорит, – лезу с делами разбираться, а там, мама родная! Чего он только без меня не наворотил!» Ну, Рубакин – молодец, долго не раздумывал и сейчас же к нам. Да, кстати, тебя тоже поздравить можно. Ловко ты умудрился милицию-то вызвать! Смело. Хотя, если честно, довольно-таки безответственно.

– Это почему же?

– А ты не подумал, чего они могли с тобой сотворить? Ты, Жень, нам еще живым нужен.

– Подумаешь, по морде разок съездили.

– И сапожками чуток попинали… Что, кстати, при этом Шевцов твой поделывал?

– Шевцов? На диване сидел…

– Говорил чего?

– Ничего вроде.

– А зачем он вообще приходил?

– Я думал, совпадение.

– Думал он. Спиноза. Вот ты его помочь просил. Просил?

– Просил, кажется, сейчас точно не помню.

– Просил, просил. А он тебе помог?

– Нет. Очумел совсем от всего этого. Он и пришел уже какой-то сдвинутый. Вот черт, а потом, значит, пропал! Может, несчастье с парнем?

– Это точно. А приходил он к тебе, Женька, как организатор акта саботажа. Проследить за подельничками, чтобы все как надо исполнили.

– Да ты что? Быть не может! Он же наш, комсомолец! Отличную транспортную систему спроектировал…

– Это уж у них, сволочей, так заведено. До времени все они прекрасные работники. А между тем, если повнимательней посмотреть, гнилое нутро всегда просвечивает. Тебя кадровик предупреждал насчет Шевцова?

– Ну, предупреждал…

– То-то. Мягкотелые мы очень. Ты не обижайся, я ведь и сам такой же. Каждый вечер зарок себе даю: со следующего утра ни на йоту слабины не давать. Потом – то-сё, и пошло-поехало! Ладно, бывай. Кстати, о Зощенко. У тебя о нем какое мнение?

– А что? Что Зощенко? – всполошился Евгений. – Он прекрасный работник, знающий…

– Тоже, значит, прекрасный работник? Эх, Женька! Да не дергайся ты, нет пока на него ничего. Никаких связей с Кузьминым и вообще ни с кем. Столько вокруг народу привлекали, а он всегда ни при чем оказывался. И сигналы-то на него все какие-то несерьезные поступают, хоть плюнь да разотри.

– Так и что?

– А то, что странно это. Вот тебя, при желании, много за что прихватить можно. Такое сообщают… С Шевцовым, опять же, с этим… И любого так прихватить можно, поверь, я знаю, что говорю. А его – нет! Бережется старый хрен, сильно бережется. С чего бы?

– Ну, происхождение у него…

– Вот именно. Ладно, пошел, устал я нынче чего-то. Впредь осмотрительнее будь, как друг тебя прошу. Времена сейчас… Да, транспортную систему эту замечательную проверь, хорошенько проверь! Зощенке поручи, он землю копытами будет рыть. А если Шевцов сюда сам заявится, сейчас же позвони. Осторожно только, не спугни. Там такое дело, ниточки далеко потянулись. Помнишь, был тут вредитель такой, Бирюков?

– Ну?

– Одна это шайка. Очень даже может быть, что он сам заявится. Деньги в кассе недополучил, и вообще. Я распорядился, чтобы все пока тихо было. Решит, что пронесло, и высунется из норы. Есть шанс.

– Да его небось искать теперь, как ветру в поле!

– Обижаешь, Женя. Тут он где-то отсиживается. Но хитер, подлюка. Мы уже всех девок его перетрясли – дохлый номер, молчат! Ревут только да глазами хлопают.

– Девок? Его девок?

– Его, его. Обалденные, между прочим, девахи! Мы с тобой света белого не видим, вкалываем как проклятые, а эти деятели везде поспевают. Одна, там, евреечка, ну я тебе доложу! Ладно, договорились. Будь.

Савин, посвистывая, легкой походкой вышел на крыльцо. Из-за угла навстречу ему выдвинулся длинный черный автомобиль.

У Евгения голова шла кругом. «Саботаж? А ведь правда, они же пытались организовать массовый уход рабочих с шахты! Девки обалденные? У этого мозгляка? С ума сойти!»

О происшествии в кабинете начальника шахты никто вслух не поминал. Десятка полтора из задержанных по этому делу вернулись на шахту, но помалкивали. Наступило лето. Однажды, стоя под душем, Слепко увидал рядом с собой Шевцова. Тот стоял, натурально голый, под соседним рожком и яростно драил спину мочалкой. На начальника шахты он не обращал ни малейшего внимания. Стоял, отвернувшись.

– Здорово, Шевцов!

– А, здравствуйте, Евгений Семеныч!

– Как дела?

– Да так, ничего. Вот только из шахты вернулся. Почти две недели меня не было, а положение вполне нормальное. Кое-кому, конечно, пришлось немного всыпать. Самое удивительное: захожу сейчас в кассу – оказывается, никто вообще не заметил моего отсутствия. Даже обидно, – Андрей издал что-то похожее на смешок, глотнул воды и закашлялся.

– Так ведь сам говоришь, все нормально шло. Потом, чего ж ты хотел? Ты у нас главный механик, третий человек на шахте. Прикажешь прогулы тебе писать? Мы не знали, где ты и что, хотели даже с милицией искать, – говоря это, Слепко внимательно смотрел в лицо Шевцову, но из-за водяных струй ничего не разобрал.

– Несчастье у меня, то есть неприятность одна произошла. Я хотел отпуск за свой счет попросить, а у вас там такое началось…

– Так ты за этим ко мне приходил?

– Конечно!

– А что за несчастье?

– Приятель один, то есть знакомый тяжело заболел, и я должен был… Но я готов…

– Знакомый?

– То есть знакомая. Понимаете, Евгений Семенович, я бы не хотел… То есть я собирался у вас отпроситься, но… – Шевцов очень натурально засмущавшись, развел руками.

– И как, обошлось?

– Да вроде… Евгений Семенович, я готов понести, так сказать…

– Это хорошо, что готов.

– Так мне, может, все-таки заявление об отпуске написать задним числом?

– Задним числом, думаю, не стоит, а вот объяснительную – придется! Идем, побеседуем пока.

Они оделись и неторопливо прошли через двор в контору. Зощенко, невидимый за зарослями лебеды, изумленно взирал на них из своего окошка.

– Знаешь, Андрей, а ведь это просто замечательно, что в твое отсутствие, как я понимаю, внезапное, работа шла как по маслу.

– Ну, не совсем все-таки.

– Я вчера проверял и никаких нарушений не заметил. Должен признать, ты с этим своим особым журналом, заткнул меня за пояс. Поделись, в чем тут секрет.

– Какой там еще секрет! Я вам когда еще пытался объяснить. Секрет успеха в системе. Журнал это так, форма. Главное – это система!

– И в чем она, твоя система?

– В том, что я рассматриваю задачу руководства людьми как чисто инженерную и соответственно решаю вопросы.

– Интересно!

– Первым делом я систематизировал производственные операции, определил их сравнительную важность, трудоемкость, затраты материалов и времени.

– Иначе говоря, построил обыкновенный сетевой график.

– Не совсем все-таки, лучше не перебивайте меня. Работы оказались трех видов: регулярные, иррегулярные, то есть разовые и, наконец, аварийные. Теперь о журнале. Я подробно расписал задания каждому механику, в том числе на стандартные операции, независимо от того, что они вроде бы сами всё знали не хуже меня. Вот. Вначале не пошло, вы знаете. Я стал разбираться, почему они так себя ведут. Оказалось, что и к ним следует применить стандартный набор операций: одним нужны регулярные разносы, просто жить без этого не могут; с другими, наоборот, требуется по душам беседовать, а есть такие, Иванов, например, на кого, кроме угрозы увольнения по нехорошей статье, – Шевцов запнулся, – ничего не действует. Я внес в схему соответствующие коэффициенты, учитывающие все эти особенности. Без меня они нормально работали потому только, что я на месяц вперед все задачи расписываю. Если хотите, сейчас принесу журнал, покажу.

– Не нужно. Бузу ту ты тоже по своей инженерной системе организовал?

– Бузу? – Андрея словно мешком оглоушили, – не понимаю, то есть ничего я не организовывал!

– Да что ты говоришь! А не ты подбил рабочих на массовый акт саботажа? Скажешь, нет?

– Нет! Не может этого быть! Евгений Семеныч, мы действительно тогда обсуждали, но… В общежитии невыносимые условия, почему люди должны страдать? Мы хотели к вам пойти и обсудить всё. Вот и Федорчук тоже.

– Ты только Федорчука грязью не мажь. Не надо.

– Но остальные, они ведь тоже…

– Если ты о дружках своих, с которыми тут художества всякие вытворял, то вынужден тебя огорчить. Все как один – пьяницы, хулиганы и прогульщики.

– Я не знал, я только накануне с ними познакомился.

– И сразу же подбил их учинить тут черт-те что!

– Не подбивал я! Не может этого быть!

– Не может быть? – Слепко рассвирепел. – А о чем ты с ними беседовал, позволь узнать? О модных фасонах дамских шляпок?

– О том… Об общежитии. Чтобы к вам пойти или письмо написать… Нет, ничего такого вроде не было. Понимаете, я не все помню, я пьяный был! – детским голосом выкрикнул Шевцов.

– Пьяный был? Да кто ж тебе поверит? Когда это ты у нас пьяным бывал? Может, поведаешь заодно, где твоя «больная знакомая» проживает? Одного не понимаю: как это тебя угораздило? Что ты сознательный враг нам, я не верю.

– Не организовывал я, – Шевцов скорчился на диване, обхватив руками плечи, как будто был в смирительной рубахе. – Плевать я на них на всех хотел, так получилось, выпил я.

– А они в один голос изобличают тебя, говорят, что это ты их подбил. Они-то, точно, пьяными были. Ну, что скажешь?

Шевцов тупо продолжал отпираться.

– Мой тебе совет, хороший совет, давай двигай сейчас прямо в райотдел. Начальник там – парень неглупый, разберется. Не ври ему только. Мы тоже, со своей стороны, подумаем, как тебе помочь. Серьезного вреда вы нанести не успели. Может, обойдется еще.

– Обойдется? Ну да…

– Во всяком случае, деваться тебе некуда. Если думаешь опять в подвал свой спрятаться…

– В подвал? В какой подвал?

– Ну, или, там, на чердак, где ты две недели-то ховался. Только хуже будет. Дохлый номер. А так, если сам явишься…

– Хорошо, я, конечно, пойду. Только, Евгений Семенович, там, в общежитии, чертежи мои остались. Ну, электровоза скоростного. Вы посмотрите, пожалуйста, может…

– Ладно, гляну как-нибудь. Дурак ты Шевцов! Дурак невозможный! Что же ты наделал, зачем?

Андрей, качаясь, вышел. Подождав с полминуты, Евгений снял трубку.

– НКВД… Савина мне… Начальник двадцать третьей шахты, Слепко. Да. Петр, ты? Ну был он сейчас у меня. Да, Шевцов. Сам, гад, заявился, как ты и говорил! Стою, понимаешь, в душе, гляжу, – а он рядом, понимаешь, намыливается. Тебе-то смешно, а мне… Ну! Поговорили. Задерживать не стал, как ты советовал. Всегда готов! Вроде бы к тебе направился. Да, сам. Говорил что? Ну вилял, конечно, но ты был прав, его рук это дело. Признаю, признаю. Слушай, он, по-моему, еще не вконец испорчен, если можно, разберись там повнимательнее. Ах, даже так? Ни … себе! Может, послать людей вдогонку? Хорошо. Есть! Ну бывай.

Глава 11. В завале

Как всегда перед началом смены, просторное помещение «нарядной» Южного участка заполнял многоголосый гомон. Входящие высматривали «своих», шумно здоровались, рассаживались по скамьям, закуривали, обменивались новостями. Зябкая утренняя сырость, втекая через широко распахнутые двери, смешивалась с махорочной вонью, и над заплеванным асфальтовым полом колыхался желтоватый туман. Бригадиры солидно дымили в сторонке, образовав отдельный кружок. Вошел Федор Клименко, сменный мастер, и тоже присоединился к ним. Следом появился Хромов, начальник участка, молодой еще парень. Он только поднялся из шахты, и лицо его было совершенно черно, только ровные полоски зубов белели во рту. Завидев Клименко, Хромов, широко улыбаясь, подошел к нему.

– Здорово, Федор Иваныч, как сам-то?

– Да так, ничего, спасибо, Степан Алексеич, коптим помаленьку.

– Дела у нас неважные.

– Что такое?

– Лава все еще не села, чтоб ее. И затихла совсем.

– Приятного мало.

– Восьмого «коня» взяли, а она, зараза, все никак. Не знаю… Может, дополнительную крепь поставить? Как думаешь?

Федор Иванович с недоуменным видом пожал плечами.

Вытащив из планшета блокнотик, начальник стал царапать химическим карандашом схемку усиления крепежа, по ходу давая пояснения, типа: «здесь еще стоечек поставите, а вот тут рядок костров выложите». Клименко аккуратно сложил вырванный листок и сунул в нагрудный карман. После небольшой паузы он спросил:

– Добычу нам продолжать, что ли?

– В первую очередь крепеж! Это теперь самое главное. Рубить уголь я категорически запрещаю! Понял меня? Категорически! Ну, разве что уступы немного подровняйте, сам там разберешься по обстановке.

– А лесу хватит?

– Не знаю я… Может, и хватит. На месте посмотри, в случае чего – звони, я у себя буду.

Клименко, бормоча что-то неразборчиво, расписался за наряд и вместе со всеми вышел во двор.

– Передай бригадиру, – сказал он подвернувшемуся под руку забойщику Кудимову, – чтобы вел людей на вентиляционник и там меня ждал. Чтобы до моего прихода никто близко к лаве не подходил! Понял меня?

Распорядившись таким образом, мастер, не успевший вовремя переодеться, направился в опустевшую уже раздевалку. В длинном, жарком, тесно заставленном лавками и железными шкафами зале застоявшийся воздух переполняли густые испарения массы пропотелой одежды. Роба Федора Ивановича еще не просохла, но уже очень заскорузла. Кряхтя и матерясь, он сел и принялся наматывать вонючие портянки.

Спустившись на второй горизонт, Клименко, сам не зная зачем, задержался на несколько минут поболтать со стволовым, а распрощавшись с невзрачным собеседником, включил лампу и зашагал годами затверженным маршрутом через квершлаг и откаточный штрек. Вентиляционник встретил его мертвой тишиной. «Неужели все настолько плохо, что они убрались даже отсюда?»

Он зацепил крюк лампы за воротник робы, лег на живот, сполз вперед ногами в печь – круто падавшую выработку, соединявшую вентиляционный штрек с забоями, и с привычной сноровкой полез вниз. По крайней мере на верхних уступах не слышно было характерных щелчков, предупреждавших об опасности. Вообще ничего слышно не было. Лава затаилась. Крепь была в полном порядке, и ни одной трещинки не змеилось по блестящей, словно намазанной гуталином поверхности над головой. Он подобрался к крайнему ряду стоек и оглядел выработанное пространство. Две параллельные плоскости – кровля и почва – простирались, насколько мог достать свет его фонаря. Ни единой стойки не было между ними. Полутораметровая щель зияла жуткой алчущей пастью. Потную спину мастера продернуло морозцем, задержав дыхание, он прислушался, но ничего такого опять же не услыхал. Целый час ушел на тщательный, но бесплодный осмотр. Добравшись наконец до низу, он обнаружил, что «магазин» под завязку забит углем, добытым в предыдущую смену. «Тонн пятьдесят будет, не меньше, надо бы его сейчас отгрузить», – соображал мастер, торопливо карабкаясь вверх по лаве. Когда он, отдуваясь, вылез из печи, вокруг стояла «пропавшая» бригада: четверо отбойщиков, четверо крепильщиков, два отгребщика, отсыпщик и проходчик. Мастера встретили шумно:

– Чего робить будем, Федор Иваныч? Надоело тут торчать. Хотели начинать, да бригадир не дозволяет, грит, вы строго-настрого запретили.

– Ну чего там? Не коржит? – степенно поинтересовался бригадир Сидоренко, рыжебородый мужик средних лет.

– Нету там ничего, слыхать бы было! – встрял Кудимов. – Давай уже, Федор Иваныч, не томи душеньку, разрешай!

– Мы тут торчать будем без премии, а она, зараза, может, неделю еще не сядет, – поддержал один из крепильщиков.

Вытерев досуха лицо, Клименко достал листок со схемой и начал, с заметной неохотой, распределять задания.

– Ша, ребята, уголь нынче рубить не будем, приказано лаву дополнительно укрепить, – оборвал он недовольных.

– Так ведь лесу не хватит! – заартачился Сидоренко.

– Ничего, бери, что осталось, а там, может, новый подвезут. Всё, я сказал! И чтобы смотреть в оба! Чуть только что почуете – всё на … бросайте – и в штрек! Это вам не шуточки шутить.

Бригадир нахлобучил поглубже каску, поправил двуручную пилу, висевшую у него за спиной, и полез в печь. Остальные последовали за ним. Через минуту цепочка мерцающих огоньков исчезла в черной пропасти.

Лесу хватило на три часа. Лесогоны никак не доставляли новый запас, и Клименко вдрызг разругался с их косоглазым бригадиром, а заодно – с десятником транспортного участка. В это время Сидоренко отгружал уголь из магазина. Там у него получилась одна закавыка: погрузочный люк оказался вглухую забученым крупными кусками угля и обрезками стоек. Сколько отгребщики ни ковырялись ломами, заклинившаяся масса не поддавалась. Пришлось взрывать. Над самым люком заложили патрон динамита, сухо грохнуло, и уголь посыпался в первую вагонетку. Доставили в конце концов и крепежный лес. Мастер распорядился спустить его в лаву и разложить вдоль костров, чтобы хоть следующая смена начала крепеж без задержек.

А эта, слава богу, кончалась. Перед тем как пошабашить, Клименко решил на всякий случай еще разок слазать в лаву. Что-то давило ему на сердце. На первый взгляд все выглядело хорошо. Ножки уступов дополнительно закреплены, лес разложен, как он приказывал, и только где-то на самом верху пулеметной дробью стучал отбойный молоток. Ругнувшись, Клименко поспешил туда.

На пятом уступе он услышал свист «шипуна». Пришлось задержаться. Сжатый воздух бил из дыры в помятой трубе. «Странно, я всего час назад тут проходил, шипуна этого не было», – напрягся Федор Иванович. Причина сыскалась быстро – чуть выше, в кровле светлело пятно. Хороший «чемодан» вывалился оттуда и попортил трубу. При внимательном рассмотрении там же обнаружились волосяные трещинки. Они были еще едва заметны, но сердце в груди мастера запрыгало. Задрав голову и приподняв фонарь, он торопливо продолжил подъем. Чем дальше, тем гуще становилась сеточка трещин. На четвертом уступе две стойки были сломаны, а один из костров так сдавило, что торцы бревен расщепились в мочало. Федор Иванович охнул, присел, схватил кусок угля и начал колотить им по трубе, крича во все горло:

– Ребята-а! Кончай работу-у! Кровля пошла-а! Уходи-и! Конча-ай!

Никто не отозвался. Отбойный молоток наверху тарахтел по-прежнему. Там, вопреки его строжайшему приказу, кто-то обрушал пласт – вниз, с грохотом, катились угольные глыбы. К этому грохоту присоединился резкий, похожий на винтовочную стрельбу, треск раздавливаемых стоек.

Клименко продолжал орать и стучать. По-прежнему никто не отвечал ему, ни огонька нигде не виднелось, а молоток тарахтел, кажется, все сильнее и чаще. Он не мог сдвинуться с места, не в силах был уже и кричать, только колотил и колотил по трубе. Из этого постыдного состояния его вывела боль – сам того не заметив, он раскровянил костяшки пальцев. «Чего это я? Сдрейфил, как салага! Ну просела малость кровля, пара-другая заколов появилась – эка беда! Она ж так еще черт-те сколько простоять может». Заговаривая себе подобным манером зубы, Клименко кое-как пробирался дальше, едва уворачиваясь от прыгающих сверху угольных глыб. Ворвавшись на первый уступ, он споткнулся, больно ударившись коленкой, сорвал с шеи лампу и начал размахивать ею перед черной, безглазой мордой отбойщика, крича:

– Га-ад! Ты, что, б…, делаешь? Оглох? Кричу, кричу тебе, всю глотку надорвал! Кончай давай эту …ту, кровля пошла!

Тот, будто не видя и не слыша, продолжал исступленно лупить в стенку молотком. Пришлось пинком ноги выбить инструмент из ходящих ходуном мускулистых рук. Тогда Кудимов, это был он, как бы придя в себя, томно обернулся, размазывая по щеке угольную кашицу тыльной стороной рукавицы.

– Эх, Иваныч, какую песню ты мне спортил! Ведь я за час, почитай, две нормы сделал!

Но, разглядев трясущиеся губы мастера, Кудимов заметался, заверещал, как заяц:

– Ай? Чево? Кровля? Куда?

Клименко сразу же почти успокоился.

– Что, заб…л, стахановец ...ев? Ну садится кровля. Дерьма-то! Вылазь давай на штрек да молоток смотри не потеряй. Мне еще остальных ваших долбо…в предупредить надо. Кричу им, кричу, а они…

Пока виднелся отсвет кудимовского фонаря, Клименко спускался нарочито медленно. Потом, подстегнутый творящимся вокруг кошмаром, он заскакал со стойки на стойку, словно заправский циркач. Ему представилась редкая возможность услышать настоящую симфонию недр. Лава играла. Ритм задавал треск ломающихся стоек, по большей части сухой и звонкий, а иногда – протяжный, с жирным плотоядным хрупом. «Вот оно как», – подумал Федор Иванович. Ему стало даже смешно, – он оказался ровно посреди рушащейся лавы. Что вверх, что вниз – все едино. Вокруг отплясывала гопака пьяная смерть. Осознав, что застыл на месте, как завороженная змеей лягушка, он снова в панике поскакал вниз: с уступа на стойку, опять на стойку и снова на уступ, оступаясь, падая, но не чувствуя боли. В такт этим диким прыжкам, Федор Иванович орал:

– Ре-е-бя-а! Бе-ги-и! Кров-ля-а! Бе-ги-и!

Тут сверху на него свалилось что-то ужасно тяжелое, но не твердое. Перед самым носом высветилась мокрая рожа Кудимова.

– Эт-то ты тут? Я т-тебе чего сказал? Вылазь на штрек живо! Вылазь, …, пока цел!

– Забоялся я! Не могу! На штрек – далеко уже! Я лучше с вами! Я помочь хотел! Помочь!

– Кончай скулить, салага. Чуть не оглох от тебя. Ладно. Молоток где? Потерял? Сидоренко-о! Кровля садится-а! Уходи-и!

Федор Иванович спускался теперь гораздо спокойнее, чтобы не терять лицо. Прямо под ними, весь третий уступ, вместе с пластом кровли, стойками и кострами поплыл вниз и наискось, удаляясь от забоя. Оба как подкошенные упали на четвереньки. Впереди заскрежетало, что-то тяжко, трудно покатилось, ломая стойки.

– Вишь, Кудимов, как на автобусе съехали. А ты боялся. Шевелись давай!

Но Кудимов никак не мог подняться на ноги. Федор Иванович увидел наконец искры мечущихся внизу фонарей и опрометью понесся к ним.

– Ребя-ата-а, быстре-ей! Уходи-и! Где вы? Куда опять подевались? – надрывался он.

– Да здеся мы, здеся, начальник, – прозвучал, совсем рядом, флегматичный бас, – чего без толку шумишь? Уходим уже, вас вот только дожидали, – слева заалела подсвеченная фонарем огненно-рыжая борода бригадира.

– Ты чего? Не слыхал разве? Я все горло надорвал. Кровля рушится!

– Слыхали, конечно, как было не услыхать? Дык, пока догрузили, да струмент собирали, жалко ведь.

– Струмент! Вот она тебе сейчас покажет струмент! Жахнет так, что и пикнуть не успеешь! Струмент у него! Давай все в штрек! Все тут? Все твои тут, я спрашиваю?

– Да все вроде, куда они денутся.

Сверху грянуло. Упругий порыв воздуха, густо замешанного на колючей угольной пыли, сорвал Федора Ивановича с места, бросил куда-то в сверкающую мглу, шмякнул его там обо что-то и угас.

Очнувшись, Клименко не сразу понял, что висит в воздухе, подвешенный за воротник робы. В голове гудело. Возможно, гул шел извне, он не мог разобрать. Уши очень болели, из носа, из обеих ноздрей, шла кровь. В глазах мелькали огни.

– Э-е-ей! Масте-ер, ты где? Живо-ой? Отзови-ись!

Огни оказались фонарями рабочих. Он начал их считать, все время сбиваясь и шевеля для верности губами: «Один, два, три, четыре… Один, два, три… Один, два, три, четыре, пять, шесть… Один, два, три, четыре, пять…, восемь, девять, десять, одиннадцать. Одиннадцать! А где ж двенадцатый? Стоп! Я и есть двенадцатый! Все живы. Нет! Я – тринадцатый. Ах ты, …, чертова дюжина! Кудимов? Что такое? Зовут меня. Они меня не видят! Уйдут сейчас, оставят меня!» Он хотел закричать, но не смог. «Ничего, небось не бросят. Найдут. Кудимов был тут, а потом куда делся? Чтоб ему, поганцу!»

– Кудимов, Кудимов, – зашептал он, вроде бы, вслух. Словно в ответ, сверху донесся негромкий, но явственный стон:

– О-о-о-х… о-о-о-х…

Клименко, забыв о боли, извернулся, сорвался с расщепленной стойки, на которой висел, и пополз на карачках вверх по неустойчивым глыбам и обломкам бревен. Стон звучал непрерывно:

– О-о-о-х… о-о-о-х… о-о-о-х…

– Федор Иваныч! Федор Иваныч! Куда ты? – закричали позади. Его наконец заметили.

– Иваныч! Ты куды полез-то? Обалдел? – прогудел бас бригадира, – робяты, давай за ним, очумел мастер, голову зашибло, видать!

Клименко пополз быстрее. Ударило вновь, но теперь гораздо сильнее, страшнее, чем в первый раз. Все его существо сотряслось и раскололось на мелкие части. Тысячи тонн породы рухнули на него, а невозможный гром все ширился, в нем были свист, и вой, и скрежет, и страшные, плющащие, тупые удары. Далеко внизу тугая воздушная струя ворвалась через открытые люки в штрек и сорвала с рельсов электровоз с поездом пустых вагонеток. То, что оставалось еще от Федора Ивановича, куда-то провалилось и падало, все быстрее и быстрее летя в бездонном колодце. Потом что-то очень простое, вроде электрического реле, внутри него получило команду извне и выключилось.

Был свет и невыносимая, саднящая боль в плече. Свет был белый, слепящий, невозможно яркий. «Свет – это хорошо, а чего плечо-то ноет? Вроде не должно уже». Но плечо болело все сильнее, его словно жгли раскаленным железом. Он попытался повернуть голову, но судорога боли тут же отбросила его назад, в уютный прохладный мрак. Постепенно боль и свет возникли вновь. Он осторожно шевельнул пальцами левой руки – вроде бы ничего, пальцы послушались. Обнадеженный, он медленно приподнял ладонь, повернул ее, коснулся мочки левого уха, повел ниже и нащупал холодный как лед цилиндр фонаря, острым своим крюком впившийся под ключицу. От него был и свет. Воротник пропитался липкой кровью. «Так это чего? Выходит, живой я? Больно-то как!» Он прикрыл веки. Стало полегче. Лицо лежало на чем-то твердом, ребром вдавившимся в щеку так, что рот не закрывался. Нос ничего не чувствовал, словно и не свой. Примерившись, Федор Иванович выдернул крюк из шеи. Через некоторое время он сумел немного приподнять голову. Попытался встать, но спина сразу уперлась в камень. Все очень кружилось. Крови под ним натекло порядочно, она жирно отсвечивала бордовым на черном фоне и, по большей части, уже подсохла. «Сколько я тут провалялся?» Тело болело везде, и внутри тоже, но руки-ноги двигались. Похоже, кости уцелели.

Федор Иванович поднатужился и, всхлипывая, повернулся на бок, затем – на спину. Осмотрелся. Каменная плита нависала над всем его телом. Ноги от колен свисали в щель, но и там упирались в твердое. За головой тоже был камень. Он лежал в тесном каменном гробу, почти как настоящем, но гораздо менее удобном. Свет фонаря вроде бы начал слабеть, он потушил его. В темноте боль сделалась сильнее, и ему показалось, что верхняя плита опускается. Непослушными пальцами повернул скользкий лимб и вновь зажег фонарь. В смысле яркости все было нормально. «Может, контакт плохой был?» Верхняя плита косо уходила во все стороны и, без сомнения, лежала неколебимо. Он примостил под голову подвернувшийся чурбачок. Так болело меньше, особенно если не шевелиться. Из соображений экономии опять выключил фонарь. «Дело дрянь. До нижнего штрека слишком далеко, до верхнего – еще дальше. А может, они и не будут особо упираться. Неизвестно еще, что там со штреком. Начнут, сразу ребят найдут… Они же погибли все. Без вопросов. Решат, что и я. Воздух, между прочим, не затхлый! Вроде даже сквознячком тянет. А вдруг? Нет, быть того не может!» Тишины вокруг уже не было, обострившийся слух Клименко улавливал множество разнообразных звуков. Сипел, выходя из трещин, газ. Потрескивали зажатые меж глыбами стойки, снизу что-то непрерывно рокотало. Лежать было очень тоскливо. Всякие нехорошие мысли лезли в голову. Федор Иванович принялся думать вслух, так было веселее:

– Господи, чего ж теперь со мной будет? Умру ведь я тут, – пожаловался он. Динь-динь-динь – донеслось снизу.

– Так это ж электровоз звенит на штреке! Цел, значит, штрек-то! А между прочим, сквознячок оттуда. Может, там и завала никакого нет, а я лежу тут как дурак, прохлаждаюсь!

Он завертелся на своем твердом ложе, мелкие камни посыпались на его сапоги, и вдруг обе ноги сдавило, как тисками. От адской боли Федор Иванович истошно заорал, отчаянно дернулся, подтянул ноги, и оказалось, что и тиски, и боль были только в его воображении. Он захохотал, поперхнулся и беззвучно, мучительно, из-за спазм в животе, заплакал. «Я так свихнусь». Мысль эта почему-то успокоила его. «Никто меня не спасет. И хорошо. И плевать». Разные события, и недавние, и уже очень далекие, осветились, как на киноэкране, в его голове. Самые мелкие моменты прошедшей жизни казались теперь чрезвычайно интересными, просто замечательными. Были, конечно, и дурные воспоминания, он попытался их отогнать, а память, как назло, подсунула такое, что опять стало больно и страшно. Федор Иванович принялся обсуждать сам с собой, как бы на два голоса, почему все тогда так получилось и что нужно было сделать, а чего, наоборот, делать ни в коем случае не следовало. Один голос был за него, а другой – против. Он не сразу понял, что был еще и третий, совсем слабый голос, повторявший:

– Кли-ме-ен-ко-о-о! Кли-и-мен-ко-о!

«Это меня. Я – Клименко. Значит, ищут меня?» От радости он больно ударился теменем. Каски на нем почему-то не было.

– Сюда! Я здесь! Здесь! Помогите! Я – Клименко! Помогите! – кричал Федор Иванович, пока совсем не осип. А далекий голос пропал, будто его и не было. «Никто меня не услышал. Конечно! Покричали чуток для очистки совести и ушли. Да и кричали ли на самом деле?» Теперь он в этом сомневался. Всё же, отдохнув немного, закричал опять, но звук собственного голоса в тесном склепе так напугал его, что пришлось замолчать. Он задремал. Просыпаясь, время от времени Федор Иванович зажигал фонарь и кричал, но с каждым разом уставал все быстрее. На самом деле он не ждал уже ничего, ни во что не верил.

Начальник горноспасательной станции Куроедов проводил плановое теоретическое занятие с бойцами. Когда зазвонил телефон, он как раз объяснял им схему изолирующего респиратора. Конечно, бойцы, все до единого, были старше и опытнее его и распрекрасно сами знали, как устроен респиратор, но служба есть служба. Пока начальник монотонно бубнил давно затверженный текст, подчиненные отдыхали, умудряясь сохранять внешне заинтересованный вид. Некоторые, казалось, даже отмечали что-то в тетрадках. Тут он и зазвонил. Куроедов снял трубку:

– Алло, ГСС на проводе!

– Алексей Петрович?

– Так точно!

– С вами говорит главный инженер шахты номер двадцать три бис, Зощенко. У нас на Южном произошла крупная авария.

Звук в трубке был таким сильным, что приходилось держать ее на отлете. По мере того как бесцветный голос излагал детали происшествия, бойцы сгрудились за спиной начальника.

– Да. Да. Так точно! Сейчас выезжаем.

Куроедов положил трубку и оглядел своих. Семь пар глаз выжидательно смотрели на него.

– Все слышали? Пять минут на сборы. Викеньтьев, заводи свой тарантас, и чтоб на этот раз без подлянок, а то я не посмотрю, что ты мне тесть!

Оглушительный дребезг электрического звонка разнесся из двухэтажного здания станции. Прохожие на улице переглядывались. Этот звук означал одно: где-то случилось что-то страшное.

Через несколько минут их старый пикап уже пылил по проселку. Шестеро спасателей в особых белых робах и касках, со специальными тяжелыми ранцами за плечами, теснились в маленьком кузове. Их начальник, тоже в робе и каске, сидел, само собой, в кабине рядом с шофером. Его широкое красное лицо, оснащенное жесткими соломенными усами, пылало от волнения и духоты. Бисеринки пота выступили на мясистом носу.

Весна в этом году сильно запоздала, молодая зелень едва только начинала пробиваться в бурой степи. Зато бессчетное множество первоцветов россыпью золотых монеток покрывало обочины. Показались ржавые копры двадцать третьей шахты. Колеса на копрах быстро крутились, четко видимые на голубом фоне неба. Спасатели вылезли, вразвалочку двинулись к неказистым надшахтным строениям. Там их ждали. Зощенко, сухопарый, старомодно одетый человек в золотом пенсне, официально представил председателя шахткома Митюхина и начальника аварийного участка Хромова. Парень был очень бледен, аж с прозеленью. Начальника горнотехнического надзора Ивасика представлять, разумеется, не требовалось. Лязгнула калитка клети, и они понеслись вниз.

– Ну как там, что-нибудь выяснили? – спросил Куроедов.

– Ничего, – сухо ответил главный инженер, – страшное дело. Площадь обрушения очень большая, нижний просек и оба погрузочных люка завалены. Верхний штрек обрушен, но пройти там можно. Дальше – огромный провал. Сколько живу, не видел еще такого. Думаю, сейчас нам лучше всего пойти туда. Внизу мы уже начали пробивать лаз по углю.

– Сколько им времени потребуется, как считаете?

– Думаю, трое суток.

– Ускорить никак нельзя? – включился Ивасик.

– Не представляю, как это можно сделать. Впрочем, если вы, так сказать, готовы взять на себя…

– Слышно что-нибудь из завала? – прервал наступившее молчание Куроедов. – Кстати, вы до сих пор не сказали, сколько их там?

– С полчаса назад как будто слышен был стон. А может, и нет, теперь трудно сказать. Сколько там? Бригада рабочих, плюс Клименко, сменный мастер. Всего тринадцать человек.

Кто-то из спасателей горестно охнул. Они добрались до поврежденной части штрека. Пройти там действительно было возможно. Несколько рабочих пилили бревна на стойки, другие – осторожно вытаскивали обломки. Все равно пробираться было очень страшно, лучи фонарей подсвечивали растрескавшуюся, ничем не закрепленную кровлю. Кое-где с нее свисали отслоившиеся коржи, готовые, кажется, упасть от малейшего дуновения. Раскрылся провал. Над ним, как две сухие травинки, висели рельсы электровозного пути. Судя по эху, до дна было далеко. Привязали фонарь к веревке и осторожно спустили вниз. Дно оказалось метрах в тридцати. С трудом можно было разглядеть мешанину из каменных обломков.

– Эк его запечатало! Здесь нам не пробиться, – тихонько проговорил кто-то.

– Товарищ начальник! Треба поближе побачить, разрешите, я слазию, может, як-нибудь, чего-нибудь… – предложил старший спасатель Купченко, сноровисто разматывая бухту троса.

– Счас! Так я тебе и разрешил. Спятил ты, что ли? Кто там мог живым остаться? Снизу разве что. Ты вверх-то глянь. В любой момент все это ухнет к такой-то матери. Не заикайся даже!

Купченко начал шепотом препираться. Наконец решили, что лезть все-таки надо.

– Тогда я сам спущусь, – объявил Куроедов. Подчиненные попытались возражать, но их слабое сопротивление было пресечено в корне.

– Вы уж там поосторожнее, молодой человек, – попросил Зощенко.

– И побыстрее, – добавил Ивасик.

Куроедова обвязали тросом, дали в руки небольшой лом и начали медленно опускать. Достигнув дна, он пополз, как ящерица, с глыбы на глыбу. В своей белой робе, он казался сверху светящейся букашкой.

– Видать чего-нибудь? – не вытерпел один из бойцов.

– Тише ты! – зло осадил его другой. Куроедов их не слышал. Тут и там ковыряя ломом в щелях, он не находил ни единой лазейки.

– Иголки не просунешь, – бормотал он, – а здесь? Нет, и здесь то же самое. Из-за какого-то акустического эффекта его негромкий голос был прекрасно слышен наверху. Вдруг совсем рядом с ним упал весомый кусок породы.

– Нет тут ничего, подымайте! – почти крикнул Куроедов и сильно дернул за трос. Его вытащили.

– Только и осталось – снизу пробиваться, – подытожил его рассказ Зощенко. Остальные понуро молчали, один только Купченко не унимался:

– Покудова энти пробьются, они там все перемрут, – угрюмо твердил он.

– И какие у тебя есть конкретные предложения? Чего мы тут еще сделать можем? – начал наседать на него начальник.

Купченко подошел к краю, сложил руки рупором и закричал:

– Клименко-о! Климе-енко-о! Клименко-о-о!

– Тише! Тише! Заткнись! – испуганно набросились на него, но Купченко упрямо продолжал:

– Клименко-о! Климе-енко-о! Клименко-о-о! Климе-енко-о! Клименко-о-о! – орал он до тех пор, пока его силой не оттащили в глубь штрека.

– Стой! – поднял вдруг палец Ивасик, – вы ничего сейчас не слышали?

Снизу кто-то отвечал. Еле слышно, но определенно доносился человеческий голос. Замерев, они прислушивались, пока голос окончательно не затих. Тогда они тоже закричали, кто как.

– Погодите, товарищи, так нельзя, мы стоим слишком далеко от края, нас могут и не услышать, давайте вместе, – скомандовал Зощенко. Одиннадцать глоток грянуло в унисон:

– Кли-мен-ко-о! Кли-ме-ен-ко-о! Кли-мен-ко-о-о!

Время от времени они замолкали и вслушивались, но ответного голоса больше не было, одно лишь многократное эхо отвечало им.

– Пойдемте на нижний штрек, – сказал наконец Зощенко, – посмотрим, как там дела.

Остальные, разочарованные и подавленные, двинулись за ним.

– Товарищи, а почему мы звали Клименко? – спросил Митюхин, – то есть почему именно его?

– Все стали так кричать, ну и я – тоже, – отозвался Куроедов, – я вообще никакого такого Клименко не знаю.

– Кум это мой, – буркнул Купченко.

Внизу работа шла. Пара отбойщиков налегала на молотки, остервенело вгрызаясь в уголь. Несколько юрких подсобников выносили ведра с отбитыми кусками из узкого лаза. Четверо сменщиков пока отдыхали. Уголь шел тяжелый, с большим содержанием колчедана. Сделать тут что-нибудь еще действительно представлялось невозможным.

Федор Иванович проснулся под утро, в обычное свое время, и потянулся к будильнику на тумбочке. Но рука наткнулась на камень, и тогда он вспомнил, что лежит не в своей койке, все вспомнил. Сразу же захотелось пить. «Сколько я тут валяюсь? Сутки? Кажется, что уже целую неделю, а может, несколько часов всего. Дело известное». Тут он впервые вспомнил про свои часы, включил фонарь и достал их из внутреннего кармашка. Стекло было разбито, погнувшиеся стрелки стояли. «Конечно, они ведь не тикали, а то слышно бы было, значит, сразу крякнулись». Ободранное, все в коросте засохшей крови, лицо горело. Он прижался щекой к холодной банке аккумулятора. Это было приятно. Потом, от нечего делать, стал водить лампой по потолку и стенам, тщательно изучая каждую неровность. Плита песчаника над ним, гладкая, словно отполированная, явно вывалилась из кровли. За головой торчком стояла такая же, только поменьше, на полтонны от силы. А между ней и полом зияла довольно широкая косая щель, в нее вполне можно было просунуть руку. Там сильнее всего ощущалось течение воздуха. «Эх, был бы я крысой! Юркнул бы туда сейчас, раз-раз и…» Он высунул правую руку так далеко наружу, как только смог. Плита оказалась довольно тонкой, рука от локтя могла свободно ходить в пустом пространстве за ней. Вжавшись саднящей щекой в щебень, он посветил туда. Кроме того же щебня, ничего видно не было. Хотел опять закричать, но звуки не шли из пересохшего рта. Сердце сильно колотилось. Лихорадочно двигая языком, он вызвал чуточку слюны и наконец хрипло крикнул. Из щели ответило протяжное эхо. Не веря в такое счастье, он кричал и слушал, и кричал опять. От свободы, от жизни его отделяла лишь эта тонкая плита.

– Ой, мама моя родная, ой, мама моя… – причитал Федор Иванович, приникнув к чудесной щели. Он просунул туда фонарь, в надежде увидеть что-нибудь еще. Потом, извернувшись пружиной, попытался, упираясь ногами сдвинуть плиту с места. В глазах от натуги поплыли красные кольца, а плита даже не шевельнулась. Тогда он потушил свет, положил голову на разбитые кулаки и затих. «Где же эти чертовы спасатели? Они ж вроде были? Выходит, все-таки, бросили? Просто не ищут меня, и всё. Нет-нет, так не бывает. А вдруг там и штрек обрушился, и… Нет, кто-то ведь звал меня. Или нет?» Он растворялся в темноте, вбирая в себя звуки подземного мира. Едва слышные странные шорохи, вздохи, потрескивание, вообще что-то непонятное. Ему казалось, что через всю эту ахинею проступает что-то очень знакомое. «Чего ж это? Капли? Нет, слишком часто. Отбойный молоток, вот что это такое, а то и два. Точно, два! Снизу. Зачем же они снизу? Ведь сверху ближе. Голос был сверху». Время тянулось и тянулось, молотки рокотали безостановочно. «Вроде громче стало. Нет, показалось. Если снизу, значит, по углю пробиваются. Это… дней пять, а то и целая неделя. Подохну уже. Чего они, с ума там все посходили?» От безысходности Федор Иванович покричал еще в щель. Полизал немного плиту, но она была сухая, хотя и холодная. Во рту появился привкус глины, и стало еще суше. «Хоть бы заснуть опять. Проснусь, а они уже тут. Сейчас мне водички, на носилочки да в беленькие простыночки… Все же повезло мне. Я – живой. А остальных не слыхать. Тут они все, рядышком, мертвые лежат».

Клименко попытался лечь поудобнее, но как он ни вертелся, делалось только хуже. Он все ворочался и охал и думал о том, как его спасут, и как он пойдет на рыбалку, и как гулял в прошлом году у кума на именинах, а домой его потом едва дотащили. Жену вспомнил. «Теперь ревет небось, паскуда». Стук отбойных молотков определенно сделался громче. «Это хорошо. Дотерплю. Чего мне? Живой, здоровый, так, только ободрался маленько. Фельдшерица, поди, и билютня не даст. Иди, скажет, Клименко, работай. Неча тут симулировать». Он животом почувствовал частую дрожь породы и, охваченный ужасом, вжался в неровное свое ложе. Снаружи с тяжким грохотом валились огромные глыбы. «А меня не достанет! Не достанет!» Грохот нарастал. Глыба, запиравшая проход, покачнулась, из щели брызнула острая мелочь. Когда все кончилось, он еще долго лежал неподвижно, сам почти окаменев. Потом, судорожно вздохнув, осторожно вытянул опять ноги, вначале – левую, потом – правую. «А фонарь-то выключить надо. Сколько он уже горит?» Клименко зашарил рукой вокруг себя, конец его сапога легонько задел что-то, и это «что-то» бесшумно сдвинулось, как хорошо смазанное лезвие. Боль ударила левую ногу ниже колена. Он сразу потерял сознание.

На третий день уголь стал разбористей, рыхлее и пошел куда легче. И вот один из молотков, всхлипнув, провалился в пустоту. Все, кто был в тот момент поблизости, кинулись разгребать. Вдруг в глаза им полыхнул встречный луч света. Их, оказывается, ждали. Сидоренко и его товарищи устроили закут под вторым уступом, где часть стоек почему-то выстояла, и все три дня спокойно просидели там. Они были целы и, в общем, невредимы. Только одному крепильщику ушибло немного голову.

– А потому что неслух, – степенно пояснял Сидоренко, оглаживая бороду, – сколь раз ему говорил, чтобы, значит, ходил в каске. Каска, она ведь для того и…

Спасенных оказалось одиннадцать – двоих недоставало. Забойщика Кудимова и мастера Клименко. «Клименко! Черт, именно Клименко! – удивился Куроедов. – Придется, значит, опять наверх тащиться. Там он все-таки, чтоб ему… Или Кудимов? Хотя, какая на … разница?»

Зощенко, посовещавшись с чумазым пареньком, оказавшимся, как ни странно, начальником шахты, объявил, что следует возобновить поиски наверху. Тут и спасенные рабочие забубнили, что вроде бы слышали оттуда человеческий голос. «Он небось посередине где-то, – размышлял Куроедов, – значит, через месяц откопаем голубчика, а он к тому времени протухнет давно». Начиналась неприятная часть спасательной операции – поиск трупов.

Теперь в провал спускались втроем. Куроедов, Чуриков, смурной могучий детина и, разумеется, Купченко. Куроедов опять из принципа пошел первым. Ему показалось, что на дне появились новые глыбы, но он постарался отогнать эту предательскую мысль.

– Давай, – тихо позвал он и дважды мигнул фонарем. Оказавшись при этом на мгновение в темноте, он заметил что-то краем глаза и резко обернулся. Ничего особенного видно не было. Выключил фонарь. Из-под обломков сочилось едва различимое мерцание. Он подполз к тому месту и раздвинул несколько камней. Свет усилился.

– Сюда, сюда, – забывшись, крикнул Куроедов. Двое остальных как раз спустились. Они потушили фонари и тоже некоторое время смотрели на свет, шедший из-под камней.

– Клименко! Федор! Отзовись, Федор! – негромко позвал Купченко, но ответа не было. Тогда он и Чуриков принялись ковырять ломиками обломки. Рядом тяжко бухнуло, по сапогам чиркнули каменные брызги. За первым ударом последовал второй, немного подальше. Спасатели застыли кто как был, но ничего такого больше не происходило.

– Осторожнее, черти, ломами орудуйте, – зашипел Куроедов, – он, поди, мертвый там уже, ему все равно, а нас поубивает. Увидало бы начальство, чего я из-за вас творю…

– Ништяк, товарищ начальник, я заговоренный, – гаркнул дурак Чуриков, а Купченко молча, но с еще большим ожесточением продолжал шуровать ломом. Сверху мигали фонарями, иногда дергали за веревки, прикрепленные к их поясам, но в общем и целом не вмешивались. Во время коротких передышек они выключали фонари, чтобы видеть свет из-под камней. Втроем, с великими предосторожностями, они вытянули тяжелый треугольный обломок, и их глазам предстала ровная вертикально стоявшая плита. В щели под ней лежал шахтерский фонарь, светивший уже еле-еле.

– Петрович! Позволь мне ее, проклятую, – Купченко сунулся с ломом наперевес, – я в таких делах спец, сам знаешь. Сердцем чую, живой он.

– Ты только поосторожней, Лукич, не торопись.

Сбоку опять ударил упавший камень, вроде небольшой. «Небольшой-то он небольшой, а как раз хватит», – подумал Куроедов.

– Вылазь оттуда, Купченко. Бросай эту …ю! Не видишь, что ли, мертвый он там. Вылазь, нельзя больше здесь быть! – всполошился он. – Чуриков, давай тащи его оттуда.

Но Купченко с Чуриковым, словно не слыша, изо всех сил налегали на ломики. Плита качнулась. Мысленно всхлипнув, Куроедов тоже полез к ним. Плита тронулась и плавно осела на откос. Куроедов зажмурился. Ничего, пронесло.

– Здесь он лежит, – прошептал Купченко, – вот он.

Куроедов открыл глаза. В узкой каменной норе, головой к ним, лежал на спине человек.

– Это Клименко?

– Он.

Куроедов снял рукавицу и дотронулся до шеи лежавшего. Пульс слабо бился.

– Живой! Давайте, осторожненько. И скажите там наверх, чтобы врача сюда срочно.

Чуриков крикнул:

– Врача! Врача сюда! Нашли! Живой он!

– Ты чего, Чуриков, о…л на радостях? Хочешь, чтобы нас всех тут? Заставь дурака богу молиться! Ну, дружно взяли!

Они ухватили лежащего под мышки и потащили.

– Это, – сказал Чуриков, – осторожней надоть, у него вся грудь в кровище, пораненый он, кажись.

– Так, тише давай, не дергай!

Тело Клименко вытянулось, безвольная голова ушла в плечи.

– Стой! Не видите, держит что-то.

– Кажись, ноги привалило. Не видать ни хрена. До колен все нормально, а дальше – узко.

– Лукич, попробуй, подлезь, пощупай там.

– Ничего не получается, – приподнялся, отдуваясь, Купченко, – до пояса только достаю, а дальше – никак.

– Ладно, давайте попробуем еще потянуть.

Они ухватились покрепче и дернули изо всех сил. Вдруг лицо Клименко ожило, он тонко, жалобно застонал и приоткрыл глаза.

В глаза били лучи. Белые фигуры со злобными темными харями вцепились ему в голову и плечи.

– Ой, что ж это такое? – прошептал он.

– Федор Иваныч, ты не беспокойся, это я, кум твой, мы тебя нашли, сейчас на-гора тебя вытащим.

– Это ты, Петро? Значит, отыскали все-таки. Это хорошо. А то я больше терпеть не могу совсем. Пить дайте! Пить!

Куроедов достал фляжку, отвинтил пробку и поднес горлышко к его губам. Клименко отпил глоток, но сразу поперхнулся, откинулся, болезненно мыча. Подбородок его, обросший седой щетиной, мелко дрожал. Тогда Куроедов сам влил ему в рот еще немного.

– Худо мне. Ох худо. Силушки нету больше, не могу-у-у, – и Федор Иванович завыл. Они сидели вокруг, и беспомощно ждали, пока он не замолчал и не обвис опять у них на руках. Его губы были совсем черны, на исцарапанном лице блестели белые полоски приоткрытых глаз – он опять потерял сознание. Пользуясь этим, они по команде «три» дернули его из щели. Клименко оттолкнул Чурикова и, беспорядочно размахивая руками, завыл опять.

– Не, так не пойдет. Где ж этот врач, наконец?

– Здесь я, – отозвались сзади, – фельдшер Петрова. Посветите!

Женщина в испачканном белом халате, надетом поверх робы, присела над головой пострадавшего. Оказалось, что в провал спустилось еще несколько человек, в том числе и начальник шахты. Они встали вокруг, скрестив лучи фонарей на лице Клименко.

– Бросьте его тянуть, – зло зашептала фельдшерица, – и отойдите все. Давайте, давайте, отходите.

– Федор Иваныч! Что с тобой? Скажи, что? – начальник шахты положил руку на лоб мастера.

– И вы, Евгений Семеныч, тоже отойдите! – фельдшерица попыталась просунуться в щель, но и ей удалось дотянуться лишь до колен. Она быстро, профессионально ощупала тело. – Насколько я могу судить, здесь ничего серьезного, – заключила она. – Может быть, с ногами что-то, ниже колен, не знаю. А нельзя разобрать там, с той стороны?

Собравшиеся покачали головами. Огромная, размером с грузовик, плита песчаника нависала над телом Клименко.

– О-о-ох, нога моя, нога. Левая нога. Кость сломана, не могу больше терпеть, – вдруг ясно произнес тот. Лицо его заливал теперь обильный пот.

– Лена, что же вы? Помогите, дайте ему, чего-нибудь, – взмолился начальник шахты. Фельдшерица достала из чемоданчика шприц. Чуриков ей светил.

– Четверо вместе со мной и фельдшером остаются здесь, остальных попрошу подняться, давайте, нечего вам тут делать, – овладел ситуацией начальник ГСС, – и вас, товарищ Слепко, тоже прошу. Мы тут сами как-нибудь.

Оказавшиеся лишними неохотно подчинились. Их по одному вытянули наверх.

– Я сделаю инъекцию, – сверкающая тонкая струйка брызнула из иглы.

– Да колите уже! Мучается человек!

Фельдшерица Лена зыркнула голубым глазом на Куроедова и, протиснувшись насколько можно было в дыру, воткнула шприц в бедро, прямо через брюки. Подействовало. Минут через семь-восемь, Клименко перестал дрожать и открыл глаза.

– Как, Федя, полегчало тебе?

– Да.

– Может, спирта ему дать?

– Не знаю. С одной стороны… Хорошо, дам. Развести надо.

– Не надо. Федя, ты как, спиртецу глотнешь?

Тот кивнул и сделал два глоточка из поднесенной Леной бутылочки.

– Во, теперь точно легче стало, – в его голосе послышалось некоторое удовлетворение.

– Федор Иваныч, что там с ногой вашей?

– Не знаю. Сейчас потрогаю.

Его рука медленно поползла вниз, достигла колена и просунулась глубже. Тело изогнулось в мучительном напряжении. Вдруг он откинулся назад и тяжело задышал.

– Ну, чего там?

– Еще спиртику дайте.

– Вот, Федор Иваныч, осторожнее только.

Клименко сделал хороший глоток, переждал несколько секунд, выдохнул и просипел:

– Открытый перелом там.

– Где, в каком месте?

– Посередине. Голень. А дальше – плита каменная. Ноги́, считай, нет, – его рот искривился.

– Кровотечение?

– Кро…? Ох, да вроде бы нет. Не знаю. Там не разберешь. Резать надо.

– Хорошо, я попробую, – пробормотала фельдшерица.

– Не дотянуться вам. Дайте нож, я сам сделаю. Там уже немного осталось.

– Да ты, кум, чего? Ты не сможешь. Пусть товарищ фельдшер попробует.

– Нет, сам я. Давайте, пока силы еще есть, а то сгину тут через вас.

– Чего делать будем? – прохрипел Куроедов на ухо Лене. Та, кажется, сама готова была упасть в обморок.

– Так нельзя… Но… Ведь другого выхода нет, нет выхода, придется…

– Инструмент-то у вас есть? Фельдшер, тоже мне!

– Есть инструмент. Но… я сама все-таки попробую, – она начала лихорадочно рыться в чемоданчике.

– Нет уж, давай лучше его сюда, неча время тянуть, – вмешался Клименко.

Она достала блестящий никелированный предмет, от одного вида которого Куроедову стало не по себе, и зашептала что-то Федору Ивановичу.

– Да все я понял! – громко выговорил тот. – Подоприте меня только, так, нож давайте! Фельдшерица сунула ему скальпель. Куроедов отвернулся. Послышался треск разрезаемого брезента.

– Вроде готово.

– Вот этим перетянешь, – она достала резиновый жгут, – сможешь?

– Смогу, смогу, держите меня лучше.

Чуриков привалился к нему и подпер спиной его плечи.

– Так, – Клименко начал, кряхтя и жалобно вскрикивая, делать что-то в своей норе, – все, отпускайте, – прохрипел он.

– Не расслабляйтесь, больной, лучше все побыстрее сделать, – противным голосом сказала Лена.

– Спиртику бы еще.

– Нет, нельзя, вот, держите шприц. Значит, четыре укола от колена и выше. Ну держи же! Не бойся, сильней втыкай. Так. Дави. Вынимай. Теперь там. Нет, выше. Да. Вынимай. Третий. Да, там. Так. Теперь последний. Ну вот, умничка, давай шприц. Теперь это держи, – она не глядя сунула ему тот самый никелированный предмет, – нет! Что же я, дура, делаю? Минуты три подождать надо. Передохни пока. А вы все отойдите, – бросила она окружающим, – отойдите, воздуху ему дайте. Фонари свои тут оставьте.

Все, кроме Чурикова, отодвинулись. Прошло пять минут.

– Федор Иваныч, пора.

– О-о-ох.

– Нужно, милый. Давай. Никто ведь не сможет, кроме тебя.

– Я тоже не могу, – прошептал Клименко. – Не могу! Не могу! Не заставите! Лучше тут подохну! Не заставите, гады! – заорал он. Свод наверху откликнулся раскатистым эхом. Какая-то мелочь посыпалась оттуда.

– Федор Иваныч! Тише, тише, ради бога!

– Миленький, надо, немножко уже осталось, надо, надо…

– Не сможет он, товарищ фельдшер, не сможет. Не должен человек такое над собой творить, давайте сейчас дернем его, может, само оборвется, – зачастил Купченко, – давайте, а?

– Не-ет, не надо, не дергайте, я смогу. Смогу! Смогу!

Метрах в трех от них упала здоровенная каменюка.

Все присели, а Клименко сжал инструмент и потянулся в глубь щели. Фельдшерица погладила его спутанные волосы и, отпихнув Чурикова, принялась сама подпирать больного.

– Крепче держи, – бормотал Клименко, – еще крепче. Так. Вроде вот оно. Начинаю.

Куроедов сжал зубы и зажмурился. Потом все же не утерпел и быстро глянул. Клименко, весь перекрученный, вдавился глубоко в щель. Правое плечо его быстро-быстро ходило. Лицо фельдшерицы было совершенно белым, черточки закрытых глаз и черные дырочки ноздрей резко выделялись на нем. Время загустело и тянулось вязко, как смола. Клименко всхлипнул и пробормотал:

– Всё, тащите.

Они разом бросились к нему и потянули. Придавленная фельдшерица елозила под могучим Чуриковым. Что-то затрещало и оборвалось, наверное, недоразрезанная штанина. Тело Федора Ивановича легко вышло из-под камней.

– Носилки спускайте, – приказал Куроедов тем, кто был наверху. Там мерцало теперь не меньше двадцати огоньков. Лена достала новый жгут и заново перетянула изувеченную ногу. Забинтовала обрубок. Спустили наконец носилки. Клименко положили на них, стали осторожно привязывать. Он лежал молча, дозволяя делать с собой все, что требовалось. Сразу после него подняли фельдшерицу, потом – Куроедова и Купченко, последним – тяжелого Чурикова.

Словно тугая пружина разжалась в груди у начальника ГСС. Страшный свод не висел больше над его головой. В клети Клименко вяло спросил его:

– Как там остальные? Нашли?

– Нашли, обошлось всё, живы-здоровы.

– Все?

– Все.

– И Кудимов?

– И он, – соврал Куроедов, чтобы не огорчать увечного.

– Это хорошо.

– И не говори!

Глава 12. Идиотское происшествие

Июльская жара немилосердно утюжила степь и все, что было разбросано по ней: шахты и поселки, города и хутора. Каждому, от важного начальника до курицы, казалось, что мучение это длится целую вечность. И действительно, небывалое, по словам стариков, пекло продолжалось уже почти три недели. Ночь тоже не приносила облегчения – раскаленные за день солнцем терриконы до самого утра отдавали свой жар неподвижному пыльному воздуху. Мозги у всех совершенно расплавились, окна и двери круглые сутки распахнуты были настежь, мужики взяли моду подолгу плескаться после смены под прохладным душем, но помогало это мало. Утомленные люди двигались через силу, как сонные мухи. Что до самих мух, то они, как раз, чувствовали себя прекрасно, умножились до чрезвычайности, жужжали и ползали повсюду, к тому же принялись кусаться. Кроме них, одни только пацанята, не вылезавшие из речки и черные, как негры, вполне удовлетворены были жизнью. Всё и вся тянулось к воде, особенно ближе к вечеру, когда над отвалами, улицами и помойками сгущалась насыщенная едким дымком горячая хмарь.

В такой вот погожий денек одна дружная компания наметила провести свой законный выходной, как говорится, на лоне природы. Состояла она из начальника шахты № 23-бис орденоносца товарища Слепко Евгения Семеновича, главного маркшейдера той же шахты товарища Левицкой Елизаветы Сергеевны, начальника Восточного участка товарища Романовского Феликса Ивановича, а также рядового инженера Скрынникова. Цель мероприятия заключалась в том, чтобы культурно отдохнуть, конечно, искупаться, ну и там, само собой, закусить. Для всех, кроме разве что Сашки Скрынникова, первая половина года выдалась очень напряженной. Текучка заела до невозможности, и хотелось как-то отвлечься, тем более такая стояла жарища и лето перевалило уже за половину. Договаривались они еще за неделю, а как дошло до дела, так и понеслось. Хозяйка Романовского, бабенка довольно заводная, но как раз сидевшая с грудничком на руках, устроила супругу жуткую сцену. Феликс Иванович обвинен был в злостном пренебрежении обязанностями отца семейства, склонности ко всяческим загулам и безобразнейшему пьянству. Все это было не так уж безосновательно, но в данном конкретном случае, учитывая солидный состав участников, совершенно абсурдно. Романовский защищался как лев, наглядно продемонстрировал ей, что и водочки-то у него была одна только поллитровка, а на остальных, в этом смысле, надежды никакой, тот же Сашка, скажем, халявщик известный. Он как человеку ей объяснил, что идет вовсе не по своей охоте, а исключительно по причине высокой политики и служебной субординации, но, позорно разбитый наголову, принужден был к прополке огорода.

Со Слепко вышла другая история. Жена его, Наталья, только рада была, чтобы супруг немного где-нибудь отдохнул, и с вечера еще заботливо собрала ему все, что требовалось. Сама она в ту пору тоже сидела дома с трехмесячным ребенком, а кроме того не терпела всех этих выпивонов у костра. Слепко рассчитывал забежать на шахту, быстренько глянуть, что там и как, и тогда уже со спокойной душой идти купаться. Но на шахте его ждали нечаянные хлопоты в лице Юсупа Галямова, нового начальника Южного участка. Парень работал как зверь, упирался, можно сказать, рогом, но во все тонкости обстоятельств вник еще не совсем. Когда Слепко подошел к конторе, неистовый Юсуп как раз потрясал кулаками перед понурым носом главного инженера Зощенко и гневно вопрошал, почему лесной склад не дает лесу и какие такие могут быть лимиты, когда участок едва выкарабкался из тяжелейшей аварии и весь лес ушел на восстановительные работы, а теперь они ему, видите ли, говорят, что больше не дадут! Это же форменное вредительство, он этого самого начальника склада, с его постной рожей, насквозь видит, а если главный инженер по каким-то своим причинам вредителя этого покрывает, то и с ним тоже найдется кому разобраться. Крик был прекрасно слышен на улице. Начальник шахты решил проблему за полчаса. Пять минут ушло на то, чтобы распорядиться об отпуске леса сверх лимита, а остальное время – на суровое внушение желторотому дебоширу, принесшему в итоге самые исчерпывающие извинения Зощенке. Потом Слепко зашел на минутку в свой кабинет, но там ему пришлось целый час препираться по телефону с трестом. В это время за дверью столпились посетители. Позабыв обо всех и всяческих пикниках, Слепко собирался уже спускаться в шахту, где его окончательно закрутил бы обычный водоворот.

Сашка Скрынников, с утра облаченный в белые брючки и голубенькую футболочку со шнуровкой, окончательно потерял терпение. Отправившись на розыски, он обнаружил дорогого товарища начальника, как всегда, в густом дыму. Но Сашка есть Сашка. Черт его знает, как это у него получилось, только через несколько минут дым рассеялся, все как один посетители осознали, что их ничтожные проблемы прекрасно потерпят до завтра, а телефон заглох. Вдвоем они вызволили Феликса из домашнего плена, благо суровая тюремщица его перед начальством таки робела. Левицкая, не терпевшая необязательности, встретила приятелей кислой миной и попыталась даже захлопнуть дверь у них перед носом. Сашка тут ничем помочь не мог, он почему-то боялся ее до смерти. Девушка она была некрасивая, по шахте ходила совершенно мужиком, а в разговорах больше помалкивала, но идти на реку без нее никому почему-то не хотелось. Оставив подчиненных дожидаться в сенях, Слепко довольно бесцеремонно вломился в девичью светелку. Что там он с ней сделал – неизвестно, только буквально через пару минут он вышел, а Левицкая крикнула веселым голосом, чтобы «мальчики» подождали, а она – «сейчас, одну минуточку, только».

Так что был уже скорее вечер, то есть часиков пять пробило, когда они, миновав многочисленные группы живописно отдыхавших трудящихся, нашли наконец местечко сравнительно малолюдное, но вместе с тем довольно приятное. Солнце жарило еще вовсю, и воздух обманчиво мерцал над верхушками терриконов. Река там круто изгибалась, разливаясь ленивым омутом, и тут же рядом на каменистой отмели шумно вскипала мелкими бурунами. И вроде бы даже легкий ветерок шевелил серебристую листву плакучих ветел над черной, зеленой, прозрачной, золотистой бегущей водой.

В дырявой тени жухлого ивняка расстелили старую плащ-палатку – Сашкин персональный вклад в общее дело. Оказалось, что Лиза притаранила большую кастрюлю с винегретом, под всеобщие крики одобрения торжественно водруженную в центре. Сама она застенчиво удалилась в кусты, а мужчины, облаченные в одинаковые синие трусы, достигавшие им почти до колен, разделились. Дочерна загорелый Скрынников и совершенно белый Слепко беззаботно плюхнулись в воду, а Романовский, будучи человеком ответственным, собрал сначала все принесенные бутылки: три с водкой и одну каберне и поместил это богатство в известную ему лужу посреди крапивных зарослей, со дна которой бил ледяной родничок. Сделав дело, он перехватил из продуктовой кучи крупный, но крепкий огурец, шероховатый, с колючими пупырышками, и, хрустя им, неторопливо раздвигая мощным волосатым торсом блюдца кувшинок, вступил в темные, покойные воды.

Евгений Семенович неплохо плавал, настоящим спортивным брассом. Голова его ритмично мелькала уже у противоположного берега. Сашка, шлепая по-собачьи руками и ногами, старался держаться поближе к Левицкой, заметно опасаясь заплыть на глубокое место. Но та, вдруг резко изогнувшись, ушла под воду, вынырнула далеко и нескоро и рванула размашистыми саженками в сторону Слепко. Романовский, тот вообще не плавал, а стоял, погрузившись по грудь, и водил широко разведенными руками, задумчиво плеща во все стороны радужные водяные веера, особенно норовя попасть в морду суетливо подгребавшему Скрынникову.

Почувствовав через некоторое время зверский аппетит, они, мокрые и счастливые, расположились вокруг кастрюли с винегретом. Немало имелось и другой снеди: вареная в мундире картошка, огурцы, помидоры, охапка зеленого лука и миска присланных Натальей котлет, богато нашпигованных чесночком. Феликс многозначительно промычал с набитым ртом, что самое интересное еще впереди. Вначале ели молча. Откупорили и распили первую поллитровку, причем Евгений Семенович неожиданно согласился, чтобы и ему капнули на донышко. Сашка сосредоточенно жевал, подтянув к подбородку острые коленки, и косил блудливым глазом в сторону Лизы. На ней были шелковые трусики на резинках и обтягивающая красная майка с белым номером «41» на спине, которая, намокнув, сделалась полупрозрачной. В конце концов Феликс не выдержал и послал паршивца за хворостом. Скрынников попытался было динамить, но, увидев, что Романовский достает из мешка замаринованной с вечера свиной окорок, проникся и безропотно скрылся в зарослях.

Основательно заморив червячка, Евгений Семенович улегся на спину, подсунул ладони под коротко стриженный затылок и, посасывая сладковатую травинку, принялся обозревать голубизну небес. Лиза и увязавшийся за нею с видом дрессированной собачки Сашка пошли опять купаться, а Феликс, пыхтя, кромсал мясо и нанизывал его на ошкуренные ивовые веточки. Евгений Семенович малость задремал. Не тут-то было – расшалившаяся Левицкая плеснула ему на живот водой из купальной шапочки. Потом все они с почтительным интересом следили за священнодействиями Феликса над тлеющим костром, причем безвольный Скрынников, нацепив на прутик последнюю котлету, тоже принялся жарить ее над углями, опрометчиво утверждая, что хорошая котлетка в сто раз вкуснее любой свинины. Через несколько минут все четверо волками вгрызались в шашлык, заедая длинными сочными перьями лука, тыкали огрызками огурцов в кучку крупной сероватой соли и не забывали регулярно чокаться. Начальник шахты лично уговорил полбутылки красного, а его бесшабашные подчиненные – вторую поллитровочку.

Когда все наелись, то есть не то чтобы совсем наелись, но все же настолько, чтобы почувствовать потребность в небольшой передышке, в запасе оставалось еще порядочно мяса, винегрета, да и выпивки тоже. Левицкая легко поднялась с места и направилась к мальчишкам, удившим неподалеку мелкую рыбешку. Выклянчив у них удочку, она принялась азартно дергать пескарей. Силуэт ее на фоне сверкающей речной ряби, по правде говоря, мало чем отличался от мальчишечьего. Слепко и Романовский отвалились на редкую травку и затеяли неторопливую беседу, а Скрынников продолжал неутомимо жевать.

– Ладно, отложим мы опять строительство, а что потом? – рассерженно гудел Феликс. – Нет, ты не отвиливай, ты объясни!

– Вот реорганизуем шахту, тогда уж…

– Так у тебя, как известно, планов громадьё, реорганизация уже по второму кругу пошла.

– Правильно, она и не должна никогда прекращаться.

– Значит, жилье строить мы вообще не начнем?

– Ну почему? Со временем дойдут руки и до второстепенных вопросов.

– Народ поувольняется на …, и вся твоя рехонструкция с модер…яцией гикнутся к …й матери!

– Не дадим! И потом, заработки-то у них растут!

– Нормы растут еще быстрее!

– Это, друг мой, азы политэкономии. А насчет того, что кто-то там поувольняется, был тут уже один, тоже все на эту тему выступал.

– А ты меня не пужай, я не из пужливых! Проблема налицо, не отвертишься!

– Да согласен я, со всеми согласен! Построю я вам эти дома! Только, может, не сейчас, а… в том году, наверное.

– Слышь, Сашка, одолжение нам огромное делает, мы ему теперь в ножки кланяться должны!

– Я не гордый, я и поклониться могу, – Скрынников с сомнением осмотрел остатки винегрета, потом, очевидно приняв непростое решение, скрутил в жгут пучок лука, засунул его в рот и продолжил процесс монотонного жевания.

– Нет, ты брось жрать-то! Скажи, прав я?

– Не-а. Не совсем. Ты прав в том смысле, что то, что Женька, то есть Евгений Семеныч, говорит – это типичнейший левый уклон, но и он прав, потому что если план провалим, нас тут всех к …й матери в бараний рог скрутят, а если перевыполним, то как раз наоборот, очень хорошо нам будет.

– Ты, Скрынников, кончай ярлыки навешивать! Тоже мне. А в целом, что же, верно суть ухватываешь, то есть в том смысле, что я прав.

– Ну конечно, – захохотал Романовский.

– Но тут всплывает одна малюсенькая проблемка, – меланхолично продолжил Сашка.

– И в чем же она?

– В тебе. Ты у нас царь и бог. Захочешь, люди уже в этом году новоселье справят, не захочешь – по гроб жизни на нарах клопов кормить будут. Вот парк ты захотел, и пожалуйста – есть теперь у нас в поселке парк, качели-карусели, танцы-шманцы. А кино, скажем, ты не захотел, и нету кина. А я, может, кино предпочитаю.

– Кто о чем, а вшивый о бане. Постановление парткома по этому вопросу было и общее собрание.

– Да ты ж там всем вертишь как хочешь! Один все решаешь! Это как называется? Самодер-ржавие!

– Демократическим централизмом это называется. И заметь, вся ответственность на мне!

– Кончай теории разводить, в кои веки выбрались. Кстати, Жень, насчет ответственности. А что будет, когда ты ошибешься по-крупному?

– Что будет, что будет? Вломят мне тогда по-крупному, и всего делов.

– Да. Я бы так не смог. А ты, Лиз, чего про это самое думаешь? – обернулся Феликс к подошедшей Левицкой.

– Думаю, каждому – свое. Пошли, искупаемся напоследок.

Она кинула на траву кукан с пескарями, разбежалась и прыгнула в воду, взметнув крылья огненных брызг. Солнечный шар уже грузно нависал над деревьями за рекой.

– Ребята, скорее сюда, вода теплая какая!

Романовский и Скрынников вскочили и разом сиганули с берега. Слепко начал было тоже приподниматься, но лень пересилила. Он вновь покойно улегся на спину. Над ним в ласковом воздухе сновали тонюсенькие стрекозки, синие и зеленые. «Интересно, одна это порода или нет? – думал он. – По форме вроде одинаковые. Если одна, у них могут быть дети. А какого цвета? Полосатые? Кажется, нету таких. А если это самцы и самки? Очень может быть. И кто тогда из них – кто?» Тут появилась такая же стрекозка, но ярко голубого цвета, и умозаключения его зашли в тупик.

Они приканчивали остатки шашлыка, когда на горизонте возникла супружница Романовского. Феликс сник. Она подозрительно осмотрела присутствующих, особенно Левицкую, затем, пробормотав в качестве приветствия, что «на минуточку только оставила ребенка с соседкой», ухватила последнюю порцию шашлыка и впилась в мясо острыми белыми зубками. Скрынников меланхолично вытряс в свой стакан сто грамм и протянул ей. Та было отнекивалась: она, мол, кормящая мать и все такое, но муж, преисполненный к Сашке великой благодарности, авторитетно заявил, что немножко – можно, и она выпила. Закусив посоленной помидоркой, она явно смягчилась. Левицкая, уже одетая, глядела в сторону. Солнце почти скрылось, начиналось время сумерек. Трава стала прохладной.

– Я пошла, – первой поднялась Лиза.

– И я с вами, – вскочил Скрынников.

– Да сиди уж, кавалер, тоже мне.

– Но я могу нести кастрюлю, и вообще…

– Ну, если кастрюлю, и тем более вообще, тогда ладно.

Они удалились. Романовская, пристально глядевшая им вслед, хотела, кажется, высказаться, но удержалась.

– Пошли и мы Филь, а то я за мальца чего-то волнуюсь, – громко прошептала она на ухо мужу.

Тот молча начал натягивать штаны. Она собрала посуду.

– Жень, идешь? – спросил Феликс, когда сам был уже готов.

– Не, я еще искупнусь, пожалуй.

Он, в свою очередь, проводил их взглядом. Романовский шел, как матерый кабан, словно не чувствуя веса жены, повисшей на его плече. Донеслось ее немелодичное пение, тут же поддержанное хриплым ревом супруга. Их дуэт долго еще раздавался над чуткой рекой. Дневные краски на глазах блекли, небо сделалось жемчужно-серым. Вокруг тоже никого не осталось, лишь какой-то особо упорный рыбак торчал, как чучело, в камышах. Евгений Семенович собрал разбросанную одежду, проверил наличие часов в носке правого ботинка и засунул все это под плащ-палатку. Трусы на нем уже высохли. Бдительно осмотревшись, он снял их и присоединил к остальным вещам. Вода была хороша. «Это ж совсем другое дело! Каждый день можно тут после работы купаться». Черная тень ветел лежала уже на доброй половине омута. Вторая, незатененная еще половина была зеленовато-прозрачной, а из-под воды – зеркальной. Он сделал пять больших кругов. Когда вылез, того рыбака в камышах уже не было. Плащ-палатки не было тоже, равно как и всей его одежды.

Первая отчаянная мысль касалась партбилета. Но, слава богу, партбилет находился во внутреннем кармане пиджака, а пиджак он уже неделю как не надевал. «Сашкины штучки, – оптимистично решил Слепко, – вернулся небось за своим плащом». Вокруг было очень тихо.

– Сашка, хорош хохмить, давай сюда мои вещи!

Ответа не последовало. Евгений Семенович присел на корточки, настроение начало портиться.

– Скрынников, я – серьезно! Это уже не шутки! Ну погоди, доберусь до тебя! Сашка-а! Немедленно выходи! Выходи, хуже будет!

Ни единый листик не шелохнулся на понурых ивах. «А если это не Сашка? Нет, он, конечно, больше некому. Сидит тут где-то в кустах, наслаждается».

– Саш, ну хорош, ну выходи, хватит, – продолжил голый начальник шахты, деланно миролюбивым тоном, – давай сюда одёжу, я все прощу!

«Ну да, как же, прощу я тебя, покажись только, гаденыш».

Вдруг он услышал голоса и оглянулся. По тропинке вдоль берега приближалась вереница женщин. Светлые пятна их платьев мелькали между осокой уже неподалеку. Евгений Семенович юркнул в кусты, но они, как назло, оказались на редкость прозрачными. Все его попытки присесть то в одном, то в другом месте ничего не дали – жалкие, почти безлистные прутики не могли скрыть его белого тела. В последний момент он просто рухнул на землю, понадеявшись, что проклятые бабы пройдут мимо и не посмотрят в его сторону.

На лужайку высыпала ватага молоденьких девушек. «Школьницы. Не наши, не поселковые. Похоже, десятиклассницы или из текстильного техникума», – определил Слепко.

Девушки были в приподнятом настроении, то есть беспрестанно визжали и хихикали.

– Девчата, давайте тут остановимся, такое славное место, – предложила одна.

– Нет, давайте лучше дальше пойдем!

– А я хочу здесь! Смотрите, как хорошо, и нету никого.

Черноволосая, со смуглым, резко очерченным лицом, стряхнула с ноги лодочку, попробовала носком воду и, ни на кого не глядя, начала оборачивать косу вокруг головы. Остальные, собравшись в кучку, ожидали ее решения.

– Здесь! – постановила атаманша, втыкая в гриву последнюю шпильку. Гибким, длинным движением она сбросила с себя платье и трусы. Потянулась сладко, как кошка, выпятив налитую грудь, и рыбкой нырнула в реку. Остальные тоже стали раздеваться и шумно прыгать в воду. Одна полная блондинка, зябко обхватив руками складчатые, молочно-белые бока, вошла только по колено и остановилась, не решаясь ступить глубже. Выставив в сторону Евгения Семеновича колышущуюся попу, она принялась, тонко повизгивая, шлепать по воде ладошками. Евгений Семенович был вне себя. «Выходит, я подглядываю? – вдруг сообразил он. – Конечно, подглядываю!» С трудом заставив себя отвести глаза от нерешительной купальщицы, он ткнулся носом в перегной. «Что же я делаю? Идиот! Они сейчас вылезут и увидят меня! Обязательно увидят! Решат, что я специально. Начальник шахты, орденоносец, большевик Слепко сидит голый в кустах и подглядывает за школьницами. Ужас!» Возбуждение мигом испарилось, он почувствовал ужасную слабость и, осторожно раздвигая задом прутья, раком пополз вглубь, в густую крапиву, жгучую до чертиков, потом в ледяную топкую грязь, потом опять в крапиву, в совершенно уже непроходимые ее заросли. «Хватит. Сюда они точно не полезут. Пережду». Тело нестерпимо горело и чесалось, особенно ноги и зад. Несметные полчища комаров набросились на нечаянную добычу.

Минут, может быть, через сорок девичьи голоса, визг и глупый смех начали удаляться. Выждав на всякий случай еще немного, он, весь в грязи, робко вылез из своего убежища и заполз в серую, подернутую уже туманом реку. Проплыв до противоположного берега, встал под нависающими над водой ветвями, умылся. Купание не доставляло теперь ни малейшего удовольствия, хорошо хоть крапивный зуд прошел. Переплыв обратно, он поднялся на берег и прислушался. Издалека донесся прощальный взрыв девичьего веселья. «Дуры набитые! Ладно, а как я домой-то? Надо успокоиться, взять себя в руки. Пока, слава богу, ничего страшного не произошло, а если начну паниковать, все это может закончиться паршиво». Задумавшись, он вновь присел на корточки в камышах. Рядом плеснула крупная рыба. Потом еще раз, подальше. Комары, которых, кстати, в том году было меньше, чем обычно, опять нашли его. Почти стемнело. Он хотел найти какую-нибудь тряпку или, на худой конец, газету, но сколько ни бродил от кострища к кострищу, тряпок и подходящих газет не обнаружил. Пришлось соорудить из лопухов нечто вроде дикарской юбочки. На это потрачена была уйма времени и стараний, но получилось не очень и в целом весьма сомнительно. «Пожалуй, если кто повстречает меня в таком виде, это еще почище будет, чем совсем голым». Тем не менее в этом «костюме» он чувствовал себя куда увереннее.

Идти предстояло по берегу, потом – через рощу и пустырь, где поселковые пацаны обычно гоняли футбол, затем – через свалку, в обход терриконов. Можно было, конечно, свернуть с пустыря на зады лесного склада, перейти через железку прямо на шахтный двор, а там и до кабинета, где в шкафу висела спецовка, рукой подать. Но на территории шахты всегда болтался народ. Появление «товарища начальника» во фривольной юбочке из лопухов вызвало бы фурор. «Нет, не пойдет, такая история может выйти, что лучше не придумаешь! Лет через семьдесят, при коммунизме уже, старики будут шамкать на завалинке: „Поштой, это когда жа было? В тридцать осьмом? Когда дирехтора шахты тогдашнего в голом виде пымали? Да-а, было дело, я-то сам, конешно, не застал, но папаша мой, покойник, рассказывал, что бегал он, голубчик, на четвереньках в чем мать родила и взрыкивал по-звериному. Больше часу его всею шахтой ловили, а покуда вязали, да пока еще машина из сумасшедшего дома приехала, двоих покусать успел”». Картина получилась до того красочная, что он, чуть было и в самом деле не зарычал. На небе выступили первые звезды, и старый уже месяц начал потихоньку высовывать желтый рог из-за террикона семнадцатой шахты.

Слепко легко бежал по утоптанной тропинке, едва заметной под раскидистыми деревьями. Повсюду на каждом листочке и каждой травинке светилось по светлячку. Рои голубых искр деловито сновали в глубине рощи. Другие, оранжевые, гораздо более яркие и крупные, скользили над самой водой. В одном месте ему послышалась какая-то подозрительная возня в кустах бузины, и сей опасный участок он преодолел ползком. Его юбочка при этом совсем развалилась. Евгений Семенович взял из нее на всякий пожарный случай один лопух покрупнее и побежал дальше так. Пустырь обогнул по краю – месяц быстро набирал яркость, становилось все светлее. «Нет, не может быть, чтобы светлее, это обман зрения. Или все-таки может?» Занятый теоретическими рассуждениями, он и сам не заметил, как пересек свалку. Впереди чернело огромное пятно террикона. Надо было на что-то решаться. «Черт, на свалке наверняка можно было найти, что-нибудь подходящее. Вернуться?» Но возвращаться не хотелось, тем более что позади, там, где он только что пробегал, вдруг залаяла и завыла собака. Нигде не было ни огонька, только месяц да тусклые голубые сполохи на копрах. Со стороны шахты долетал грохот разгружаемых скипов. Лезть туда было безумием.

Евгений Семенович свернул направо и сквозь исполинский бурьян направился в обход террикона. Место казалось диким, давно заброшенным. Он никогда прежде там не ходил, даже днем. За первым, так называемым «новым» терриконом, прятался другой, «старый», который ему тоже следовало обогнуть. Густые заросли полыни и конопли вздымались выше головы. Отбросив все предосторожности, он яростно продирался сквозь их дурманную чащобу, поминутно громко ойкая, ахая и издавая иные приличествующие случаю восклицания по поводу попадавшихся под ноги камней, кротовьих нор, колючек и прочего. Цикады свиристели умопомрачительно. Происходящее было так необычно, все выглядело до того странным в обманном свете желтого месяца, что Слепко как-то даже увлекся. Он обогнул оба террикона и начал уже подозревать, что блуждает по кругу, когда вышел на бескрайнее море крапивы. Обойти его не удалось. Тыркнувшись несколько раз, он озлился, выдрал с корнем огромный куст конопли и ринулся в самую чащобу, размахивая им, как мечом-кладенцом. Ноги и бока шпарило почище, чем прежде, на берегу, но Евгений Семенович решил не сдаваться. Крапива не сдавалась тоже, делаясь все гуще и злее. Почти отчаявшись, он набрел на невысокую кирпичную ограду и понял, что его занесло на Старое кладбище. Оно называлось так еще в те буколические времена, когда вокруг шелестели сады, мужики сеяли пшеницу и ловили по пьяни коньков-горбунков, а на месте шахты красовалась небось эдакая барская усадьба с мезонином и греческими колоннами. Кладбищ Евгений Семенович не любил, а ночью – в особенности, хотя был, разумеется, убежденным атеистом. Посидев немного на прохладных кирпичах и расчесав до крови зудевшие икры, он укрепил дух последними словами и неуклюже сполз внутрь, очутившись среди свежих могил. В последнее время кладбище использовали только в особых случаях. Невдалеке топорщилась еловыми лапами могила забойщика Кудимова, останки которого нашли и торжественно захоронили только на днях. «Ага, мне, значит, туда надо, там, помнится, аллея», – смекнул Евгений Семенович и, неуверенно ступая, двинулся в сторону мрачных, непроницаемо темных древесных зарослей. Предстояло пересечь все кладбище. В глубине, под раскидистыми кронами лип и вязов, было бы темно, как в шахте, если бы не те же голубоватые светлячки, мерцавшие отовсюду. Видеть их было почему-то особенно неприятно. Над головой, едва не задевая волосы, все время что-то проносилось. Он сразу же заблудился в лабиринте осевших могил, покосившихся крестов и гнилых заборчиков и попер напролом, цепляясь все время за разные скамеечки, проволочные веночки и прочие острые железяки, отбил обо что-то, большой палец левой ноги, пока не вышел наконец позади кладбищенской церкви. Само собой, попов оттуда давно уже повыгоняли, и она без пользы стояла запертая, с заколоченными окнами. Между тем кирпичное здание находилось в довольно приличном состоянии. Слепко с первого дня руководства шахтой прикидывал, как бы задействовать его в хозяйстве. Можно было бы устроить в нем склад или подсобный цех, но проклятое кладбище путало все карты. Одно было хорошо: церковь стояла у самого выхода. Старинные чугунные ворота оказались на замке. Не без труда найдя удобное место, Евгений Семенович подтянулся и выглянул наружу из-за края кирпичной стены. Начинался наиболее опасный этап, но боевой азарт, охвативший его в дурманных зарослях, еще окончательно не прошел.

Слева виднелся все тот же «старый» террикон и какие-то непонятные заборы. Вправо тянулась улочка беленых мазанок. Перед каждой – густой палисад. Людей видно не было, свету – тоже. Лишь в одном окошке что-то тускло мерцало. «Так авария ж на подстанции! – вспомнил Евгений Семенович. – С утра еще. Обещали, черти, через пару часиков исправить, да, видно, обманули. Прекрасно!» Без колебаний он легко перемахнул через ограду и, как призрак, дунул вдоль кривой линии плетней, сгибаясь перед каждым домом чуть не до земли. Со дворов доносился негромкий говор, многие в тот вечер предпочли чаевничать в саду, под вишнями, а не на душных темных верандах. Один раз он едва не погорел, лишь в самый последний момент заметив разгорающийся огонек самокрутки. Кто-то стоял в оконном проеме, смотрел на улицу, курил и думал. Пришлось пережидать, пока окурок не прочертил сверкающую дугу и не упал в дорожную пыль. Слепко успел окоченеть. Он решил забраться в какой-нибудь двор и позаимствовать чего-нибудь из одежки или хотя бы половую тряпку. Выбрав самый заросший, явно заброшенный сад, он просунул руку между редкими досочками калитки, нащупал щеколду и медленно, замирая, потянул рычажок. Раздалось негромкое, но недвусмысленное рычание. Прямо за калиткой ждала собака, здоровенная кудлатая псина! Он выдернул руку. Она зарычала громче и злее.

– Песик, песик, пусти меня, я свой, я хороший.

Он заискивающе заглянул в блеснувшие желтизной глаза. Собака оглушительно, ненавидяще залаяла.

Слепко, как ветер, несся вдоль по бесконечной улице. Со всех сторон, заходясь злобой, надрывались лаем дворняги. «Сейчас выскочат и погонятся за мной!» Ни одна калитка так и не открылась. Только уже далеко позади кто-то угрожающе нетрезво закричал. Но вроде бы на собаку.

Он бежал – когда по тропке, когда по пыльной вытоптанной траве под древними корявыми ветлами, посаженными кем-то в незапамятные времена, а теперь милостиво защищавшими его от света месяца. Свернув за угол и проскочив по инерции пару десятков шагов он, хрипло дыша, остановился. В боку немилосердно кололо. По крайней мере, тут не лаяли. «Может, здешние шавки не ладят с теми? Знать бы еще, что это за улица». Дома и палисады выглядели совершенно так же. Отдышавшись, Евгений Семенович обнаружил, что стоит у приоткрытой калитки. «Собаки нет, а то бы она уже...» На всякий случай он долго еще всматривался и прислушивался. Сад за калиткой, засаженный старыми вишнями, стоял недвижно, облитый светом месяца, как сахарной глазурью. Он беззвучно вошел и медленно двинулся, весь белый, с вытянутыми вперед руками, по дорожке. Впереди показались прекрасные штаны, одиноко висевшие на веревке. Евгений Семенович надавил себе на глаз. Штаны раздвоились, они, без сомнения, являлись объективной реальностью, данной ему в ощущениях. Для порядка он прислушался. Ничего. Справа безжизненно белел старый дом. Слева, за деревьями, чернело еще какое-то строение, вернее всего сарай. Он сделал четыре шажка. Оставалось только протянуть руку. Вдруг дверь дома с ужасным скрипом распахнулась, оттуда хлынул поток слепящего света. Евгений Семенович прыгнул в сторону и присел, не дыша, посреди занозистых колючек, оказавшихся крыжовником. На пороге возникла объемистая старуха с керосиновой лампой в руках.

– Ты чего, боров эдакий, совсем ума решился? Чего вытворяешь? – заорала она.

– Да я ничего, – хотел ответить Евгений Семенович, но язык присох к нёбу и не слушался.

– Чего разоряешься, старая? – прогудел мужской голос со стороны сарая. – Лампу вот вынесла, и ладно. Тащи-ка нам теперь самоварчик сюда.

Круг яркого света проплыл в шаге от несчастного начальника шахты.

– Самоварчик тебе? Залили зенки-то уже? До того, старый, обленился, что не выйди я, вы бы до утра во тьме кромешной просидели!

– А чего такого? Мы в своем праве. У себя в усадьбе сидим. Самовар давай ставь!

– Да поспел уж.

Старуха, пыхтя как маневровый паровоз, прошаркала назад к дому. Евгений Семенович осторожно выглянул. У сарая стоял накрытый стол, а за ним сидели трое знакомых ему людей. Все – заслуженные горняки. Кутепов, Федорчук и один член партбюро, фамилию которого Евгений Семенович забыл. «Выйти, что ли? Но как я им объясню? Что на реке одежду сперли? Так река, она вон где, а я тут в голом виде из кустов вылезу. Не поверят, разболтают повсюду». Старуха опять проследовала мимо, теперь с большим медным самоваром в руках.

– Счас чашки, чайничек вынесу, – посулила она, – ужо заварила с мятой. И сахарок.

– Во! Давай, все сюда тащи, – прогудел Кутепов, – очень я, братцы мои, чаек уважаю. Баба у меня отлично его заваривает. С мятой там, с малинкой, со всякой всячинкой.

– Хорошо! – отозвался другой голос. – А со смородинным листом еще лучше.

– Не, я с мятой больше. Счас сам испробуешь.

Евгений Семенович сидел ни жив ни мертв среди колючек, не в силах ни на что решиться. Его могли обнаружить в любой момент.

– Гад этот Слепко, – ясным голосом произнес анонимный член парткома, – говорю вам – шкурник он. Перфильев тоже так считает. Он мне раз как-то сказал: «Для Слепко жизнь человеческая, что семечки: слопал, шелуху выплюнул и забыл».

– А раз считает, почему молчит? – стукнул кулачищем по столу хозяин дома.

– Боится.

– Боится? А на …я нам такой секретарь, который боится?

– Говорит, у Слепко и в тресте, и в райкоме, и в НКВД, даже в самой Москве свои люди имеются. Высунешься – поминай как звали.

– Ну, это ты, брат, сгущаешь. Хитер, конечно, бобер, да мы и не таких хитрованов обламывали!

– Ни за что ребят наших посадил. Они ему по морде разок, а он их за это саботажниками вывел. Ведь по десятке им дали! – жалостно проныл Федорчук.

– Быть того не может, ужасть какая! – запричитала баба. – За то, что по морде съездили, – десять лет?

– Точно. А пареньку тому, что механиком главным был, – вышка.

– Вышка! Да ты чего, кум? Дельный ведь паренек… Его-то за что?

Послышалось журчание разливаемого в чашки кипятка. Евгений Семенович не мог видеть говоривших, только мельтешение бледных ночных мотыльков, привлеченных горящей лампой.

– Мы там всё как есть раскумекали. Модернизацию – хренизацию эту как раз он и придумал, паренек этот, по науке вычислил. Теперь, значит, убрали его, и все ордена-награды начальничку шахты достанутся.

– Как подумаешь, какая сволочь одним воздухом с тобой дышит, просто жить не хочется!

– Ничего, народ – он долго запрягает, да быстро едет. Отольются ему еще наши слезки, как Кузьмину, дружбану его.

Слепко не верил собственным ушам. Это они о нем? Люди, которых он уважал, которые всегда подчеркнуто раскланивались с ним при встречах, – и говор