Book: Хроника смертельной осени



Хроника смертельной осени

Юлия Терехова

Хроника смертельной осени

«Чтоб быть справедливым возмездье могло,

Лишь злом воздавать подобает за зло»

Хаким Абулькасим Фирдоуси,

персидский поэт

«Ибо милость выше правосудия,

К боли прибавляющего боль»

Сергей Пашин, судья

Женевьева

В комнату вливался серый предутренний свет, изгоняя ночную тьму. Женевьева Пикар с трудом разлепила веки. Глаза заплыли, превратившись в узкие щели, особенно плохо открывался левый. Она с тихим стоном повернула голову направо и увидела горбоносый профиль мужа, мирно спящего, даже слегка всхрапывающего. В детской захныкал Рене, ее маленький сын. Женевьева, сцепив зубы, спустила ноги с кровати и, собрав волю в кулак, поползла в детскую.

Она шла, держась то за мебель, то за стены, молясь, чтобы не упасть и не разбудить мужа. Путь казался бесконечно долгим, в какие-то мгновения ей чудилось, что она никогда не дойдет, а рухнет, да так и останется лежать, скрючившись в коридоре. Наконец она доковыляла до двери детской. Ребенок плакал во сне.

– Ш-ш! – Женевьева покачала кроватку. Вдруг ей удастся успокоить его, и тогда она сможет подремать здесь, в кресле, хоть пару минут. Но малыш продолжал плакать. Все правильно, ему пора есть. Она с трудом подняла сына и, замирая от боли во всем теле, присела на край кресла, заваленного упаковками подгузников, свежевыстиранными ползунками и распашонками. Она расстегнула халат, с трудом высвободив вырванные с тканью пуговицы из петель, и дала ребенку грудь, покрытую черными синяками и ссадинами. Младенец жадно сосал, эстетика завтрака ему была решительно безразлична, а Женевьева продолжала кривиться от боли, зажмурившись и стиснув зубы. Слава богу, сын не успел разбудить Жан-Пьера. Иначе бы не миновать еще одного скандала.

Накануне муж вернулся очень поздно, к полуночи, хотя она ждала его к восьми. От него разило за несколько метров вином и табаком – тошнотворная смесь запахов, которых Женевьева не выносила. Он рухнул за стол, не переодевшись и не помыв руки. Эти грязные руки лежали на идеально чистой скатерти, только утром тщательно ею выглаженной.

– Жрать давай! – зарычал он пьяным голосом и стукнул огромным кулаком по столу. Ему было плевать, что жена уже спала к его приходу, вконец вымотанная грудным ребенком и домашними хлопотами.

Накинув на ночную рубашку халат, Женевьева принесла ему тарелку с остывшей едой и обязательный стакан дешевого бордо. Конечно, ему уже хватит, но по опыту Женевьева знала: если благоверный не получит его бордо, то получит она – немедленно, без всяких проволочек – по лицу, до крови. «Так пусть упьется своим винищем» – с ненавистью думала Женевьева, наблюдая, как Жан-Пьер поглощает ее нехитрую стряпню – рис и рыбу.

Наконец, уничтожив еду, он с грохотом отодвинул тарелку в сторону:

– Что за дрянь ты готовишь?

– Не нравится – не ешь, – прошептала она безрассудно. Только и оставалось надеяться, что он не услышит. Но, к сожалению, он услышал.

– Что ты сказала? – Жан-Пьер поднял на нее свирепый взгляд. – Что ты сказала, шлюха?

Отшвырнув стул, он двинулся к ней. Женевьева охнула и бросилась прочь, надеясь спрятаться в ванной или в стенном шкафу. Он настиг ее посреди гостиной и, свалив с ног, начал бить, как равного себе. Женевьева старалась сдерживать крик, чтобы не разбудить ребенка. Но боль становилась нестерпимой. В какой-то момент она нащупала в кармане халата сотовый телефон, и вслепую нажала кнопку экстренной помощи…

Наряд позвонил в дверь спустя минут пятнадцать, когда на ее лице не осталось живого места, и муж опустил занесенный кулак.

– Откройте, полиция! – услышал он. Женевьева уже была почти без сознания.

– Salope[1]! – прошептал Жан-Пьер, пьяный от крови. – Ты их вызвала! И на что ты надеешься?

Он в озлоблении пнул Женевьеву в грудь, вытер окровавленные руки об ее халат, и отправился открывать дверь. Словно сквозь сон, она услышала жизнерадостные мужские голоса.

– Эй, Пикар, снова буянишь? – Короткий смешок и звук хлопка ладони о ладонь.

– Да, совсем моя от рук отбилась, – голос Жан-Пьера звучал весело и бодро.

– Ты бы полегче… Уверен, что все будет в порядке?..

– Да, Леже, все нормально, я ее сейчас утешу, – трепеща, услышала Женевьева, после чего входная дверь захлопнулась. И на что она надеялась? Ее муж был полицейским и работал в районном участке, откуда и прислали наряд. Сержант Рауль Леже – его закадычный друг, а остальные – собутыльники, с которыми он глушит пиво по выходным.

Жан-Пьер появился на пороге гостиной, где Женевьева валялась на полу, и оглядел ее с жестокой усмешкой. Потом присел перед ней на корточки и, ухватив за подбородок, развернул лицом к себе.

– Вот тварь! Еще раз нажмешь на вызов, сломаю тебе пальцы. Поняла? Я тебя спрашиваю – поняла?

Женевьева в ужасе кивнула. Она вообще была понятливая и даже в школе училась лучше всех. Как же ее угораздило влюбиться в такое чудовище?

– Поднимайся! – велел он, и Женевьева послушно попыталась привстать. Но у нее ничего не вышло, и она со стоном упала обратно на пол. Жан-Пьер схватил жену за волосы и поволок в спальню, будто она была старым пальто, забытым в прихожей.

Женевьева прекрасно слышала обещание, данное Жан-Пьером своему коллеге. Сейчас он ее утешит – значит, самое тяжкое еще впереди… Главное – выдержать, потому что после он заснет мертвецким сном, а назавтра, проспавшись, как ни в чем ни бывало, потребует кофе и омлет. Он будет даже ласков, потреплет ее за черную от кровоподтеков щеку. И она поплетется в ближайшую boulangerie[2] за свежим багетом и приготовит ему завтрак. Все повторялось с очевидной регулярностью раз в неделю – ее лицо не успевало заживать. Дважды она жаловалась на него в полицию, но оба заявления затерялись где-то в горах полицейских бумаг, а она получила новую порцию побоев…

…Малыш поел и затих. Женевьева заставила себя встать с кресла. Уложив Рене, она, еле отрывая подкашивающиеся ноги от пола, побрела обратно в спальню. Сейчас она соберется с духом и сделает то, что должна. «Больше не могу, – ей хотелось рыдать, но она не могла: плакать было больно и опасно – вдруг проснется муж. – Сил нет…»

Они познакомились три года назад, и во всем Париже не нашлось бы пары влюбленней и счастливей. Родом из Марселя, Жан-Пьер походил на цыгана – смуглый, горбоносый, с черными глазами, а Женевьева, маленькая изящная парижанка, только что закончила медицинский колледж. Они впервые встретились в больнице на Левом берегу, куда напарник привез Жан-Пьера с пустяковой раной, и она эту рану тщательно обработала. В конце смены он ждал ее у выхода из больницы с бутылкой вина. Забыв об усталости – Женевьева обычно с ног валилась после дежурства – она поехала с ним в Венсен[3], где они эту бутылку и выпили, закусывая багетами с ветчиной и сыром. Так она провела один из самых счастливых дней в своей жизни…

Женевьева заставила себя подняться с кресла. Если она сейчас же не сделает это – в следующий раз он ее убьет, обязательно убьет – его не остановит даже то, что маленький Рене осиротеет. Вернувшись в спальню, она стала собирать с пола вещи Жан-Пьера, валявшиеся там же, где он их сбросил с себя перед тем, как взгромоздиться на жену. Форма, изрядно провонявшая потом, дешевым табаком и дешевым же вином, носки, ботинки и – портупея – вместе с табельным пистолетом, он регулярно забывал его сдавать… Дрожащими руками она вынула пистолет из кобуры.

Жан-Пьер по-прежнему спал, лежа на спине и похрапывая. Он казался столь тихим и мирным, что Женевьева невольно вспомнила, каким он был до свадьбы – веселым, нежным, готовым ради нее на любое безумство. Однажды он оборвал все цветы с клумбы напротив ратуши, и их чуть не поймали – еле ноги унесли. Они бежали по улице Архивов, он держал Женевьеву за руку, чтобы она не отставала, а потом они нырнули в какую-то подворотню, нашли укромный закуток и почти час занимались там любовью, благо на осенний Париж уже опустилась ночь… То была не она, и все происходило не с ней – с какой-то другой Женевьевой, юной, счастливой, сумасшедшей…

Она приблизилась к кровати и подняла руку с пистолетом. Сейчас нажмет на спусковой крючок, и все будет кончено. Даже если она вложит пистолет ему в руку, обязательно докажут, что он не мог застрелиться сам, особенно после ее ночного звонка в службу экстренной помощи. А уж взглянув на ее лицо, все сразу все поймут. Ну, смелее…

– Не делай этого, Женевьева. Зачем губить жизнь из-за такой падали? Тебя посадят.

Сказать, что она испугалась, значит – не сказать ничего. Она ахнула и присела, озираясь. В комнате никого не было – во всяком случае, она никого не видела. Только шторы на окне колыхались от предутреннего ветерка. Но Женевьева всей кожей ощущала чье-то присутствие.

– Не бойся…

– Кто здесь? – шепотом воскликнула она. – Я с оружием!

– Я вижу, – голос, обращавшийся к ней, был спокоен. – Опусти пистолет и не делай глупостей. Тихо… Повернись и иди на кухню.

– Кто вы? – Женевьева от страха еле шевелила языком. Она по-прежнему никого не видела.

– Иди на кухню, – повторил голос. – Там поговорим.

Женевьева не могла определить – мужской ли голос говорит с ней или женский. Тон низкий, интонации мягкие, но приказы железные. Как завороженная, она повиновалась, однако пистолета из рук не выпустила. Она прошла на кухню, озираясь, от страха забыв, что все ее тело болит и кровоточит.

– Сядь на стул и положи пистолет перед собой, – попросил, именно попросил, а не приказал, голос. – Не оглядывайся. Пожалуйста. Чем меньше ты увидишь, тем лучше для тебя.

Женевьева не могла с этим не согласиться. Кто-то был позади нее, но панически боялась оглянуться. Послушно положила оружие на стол, руки вытянула рядом, сжимая и разжимая занемевшие от напряжения пальцы.

– Молодец, – похвалил ее голос. – Теперь слушай меня внимательно.

– Да, я слушаю, – кивнула она.

– Я знаю, как он измывается над тобой, и хочу тебе помочь.

– Помочь? – подняла она голову. – Но как? Я писала заявление в полицию…

– Молчи, – перебил ее голос. – Я все знаю. У меня прямой доступ к полицейской базе. Я знаю, ночью ты вызывала полицию, и они ничем тебе не помогли. Знаешь, с какой формулировкой они отчитались? Ложный вызов, – впервые голос проявил какую-то эмоцию, и в ней явственно прозвучал гнев.

– Ложный вызов, – всхлипнула Женевьева. – Он меня избил и…

– Я знаю, – голос стал опять спокоен, – молчи и слушай.

– Я понимаю, ты хочешь, чтоб он умер, так?

Женевьева не отвечала.

– Я поймал тебя с оружием в руке – отпираться бессмысленно.

– А как еще я могу освободиться от него? До развода я не доживу – он меня убьет.

– Не нужно до этого доводить. Если б он тебя убил, он был бы повинен смерти, но и тебе не стало б легче, ведь так?

– Так, – чуть слышно согласилась она.

– Значит, он достоин другого наказания. Как ты хочешь, чтобы его наказали?

– Я не понимаю, – ответила Женевьева.

– Все просто – он должен поплатиться за то, что издевался над тобой, но наказание должно быть адекватным. Он не убил тебя, и смерть еще не заслужил. Поэтому скажи, как ты хочешь, чтобы он был наказан, и я накажу его согласно твоему желанию. Ты будешь вне подозрений – тебе обеспечат идеальное алиби.

– Я не могу… Я не умею… – испуганно забормотала она. – Я не умею ничего такого планировать. Одно дело – выстрелить, а другое – тщательно что-то рассчитать… Я точно попадусь.

– Вот глупая женщина! – ей показалось, что обладатель голоса улыбнулся. – Кто говорит, что ты будешь это планировать? Ты должна только высказать желание – мы все сделаем сами. Ты можешь также сказать, что не хочешь причинять ему вред – твое право. Тогда он будет в полной безопасности. Ну, каково твое желание? Чего ты хочешь?

– Я не знаю, – растерялась Женевьева. – Ничего не понимаю…

– Твои сомнения естественны. Ты женщина добрая. Только вот смотрю я сейчас на тебя и думаю – а что дальше? Даже если он тебя не убьет – зачем тебе такая жизнь – в постоянном ужасе и страхе? С разбитым лицом и измученным телом? О ребенке своем ты подумала?

– А как я расплачусь с вами? – спросила Женевьева. – Такие вещи бесплатно не делаются.

– Запомни, возмездие не нуждается в гонорарах. От тебя ничего не требуется. Вырасти сына так, чтобы ему и в голову не пришло когда-нибудь причинить зло другому человеку.

– И что я должна сказать? – потрясенная, спросила Женевьева. – Я хочу, чтобы он – что?..

– Я не знаю, – ответил голос. – Это твое желание. Чего ты хочешь? Я могу сделать ему лоботомию, могу до конца его дней отправить в психушку, могу отрубить ему конечность, могу его кастрировать – я многое могу. А чего хотелось бы тебе?

– Я хочу, чтобы ему отрубили его поганые руки, – с ненавистью выдохнула Женевьева. – Чтобы он больше никогда не смог ими ко мне прикоснуться.

– Хорошо, – согласился голос. – Принято.

– И что теперь? – спросила она.

– Теперь, – ответил голос. – Ты будешь жить обычной жизнью, стараясь избегать ссор и скандалов. Будь покорной – ненадолго. И положи пистолет на место – твоему мужу не понравится, если он не найдет его в кобуре.

– А когда?.. – в ее вопросе все еще звучало сомнение. Но Женевьеве никто не ответил. Она почувствовала легкое колыхание воздуха, и ощущение чьего-то присутствия за спиной исчезло.

– Что это было?.. – Женевьева с ужасом смотрела на пистолет, лежащий перед ней. Она чуть не стала убийцей, а все, что она слышала – галлюцинация, вызванная сильнейшим стрессом. В детской завозился Рене. Надо срочно положить пистолет на место, иначе не миновать ей еще одного избиения. Муж скоро проснется, и ей надо готовить ему завтрак.


Начало октября 2010 года, Москва


Жики плотно задергивала шторы на окнах, дабы холодное осеннее солнце не тревожило Анну, одинаково съеживавшуюся от яркого света, громких звуков, внезапных прикосновений. Она лежала неподвижно, шепотом отвечая односложно «да» или «нет» на робкие вопросы Жики, старавшейся не обращаться к ней без нужды. Старая дива неслышно, как тень, перемещалась по комнатам, выходила на кухню, готовила еду…

Сиделка, ухаживавшая за Анной в больнице, переехала с ними на квартиру. Она ставила ей уколы и давала таблетки, следя за дозировкой и временем приема, так как Жики была рассеяна – водился за этой железной дамой такой грех. Два раза в день дива умывала молодую женщину, помогала ей чистить зубы, раз в сутки осторожно обтирала ее мягкой влажной губкой, не доверяя равнодушными руками сиделки. Той оставалось лишь подавать Анне судно, которое она стеснялась просить и терпела из последних сил. И когда ее глаза становились уже совсем страдальческими, Жики хватала эмалированную посудину и сама подкладывала ее под одеяло. Кормила Жики Анну тоже сама, как малого ребенка, аккуратно вытирая ей губы после каждой ложки…

Дива мыла Анне длинные светлые волосы и долго сушила их полотенцами. И только когда они становились почти сухими, брала в руки фен, чтобы не дай бог, не простудить ее.

…Мадам Перейра привезла Анну домой в начале октября, предварительно навестив Антона, чтобы забрать у него ключи. Антон долго не мог понять, что она от него хочет, а когда понял – возмутился.

– Я заберу Анну к себе, сюда, – сказал он ровным, без всяких интонаций, голосом. – Ее дом здесь.

– Она не хочет возвращаться в эту квартиру, – отрезала Жики. – Ее желание следует уважать.

– Я не верю вам, мадам. Этого не может быть. Она моя жена.

– Ну, положим, Анна вам не жена, – старая тангера, если хотела, то могла быть суровой. – Анна ясно выразила нежелание возвращаться сюда.

На самом деле «нежелание» было всего лишь эвфемизмом, дабы не описывать в красках тот припадок, в котором забилась Анна при одном только упоминании о возвращении в квартиру на Олимпийском проспекте. Жики еле успокоила ее и поклялась, что заберет у Ланского ключи от ее квартиры на Чистых прудах.

– Допустим, – кивнул Антон. – Я могу понять, что она не хочет сюда возвращаться. Но я вполне могу жить с Анной у нее и ухаживать за ней, пока она окончательно не поправится.

Жики вздохнула. До чего же эти мужчины тупые. Анна, выйдя из комы и обретя хоть какую-то способность общаться с окружающим ее миром, первым делом дала понять, что не хочет никого видеть – ни Ланского, ни Мигеля. Она с трудом выносила присутствие Сергея Булгакова, когда тот приходил навестить ее в палату, отворачивалась, чтоб не видеть его. И Жики тактично попросила Сергея не заходить в палату, а звонить ей на сотовый. Сергей даже не удивился, а согласно кивнул. Катрин лежала на том же этаже Склифа, и он часто встречал Жики в коридоре, и та подробно рассказывала ему о тяжелом состоянии Анны. О ее здоровье Булгаков подолгу беседовал с лечащим врачом и был абсолютно в курсе того, как обстоят дела. Он знал, что она очень медленно, но все же поправляется после страшных ран, нанесенных ей садистом. Но ее душевное равновесие оказалось совершенно нарушенным. Булгаков понимал, что это надолго, если не навсегда, и необходима серьезная психологическая реабилитация, впрочем, как и Катрин.



Но Анна пострадала физически гораздо сильнее, чем ее подруга. При всей болезненности раны Катрин не представляли собой угрозы для жизни – она быстро поправлялась. Ранения Анны оказались чреваты непредсказуемыми последствиями для здоровья – понятно, что о балете ей придется забыть навсегда. И как сможет с этим справиться блистательная балерина, для которой вся ее жизнь заключалась в танце?

Итак, Жики в очередной раз подивилась мужской тупости. И это – лучший из них? Что ж тогда говорить об остальных?

– Мсье, – повторила она. – Анна не хочет пока никого видеть. И вас в том числе.

– Я вам не верю, мадам, – упрямо повторил Антон. – Такого не может быть.

Жики с сожалением смотрела на него. Понятно, он любит Анну и, конечно, упорно отвергает мысль, что не нужен ей. И будет отвергать, даже если ему скажет об этом сама Анна. Он придумает для нее какое-нибудь смехотворное оправдание и продолжит настаивать.

– Никто не сможет дать ей больше, чем я, – с неподвижным лицом заявил он. – Кто будет оплачивать ее счета? Ей нужна дорогостоящая реабилитация. Ее страховка не покроет таких расходов.

Жики никогда не вникала в финансовое положение Анны, будучи достаточно состоятельной, чтобы взять на себя эти расходы. Но ход мыслей молодого человека привел ее в полное недоумение.

– Неужели, чтобы оплачивать счета Анны, вам необходимо ощущать себя ее хозяином, мсье? – холодно спросила она. – Иначе никак?

Антон опомнился. Что он такое говорит?

– Простите, Жики, – смутился он. – Я действительно что-то не то сказал. Конечно, я возьму на себя все расходы. Но сама мысль, что меня не будет рядом, когда я ей нужен – невыносима. Однажды так случилось, и она чуть не погибла.

– Дайте ей время, – тангера похлопала его по руке. – Все может измениться.

Антон смотрел на нее внимательным, долгим взглядом. Он не верил этой высохшей, мумифицированной старухе, вставшей нерушимой преградой между ним и его любимой женщиной. Ему казалось, она многого недоговаривает, и был, разумеется, прав, только он не знал, что и в какой мере. А недоговаривала Жики ох, как немало!

– Итак, мсье Ланской, – подытожила она. – Вы дадите мне ключи?

– Да, – мрачно ответил он и вынул их из кармана пиджака. – Возьмите.

– И соберите ее вещи, – твердо продолжила тангера. – В основном, белье и предметы гигиены. Я увезу их с собой. Вызовите мне такси.

– Еще не хватало, – холодно произнес Антон. – Я сам вас отвезу.

– Спасибо, – улыбнулась дива. – Вы такой милый молодой человек…

…Когда он вез ее на Чистые пруды, то долго думал, как бы поаккуратнее задать ей вопрос, мучивший молодого человека, по его мужскому эгоизму, даже больше, чем состояние Анны. Наконец, он решил спросить напрямую.

– Жики, а Мигель Кортес ее навещает?

Жики колебалась. А зачем, собственно, его обманывать? И она ответила:

– Он приходил. Она отказалась его видеть, так же, как и вас. Просила не пускать. И его не пускают.

– Вот как… – протянул Антон. – Так же, как и меня, значит?.. C’est fou ça[4]

Он занес вещи в квартиру Анны, вызвал уборщиков из специальной службы, съездил в супермаркет и привез продукты, а потом уехал, оставив Жики одну, мучимый обидой и ревностью. А что он мог сделать? Антон помнил, как узнал от Булгакова, что его любимая жива. Это случилось на следующий же день после того, как Сергей перевез из Питера в Москву раненую Катрин. Булгаков позвонил ему и попросил о встрече. Ланской помнил каждое мгновение того дня.

…Прозрачная шахта лифта позволяла видеть быстро спускавшуюся кабину – вот она остановилась на его этаже, и двери бесшумно раздвинулись. Две девушки из секретариата мило состроили ему глазки – он все еще считался самым завидным холостяком компании. Но на что ему их улыбки? Солнце перестало светить для него в ту самую минуту, когда он услышал: «Мы не смогли спасти ее. Ее больше нет». Коротко кивнув, Ланской повернулся к девушкам спиной. И ощущал на себе их заинтересованные взгляды то короткое время, что лифт шел вниз. Он не задержался ни на мгновение – его ждал Серж, только вид у того был какой-то странный. Смущенный, даже растерянный. Антон втайне завидовал другу – любимая его жива, и Серж имеет счастье заботиться о ней. Впрочем, зависть – плохое чувство…

– Что стряслось? – спросил Антон, пожимая протянутую руку.

– Поговорить надо, – еле разжимая губы, произнес Булгаков. – Найдется полчаса?

– Да, вполне, – кивнул Антон. – Пойдем в Старбакс, вон, напротив…

Они сели за стол, но кофе брать не стали. Сначала молча сидели друг против друга, а потом Антон спросил:

– Как Катрин?

– Лучше, – кивнул Булгаков. – Зайди к ней. Она будет рада.

– Конечно, – губы Антона чуть дрогнули. – Конечно, зайду. Немного позже. Передай ей привет.

– Передам, – задумчиво произнес Сергей. – Послушай, Антон…

Ланской поднял на него тяжелый взгляд:

– Не надо, Серж. Анну не вернуть – не трави мне душу.

– Мне придется, – Булгаков потер руками лицо. – Будет нелегко, друг. Но именно я должен тебе сказать.

– Она была беременна? – внезапно спросил Антон. – Ты это хочешь мне сообщить? И поэтому такие долгие реверансы?

– Реверансы? – растерялся Булгаков. – Беременна? – неожиданные вопросы Антона поставили его в тупик.

– Нет? – Антон, казалось, почувствовал облегчение. – Слава богу…

– Она жива, – перебил его Булгаков. – Прости.

– Если б она была еще и беременна, – Антон словно не слышал его, – это бы меня убило.

– Ты меня не слышишь? – Булгаков нахмурился. – Она жива.

– Кто жива? – эта нелепая фраза сорвалась у Антона с языка. – Ты о ком говоришь, Серж?

– Об Анне я говорю, – Антон смертельно побледнел – как бумажная салфетка. Он уставился неподвижным взглядом в пустоту, влажная прядь светлых волос упала на лоб, руки, лежащие перед ним на столе, сжались в кулаки с такой силой, что суставы побелели.

– Эй, – потряс его за плечо Булгаков. – Эй, друг, ты меня слышишь?

– Не может быть, – наконец сказал Антон. – Невозможно… Я тебе не верю. Ты не мог так поступить со мной.

– Ты не о том говоришь. При чем тут ты? Ей угрожала смертельная опасность – мы не могли рисковать.

– Кто – мы? – спросил Ланской.

– Глинский и я, – не моргнув глазом, ответил Сергей. – Изначально, конечно, моя была идея, хотя все произошло очень быстро. Когда мне показалось, что Анна приходит в себя, я сразу подумал, что ее убийца – неважно, кто он, – никогда не допустит, чтобы она начала говорить. Нужно было срочно что-то предпринять, я не очень представлял – что, и посоветоваться не с кем – никого из оперов рядом. И я сам принял решение объявить Анну мертвой.

– Не верю тебе, – тупо повторил Антон. – Чушь какая-то.

– Потом появились Зубов с Глинским, и я им рассказал. Они одобрили мое решение.

– Если б это все было правдой!.. Если б только это было правдой, – Антон смотрел на него слепыми глазами, не видя и не понимая.

– Это правда.

– Нет. – Антон повторил: – Нет. Я же прекрасно понимаю, ты не стал бы скрывать от меня, что она жива, зная, какая это для меня потеря. Я сам умер вместе с ней – ты ведь не мог не видеть. Что бы чувствовал ты, если б Катрин умерла?

– Я бы тоже умер вместе с ней, – твердо ответил Сергей. – Но у меня не было стопроцентной уверенности, что убийца – не ты.

Теперь лицо Ланского сделалось из бледного серым. Его начало трясти – то ли от гнева, то ли от напряжения.

– Ты что несешь, Булгаков?! – Он чуть привстал и схватил Сергея за ворот рубашки. – Совсем ума лишился?

– Сядь! – Булгаков старался сохранять самообладание, хотя оно давалось ему с трудом. – Ты сам должен был подозревать всех вокруг! И не доверять никому – и мне в том числе! Но Рыков же у тебя не вызывал подозрений? Ты вбил себе в голову, что убийца – Кортес. Ну, в крайнем случае, Орлов. А мне что прикажешь думать?

– Я никогда не подозревал тебя, – Антон с негодованием стукнул кулаком по столу. – Я всегда знал, что это не ты.

– Ну да, – огрызнулся Сергей. – Не я. И не Рыков. Именно с ним ты собирался в тот день обсуждать проблемы безопасности.

– Прекрати, – Антон опустил голову на руки. Булгаков терпеливо выжидал, пока его друг придет в себя и обретет способность говорить. Долго ждать ему не пришлось. Ланской выпрямился, и Булгаков увидел на его лице подобие улыбки.

– Так это правда? – спросил Антон. – Она жива?

– Жива, – кивнул Булгаков.

– А как… А как она себя чувствует?

– Не скажу, что удовлетворительно, – сухо ответил Булгаков, – состояние по-прежнему тяжелое. Но динамика положительная.

– Я могу ее видеть? – Антон вскочил с места. – Поедем к ней, сейчас же!

– Подожди, – поморщился Булгаков. – Не так быстро.

– Сейчас же! – крикнул Антон. – Немедленно, поехали!

– Невозможно, – Сергей силой усадил Ланского на место. – К ней не пускают.

– Меня пустят, – рявкнул Антон. – Пусть только попробуют не пустить!

– Это ее желание, – объявил Булгаков. – Она никого не хочет видеть.

– Как такое может быть? – спросил Антон. – Она что, там одна? Кто за ней ухаживает?

– Жики, – коротко ответил Булгаков. – Жики единственная, кого Анна пожелала видеть. Она даже меня просила не приходить.

– Жики? – переспросил Антон. – Она все еще здесь? Что она здесь делает?

Булгаков, казалось, удивился:

– Как что делает? Я же сказал – ухаживает за Анной.

– Черт знает что, – возмутился Антон. – Я сейчас же еду к ней.

– Тебя не пустят.

– Как не пустят? Я ее муж.

– Ты ей не муж, – с сожалением покачал Сергей головой. – И тебя не пустят.

Теперь Антон выглядел растерянным:

– Как же так?.. И что теперь делать?..

– Ждать, – Булгаков положил руку ему на плечо. – Ждать.

– Ждать… – безучастно повторил за ним Антон. – Ждать – чего? Пока она захочет увидеть кого-нибудь? Меня или Кортеса?..

– Почему Кортеса? – изумился Сергей. – С чего бы это ей захотеть увидеть Кортеса?

– Неважно, – дернул головой Антон. – Он – знает?

– Нет, – удивился Сергей. – Откуда? Я оставляю тебе право распорядиться этой информацией далее – сообщить, кому ты считаешь нужным: прессе, Мигелю, Орлову, еще кому-либо.

– Почему мне? – раздраженно поинтересовался Антон.

– Как почему? – поднял Булгаков брови. – Ты ж ее муж. По крайней мере – считаешь себя таковым.

Антон крепко сжал губы. Его переполняли горечь и возмущение – мало того, что ему не дозволено увидеть Анну – хотя он до сих пор не может осознать то чудо, что она жива – так ему еще вменяется в обязанность сообщить это Кортесу и Орлову!

– Будь мужчиной, – Булгаков сжал его руку. – Не раскисай. Если ты смог пережить ее смерть, то ее воскрешение ты уж как-нибудь переживешь.

– Твой цинизм неуместен, – Антон не ответил на его пожатие. – Но я справлюсь.

И он справился. В тот же вечер он позвонил Мигелю и коротко сказал:

– Анна не умерла. Она жива – нас намеренно ввели в заблуждение.

На том конце воцарилось молчание. Спустя несколько мгновений он услышал:

– Я знал. Я не мог до конца поверить, что ее больше нет.

Вот так. Кортес не мог поверить, а он, Антон Ланской, смог и поверил. И чего, спрашивается, стоит его любовь к ней, если он так просто смирился с ее гибелью – сначала не уберег от кровавого насильника, а потом принял ее мученический уход как должное, в отличие от Кортеса, так и не поверившего в ее смерть? Неудивительно, что она не хочет его видеть. И все, что ему остается – ждать. Ждать и надеяться, что все изменится в один прекрасный день.

И он ждал. И вот – дождался. Все действительно изменилось. Изменилось до такой степени, что ему, Антону Ланскому, чудится, что все происходит не с ним, и что реальность вокруг него придумана кем-то с извращенным умом и жестокой фантазией. И он не очень-то и привязан к этой реальности – достаточно отмахнуться, и облепивший его кошмар слетит, как паутина. Но он застыл, словно связанный по рукам и ногам, не в силах что-либо сделать. Наверно, он мог бы бороться – но какой смысл? Анна разлюбила его, и теперь между ними все кончено.


Спустя полмесяца после того, как Анна оказалась дома, она, проснувшись однажды утром, и, как всегда, увидев у своей постели Жики, прошептала:

– Я хочу встать.

Это стало первыми словами, которыми Анна выразила какое-то желание. До сих пор звучало только категорическое нежелание – нежелание кого-либо видеть, нежелание говорить, нежелание есть – нежелание жить… Жики и обрадовалась, и испугалась. Она наклонилась к молодой женщине:

– А ты уверена, дитя мое?

– Да, я хочу встать.

В конце концов, когда-то надо начинать вставать с постели и, наверно, она быстрее пойдет на поправку, когда перестанет полностью зависеть от посторонней помощи. И Жики сказала:

– Конечно, деточка. Сейчас я помогу тебе.

Она подтащила к постели кресло и откинула одеяло, укрывавшее Анну. Сиделка дернулась, чтобы ей помочь, но Жики остановила ее жестом и коротким «Non». Она обняла Анну за шею и помогла ей сесть на кровати. Та не вскрикнула, а только глубоко и шумно вздохнула: «А-ах»… И опустила голову на плечо Жики.

Несколько мгновений она сидела, впервые за два месяца приняв вертикальное положение – у нее кружилась голова, и лицо, от которого отлила кровь, приобрело голубоватый оттенок.

– Дорогая, тебе лучше лечь, – умоляюще произнесла Жики, но Анна сказала: «Non». И продолжала сидеть на кровати. Жики помогла ей повернуться и опустить ноги.

– Может, ты так посидишь? Я подопру тебя подушками?

– Non, – Анна оперлась на старческую руку. Чем она подстегнула себя – одному богу известно, но словно невидимая сила толкнула ее вверх, и Анна поднялась на ноги.

– Молодец! – от души похвалила Жики. – Теперь садись в кресло.

– Нет, – возразила Анна. – Я хочу в туалет.

– Она не дойдет, – тихо сказала сиделка. Жики ее не поняла, но Анна, упрямо сведя брови, шевельнула губами «Я дойду» и сделала первый шаг. Конечно, она пошатнулась, но устояла. Несколько метров до туалета она преодолела, опираясь на руку подруги, за пять минут, показавшихся часами. Но она дошла, и, впустив Анну в туалет, Жики деликатно прикрыла за ней дверь…

Когда через полчаса Анна сидела в кресле, заботливо укрытая пледом, и Жики принесла ей завтрак, молодая женщина сказала:

– Дай мне, я сама, – и, с трудом удерживая в руке десертную ложку, стала есть творог. А когда Жики хотела поднести к ее губам чашку с молоком, Анна дрожащей рукой потянулась к этой чашке. К сожалению, она ее не удержала, и чашка покатилась по полу, а молоко оказалось частично у нее на коленях, частично на полу, разлетевшись фонтаном белоснежных брызг.

Жики похолодела. Она испугалась, что Анна будет настолько расстроена собственной слабостью, что, чего доброго, заплачет. Но, посмотрев ей в лицо, была ошеломлена – такой агрессивной решимости Жики не видела на лице Анны, даже когда та с остервенением репетировала проклятое Libertango. Абсолютно сухие глаза – и в них ничего, кроме силы духа. Сиделка снова принесла молоко, и на этот раз Анна удержала чашку, выпив ее до дна.

С того дня Анна стала оживать. На ее щеках иногда появлялся румянец, а бледные губы трогала улыбка. Но однажды, позавтракав, она попросила у Жики зеркало. Старая женщина сначала притворилась, что не слышит, а когда Анна повторила свою просьбу громче, сделала вид, что не понимает. «Je ne comprends pas[5]» – пробормотала она.

– Dame un espejo, Jicky[6], – отчеканила Анна по-испански. Да, тут уж не отвертишься. И Жики принесла ей зеркало, вернее, зеркальце, одно из тех, которые зачем-то кладут в дорогие дамские сумки – в которое можно увидеть подбородок, рот, нос – все по отдельности. А также уродливый шрам, пересекавший ее высокую тонкую шею, и другие шрамы – на груди, на плечах, на животе…

– Как я буду танцевать с такими шрамами? – прошептала Анна по-русски.

Сиделка ахнула. Танцевать? Дай бог, если она сможет ходить после таких ранений… Жики не поняла слов Анны, но ощутила их смысл. Она подошла и села напротив. Она взяла тонкие, прозрачные ладони Анны и, глядя ей в глаза, отчетливо проговорила:

– Ты сможешь, дитя мое. Ты сможешь. Кто-то другой не смог бы – но не ты…

Анна с нежностью посмотрела на нее. Жики подумала, что до этого она никогда не смотрела на нее так – на старую преподавательницу, суровую и неласковую…

– Спасибо, Жики. Без тебя я бы, наверно, не выжила…

– Куда б ты делась, – проворчала дива. – С твоим-то характером! С такой силой воли ты через месяц снова будешь стоять у станка.

– Буду, – кивнула Анна. – Но что делать с этим? – она провела рукой по шее. Страшный шрам протянулся от правого уха вниз, сантиметров на десять. Хирурги не особенно заботились о красоте этой лебединой шеи – они спасали ей жизнь. Шрам все еще был красным и особенно выделялся на белой, лилейной коже.

– Ничего, деточка, – Жики погладила ее руку. – Ничего. Существует пластика – все можно поправить…

Анна слабо улыбнулась. Она была в курсе стоимости подобных операций – на то, чтобы избавиться от множества уродливых рубцов, покрывавших ее тело, уйдут все ее сбережения – и то может не хватить. А на что она будет жить? Ведь неизвестно, когда она сможет выйти на сцену – если сможет когда-нибудь…



Ничего подобного Анна не стала произносить вслух – зачем разочаровывать Жики, она и так переживает. Ей следует самой справиться со всем.

– Жики, – произнесла она робко. – Хочу поговорить с тобой. Обещай не сердиться.

– Обещать не могу, – недовольно скривилась дива. – Если ты так начинаешь, значит, ничего достойного или умного я не услышу. Но говори.

– Я так благодарна тебе… Но сколько ты можешь сидеть подле меня? Тебе давно пора уезжать.

Жики решительно поднялась и встала перед Анной. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. На нем ясно читались обида и негодование.

– Я правильно тебя поняла? – угрожающе начала она. – Ты указываешь мне на дверь?

И тут в первый раз за все время у Анны задрожали губы.

– Господи, Жики, что ты говоришь?..

– А что я говорю? – воскликнула аргентинка. – Ты сказала, что мне давно пора уезжать – это ты сказала, а не я!

– Но ведь у тебя семья! Внуки и правнуки! Ты им нужна.

– А тебе я уже не нужна? – оскорбилась Жики.

– Нужна, – кивнула Анна. – Я бы без тебя не выжила.

– А на кой черт я сдалась моим внукам и правнукам? Они вспоминают обо мне, только когда им нужны деньги.

Анна чуть не плакала.

– А школа? Твоя школа танго – твой бизнес, твое детище. Ты совсем ее забросила из-за меня.

– Да, здесь ты права. Школу я забросила. Что они там без меня натворят – одному богу известно.

Молодая женщина старалась, чтобы Жики не услышала отчаянной грусти в ее голосе.

– Вот видишь, я права. Если из-за меня развалится твоя школа, я не прощу себе.

– Ах-ах… – покивала Жики. – И что нам теперь делать?

Анна затаила дыхание. Ну вот, она же сама завела разговор об этом. Нельзя быть такой эгоисткой и заставлять замечательную женщину ухаживать за собой. И с какой стати она должна это делать? Да, они привязались друг к другу, но забота о ней не должна становиться для Жики тяжкой обязанностью. Итак, она начала этот разговор и отступать нельзя.

– Тебе надо ехать… – спазм сдавил ее горло. Как, однако, просто говорить правильные слова про себя и как, оказывается, трудно озвучить их. Анна на мгновение представила, что завтра она проснется – а Жики рядом нет…

Пока Анна пыталась справиться с обуревавшими ее чувствами, Жики молча стояла напротив кресла и внимательно наблюдала за ней. Наконец она заговорила.

– Ты, конечно, права, детка… Мне надо ехать.

Анна печально улыбнулась:

– Конечно. Когда-нибудь… я не знаю, правда, когда… мы обязательно снова увидимся.

– Что значит – когда-нибудь? Ты поедешь со мной, – категорично заявила Жики, и Анна широко распахнула глаза.

– Поеду с тобой? Куда? – растерялась она.

– В Париж, куда же еще? – спокойно пояснила Жики. – Ну, не сегодня и не завтра, конечно, а через пару недель – вполне.

– Я не знаю… – прошептала застигнутая врасплох Анна. – Я же буду тебе такой обузой.

– Что за глупости! – отмахнулась дива. – Какая еще обуза! У меня в Париже большая квартира и полный дом прислуги – две горничные и кухарка. Накопилось много дел – так и есть. И если хочешь, чтобы я вернулась к делам – тебе придется поехать со мной. Я ни за что не оставлю тебя здесь одну, моя деточка…

Анна почувствовала, что вот-вот расплачется. Слез нельзя допустить – Жики терпеть не может всяческие сантименты. Эта высокомерная и гордая женщина более всего ценила сдержанность в проявлении чувств и даже то, что она так привязалась к Анне, не давало той права распускать сопли.

– Итак? – Жики ждала ответа.

– Мой заграничный паспорт у Антона, – ответила Анна. – И он его так просто не отдаст.

– Отдаст, – пробормотала дива. – Отдаст. Куда он денется…

И он его действительно отдал. Когда Жики позвонила ему, Ланской сухо сказал, что заедет к ним после работы. Анна запаниковала, задергалась и, умоляюще глядя на подругу, попросила ее встретить Антона в прихожей или на кухне.

Жики возмутилась:

– Что еще за новости? В чем этот человек виноват перед тобой? Я понимаю, ты пытаешься спрятаться от тяжких воспоминаний – но он абсолютно ни в чем не виноват! Именно ты его бросила, или хотела бросить. А теперь что? Тебе не стыдно? По большому счету, ты виновата перед ним, а не он перед тобой.

Анна онемела. Впервые Жики говорила с ней жестко – все прошедшее после трагедии время она старалась быть максимально мягкой и тактичной. И вот, оказывается, какого та о ней мнения!

– Ты действительно так считаешь? – ровно произнесла Анна.

– Я всегда говорю то, что думаю, – отрезала Жики. – Я считаю, что ты трусишь – а трусость отвратительна. Между прочим, если б не он и не испанец, неизвестно, выжила бы ты или нет. Именно они вовремя привезли тебя в больницу. Ни одна скорая б тебя не спасла.

Глаза Анны вспыхнули гневом, и голос ее задрожал:

– Если б не они, говоришь? Да если б не они, ничего подобного со мной бы не произошло!

– Вот как? – прищурилась Жики. – Значит, ты полагаешь, что эти двое во всем виноваты? А ты вроде как и ни при чем? Не слишком ли ты поторопилась переложить всю вину на своих мужчин? Да, действительно, они виноваты, но только в том, что любят тебя до самозабвения. Да, они потеряли головы, и ты чуть не рассталась с жизнью, но мучил и убивал тебя совсем другой человек!

Анна затравленно на нее смотрела.

– Значит, ты считаешь, что я сама во всем виновата? Тот человек тоже так сказал, перед тем как меня…

– Господи, деточка! – Жики бросилась к Анне и крепко обняла ее. – Да нет же! Я ни в чем тебя не виню! Но твой муж имеет право на то, чтоб ты с ним поговорила и не боялась его так, словно именно он – насильник и убийца. Он – хороший человек!

– Я знаю, – прошептала Анна, и, помолчав, добавила: – Пусть приходит. Но не представляю, как разговаривать с ним.

– А разве он знает о твоей измене? – спросила дива.

Анна залилась краской и пожала плечами.

– Если не знает, ты должна сказать. И не откладывать на потом.

– Я не смогу. У меня не хватит духа.

– Вот еще, глупости! – фыркнула Жики. – От тебя ли я слышу подобные речи?..

…Антон явился на следующий день, и Жики пригласила его в комнату, где задернули шторы и царил полумрак, и где в кресле, укрытая пледом, сидела Анна. Он только взглянул в ее сторону и кивнул, а затем, повернувшись к Жики, протянул той паспорт.

– Еще что-нибудь? – произнес он тусклым голосом.

– Я вас оставлю, – безапелляционно заявила Жики. – Вам есть о чем поговорить.

Старая женщина вышла и плотно притворила за собой дверь. В комнате воцарилась тишина, тяжелая и густая, и ни один из них не решался ее нарушить. Тишина обволакивала и оглушала, затягивая в омут, а они продолжали молчать – Анна искоса наблюдала за ним, страшась мгновения, когда он, наконец, осмелится заговорить. И вот – он осмелился.

– Ты уезжаешь? – ровно спросил Антон, не глядя на нее.

– Да…

– Если я спрошу куда, ты мне не скажешь? – в его словах не слышался вопрос. И Анна не ответила.

– Понятно… – Его голос звучал спокойно, он не настаивал. – Вероятно, мне лучше уйти. Если что-то понадобится, сообщи. Все, что в моих силах, я для тебя сделаю. И даже больше.

– Я знаю, – откликнулась она.

– Ну, прощай, – он старался не смотреть в ее сторону. – Прости меня, если сможешь.

– Простить – за что? – вздрогнула она.

– За то, что не уберег тебя. Ты ведь в этом меня винишь?

Он не знает! И ничего не понимает! Значит, Жики, как всегда, оказалась права, и Анне надо все объяснить. Хорошо, что уже темно, и не видно ни жуткого шрама на шее, ни выражения ее лица, как у нашкодившей кошки.

– Антон, – тихо начала она. – Я должна тебе сказать…

– Нет, – прервал он ее. – Ничего не говори.

– Но ты должен знать…

– Нет! – почти закричал он. – Я не хочу знать, что ты меня больше не любишь! Я не хочу знать, что ты мне неверна! И я не хочу знать, с кем ты мне изменила! Молчи!

Анна закрыла лицо ладонями. Ее жег нестерпимый стыд. Она чувствовала, что готова провалиться сквозь землю.

– Кто тебе сказал?

Антон наконец с болью взглянул на нее:

– Никто. Надо быть слепым, чтобы не понять. Я и был слепым. Не хотел видеть и не видел. Так проще и спокойнее…

– Боже, – почти беззвучно промолвила Анна. – Бедный мой… Что я наделала… Это я должна просить у тебя прощения.

Она не выдержала и заплакала, раздираемая стыдом и печалью. Он бросился к ней, упав на колени:

– Милая, не плачь! Не стою я того.

Она обхватила его голову и прижалась губами к светлым волосам. И повторяла безысходно:

– Прости… прости…

– Если я буду тебе нужен, – Ланской склонил голову к пледу, покрывавший ее колени. – Если я тебе буду нужен – позови, я приду…

И он ушел… А они с Жики уехали в Париж через десять дней – у Анны была открытая шенгенская виза на пять лет…


Октябрь – ноябрь 2010 года, Москва


В конце сентября как-то само собой получилось, что Сергей перебрался к Катрин с ее равнодушного согласия. Он поселился в гостиной, но поскольку диван оказался слишком коротким для его двухметрового роста, он приволок из дома огромный надувной матрас и спал на нем. Постепенно Катрин стала оживать, что-то делать по дому, возиться на кухне. На курсы она не вернулась, а вяло занималась переводами. Иногда, ожидая Сергея после суточного дежурства, она грустно думала, что их жизнь выглядит, как пародия на семью – только спят они в разных комнатах.

Первые несколько ночей после того, как он стал у нее жить, она вздрагивала от каждого звука в гостиной, ворочаясь без сна на кровати, и со страхом ждала: вот-вот он зайдет, и придется объяснять ему, что она не готова, ей по-прежнему страшно, и даже мысль о близости с мужчиной вызывает у нее тоскливый ужас. Но он даже не заглянул к ней ни в первую, ни во вторую, ни в третью ночь. Сначала Катрин удивилась, затем почувствовала себя слегка уязвленной, а потом привыкла, что за стенкой у нее живет сосед.

Так прошло около двух месяцев. Однажды, в середине ноября, она проснулась рано утром, еще затемно. Она спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и сонная, не поднимая тяжелых век, по дороге накидывая халат, побрела в туалет. В коридоре Катрин краем уха уловила шум воды в ванной и, открыв один глаз, увидела, что дверь туда притворена неплотно. Когда она вышла из туалета, вода в ванной уже не бежала, и она, будто ее кто-то подтолкнул в спину, воровато приникла к щели, шириной в палец. Спросонья видно было плохо. Катрин, как ребенок, кулачками протерев глаза, снова заглянула в приоткрытую дверь и нервно перевела дыхание, почувствовав, как сердце ее замерло и прекратило биться. Завороженная, Катрин была не в силах оторвать взгляд от открывшейся ей картины. Видимо, он только что вышел из душевой кабины и стоял к ней спиной, растирая влажное тело полотенцем.

Они знали друг друга пятнадцать лет, но никогда раньше Катрин не видела Булгакова без одежды, а тем более – нагим, и не представляла себе, как невероятно он хорош, насколько совершенно его тело – идеально выстроенный центнер тренированных мышц. Она стояла, словно пришибленная, и только когда он стал неторопливо поворачиваться к ней, метнулась прочь, подобно воровке, застигнутой с поличным. Она неслась в комнату, не чувствуя под собой ног, потеряв по дороге тапку, бросилась на кровать, накрылась с головой одеялом и замерла. «Господи, какая же я дура, – стучало у нее в голове, – дура, дура! Да как я могла вообразить, что подобный ему все еще может испытывать ко мне чувства, после того, как меня смешали с грязью, уничтожили, стерли с лица земли! Он не уходит из жалости, да и перед мамой ему неудобно. Нужно кончать бессмысленный фарс и немедленно, иначе потом придется отдирать с кровью – а я больше такой муки не вынесу, не вынесу, не вынесу…»

Она не понимала, что говорит сама с собой, а из-под одеяла доносятся невнятный бубнеж и всхлипы. Поэтому, когда Булгаков заглянул к ней в комнату, уже одетый, чтобы идти на работу, с ее тапкой в руке, он увидел несуразный бугор на кровати, и уловил неразборчивое бормотание из-под одеяла.

– Катрин, – позвал он. – Что с тобой?

Бормотание мгновенно смолкло. Сергей, бросив тапку, включил свет, подошел к кровати и потянул на себя одеяло, но она вцепилась в него мертвой хваткой. Он вновь позвал: – Катрин!

Одеяло чуть приподнялось, и на него уставился блестящий карий глаз – полный раздражения и злости.

– Чего тебе? – сварливо спросила она.

– Что с тобой? – повторил он, усаживаясь рядом.

– Встань с кровати, – услышал он сердитый голос, все еще приглушенный одеялом. – Стулья тебе на что?

– Здесь нет стульев. Вылезай!

– Раскомандовался, – зашипела она из-под одеяла. – Иди отсюда!

– Куда? – он не двинулся с места.

– Куда шел, – голос стал еще глуше. Она помолчала, а потом добавила: – И вообще… Забирай свой матрас и выметайся.

– Та-ак… – Булгаков встал. Но уходить не собирался. Несколько мгновений стоял над кроватью, принимая важное решение. Наконец, он это решение принял. Он взялся за одеяло, с силой рванул на себя и вытряхнул из него Катрин. Как воду выплеснул. Прежде чем она резко отвернулась от него, да еще закрылась руками, он успел заметить, что ее лицо заплакано.

– Так, – повторил он. – Выкладывай, что случилось? Сон плохой приснился?

Она быстро отползла от Сергея как можно дальше, точно испуганный зверек, затравленный торжествующими охотниками.

– Уходи, – упрямо повторила Катрин. – Я больше не хочу, чтобы ты был рядом.

– Вот как? – он, казалось, искренне удивлен. – Почему? Я не разбрасываю вещи, закрываю зубную пасту, не храплю… Или храплю?.. Да какая разница – мы все равно спим в разных комнатах.

– Вот именно! – процедила она и замерла: что она сказала! Зачем она это сказала?! Что он теперь будет делать? Что она теперь будет делать?

А Булгаков застыл – так и стоял, с ее одеялом в руках, глядя на Катрин с непроницаемым выражением лица. Только чуть подрагивали губы, совсем незаметно – лишь он сам ощущал эту дрожь.

– Что ты сказала? – негромко произнес он наконец. – Я правильно расслышал?..

– Не знаю, что ты там расслышал… – проворчала Катрин, внезапно успокоившись. Какая теперь разница – если ей суждено предстать перед этим гордым и сильным человеком капризной дурой – значит, так тому и быть. И вообще, сама во всем виновата. Если б она откликнулась на его чувство раньше, то сейчас не ощущала бы себя так, словно ей приходится что-то у него вымаливать.

– Катрин, милая, что с тобой происходит? Давай поговорим начистоту, – ласково заговорил он.

– Нет, – отрезала она.

– Да, – твердо сказал он.

– Тебе пора на работу, – сумрачным голосом напомнила она. – Иди, опоздаешь.

– Плевать, – Сергей положил одеяло, а затем стянул с себя куртку и швырнул ее в угол. – Не уйду, пока мы не поговорим. Хватит с меня этого абсурда.

Катрин сглотнула слезы. Видимо, действительно пришло время расставить точки над i. Больше тянуть нельзя. Какой смысл? Сейчас она выложит ему все откровенно, и он с облегчением уйдет. А она останется одна, в пустой квартире, наедине со страшными воспоминаниями. Ей пора учиться жить с ними самостоятельно.

Она повернулась к нему, по-прежнему избегая встречаться с ним взглядом. Выглядела она действительно жалко – покрасневшие от слез веки, распухший нос, спутанные длинные волосы, трясущиеся губы.

– Хорошо, – прошептала Катрин, убирая пряди с лица. – Давай поговорим… если ты настаиваешь.

– Да, я настаиваю, – твердо сказал Булгаков, снова усаживаясь на кровать. – Говори.

Его слова прозвучали как приказ. Катрин сжалась, подобно пружине. Еще мгновение, и она ринулась вперед, отпустив эту пружину – Катрин физически ощущала, как та раскручивается, со свистом набирая силу…

– Я понимаю, что ты больше не любишь меня, как прежде, – выпалила она. – И поэтому хочу, чтобы ты ушел. Мне невыносимо жить рядом с тобой и понимать, что ты вынужден терпеть меня из жалости.

– Что? – Булгаков пытался вникнуть в то, что слышит. – Какая жалость? Ты с ума сошла?

Она наконец решилась взглянуть на него, и Сергей захлебнулся в боли и обиде, плескавшихся в ее темных глазах. Он знал, что в ее душе океан отчаяния, но не ожидал, что ему придется тонуть в этом океане. Он смотрел на Катрин и ждал ответа – хоть какого, пусть сбивчивого и нелогичного… Но она должна откликнуться.

– Ты все прекрасно понял… – наконец заговорила Катрин. – Ты меня больше не любишь.

Булгаков хотел что-то сказать, но она его перебила:

– Ты не виноват, я сама себе омерзительна… Чего уж тут говорить о тебе… или о ком-либо еще.

Сергей не пытался спорить с ней, он рассматривал Катрин, стараясь понять истинный смысл ее слов. Она, наконец, замолчала и уткнулась лицом в колени. «Ну вот и все, – думала Катрин, – слава богу, я ему все сказала, нашла в себе мужество. Теперь он уйдет, и все закончится. Я останусь одна». Ей снова стало до смерти тошно, а тишина, повисшая в комнате, с каждым мгновением становилась все более вязкой и нестерпимой. «Что же он не уходит, – она почувствовала, как в груди поднимается волна ярости. – Что он тянет время? Неужели не понимает, как мне больно?..» Слезы вновь потекли по ее лицу.

Однако прошла еще пара мгновений, прежде чем Сергей заговорил:

– И с чего ты взяла, что я больше тебя не люблю?

– Ты не можешь меня любить такую, какой я стала.

– И какой же ты стала?..

– Ты хочешь, чтобы я повторила тебе то, что сказала тогда, в больнице? Я не могу говорить об этом. Прости, Сережа… Очень больно… В моей душе черным-черно, в ней не осталось ничего светлого. А тело мое осквернено и унижено – стоит ли о нем вообще говорить, – ее голос сорвался.

– Твое тело… – Булгаков говорил медленно, взвешивая каждое слово, не спуская с нее горящего взгляда. – Твое тело – самое вожделенное для меня, что есть в мире. Понимаешь ли ты, в каком аду я живу последнее время? Видеть тебя так близко и не сметь приблизиться.

Катрин замерла. Подобного она никак не ждала. Утешения, сочувствия, жалости – но не этих жарких слов, от которых по ее коже пробежали мурашки, щеки запылали, а сердце ухнуло вниз с немыслимой высоты.

– Что?.. – еле слышно прошептала она.

– Если б ты только знала, как я грызу ночами подушку, чтобы не завыть – так нестерпимо я тебя желаю, – он сжал челюсти с такой силой, что Катрин показалось: она слышит скрежет его зубов.

– Так почему же ты… Почему ты ни разу не зашел ко мне? – вопрос вырвался у нее помимо ее воли. – Я же все время рядом…

– И это самое мучительное, – мрачно признался он.

– Но тогда – почему?!

– Неужели ты не понимаешь! – не помня себя, едва соображая, что делает, он схватил ее за плечи и встряхнул. – Кто я для тебя, Катрин? По-прежнему, просто друг? Тогда не удивляйся, что я не лезу к тебе в койку.

– Посмотри мне в глаза, – прошептала она умоляюще. – Ну, посмотри…

Она провела ладонью по его лицу, гладя лоб, скулы, губы…

– Посмотри на меня, – с нежностью шептала она. – Что ты видишь?

Он погружался в бездонные глаза как самый безнадежный утопающий…

– Неужели там только благодарность и привязанность к другу? – продолжала она шептать, придвигаясь к нему все ближе и ближе.

– Как я мог так ошибаться? – он произнес это только движением губ, но она услышала.

– Как могла я так ошибаться, – откликнулась она, и их губы наконец встретились.

Сергей потянул вниз ворот халатика, все еще не веря, что получил возможность и право смотреть на ее обнаженное тело, не отводя взгляда. Репино не в счет – там она истекала кровью, и он не мог сосредоточиться на столь желанной наготе, а сейчас он касался ее кожи губами, с наслаждением вдыхая теплый и чувственный запах. Нежные руки обвили его шею. Катрин шептала какие-то слова, но он не расслышал и не решился переспросить, и было ему не до этого. Зарычав, он обрушился на нее всем весом, едва понимая, что делает, инстинктивно опасаясь, что она может ускользнуть вновь, и его мечта о ней останется неосуществленной…

– Катрин, – прошептал он. – Я люблю тебя… Я так давно тебя люблю.

– Я знаю, – прошелестела она. – И я… люблю тебя. Хорошо, что не поздно… еще не поздно…

Они слились в одно целое, дыхание двоих сделалось единым, и не нашлось бы силы, способной в тот момент оторвать их друг от друга. Жаркая нежность пульсировала в ритме с их сердцами, пронзала чувственной болью, рвалась на свободу, изливалась подобно огненной лаве. Катрин чувствовала в себе биение жизни, впервые ощущая себя центром Вселенной. А Сергей торжествовал, обладая этим центром Вселенной, женщиной, о которой он мечтал много лет, которую жаждал, без малейшей надежды получить. Катрин принимала его с такой страстью и обволакивала такой любовью, что свет померк для него, и не осталось ничего, кроме вожделенного тела, от которого он не мог оторваться, словно голодное дитя, припавшее к матери, и водопада длинных волос, в которые он зарывался лицом, забыв обо всем на свете.

– Катрин, – вырвалось у него. – Моя! Никому тебя не отдам.

Он почувствовал, как она на мгновение замерла, а потом увидел счастливую улыбку на ее лице.

– Твоя, – прошептала она, и, переведя дыхание, повторила: – я – твоя…

В тот день он на три часа опоздал на работу. Когда в половине одиннадцатого Катрин осторожно коснулась его губ пальцем: «А ты разве сегодня не работаешь?», Булгаков подскочил на кровати, как ошпаренный – он действительно забыл обо всем на свете – и о работе тоже – впервые в жизни. Катрин смеялась, глядя, как он прыгает на одной ноге, пытаясь второпях попасть другой в джинсы, застегивает рубашку – вкривь и вкось… А он, слушая, как она хихикает, лежа в постели, и с нежностью целуя ее на прощание, думал, что никогда еще не был настолько счастлив – до такой степени, что вдруг ему стало страшно. «Я буду тебя ждать», – прошептала она. «Я приду только утром», – с сожалением ответил он. «Я знаю. И буду тебя ждать».

Булгаков не помнил, как домчался до Склифа, как искал хотя бы какую-нибудь щель, чтобы припарковать машину – в такой час даже стоянка для персонала была забита под завязку. Он влетел в отделение и несся по коридору, а коллеги и пациенты старались прижаться к стенам – Сергей никого не видел перед собой и мог снести любого, кто попадется ему на пути. Таким вот образом он чуть не смел по дороге Галину Васильевну Астахову, завотделением. Она было открыла рот, чтобы сделать ему внушение за опоздание, но встретилась с его взглядом – таких счастливых глаз она никогда у него не видела. Их яркая синева источала такую радость и восторг, что она перевела дыхание, улыбнулась и, похлопав его по руке, негромко сказала:

– Ну, слава богу…

Ясмин

В тот пасмурный осенний день в вагоне электрички было не протолкнуться в толпе, направлявшейся в Истру на рок-фестиваль. Люди – в основном, молодые парни и девушки, прижатые друг к другу – казалось, спрессовались в сплошную массу. В электричке было не продохнуть, несмотря на довольно холодную погоду.

– Шурик, долго еще ехать? – жалобно пропищала Ясмин. – Не могу больше, сейчас умру от духоты…

– Не хнычь, – он постарался встать так, чтобы максимально прикрыть девушку от дыханья окружающих. – Скоро уже… минут пять осталось…

– Надо к выходу пробираться, – пискнула она.

– Не надо, – покачал он головой. – Вся эта толпа вывалит и вынесет заодно и нас.

Так и произошло. В динамике протрещало «Новоиерусалимская», поезд замедлил ход и скоро остановился. Живой организм из многих сотен людей подобрался, зашевелился и стал вытекать из вагона. В какой-то момент Саша почувствовал, как наступил на чью-то ногу. Мгновенно раздалась безобразная брань.

– Нельзя ли следить за речью? – повернулся он на звук голоса. – Здесь женщины.

– Это щелка твоя косоглазая – женщина? – услышал он в ответ. – Чем она там воняет?

Дрожь, охватившая Ясмин, которая слышала каждое мерзкое слово, отдалась в Сашиной руке.

– Что вы сказали?! – в толпе было трудно повернуться, но ему все же удалось. Рядом терся плюгавый человечек, неопределенного возраста, без признаков какой-либо растительности на лице – у него отсутствовали и ресницы, и брови, серые глазки прикрывались тяжелыми веками. От него не пахло спиртным, но зрачки были сужены в булавочные головки. Он отталкивал всем своим видом, но Саша повторил:

– Что вы сказали?

– Щас выйдем, и я тебе повторю, – человек ткнул Сашу в бок чем-то острым. – Если захочешь…

Ясмин, разумеется, не могла знать, что в ее парня уперся нож, но она кожей ощутила смертельную угрозу, которой веяло от безволосого. Ее объял нестерпимый ужас, словно рядом застрекотала трещотка гремучей змеи.

– Саша, не надо, – она сжала его ладонь и потянула, насколько возможно, в сторону. – Умоляю, пойдем…

Им удалось оторваться от этого человека, и, когда они вышли на платформу, его уже нигде не было видно. Они брели вместе с прибывшими людьми куда-то, повинуясь коллективному разуму и указателям «На рок-фестиваль»… Но настроение, им, конечно, безнадежно испортили. Ясмин шла, глотая слезы острой обиды. Ее родители – оба высокообразованные люди – бежали из Карабаха в восьмидесятые годы, задолго до ее рождения. Отец со временем стал деканом одного из факультетов Московского университета. Как только дочери исполнилось восемнадцать лет, родители были вынуждены купить ей машину, так как каждый день, возвращаясь из института на метро, она горько плакала от оскорблений. Москву накрыл национализм, подобно грязевому потоку.

…Прошло какое-то время, прежде чем Саша и Ясмин осознали, что идут в окружении крепких молодых людей в военизированных штанах цвета хаки и черных майках. У них у всех, как на подбор, блестели выбритые черепа, а на поясах висели кастеты и бейсбольные биты. Держа Ясмин за руку, Саша попытался сделать шаг в сторону, но его тут же крепко схватили за локти и поволокли прочь от толпы. Подруга выпустила его ладонь и с криком исчезла. Саша попытался вырваться, но получил удар по затылку и потерял сознание.

Он очнулся от жуткого смрада, ударившего в ноздри, заполнившего всю носоглотку, и, казалось, проникшего даже в мозг. Вонючая жижа стекала по его лицу, заливаясь за пазуху рубашки. Сашины руки были связаны за спиной так туго, что кисти занемели, и он их уже не чувствовал. Он лежал на холодной земле и видел прямо перед собой нечищеный армейский ботинок.

– Ну, что? – услышал Саша голос, показавшийся ему знакомым. – Он очухался?

– Да, Беркут, – чья-то рука рывком приподняла Сашину голову за волосы и так же резко ее отпустила, – можно начинать.

– Супер. Тащите сюда его девку…

«Саша!» – услышал он дикий крик Ясмин, и появилась целая свора – человек десять бритых наголо молодых головорезов в камуфляже. Двое из них волокли его девушку по покрытой пожухлой травой земле. Она яростно отбивалась от них, но силы были неравны.

Они мучили ее долго, она перестала сопротивляться, выбившись из сил после второго или третьего мерзавца. Саша хотел закрыть глаза, дабы не видеть этого кошмара, но тот, кого называли Беркут, поставив ему на грудь ногу в тяжелом берце, поднес к его лицу длинный нож:

– Если не хочешь, чтобы я выколол тебе зенки, – свистящим шепотом прошипел он, – смотри!

…– Все, пора сматываться, – произнес Беркут. – Заканчивайте там, а то разошлись! По второму кругу, что ль, пошли?

– А сам-то, Беркут, что – не будешь? – спросил один из насильников, словно предлагая главарю разделить с ним трапезу. – Она, правда, уже не реагирует ни на что.

– Еще чего, – буркнул лысый. – Чтобы я этой черной вонючкой опоганился, да еще после вас, архаровцев… Давайте там, сворачивайтесь, надоело уже…

– А с этими что делать? – спросил еще один. – Может облить их обоих бензином – и концы в воду?

– Еще бензин на них тратить, – брезгливо скривился Беркут. – Сами сдохнут. А не сдохнут, так кто им поверит? Кому они, на х…, нужны?

Боковым зрением Саша успел уловить занесенный над его головой грязный ботинок, и на него обрушилась тьма, поглотив его боль и страшных людей вокруг. Сколько прошло времени, прежде чем эта тьма стала выпускать его сознание из своих смертных объятий? Вокруг было тихо – только где-то вдали слышался шум машин, видимо, от шоссе. Он попробовал пошевелить связанными руками и почувствовал, что веревка немного ослабла, и тогда он принялся с остервенением выдирать кисти из отсыревших пут. Минут через десять ему удалось освободиться, и он сел на влажной студеной земле, растирая посиневшие руки. По-прежнему омерзительно воняло мочой, но он мгновенно забыл об этом, когда увидел лежащую под деревом Ясмин. Ее одежда была разорвана, юбка вообще отсутствовала, равно как и нижнее белье, а по обнаженным, покрытым синяками, ногам текла кровь…

Он, с замирающим от страха сердцем схватил ее за запястье, и еле нащупал пульс, так слабо билась жизнь в худеньком девичьем теле. «Ясмин» – позвал он срывающимся голосом, но не получил ответа. Саша с трудом встал на ноги – необходимо было выбираться из этого ужасного места. Он поднял Ясмин на руки – и сам чуть не упал. Но надо идти, оставаться здесь – значит умереть.

Он побрел по лесу, не разбирая дороги, двигаясь на шум автомобилей. Иногда Саше казалось, что он уже не слышит никакого шума, или же что звуки доносятся с противоположной стороны, откуда он пришел – он совсем потерял ориентацию. Сколько он так шел – два или три часа, шатаясь от слабости, голода и почти теряя сознание от жажды?.. Еще немного, и он навсегда останется в этом темном лесу, на который уже опустилась ночь. Было промозгло и стыло, и он снял с себя куртку, чтобы закутать ноги Ясмин, совсем голые и холодные – будто он нес мертвое тело.

Он очнулся на обочине проселочной дороги – не на автостраде, а именно на узкой однополосной дороге, которой, казалось, мало кто вообще пользуется. Он сел на камень, прижимая к груди Ясмин и стараясь ее согреть – девушка так и не пришла в себя. Он понимал, что скоро замерзнет насмерть, но двигаться уже не мог – его тело ему не повиновалось, а ноги отказывались идти… Неужели им суждено умереть здесь, в подмосковной глуши, будь она проклята?

– Эй, парень, ты живой? – кто-то похлопал его по щекам. Серая хмарь чуть прояснилась – над ним склонился мужчина средних лет, за спиной которого топталась дородная тетка, с любопытством заглядывая тому через плечо.

– Ты, парень, что здесь делаешь? – спросил мужик. – А с девушкой что стряслось? Как вы вообще сюда дошли?

– На нас напали, – еле шевеля языком, ответил Саша. – Пить, пожалуйста…

– Принеси воды, Ленка, – скомандовал мужчина, и через несколько мгновений Саша ощутил во рту восхитительную влагу.

– Как от тебя воняет, парень, – сообщил мужик. – Обоссался, что ль?

Саша промычал что-то невнятное, не в силах объяснять.

– Вадим, а девочка-то живая? – услышал он испуганный голос тетки.

– Ясмин, – прохрипел Саша. – Она умерла?

– Да нет… вроде, – Вадим потрогал лежащую на земле девушку за кисть. – Но вам, ребята в больницу надо. Идти-то можешь?

– А далеко? – спросил Саша. – Далеко не смогу.

– Метров пять – до машины, – Вадим кивнул в сторону заляпанного грязью джипа. – Дойдешь или тебе помочь?..

– Дойду, – кивнул Саша.

– Дойдешь, значит… Ну и воняет от тебя! – повторил Вадим и решительно поднял Ясмин с земли. Легко, словно перышко…

Дознаватель пришел к Ясмин в больницу спустя три дня. Девушка пришла в себя, но ни с кем не говорила, только отворачивалась к стене, чтобы никого не видеть. Саша сидел рядом с ней целыми днями – больше оказалось некому: убитые горем родители Ясмин были сами еле живы – отец с сердечным приступом попал в реанимацию, а мать разрывалась между ним и дочерью – которая балансировала на грани безумия, отказываясь есть, пить и говорить с кем бы то ни было…

– Что ж, если она не хочет давать показания – ее право, – не без облегчения сказал дознаватель, убирая в портфель так и не заполненные бланки протокола и заявления. – Ее, получается, добрая воля.

– Как? – возмутился Саша. – Что вы несете? Она не может сейчас говорить! Она больна! Я все расскажу и подпишу, что необходимо!

– Вы бы, молодой человек, прыти бы поубавили, – скривился дознаватель. – Если не ошибаюсь, только вас единственного, видели вместе с Ясмин… как там ее, Аджаровой – и больше никого. Так что драматические истории про банду насильников – всего лишь ваши сказки, пока нет ее заявления. И поблагодарите бога, что на вас дело не завели, как на подозреваемого в изнасиловании. А то – семь лет, фьють! – он сделал жест рукой, будто отгонял комара.

– Вы что? – Саша смотрел на него, словно на умалишенного. – Вы серьезно?

– Абсолютно! – сидящий перед ним на больничном стуле человек совершенно очевидно не шутил, – а кроме того, давайте смотреть правде в глаза.

– Что это значит? – нахмурился Саша.

– Это значит – кавказцев у нас не любят.

– И что? При чем тут Ясмин?

– А при том, – назидательно поднял палец вверх дознаватель. – При том, что ни один суд не вынесет вердикта в ее пользу, все замнут, и она позора не оберется. Вы уверены, что вам это нужно? Что ей это нужно? Что ее родителям это нужно?

– Я вам не верю!

Дознаватель презрительно ухмыльнулся:

– Ну-с, попробуйте, испытайте наше правосудие на политкорректность. У нее примерно столько же шансов, как, скажем, у лица с нетрадиционной сексуальной ориентацией. А может, даже меньше…

– Вы что говорите? Вы вообще соображаете, что вы говорите?

– Это ты соображалку включи, придурок! – вспылил дознаватель. – Ты забыл, где ты живешь?

Лицо Саши окаменело:

– В России я живу, черт бы меня побрал…

– Вот именно, – рявкнул дознаватель. – И поэтому смотри на вещи трезво. Она, – он кивнул в сторону Ясмин, которая лежала на кровати и, казалось, спала. – Она здесь была и останется вторым сортом. Даже нет, не вторым, а вообще неизвестно каким…

– Уходите, – прохрипел Саша. – Я не хочу, чтобы вы здесь находились.

– Вот и славно, – дознаватель обрадовался. – Девочка твоя придет в себя и все будет хорошо. Бабы – они живучие…

– Уходите, – повторил Саша, и тот, с довольным видом подхватив портфельчик, резво испарился. Когда за ним захлопнулась дверь больничной палаты, Ясмин повернулась, откинула одеяло и, спустив ноги с кровати, села. Она была бледна как смерть, а во взгляде застыла мука.

– Второй сорт! – проговорила она. – Аллах, почему я не умерла?..

– Ясмин! – Саша метнулся к ней и попытался обнять. Она освободилась от его рук, точно стряхнула с себя что-то гадкое. – Не смей меня трогать!

– Хорошо, не буду, – Саша торопливо встал с кровати. – Прости, милая, я понимаю…

– Понимаешь? – выдохнула она, с неприязнью глядя на него. – Да что ты понимаешь, мужчина? Русский мужчина? Убирайся вон! Я не хочу тебя больше видеть!

Ему казалось, он сходит с ума, а Ясмин – так уже сошла с ума, но это понятно – пережив такое, редкая женщина не потеряла бы рассудок. И если б она плакала, он бы попытался ее утешить, успокоить, но она не плакала, пылали сухие глаза ее, полные ненависти, и ненависть эта выплескивалась не на кого-то, а на него, Сашу, который виновато опустил голову, не зная, что сказать…

– Убирайся вон, – повторила Ясмин. – Я хочу остаться одна…

Пришлось уйти – а что ему оставалось? Саша осторожно притворил за собой дверь и прислонился затылком к коридорной стене. Услышанное от дознавателя, а потом – от Ясмин, вызвало в нем тошнотворную горечь. Куда идти? Что делать? «Может, в прокуратуру?» – мелькнуло в голове, но он сам себя одернул. Наивный мальчик. Все они одинаковы, люди в форме. Эта форма им и честь, и совесть заменила…

…Приближался Новый год. Саша брел по заснеженным улицам провинциальной Истры, не ощущая холода. Куртка с капюшоном мало грела, равно как и перчатки – он совсем продрог. Подошвы ботинок были скользкие, и ноги разъезжались на нечищеном обледенелом тротуаре. Но в кармане куртки лежало настоящее оружие – пистолет ТТ. Саша его купил по интернету, у одного молчаливого мужика, вместе с коробкой патронов. Несколько штук израсходовал, стреляя по банкам в лесу – нельзя сказать, чтобы у него хорошо получалось. Но выхода другого нет – если он не убьет эту мразь по имени Беркут, а вслед за ним – всех остальных, не будет покоя ни ему, ни Ясмин. Она снова оказалась в больнице после третьей за месяц попытки самоубийства, которая почти удалась – девушку вынули из петли, и скорая еле ее откачала.

Он пришел к Ясмин в больницу, несмотря на то, что она упорно отказывалась его видеть. Он сел к ней на постель, и, наклонившись прямо к уху, спросил: «Если я убью их – тебе станет легче?» Она смотрела на него, словно не узнавая, словно перед ней не Саша, а настоящий витязь из сказки, и он увидел в ее глазах надежду. «Да, – прошептала она. – Саша, да! Тогда, наверно, я смогу жить». И он купил пистолет.

Вон тот кабак, в котором, как он теперь точно знал, зажигала местная гопота. Саша остановился напротив и приготовился ждать. Пальцы продолжали сжимать рукоятку пистолета.

Сколько он так простоял – час или два, а может, и больше? Снег сыпал, не переставая, принималась кружиться метель с пронизывающим до костей ветром – но в Сашиной груди пылала жгучая ненависть, согревавшая его окоченевшее тело. Ожидание казалось бесконечным, но, наконец, дверь кабака в очередной раз распахнулась, и на пороге появился тот самый маленький человечек – без бровей и ресниц. Но теперь он был одет не в камуфляж, а в добротную дубленку и малахай с волчьим хвостом. Вот он встал – грудью прямо перед Сашей, и окружавшие его скинхеды расступились. Саша потянул руку из кармана, но вынуть ее не успел…

– Остановись, – услышал он голос за спиной. – Остановись, парень. Оттуда, куда ты так стремишься, обратной дороги нет.

Саша повернул голову, и его взгляд натолкнулся на двоих: мужчину и женщину лет тридцати – тридцати пяти.

– Вы кто? – в шоке прошептал он. – Что вам нужно?

– Нам нужно, чтобы ты не сделал глупость, за которую тебе придется расплачиваться всю жизнь.

– Я не понимаю, – он нервно оглянулся на кабак. Сейчас Беркут уедет, и весь Сашин план рухнет, где потом искать этого негодяя?

– Оставьте меня в покое. Уходите. Мне не до вас.

– Разумеется, – кивнул мужчина. – Еще бы! Ты собираешься совершить убийство – конечно, тебе не до нас.

– Мы ему мешаем, дорогой, – улыбнулась женщина. – Думаешь, нам лучше уйти?

– Ну уж нет, – возразил мужчина. – Мы уйдем, он начнет стрелять, промажет, чего доброго… Эва, ты видела, как он стреляет?

– Видела, – хихикнула его спутница. – Я и то делаю это лучше.

– Что вам надо? – возмутился Саша. – Кто вы такие?

– А какая тебе разница? – спросил мужчина. – Стреляй давай. А Ясмин будет тебе передачки носить. Только тут возможны варианты.

– Варианты? – заторможено произнес Саша. – Вы о чем?

Краем глаза он видел, как Беркут садится в джип, захлопывает дверцу, но почему-то машина не отъезжает от кабака, а продолжает стоять, ярко освещая фарами Сашу и пристающую к нему пару.

– А вот о чем, – женщина начала загибать пальцы. – Во-первых, если ты в него каким-то чудом попадешь и, что еще чудесатее, убьешь, то тебе отвалят по максимуму – пятнадцать лет, и скостят от силы года три по УДО[7] – если доживешь, конечно. А то и прикончат тебя там, в колонии строгого режима…

– Да ладно, строгого, – перебил ее мужчина. – По первой судимости общий режим дадут…

– Полагаешь? – задумчиво произнесла женщина. – Может быть…

Саша смотрел на них, и у него постепенно отвисала челюсть. Они что, издеваются?

– Вы издеваетесь? – выдавил он затравленно.

– Нет, всего-навсего обрисовываем твою перспективу, – сказала женщина. – Ну ладно. Общего, так общего. Во-вторых…

– А что, еще будет и в-третьих? – поперхнулся Саша.

– Обязательно… – тут машина Беркута отчалила от кабака, и Саша в панике проводил ее взглядом. – Что вы наделали! Что вы наделали! – воскликнул он.

– Ерунда, – махнул рукой мужчина. – Он в этой дыре каждый вечер зависает – подумаешь, потеря!

– Чистая правда, – мило улыбнулась его спутница. – Итак, во-вторых… Черт, как холодно… Ты не замерз? – поинтересовалась она у Саши. – Во-вторых, если ты в него не попадешь, что наиболее вероятно, этот сброд разорвет тебя на месте, фу, гадость какая…

– Я не понимаю… – растерялся Саша. – Откуда вы знаете, что я собираюсь делать? Вы из милиции?

– И каково будет твоей несчастной Ясмин, когда она узнает о смерти своего парня? – продолжала женщина. – Ей только этого не хватало, чтобы окончательно умом тронуться. А в-третьих…

– Откуда вы знаете про Ясмин? – у Саши закружилась голова.

Женщина не удостоила его ответом, а мужчина продолжил:

– А в-третьих, если тебе даже удастся убить Беркута и сбежать, то сколько тебе понадобится сил и времени, чтобы наказать всю эту банду?

Его спутница подхватила:

– И который из них по счету станет для тебя последним? Все равно тебя убьют – без вариантов. Все. Я замерзла! Пошли в машину!

– В какую машину? – прошептал Саша, инстинктивно озираясь.

– Вон в ту, – женщина кивнула в сторону, и Саша увидел большой китайский внедорожник с затененными стеклами всего в паре метров от них. Мужчина подтолкнул его к задней двери. Вскоре Саша уже отогревался с чашкой кофе в руках. Из чашки вкусно пахло корицей и коньяком. Женщина села вместе с ним на заднее сиденье, а мужчина – за руль.

– И какой из вариантов тебе понравился больше всего?

Саша угрюмо молчал. Мужчина протянул руку:

– Дай, взгляну на твое оружие.

– Нет, – твердо ответил Саша. – Пистолет я не отдам. Не знаю, откуда у вас вся эта информация, но пистолет я вам не отдам.

– Да и не надо, – пожал мужчина плечами и убрал руку. – Суть не в пистолете. Тебе нужна помощь.

– Нет, – запротестовал Саша. – Помощь мне не нужна. Это мое дело.

– Личное сражение? – с пониманием спросила женщина. – Конечно, мальчик, конечно. Для тебя отомстить – дело чести. Но ты зря отказываешься от помощи опытных людей. Твоя девочка может быть отомщена гораздо более жестоко, и она не потеряет тебя – единственного человека, кто может ее защитить и кого она любит. И чья смерть станет для нее еще одним ударом, который она навряд ли переживет.

– Вы предлагаете мне помощь в убийстве? Невероятно.

– Нет. Не в убийстве. Мы накажем их так, что они проклянут тот час, когда появились на свет, и будут молить о смерти, как о величайшей милости.

– Каким образом? – спросил Саша потрясенно.

– Ты можешь высказать желание – как бы ты хотел их наказать? Прямо сейчас – четко, внятно – говори!

– Я бы хотел, чтоб они пережили то же, что и Ясмин, – отчеканил Саша. – И я бы хотел это видеть.

– Жестко, – пробормотала женщина.

– Принято, – кивнул мужчина.

– Что значит – принято? – прошептал Саша.

– То и значит – твое желание будет исполнено, мальчик, – женщина пожала ему руку. – Ты все правильно решил. И ты очень смелый молодой человек. Твоей девушке повезло, что у нее есть ты. Поехали в Москву, дорогой, – сказала она мужчине, и машина тронулась с места. Совсем скоро Саша задремал, согретый и умиротворенный новой надеждой…


Конец ноября – декабрь 2010 года, Париж


Анна поселилась у Жики на холме Монмартр, на углу улиц Жирардон и Норван, на третьем этаже солидного кондоминиума. Эта квартира, дорогая даже по парижским меркам, досталась Жики от покойного мужа – третьего по счету. Известный композитор, он писал музыку к изысканным интеллектуальным фильмам и водил дружбу с Бертолуччи и Гинзбуром. Моложе Жики на десять лет, он умер от рака легких – заядлый курильщик не выпускал изо рта Gauloises ни на минуту.

Анна потихоньку поправлялась и крепла, но по-прежнему была отчаянно грустна и почти не улыбалась. Жики водила ее на прогулку – сначала вывозила в инвалидном кресле, а спустя время – осторожно держа под локоть. Иногда она вызывала такси и везла Анну в парк Монсо, и там они гуляли по аллеям, отдыхая на траве.

Но Анна наотрез отказывалась принимать кого-либо дома. Однажды в конце осени, неосторожно открыв дверь на звонок, Жики опешила – перед ней стоял Мигель Кортес.

– Здравствуйте, сеньора Перейра, – Мигель поклонился. – Я могу ее видеть?

– Кого? – подняла Жики брови. – Ах да! Здравствуйте!

– Вы же прекрасно понимаете… Я хочу видеть Анну.

– А с чего вы взяли, что она здесь?

– Я знаю, – твердо сказал он. – Больше ей быть негде. Мои коллеги из Буэнос-Айреса дали мне ваш адрес.

– Послушайте меня! – обтянутое пергаментной кожей лицо дивы посуровело.

– Когда она захочет вас видеть, я дам вам знать.

Мигель недовольно нахмурился.

– Я не уйду. Буду сидеть под дверью.

– Как вам не стыдно! – отчеканила Жики. – Вам совсем ее не жалко? Вы думаете только о собственных чувствах и амбициях. Подумайте, что она перенесла! Пожалейте ее.

– Считайте меня эгоистом. Но Анну я должен увидеть. Я постараюсь ее убедить, что нужен ей.

– Пустые слова, – отрезала Жики, теряя терпение. – Тогда в больнице мне показалось, что вы действительно любите Анну. А теперь…

– Что – теперь? – ему до дрожи хотелось отшвырнуть старуху прочь с дороги.

– Теперь передо мой человек, готовый совершить насилие. И если вы не уйдете – сейчас же – я сделаю так, что она больше никогда не захочет вас видеть!

Мигель сжал зубы. Он пришел в бешенство, но угроза Жики была реальна, и он понимал, что если обидит старую женщину, то Анна ему этого не простит никогда.

– Хорошо. Я уйду. Вы обещаете сказать ей, что я приходил?

– Обещаю. Скажу сразу, как только запру за вами, – Жики явно ожидала, когда же он, наконец, уйдет. Но он все не уходил, а всего лишь чуть отступил назад, не давая Жики закрыть дверь.

– Чего вам еще? – сердито спросила она.

– Сеньора, – его голос звучал настойчиво, он почти молил, – пообещайте мне…

– Не слишком ли много обещаний вы от меня хотите? – поморщилась она.

– Умоляю вас… Это не мой каприз. Я забочусь только об Анне, ее благополучии и покое!

– Ну хорошо… – нетерпеливо разрешила Жики. – Говорите!

– Если ей будет нужна помощь… – Он запнулся, но потом продолжил: – Дайте мне знать… Или убедите ее обратиться ко мне… Сама она не решится, я знаю…

Жики раздраженно передернула плечами. Почему бы не пообещать? Такое обещание ее ни к чему не обязывает – в любом случае, все будет зависеть от обстоятельств.

– Хорошо, молодой человек, – сухо кивнула она. – Если ваша помощь понадобится, вы узнаете об этом. А теперь уходите!

Мигель сделал еще один шаг назад, и Жики захлопнула за ним дверь. Перевела дыхание. Она прошла в гостиную, где перед телевизором сидела Анна и равнодушно смотрела новости. Жики взглянула на экран и прислушалась.

«Злодейское нападение на полицейского произошло в двенадцатом округе, в районе Лионского вокзала[8]. Во время патрулирования прилегающих к вокзалу кварталов один из полицейских патруля – Жан-Пьер Пикар – исчез из поля зрения коллег. Спустя некоторое время его нашли за мусорными баками, живого, но жестоко изувеченного. Преступники, личности которых установить не удалось, отрубили ему кисти рук. Цинизм преступления в том, что они наложили полицейскому повязку, перетянув жгутами культи, дабы он не истек кровью…»

Жики не стала слушать дальше и выключила звук. В полной тишине на экране суетились полицейские и медики – в l’ambulance médicalisée[9] грузили носилки с искалеченным телом.

– Создатель, что за дрянь ты смотришь…

– Кто приходил? – спросила Анна.

– Ton amoureux[10], – ответила Жики, внимательно следя за ее реакцией. Анна помолчала.

– Антон? – наконец прошептала она, не глядя на диву.

Жики удивилась:

– Антон? Дорогая, прости, я неправильно выразилась. Приходил испанец.

Анна вздохнула.

– Мигель?.. Никого не хочу видеть, – и она вновь уставилась в экран телевизора.

– Я так ему и сказала, – кивнула Жики, и больше они к этому разговору не возвращались.

Но однажды, незадолго до Рождества, ближе к вечеру, когда горничная зажгла в гостиной старинную шестнадцатирожковую люстру, в дверь позвонили.

– К тебе гость, дитя мое, – Жики загадочно улыбалась. Анна читала книгу – что-то из Диккенса – приятное и неторопливое. Какая все же нелепость – читать Диккенса по-французски…

– Жики, я же говорила… – голос Анны звучал устало, но она оторвалась от страницы. – Никого – без исключения.

– Я думаю, для меня ты сделаешь исключение, – Жики бесцеремонно оторвали от пола и переставили – как предмет мебели. Но, поразительно, дива не возмутилась, а только захихикала.

– У вас железная хватка, юноша. Вы танго не танцуете?

– Увы! – он, наконец, приблизился, и Анна узнала его.

– Митя! – ахнула она. – Боже мой, Митя!

Митя – Дмитрий Крестовский, всемирно известный оперный баритон, по общему признанию – лучший в возрастной категории, а по мнению многих – просто лучший. В свои сорок лет он обладал редкой для оперной сцены харизмой. Грубоватые черты его лица были завораживающе брутальны, а улыбка, внезапная и ослепительная, украшала афиши лучших оперных театров. Счастливо женатый на французской то ли графине, то ли маркизе, он воспитывал четверых детей и слыл образцовым семьянином, к величайшему горю его многочисленных поклонниц.

– Митя! – Анна протянула ему тонкую руку, и он поцеловал ее. Прежде он успел приложиться к ручке Жики, и та покраснела, как девочка. – Митя… Как ты меня нашел?

– Приложил усилия, – уклончиво сообщил он. – Ты словно спряталась от всего света.

– Так и есть, – грустно кивнула Анна и натянула повыше плед, чтобы скрыть от него страшный шрам на шее. От Крестовского не ускользнуло ее движение.

– Весьма, надо заметить, успешно, – подошел он поближе. – Но о тебе много говорят в наших кругах.

– Много говорят? – сникла Анна. – И что же говорят обо мне… в наших кругах?

– Разное, – Крестовский оглянулся вокруг, куда бы ему присесть. Анна указала на стул, стоявший у стены. Недолго думая, он переставил его на середину комнаты – поближе к Анне. И сел, вольно положив ногу на ногу. Жики приказала горничной принести кофе, а потом спросила:

– У вас, юноша, визит конфиденциальный? Или я могу остаться?

– Никаких тайн… – Дмитрий отрицательно помахал рукой. – Я здесь вроде как чрезвычайный и полномочный посол…

Анна ждала с нескрываемым интересом. Жики уже давно не видела такого живого выражения на ее лице. Она порадовалась, что какое-то шестое чувство не позволило ей отправить восвояси этого обаятельного мсье.

– Считай, твои верительные грамоты приняты, – благосклонно кивнула Анна.

– Хм… Не Королева, а королева, – пробормотал Дмитрий.

Анна снова помрачнела.

– Увы, от королевы мало что осталось.

– Нет, не мало, – покачал головой Крестовский. – Ты все такая же – потрясающе красивая. Только твои глаза…

– Какие?.. – спросила она, опуская взгляд.

– Страдающие, – ответил он серьезно, а потом, выдержав паузу, спросил: – Что ты собираешься делать дальше?

– Не знаю, – Анна подумала, что если б такой вопрос задал кто-нибудь другой, она, наверно, расплакалась бы. Но Крестовский был ее хорошим другом, и она не сомневалась, что он поинтересовался этим не из праздного любопытства.

– Митя, я пока не способна до la boulangerie одна дойти, – прошептала она еле слышно.

– Положим, однажды ты дойдешь до булочной, купишь круассан, – усмехнулся Дмитрий, – а дальше?

– Митя, – почти простонала она. – Что ты хочешь от меня услышать? Что я лечу в пропасть, и дна у этой пропасти нет?

Жики настороженно смотрела на них, внимательно вслушиваясь в разговор, который велся по-французски, и пытаясь определить, не пора ли выпроваживать гостя.

Повисла долгая пауза. Казалось, Анна собиралась с силами, прежде чем озвучить невыносимую для нее мысль.

– Я не знаю. Если мне уже не танцевать, то не все ли равно?

– Понятно, – наклонил Дмитрий голову. – Тогда слушай. И вы, мадам, тоже, – он отвесил поклон Жики. – Думаю, мои слова поднимут настроение вам обеим.

– Я уполномочен сделать, мадам Королева, следующее предложение. Дирекция Парижской оперы предлагает вам спонсорскую помощь для полной реабилитации и до полного восстановления.

– Что это значит? – недоуменно поинтересовалась Анна.

– Ты действительно не понимаешь? – удивился Крестовский. – Это значит, что Дирекция, с благословения Попечительского Совета, берет на себя любые, я подчеркиваю, любые медицинские расходы, ну, может, кроме услуг дантиста, – добавил он, – до того момента, когда ты вновь сможешь выйти на сцену.

Жики всплеснула руками, а Анна сглотнула ком в горле.

– Я правильно поняла? – она говорила медленно, словно боясь поверить в то, что слышит. – Дирекция Гарнье будет оплачивать все мои счета? И я смогу сделать пластику, чтобы избавиться от этих кошмарных шрамов?..

– Не только пластику, Аннушка. Дирекция берет на себя все необходимые расходы. Более того, Опера́ предоставляет тебе репетиционный зал и репетитора для классного экзерсиса… ну, или как там у вас, балетных, это называется…

– Боже мой… – шептала Анна, и глаза ее наливались слезами счастья. – Боже мой, Жики, ты слышала?

– Слышала, деточка… Вот видишь – есть люди, которым ты небезразлична. Люди, которые помнят о тебе.

– А как я смогу отплатить им за все? – спросила Анна.

Крестовский пожал широкими плечами, обтянутыми черным кашемировым свитером.

– Я ничего не знаю об этом. Насколько я понял, помощь, которую тебе планируют оказать – абсолютно безвозмездная. Может, они захотят осветить спонсорство в прессе. А может, и не будут настаивать. Ах да, чуть не забыл! Один из крупнейших домов моды принимает в этом проекте финансовое участие, – он назвал один из Домов с авеню Монтень[11]. – Вот они, скорее всего, захотят с тобой фотосессию – но это ты уж как-нибудь переживешь.

– Переживу, – кивнула Анна. – Жики, ты слышала? Может быть, я смогу танцевать!

– Обязательно сможешь! – воодушевленно заявила Жики. – И очень скоро, вне всяких сомнений.

– Совершенно согласен с вами, мадам, – кивнул Крестовский. – Ты восстановишься и, несомненно, мы еще увидим тебя на сцене Гарнье…

С этого вечера для Анны началась новая жизнь. Дмитрий вернул ей надежду, отсутствие которой убивало ее все предыдущие месяцы, отсутствие которой – первое, что она ощутила, очнувшись после комы. И отхлынуло гнетущее отчаяние – что она никогда – самое страшное слово – никогда больше не выйдет на сцену…


Февраль 2011 года, Москва


– А-а-а!!! – Аликс казалось, что внутри нее сидит кровожадный зверь и, вгрызаясь ей в спину раскаленными зубами и когтями, рвет с упоением ее внутренности. Схватки настолько участились, что она не успевала приходить в себя и восстанавливать силы. Слезы текли по ее щекам. «Когда же это кончится… И кончится ли когда-либо?.. Как больно, господи, как больно… За что мне все это?..»

Чудовище слегка ослабило хватку, и Аликс попыталась вздохнуть – осторожно, чтобы не потревожить злобную тварь и не спровоцировать на следующее нападение. Вздох получился конвульсивным – скорее отчаянный стон, и василиск[12] снова пробудился и изготовился к броску – она почувствовала его движение в себе. Оно пыталось вырваться на свет божий – дитя, зачатое с единокровным братом.

– Александра, – она услышала голос врача, хорошо знакомый, но далекий. – Александра, ты меня слышишь?

Она пыталась открыть глаза, но ничего не видела – слезы текли, не переставая, и тогда она почувствовала, как врач вытирает ей веки. Влажный туман перед глазами немного рассеялся, и она увидела его лицо.

– Александра, – врач говорил громко и четко, – мы можем сделать тебе блокаду – хочешь? После укола в позвоночник станет легче.

– Хочу, – прохрипела Аликс и, закусив губы, завыла от очередной скрутившей ее схватки.

– Делаем эпидуральную анестезию, – распорядился врач, и сестры вокруг засуетились и забегали. Через несколько минут, которые для Аликс тянулись часами, ее перевернули на бок – дальше она не чувствовала ничего, кроме продолжающейся схватки, по сравнению с которой даже болезненный укол в позвоночник показался ей комариным укусом. Спустя короткое время ощущения стали непонятными – словно страшного зверя усыпили, а ее собственное тело поместили в панцирь…

– Ну вот… – акушерка коснулась ее руки. – Скоро, девочка, уже совсем скоро.

Уже совсем скоро на свет появится этот чудовищный ребенок – кто может родиться от такого близкого родства? Если б она узнала раньше, что Олег ее брат… Если б только она узнала раньше…

– Потуги, доктор, – услышала Аликс, и волна опустошающей боли захлестнула ее, несмотря на анестезию.

– Тужься, – приказал врач, и она вытолкнула из себя этого монстра, с первого раза освободившись от преступной жизни, которую она инициировала по простоте душевной, и носила в себе девять месяцев – три месяца – в радости и любви, а шесть – в позоре и тоске… Он закричал мгновенно и крик этот ударил Аликс в самое сердце.

– А ну-ка, кто у нас здесь? – акушерка взяла ребенка на руки. – Ах ты, боже мой…

– Что? – спросила Аликс, еще не веря, что все закончилось. – Что случилось? Он – неполноценный?

– Неполноценный? – удивилась акушерка. – Да сколько я работаю – такого красивого младенца вижу в первый раз… Ах, какие у нас глазки! Ну-ка, мамочка, смотри, кто у тебя?

Акушерка поднесла орущий комочек прямо к лицу Аликс. Та напряженно вглядывалась в него, не понимая, что от нее хотят.

– Ну! – настаивала акушерка. – Кого родила – мальчика или девочку?

– Какая ж это девочка? – прошептала Аликс. – Это мальчик… Боже, до чего похож…

Она отвернулась. И в этот момент почувствовала, как ребенка кладут ей на грудь. Аликс затрясло.

– Уберите его с меня! – завизжала она. – Уберите немедленно!

Аликс не хватало воздуха. Ребенок лежал на ней и мешал дышать.

– Мамочка, да ты к груди его приложи, – сказала акушерка. – И все сразу будет хорошо. Давай помогу.

Она подтянула Аликс немного повыше на подушку и, уложив ребенка ей на руки, помогла ему взять в крошечный ротик грудь матери. Аликс сжалась от ужаса. На нее смотрели светло-голубые глаза Олега, внимательные и вдумчивые – разве что не щурились близоруко. Мальчик хлопал золотистыми ресницами и старательно сосал грудь, словно вечно этим занимался…

– Доктор, ну как там она? – Анастасия сидела в этом роскошном помещении уже почти двадцать часов – ровно столько продолжались у дочери роды. Ей приносили поесть – это был очень дорогой, элитный роддом. Его оплатил Виктор, отвергнув все их возражения. Он тоже приезжал, но смог пробыть недолго, ему пришлось уехать на работу, и Анастасия маялась в одиночестве, коротко вздыхая на его звонки:

– Пока никак…

Но наконец Анастасия услышала крик младенца и поняла, что все кончилось. Врач появился, уставший, вытирая салфеткой пот со лба. Вид у него был нельзя сказать, чтобы очень довольный – но удовлетворенный.

– Доктор, ну как там Шурка? – спросила Анастасия.

– Все, родила. Мальчик. Великолепный ребенок – 9/10 по шкале Апгар[13].

– Что это значит?

– Это значит – сразу после рождения он закричал так, что у медперсонала чуть перепонки не полопались, и заехал мне ногой в ухо – до сих пор болит, – врач демонстративно потер якобы ушибленное место. – Что, в общем, удивительно, учитывая затяжные роды.

Анастасия не смогла сдержать улыбки, но потом с тревогой в голосе спросила: – Значит, с ребеночком все в порядке? Вы же знаете, доктор, наши обстоятельства…

– На первый взгляд, более чем в порядке. Но мы понаблюдаем ее и младенца еще дней пять. Сделаем дополнительные тесты. Но мне кажется, все хорошо. Правда, меня смущает ее отношение к младенцу.

– Что? – испугалась Анастасия.

– Сначала она вообще не хотела к нему прикасаться.

– Кошмар, – прошептала Анастасия. – Так я и знала.

– Не волнуйтесь. Акушерке удалось приложить ребенка к материнской груди. Мы всегда стараемся так сделать – это значительно повышает детский иммунитет и помогает сближению матери и младенца.

– И что?

– Она его кормит, – весело сказал врач. – Все хорошо.

– А можно ее увидеть?

– Да, через минут десять ее отвезут в комнату вместе с ребенком. Хотя я бы сегодня подержал малыша в перинатальном боксе. Пусть мать отдохнет и придет в себя – физически и морально. Как вы считаете? Ей только будут приносить его для кормления.

– Я полагаюсь на ваше мнение, доктор, – признательно сказала Анастасия.

– Тогда посмотрите на малыша, и мы его унесем – на сутки, не больше. А вот и наш красавец!

Санитарка выкатила из родовой кресло, в котором полулежала совершенно измученная Аликс с ребенком на руках. Он уже поел и теперь спал, прижимаясь щечкой к груди матери. Анастасия с удивлением отметила взгляд дочери, неотрывно устремленный на младенца – в нем смешались нежность и грусть.

Анастасия склонилась к дочери и поцеловала ее в висок.

– Поздравляю тебя, – прошептала она.

Аликс чуть качнула головой:

– С чем, мама? Что его ждет? Бедненький… – она коснулась губами лба сына.

– Не говори глупостей, – Анастасия старалась, чтобы ее голос звучал как можно убедительней. – Врач сказал – прекрасный, здоровый малыш.

– Я же не о здоровье, – прерывисто вздохнула Аликс. – А что будет со мной?

– Не думай о плохом. Все будет хорошо. Ты теперь мама.

– Да, – в словах Аликс сквозила горечь. – Мама. Не должно было так все закончиться.

– Ничего и не закончилось, – возразила Анастасия. – Ты еще будешь счастлива. И твой малыш тоже.

– Спасибо, – шепотом ответила Аликс. – Правда, он красивый?

– Очень! Самый красивый мальчик в мире. На тебя похож.

– Нет, – был печальный ответ. – Он как две капли воды похож на Олега.

– Тебе показалось, – испугалась Настя. – Клянусь – тебе просто показалось…

Аликс не ответила, но послушно отдала ребенка медсестре и позволила увезти себя в комнату. По дороге Анастасия спешно набирала телефон Виктора, чтобы сообщить ему, что все позади. Он пообещал приехать сразу, как только сможет.

Стояла глубокая ночь. Аликс уснула мгновенно, едва коснувшись головой подушки, как только. «Ну вот я и бабка», – не без досады констатировала Анастасия, тоже проваливаясь в сон. Ей снился голубоглазый парень, в очках, в сером костюме – он целовал ей руки. «Заяц, – повторял он, – я люблю тебя, заяц…» Ее сердце вновь таяло от нежности, когда он гладил ее по голове и касался губами шеи: «Настя… Настя…»

Когда Виктор разбудил ее, часы на стене показывали половину восьмого утра. Чтобы не мешать все еще спавшей Александре, они вышли в коридор.

– С Сашей все в порядке? – спросил Виктор, опуская маску. – А с ребенком?

– Все вроде бы нормально. Я боялась, она его не примет. Но обошлось. Она уже его кормила.

– Это хорошо, – задумчиво кивнул Виктор. Помолчал пару минут. А потом решительно начал: – Настя… Я хочу жениться на ней.

– Я знаю, – тихо ответила Анастасия.

– И что вы думаете? – спросил он, затаив дыхание. Она смешалась.

– Какая разница, что думаю я? Важно, что думает она.

– А что она думает?

– Вы меня спрашиваете? – удивилась Анастасия. – Как, однако, странно…

– Мне важно ваше мнение. И ей важно ваше мнение. Если вы это не одобряете…

– Виктор… – она дотронулась до рукава его белого халата. – Я была бы так рада, если б она ответила вам согласием. Рада. Но…

– Но?..

– Вы представляете, что вы на себя взваливаете? – вздохнула Анастасия.

– Подумаешь, – не сдавался Виктор. – Сколько детей воспитывается неродными отцами. Да взять саму Сашеньку, простите, Настя…

– Да, вы правы… Но это не обычный ребенок. Он сын садиста и убийцы – вдобавок от инцеста – вы понимаете, чем это чревато? Что из него вырастет?..

– Самое важное – воспитание. Я, например, без матери рос, и ничего. Анастасия покачала головой:

– Так-таки и ничего? Вы уверены? Сколько вам лет, Виктор? Тридцать два? Тридцать три?

– При чем тут мой возраст? Ну, тридцать три.

– И вы до сих пор один. Может быть, именно потому, что вы так рано потеряли мать.

– При чем здесь я? – упрямо повторил Виктор. Ему не нравилось направление, которое принял их разговор, и он попытался вернуть его в прежнее русло. – Я не знаю, отчего у Рыкова-младшего поехала крыша, но генетических отклонений у него нет. Ведь так? Папаша его – вполне вменяемый…

Анастасия усмехнулась, и Виктор смутился.

– Ну, почти нормальный. Может, конечно, с матерью что-то не так…

– Да уж, – кивнула Анастасия. – В гневе она совершенно теряла над собой контроль. Однажды кислотой в меня плеснула. Слава богу, не попала. Скорее всего, там патология с ее стороны. Она, конечно, была психопаткой…

– Скорее всего. Она абсолютно хладнокровно помогала сыночку ликвидировать последствия первого убийства… Это о многом говорит. И, тем не менее, я считаю, если этого ребенка воспитывать в любви и добре, то все будет хорошо. Главное, чтобы Саша согласилась выйти за меня.

– А что скажут ваши родные? – спросила Анастасия. – Вы же из грузинской семьи, и у вас свои традиции.

– Отец отнесся нормально. А бабушка… Бабушка неодобрительно сказала «Вах!». Но когда я их познакомил, повела Сашу на кухню готовить то ли лобио, то ли сациви… Она добрая…

– Ну, дай бог, дай вам бог, Виктор…


Середина марта 2011 года, Москва, Следственный комитет


Мигель ничуть не удивился, столкнувшись около хорошо знакомого кабинета с Антоном. Они пожали друг другу руки и, поскольку до назначенного времени оставалось еще минут десять, уселись в коридоре. Каждый старался не смотреть другому в глаза, страстно желая, чтобы этого, другого не было здесь, чтобы не приходилось разговаривать с ним, создавая видимость былой дружбы. Но реальность была такова – оба сидели под дверью следователя, понимая, что нужно бы что-то сказать, а то молчание уж слишком затянулось…

– Как Анна? – спросил в итоге Мигель, стараясь, чтобы голос его звучал максимально равнодушно.

Антон смотрел прямо перед собой.

– Плохо, – ответил он. – Очень плохо.

– Она не захотела меня видеть, – сказал Мигель.

– Я знаю, – откликнулся Антон без всякого злорадства. – Меня она тоже не хотела видеть.

– Но тебе удалось? – Мигель наконец нашел в себе силы повернуть голову и посмотреть на Ланского. Тот сделал неопределенный жест.

– Удалось – громко сказано, – признался Антон. – Жики заставила ее поговорить со мной. Наверно, ей долго пришлось настаивать.

– И что теперь?

– Она уехала, – коротко ответил Антон. – В Париж вместе с Жики.

Мигель не собирался рассказывать Антону, что прекрасно знает, где находится Анна, и более того, уже пытался встретиться с ней – правда, безуспешно. Конечно, если б его поездка в Париж и визит на улицу Жирардон оказались бы более удачными, то, вероятно, он не преминул бы доложить об этом Антону. Но пока хвастаться было нечем, и поэтому он только спросил:

– Ты ей звонил?

– Нет. Это ее право – не видеть меня, если не хочет. Захочет – она знает, как меня найти. Лучше глянь-ка, кто пожаловал…

Мигель посмотрел направо и увидел бредущего по коридору Орлова. Тот выглядел скверно – небрит, неряшливо одет, и, как показалось испанцу, не совсем трезв.

– Ты что тут делаешь? – сквозь зубы спросил Мигель.

Орлов не ответил, даже не поздоровался, а только коротко взглянул на них и постучал в дверь с табличкой «Старший советник юстиции следователь Сергеев В. В.»

– Заходите, – услышали они и Орлов скрылся за дверью.

– Думаю, нам тоже пора, – Антон встал. Он не стал стучаться и зашел в кабинет. Мигель последовал за ним. Орлов уже расположился на одном из стульев у стены. Антон и Мигель сели напротив.

– Спасибо, что откликнулись на мое приглашение, – Сергеев вынул из стола пухлое дело и начал, не торопясь, развязывать тесемки папки. Антон удивился про себя – неужели дела еще ведутся на бумаге? Он был уверен, что все давно уже хранится на цифровых носителях. Тем не менее, перед следователем лежало вполне традиционное дело, и он, наконец, тесемки развязал и принялся в нем копаться. Пауза становилась невыносимой. Первым не выдержал Мигель.

– Господин следователь, вероятно, хотел нам что-то сообщить? – в его голосе явственно звучала ирония. Но Сергеев счел за благо ее не заметить.

– Да-да, – буркнул он. Тут снова распахнулась дверь, и на пороге появился хорошо знакомый всей троице капитан Глинский. Вернее – майор Глинский. На его кителе – кстати, Мигель подумал, что он впервые видит этого длинного опера в форме – красовались новенькие майорские погоны. «Не иначе, специально для нас в форму вырядился», – едко заметил про себя Мигель.

– Здравствуйте, господа, – Глинский занял место за столом.

– Ну вот и славно, – сказал Сергеев. – Наконец все собрались. И я хотел бы вам сообщить плохую новость.

– Ничего хорошего я и не ожидал здесь услышать, – буркнул Орлов.

– Не думаю, что вы ожидали услышать настолько плохую новость, – язвительно отозвался Сергеев.

– Неужели меня снова упекут в СИЗО? – поинтересовался Орлов. – Это становится доброй традицией.

– Такая новость была бы недурна, – не удержался Мигель.

– Прекрати, – с досадой одернул его Антон, – хватит уже. И так натворили дел.

– Вот именно, – признательно кивнул Виктор. – Поэтому вам лучше внимательно послушать, сделать выводы и принять меры предосторожности.

– Даже так? – покосился в его сторону Мигель. – И что же случилось?

– Неделю назад из тюремной больницы в Крестах бежал ваш друг – Олег Рыков, – отчеканил следователь. – Ну, или бывший друг – так наверно, точнее…

Воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене. Все трое – Орлов, Ланской и Кортес – пытались осмыслить услышанное, что, однако, оказалось сложно.

– То есть, как? – Антон первый обрел способность говорить. – Как сбежал? Он же…

– Нет, – опередил его Глинский. – Сергей Булгаков Рыкова не убил. Только покалечил.

– Наш Серж полон сюрпризов, – ядовито протянул Мигель. – То Анна вдруг оказалась жива, после того, как мы все ее в душе похоронили, а теперь – и этот упырь. Прямо мастер воскрешений.

– Неуместная ирония, – размеренным голосом произнес Антон и добавил: – Почему нам сразу не сказали, что он жив?

Следователь не удостоил его ответом, а Глинский не удержался от сарказма:

– Извините, что не отчитались перед вами, господин Ланской! Как-то недоработали, исправимся. Рыков лежал в тюремной больнице в Крестах. Все считали – а врачи подтверждали со всей определенностью, что он останется овощем или вообще не доживет до суда. Он так хорошо там лежал, в тюремном лазарете…

– Ага… – хмыкнул Сергеев. – Пока однажды утром к нему не зашел санитар и не обнаружил камеру пустой. Ваш приятель словно испарился.

– Прелестно, – желчно вставил Орлов. – И что теперь?

– Теперь вам следует быть особенно осторожными. Мы не стали приглашать сюда ни Астахову, ни Королеву, говорить им или нет – полагаю, вы решите без нас.

– Ни в коем случае! – Антон взволнованно встал. – Случившееся может стать для них обеих слишком большим стрессом. Как вы считаете? – он обвел взглядом остальных. – Тем более, Анны нет в Москве. Теперь, наверно, это и к лучшему.

– Что касается Королевой – вам решать, – кивнул Сергеев. – А что с Астаховой? – спросил он Орлова. – Вы сможете позаботиться об ее безопасности?

Орлов поднял на него тяжелый взгляд.

– Хватит глумиться надо мной! Вы прекрасно знаете, что у нее теперь другой защитник…

– Я не слежу за вашей личной жизнью, господин Орлов, – сухо сказал Сергеев.

– Завтра увижу Булгакова и передам, – Глинский обращался к следователю, но его прекрасно слышали все. – Не хотелось сообщать ему по телефону, потому что…

– Ах да, вы же… – следователь спохватился, проглотив слово «друзья». – Ну да, конечно, конечно…

– И что, вы думаете, Рыков теперь будет делать? – спросил Ланской.

– Мы полагаем, у него есть надежный помощник, – мрачно сообщил следователь. – И что Рыков уже покинул страну.

– Как это возможно? – Мигель в недоумении свел черные брови. – Вы знали, что он попытается сбежать из России и не смогли ему помешать?

– Все произошло слишком быстро. Конечно, мы сообщили на все посты на воздушных, сухопутных и морских выездах из страны, но уверен, ему удалось проскочить. Скорее всего, по поддельным документам. И, думаю, он изменил внешность. Конечно, пластическую операцию сделать не успел бы. Но есть масса других способов.

– На какие шиши? – вдруг поинтересовался Ланской. – На все это нужны деньги, и немалые. Откуда они у Рыкова? Наверняка все его счета арестованы, разве не так?

– А это отдельная история, – начал Глинский, но примолк, выжидательно посмотрев на следователя. Тот помедлил мгновение, а потом разрешающе кивнул – мол, говори.

– Спустя день после побега Рыкова, со счетов компании, в которой он работал до ареста – а как вам известно, это крупная транснациональная корпорация – со счетов этой компании исчезло пять миллионов евро.

– Сколько?! – не сдержался Мигель. – Ни х… себе! Да, гениально, нечего сказать… Вы уверены, что это он?

– Движение денег отследить не удалось, – продолжил Глинский, не удостоив его взглядом. – Как корова языком слизнула. Но это точно его рук дело. Пять миллионов евро. Да… С ними он не пропадет. А фальшивые документы в нашей стране сделать, к великому прискорбию – раз плюнуть.

– Piece of cake, – обронил Орлов, уставившись в окно. Низко в небе с карканьем металась стая воронья, растревоженная городским шумом. – Рыков говорил «Piece of cake» – его любимая присказка. Раз плюнуть…

– Ну, не знаю, что он там говорил, – с раздражением отозвался Сергеев. – Но вы, господин Орлов, должны быть особенно осторожны, учитывая его исключительную привязанность к вам. Если ему не удалось выехать, то он может продолжить начатое. И конечная цель, уважаемый, это вы! – он в упор смотрел на Орлова, но на лице того ни один мускул не дрогнул.

– Плевать. Мне все равно. Пусть приходит. Я вырву ему…

– Ничего вы ему не вырвете, – чуть презрительно перебил его Глинский. – Если уж вашему другу Булгакову не удалось…

– Он мне не друг, – огрызнулся Орлов, и взгляд его наполнился злобой. – Он неудачник и идиот.

– Я б так не сказал, – проворчал Виктор. Не так давно он присутствовал на скромной свадьбе Сергея и Катрин. Капитану до чертиков захотелось объявить об этом, и он еле сдержался.

– Неудачник и идиот, – упрямо повторил Орлов. – Да еще руки у него черт знает откуда растут. Урода этого не смог прикончить. Уж я бы не промахнулся.

– Где ж вы были раньше? – в усмешке Виктора сквозила неприкрытая ирония.

– Где ж вы были полгода назад? Когда Рыков похитил Катрин? Что-то я вас не видел в Репино. Булгакова видел. Видел, как он вынес ее из коттеджа, еле живую. Руки его видел в крови – а вот вас там не оказалось…

Орлов взвился:

– Я хотел поехать с вами! Вы меня не взяли!

Глинский поднял брови:

– И что? Небо – бескрайнее, места хватило бы всем. Было б желание. Впрочем, я не собираюсь с вами спорить. Какой смысл? Если ваша женщина предпочла вам другого – это, в первую очередь, ваша вина. Наши доблестные органы правопорядка здесь ни при чем.

Орлов не ответил, но побагровел от гнева – казалось, еще немного и его хватит удар. Виктор наблюдал за ним не без удовлетворения. Ну что ж! Каждому в этом мире воздается по заслугам. Правда, воздаяние порой запаздывает, медлительное оно какое-то…

Покинув кабинет следователя, Мигель, махнув рукой Ланскому, быстро удалился, бросив его с Орловым, насупленным и исполненным неприязни ко всем вокруг. Антон повернулся к нему:

– Послушай…

– Что? – Глаза Орлова были совершенно больные.

– Мне жаль, что все так получилось, – начал Антон. – Мне, правда, жаль.

– Что тебе жаль? – спросил Орлов, скривившись. – Тебе жаль, что вы с Кортесом набили мне морду? Так не жалей. Этот полицай, мать его, по-хорошему прав. Я сам во всем виноват.

– Мне жаль, – повторил Антон. – Мне жаль, что все так закончилось.

– Закончилось? – удрученно посмотрел на него Андрей. – Ты действительно полагаешь, что все закончилось? Этот кровосос на свободе. Думаю, теперь нам всем мало не покажется.

– Я не боюсь за себя, – произнес Антон. – Я боюсь за Анну и Катрин. Он не успокоится.

– Позаботься об Анне, – тихо ответил Орлов. – Кроме тебя – кто?

– Да, – Антон наклонил голову. – Кроме меня – некому. А Катрин?

– С ней – Булгаков, – с болью проговорил, а вернее, простонал Орлов. – Что я могу?..

– Не сомневаюсь – можешь, – твердо сказал Ланской. – Когда придет время – помни, ты перед ней в долгу.

Орлов кивнул и протянул Антону руку. Тот сжал ее на прощание, и, думая, что, наверное, они виделись в последний раз, отправился на работу. От всего происходящего веяло таким невыносимым холодом, над всеми ними витала смерть, такая неотвратимая и беспощадная, что Антон физически ощутил ее стылое, смрадное дыхание…


…Оставалось самое неприятное. Виктор не спал ночь, обуреваемый сомнениями, как сказать Аликс, что Рыков, ее единокровный брат, бывший любовник и отец ее сына, жив и, более того, бежал из тюрьмы. Майору с трудом верилось, что тот, слиняв из питерских Крестов, вернется в Москву. Скорее всего, пройдет через пропускной пункт на границе с Финляндией. И даже рискнув вернуться, сомнительно, что он отправится к той, которую так безжалостно обманул.

Виктор ни на секунду не допускал мысли скрыть от Аликс, что Рыков на свободе. Он видел, что Александра старается избегать разговоров о брате, но не сомневался, что мысли о циничном предательстве того преследуют ее – такие раны не заживают сами по себе. И лучше прижигать их сразу, а не бередить напрасными сожалениями и чувством вины. Какая вина? Не признайся Аликс, что следила за своим парнем, и видела, как тот вошел в дом Ланских – и находился там во время покушения на Анну Королеву – как знать, может до сих пор они бы собирали за Рыковым женские трупы. Она положила конец его преступлениям – как если бы пристрелила Рыкова собственными руками.

Не придумав ничего путного, он выложил ей все, как есть. Она даже не побледнела, а посинела. Хорошо, рядом стояла мать, а то Аликс рухнула бы на пол в прихожей. Анастасия удержала ее, подхватив под локоть, и отвела в комнату. Виктор продолжал топтаться у входной двери, не зная, что делать дальше – то ли бежать на работу, то ли разуться и пройти за Аликс и Анастасией. Но его никто не звал.

Наконец Настя вышла из комнаты, притворила за собой дверь.

– Пусть спит, – сказала она. – Господи, Виктор, что же теперь будет?

– Я не знаю, – признался он. – Но без вариантов – его уже нет в России.

– Вы уверены?..

Виктор почувствовал досаду – но не на Анастасию, а на самого себя.

– Как я могу быть уверенным? Как с этой мразью можно вообще в чем-то быть уверенным?.. Он непредсказуем и опасен.

– И что дальше?..

Они молчали несколько минут, а потом она нерешительно спросила:

– Виктор, у вас, наверное, есть телефон отца Олега… и Шурки. Я хочу ему позвонить и сообщить, что у него родился внук.

– Вы считаете, это разумно? – засомневался Глинский.

– Мне кажется, Лев имеет право знать, – ее голос звучал нерешительно. – На него столько свалилось. Я считаю, все, что случилось с его семьей – это возмездие. Но он уже заплатил сполна, и жизнь его разрушена: с работы выгнали, жена умерла, сын – маньяк-убийца в розыске… Пускай знает, что у него есть внук.

– А если Рыков-старший сообщит сыну, что у того родился сын? Я, Настя, вовсе не уверен, что они не поддерживают никаких контактов. Или что сынок не попытается связаться с папашей в один прекрасный день. Что в этом случае придет в его безумную голову?

– Вы считаете это настолько опасным? Какова вероятность, что Олег узнает? Виктор пожал плечами:

– Трудно сказать. Если решите сообщить, то надо предупредить Рыкова-старшего, чтобы ни в коем случае не проболтался своему отродью про ребенка. Надеюсь, у него хватит благоразумия.

– Надеюсь, – кивнула Анастасия. – Так вы дадите мне телефон?

– Дам, – решительно ответил Виктор, – хотя, может быть, мы совершаем ошибку…

Тут Анастасия прислушалась.

– По-моему, Шурка зовет, – сказала она и приоткрыла дверь в комнату. Они действительно услышали ее голос:

– Мама… Витя ушел?

– Он здесь, – Анастасия кинула на Виктора встревоженный взгляд.

– Пусть зайдет, – услышал он и метнулся к ней, но Анастасия схватила его за рукав: – Куда в обуви?! Там же ребенок грудной!

И он стал торопливо скидывать тяжелые зимние ботинки.

Аликс свернулась калачиком на кровати, укрывшись теплой шалью с кистями. Ее щеки были влажны, и слезы блестели в неярком свете торшера, стоящего в углу. Уже спустилась ночь – а Виктору нужно было ехать в отдел, разгребать запущенные дела. Но пока он не мог оставить ее одну.

– Витя, – она протянула руку. – Сядь рядом.

Он послушно опустился подле Аликс, коснувшись спиной ее бедра.

– Я хочу попросить тебя, – чуть слышно сказала она.

– Что угодно, – откликнулся он.

– Ты не мог бы пожить у меня? – еще тише сказала она. – Хотя бы недолго. Мне страшно.

Виктор молчал, ошеломленный ее просьбой. Близкие отношения, возникшие между ними на короткое время, естественным образом сошли на нет в последние месяцы беременности Аликс, а после родов она ни разу не попросила его остаться ночевать – словно перестала видеть в нем мужчину. Но он все же старался быть рядом, смирившись с ролью друга. Конечно, его обижала отстраненность Аликс, но он пытался оправдать ее усталостью и поглощенностью маленьким сыном. «Это пройдет, – уговаривал он себя, – однажды она вспомнит обо мне, и все будет хорошо» Но интуиция опера недоверчиво посмеивалась над его надеждой. И вот – она просит его пожить у него. Еще недавно он не стал бы брать эту долгую, невыносимую паузу…

– Прости, – она потянула шаль на голову, чтобы он не видел слез разочарования. – Прости. Иди… Ты иди…

Что ж он молчит, идиот! К кому ей еще обратиться, кто, кроме него, сможет защитить ее от безумного братца?

– Конечно, милая, – он погладил ее по плечу. – Конечно, я поживу с тобой и малышом. Вам нечего бояться. Я останусь так долго, как ты захочешь.

– Правда? – она снова открыла заплаканное лицо. – Это тебя не сильно обременит?

– Совсем не обременит, – улыбнулся он. – Совсем.

– Хорошо, – она тоже наконец улыбнулась. – Ты сейчас поедешь на работу?

– Да, милая, – он рукой отер ее слезы. – Но утром я заеду домой и привезу кое-какие вещи… если не возражаешь.

– Конечно. Я сегодня разгребу шкаф и выделю тебе место. В нем такой, знаешь, бардак. Ах да! Ты не мог бы машину завести и погреть пару минут, когда на работу поедешь? – спросила она. – А то аккумулятор сядет. Холодно.

– Конечно. Где ключи?

– Там, – она махнула рукой в сторону комода и зевнула. – Спать хочу.

– Конечно, – он склонился, чтобы поцеловать ее в золотисто-рыжий висок. – Спи, милая…

Ключи действительно валялись на хрустальном блюдце вместе с несколькими серебряными кольцами и браслетами. Цепочка одного из браслетов попала в верхний ящик комода и застряла в нем, мешая тому закрыться. Виктор немного выдвинул ящик, пытаясь высвободить цепочку, но что-то привлекло его внимание, и он не спешил этот ящик закрывать.

Фотографии – а вернее, обрывки фотографий. Каждая карточка разорвана на несколько кусочков, достаточно крупных, однако, чтобы Виктор разглядел счастливые глаза Аликс, стройную фигуру ее высоколобого спутника, их переплетенные руки. Он никогда не видел, чтобы она смеялась так, как на этих разорванных фотографиях – весь верхний ящик оказался забит ими. Виктор осторожно вытащил цепочку от браслета и прикрыл комод.


Середина марта 2011 года. Аэропорт Шереметьево, Москва


– Я могу вам помочь? – приветливая девушка в униформе подошла сзади неожиданно, и он вздрогнул. Стоявшая рядом с ним молодая женщина в светлой норковой шубке кожей ощутила эту дрожь и незаметно сжала его ладонь. Он высвободил руку и улыбнулся продавщице в ответ.

– Благодарю, я уже нашел, что мне надо, – он взял с полки Courvoisier Extra. Коньяк переливался янтарным цветом с оттенком красного дерева.

– Прекрасный выбор, – девушка явно обрадовалась состоятельному покупателю. – Еще что-нибудь?

– Дорогая, – обратился он к спутнице. – Тебе взять хорошего вина?

Та покачала головой – больше всего ей хотелось стремглав выбежать из магазина и спрятаться до вылета в туалете, чтобы случайно с кем-нибудь случайно не столкнуться. Наверняка их ищут! А он рискует делать такие дорогие покупки. Как можно быть столь неосторожным! Она чувствовала, что ее нервы начинают сдавать.

– Я выйду… Дима, – она чуть не назвала его настоящим именем, но вовремя спохватилась. В ее больших серых глазах металась отчаянная паника.

– Конечно, – кивнул он и, эскортируемый продавщицей, отправился к кассе. По дороге он все же прихватил бутылку белого Sancerre – это она сейчас говорит, что ей ничего не надо, трясется от страха, как глупая овца, а когда они прибудут на место, ей захочется снять стресс… И совиньон придется в самый раз.

Доставая бумажник, он краем глаза следил за ней. Она вышла из алкогольного бутика и в растерянности стояла, озираясь вокруг, словно не понимая, где находится. Черт, не оберется он с ней проблем…

– Что, простите? – к нему обратились с вопросом, но он совершенно его упустил, стараясь сохранить свою спутницу в поле зрения.

– Ваш посадочный талон, пожалуйста, – повторила продавщица терпеливо. – Чем будете расплачиваться?

– Картой, – машинально ответил он, протягивая ей платиновую Visa.

– Я имею в виду, какой валютой? – спросила девушка.

– Евро.

– С вас пятьсот двадцать евро, – радостно сообщила продавщица.

«Интересно, улыбка полагается всем, кто совершает покупки на полштуки?» – подумал он, забирая карту. Схватив бутылки в наглухо запечатанном пакете, он выскочил из бутика. Его спутницы нигде не было видно.

«Вот трусливая баба. Сам виноват, нечего было ее с собой тащить. Зачем она тебе сдалась?»

Но в который раз он повторял себе, что ее нельзя было оставлять в Москве. Рано или поздно к ней бы пришли – и неизвестно, стала бы она молчать, когда, менты нажали б на нее пожестче. Несомненно, из нее вытянули бы все что она знала. А знала она, к сожалению, много. Конечно, в идеале стоило ее убрать, но он чувствовал себя обязанным ей, а в список его многочисленных грехов неблагодарность не входила. Она истратила все свои средства, продав даже однокомнатную квартиру, чтобы вытащить его из лазарета в Крестах, где он валялся, изображая овощ, проклинаемый всеми и снедаемый смертельной ненавистью, ревностью и злобой… Поэтому пока она едет с ним, а там – посмотрим…

Он, наконец, нашел ее. Она сидела на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж зоны вылета. Она была такая бледная, что ему стало не по себе.

– Что ты тут расселась? – наклонился он к ней.

– Я боюсь, – прошептала она. – Олег, я так боюсь… я ничего не могу с собой сделать…

– Милая… – он потрепал ее по щеке. – Не бойся ничего. Мы вместе – и это главное. Сейчас объявят посадку на наш рейс, и все закончится. Через несколько часов мы окажемся далеко отсюда. Все останется позади. У нас прорва денег, ты никогда ни в чем не будешь нуждаться. Пойдем. Милая, поднимайся.

Он видел, что ласковые слова успокоили ее. Она схватилась за его ладонь, как за спасательный круг, он помог ей подняться, и они пошли к своему посадочному выходу. Со стороны казалось – это любящая пара: он бережно поддерживал ее за талию, она опиралась на его руку. Еще полчаса – и они покинут Москву и улетят туда, где их никто не знает и никто не найдет. Пока она не создает ему проблем – пусть живет.

Размышляя таким образом, он налетел на свою спутницу, резко остановившуюся, словно споткнувшись на ровном месте.

– О господи, – прошептала она.

– Что? – он тревожно оглянулся по сторонам.

– Там, у рекламы Chanel, справа… – она быстро отвернулась, спрятав лицо у него на груди. – Там эта… Катрин…

Сердце его замерло. Он проследил за тем, куда показала его подруга и тоже остолбенел. Около рекламного щита Chanel действительно стояла молодая женщина с каштановыми волосами, небрежно собранными в тяжелый узел, с неизменными солнечными очками на идеальном носу. На ней были коричневые кашемировые брюки и короткая, до талии, дубленка, отороченная мехом. Он неторопливо достал из кармана темные очки. Теперь она ни за что его не узнает.

– Бежим, – подруга тянула его за рукав. – Скорее, пока она нас не заметила.

– Подожди, – он стряхнул ее руку. – Мне интересно…

– Боже мой! Если она тебя увидит…

– Так! – он повернулся к ней. – Замолчи немедленно! Я должен понять, куда она летит. Ты представляешь, что будет, если она летит тем же рейсом? Так что заткнись и не мешай!

Его лживые аргументы подействовали безотказно. Она послушно затихла и спряталась за ним, стараясь даже не смотреть в сторону, где стояла та, из-за которой на любимого обрушились все несчастья. Та, которая оболгала его, из-за которой он оказался на грани жизни и смерти.

Тем временем Олег Рыков не сводил хищных глаз с Катрин. В его сердце бушевали и радость от того, что она жива и с ней все в порядке, и вновь проснувшаяся ревность к тому, кого она так преданно любит, и желание, душившее его, словно петля виселицы. А главное – насмешливое презрение к самому себе, что он так и не смог избавиться от тяги к ней. Но тут к Катрин подошел высокий широкоплечий мужчина, и по-хозяйски обнял, даже прижал ее к себе. Она не оттолкнула его, напротив, рука женщины легла ему на пояс, а точнее – на пряжку ремня. В ее жесте было что-то невероятно интимное – и он с изумлением узнал в обнимающем Катрин мужчине своего друга Сергея Булгакова. Того, кто чуть не убил его несколько месяцев назад. Вот, значит, как – они вместе! Более того – на правом безымянном пальце Сержа блеснуло тонкое кольцо. Рук Катрин он не видел, но вряд ли Булгаков будет носить обручальное кольцо от первого брака – кольцо Алены. Значит, они женаты.

Значит, его догадка на той даче в Репино, где он держал Катрин пленницей, оказалась верна. Неужели Катрин сказала ему правду, и она больше не любит эту скотину – Орлова! Ну, то, что она нравилась Булгакову – для него никогда не являлось секретом, впрочем, как ни для кого. Тот никогда особо сей факт и не скрывал – в отличие от самого Олега. Но насколько чувство Булгакова к ней оказалась всепоглощающим и всепрощающим, что Серж женился на Катрин после того, что он, Олег Рыков, с ней сделал! Хотя, если вспомнить, с какой ожесточенной яростью Серж сражался с ним и был готов его убить, и почти убил – да, несомненно, он страстно влюблен в эту женщину. Интересно, она и не пыталась вернуться к Орлову? Или он просто ее не принял? Ну, до Орлова он еще доберется, а вот что теперь делать с Катрин? Он не может так все оставить…

– Олег, прошу тебя, – скулеж за его спиной становился невыносимым. Ему стоило больших усилий сдерживаться.

Но вот Катрин и Серж оторвались друг от друга, чтобы прислушаться к голосу диктора. Заканчивалась посадка на лондонский рейс. Они снова вцепились друг в друга и побежали. Значит – Лондон? Ну, что же… пока им не по пути. Пока…

Прошел год

12 февраля 2012 года, Париж, Левый берег


Антуан Гийом вступил в темный зал, затаив дыхание, и в который раз с восхищением обвел взглядом изысканно подсвеченные гобелены в красных тонах, отливающие золотом и перламутром. Каждый раз, он, парфюмер из Граса, приезжая в Париж, шел в этот зал, словно на свидание с Прекрасной дамой и ее чудным единорогом. Пять из шести шпалер[14] – аллегории пяти чувств – слуха, осязания, зрения, вкуса и, самого важного для мэтра Антуана – обоняния, хотя любой парфюмер знает, что для создания совершенного аромата необходимо включать все чувства – одного обоняния мало. Тонкая и изящная, богато одетая дама, идеальная красавица Ренессанса, как нельзя более точно олицетворяла идею, которую он старался донести в каждом из создаваемых им ароматов. Изысканная причудливость, скрытая женственность, не шокирующая глаз сексуальность. Гобелены дарили ему вдохновение, и этого вдохновения хватало на год, а через год он вновь возвращался в Клюни[15].

Но в этот раз его внимание особенно притягивала шестая шпалера, для которой у каждого находилось свое толкование… Мэтр Антуан видел в ней Любовь, как единение всех пяти чувств. «A mon seul désir» – «По моему единственному желанию». Что, как не любовь, составляет единственное желание любого живущего на земле? Деньги, власть, карьера – все меркнет перед ее всепобеждающей силой. Дабы лучше изучить шестую шпалеру, Гийом уселся на скамью, и погрузился в созерцание. Прелестная дама, ее служанка, маленький единорог и наивный средневековый бестиарий[16]… Мэтр Антуан как зачарованный пожирал глазами гобелен, жадно вбирая в себя его утонченность и сияние.

«Опять эта невыносимая Coco Mademoiselle”, – с внезапным раздражением Гийом отвлекся от багряно-золотистой шпалеры. Он скосил глаза – рядом на скамейку опустилась молодая дама в белом пальто. «И что они все находят в этом бездарном парфюме, – с досадой подумал он, – что заставляет такую милую девушку звучать такими вульгарными пачулями…» Мэтр Антуан прикрыл нос кашне и вновь попытался сосредоточиться на шпалере. Но удовольствие оказалось подпорчено. Он пытался отвлечься от назойливого запаха, но тщетно. Он уже был готов встать и пойти проветриться, как другой аромат, мощный, мужественный и смолистый, проник в его искушенный нос. «Это уже лучше, – пробормотал мэтр Антуан. – Гораздо лучше. Если не ошибаюсь – Caron Yatagan. Хорош, хорош… На нем – излишне маскулинный… Но все равно – хорош».

Сидящая рядом женщина, видимо, тоже почувствовала этот волнующий запах нагретого солнцем дерева и дубового мха, потому что вздохнула и замерла. Спустя мгновение Yatagan стал звучать слабее, но прибавилась какая-то лишняя нота – в воздухе зазвенел металл, припорошенный ржой. Мэтр безошибочно распознал эту ноту. Но откуда ей взяться здесь, в темном зале, среди совершенных шпалер, чье имя вечность? Постепенно металл поглотил все остальные запахи, а их в темном зале витало немало, и все разной интенсивности. Гийом терпел еще несколько мгновений, пока запах крови не накрыл его целиком, проникая не только в нос, но заполоняя каждый сантиметр его кожи, забиваясь в каждую складку его одежды…

Музей пришлось закрыть, всех посетителей без особых извинений выгнали. Когда прибыла полиция, музейная смотрительница уже пришла в себя от обморока, а мужчина средних лет, по виду и по выговору – провинциал, сидел у стены на полу и плакал, вытирая слезы шарфом, обмотанным вокруг шеи. На одной из скамеек завалилась набок молодая женщина в длинном белом пальто, залитом кровью, все еще текущей из перерезанного горла. В ее распахнутых глазах застыло радостное удивление… Рядом лежала ее сумочка – дорогая, из мягкой коричневой кожи.

Инспектор уголовной полиции Барбье присел рядом на корточки и осторожно, хотя его руки и были в перчатках, раскрыл сумочку. Первое, что он увидел – паспорт в темно-красной обложке. «Russian Federation, – прочел Барбье и с досадой поморщился, – опять русские… Покоя им нет. Уже в музеях мочить друг друга начали…» Согласно паспорту убитую звали Буяновой Ксенией, двадцати пяти лет от роду. Открытая шенгенская виза на три года – и по всему выходило, что она въехала во Францию в марте прошлого года.

– Пробей-ка мне эту красотку, – Барбье сунул паспорт одному из полицейских. Тот взял паспорт и исчез, а инспектор подошел к служительнице – пожилой седовласой даме, которая сидела на стуле и плакала.

– Мадам, – он сел напротив нее. – Это вы обнаружили труп?

Дама отчаянно замотала головой и кивнула в сторону сидящего на полу господина.

– Вот он, – она всхлипнула. – Он подошел ко мне и сказал ужасную вещь.

– Что он сказал?

– Он сказал, что от женщины, которая сидит рядом с ним, звучит кровью.

– Так и сказал? – Барбье не удивился.

Служительница кивнула:

– Я не поняла, что он имел в виду, но поднялась и подошла посмотреть. Она сидела, опустив голову, и когда я тронула ее за плечо, начала падать… – дама опять зарыдала.

– Принесите воды! – крикнул Барбье, а сам почесал затылок. Затем встал и подошел к мужчине, привалившемуся к стене под шпалерой «Зрение».

– Поднимайтесь, мсье, – не церемонясь, сказал он. – Что это вы тут расселись? Садитесь вон на скамейку.

– На скамейку? – в глазах Гийома забился панический страх. – Там же она… сидит…

– Значит, на другую скамейку! – сердито оборвал его Барбье. – И держите себя в руках. Вы же мужчина, в конце концов…

Гийом с видимым усилием заставил себя подняться. Ступая неуверенно, словно пьяный, он подошел к одной из скамеек и грузно на нее опустился. Инспектор достал из кармана блокнот и ручку.

– Вы парфюмер, – это был даже не вопрос, а констатация факта.

Гийом поразился.

– Как… как вы узнали? На мне даже парфюма нет – не пользуюсь, – пробормотал он.

– Если от нашего брата француза не пахнет парфюмом, значит, он парфюмер, – усмехнулся Барбье.

– Вы правы… – кивнул Гийом. – Мы не…

– Я имел дело с людьми вашей профессии… По долгу службы, – перебил его Барбье. – Они мыслят такими же категориями, как и вы. Один из фигурантов дела, которое я расследовал, парфюмер, как и вы, заявил, что за пять минут до того, как произошло убийство, в доме запахло пирожными macaroon[17]. Представляете? По этому аромату мы тогда нашли убийцу.

– Убийца носил Un Jour à St-Jean-de Luz[18]? – несмело улыбнулся Гийом. – Эта нота редкая.

– Нет, он всего-навсего фасовал пирожные в кондитерской. Но мне нравится ваш подход. Расскажите про свои ощущения.

Мэтр Гийом казался польщенным. Он опустил нос в шарф и зажмурился, призывая на помощь профессиональную память.

– Сначала звучала эта вульгарная Coco Mademoiselle. А затем я увидел рядом с собой девушку в белом пальто. Такая красивая девушка и такой пошлый парфюм, – проворчал он, – возмутительно…

– А мне – ничего… – удивился инспектор. – Моя жена им пользуется…

– Я слышу, – дернул Гийом носом. – Простите, но это вульгарно. Вы ей порекомендуйте сменить туалетную воду. Она же туалетной водой пользуется, так?

– Вот уж не знаю, – пожал инспектор плечами.

– Ею, не сомневайтесь… А от этой красотки звучало духами, именно духами, там не было шлейфа.

Инспектор терпеливо слушал. Любая мелочь могла оказаться существенной.

– Сейчас мало кто пользуется духами – дорого. Чаще предпочитают парфюмированную или туалетную воду, – продолжал Гийом. – Так что девушка – явно не из бедных.

Что погибшая при деньгах – инспектор уже понял по ее пальто, сумке, а главное, обуви. А вот еще, оказывается, и духи. Замечательно.

– Что дальше? – с интересом спросил Барбье.

– А дальше появился Yatagan.

– Кто появился?

– Я не видел кто, – покачал головой мэтр Антуан. – Но на нем был именно Caron Yatagan. Вне всякого сомнения. Отличный аромат.

– Мужской? – спросил инспектор.

– В принципе – да. Но я знаю, дамы им не гнушаются – уж больно элегантен. Но подошел мужчина, совершенно точно.

– Почему вы так уверены? Вы его видели?

– Да вы что! – Гийом посмотрел на него, словно на слабоумного. – Вы когда-нибудь слышали выражение «химия кожи»? Так вот – на мужчине и на женщине один и тот же аромат звучит абсолютно по-разному. Более того – на людях разной расы он звучит по-разному. И более того – на разных людях он… Итак, я утверждаю – это был достаточно молодой мужчина, европеец. Скорее всего, блондин или светлый шатен. Хотя я его не видел.

– Даже так? – инспектор недоверчиво поднял брови. – Может, еще и внешность опишете?

– Нет, – Гийома обидел его недоверчивый тон. – Напрасно вы иронизируете. Внешность не опишу, врать не буду. Могу только сказать, что, судя по интенсивности аромата, скорее всего, он высокого роста. Но тут могут быть нюансы…

Вернулся с паспортом полицейский, которого инспектор посылал проверять данные и сделал тому издалека знак. Барбье поднялся со скамейки и подошел к нему.

– Буянова Ксения въехала во Францию через Руасси вместе с мужем, Дмитрием Буяновым, тоже гражданином России. Он снял квартиру здесь недалеко, на Вожирар. Мы послали туда людей.

– Да, конечно, – почему-то у Барбье не возникло ни малейшего сомнения, что никакого мужа там они не найдут и дело – висяк. Кроме сочинения о французской парфюмерии и этого неадекватного господина у них нет ничего.

– Думаю, все произошло так… – Барбье задумчиво смотрел на девушку. – Он приблизился к ней сзади, конечно, он знал, кто она. Девушка, видимо, его ждала. Скорее всего, он коснулся ее, и она подняла к нему лицо – очень уж радостное выражение на нем. Да, она обрадовалась. Может, даже хотела что-то сказать, но не успела. Он перерезал ей горло. Да, нечего сказать, любовное свидание. «Убийство в термах Клюни» – жаль, Сименон умер… Да и инспектор Барбье звучит не хуже, чем комиссар Мегре…

– Здесь есть камеры наблюдения? – спросил он у директора, серьезной темноволосой дамы, появившейся на пороге зала.

– Да, мсье, мы только что их проверили, – у нее был сконфуженный вид.

– И что?

Директор развела руками.

– Все камеры вырубились. Словно их кто-то отключил.

– И кто бы это их отключил? – спросил Барбье. – Не знаете, случайно?..

– Не понимаю вашего тона, – возмутилась директор. – Я работаю здесь двадцать лет и такое впервые! Камеры не работали ровно семь минут. Есть изображение мадемуазель, – она кивнула на девушку в белом пальто, все еще лежащую на боку, словно она устала и прилегла отдохнуть, – как она заходит в музей, следует по указателям и направляется сюда. А потом здесь садится на скамейку. Все. Потом все отключилось. Можете сами взглянуть.

– Взгляну, куда я денусь, – проворчал инспектор. Зазвонил его телефон, и он сделал шаг в сторону, чтобы ответить на звонок. Это звонил сержант, которого послали на улицу Вожирар.

– Вам следует приехать сюда, мсье инспектор, – сказал полицейский. – Здесь никого нет, и, похоже, уже не будет.

– Сейчас приеду, – буркнул Барбье и повернулся к полицейскому, с которым говорил минутой ранее. – Снимите показания с этого мсье и запишите его данные. Пусть задержится хотя бы на сутки. Тело можете увозить.

– Да, мсье инспектор, – кивнул тот, и Барбье стремительно вышел из зала. Вслед ему смотрела прекрасная Дама – безразличная ко всему, кроме своего маленького друга-единорога… Столь же равнодушно она взирала на худенькую девушку в светлом пальто, скрючившуюся на скамейке посреди зала – чуть злорадно – она-то прекрасно видела, кто полоснул ту по горлу!..

Отличная квартира в бельэтаже, с видом на Люксембургский сад. Аренда наверняка стоит немалых денег, а учитывая, что обычно оплата вносится за несколько месяцев вперед, должна быть крайне веская причина, чтобы бросить уже оплаченное жилье и исчезнуть в неизвестном направлении.

– Только отпечатки убитой, – сказал криминалист, уже вызванный инициативным сержантом. – Больше ничего.

– Интересно, – Барбье быстро прошел в спальню и остановился перед туалетным столиком. Он увидел на нем то, что и ожидал.

– Молодец парфюмер – стопроцентное попадание.

На столике стояла скромная белая коробочка с черными буквами и хорошо узнаваемым логотипом на крышке – Coco Mademoiselle, именно духи, а не что-то еще, а рядом – большой лаконичный флакон четырехугольной формы, с коричневой наклейкой «Caron Yatagan».

– Значит, это ее муж, – пробормотал Барбье. – И свой парфюм он оставил здесь. Скорее всего, по запаху мы его теперь не найдем.

– На бюро, судя по свежим потертостям, стоял лэптоп, – к Барбье подошел криминалист, – которого нигде нет. Похоже, он его забрал.

– А одежда? – спросил инспектор.

– Одежда, и мужская, и женская, аккуратно уложена, – криминалист кивнул на три чемодана, вскрытые и лежащие посреди комнаты. Над ними уже колдовали эксперты.

– Документы? – спросил Барбье.

– Паспорт на имя Буянова Дмитрия, гражданина России и два билета на завтра, на поезд TGV[19] Париж-Ницца. На его имя и на имя его жены – Буяновой Ксении.

– Значит, он ушел с концами, бросив все, в том числе и документы, – проворчал инспектор. – Хрен мы его найдем. Merde[20]!

– Консьерж показал, что в последний раз видел мсье Буянова сегодня утром, часов в восемь, – доложил сержант. – Он, как всегда, ушел из дома один. Но обычно он вызывает такси, а сегодня ушел пешком. Примерно в час дня ушла и мадам, по словам консьержа, в хорошем, даже радостном, настроении. Точнее время консьерж сказать не может, но мы посмотрели по камерам наружного наблюдения – она ушла без семи минут час. И знаете, что любопытно?

– Что? – равнодушно спросил Барбье.

– Когда этот парень проходил мимо камеры, он всегда либо подносил руку к лицу, словно закрываясь, либо, если на нем была куртка, надвигал капюшон на лоб. Ни на одном кадре нельзя рассмотреть лица. Мы показали паспорт консьержу, и он его не опознал – говорит, есть что-то общее, но это не он.

– Как такое может быть? Не мог же он жить по подложным документам? Хотя почему нет? Вполне мог. Вот что… Пошлите запрос в наше консульство в Москве, – распорядился инспектор. – У них должны быть его фото – он же подавал документы на визу. И после того, как они пришлют фото, дайте его в розыск. И по новостям бы хорошо объявить, в уголовной хронике. Где эти чертовы журналюги? Когда они нужны – никогда их нет.

– Я могу позвонить одному, у меня в «L'express» есть знакомый, – вмешался в разговор криминалист, занимавшийся упакованными вещами. – Если нужно, конечно.

– Позвони, – кивнул инспектор. – Пусть напишет в свою газетенку пару строк, да фото тиснет… Хоть какая-то польза от них будет…

Телефонный звонок оторвал его от невеселых мыслей. Тело мужчины, опознанного по водительским правам, как Буянов Дмитрий, найдено, изуродованное до неузнаваемости, на железнодорожных путях в ста метрах от платформы Северного вокзала.


Конец февраля 2012 года, Штаб-квартира ФБР, Вашингтон, округ Колумбия.


– Специальный агент Джошуа Нантвич к полковнику Фэйрфаксу, – нажав кнопку, доложила секретарша начальнику подразделения и с кислой улыбкой кивнула: – Заходите.

Джош открыл тяжелую дубовую дверь. Алекс Фэйрфакс, полковник ФБР, разговаривал по телефону и жестом подозвал Джоша к столу. Джош, стараясь сохранить отсутствующее выражение лица, невольно прислушался. По тону разговора, ритму и модуляциям полковника он понял, что тот беседовал с иностранцем, хотя Фэйрфакс говорил по-английски. Но – слишком медленно, четко проговаривая слова и не употребляя идиом. Его подозрения подтвердились, когда он услышал «Do svidanya, towarish». Фэйрфакс положил трубку.

– Такие вот дела, сынок, – полковник сунул в рот бриаровый[21] Dunhill и зажал зубами мундштук из эбонита. – Собирайся и лети в Париж. А потом, наверно, придется в Москву. Какой иностранный язык знаешь?

– Свободно говорю по-французски, – объявил спецагент.

– Н-да… – разочарованно протянул Фэйрфакс. – Не совсем то, что нужно, но сейчас ни одного агента с русским языком под рукой нет. А дело не терпит отлагательств. Оно как раз по твоей части.

– Я готов вылететь сегодня же.

– Сначала изучи вот это, – Фэйрфакс протянул ему флэшку. – Дело почти двадцатилетней давности об исчезновении Кэтрин Жаклин Маккларен, студентки Гарварда.

– И куда она делась?

– Двадцать лет никто не знал. Недавно с нами связались из Москвы, из уголовной полиции и предоставили некоторые сведения об этой девушке. Мы произвели эксгумацию по указанному адресу – Поконо Лейк, Пенсильвания, и действительно, обнаружили там истлевшие останки на прилегающем к одному из коттеджей участке. Генетическая экспертиза подтвердила, что эти останки принадлежат именно Кэтрин Маккларен.

– И кто ж так постарался?

– Некто Олег Рыков, сынок российского дипломата.

– Непостижимо! Он задержан?

– Задержан в августе 2010 года по другому делу. До суда не дошло, так как через полгода он благополучно сбежал. По предположениям коллег из Москвы, ему удалось выехать за пределы России, скорее всего, в одну из стран ЕС.

– Ну и бардак у них. Впрочем, везде бардак. У нас через мексиканскую или канадскую границу смыться – раз плюнуть.

– Не преувеличивай, – полковник недовольно поморщился, покусывая мундштук, но затем продолжил: – Предполагается, что он сбежал в Париж – там живет одна из уцелевших жертв. Отправишься прямиком туда. Твоя задача – этого парня найти и препроводить к нам. А поскольку, кроме нас, претендентов на него будет, судя по всему, много, то ты должен обставить всех. Это понятно?

– Да, сэр, – подобрался Джош. – А что со сроком давности?

– По закону штата Пенсильвания смертная казнь ему обеспечена. Убийство первой степени без смягчающих обстоятельств. И хотя ему было всего пятнадцать лет…

– Пятнадцать лет? – нахмурился агент. – Совсем мальчик.

Фэйрфакс помрачнел:

– К делу приложены результаты эксгумации. Труп девушки был расчленен, и аккуратно завернут в полиэтилен. Вот такой мальчик. Русские пояснили, что его мамаша помогала ликвидировать следы. Ее, к сожалению, привлечь не удастся.

– Почему?

– Умерла от сердечного приступа, когда узнала о бегстве своего выродка из тюремной больницы. Очень, очень жаль…

– А за что его задержали? – спросил Нантвич.

– Как это – за что? За убийства и изнасилования, разумеется…

– Позвольте спросить, сэр, что значит – разумеется?

– А то и значит, – с неожиданным раздражением заявил полковник. – Советую связаться с их уголовной полицией и запросить отчет о его художествах. Если повезет, и московские коллеги не станут вредничать – получишь копию уголовного дела. Хотя едва ли. Наш московский агент рекомендует обратиться в убойный отдел уголовной полиции. Конкретно к… – полковник сверился с бумажкой и с трудом выговорил: – Майор Александр Зубов… Хотя нет… он перевелся в министерство внутренних дел… ага! Капитан Виктор Глинский… Он занимался расследованием по делу Олега Рыкова. Мистер Рыков убил четырех женщин летом прошлого года в Москве. Еще две чудом избежали смерти. Впрочем, подробностей я не знаю, тебе придется заняться всем самому. Кстати, нелишне встретиться с этими дамами. Одна из них как раз живет в Париже. Знаменитая балерина. Познакомься с ней, поговори.

– Я готов, сэр, – вытянулся Нантвич. Полковник с одобрением смотрел на него. Хорош, действительно… Если б не дурацкая серьга в ухе.

– Что это у тебя? – недоуменно спросил полковник. Агент машинально дотронулся до серьги.

– Память о безумной юности, сэр, – замялся Джош. – Если прикажете, я ее выну.

– Да нет, какое мне дело до твоей серьги? Хочешь – носи…

– Каковы мои полномочия в Париже, сэр? Насколько далеко они простираются?

– Работаешь один, дергать наших людей не надо, – приказал полковник. – В твоем распоряжении квартира в центре Парижа, а если придется отправиться в Москву, снимешь жилье, какое сочтешь нужным.

– Я не о жилье, сэр…

– Я понял, о чем, сынок. И вот, что тебе скажу – желательно доставить Рыкова к нам живым. Но если возникнет выбор – убить его или оставить Сюрте[22]… или московской уголовке – прикончи эту мразь без колебаний… только по-тихому. Ты меня понял?

– Да, сэр.

– Итак, будь готов отправиться в ближайшее время. Спишись с Сюрте, они окажут содействие. Но не особо перед ними раскрывайся – здесь каждый сам за себя. Когда доберешься до Рыкова, обратись в посольство, они помогут его вывезти без лишнего шума. Если действовать официально – черта с два мы его получим. И учти, сынок, Рыков – тот еще фрукт. Хитрый, как сам дьявол и жестокий… как он же. Для него не существует табу – он способен на все. Так что будь предельно осторожен.

– Слушаюсь, сэр, – Нантвич вытянулся перед полковником, а сам подумал, что на его счету уже восемь пойманных маньяков и этот совершенно определенно станет девятым. Девять – его любимое число…


Конец февраля 2012 года, Москва


Лежава вызвал Виктора сразу, как тот появился на работе, ровно в девять. Майор не любил ранних вызовов к начальству – ничего хорошего это обычно не сулило. И действительно, не успел Виктор зайти в его кабинет, полковник бросил перед ним на стол прозрачный файл – с официальной депешей и несколькими фотографиями. С верхнего фото на него смотрело знакомое сероглазое девичье личико с упрямо сведенными бровями. Еще больше ему поплохело, когда он достал из файла остальные фотографии, сделанные в судебном морге. На прозекторском столе лежала Оксана Кияшко – та самая, которую они подозревали в пособничестве побегу Олега Рыкова, и бесследно исчезнувшая в марте прошлого года – сразу после того, как Рыков испарился из тюремной больницы в Крестах. Горло Оксаны было перерезано от уха до уха – страшная рана.

– Он ее убил… – Виктор старался не смотреть отцу в глаза. Тот хранил многообещающую паузу.

– Откуда это? – спросил майор и, не получив ответа, пробежал глазами бумажку, приложенную к фотографиям. – Понятно, – произнес он и сжал зубы. Действительно, все было понятно. Записка из французского отдела МИДа кратко излагала преступление, совершенное неустановленным лицом в Париже. Хотя чего там устанавливать, по большому счету. И так все предельно ясно. Она стала ему обузой, и он ее убрал. Невзирая на то, что только благодаря этой влюбленной девочке он выбрался на свободу. Глинский пробормотал:

– Итак, он в Париже.

– Не факт, – холодно ответил Георгий. – Он мог запросто смотаться оттуда сразу после убийства. И это самое разумное, что ему следовало сделать. Зачем рисковать, оставаясь там?

– Его может, например, привлекать возможность покончить с Анной Королевой, – сказал Виктор. – Конечно, мы попросили службу безопасности нашего посольства присмотреть за ней, но не думаю, что они будут усердствовать. Скорее всего, они уже о ней забыли.

– Королева – звезда мирового класса, – возразил полковник. – Ее гибель вызовет нехороший резонанс. Так что, может, и не забыли.

– Может, и нет, – эхом отозвался Глинский. – Если он уехал, то мог отправиться только в два места.

– Это куда же?

– Москва или Лондон. Орлов или Астахова. Третьего не дано, – отчеканил майор.

– Третьего не дано, – полковник по привычке дергал дужки очков, в задумчивости упершись взглядом в стену. – А может, дано?

Виктор покачал головой.

– Нет. Хотя… если он все же остался в Париже… В любом случае, ему нужны новые документы. Вряд ли его устроит российский паспорт. Скорее всего, он постарается купить документы какой-нибудь южноамериканской страны – Аргентины или Бразилии, чтобы иметь возможность смыться по-быстрому в случае опасности.

– Есть еще кое-что, не особо приятное…

– Не сомневаюсь, – скривился Виктор.

– Факс из Вашингтона, – полковник положил перед Глинским еще одну бумажку, – ознакомься.

Виктор ознакомился и то, что он прочитал, ему весьма не понравилось. Он это озвучил.

– Еще этого не хватало… И что нам с ним делать?

– Не нам, – злорадно заявил полковник. – А тебе, генацвале…

– На х… он мне сдался, этот американец, – в сердцах выпалил Глинский. – Без него забот полон рот.

– И тебе никто не позволит ими пренебрегать, – сухо ответил Лежава. – Но с этим… как его… Нантвичем спишись и предоставь ему ту информацию, которую он просит… ну, и которую сочтешь нужным предоставить.

– А если никакую не сочту? – буркнул Виктор, но полковник его, разумеется, услышал и рявкнул:

– Что ты себе позволяешь? Он так же выполняет свою работу, как и ты. И занимается тем же делом. И так же ищет этого подонка.

– И что? – насупился Виктор. – Значит, мы это дело везли, убийцу нашли, а теперь подать им его на блюдечке с каемочкой – даже не голубой, а прямо-таки золотой?..

– Если мне память не изменяет, именно ты настоял на том, чтобы сообщить в ФБР об этой девушке, которую Рыков убил, будучи еще мальчиком. Появление американской спецслужбы – естественный результат. Теперь они не успокоятся, пока не найдут Рыкова и не поджарят его на электрическом стуле… Или что там у них…

– В Пенсильвании – инъекция павулона и хлорида калия, – пробормотал Виктор. В институте у него было «отлично» по зарубежному законодательству. Когда в России ввели мораторий на смертную казнь, он долго с пеной у рта пытался доказать на примере Соединенных Штатов и Европы, что уровень преступности не зависит от того, применяется ли исключительная мера наказания или нет.

Полковник пожал плечами:

– По большому счету, без разницы. Суть в том, что они прислали своего человека не просто так.

– Что это значит? – наконец до Виктора дошло. – США потребуют экстрадиции Рыкова в случае, если его поймаем мы… или французы?

– Ты у нас любитель юридических тонкостей, – произнес мрачно полковник. – Что скажешь?

– Privilegium nostrum[23], – проворчал Виктор.

– Сначала поймай его. Пока Рыков за бугром, для нас он практически недосягаем. Единственное, что мы можем – помогать нашим коллегам. Если они Рыкова изловят, появится возможность его наказать – пускай не нам, но хоть кому-то. Мы, в конце концов, тоже можем потребовать экстрадиции. Хотя, если Рыкова поймают французы, не уверен, что они вообще кому-либо его отдадут. Со времен гильотины мало что изменилось – разве только смертную казнь отменили. А так преступников они наказывают сами и с большим удовольствием. А поэтому…

– А поэтому, – перебил его Виктор, – какова вероятность, что если американец найдет Рыкова первым, он не попробует вывезти его через свои каналы? С помощью посольства, например?

– Улавливаешь суть, – одобрительно покивал полковник. – В любом случае, выгоднее с ним сотрудничать. Равно как и с набережной Орфевр[24]. Итак – в папке два электронных адреса. Один принадлежит инспектору Барбье из французской уголовной полиции. Второй – нашему новому другу, Джошуа Нантвичу, специальному агенту ФБР, который либо собирается выехать в Париж, либо уже там. Не игнорируй ни одного, ни другого. С информацией – аккуратно. Quid pro quo[25]. Баш на баш. Понял?

– Понял. Но есть еще одна проблема. Этот американец наверняка захочет встретиться с участниками тех событий…

– Ну и пусть встречается, – пожал плечами Лежава. – Не вижу проблемы.

– Да нет, проблема есть. Ведь ни Королева, ни Астахова, то есть Булгакова, до сих пор не знают, что Рыков жив, и говорить им об этом нельзя – последствия для их психики непредсказуемы. А уж если они узнают, что он вдобавок на свободе…

– Н-да… – протянул полковник. – Я еще год назад считал, что зря ты это с приятелем своим затеял. Сразу надо было им сказать. И что теперь?

Виктор задумчиво смотрел на файл, лежащий перед ним, с ужасными фотографиями мертвой Оксаны.

– Теперь… – Виктор постучал пальцами по столу. – А теперь придется просить этого агента… чтобы он, общаясь с ними, держал язык за зубами. Я ему, пожалуй, условие поставлю, прежде чем информацией делиться.

– Странное условие, – заметил полковник. – Весьма странное. Агент подумает, что мы тут, в Москве, дурака валяем…

– Да плевать мне, что он там подумает! – напрягся Виктор. – Захочет информацию – пусть молчит. Не могу себе представить реакцию Катрин и Анны… – он смущенно замолчал, назвав их по имени – не как потерпевших или свидетельниц по делу, а как хорошо знакомых, даже близких людей. Полковник недовольно нахмурился:

– Ты слишком близко к сердцу принимаешь проблемы этих милых дам. С какой стати? Займись лучше своей личной жизнью. Как там Александра?

Виктор нахмурился:

– А это, кстати, еще одна проблема…

– Одни проблемы у тебя, – с досадой поморщился полковник. – Ты уж научись их решать. Здесь что не так?

– Ее мать сообщила Рыкову-старшему, что у Саши родился сын, его внук. Старый пень от радости до потолка прыгал. Не отставал от Насти, пока не увидел ребенка. И теперь регулярно у них бывает.

– И в чем проблема-то?

– Есть у меня опасения, что если он поддерживает связь со своим сыном, то непременно ему эту новость сообщит. А что уж тому в голову придет…

– Да-а, – протянул полковник. – Беда… Но может, именно на это и поймать красавца? Хотя опасно, очень опасно…

– Я не буду использовать Сашу и ребенка как приманку, – скрипнул зубами Виктор. – Я никогда не рискну их безопасностью.

– Конечно, нет, – успокаивающе сказал Лежава. – Конечно, и речи быть не может! Надеюсь, у старшего хватит ума…

– Сомневаюсь, – мрачно кивнул Глинский. – Если только удастся изловить сынка, пока тот не дотянулся до Саши с Максимом.

– Ну вот видишь – значит, ФБР не лишнее, и спецагент может пригодиться. Рано или поздно он прилетит в Москву, – полковник погрустнел, представив сей визит – в данном случае это уже может стать и его проблемой.

– А может нам кого-нибудь в Париж отправить? – предложил Виктор.

– Не вижу нужды. Французы все равно никого из наших к расследованию не подпустят. Информацией, может, и поделятся, а вот розыском заниматься не разрешат.

– А американцам? – Виктору стало обидно.

– И американцам не разрешат. Но Нантвич – спецагент, и у него широкие полномочия, даже французы так просто от него не отмахнутся. Зато мы…

– Зато мы – при надобности – отмахнемся за милую душу, – довольно улыбнулся Виктор. – По-хорошему, на фиг он мне сдался…

– Не стоит это озвучивать, – тем не менее, полковник одобрительно кивнул. – Равно как и специально саботировать его просьбы. Он нам еще пригодится.

– Ага… – уныло кивнул Глинский. – Пока он нам пригодится, он нас же и употребит от души. Ну ничего…

Полковник смерил его насмешливым взглядом:

– Заткни-ка, генацвале, свое возбужденное самолюбие подальше… Знаешь, куда?

Глинский опешил. Он был уверен, что полковника тоже раздражает необходимость контактировать со сторонней спецслужбой – опыт показывал, что каждый в такой ситуации стремится выжать из партнера по максимуму, а поделиться по минимуму. И вдруг – подобная рекомендация.

– Как я уже сказал, делиться придется. На это, – Лежава ткнул пальцем вверх, – на это есть приказ свыше. А уж насколько подробно, смотри сам. Без фанатизма, конечно, но чтобы и стыдно не было за профнепригодность…

– Это у меня профнепригодность? – возмутился Виктор.

– Я так, к слову, – усмехнулся полковник. – Иди, генацвале, работай, солнце только встало. Кстати, вот еще, – он протянул сыну блокнот бледно-розового цвета с золотым обрезом. – Почитай на досуге.

– Что это? – спросил Виктор.

– Дневник Оксаны Кияшко, – ответил полковник. – Французы нашли в ее вещах. Переводом им, видно, лениво заниматься. Они нам его прислали – в качестве комплимента. Изучи при случае – мало ли что?..

Вернувшись в свой кабинет, Виктор кинул на стол документы, полученные от полковника. Сквозь прозрачный файл была видна фотография мертвой Оксаны. Плюхнувшись в кресло, Виктор в задумчивости разглядывал розовую записную книжку. Стоит ли сейчас начинать это грустное чтение? Времени у него в обрез. Но, открыв блокнот и пробежав несколько строчек аккуратного почерка прилежной ученицы, он уже не смог оторваться, пока не дочитал печальное повествование до конца, сбрасывая поступающие на его сотовый звонки.


21 июня 2010 года


Сегодня познакомилась с потрясающим парнем. Я помогла ему выбрать галстуки к рубашке. У него удивительные голубые, как летнее небо, глаза – и прекрасные зубы, что редкость. А еще от него обалденно пахнет…

Вечером мы пошли с ним в ресторан. Зря я не сказала ему сразу, что не люблю китайскую кухню. Когда он это понял, было поздно. Очень стало неловко… Он тактично посоветовал мне пельмени – самое, наверно, нейтральное из меню. Китайское сливовое вино не так уж и плохо. Кстати, он сразу заметил, что мне грустно. А я все думаю о Полине, и о том, могла ли я предотвратить ее смерть.

После ужина мы поехали к нему на дачу. У него дача не где-нибудь, а в Серебряном бору, двухэтажная, с гаражом. Нет, я все же полная идиотка…

Ванна с ароматом жасмина, шампанское… Никогда в жизни у меня не было ничего подобного. Я не устояла перед ним. Как же от него пахнет…


2 июля 2010 года


Олег увидел мой дневник. Улыбаясь, спросил, пишу ли я о нем. Я не стала скрывать, и он попросил взглянуть. Я замялась, он не настаивал. Но ночью я проснулась от звуков на кухне. Он смутился, когда я застукала его с дневником в руках – он читал, мне показалось, с большим интересом. Я не рассердилась, только испугалась, что прочитав, как сильно я его люблю, он потеряет ко мне интерес. Но Олег лишь сказал, что ему очень приятно. «Спасибо, что ты так любишь меня», – его слова. Спросил, кто такая Полина. Я ему рассказала. Он удивился, что моя подруга занималась столь сомнительным ремеслом. Спросил меня про какую-то Катрин. Кто она такая? Я не знаю ее и сказала ему об этом. Олег махнул рукой, типа, неважно. И еще указал на то, что я не всегда проставляю даты и время – он прав, конечно. Спустя несколько лет уже трудно будет вспомнить, когда что происходило. Постараюсь теперь быть внимательнее…


Как же мне плохо. Тошнит, голова кружится. Думала, беременна, но тест отрицательный. Опять звонил тот майор – как он меня достал. Рассказала Олегу, хотя меня просили ему не говорить. Он успокоил меня, сказал, что… ой, опять тошнит.


Не могу поверить, мой любимый, мой голубоглазый ангел – убийца и насильник! А ту женщину, Катю, он похитил – это какая-то ошибка, он не мог так поступить! Она же женщина его друга, Андрея. Я знаю Олега, он порядочный человек, у него обостренное чувство чести. Или мне кажется, что я его знаю? Еще они говорят, что он травил меня наркотиками, и поэтому мне было так плохо! Вранье, все вранье! А вдруг правда? Лучше не жить тогда!

Я вспомнила! Олег спрашивал меня о Катрин! Значит, он именно той самой Катей интересовался, когда читал мой дневник. Но почему он спрашивал о ней – меня? Ничего не понимаю. Неужели он действительно маньяк?


31 января 2011 года


Сегодня ко мне пришел странный человек, серый и молчаливый. Он сунул мне записку и исчез, не слушая вопросов. Когда я прочитала записку, у меня помутился разум. Она была от Олега. Боже, как я могла поверить мерзкой клевете? Мой любимый, мой бедный! Он просит, нет, он молит меня о помощи! «Ты – моя последняя надежда. Если ты тоже с ними, мне остается только умереть. Помоги. Я люблю тебя». Я должна ему помочь, я должна его спасти. Надо устроить ему побег. Но где взять деньги? У меня ничего нет. Ничего, кроме моей квартиры…


11 марта 2011 года


Деньги на исходе – еле хватило на то, чтобы снять комнату в жуткой дыре на окраине Питера. Но главное готово – документы, билеты. Послезавтра все кончится. Конечно, плохо, что ему понадобилось в Москву – лишнее время, лишние деньги. Но в последней записке ясная просьба, даже не просьба, а приказ – обеспечить билеты на «Сапсан». Можно было улететь прямо из Питера. Может, он хочет увидеться с той женщиной? Но это же чистое самоубийство… Нет, навряд ли, скорее всего, хочет встретиться с мамой, он так ее любит. Жаль, он не успел меня с ней познакомить. Господи, как не сойти с ума от тревоги за то время, что его нет рядом… Пойду куплю хлеба и молока, очень есть хочется. Поскорее бы уже все закончилось, и мы уехали. Париж, Париж… Почему именно Париж?..


25 марта 2011 года


Олег снял квартиру на улице Вожирар. Окна выходят на Люксембургский сад. Он говорит, что это одно из самых дорогих мест на Левом берегу. Не понимаю, зачем так безрассудно тратить деньги. Что все находят в этом Люксембургском саду? Облетевшие деревья, пожухлая трава, увядшие цветы. Из окна видно, как мамаши гуляют с детьми, люди наматывают круги по парку, с наушниками и пластиковыми бутылками эвиана… Студенты с вином и неизменными багетами сидят на металлических, выкрашенных в зеленый цвет стульях вокруг фонтана. Все чем-то заняты, кроме меня.


Все еще сижу дома, уже мутит от четырех стен. По-моему, безумно раздражаю Олега. Он отсутствует целыми днями. Чем он занимается, интересно?.. Когда возвращается, злится на меня. Конечно, не очень ему приятно видеть мое унылое лицо. Но ничего не могу с собой поделать.


Попыталась познакомиться с соседкой с третьего этажа. Мой школьный английский она не поняла, посмотрела как на умалишенную. И побежала по своим делам. У всех дела. Нашла в Интернете самоучитель французского языка. Какой же он сложный! Эти неправильные глаголы – их тьма, и все спрягаются, как им хочется. Похожи на самих французов. Сказала об этом Олегу – в кои-то веки он смеялся. Пообещал помочь мне с французским. Когда, интересно? Уходит – я еще сплю, приходит – я уже сплю. Одни обещания…


4 апреля 2011 года


С утра он был крайне раздражен и велел заняться чем-нибудь – в достаточно резкой форме. Посоветовал сходить в музей. Скорее приказал, чем посоветовал. Терпеть не могу музеи. Но придется сходить. Выдал мне кредитку. Сказал, могу тратить в бутиках, сколько хочется. Но я не хочу ни в музей, ни по магазинам. Я так соскучилась по маме… Хочу домой! Или, если уж я обречена жить в этом чужом городе, то чтобы Олег находился рядом не только ночью, когда, уставший, он поворачивается ко мне спиной, словно я опостылевшая жена…


Та женщина… Олег остолбенел тогда в Шереметьево, когда увидел ее…


Сегодня обошла…

И что все находят в Моне Лизе? Страшная, зеленая какая-то…

Сегодня Олег опять застыл с остановившимся взглядом. Он слушал «Дидону и Энея» – в который раз! Почему эта музыка для него так много значит? Неужели он опять вспоминает ту женщину?.. Да как я могу быть столь наивной? Все вокруг только и говорили о том, как он любит эту Катрин, а я отказывалась верить, да что там – не хотела, изо всех сил упрямо отвергала даже мысль о его любви к другой. Нет, не может быть! Он просто устал, все еще можно вернуть, я буду счастлива с ним!


1 января 2012 года


Самый печальный Новый год в моей жизни. Даже когда я знала, что он тюрьме, мне не было так больно. Мы отправились отмечать в дорогой ресторан, все вокруг смеялись и веселились, и только за нашим столиком было похоронное настроение – словно не праздник, а поминки. Разговоры о Москве – табу, когда я начинала: «А помнишь, в Серебряном бору…» у него становилось такое лицо, что мне хотелось встать и убежать из ресторана. Даже танцевать меня не пригласил. Вернулись домой часа в два, и легли спать.

Но я не выдержала и разбудила его около четырех утра. Я прильнула к нему, обняв обеими руками, и стала целовать его спину. Он сразу проснулся, и как же он напрягся – я всем телом ощутила. Но прошло еще какое-то время, прежде чем он повернулся ко мне. Боже, лучше б не поворачивался! Он исполнил «супружеский долг» тщательно и равнодушно, а потом опять отвернулся и заснул. За все время он не произнес ни слова, будто я резиновая кукла.


5 января 2012 года


Осмотрела весь Лувр – ну, или почти весь. Полгода ежедневных посещений, кроме вторника, выходного дня. Обошла музей импрессионистов – два месяца. Я побывала во всех бутиках, которые только можно найти в округах с первого по девятый… Но мне одиноко, и я несчастна. Надо бежать отсюда. Надо возвращаться в Москву. Но как ему об этом сказать? Как мне его оставить? Но я больше не могу выносить его равнодушия…


На днях мне приснился сон – словно стою на краю пропасти, дна нет, а лишь густая белая дымка клубится под ногами. Я чувствую присутствие Олега за спиной, поворачиваюсь и вижу его голубые глаза – пустые и неживые. Я хочу позвать его, но язык отказывается повиноваться. Он делает еле уловимое движение, и я лечу в эту пропасть, лечу, лечу, лечу. Я проснулась от собственного крика, обнаружив пустую подушку рядом с собой. Полвторого ночи, а Олега нет было – он даже не позвонил! Тут хлопнула входная дверь, и спустя минуту он заглянул в спальню. «Почему не спишь? – холодно спросил он и, не дождавшись ответа, прикрыл дверь поплотнее – с внешней стороны. Мне хотелось плакать от обиды и собственного бессилия…


31 января 2012 года


Слава богу! Как хорошо, что я решилась! Олег выслушал меня спокойно и терпеливо. Когда я замолчала, в его глазах стояли слезы. А в голосе звучало неподдельное раскаяние.

– Моя дорогая… – начал он, – я очень виноват перед тобою. Я совсем тебя забросил. Дай мне еще несколько дней, я окончательно развяжусь с делами, и мы куда-нибудь поедем вместе. Хочешь в Нормандию? Хотя нет, там сейчас промозгло и сыро. Мы поедем в Ниццу. Там тепло и все зеленое. Магнолии и пальмы. Хочешь?

– Ты правда поедешь со мной в Ниццу? – тут я расплакалась, как дура. Но это были уже совсем другие слезы – светлые слезы облегчения.

– Ну, и чего ты ревешь? – он протянул мне платок. – Ну-ка, вытри.

– Я думала, я тебе надоела. Сижу тут, небо копчу…

– Что ты коптишь? – засмеялся Олег. – Не смеши меня. Итак – потерпи неделю. Договорились?

Ночью он был как никогда нежен. Как мне хочется верить ему, все мое существо отвергает даже мысль, что я Олегу больше не нужна. Но я не могу забыть выражение его лица, когда он смотрел на нее. Та женщина. Та женщина, Катрин – что он нашел в ней? Разве она была с ним в минуту беды и скорби? Разве она доказала ему свою преданность и любовь, как доказала я? Да, на мгновение утратив веру в него, я посмела быть несправедливой – а ведь Олегу так досталось! Не каждый вынесет обвинения в страшных убийствах, да еще когда лучший друг в припадке ревности ломает тебе шею. Оболганный и опозоренный, он лежал в тюремной больнице и все отвернулись от него, и даже я оказалась так наивна, что чуть не поверила тем ужасам, которые о нем рассказывали. И вот – я чуть снова не предала Олега, бросив одного, без единого человека, кто б его любил, и кто б ему верил. Как малодушна я и как благороден он, все понимая и все мне прощая…


12 февраля 2012 года


Он изменился и снова стал тем Олегом, от которого я потеряла голову, когда застегивала на нем синюю шелковую рубашку в примерочной кабинке. Завтра мы уедем, а сегодня он назначил мне свидание в странном месте – музее Клюни, в зале со средневековыми шпалерами. Это в двух шагах отсюда – пять минут пешком по улице Racine. «Тебе надо ее увидеть. Эта дама так на тебя похожа. Я подумал об этом при нашей первой встрече. В ней твоя строгость и твое очарование».

La Dame à la licorne. Дама с единорогом. Я заглянула в Википедию. Символ непорочности и чистоты – значит, Олег еще считает меня чистой и невинной, несмотря на все мои проступки. Может, он все же любит меня и я терзаюсь напрасно? Конечно, конечно, любит! Эти слова – как серебряные колокольчики. Сегодня я должна постараться – пусть видит, какая я красивая и пусть гордится мною.

Олег запретил мне стричься. Наверно, он прав – с шиньоном гораздо женственней. Надену белое кашемировое пальто – Олег сам его покупал. У него великолепный, даже изысканный вкус, и пальто роскошное. Я в нем выгляжу потрясающе. Сколько времени потеряно зря из-за того, что я не умею держать себя в руках. Но чемоданы упакованы, завтра утром мы уедем в Ниццу и неизвестно, когда вернемся в Париж и вернемся ли вообще. Хорошо бы снова приехать сюда в мае, когда все цветет. И может, тогда я смогу полюбить этот город, который возненавидела от одиночества и ревности… Все, дневник, убираю тебя в чемодан. Мне пора.


Начало марта 2012 года, Лондон


Катрин лениво ковыряла ложкой овсяную кашу, которую Тереса исправно стряпала, искренне желая приготовить максимально английский завтрак, невзирая на протесты хозяйки. Катрин терпеть не могла овсянку, тем более, сваренную на воде, но послушно давилась ею – она очень боялась обидеть служанку. У Катрин никогда не было прислуги, и она не знала, как следует отдавать распоряжения. Она вообще не понимала, зачем Сергей нанял эту шумную девятнадцатилетнюю пуэрториканку, которая вела себя так, будто именно она хозяйка в доме. Катрин не без облегчения сложила с себя рутинные обязанности по готовке и уборке, но иногда Тереса ее раздражала, как раздражает стройка за окном.

И вот Катрин меланхолично глотала ненавистную кашу с тупой мыслью: сейчас ее муж отправится на работу, и ей придется чем-то себя занимать. Как правило, эти раздумья заканчивались бездарной тратой денег в магазинах. Продавцы в бутиках в районе Оксфорд-стрит уже привыкли к ней и радушно приветствовали красивую темноволосую, с неизменно грустными глазами, женщину.

Послышались шаги, и на кухне появился Сергей, на ходу завязывая галстук и как всегда раздражаясь, поскольку у него ничего не получалось. Катрин, оторвавшись от овсянки, стала помогать ему. Он с удовольствием принял ее помощь, задирая свежевыбритый подбородок. Когда, наконец, галстук был побежден, он благодарно поцеловал ее в нос и сел к столу.

– Буду поздно, – Сергей торопливо жевал яичницу с беконом. Овсянку он ненавидел примерно так же, как и жена, но, в отличие от Катрин, Тересу не боялся и игнорировал кашу – словно ее на столе и не было.

– Поздно? – отозвалась Катрин, возвращаясь к своей тарелке. – Мог бы и не сообщать, что придешь поздно. Вот если б ты вернулся рано – это стало бы событием, достойным англосаксонских хроник… Надо будет придумать комментарий, – она воздела глаза к потолку. – А на первой неделе по Пасхе прискакал досточтимый рыцарь к возлюбленной жене не в кромешную ночь, а при солнечном свете, и вышла она ему навстречу, и узнала его, и вознесла молитву, и устроила в честь его пир… Не, пир не обещаю.

– Смешно, – кивнул Булгаков, – но до Пасхи далеко, поэтому время на готовку у тебя есть. Катрин, – он решительно отложил вилку и перестал жевать. – Вчера меня вызывал Грегори.

– Грегори – who[26]?

– Не «who», а директор больницы. Он спросил, буду ли я продлевать контракт. Попечительский совет заинтересован во мне и…

– Нет! – Катрин энергично замотала головой с такой силой, что наспех собранные в узел волосы разметались по спине. – Все, не могу больше. Я хочу домой.

– Хватит ныть, – отрезал Булгаков. – Катрин, ты взрослый человек, а ведешь себя, как ребенок. Здесь хоть какая-то гарантия стабильности, а что нас ждет в России? Идиотская политика… бесконечные кризисы…

– Хочу домой, – упрямо повторила Катрин. – Я сыта туманным Альбионом по горло. Ненавижу Англию.

– Хочешь пойти работать? – вдруг спросил Сергей. – Я бы мог узнать…

– Работать – кем? Секретаршей в офис? Не хочу. Я бы, может, переводами занялась, но где их взять? И вообще, пока здесь получишь разрешение на работу – облысеешь.

– Было бы желание, – пробормотал Сергей под нос, но Катрин его бубнеж услышала и завелась:

– Не думай, что я мучаюсь от безделья…

– Я не думаю, – быстро вставил Сергей.

– Думаешь, – проворчала она. – Точно, думаешь. Так вот, дорогой! У меня дома дел полно. Тереса, мне, конечно, помогает, но…

У Булгакова мелькнула нехорошая мысль, что, слава богу, Тереса в силу языкового барьера не поняла сего наглого заявления, что она помогает хозяйке, у которой, оказывается, «дел полно». Катрин слонялась из угла в угол целыми днями, а пуэрториканка вздыхала с облегчением, когда леди куда-нибудь уходила и переставала ей мешать.

– Ладно, – Сергею совершенно не хотелось спорить с женой, и поэтому он, поднявшись из-за стола, чмокнул ее в макушку. – Я все понял. Ты хочешь домой.

– Именно, – мрачно констатировала Катрин, глядя, как закрывается за ним дверь.

Итак, он снова ушел. Изо дня в день – одно и то же. Она провожает его на работу, он целует ее – она чувствует нежность, которой истекает его поцелуй – но все же он уходит, чтобы вернуться очень поздно. И вновь она целый день будет одна – Тереса не в счет.

С юности привыкнув быть окруженной друзьями и, чего уж кривить душой – быть в центре внимания своей небольшой компании, Катрин изнывала от одиночества в ненавистном Лондоне. Англию она терпеть не могла, а особенно англичан – тщеславных, косных и жестоких. Она промаялась несколько месяцев, но теперь все чаще заводила разговор о возвращении в Москву, о чем Булгаков не хотел и слышать. Катрин, задаваясь вопросом о причине его стойкого нежелания покидать Лондон, возмущенно отметала простое объяснение, что его держат в этом противном городе материальные факторы – хотя зарплата Сергея в Королевском госпитале, значительно превышала московскую. «Он и в Москве не бедствовал: одевался прилично, – сердито думала Катрин и вспоминала булгаковскую «Audi»: – и на тачке неплохой катался».

В глубине души Катрин понимала – не просто так Булгаков увез ее далеко от Москвы и упрямо отказывается возвращаться. Не только ее, видимо преследовал образ одержимого убийцы. Если Катрин сама просыпалась от одного и того же кошмара – она, распятая словно великомученица на грубом деревянном щите, прощается с жизнью в душной спальне коттеджа с наглухо закрытыми и зашторенными окнами – так, вероятно, и Сергея преследовали во сне страшный хруст костей и ощущение обмякшего тела. Сергей никогда не говорил об этом, но Катрин ловила его остановившийся взгляд – да, ему, конечно, тоже было нелегко. Необъяснимо, но у Катрин в такие мгновения возникало щемящее чувство вины, только она понять не могла – перед кем? И почему? Наверно, любовью возможно излечить самые глубокие раны, которые, казалось бы, обречены кровоточить до самой смерти. Но возможно ли любовью исцелить раны, нанесенные любовью?

Катрин встряхнула головой. Сколько раз она запрещала себе вспоминать об ужасных событиях почти двухлетней давности. Подумать только – как мало времени прошло, а словно минула вечность. Наверно, Сергей правильно поступил, когда увез ее из Москвы: смена обстановки была полезна измученной женщине. Но почему, почему именно сюда? Катрин мучительно тосковала в этой стране – несмотря на то, что всю сознательную жизнь учила ее язык, преподавала его, переводила, изучала историю и культуру. И, видимо, именно поэтому – не любила, так как хорошо ее понимала, не обманываясь английской вежливостью и пунктуальностью, которые, впрочем, давно уже превратились в обветшалые стереотипы.

Она достала вибрирующий смартфон из кармана джинсов.

Номер какой-то незнакомый – кто бы это?

– Не узнала?..

– Аня, – прошептала Катрин, – Аня, ты?

– Представь себе, – Катрин не отвечала и Анна поинтересовалась:

– Ну, и долго молчать будешь?

Катрин перевела дух: – Не могу поверить… Мы не разговаривали с тобой почти два года.

– Полтора, – уточнила Анна.

– Да, – прошептала Катрин. – Мне тебя не хватало.

– Могла позвонить, – вполне резонно заметила Анна, но в ее голосе не звучало упрека.

Катрин сглотнула ком в горле: – Не могла, – проговорила она. – Я даже сама с собой говорить не могла.

Анна ответила не сразу: – Понимаю тебя. Я чувствовала то же самое. Словно весь мир – мой враг.

– Да, да, – Катрин кивнула. – Но я все равно скучала по тебе.

– И я, – уронила Анна, – Приезжай ко мне. Хоть на несколько дней.

– К тебе? – растерялась Катрин. – К тебе – это…

– Сюда, в Париж, – перебила ее Анна. – Хочешь?

Хочет ли она?!! Что за странный вопрос! Катрин даже подскочила:

– Очень хочу! Но я должна поговорить с Сержем.

– Конечно, он тебя отпустит, – сказала Анна. – Поплачет и отпустит.

– Мальчики не плачут. Серж и виду не подаст, что не хочет меня отпускать.

– И что?

– Ничего, – ответила Катрин. – Я же не в плену здесь. Виза у меня есть. Возьму билет на Eurostar и приеду. Завтра.

Она даже не ожидала, что так обрадуется.

Бросив смартфон на диван, Катрин закружилась по комнате. Этот звонок – как свалившийся внезапно долгожданный подарок. Анна была ее любимой – и единственной подругой. В последнее время Катрин все больше и больше мучила совесть – зачем, почему, как получилось, что они так отдалились друг от друга? До событий того проклятого, смертельно жаркого лета, не проходило и нескольких дней, чтобы они, как минимум, не созвонились, и не поболтали, обмениваясь последними новостями и сплетнями, перемывая кости знакомым и, чего греха таить, своим мужчинам. Катрин так не хватало Анны – ее рассудительности и мудрости в житейских вопросах, которые саму Катрин, взбалмошную и нервную, всегда ставили в тупик. Но чем дальше утекало время, тем более неловким Катрин казался простой алгоритм действий – снять трубку, набрать номер и позвать Анну к телефону, а то и того проще – позвонить подруге на мобильный, и та сразу ответит ей. Но что ей скажет Катрин?

Но теперь эта неприятная дилемма больше перед ней не стоит. Она поедет в Париж, они поговорят, и между ними исчезнет тягостная недосказанность. Пускай они теперь живут в разных городах, даже разных странах – для родственной души это неважно, главное – знать, что тебя любят и понимают. А что Анна поймет ее, Катрин не сомневалась ни секунды…


В это время Булгаков у себя в кабинете перед монитором просматривал истории болезней своих пациентов. Он в задумчивости грыз колпачок ручки. Пора сдавать отчет, а у него, как всегда, ничего не готово. Он ненавидел бумажную рутину, пусть даже и в электронном виде. В принципе, все рутину он мог поручить ассистентам. Но Сергей придерживался золотого правила: «хочешь, чтобы было сделано хорошо – сделай сам». Не то, чтобы он совсем не доверял своей команде – все они были отличными врачами, прошедшими суровый отбор. Но это были результаты его работы – ежедневной, тяжкой, кропотливой.

Фоном Булгаков слышал посторонний звук – нудный и раздражающий, но до него, поглощенного отчетом, не сразу дошло, что там жужжит в кармане халата. Он взглянул на экран – Катрин.

– Ты почему трубку не берешь? – проворчала она.

– Слился в экстазе с работой, – честно ответил он. – А ты меня отрываешь.

– Удели жене минуту! – теперь ее голос был весел, совсем не похож на то нытье, которым она проводила его утром. – У меня к тебе дело.

– Давай свое дело, – сдался он. – Если оно не может подождать до вечера.

– Анна пригласила меня в гости, – радостно объявила Катрин. – Можно я съезжу к ней дня на три?

Булгаков замер. Она хочет уехать? Оставить его одного? На сколько, она сказала, дней? Три, тринадцать, тридцать? На три года? На всю жизнь?

– Ты уезжаешь? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно.

– Хочу повидаться с Анной, – терпеливо объяснила она, поняв смысл его вопроса. – Я не видела ее долго.

– Я в курсе, – пробурчал он.

– Ну так что? – в ее голосе чувствовалось желание умаслить его как-нибудь. – Можно я поеду?

Булгаков искренне удивился.

– Ты спрашиваешь моего разрешения?

– Конечно, – улыбнулась она. – Ты же мой муж.

Он словно увидел ее улыбку, и на него нахлынуло внезапное ощущение счастья. – И как я тут без тебя, – проворчал он. – На сколько ты уедешь?

– На три дня. Можно? – снова робко спросила она.

– А остановишься где?

– В отеле.

– Может, тебе у Анны остановиться? – он безнадежно вздохнул.

– Значит, можно? – обрадовалась Катрин. – Я бы остановилась у Анны, но она сама в гостях. Жики, наверно, дама милая…

– Она своеобразная, – буркнул Сергей, вспомнив старую диву.

– Ну вот! Поэтому лучше я в отеле остановлюсь, – и, после мгновенной паузы, добавила. – А знаешь, я подумала, что…

– Что?.. – спросил он.

– Может, ты приедешь в Париж в пятницу вечером? – несмело проговорила Катрин. – Как было бы славно…

Булгаков мечтательно зажмурился. Проснуться с Катрин в Париже, вдвоем – разве мог он об этом грезить еще два года назад?

– Конечно, я приеду, – сказал он, еле сдерживая восторг в голосе.

– Отлично, – радостно чирикнула она. – Я сразу возьму для тебя билет на вечер пятницы и для нас обоих обратный на вечер воскресенья. Или на утро понедельника?

– Мне в восемь надо быть в клинике, – с сожалением сообщил он. – Так что давай остановимся на вечере воскресенья. Люблю тебя…

– Целую… – она повесила трубку.

С ним ли это происходит?.. Булгаков со счастливой улыбкой бросил отчет и потянулся. И лишь теперь у него мелькнула тревожная мысль – не поступает ли он неосторожно, отпуская ее одну? Вдруг… а что, собственно, вдруг? Его страх за Катрин уже переходит в паранойю. Она и так заперта здесь, как в клетке – он прекрасно видит, как Катрин рвется на свободу, словно птица, задушенная неволей. Пусть поедет, развеется – в конце концов, она будет там не одна, а с Анной и железной Жики. Старая тангера не допустит никаких неприятных неожиданностей. А потом они проведут с Катрин уик-энд dans cette ville de l'amour[27].

Сергей снова, уже с большим воодушевлением, занялся отчетом. Но ему удалось поработать не более четверти часа. Его вновь оторвал от дела телефонный звонок.

– Булгаков, слушай внимательно, – голос Глинского был отрывистым и деловым. – Он зарезал Оксану Кияшко в одном из парижских музеев. И пропал. Его уже ищет ФБР, французская уголовка на ушах стоит… Он не оставляет следов за собой – только трупы. Его почти накрыли в феврале в Париже, но ему удалось скрыться.

– Как такое может быть? – желчно спросил Сергей. – Как его могли упустить?

– Исчез, сука, словно сквозь землю провалился.

– А ФБР тут с какого боку?

– По его старым грехам. Помнишь, я рассказывал, что он убил девушку в пятнадцать лет?

– Смутно. Но все же у меня в голове не укладывается – как можно исчезнуть бесследно, да вдобавок, когда тебя ищут полиция и спецслужбы? Я думал, только у нас бардак.

– Не обольщайся, – хмыкнул Виктор. – Везде одно и то же.

– А ты уверен, что он не в Англии? – спросил Булгаков с тревогой. Конечно, он боялся не за себя, а за жену. Слишком дорогой ценой она ему досталась.

– Уверен. Не рискнет он сунуться через британский паспортный контроль. Хоть какая-то польза от их упертости. Не сомневаюсь, в Европе его уже нет. Сейчас там для него слишком опасно.

– А Анна? Она в Париже. Ее предупредили?

– Нет. Но за ней наблюдали.

Глинский был немногословен…

– Наблюдатели, – разозлился Сергей. – Девчонку-то эту как проморгали твои наблюдатели?

– Да откуда мы знали, где она? Только когда нам прислали фото, мы смогли ее опознать. Они жили там как Дмитрий и Ксения Буяновы. Скорее всего, она решила его оставить, и он ее убил. Эстет долбаный – в музее, прикинь?

– Вполне в его духе, – злобно проворчал Булгаков.

– После этого он бросил все – вещи, документы – и исчез. Да еще клошара дохлого французам подкинул.

– Значит, он достал себе новые документы, – произнес Булгаков с досадой. – И, вероятно, надежные.

– Не сомневаюсь, – отозвался Глинский. – Сто пудов, он уже в Москве.

– Зачем ему в Москву? Ему нужна Катрин.

– Не только. Ему нужен и твой бывший приятель Орлов. Рыков не угомонится, пока его не прикончит. Потом примется за Катрин. Так что сидите там и сюда не суйтесь. Никаких отпусков и каникул, ты меня понял? Внимательно следи за женой и никуда ее не отпускай! А то не миновать беды.

– Нельзя ли объяснить поподробнее, господин майор, – вымученно попросил Сергей. Голос в трубке рявкнул “Нельзя!”, и связь прервалась. Булгаков бросил взгляд на часы – если разница с Москвой три часа, то, скорее всего, Глинский звонил с работы. Чем он там занимается, черт возьми? Штаны просиживает? Потом, через эти никчемные мысли пробилась еще одна – более-менее здравая. Он только что разрешил жене ехать в Париж – именно туда, куда ей ехать нельзя ни в коем случае. Но как ей сказать об этом? «Дорогая, я, твой самодур-муж, передумал»? Она не просто расстроится – она возмутится, обидится и, по большому счету, будет совершенно права. Он же не сможет привести ей доводы в оправдание своего нелепого и надуманного запрета…

Он положил на стол телефон, за который уже взялся с намерением позвонить жене и наложить вето на эту поездку. Нет, так нельзя. В конце концов, Виктор сказал, что Рыкова, скорее всего, в Париже уже нет. Пусть едет. Катрин любит Париж.


Закинув в отель скромный багаж – небольшой дорожный саквояж – Катрин отправилась прямиком на улицу Жирардон.

– Я много о тебе слышала, – Жики окинула одобрительным взглядом фигурку Катрин, затянутую в черный костюм, ее темные волосы, убранные в длинный хвост. – Красивая, да…

– Очень красивая, – засмеялась Анна, обнимая подругу. – Как же давно я тебя не видела!

Последний раз они встретились в ноябре того страшного года, в Шереметьево, куда Булгаков привез Катрин, чтобы проводить Анну, улетавшую в Париж вместе с Жики. Инвалидное кресло толкала сиделка, а Анна, тихая и печальная, с безжизненным взглядом мало отличалась от самой Катрин, в темных глазах которой тлела, казалось, вся мировая грусть. С Жики ей, однако, познакомиться не довелось – та ушла улаживать какие-то формальности. Прощание вышло натянутым – словно им нечего было сказать друг другу. Они обнялись, и в этот момент Катрин показалось, что они прощаются навсегда. Сергей поспешил ее увести, и Катрин не возражала. Он подошел, чтобы поцеловать Анну в щеку, и та погладила его по светловолосой голове. Сергей пожелал ей счастливого пути и, обхватив Катрин за поникшие плечи, увел ее прочь, чувствуя, что еще немного – и не миновать ей нервного срыва. Он ощущал ее состояние буквально кожей – со стороны казалось, что она безразлична ко всему происходящему вокруг.

В ту минуту Анна так и подумала, и только в Париже начала понимать, какой мукой скручена была душа ее подруги. Анна не знала, что потом, в машине, прижавшись к плечу Булгакова, Катрин рыдала отчаянно и безнадежно. Сергей остановился у обочины, дабы не врезаться в мачту освещения или не вылететь на встречку – так его ломало от любви и нежности к ней. Он гладил ее по голове, не говоря ни слова. Потом прижался губами к волосам: «Катрин, – шептал он, – не плачь. Любимая моя, не плачь, все уже в прошлом. Все забудется». Но сам не верил в то, что говорил… Он все еще жил у нее за стенкой.

И вот, Катрин вновь со своей подругой. Ничего не забылось – но они снова вместе.

– Как я рада, что ты приехала, – сказала Анна. – Остановишься у нас?

– Конечно, остановится, – сказала Жики.

Они пили кофе в гостиной Жики. – Пообедаем в городе! – заявила старая тангера и обратилась к Анне. – Деточка, ты такси вызвала?

– Да, вызвала. Обещали через полчаса.

– Полчаса! – возмутилась тангера. – Совсем таксисты обнаглели! За четверть часа я пешком до Сен-Лазара[28] дойду… Деточка, – теперь она уже обращалась к Катрин. – Где твои вещи?

– Я не успеваю за вами, дамы, – растерялась Катрин. По-французски она говорила сносно, понимала хуже, а уж смысл «bavardage» [29]Анны и Жики не улавливала вовсе.

– Ты остановишься у нас? – повторила по-русски Анна. – Где твой чемодан?

– О нет! – воскликнула Катрин. – Не хочу никого стеснять. Я забронировала номер в отеле на Ле Аль[30]. Мои вещи уже там. А Серж должен приехать вечером в пятницу. Три дня я вольная птица.

– Охота жить в клоповнике, – проворчала Жики, но спорить не стала.

Катрин улыбнулась:

– Ну, это не совсем клоповник. Просто маленький отель.

– В этом городе только Ритц – приличный отель, – фыркнула Жики. – Но как хочешь. Я рада, что твой муж приедет. Он у тебя красавец и большой умница.

– Слишком большой, – фыркнула Анна.

Катрин с гордостью просияла. Оказывается, приятно, когда хвалят твоего мужа. Да еще такая непростая дама, как Жики. Та продолжала:

– А вечером мы едем в Оперу.

– Я смотрю, культурная программа уже продумана, – засмеялась Катрин. – Но у меня ничего нет для Оперы – я не рассчитывала на выходы в свет. У меня с собой пара брюк, юбка и несколько водолазок. Сойдет?

– Так я и знала! Нет, это не годится, – заявила Жики. – Сейчас поедем, купим тебе платье. Лишним не будет. А что повесить на шею или в уши – я тебе одолжу.

– Мерси, – кивнула Катрин. Она пришла в восторг. Как, оказывается, она закисла в Лондоне, сидя, как проклятая, на Куинс-гейт!

Втроем они совершили набег на улицу Фобур Сент-Оноре[31] и Катрин купила восхитительное платье из черного шелка, полностью открывающее ее совершенные плечи. Выглядела она в нем потрясающе. «Жаль, Булгаков не увидит», – с искренним сожалением подумала она и озвучила это вслух, когда вместе с Анной зашла пообедать в LaDurée[32], близ Мадлен[33]

Поднявшись на второй этаж, они заказали бутылку розового вина и с удовольствием вытянули уставшие ноги. Жики бросила их у входа и, поймав такси, укатила домой под предлогом, что устала, а на самом деле – желая дать им поговорить после долгой разлуки.

Итак, Катрин вздохнула: «Увы, Серж не увидит меня в этом платье».

– Увы? – насмешливо удивилась Анна. – Ты считаешь, у Сержа перестала от тебя кружиться голова? Требуются взбадривающие меры?

– Такие меры никогда лишними не бывают, – серьезно ответила Катрин. – Нечего ему расслабляться.

– Осторожнее, Катрин, – благоразумно заметила Анна. – Главное – не перегни палку. Ты склонна терять чувство меры. Серж…

– Я поняла, – быстро ответила Катрин. – Но Серж – не Орлов. Я же говорю не о том, чтоб он взорвался от ревности неизвестно к кому, а просто, чтобы он увидел… какая я красивая, – она мило улыбнулась.

– Это вовсе не проблема, – Анна улыбнулась в ответ. – Вечером сфотографирую тебя во всей красе в ложе, и мы отправим фото твоему рыцарю.

– Да… – задумалась Катрин. – Тогда он не станет ждать до выходных, а примчится прямо завтра. Хотя нет, не примчится. Работа превыше всего…

– Так и должно быть. Зачем тебе мужчина, который трется подле твоей юбки? Он должен возвращаться поздно, покрытый дорожной пылью, с добычей у седла…

– Да, наверное. Но как же мне надоело сидеть одной дома…

Анжуйское вино долины Луары цветом напоминало розовый кварц в кольце на безымянном пальце Анны.

– Вкусно, – Катрин с удовольствием сделала глоток и добавила: – Как здесь хорошо… И как же мне там плохо. Собаку, что ли, завести?.. Не люблю я собак, но хоть поговорить с кем будет… Или кота.

– Займись испанским, – посоветовала Анна, – ты говорила: у тебя горничная испанка.

– Пуэрториканка. Она не хочет говорить по-испански. Ей, видите ли, практиковаться в английском надо! Она от меня уйдет, если я начну с ней по-испански говорить, и придется мне англичанку нанимать.

– Н-да… А ты их терпеть не можешь. Замкнутый круг получается. Но тогда выход один – надо тебе ребенка завести.

– С ума сошла, – фыркнула Катрин. – Какая из меня мать?

– Самая настоящая, – Анна оказалась настойчива. – Ничуть не хуже любой другой. Булгаков бы обрадовался.

– Не уверена, – мрачно молвила Катрин, – совсем не уверена…

– Почему? – удивилась Анна. – Как странно. Он так тебя любит. Он должен мечтать о ребенке. Ну хотя бы, чтоб привязать тебя покрепче.

– Сомневаюсь, – рассеянно уронила Катрин.

– Мне показалось? – Анна прищурилась. – У тебя какие-то сомнения на его счет?

– Сомнения? – переспросила Катрин. – Нет. Но иногда мне страшно становится. У Сержа бывает такое выражение лица, словно он где-то далеко от меня. О чем он в такие моменты думает – я понятия не имею. Но не обо мне – это точно. И еще – я его совсем не вижу. Он все время на работе. Работа, работа, работа! Я уже ненавижу эту его работу. Нет, как тебе нравится – он там жизни спасает, а я – желчью исхожу…

– Я бы употребила словечко покрепче, – заметила Анна. – Но не уходи от темы – что-то мне выражение твоего лица не нравится. Выкладывай…

– Да нечего выкладывать… Я совсем не уверена, что ему нужен этот ребенок! Он молчит, ничего не говорит. И знаешь, о чем я думаю?

– Ну-ну, – заинтересовалась Анна. – Что ты там еще себе нагородила? Ты это любишь.

– Зря иронизируешь. Думаю, он хочет, чтобы я принадлежала ему и только ему. Если родится ребенок – Серж автоматически отодвинется на второй план. Наверно, он этого боится.

– Так я и знала! – Анна засмеялась. – Очередная ерунда.

– Не ерунда, – возразила Катрин. – Я так боюсь, что он меня бросит. Если только у него появятся сомнения на мой счет…

– Сомнения? Бросит? – Анна всплеснула руками. – Именно ерунда! Ведь ты его любишь?

– Люблю. Но почему ты спрашиваешь? Не веришь, что я его люблю? Анна удивилась:

– Не верю? С какой стати мне тебе не верить? С какой стати тебе меня обманывать?

– Ни с какой, – Катрин закусила губу и вновь повторила: – Я его люблю.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась Анна успокаивающе. – И именно поэтому думаю, ребенок – то, что тебе нужно. Займешь себя, а то ты, по-моему, от безделья маешься. Катька, да не гневи ты бога! Серж обожает тебя, ты его любишь – что тебе мешает? Да и возраст, извини за бестактность…

– Ага… – проворчала Катрин. – Сама-то ты с этим не торопишься…

И осеклась, заметив, как изменилась в лице Анна.

– Прости. Не хотела быть грубой.

– Ничего, – вздохнула Анна. – Все правильно. Только знаешь, семья, дети – все это не для меня. У меня, наверно, уже никогда не будет ничего подобного…

– Ты окончательно порвала с Антоном? – спросила Катрин прямо и сразу же пожалела о вырвавшемся вопросе, потому что глаза у Анны стали совершенно несчастными. В этот момент официантка принесла их заказ – два омлета с трюфелями. Анна поковырялась вилкой в омлете, искоса посматривая на Катрин, расстроенную и смущенную…

– Я не рвала с ним. Просто уехала.

Катрин криво усмехнулась:

– Ну конечно! Просто уехала! Сбежала, скажи честно.

– Зачем мне бежать от него? – тихо спросила Анна, опуская глаза.

– Наверно, есть причина? – Катрин вопросительно взглянула на подругу поверх бокала с вином. – Ну?..

Анна набрала побольше воздуха.

– Ты знаешь?..

– Знаю, – прямо ответила Катрин. – Но не уверена, что из того, что я знаю – правда.

– Что именно ты знаешь? – спросила Анна.

Катрин колебалась. Как такое произнести? Она боялась оскорбить Анну чудовищным обвинением. Но Анна демонстративно ждала, и поэтому Катрин, наконец, выпалила:

– Я знаю, ты была с Мигелем. Но не уверена, правда ли это.

– Правда. Мы были вместе – один раз. В ту страшную ночь, у нас дома. Антон спал, а я пошла к Мигелю в кабинет. Можешь меня презирать.

Растерянная Катрин молчала, не зная, как комментировать это признание. Уж так, как воздалось Анне за ту единственную ночь – так впору расплатиться за всю жизнь, проведенную в оргиях и разврате. Наконец Катрин заговорила.

– Кто я, чтобы презирать тебя? Раз ты к нему пошла, значит, по-иному не могла. Мне в это трудно поверить, но… – она колебалась, опасаясь, что Анна сочтет ее слишком категоричной. Омлет безнадежно остывал, и Катрин, чтобы взять паузу, ткнула в него вилкой и стала лениво жевать.

– Молчишь, – прошептала Анна. – Да, такое понять трудно. Но откуда ты узнала? Кто тебе сказал?

Катрин смогла выдержать испытующий взгляд подруги. Какой смысл ей скрывать?

– Он… Рыков мне сказал, – она сглотнула ком в горле – то ли кусок омлета, то ли сгусток горя. – Прости.

– Зачем?!

Катрин не могла признаться подруге, что стала невольной свидетельницей ее мучений. Демонстрируя, словно un chef-d'œuvre du cinéma[34], как он измывался над ее подругой, Рыков, казалось, испытывал подлинную гордость. Он говорил про Анну отвратительные вещи, но, скорее всего, это было ложью – он хотел оправдать свое преступление, хоть как-то обелить себя перед Катрин. Анне будет невыносимо слушать – такую боль она не заслужила. Тем временем Анна требовательно повторила:

– Но зачем он рассказал тебе? С какой целью?

– Он пытался оправдаться передо мной. Я назвала его гнусным убийцей, упырем или еще как-то, не помню уже – все в кровавой пелене. Это случилось примерно за час до того, как он… попытался убить меня. Он сказал, ты умерла, и он тебя убил именно за измену Антону. Я не поверила ему.

Катрин поднесла ко мгновенно пересохшим губам бокал с вином и осушила его в пару глотков:

– Я не поверила ему.

– Почему? – севшим голосом спросила Анна. – Все, и ты в том числе, считали меня… ну, я не знаю… девой непорочной. А я просто женщина. Слабая, безвольная, грешная. Я сама пошла к Мигелю в ту ночь. Я делала все осознанно. Мне казалось…

– Казалось – что?

– Что я уже не люблю Антона так, как прежде. Может, это был кризис трех лет совместной жизни? Мне недоставало страсти в наших отношениях – Антон всегда такой спокойный и уравновешенный.

– Как и ты, – вставила Катрин.

– Как и я, – согласилась Анна. – А в Мигеле пылал огонь – которого так не хватало ни мне, ни Антону. Вот так я об этот огонь и обожглась.

Катрин до слез стало жалко Антона. Она укоризненно покачала головой, вспоминая печальное лицо друга на ее свадьбе – в его светлых глазах погасла жизнь.

– Да не смотри на меня так! – воскликнула Анна. – То, что с нами происходило, совершенно выбило меня из колеи. Я металась, как помешанная, не замечая происходящего вокруг. Как страдает Антон. Как страдает Мигель. Как страдаешь ты. Я спряталась в танец, как в скорлупу. И в результате – такая катастрофа.

– Катастрофа… – как эхо, откликнулась Катрин.

– В то мгновение, когда Рыков всадил мне иглу в вену, и я осознала, что это конец, то… – Анна не договорила. Она ясно вспомнила холодные голубые глаза палача, не ведающего жалости, уверенного в своей правоте, волны его длинных волос, опустившихся ей на лицо. Анна никогда раньше не говорила об этом. Даже рядом с Жики она не смела вызывать в памяти страшный призрак. – Да, последняя моя мысль была, отчетливо помню: я это заслужила…

– Заслужила? – возмутилась Катрин. – Никто не заслужил такой участи.

– Сейчас я понимаю… Но в тот момент я даже не сопротивлялась. Я думала об Антоне и Мигеле. О том, что им не придется никого делить, когда меня не станет. Да, им будет плохо. Но лучше так, чем Антон узнает, что я сделала. Но он непостижимым образом ничего не узнал. Он просто все понял. Мигель сидел у моей постели, держа меня за руку, не оставляя ни на минуту. Я помню. Я чувствовала. Антон уехал домой под каким-то смехотворным предлогом – он не мог на это смотреть. А когда вернулся – ему сказали, что меня уже нет. Мигель сказал.

– А ты знаешь, что они чуть не убили Орлова, когда Серж сообщил о твоей смерти? Они сломали ему руку, выбили зубы и отбили почки. Они вдвоем лупили его ногами в больничном парке. Оба почему-то решили, что именно он тебя убил. Наверно, сочли прецедентом то, как он обошелся со мной.

– Нет, мне никто не говорил, – Анна вздохнула. – Мне жаль.

– Не жалей, – голос Катрин прозвучал же́стко. – Хоть кто-то набил его самодовольную рожу. Жаль, никто не надавал ему по физиономии, когда он меня так оскорбил. Все были заняты. Даже Серж был занят Аленой – ему было не до моих проблем.

– Ты что несешь? – опешила Анна. – Кать, совсем рехнулась?

Катрин удивленно спросила, даже с некоторой обидой:

– Почему это?.. Он женился на ней, хотя уверял, что любит меня.

– Как же тебе не стыдно! Серж любил тебя много лет, пока ты дурака валяла со своим дражайшим Орловым. Все знали и все видели – кроме тебя. Хотя ты, думаю, тоже знала. Ведь знала?

Катрин упрямо наклонила голову и надула губы, словно капризный ребенок.

– Ну, знала! И что из того?

– А если б он не стал молчать? Куда б ты его послала?

– Не знаю! – бросила Катрин. – Откуда я знаю! Он же молчал! Взял и женился на этой рыжей!

Анна рассердилась:

– Помилосердствуй, подруга! Ты что? Алена его любила искренне, царствие ей небесное! Не заставляй меня говорить штампами, но твой Булгаков поступил как порядочный человек, когда женился на ней.

– Ну да, – сварливо буркнула Катрин. – Сначала обрюхатил, чуть ли не в моем присутствии, а потом женился. Рыцарь выискался.

– Я все поняла! – вдруг совершенно искренне рассмеялась Анна. – Вот не ожидала, что когда-нибудь увижу, как ты ревнуешь Булгакова. Ой, не могу! Жаль, Серж этого не слышит! Я ему расскажу при случае!

– Я тебе расскажу! – погрозила ей Катрин кулаком. – Я тебя тогда тухлыми яйцами закидаю, тоже – при случае!

Похихикав, они принялись за остывший омлет, запивая его розовым вином. Обе голодные, как волки, вернее, волчицы, омлет они прикончили быстро и одновременно.

– А что Орлов? – спросила Анна, разделавшись с омлетом и вытирая губы накрахмаленной салфеткой. – Ты что-нибудь о нем знаешь?

– Не знаю и знать не хочу, – отрезала Катрин. – Не порть мне настроение, пожалуйста…

– Ты до сих пор не можешь его простить?

– Простить? – Катрин высокомерно подняла бровь. – Не собираюсь я его прощать. Он мне неинтересен.

Анна взяла со стола бокал и сделала глоток.

– Давно ли? – в ее голосе Катрин не уловила иронии. Прозвучал просто вопрос.

– Я не знаю… Видишь ли, Рыков мне сказал страшную вещь. Я тогда не вникла, не до того мне было, но сейчас понимаю – по большому счету, он, конечно, прав.

– Что он тебе сказал?

– Он сказал… – Катрин на мгновение запнулась, вспоминая: – Он сказал, что по сравнению с Орловым он дитя невинное. Он сказал, что Орлов морально насиловал меня на протяжении многих лет, а я отказывалась это признать. Пока все не кончилось физической расправой. Как же мне было больно. Мне казалось, я умираю… Орлов – мерзавец. Все из-за него, в конечном счете.

– Нет, Катрин, нет… Причина в нас самих. Я расплачиваюсь за измену. И еще долго буду расплачиваться. Но самое грустное, что хуже всех, в итоге, Антону. Рыков хотел помочь ему. На свой жестокий лад, но…

Катрин замотала головой:

– Нет-нет! Кто дал ему право мучить тебя? – воскликнула она. – А я? За что я расплатилась так жестоко? За какие грехи?

Анна казалась спокойной, говорила неспешно, разделяя слова, будто сама с собой:

– Видимо, было за что. Не обязательно – за измену…

– Ну уж нет! – отрезала Катрин. – Я никогда не была ангелом, но таких страданий не заслужила. И если б Серж его не убил – нам бы с тобой туго пришлось…

Подруга неопределенно покачала головой. Было очевидно, что Анну гложет некая мысль, которую она боится вытащить на свет божий, на всеобщее обозрение, но держать ее, выматывающую душу, внутри себя стало невыносимо.

– Антон, – выдавила она. – Как он?

– Я не знаю, – растерялась Катрин. – Он звонил несколько раз, но с ним разговаривал Серж. На мой вопрос, как дела у Антона, он сдержанно ответил: нормально. Но ты ж понимаешь…

– Понимаю, – с трудом проговорила Анна. Она была явно разочарована скудной информацией.

– Почему ты не позовешь его? – спросила Катрин. – Почему не облегчишь его страдания? Он бы прилетел на крыльях. Ну, может, не на крыльях – подпалила ты ему крылья, конечно…

– Как я могу? – спросила Анна. – Как я могу воспользоваться его любовью так гнусно? Он… Его даже этот… Рыков не посмел бы обидеть.

– Ты говоришь так, словно Антон инвалид или душевнобольной, – рассердилась Катрин. – Он очень сильный человек. Мы с тобой даже не подозреваем, насколько он сильный – и телом, и духом. Ты унижаешь его жалостью.

– Жалостью? – вспыхнула Анна. – Я не жалею Антона. Я не хочу ставить его в такое положение, что ему придется ломать себя.

– Что за бред? – удивилась Катрин.

– Он любит так сильно, что заставит себя закрыть глаза на мою измену, – сказала Анна, и в словах ее сквозило столько боли, что Катрин стало не по себе. – Ведь он страдает больше всего не из-за того, что сделал со мной Рыков, а из-за того, что я добровольно, слышишь, Катрин, добровольно, отдалась Мигелю.

– Ты уверена? – засомневалась Катрин. – Что-то, по-моему, ты не то говоришь… Серж рассказывал, Антон чуть не помешался, когда узнал, что ты умерла. На него было страшно смотреть…

Анна не отвечала. Она думала об Антоне и Мигеле и понимала: то, что она однажды сделала, ни оправдать, ни объяснить невозможно. Катрин словно прочла ее мысли.

– Ты жалеешь? – спросила она. – О том, что пошла к Мигелю?

– Жалею? – удивилась Анна. – О нет! Не жалею… Несмотря ни на что – не жалею. У меня по-прежнему, когда его вспоминаю, дыхание перехватывает… И до сих пор не уверена, что не люблю его.

– Я тебя не поняла, – растерялась Катрин. – Я думала, ты все еще любишь Антона.

– Ты правильно поняла. Я его люблю, я очень по нему тоскую.

– А Мигель?

– Мигель… – в голосе Анны Катрин явственно услышала слезы. – Мигель… Не знаю… И о нем тоже…

– Ничего себе, – присвистнула Катрин. – И как ты собираешься со всем этим разбираться?

– Никак. Ты же видишь – я не хочу встречаться ни с тем, ни с другим.

– Ты хочешь сказать, что любишь обоих?..

– Чушь какая, – в сердцах сказала Анна и испытующе спросила: – Ты меня осуждаешь?

– Какое право я имею осуждать тебя? Но ситуация, достойная Дюма-пэра. Только, если принять во внимание, что тебе пришлось пережить – по-моему, ты слегка того…

– Тронулась? Сама – ку-ку… – Анна с грустной улыбкой покрутила пальцем у виска. Потом выражение ее лица стало серьезным. – Я не хочу вспоминать об этом. Мне нравится думать, что того человека не было в нашей жизни. Можешь считать меня дурой.

– Я не считаю тебя дурой. Но беда в том, что он был. Знаешь, мне иногда кажется, что минула вечность. А на самом деле – двух лет не прошло.

– Да? А у меня чувство, что это случилось вообще не со мной. Словно я прочла страшную книжку или посмотрела страшный фильм. И только когда я видела уродливые шрамы на своем теле, то понимала – именно меня он терзал там, в зеркальной гостиной, а не какую-то другую женщину. Поразительно, но он словно сожалел о том, что делает, в его голосе была такая искренняя печаль…

– Печаль? – скривила губы Катрин. – О да! Как это мне знакомо…

– А перед тем, как всадить в меня иглу с наркотиком, он сказал, что не позволит мне доставить Антону такую боль – лучше ему получить меня мертвую, чем потерять совсем. По-своему он прав.

– Ты с ума сошла! – воскликнула Катрин. – В конце концов, кто позволил ему решать, что лучше для всех нас? Даже для Антона?

– Он сам облек себя этим правом. И согласно этому праву, исполосовал меня, словно труп в прозекторской. Больше двадцати шрамов, Катрин, на мне живого места не было. Спасибо Мите Крестовскому, он уберег меня от отчаяния. Я уверена, именно он предложил Дирекции Гарнье этот благотворительный проект, сами бы они не додумались. И дополнительных спонсоров нашел. Сегодня Митя поет в Пале Гарнье в первом отделении. Он потрясающий. Я вас познакомлю, после спектакля мы поедем ужинать в Ритц. Кстати, будет еще один интересный господин. Хотя и не знаю, как ты посмотришь на его общество. Он, как бы тебе сказать…

– Ну? – заинтересовалась Катрин. – Что еще?..

– Он американец, – осторожно сказала Анна, – твоя нелюбовь ко всему английскому распространяется на американцев?

– Н-нет… Хотя опыт общения с американцами у меня небогатый. Откуда он взялся?

– Джош – агент ФБР. И, между прочим, ужасно харизматичный. Весьма в твоем вкусе.

Бровь Катрин поползла вверх. Она наклонила голову набок.

– Вот как? Я, между прочим, мужняя жена. На фиг мне какие-то агенты? И какого черта он здесь делает? И какого черта ты с ним общаешься?

– Слог у тебя по-прежнему изысканный… Не поверишь, но он расследует какие-то старые грехи Рыкова. Он очень хотел встретиться со мной.

– Слог ей мой не нравится, скажите на милость, – Катрин фыркнула. – Зачем тебе это?

Анна вспомнила, как сама сначала не обрадовалась визиту фэбээровца. А уж когда выяснилось, что он расследует давнишние грехи Олега Рыкова, она и вовсе хотела выпроводить его вон. Но ее отговорила Жики. А потом как-то само собой фэбээровец остался на чай, а потом – оказался приглашенным на спектакль, в ложу Оперы. Он, правда, отнекивался, уверяя, что терпеть не может оперу, но его удалось переубедить – под предлогом, что им нужен сопровождающий. Все это Анна коротко объяснила подруге, заключив с улыбкой:

– Вообще, не очень-то он и сопротивлялся.

– Этот твой агент и мне будет задавать вопросы? – заволновалась Катрин.

– Понятия не имею, – покачала головой Анна. – Но ты не обязана ему отвечать, если он начнет что-то из тебя вытягивать.

– Сильно он донимал тебя?

– Да нет… Был очень тактичен и не настаивал на подробностях того, что произошло два года назад. Больше интересовался, что Рыков собой представлял, что я о нем думаю…

– И что ты о нем думаешь? Только честно.

– Я не могу о нем думать, – Анна сжала зубы. – У меня темнеет в глазах от боли и отчаяния, как тогда…

– Прости, – торопливо воскликнула Катрин. – Какая же я дура! Зачем я напомнила тебе…

– Ничего, – Анна остановила ее. – Перестань. Истина в том, что тот ужасный человек сам себя разрушил. Говорят, он любил тебя, – Анна грустно покачала головой. – Ты знала?

Катрин опустила глаза: – Нет, даже не подозревала. Он никогда…

– Я так и думала, – остановила ее Анна. – То есть, он все держал в себе. И любовь к тебе, и ревность к Орлову. А поскольку надежды у него не было никакой, эти сильные чувства выжигали его изнутри. Но твоей вины в том нет.

– Да, мне это и Серж без конца повторяет… – протянула Катрин. – Но иногда так щемит сердце…

– Тебе его жаль? – внезапный вопрос Анны застал Катрин врасплох, и она вспыхнула от гнева: – Жаль?! Да как мне может быть его жаль?! Чего ради? Как тебе такое в голову пришло!.. Да если б я только могла…

– Если б ты могла – что?.. – спросила Анна осторожно.

– Не знаю, – прошептала Катрин, – я не знаю…

Они допили бутылку вина и, подхватив покупки, вышли на Place de Madeleine. Пора было ловить такси, ехать домой и готовиться к большому выходу. Обе они ощущали облегчение, излив друг другу то, что никому более сказать не могли – даже самым близким людям…

К семи часам все были готовы. Жики облачилась в бархатное платье, темно-красное, цвета старого бордо. Достаточно глубокий вырез украшала брошь – рубиновый скорпион – видимо, что-то старое, еще довоенное. Шелковые черные перчатки выше локтя придавали ей прямо-таки царственный вид, который завершала неизменная красная помада.

Анна надела длинное платье из серо-розового шелка «пепел розы», и нитка жемчуга оттенила алебастровую белизну ее кожи. Длинную шею уже не уродовал шрам, легкая краснота – и та становилась бледнее день ото дня, и светло-серые глаза Анны безмятежно сияли, не омраченные мыслью об уродстве и загубленной жизни. Она была очень хороша, но когда в дверях гардеробной Жики появилась Катрин, Анна от восторга захлопала в ладоши.

По точеной фигуре той струился черный шелк, а великолепным прямым плечам позавидовала бы любая модель. Темные волосы были разделены пробором и искусно уложены умелой горничной Жики. Скромный макияж подчеркнул бледность лица и темноту глаз.

– Правильно они называли тебя – принцесса, – задумчиво протянула Анна.

Катрин чуть нахмурилась. Так, в основном, называл ее Мигель – в неодобрительном контексте, когда хотел ей попенять за необоримую лень и равнодушие. И она терпеть не могла, когда он ее так называл.

– Знаю, что сюда подойдет, – Жики скрылась в гардеробной. Несколько минут оттуда доносились испанские ругательства вперемешку с французским арго[35], и подозрительный шорох. Что-то с шумом упало, а потом раздался угрожающий треск. Катрин с опаской прислушивалась к доносящимся из гардеробной звукам, но Анна, не обращая внимания, сосредоточенно красила губы. Спустя минуты три Жики вновь появилась из гардеробной и скомандовала, обращаясь к Катрин:

– Наклони голову!

И когда та послушно склонилась перед ней, возложила на нее сверкающую тиару. Катрин выпрямилась и посмотрела в зеркало. Там она встретилась взглядом с остолбеневшей и потерявшей дар речи Анной и смутилась:

– По-моему, это слишком… – но сама не могла оторвать глаз от своего отражения. Тиара переливалась всеми цветами радуги – сделанная из белого металла, со множеством сверкающих камней.

– Это бриллианты? – пробормотала ошарашенная Катрин.

– Я что, похожа на миллионершу? Если б у меня была такая бриллиантовая, я бы уже обзавелась особняком где-нибудь на Курсель[36]. Это винтажная бижутерия от Шанель – между прочим, стоит кучу денег.

– В похожей тиаре я танцевала Аврору, – грустно проговорила Анна, но потом улыбнулась. – Какая же ты красивая. Спецагент обалдеет.

– Я и забыла про твоего спецагента, – призналась Катрин. – Пожалуй, больше ничего не нужно – даже серег…

– Не нужно, – кивнула Анна. – Публика и так будет смотреть не на сцену, а на тебя.

Катрин испугалась:

– Так, может, снять эту диадему?.. Я совсем не хочу привлекать внимание посторонних…

– Не снимай, – остановила ее Жики. – Она словно сделана для тебя! Если б ты только знала, кто мне ее подарил…

– Кто? – заинтересовалась Анна. Не секрет, что Жики когда-то крутила романы со многими известными людьми, среди которых были политики, кинозвезды и даже некая титулованная особа.

Жики не успела ответить, так как раздался звонок в дверь.

– Это наверняка Джош, – сказала Анна и бросила последний взгляд в зеркало, поправляя гладкую прическу. На пороге гостиной возник молодой мужчина высокого роста, с короткими светлыми волосами, с правильными чертами лица, с типичной американской улыбкой в тридцать два зуба. В отличном смокинге. И с пиратской жемчужной серьгой в левом ухе.

– Леди, я опоздал? – его голос звучал приглушенно, словно немного простужено.

– Чуть, – проронила Анна. – Но это не страшно. Джош, позвольте вам представить мою подругу Катрин.

Катрин неторопливо повернулась лицом к гостю. На нее смотрели светло-карие глаза – внимательные и немного ошеломленные.

– How do you do? [37]– Почему-то по ее спине пробежали мурашки, а легкий пушок на руках встал дыбом.

– Вам кто-нибудь говорил, что вы невероятно красивы? – спросил он также по-английски, не отрывая от нее взгляда.

– Вы первый, сэр, – Она усилием воли заставила себя улыбнуться так, чтобы улыбка не получилась кривой.

– Она врет, – нахально заявила Анна.

– Не сомневаюсь, – фэбээровец все еще напряженно глядел на растерянную женщину. Его пристальное внимание уже выплескивалось за рамки приличий. Катрин становилось все более и более неуютно. Наконец, он протянул руку Жики, и она охотно на нее оперлась.

У подъезда их ждал огромный темно-синий BMW с водителем.

– Неплохо живут сотрудники ФБР, – не преминула съехидничать Катрин, располагаясь на заднем сидении вместе с Анной и Жики.

– Это арендованный автомобиль, – агента, казалось, отнюдь не обескуражила ее язвительная фраза. Он даже не обернулся, и Катрин видела только его коротко стриженый, у дорогого парикмахера, затылок и элегантную шею над атласным отворотом смокинга.

Анна, не меняя строгого выражения лица, пихнула подругу локтем в бок. Та ответила ей тем же. В переводе на обычный язык это означало: «Ну как он тебе?» «Обалдеть! Но при чем тут я?»

Катрин поднималась по широкой лестнице фойе, приподнимая подол длинного платья, больше всего боясь навернуться на виду у всего парижского бомонда. За их колоритной четверкой действительно следили внимательные, и порой ревнивые глаза, которые чаще всего останавливались на Анне – многие признавали в ней знаменитую балерину и произносили ее имя – то не стесняясь, громко, то завистливым шепотом. К ним подходили люди, здоровались с Анной и старой дивой, которая тоже была личностью узнаваемой.

– Жики! – услышали они чуть дребезжащий голос. – Carissima! [38]

– О черт, – выругалась тангера вполголоса. – Только его не хватало! – однако торопливо приклеила к тонким губам милую улыбку – приветливую до такой степени, что ее едва ли можно было назвать искренней. К ним, вальяжно опираясь на трость, направлялся осанистый старик, сжимая изуродованными подагрой пальцами хрустальный набалдашник.

– Винченцо! – Жики кивнула, но старик потянулся к ней, и она была вынуждена три раза приложиться к его морщинистой щеке.

– Ты все так же хороша, – заявил старик, достаточно бесцеремонно ее оглядывая. Жики поморщилась, и это от него не ускользнуло, – И все так же упряма! Ничего не меняется, а?

Он обвел взглядом ее компанию. – Какие прекрасные дамы! Восхитительные розы! Представь меня, carissima!

Его игривые слова прозвучали, однако, скорее как приказ, а вовсе не просьба. Жики надменно поджала губы:

– Винченцо, ты все тот же старый ловелас. Действительно, ничего не меняется. Ладно, черт с тобой! Анна Королева, моя русская подруга.

– Piacere! [39]– старик приложился к руке Анны, которая протянула ее, словно загипнотизированная его пронзительным взглядом.

– Дорогая, это команданте Росси, мой старинный приятель.

Жики не представила старика по имени, и тот, заметив это, кисло усмехнулся. Потом перевел взгляд на Катрин: – Еще одна русская роза?

– Подруга Анны Катрин, – неохотно пояснила Жики. – Познакомься, дорогая!

Старикан бесцеремонно оглядывал Катрин, словно она редкость, достойная его пристального внимания.

– Где ты их находишь? – поинтересовался Росси так, словно речь шла не о молодых женщинах, а о произведениях искусства – с одной стороны – драгоценных, а с другой – неодушевленных.

Анна переглянулась с подругой, и от Жики не укрылось возмущенное выражение ее лица. Поэтому она объявила:

– Винченцо, тебя заждались твои спутники, – и кивнула на трех амбалов в смокингах, застывших чуть поодаль. – Племянники?

– Да, взял на воспитание, – не моргнув глазом, заявил старик. – Ничего от тебя не скроешь. – Однако, до встречи, carissima. Дамы! – откланялся он галантно и направился прямиком к ложам бенуара. Амбалы потрусили за ним, не отставая не на шаг.

– Слава богу, – пробормотала тангера.

– Мафия? – лениво поинтересовался Джош.

Жики прикрыла веки. – Я не стала представлять вас, мой друг, дабы не травмировать старого padrino[40], – сказала она.

– Разумно, – кивнул Джош. – И весьма предусмотрительно.

– Зато сейчас я познакомлю вас с графиней Изабель де Бофор. Она внучка моей старинной подруги, – к ним приближалась молодая дама в совершенно невероятном платье, словно сплетенном из стекляруса, светловолосая, с прической «паж», почти без макияжа. Она клюнула Жики в пергаментную щеку, улыбнулась Анне и Катрин, и стрельнула взглядом в сторону американца.

– Мадам Королева, я поклонница вашего таланта, – искренне сказала она. – Когда мы увидим вас на сцене Opera de Paris снова?

– Не скоро, – скрывая сожаление, ответила Анна. – В декабре я открываю Показы Школы танцев Балета Гарнье[41]. Буду рада вас видеть.

– Обязательно, – горячо пообещала графиня. Она улыбнулась Катрин и снова покосилась на их спутника.

– Ma copine Cathrine[42], – представила подругу Анна. – Мсье Джош Нантвич, наш американский друг.

– Как поживаете? – по-английски сказала Изабель. Джош вежливо поклонился. Катрин поздоровалась по-французски.

– Как здоровье бабули? – спросила Жики.

– Ах, – вздохнула Изабель. – Неважно, но ты же знаешь Моник, Жики. Она неугомонная. Все носится по миру со своим фондом.

– Да, знаю… – кивнула Жики. – Передавай ей привет.

– Непременно… – Изабель с любопытством, которое даже и не пыталась скрывать, разглядывала Катрин. Что, естественно, не укрылось от Жики.

– Приходи к нам на чай, – ласково пригласила она, потрепав молодую даму за локоть. – Давно мы не сидели вместе за чашечкой чая. Или чего покрепче?

– С меня вполне хватит чая, – Изабель улыбнулась всем на прощание и вернулась к своему спутнику, терпеливо дожидавшемуся у парапета.

– Она внучка Моник Гризар? – спросил Нантвич у Жики как бы между прочим. Та удивленно подняла брови.

– А вы знакомы с Моник?

– Нет, разумеется, откуда? – покачал головой спецагент. – Сопоставил имя и упоминание о фонде. В сумме получилось – Моник Гризар.

– О каком фонде речь? – спросила Катрин.

– Фонд помощи женщинам, пострадавшим от насилия, – ответил Нантвич. – А Моник Гризар – его бессменный председатель уже лет, наверно, сорок…

– Пятьдесят, – поправила Жики, – она его основательница.

– А в чем заключается эта помощь? – спросила Катрин, заинтересовавшись.

– Прежде всего, в деньгах, конечно. Находим бедняжке адвоката, если необходимо. В особо тяжелых случаях помогаем женщинам скрыться, снабжая документами и легендой.

– Ну прямо программа защиты свидетелей, – чуть улыбнулся фэбээровец.

– Напрасно иронизируете, молодой человек, – рассердилась Жики. – Вы не представляете, какое запутанное законодательство в отношении семейного насилия практически во всех странах. Иногда бывает невозможно оградить женщину от мужа-садиста. В этом случае мы ее прячем.

– Вы говорите «мы», Жики, – повернулась к ней Катрин. – Вы тоже в этом участвуете?

Жики смутилась:

– Нет, не часто. Стара я уже стала.

И она, изящно подобрав платье, весьма бодро поскакала вверх по лестнице, ведущей к ложам второго яруса. Катрин собралась последовать за ней, но Анна ее остановила.

– Подожди! – она огляделась. – Прекрасный вид. Дай мне телефон, я тебя сфотографирую, и мы пошлем твое фото Сержу. Прямо сейчас.

Катрин порылась в маленьком парчовом минодьере, [43]купленном вместе с платьем, достала оттуда смартфон и протянула Анне. Потом поднялась на несколько ступеней и остановилась, положив тонкую руку на прохладные мраморные перила.

– Вот так и стой, – кивнула Анна.

Джош Нантвич тоже остановился немного поодаль, с любопытством наблюдая за ними. Полыхнула вспышка, и Анна вернула Катрин ее мобильник.

– Отсылай, – Катрин открыла снимок, который сделала Анна и уставилась на него. Да-а, Булгаков обалдеет, это точно… В тиаре он еще ее не видел.

– Ну, – торопила Анна. – Отсылай поскорее и выключай телефон. А то еще не хватало, чтоб он названивать тебе начал во время спектакля. Нантвич прислушивался к их разговору, но не понимал ни слова, так как Анна говорила по-русски. Катрин послушно нажала на «отослать» и выключила телефон. Они втроем поднялись в ложу, где их уже ждала Жики.

…В первом отделении была заявлена «Дидона и Эней» Генри Пёрселла – камерная барочная опера, с наивным сюжетом Вергилия, костюмами эпохи Ренессанса и самой Стефани д’Острак в партии Дидоны. Дмитрий Крестовский исполнял партию Энея, не вызывая ни малейшего сомнения в том, что в этого мужчину можно влюбиться до потери рассудка, а разлука с ним сведет в могилу. Катрин погрузилась в музыку и вокал, забыв о сюжете. Застыв в первом ряду ложи, она положила руку на бархатный бортик и, казалось, ничего вокруг не воспринимала, кроме музыки. Сидевший рядом Джош обратился к ней пару раз, но она словно не слышала его, не отрываясь, глядя на сцену. А в самом конце…

Услышав первые такты «When I’m laid in Earth» [44] Катрин вздрогнула и застыла в кресле. Если б кто-то в этот момент заглянул ей в глаза, то увидел бы, что ее зрачки расширились, и она невидящим взглядом уперлась в одну только ей известную точку на сумбурном плафоне Шагала. Потом ее губы затряслись в беззвучном плаче, но это заметил только Джош Нантвич. Он положил руку поверх ее ладони, а она даже не заметила его прикосновения. «Это Плач Дидоны, Катрин… Самая красивая и самая печальная песня о самой бессмысленной смерти, которую только можно себе представить». Хрустальный голос наполнял огромный зал, проникая повсюду – в тяжелые складки кроваво-красного бархата, в изящные деки скрипок, плачущих в оркестре, в замысловатые завитки мерцающей в полумраке люстры. Он трепетал на острие дирижерской палочки, глубоким легато обволакивал сердца людей в зале, взмывая столбом пламени отчаянного крещендо и затухая, подобно жертвенному костру. Сознание Катрин неумолимо затягивалось в полыхающую бездну, окружающие очертания стирались, и лишь ореховые глаза не отпускали ее, и их взгляд она не переставала ощущать на себе, когда явственно услышала голос человека, разрушившего ее жизнь: «Катрин, Катрин. Ты ведь понимаешь, о чем она поет? Когда ты ляжешь в землю… Смотри на меня! Я приказываю тебе – смотри на меня!» Она почувствовала запах сандала и сигарного дыма: «Катрин, смотри на меня. Ты ведь не закрывала глаза, когда была с Орловым?»

Дидона уже умерла, и младшая сестра ее в знак скорби покрыла голову черной вуалью. Свита заворачивала Дидону в саван, а Катрин казалось, что это ее уносят прочь, окутанную погребальными одеждами, чтобы предать земле. Последние такты самой печальной музыки на свете…

– Катрин! – Анна потрясла Катрин за плечо, но та словно окаменела. – Катрин, ты идешь?

Отгремел шквал оваций. И Анна, и Жики поднялись со своих кресел, чтобы выйти из ложи. Катрин же оставалась неподвижна, и сидевший рядом Джош не сводил с нее внимательного орехового взгляда.

– Катрин, нам пора, – снова позвала ее Анна.

– Да-да, – отозвалась Катрин и встала с кресла. Только для того, чтобы через мгновение, изломившись, упасть подле него без сознания…


…Он совершенно не ожидал ее увидеть. Словно получил мощный удар в солнечное сплетение, да так, что в глазах потемнело. Она стала еще красивее, чем в последний раз, когда он случайно встретил ее в Шереметьево. Катрин сидела в первом ряду ложи второго яруса, рядом с Анной, за которой он следил и знал, что она будет вечером в Опере. Но он никак не ожидал столкнуться с Катрин, и оказался не готов. Он еле сдержался, чтобы не броситься к ней или не совершить еще какую-нибудь непоправимую нелепость.

Обретя, наконец, возможность мыслить здраво, уняв бешеное сердцебиение, он начал исподволь ее рассматривать. Интересно, пронеслось у Рыкова в сознании, вспоминает ли она его… Конечно, Катрин не думает о нем постоянно, как думает о ней он. Но все же – присутствует ли он в ее голове, хотя бы в голове – на сердце надеяться, конечно, глупо.

Она прокляла его тогда, на даче в Репино, но женская душа непостижима, и кто знает, что она сейчас к нему чувствует? Скорее всего, изгнала из памяти мерзкое воспоминание, а возможно, вновь и вновь переживает то, что произошло между ними. Как бы там ни было, усмехнулся Олег про себя, он, несомненно, одно из самых сильных впечатлений в ее жизни. Не из самых приятных, но, определенно, из тех, что забыть невозможно. Она замужем за Сержем – и просто сияет. Наверно, Серж мог бы сделать ее счастливой, не то что подонок Орлов, но любит ли она его? Тогда, в аэропорту, Катрин казалась абсолютно поглощенной им, она все время старалась держаться за него, и Серж не отрывал от нее взгляда, не выпускал из объятий. Но что она делает здесь, в Париже, судя по всему, одна? Сбежала от него? Он ей наскучил, рыцарь без страха и упрека? Интересно б выяснить. Но как? Он может только наблюдать за ней, издалека – не дай бог, она его узнает. Черт бы побрал этого американца-дебила – он ему уже мешает…

И простое ли это совпадение или благосклонная к нему судьба, что именно «Дидона и Эней» звучала в тот чудесный вечер в Опера Гарнье, а она, его кареглазая страсть, увенчанная тиарой, сидела в ложе в такой опасной досягаемости? Он забыл о риске, втайне даже желая, чтобы она его узнала, и он бы увидел на ее лице волнение, смятение, страх, а может, даже ужас – и обрел бы доказательство того, что она помнит о нем. Помнит ли?

Он получил ответ на свой вопрос, когда женщина, к которой был прикован его пламенный взор, поднялась и опустилась рядом с креслом, словно воздушный шарик, из которого сдулся воздух. «Remember me»… И он испытал чувство, похожее на удовлетворение… Да, несомненно, она его помнит.

…Джош подхватил ее на руки, и хотел было вынести из ложи, но дорогу ему преградила Жики. С возгласом «Куда? Зачем?» она остановила его.

– Джош, подождите, – Анна коснулась рукава его смокинга. – Посмотрите, она уже приходит в себя. Усадите ее в кресло.

Как ни странно, он послушался и осторожно опустил Катрин в кресло, которое предусмотрительная Жики отодвинула в угол, подальше от любопытной публики. И действительно, на скулы Катрин уже возвращались краски, и ресницы подрагивали. Она приоткрыла тяжелые веки.

– Что случилось? – прошептала она по-русски, обводя взглядом всех присутствующих. На мгновение она задержалась на Джоше, видимо, не сразу вспомнив, кто это. Потом вспомнила и повторила уже по-французски: – Простите меня… Испугала всех, – она видела их встревоженные лица, и ей стало неловко.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Анна.

– Я не знаю… голова кружится.

– Поедем домой, – распорядилась Жики. – Тебе надо лечь в постель.

– Нет-нет! Зачем вам уезжать, – отказалась Катрин. – Мистер Нантвич, вы не могли бы вызвать мне такси? Я поеду к себе в отель.

– Конечно, – кивнул он. – Я вас провожу.

– Зачем же? Я вполне доберусь сама, – попробовала протестовать Катрин. Но Нантвич не обратил на ее протесты никакого внимания.

– Дамы, вы можете распоряжаться моей машиной, – повернулся он к Анне и Жики. – Шофера я предупрежу. Пойдемте, Катрин.

Он действовал так быстро, что не оставил им ни единого шанса возразить. Жики было открыла рот, чтобы возмутиться, но он уже вывел Катрин из ложи…

– Я позвоню тебе завтра утром, Катрин, – только и успела крикнуть ей Анна вслед…

– Лихо, – пробормотала себе под нос старая тангера не без восхищения.

… В такси он сел рядом с Катрин на заднее сиденье, и за те пять-семь минут, что «Рено» петляло по узким улочкам первого округа, она успела задремать, привалившись к его плечу. Он сидел, боясь пошевелиться, чтобы не дай бог, не разбудить и не нарушить хрупкое мгновение ее покоя. Но вот такси остановилось около отеля на улице Saint Opportune. Джош расплатился с таксистом и осторожно коснулся ее руки, безвольно лежащей на колене.

– Катрин, мы приехали.

Она открыла глаза, похлопала ими, словно не понимая, где она и с кем. Ее щека касалась гладкой теплой ткани, а обоняние щекотал необычный запах – сухой и пьянящий. Она выпрямилась и скосила взгляд на сидящего рядом мужчину, вернее на его профиль – высокий лоб, нос с совсем небольшой горбинкой и изящно вырезанными ноздрями, строгие губы. Помедлив пару секунд, он вышел из машины. Открыл дверь с той стороны, где сидела Катрин и помог ей выйти.

– Спасибо, мистер Нантвич, – она с благодарностью пожала ему руку. Он задержал ее ладонь в своей, и она оцепенела под его внимательным светло-карим взглядом, ощущая себя птицей, пойманной в силки.

– Джош, – поправил он.

– Джош, – кивнула она. – Я вас не приглашаю, простите…

Нантвич жестом остановил ее:

– Я и не рассчитывал на приглашение. Вам надо отдохнуть. Хотите, я вам дам снотворное? У меня есть отличное американское снотворное. Быка может с ног свалить. И голова наутро свежая.

Она слегка улыбнулась, не без облегчения, и покачала головой.

– Не нужно снотворного. Я так хочу спать, что, кажется, сейчас упаду замертво… – она осторожно высвободила ладонь.

Джош сунул руки в карманы брюк, и сразу вид у него стал немного хулиганский.

– Какие у вас планы на завтра, Катрин? – прищурившись, спросил он.

Она смущенно взглянула на него – снизу вверх. Он что, ее клеит? Невероятно! Ее клеит спецагент ФБР. Бонд. Джеймс Бонд… Хотя Бонд, кажется, агент британской разведки… Ах, какая разница! Она может стать девушкой Бонда. Погони, перестрелки, Остен-Мартен и казино в Монте-Карло… Да еще эта жемчужина у него в ухе. Круто. Катрин развеселилась.

– Позвольте мне пригласить вас на пикник, – продолжал он серьезно.

– На пикник? – удивилась она. – Здесь, в Париже?

– Да, – кивнул он. – Вы бывали в Булонском лесу?

– Не приходилось, – Катрин торопливо соображала, что ей ответить. С одной стороны, Джош милый, безукоризненно вежливый и невозможно обаятельный, а с другой – куда может завести ее этот невесть откуда нарисовавшийся флирт? «Катрин, опомнись!» – приказала она себе.

– Это как-то неожиданно, Джош. – она старалась, чтобы ее голос звучал максимально мягко, – И вообще – я приехала к Анне. И собиралась провести время с ней. Да еще по магазинам пройтись… И знаете, это неудобно! – наконец выпалила она.

– Неудобно? – удивился он. – Может, я неправильно вас понял? Все-таки у вас британский английский, Катрин. Почему неудобно? У меня арендована машина с водителем, он нас отвезет и заберет, когда я ему прикажу. Почему неудобно?

Катрин растерялась.

– Да я же не о транспорте, Джош! Я о…

– Я понял, – он погрустнел. – Вы не хотите со мной ехать.

Тут Катрин почувствовала, что она хочет с ним ехать. Притяжение этого человека было столь очевидным! Но как ему объяснить, что она замужем и очень сильно замужем? Видимо, сбивчивые мысли отразилась на ее лице, потому что он что-то сообразил и рассмеялся:

– Дорогая моя леди! Вас успокоит, если я приглашу ваших подруг поехать с нами? У нас будет большая компания, и вы перестанете смущаться по пустякам. Мы договорились?

Катрин кивнула, улыбаясь, и, пожав ему на прощание руку, скрылась за дверью отеля. Она поднялась к себе в номер и, не раздеваясь, стала разбирать немногочисленные вещи, вешать на плечики одежду, раскладывать по ящикам белье, расставлять в ванной всякие мелочи: зубную щетку, крем для лица и косметику. Она двигалась по номеру, как тень, и только спустя полчаса, мельком глянув на себя в зеркало, увидела, что она все еще в своем новом вечернем платье, и тиара все так же сияет на ее голове.

Она вспомнила о фото, которое послала мужу, о телефоне, который по настоянию Анны выключила почти четыре часа назад. Она схватила со стола минодьер, достала телефон и включила его: пара звонков от Анны, полная тревоги смска от нее же и сообщение от мужа. «Моя красавица жена, хочу тебя прямо сейчас». Вот так. И никакого банального «Целую».


Утром ей позвонила Анна.

– Привет! – бодро начала она. – Я тебе обзвонилась вчера. Как ты себя чувствуешь?

Катрин так же бодро ей ответила:

– Со мной все хорошо…

– Смотрю, наш агент совершенно тобой сражен? Так я и знала! Я думаю, он тебе тоже понравился, скажешь, нет?

Так, наверно, ощущает себя магазинный воришка с дорогими часами в кармане, пойманный бдительным охранником.

– Ань! Ты о чем, вообще, говоришь? Мне, кроме Сержа, не нужен никто…

– Конечно, не нужен. Но надо себя держать в тонусе. И может, объяснишь мне наконец, что вчера с тобой такое произошло?

– Не по телефону. Вы уже получили приглашение?

– На пикник? – уточнила Анна. – Разумеется. Первый, кого я сегодня услышала – твой спецагент со своим приглашением.

– Да почему это – мой? – возмутилась Катрин. – Вовсе он не мой. Скорее твой. Так вы поедете?

– Мы приняли приглашение, если ты об этом. Но я еще позвала Митю Крестовского, не возражаешь? А то мы вчера его, грубо говоря, продинамили с ужином.

– Из-за меня? – уныло спросила Катрин.

– Конечно, – в голосе Анны звучала ирония. – Из-за кого же! Столик в Ритце пропал – обидно. Ну ничего, сегодня под елками посидим. Или что там у них в Булонском лесу растет.

– Уж точно – не елки, – улыбнулась Катрин. – Откуда там взяться елкам…

Елок в Булонском лесу действительно не оказалось. Зато в огромном количестве присутствовали вековые дубы и немного сосен. В тени одного из дубов и расположилась небольшая компания. Специально для Жики Крестовский привез удобный шезлонг, остальные расположились на плотном шотландском пледе, разостланном на стылой земле. День выдался солнечный, хотя и прохладный. На ярко-синем парижском небе не было ни облачка. Пока мужчины открывали бутылки с вином, Жики раскладывала привезенную еду. Катрин укачало в машине, и обеих молодых женщин отправили проветриться. Они отошли всего на несколько шагов и прислонились к одному из деревьев.

– Ну, рассказывай, – Анну распирало от любопытства. – Про вчера?

– А что вчера? – Катрин невинно похлопала ресницами. – Он всего лишь меня проводил. Не приставал, не лез целоваться.

– Не лез, говоришь? – Анна хихикнула. – Какое, однако, воспитание! Но я не о том. Почему тебе стало плохо? Ты что, все-таки беременна?

Катрин покачала головой:

– Вроде нет… Это музыка. Плач Дидоны.

– Не подозревала, что ты так чувствительна к музыке, Катрин, – Анна пристально смотрела на нее. – Никогда за тобой не замечала.

Катрин подняла голову. Глаза ее начали наливаться гнетущей черной тоской. Несколько мгновений она молчала, словно не решаясь заговорить о том, что так ее снедало.

– Под какую музыку он мучил тебя? – спросила она тихо.

– Что?.. Что ты говоришь, Катрин?

– Меня он насиловал под Плач Дидоны. А тебя?

Анна оглянулась в сторону их компании. Оттуда доносились веселые голоса и смех. Что и говорить, Жики любила общество красивых, умных мужчин и знала толк в хорошем вине. Старая тангера веселилась от души.

– «Норма», – наконец ответила Анна. – Недавно села в такси, по радио звучала Casta Diva[45]. Меня вырвало под Марию Каллас. Так было неловко перед таксистом.

– Тогда ты поймешь. Вчера, в Опере, мне почудилось, что Рыков совсем рядом. Я знаю, звучит дико, но я физически ощутила его присутствие. Мне стало так страшно…

– Ну конечно, – Анна гладила ее по плечу. – Конечно же, тебе стало страшно…

– Аня, я не понимаю, что со мной происходит… – По лицу Катрин лились слезы, и она никак не могла их остановить. Анна обняла ее – еще немного, и она сама разрыдается. Надо кончать с этим.

– Хватит, – Анна протянула подруге носовой платочек. – Успокойся. Зачем тебе ненужные вопросы? Джош о чем-нибудь спрашивал тебя вчера?

Катрин сделала отрицательный жест: – Нет.

И без его вопросов она прорыдала полночи и забылась тяжелым кошмарным сном только в пятом часу. Ей остро не хватало Сергея, его сильных рук, прижимавших ее к себе, когда по ночам обступали страшные воспоминания, и она просыпалась с криком, в холодном поту.

– Давай вернемся, – шепнула Анна. – На нас смотрят. Джош смотрит.

И, действительно, Нантвич поглядывал в их сторону, на стоявших подле друг друга женщин – в этой паре было что-то горестное и трагическое – он не мог не понять, что они говорят о вчерашнем происшествии в Опере. Катрин взяла Анну под руку, и они побрели в сторону их небольшого бивуака, торопливо надевая на лица улыбки, хотя улыбаться не хотелось, а скулы сводила болезненная судорога. Стало немного лучше после того, как они выпили шабли: боль немного отпустила, и они начали улыбаться, а не растягивать губы в горестной гримасе.

Еда, привезенная Нантвичем, оказалась вкусной, а Крестовский совершил набег на ресторан с улитками, и каждому досталась приличная порция эскарго[46].

Потом Жики захотела подремать и прогнала молодежь пройтись. Как-то само собой получилось, что они разделились – Анна с Крестовским пошли по аллее вглубь леса, увлеченно обсуждая кого-то из общих театральных знакомых, а Катрин и Джош – в сторону зеркального пруда. Там, на берегу, они увидели небольшую пристань. Несколько лодок, выкрашенных в сине-бело-красные цвета, чуть покачивались на воде рядом с мостками.

– Лодки, – проронила Катрин.

– Хотите покататься? – мгновенно отозвался Нантвич.

– Не знаю, – растерялась она. – Я не умею плавать. Вдруг лодка перевернется?

– Это совершенно безопасно, – заверил он. – Я отлично умею грести. В колледже я даже сплавлялся на каяке.

Нантвич с осторожностью помог ей перебраться в одну из лодок, сел на весла. Он действительно греб превосходно, казалось, не прикладывая ни малейших усилий. Неспешно вырулив на середину поблескивающего на солнце пруда, он поднял весла и посмотрел на Катрин, которая сидела на корме, подставив ярким весенним лучам лицо с неизменными темными очками на совершенном носу.

– Расскажите мне о себе, Катрин, – попросил он неожиданно.

– Рассказать о себе? – его просьба застала ее врасплох. – Что вас интересует?

– Что угодно. Все, что вы сочтете нужным рассказать. Пожалуйста.

– Вы же наверняка все обо мне знаете, – усмехнулась Катрин. – По роду вашей работы.

– Действительно, – кивнул он, – я много о вас знаю, но отнюдь не все. Есть вещи, которые не входят ни в одно досье.

– Вы сказали – досье? – она насторожилась.

– Катрин, – в его голосе зазвучал упрек, – конечно же, ваша подруга проинформировала вас, почему я здесь и чем занимаюсь.

Катрин не ответила ни да, ни нет, а только неопределенно повела плечами. Джон, тем не менее, продолжил, ничуть не смутившись ее показным равнодушием:

– Разумеется, изучая дело Рыкова, я сделал запрос в Москву. Мне прислали весьма подробный отчет, надо отдать должное местной уголовной полиции. И ваше имя там фигурировало в числе первых. Я знаю, через что вам пришлось пройти. Вчерашний обморок связан с теми событиями? Это как-то касается Рыкова?

– Касается, – еле слышно прошептала Катрин. – Его и меня. Вас, – она подчеркнула слово, – это не касается.

– Вы и он… – медленно произнес Нантвич. – А есть такое понятие – вы и он?..

– Замолчите!

Она решительно отвернулась от него. Он теперь не видел ее лица – только маленькое ухо со скромной золотой сережкой и уголок гневно сжатых губ – они свидетельствовали о ее настроении красноречивей слов.

– Я рассердил вас? – спокойно спросил Нантвич. – Простите, я меньше всего хотел вас обидеть…

Да что это с ней? Что ее так возмутило? Ведь по сути, он прав. Нет, и не может быть такого понятия – она и Рыков.

– Нет, Джош, это вы меня простите. Вы так внимательны ко мне, а я вам нагрубила.

– Переживу, – сухо отрезал он и после мгновенной паузы упрямо добавил. – Катрин, я настаиваю, расскажите мне о себе. И о нем. Вы же знаете, я здесь по его черную душу, чтоб ей гореть в преисподней…

– А если б он был жив? – Катрин посмотрела на него с вызовом. Он ответил ей таким же прямым взглядом.

– Тогда я б отправил это чудовище в Штаты, и там бы его приговорили к смертной казни, – жестко ответил Нантвич. – За убийство первой степени.

Катрин содрогнулась. Перед глазами ясно нарисовалась картина – тело болтается в петле, с мешком на голове и в тюремной робе. Она побледнела. Может и лучше, что он погиб от руки друга, пусть и бывшего…

– Вы побледнели, – заметил Джош. – Вы себе это представили?

Она молчала некоторое время, а потом заговорила, не отрывая глаз от водной глади:

– Нас было шестеро друзей: пятеро парней и я. Анна попала к нам гораздо позже, а до нее в течение десяти лет я была центром этой маленькой компании, и, надо вам сказать, у меня не всегда получалось с ними справляться. Один из них, Андрей Орлов, мой парень, отчаянно ревновал меня к остальным по любому поводу. А когда повода не было, он его успешно придумывал сам. И так пятнадцать лет!

– Вы это терпели пятнадцать лет? – Нантвич был поражен. – Вы так его любили?

– Да, – грустно ответила Катрин, вспоминая Орлова – свою первую любовь. В какой момент ее любовь прошла? И сама ли прошла? Или он убил это светлое чувство собственными руками, когда так жестоко поступил с ней на вечеринке у Антона? А может, это случилось гораздо раньше, когда их нежное чувство трепала яростная ревность и раздирали подлые подозрения?

– Уверен, вам досталось от него, – в светло-карих глазах Джоша Катрин увидела неподдельное сочувствие. – Но вы все же продолжаете с ним видеться?

Она искренне удивилась:

– Нет, зачем? Я вышла замуж за человека, которого люблю, и который любит меня. Зачем ворошить прошлое?

– А ваш Орлов?..

– Во-первых, он уже не мой, – насупилась Катрин. – А во-вторых, почему он вас интересует? Занимайтесь… вашим Рыковым.

– Катрин, вы серьезно? – прищурился Джош. – Эти двое дружили с самого детства. И девушка, которую мистер Рыков зверски убил в Пенсильвании, была подружкой Андрея Орлова. Вы знаете об этом, не отпирайтесь.

– Откуда вам известно, что я об этом знаю? – поджала губы Катрин.

Джош с усмешкой молчал.

– Ну да, знаю. Рыков сам упомянул о ней, но как-то вскользь, как об эпизоде. А позже…

– А позже – полиция?

– Да, – кивнула Катрин. – Один из полицейских.

Она помнила, как Виктор поведал ей и Сергею ту кровавую историю. Когда она слушала его, то едва верила в то, что речь идет об Олеге Рыкове – гордости их компании, от кого всегда веяло теплом и участием. Но потом память услужливо являла ей его холодный взгляд и безжалостные руки, и страшная правда убивала очевидностью.

– Полицейский? – удивился Джош. – А почему Орлов вам сам не рассказал?

– Мы не виделись после того, как Рыков был убит, – покачала головой Катрин.

– Он пытался со мной встретиться, но я отказалась.

– Почему? – снова спросил Нантвич.

– Что значит – почему? – устало вздохнула Катрин. – Я не могла и не хотела его видеть. То, что со мной произошло, по большому счету, случилось по его милости. Рыков сводил счеты с ним, мучая меня… Все его разговоры о любви – не более, чем предлог…

– Вы так думаете? – мягко откликнулся Джош. – Вы в этом уверены?

Что Катрин могла ответить? Когда она вспоминала яростные признания Рыкова, у нее сдавливало болью виски, и она переставала мыслить здраво. Она ничего не думала, и ни в чем не была уверена. Но откровенно признаться в этом почти незнакомому человеку – даже такому притягательному – или тем более, такому притягательному – было невозможно. Что он о ней подумает?

Нантвич тем временем достал из внутреннего кармана куртки плоскую флягу, обтянутую серой кожей, открутил крышку и, приложив к губам, сделал несколько глотков. Закрыв глаза, подождал несколько мгновений, а потом протянул Катрин.

– Хотите? – спросил он. – Это коньяк.

Катрин помедлила немного, а потом приняла из его рук флягу и тоже пару раз глотнула.

– Чудесный, – прошептала она. – Что это?

– Сорокалетний мартель, – ответил он, закручивая крышку. – Итак, как насчет Орлова?

– Не надоело вам?.. Что вы хотите знать?

– Все. Что он за человек?

– Просто человек. Может, немного более равнодушный и беспринципный, чем остальные. Тот, для которого центр мироздания – он сам, ну а мы, женщины, ему успешно в том подыгрываем. Как выяснилось, он изменял мне направо и налево, но обвинял меня во всех немыслимых грехах, словно я – жительница Содома.

– Но он любил вас, – Джош произнес это как полу-вопрос, полу-утверждение.

– Наверно. Но это была очень жестокая любовь.

– Конечно, любил, – слегка улыбнулся Нантвич, – вас невозможно не любить, и я охотно верю, что все ваши друзья влюблены в вас по уши.

– Ну что вы! – она так энергично тряхнула головой, что длинный хвост даже хлестнул ее по щеке. Перехватив крайне заинтересованный взгляд американца, чуть задержала руку у волос, отливавших на солнце горьким шоколадом. Он, не таясь, любовался ею.

– Вы ошибаетесь, – за темными очками не было видно ее глаз, но голос звучал смущенно. – Антон, например, всегда относился ко мне как к подруге.

– Антон? Это один из вашей компании? Никогда не поверю, что мужчина, если он не слепой, может относиться к вам исключительно по-дружески. А впрочем, даже если и слепой. От вас пахнет по-особому, – пояснил он.

– Чем это от меня пахнет? – спросила Катрин, опустив нос к воротнику пальто песочного цвета. От воротника веяло Шалимаром – ее последним увлечением.

– Ах, вот оно что! – рассмеялась она. – Это всего лишь Шалимар!

– Вчера это был не Шалимар, – возразил он. – И я не про духи.

– Не хочу уточнять, о чем вы говорите, – поджала Катрин губы. На самом деле, ее охватила паника. Она прекрасно понимала о чем он, и ей это нравилось с каждой минутой все меньше. Или больше?..

– Вы думаете об Орлове? – спросил Джош, и Катрин сделала рукой неопределенный жест. Не рассказывать же ему, о чем она на самом деле думает.

– Вы все еще любите его? – спросил он с интересом. – Ну, хотя б немного?

Катрин опешила от такой наглости. Что он себе позволяет?

– Уж это вас вовсе не касается, агент Нантвич, – она сняла очки. – И хватит об Орлове! Мне больше нечего о нем рассказать.

– Так-таки нечего? – Нантвич смотрел на нее с недоверием. – Вы опять рассердитесь, Катрин, но, извините, я вам не верю. После стольких лет…

– Дело ваше, – холодно ответила она. – Мне все равно. В конце концов, какое вам дело до Орлова и моих с ним отношений? Какая вам разница, что я к нему чувствую?

– В самом деле, какая мне разница? – серьезно ответил Нантвич. – Я федеральный служащий и должен просто исполнять свои обязанности. Но зачем-то лезу к вам в душу – на что у меня абсолютно нет прав. Думаете, я не вижу, насколько вам неприятны мои вопросы?

Катрин открыла было рот, чтобы возразить, но не нашла что сказать. Ей не казался неестественным его острый к ней интерес – странно, она принимала его почти как должное. Но она совершенно не представляла, как ей себя вести – едва она делала попытку отгородиться от спецагента, то выглядела чуть ли не хамкой перед таким безупречным джентльменом, но малейшее ее откровение вызывало у него настолько живой интерес, что она теряла самообладание и опять начинала ему грубить.

– Мне не безразличны ваши чувства, Катрин, – продолжал Нантвич, – потому что вы сами мне не безразличны. Это ведь так очевидно, правда? И если вам настолько невыносимо вспоминать Олега Рыкова, давайте прекратим. В конце концов – все давно в прошлом: и одержимость Рыкова вами, и его ненависть к Орлову, – Джош снова открутил крышку фляги и протянул ее Катрин. Та, не колеблясь, приняла ее и поднесла к губам.

– Да, – кивнула она. – Все ушло вместе с ним.

– Вам жаль?

– Что? – она чуть не подавилась мартелем. – О чем это я должна жалеть?

– О том, что он умер вместе со своей любовью к вам? Видите ли, Катрин, самая неразрешимая проблема в жизни – это причиняемое страдание, и женщину, терзающую сердце, которое ее любит, не в силах оправдать никто – ни самый милосердный судья, ни даже она сама.

Катрин онемела на мгновение, но потом, сглотнув ком в горле, хрипло спросила:

– В чем вы меня обвиняете? В том, что я не ответила ему взаимностью? Вы в своем уме?! – ее голос вибрировал, как гитарная струна, натянутая и отпущенная напряженным пальцем музыканта. – Как вы посмели…

– Катрин, не обижайтесь! – нервно воскликнул он. – Я всего лишь…

– Вы жестоки. Никто не пытался внушить мне чувство вины за его смерть, – Катрин не слушала агента. Ее трясло от ярости. – Значит, по-вашему, я его терзала?

– Катрин, простите, – Нантвич успокаивающе сжал ее пальцы. – Простите.

Она высвободилась. Катрин не ожидала, что его слова отзовутся в сердце столь жгучей болью. Нет, Катрин не чувствовала вины – с какой стати она должна ее чувствовать? Но то, что он сказал, прозвучало как обвинение, и Катрин оскорбилась: – Я требую объяснений!

– Катрин, вы сами решили продолжать этот неприятный разговор, – констатировал спецагент. – Воля ваша.

У нее не было ни малейшего желания обсуждать с ним страдания и боль, выпавшие на ее долю, но она не могла оставить все как есть.

– То есть, хотите сказать, он погиб из-за меня? – сухо спросила она.

– Конечно, – кивнул он. – Будем называть вещи своими именами: шею ему свернули со знанием дела. Ваш муж? И вы ему не помешали.

– Я не могла ему помешать, – отчеканила Катрин. – У меня руки были прибиты гвоздями к деревянному щиту. И ноги тоже. Не желаете взглянуть?

Она сорвала перчатку и жестом королевы протянула руку Джошу. Он, чуть опешив, взял ее ладонь и поднес к губам. Сначала поцеловал, а потом стал рассматривать бледно розовый след на запястье.

– Странный способ Рыков выбрал, чтобы убить вас, – пробормотал он, поглаживая отметину пальцем. – Гораздо более жестокий, чем для остальных жертв. Вы не задумывались – почему?

– Не знаю, – процедила она. – И не хочу об этом думать!

– Напрасно, – он не отпускал ее руку. – Вы ранили его очень больно. Что вы ему сказали? Чем оскорбили?

– Как вы смеете! – она резко выдернула ладонь.

– Я веду расследование, – мягко отозвался американец. – И мне необходимы детали, даже мельчайшие.

– Конечно, я оскорбила его, – проговорила она так тихо, что Джош еле расслышал.

– Что? – переспросил агент.

– А что мне оставалось? – Катрин надела перчатку и снова нацепила на нос очки. – Что мне оставалось, я вас спрашиваю? Спасибо ему сказать? Я кричала, что ненавижу и презираю его. И это было правдой.

– Услышать подобное от любимой женщины невыносимо, – пробормотал Нантвич – Тогда все понятно.

– Рада, что вам хоть что-то понятно, – заявила Катрин. – В отличие от меня. Джош заинтересовался:

– А что непонятно вам?

– Почему он так ненавидел Андрея? Женщины, как я понимаю, за ним бегали не меньше, чем за Орловым, а может, и больше. Собственно, что неудивительно – Олег, – она чуть споткнулась на имени, – был обаятелен, талантлив. Одежду, даже самую простую, носил, как принц крови. И вел себя примерно так же. Когда стали происходить все эти страшные события, я на кого угодно могла подумать, только не на него. Не понимаю…

– Думаю, дело в Кэтрин Маккларен и… в вас, – задумчиво произнес Джош.

Катрин уставилась на него в полном недоумении. Агент охотно объяснил:

– Две женщины, Кэтрин и вы, Катрин, которых он жаждал получить и не получил. Которых он любил всем своим жестоким сердцем. И которые предпочли ему, такому блестящему и талантливому, весьма сомнительного субъекта.

– Почему вы так его называете? – возмутилась Катрин. – Вы же его не знаете!

– Кого – его? – вкрадчиво поинтересовался Нантвич.

– Не прикидывайтесь, что не поняли! Вы незнакомы с Орловым, а заочно его оскорбляете! Пользуетесь тем, что он не может вам ответить!

Взгляд Нантвича стал настороженным и цепким.

– Разве я ошибаюсь?

– Ошибаетесь! Андрей никогда не был идеалом, но и подонком тоже! Любовь застила мне глаза, но будь он, как вы выразились, «сомнительным субъектом», я бы не…

Катрин перевела дыхание. И что, собственно, она так завелась? Что ее так задело? Его столь неуважительное отношение к ее прошлому? Ведь Орлов – ее прошлое, пусть и непрезентабельное. Поразительно – фэбээровец умудрялся нащупывать самые болезненные точки и без колебаний нажимал на них, словно проверяя ее на прочность. Но нельзя показать ему, насколько она уязвима. Она должна оставаться вежливой.

– Успокоились? – он вновь протянул ей флягу. – Глотните еще мартеля. Катрин отвела его руку.

– Спасибо, мне достаточно. Итак, вы считаете, что Рыков принес меня и… ту девушку в жертву своей ненависти. А почему он Орлова не убил?

– Действительно, как ему в голову не пришло? – тонкие губы Нантвича дрогнула. – Сразу бы решил все свои проблемы…

– Видимо, ему было проще убивать женщин, – презрительно выдохнула она. – Я не слышала, чтобы он убивал равных себе – только слабых женщин.

– Да, – кивнул Нантвич. – Но здесь нет ничего парадоксального – он же психопат. Хоть вы и считаете его обаятельным и интересным, что, в общем, удивительно, учитывая, сколько боли он вам причинил – и физической, и моральной. Вы что, его оправдываете?

– Оправдываю? – ужаснулась Катрин. – Боже, нет, разумеется, как можно оправдать его страшные преступления? Мало того – убийства – но он еще и насиловал своих жертв. И что из этого страшнее – не знаю…

– Да, – задумчиво сказал Джош. – Сейчас уже нельзя ничего доказать, но, полагаю, с Кэтрин Рыков поступил так же. Он словно клеймо собственника ставил. Особенно когда, по его мнению, отбирал у Орлова Кэтрин и…

– И меня, – закончила Катрин. – Да, так оно и есть. Вы сказали – клеймо? Поразительно…

– Поразительно – что? – вскинулся он, но Катрин торопливо затрясла головой.

– Нет, ничего. Но…

– Будь он проклят, – мрачно перебил ее Джош и добавил: – Он так самоутверждался, наверно.

– Зачем ему? – нерешительно спросила Катрин. – У него не было проблем… по крайней мере, в этом плане.

– Зато были проблемы в голове, – процедил Джош. – Вот я и пытаюсь выяснить, чем они вызваны.

Некоторое время неловкую тишину нарушали только утки, крякавшие в прибрежных кустах и плеск воды под кормой лодки.

– О чем вы думаете, Катрин? – наконец заговорил Джош. – Вы вспоминаете этого монстра? Не нужно.

– Я не могу не вспоминать его. Разве возможно изгнать из памяти его беспредельную жестокость? Он даже Анну не пощадил – ее любили и уважали все. Все восхищались ее талантом и красотой.

– Анна, – его голос звучал почти безучастно. – Действительно, зачем она ему понадобилась?

– Здесь все сложнее и еще ужаснее. Разве Анна вам не говорила?

– Нет. Она грустно подтвердила сам факт покушения на убийство. Я не стал настаивать на подробностях – она так побледнела при этом.

– Я вам расскажу, – решительно начала Катрин. – Я знаю это от него самого, причем не только со слов. Рыков показал мне видеозапись того, как он измывался над ней. Не знаю, зачем он это сделал – скорее всего, хотел меня запугать.

Она глубоко вздохнула.

– Да, он так и сказал: «Смотри, тебя ждет то же самое».

– Вы не обязаны мне все это рассказывать, – пробормотал Джош.

– Да, не обязана. Но это поможет вам понять.

– Анна изменила Антону, своему гражданскому мужу, которого любила. Впрочем, до сих пор любит. Изменила с нашим общим другом – Мигелем Кортесом. Тот просто нагло обольстил ее. Рыков стал тому невольным свидетелем и начал угрожать ей, вынуждая признаться Антону в измене. Когда же Анна наотрез отказалась, он напал на нее, и чуть не убил – у него времени не хватило. Насилие в этом случае он применил как акт возмездия. Так он объяснил мне. А потом – прибил меня гвоздями к какой-то мерзкой деревянной плите в занозах…

Катрин поежилась, вспоминая, как питерский хирург вытаскивал из ее нежной кожи сотни заноз, успевших воспалиться и нагноиться – она неделю не могла лежать на спине.

– А что вы чувствовали при этом? – спросил Джош тихо, а потом словно опомнился. – Простите. Дурацкий вопрос.

– Вам интересно, что я чувствовала? – ее бровь снова поползла вверх.

– Я неправильно выразился. Это не любопытство. Вы так спокойно сейчас вспоминаете все это.

Катрин удивилась. Спокойно? Действительно ли она спокойна? Неужели он не замечает, как она внутренне напряжена – так, что даже спина начинает ныть?

– Физически мне казалось, что еще немного – и я умру от боли. Мне и правда хотелось умереть, потому что жить после того ужаса казалось невозможным. Я звала смерть, чтобы все поскорее кончилось… А смерть все не приходила, А он… словно чего-то ждал.

– Чего же он ждал, по-вашему?.. – прищурился Нантвич.

– Я… Я не знаю, – опустила глаза Катрин, – Может, что я наконец смирюсь? Но я не могла смириться. Лучше смерть, чем такое чудовище.

– Ваша гордость делает вам честь, Катрин, – задумчиво произнес Джош, – но иногда, лучше поступать разумно. Жизнь бесценна – пока вы живы, всегда остается надежда.

– Надежда? – переспросила Катрин, – тогда мне казалось, надежды нет.

– А сейчас?

– А сейчас боль притупилась, и я живу дальше. Наверно, я счастлива. Да, конечно, я счастлива, – поправилась она. – Но я не могу не думать о том, что случилось со мной и всеми нами тогда, два года назад.

Она замолчала, словно силы ее иссякли. Но американец не унимался:

– Вы упомянули Мигеля Кортеса. Он кто?

– Мой бывший друг, – словно через силу произнесла Катрин. – Возненавидевший меня по неизвестной причине.

– Быть может, вы его отвергли? И это ненависть оскорбленного мужчины?

– Я его не отвергала. Мигель всегда играл со мной в какую-то им самим придуманную игру, правила которой понимал только он один.

– Какую игру? – мрачно поинтересовался Джош.

Катрин чуть усмехнулась.

– «Querida, я бы тебя трахнул, если б ты не была женщиной моего друга».

– Мудреное название у этой игры, – хмыкнул Нантвич.

– Не такое мудреное, как кажется, – отозвалась Катрин. – А вот Анной он занялся вплотную, так, что у нее крышу снесло.

– Как-как? – рассмеялся Джош. – Уж этот ваш британский английский, Катрин… «Крышу снесло» – надо же!

– Это не смешно, – брови Катрин сдвинулись, и между ними залегла морщинка. – Она чуть не погибла из-за этого идиота. О том, какая это вопиющая подлость по отношению к Антону – я вообще не говорю!

– Антон – это ваш друг, – заметил Джош. – Тот, который единственный – просто друг?

– Я не говорила, что единственный. Но он – лучший. Лучший друг, лучший из людей, которых я когда-либо знала. За исключением моего мужа, конечно, – добавила она со всей возможной толерантностью.

– Ваш муж – врач? – спросил он и ее грустное лицо расцвело.

– Да, известный хирург. Он такой сильный, такой смелый! Если вы изучали мое досье… – она чуть покраснела, – то должны знать его имя.

– Сергей Булгаков, доктор медицины, – проронил он машинально.

– Да, это он, – подтвердила она, и в голосе ее звучала неподдельная гордость, что, разумеется, не осталось незамеченным американцем.

– Yeah, [47]– протянул он. – Любопытно бы с ним познакомиться.

– У вас будет шанс, – сказала она и, опустив руку в воду, немного поболтала ею. – Завтра вечером он приедет из Лондона.

– Как приедет? Зачем? – нахмурился Нантвич на мгновение, а потом, уловив ее изумленный взгляд, спохватился: – Простите… Понятно, зачем. Чтоб жену держать под присмотром.

– Нет, – покачала головой Катрин, – Ему не нужно за мной присматривать. Мы хотим побыть вдвоем в Париже. Согласитесь – это романтично.

Несколько минут Джош молчал, а потом, так и не проронив ни слова, вновь взялся за весла и стал грести к берегу. Причалив к пирсу, он перебрался с лодки на деревянную пристань и протянул руку Катрин. Уцепившись за его ладонь, Катрин встала, и он с силой потянул ее к себе. Катрин уже успела ступить одной ногой на мостки, когда лодка заплясала на воде, и она, теряя равновесие, почувствовала, как палуба уходит из-под ног. Нантвич подхватил ее за локти и втащил наверх – иначе бы не миновать Катрин купания в холодном пруду. Но она оказалась в ловушке, прижатая к его груди, и Джош стоял, не собираясь отпускать ее, а она почему-то медлила с тем, чтобы отстраниться. Его руки, забравшись под пальто Катрин, обхватили тонкую талию. Молодая женщина подняла голову и увидела светло-ореховые глаза, совершенно, как ей показалось, сумасшедшие. И вот, когда она встретилась с ним взглядом, его губы коснулись ее губ и он стал целовать их – нежно и неторопливо. Катрин в панике обнаружила, что отвечает ему, и меньше всего на свете ей хочется, чтобы этот поцелуй закончился. Правая рука агента скользнула по ее спине, гладя весьма чувствительное место между лопаток, а поцелуй все длился и длился, медленный и тягучий, как остановившееся время…

Наконец, он оставил губы Катрин, но не оставил ее саму, продолжая прижимать к себе все с той же силой и не отрываясь смотреть в испуганные темные глаза.

– Джош… – умоляюще прошептала Катрин, – перестаньте. Пожалуйста.

Он моментально отпустил ее, даже чуть оттолкнул, выставив вперед ладони, словно защищаясь от ее возможного гнева. Она же, отпрянув от него, повернулась и быстро пошла прочь.

– Катрин! – воскликнул Нантвич, но она не повернула головы. Тогда он бросился вслед, и, догнав, преградил ей путь. Он не решился более дотронуться до нее, но на лице его было написано что угодно, только не сожаление. Однако он произнес:

– Простите меня!

Катрин лишь качала головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Вашему мужу все же необходимо присматривать за вами, – объявил Нантвич хрипло, словно что-то в горле мешало ему говорить. Катрин старалась избегать его взгляда. Несколько мгновений он наблюдал, как она, хоть и с опозданием, заливается краской, а потом решительно повел молодую женщину в сторону дубовой рощи – туда, где они оставили Жики отдыхать.

И тут Катрин увидела Анну, которая стояла одна, наблюдая, как они неспешно идут от пруда. Вернее, Джош ведет ее за руку и выглядит это так, будто они, он и она – вместе. Ее ужалил невыносимый стыд – остро, словно рассвирепевшая оса. «Боже, Анна все видела», – поняла она, поймав взгляд подруги, которая смотрела на нее, не отрываясь, без осуждения, но с щемящей печалью.


Утром следующего дня Катрин проснулась, и первая мысль, которая пришла ей в голову была: «Серж! Он приезжает! Как хорошо…» Однако вторая мысль была не столь радостной и светлой. Она вспомнила вчерашний поцелуй в Булонском лесу, и ее снова накрыла горячая волна смущения. Смущения, но не раскаяния. Удивительно, раскаяния она не чувствовала вовсе, и это пугало ее больше всего. Она не собиралась обольщать фэбээровца, и было интересно наблюдать, как его затягивает в омут ее очарования, словно в черную дыру. Катрин натянула на голову одеяло, чтобы даже утренний свет не стал свидетелем ее торжествующей улыбки.

Потом ощущение удовольствия стало рассеиваться, словно струйка дыма, когда она вспомнила выражение лица Анны, с которым та встретила их возвращение. Что она там себе подумала? Наверняка сравнила ее, Катрин, ситуацию, со своей – только место Мигеля занял Джеймс Бонд. Но Анна ошибается. Она, Катрин, не испытывает к Бонду любви. Да, ей не хотелось отрываться от него, стоя там, на пристани. Да, вся она трепетала в его руках. Но вчера, сказав ему «Прощайте, Джош», она скрылась за дверью отеля, не повернув головы, без малейшего сожаления. Они никогда больше не увидятся – и Катрин совершенно спокойно об этом думает. Приезжает Серж, и она не скатится в пропасть супружеской измены из-за пустой прихоти или минутной слабости. Уж она знает, какими последствиями чревата подобная слабость – на горьком примере Анны.

Катрин решила пробежаться по магазинам. До встречи с Сержем целый день, Eurostar[48] прибывал на Северный вокзал[49] в начале восьмого вечера, а занять себя чем-то необходимо. Еще надо заехать к Анне и Жики, выпить с ними чаю, накануне она договорилась с Анной на пять. Итак, в душ, одеваться и бегом в Прантан и Галери Лафайет[50]. Она стояла под горячей водой, когда зазвонил мобильный в кармашке ее гостиничного халата. Рискуя сломать шею, она потянулась к нему, и, попутно вытирая об него же мокрые руки, достала телефон.

– Ну, как ты там? – услышала Катрин его голос, как ей показалось, недовольный и торопливо закрутила кран.

– Хорошо, – дрожа от холода, ответила она. – А ты как?

– А я – плохо, – буркнул он. – Не отпущу больше никуда.

– А я и не уеду больше, – улыбнулась Катрин в трубку. – Без тебя все не так – пойду, утешусь шопингом.

– Легко тебя, однако, утешить, – проворчал он. – Ты там не безобразничай…

– Я не безобразничаю. Немного хулиганю… Чуть-чуть.

– То есть? – голос Булгакова стал напряженным. – Ты чем вчера занималась?

– Ездила на пикник с Анной и Жики, – доложила Катрин и честно добавила: – И их двумя знакомыми мужского пола.

– Интересно, – сухо отметил он. – И как провела время?

– Было прохладно, – уклончиво ответила она. – Но меня покатали на лодке. Мне приехать на вокзал?

– Не надо, встретимся в городе. Но Парижа я не знаю. Где там можно встречаться не рискуя потеряться в толпе?

Катрин фыркнула.

– Тебя, родной, крайне трудно потерять в толпе, даже при желании. В метро не суйся, там сразу не разберешься. Возьми такси и скажи…

Катрин вылетела из отеля и через десять минут уже гуляла по огромному универмагу, без зазрения совести тратя деньги, заработанные ею самой в Москве, еще до страшных событий позапрошлого лета. Конечно, она могла бы залезть и в деньги, заработанные Сержем, но она не посмела бы тратить их с такой дерзостью. В отеле Катрин, как иностранке, выдали дисконтные карты, что делало поход по магазинам еще приятнее. Около трех она выползла из универмага на бульвар Осман и попыталась высвободить руку из-под многочисленных пакетов. Она хотела достать из сумочки телефон и вызвать такси. Пока Катрин возилась, около нее притормозила уже хорошо знакомая машина, мягко шелестя шинами по асфальту. Когда дверь автомобиля распахнулась, а из кожаного салона показался Нантвич, она почему-то даже не удивилась.

– Шопинг удался, – констатировал он, оглядывая Катрин и ее покупки.

– Можно сказать, – кивнула она.

– Самое время для ланча. Вы позволите? – он протянул руку к пакетам, которые она с трудом удерживала.

– Я сама, – пробормотала Катрин, но пакеты выпустила. Джош же, ни слова не говоря, запихнул их в салон, что-то приказал водителю по-французски, захлопнул дверцу и остался стоять рядом с Катрин, а машина неспешно отъехала от тротуара. Катрин хлопала глазами и подыскивала слова, чтобы возразить. Джош ее опередил.

– Он отвезет ваши покупки в отель, – сказал он. – Идем?

– Куда? – удивилась Катрин. – Я никуда не собиралась.

– Обедать, – Джош тоже удивился. – Я же сказал – время ланча.

Он повел ее через дорогу, мимо Гарнье, к небольшому ресторанчику «L’entracte». Ресторанчик был маленький и тесный, официант еле нашел для них место, в укромном углу на антресоли.

– Держу пари, – на лице Нантвича мелькнула едва уловимая усмешка. – Вы надеялись, что больше никогда меня не увидите.

Катрин подождала, пока отойдет официант, разливавший по бокалам красное сухое вино, и ответила в тон агенту:

– Зачем же так? Я действительно думала, что мы больше не увидимся, но «надеялась» – неподходящее слово.

– Правда? – Джош откинулся на спинку кресла и потер рукой подбородок, в задумчивости изучая Катрин. – Не смел и предположить, что вы на меня не злитесь.

Катрин вспомнила свои утренние мысли, и ей стало неловко.

– Я думала, мы с вами простились, – кивнула она и добавила застенчиво: – Я не ожидала встретить вас сегодня. Откуда вы узнали, где я?

– Я поставил вам жучок в телефон, – усмехнулся Джош, и Катрин ахнула:

– Вы шутите?!

– Разумеется, – рассмеялся Джош. – Я спросил у вашего портье, какие скидочные карты вы у него взяли. Сложил два и два – получилось бульвар Осман.

– Звучит совсем элементарно, – кивнула Катрин. – Но нужно все же быть агентом спецслужбы, чтобы вычислить меня так просто. А тем более найти в этой толпе. И вообще – я собиралась на Фобур Сент-Оноре… Все вы врете…

– Вы мне не верите? – его тонкие губы изломились.

– Скажем так – не доверяю. Вернее, не совсем доверяю. А уж если быть максимально точной – совсем не доверяю, – откровенно заявила Катрин.

– Вы не только красивы, но и умны, – кивнул он. – Когда вчера за вами закрылась дверь отеля, мне стало очень грустно от мысли, что я больше вас не увижу.

– Почему? – В эту минуту Катрин увидела официанта с большим подносом, ловко лавировавшего по узким проходам между столиками по направлению к ним. Джош тоже его заметил и воздержался от ответа.

– Здесь отличные стейки, – сообщил он, и официант, который совсем недавно делал вид, что ни слова не понимает по-английски, горделиво заулыбался.

– Вы рассказывали о себе, Катрин, – Джош принялся за стейк. – Но вы ничего не спросили про меня. Вам совсем неинтересно?

Катрин смутилась. Она действительно не задавала ему никаких вопросов. Ей даже в голову не пришло. Неужели фэбээровца, такого выдержанного и хладнокровного, задело ее безучастие?

– Я не думала, что вы станете удовлетворять праздное любопытство, – нерешительно отозвалась она. – А что, я могу спросить?

– Если вам интересно, – развел он руками. – И если вы не станете выведывать тайны моей работы – но не думаю, что государственные секреты Соединенных Штатов могли бы вас заинтересовать.

– Как знать. Например – кто ваши родители?

– Дипломаты, – он весело смотрел на Катрин. Она тоже улыбнулась:

– Это тайна?

– Нет, они действительно были дипломаты: отец – военный атташе, мама – секретарь посольства. Но, к сожалению, они уже умерли.

– Простите, – испуганно замерла Катрин. – Я не хотела…

– Не извиняйтесь. С тех пор прошло много лет. Их убили в девяносто первом, в Ираке, во время войны в Заливе.

– Какой ужас, – Катрин сглотнула, – сколько вам было лет?

– Это жалкая попытка выяснить мой возраст? – мягко поинтересовался он. – Мне едва исполнилось пятнадцать, когда военный самолет доставил два оцинкованных гроба. Собственно, в тот день я и решил поступать в Квантико[51]. Лучшие агенты получаются из сирот.

– Какие страшные вещи вы говорите, – Катрин наконец решилась озвучить вопрос, относящийся к его работе. – А почему именно вы оказались в Париже?

– Я знаю французский, – с невинным видом сообщил Джош. По-французски он действительно говорил отлично, с чуть заметным акцентом, гораздо лучше, чем сама Катрин, – а еще я замечательно ловлю маньяков.

– И все?

– И все, – кивнул он. – Но я не оставил надежды отомстить.

– Отомстить тем, кто убил ваших родителей?

– Тем, кто искалечил мою жизнь.

– Вы знаете, кто?

– Знаю ли я? – на его губах мелькнула ледяная усмешка, – Не сомневайтесь!

От его холодных слов Катрин стало неуютно, даже жутко, и некоторое время она ела молча, потупив глаза к тарелке и размышляя, какой еще задать вопрос, дабы, с одной стороны, прервать тягостно затянувшееся молчание, а с другой – не сесть в лужу, как с бестактным вопросом о родителях. Наконец, она не надумала ничего лучше, чем спросить:

– Вы женаты? – и мило улыбнулась.

Он не улыбнулся ей в ответ – теперь выражение его лица стало серьезным. В его ухе по-прежнему качалась грушевидная жемчужная серьга, и она делала спецагента похожим на портрет французского аристократа эпохи Ренессанса.

– Нет, я свободен, и даже постоянной подруги у меня нет, – отвечая, он пристально смотрел ей в глаза.

– Почему? – искренне удивилась Катрин.

– Слишком много времени занимает работа. Не всякая женщина смирится с подобным графиком. Меня не бывает дома по полгода.

– Разве не хочется, чтобы кто-то вас ждал?

– Нет, – он покачал головой. – Чтобы «кто-то» – не хочется. Если б меня ждала женщина, которую я люблю, и которая любит меня – другое дело.

– Вы обязательно встретите такую женщину, – Катрин опустила ресницы. Она дословно представляла себе его ответ, и чутье ее не обмануло.

– Я ее уже встретил. Но, как я понимаю, надеяться на то, что именно вы будете меня ждать – бесполезно, я прав, Катрин?

Катрин мысленно прокляла себя за провокационные вопросы. И что ей теперь ему ответить? Она должна быть максимально честной и не оставить ему ни малейшей надежды – иначе не миновать катастрофы. Если он начнет ее преследовать – мало ей не покажется. Есть оба перестали, и за столом повисла неловкая пауза. Катрин боялась поднять глаза от недоеденного стейка. Наконец, Джош бросил нож с вилкой на тарелку и решительно заговорил:

– Не бойтесь, Катрин, и не отвечайте – простите, если я доставил вам неприятные минуты. Я не собираюсь вас преследовать…

– О нет, Джош, о нет! – воскликнула она. – Вы не доставили мне неприятных минут, напротив, с вами очень хорошо. Я всегда буду вспоминать вас с теплотой. Но я замужем. И я люблю мужа. Очень люблю.

– Интересно, понимает ли ваш муж, как ему повезло? – в словах Нантвича Катрин уловила нотки горечи. – Или он воспринимает свое счастье как должное?

– Поверьте, Серж выстрадал свое, как вы выразились, счастье. Сомнительное, правда, счастье. Он долго меня добивался. И я осталась жива только благодаря ему.

– Так вы испытываете к нему чувство благодарности?..

Катрин спокойно, без раздражения, смотрела ему в лицо.

– Я испытываю к нему страстную любовь и непреодолимое желание, – отчеканила она, а потом добавила, спустя мгновение, чуть помягче. – Ну, и благодарность, конечно – за то, что он терпит меня с моими многочисленными недостатками, невыносимым эгоизмом, патологической ленью и преступным легкомыслием. А еще я испытываю к нему благодарность за то, что он добивался меня так долго и не отступился, даже когда надежды для него совсем не было, и защитил меня и от Рыкова, и от меня самой. Когда я восстанавливаю дыхание, думая о нем, то дело доходит до благодарности…

– Исчерпывающе, – кивнул он. – Значит, шансов у меня нет никаких…

Катрин вконец забеспокоилась:

– Зачем вам это нужно, Джош? Поверьте, я – это большая головная боль. Только Серж может меня вынести.

– Не только, – заявил он. – У меня хватило бы смелости.

– Смелости, может, и хватило бы, – грустно сказала она. – А вот терпения…

– Я терпелив, – пробормотал Нантвич. – Вы даже не представляете – насколько.

Катрин стало совсем грустно. «Не может быть, что все это для него серьезно – в конце концов, мы только встретились, он меня совсем не знает. Скорее всего, его привлекло любопытство – и оно пройдет. Определенно, узнав меня поближе, он бы счел многие черты моего характера неприятными».

– Это серьезно, – он словно услышал ее мысли. – И вы, Катрин, даже представить не можете, насколько. Я вас люблю.

Несмотря на совершенно очевидную неловкость ситуации, Катрин почувствовала, что ей приятно это слышать. Да и сидящий перед ней мужчина вызывал у нее исключительно положительные эмоции – он был красив, умен и, как Анна любила выражаться, харизматичен. Его глуховатый голос и те осторожные прикосновения, которые он себе позволял, заставляли пушок на ее руках становиться дыбом, а по спине пробегали мурашки. Ей требовалось изрядное усилие воли, чтобы погасить огонь, который уже разгорался в ее глазах. Несомненно, любовь такого человека лестна для любой женщины.

– Любовь такого человека, как вы, Джош, лестна для любой, – Катрин произнесла это вслух, чувствуя, как порозовели ее щеки. – И мне тоже – лестно.

– И только? – спросил он, темнея лицом.

– Да, – ответила Катрин, но тут же подумала, что кривит душой – он ей нравился, она чувствовала его притяжение, и молодой женщине стоило больших усилий удержаться в рамках приличий. Она должна быть категорична и пресечь все возможные неверные толкования ее слов и поведения.

Они закончили обед, Джош расплатился и вместе с Катрин стал пробираться к выходу, стараясь никого не задеть, что было проблематично, И все ж кто-то из них толкнул сидящего у самого прохода японца с бокалом красного вина, и бокал, подпрыгнув, словно живой, вырвался из его руки. И выплеснулся прямо на юбку Катрин.

– Ах, боже мой, – воскликнула она, сдержав рвавшееся на язык непечатное выражение. Японец вскочил, кланяясь и извиняясь…

Джош жестом остановил его, и вывел Катрин на улицу, расстроенную и чуть не плачущую. Хорошо, она не успела надеть пальто – иначе ее итальянскому кромби[52] пришел бы конец.

– Со времен Перл Харбор[53] ничего не изменилось, – язвительно заметил Джош.

– Что? – Катрин растерянно смотрела на расплывающееся на юбке пятно, едва слушая, что он говорит.

– От японцев одни неприятности, – скривился агент.

– Катастрофа, – дрожащим голосом сказала Катрин. – Моя любимая юбка.

Джош ненадолго задумался и, как бы между прочим, заметил:

– У меня здесь квартира в двух шагах. И в rez – de – chaussée[54] есть срочная химчистка. Уверен, они смогут что-нибудь сделать.

Катрин с сомнением молчала, ожидая подвоха.

– В чем дело? – Джош поднял светлые брови. – Вы меня боитесь? Не волнуйтесь. Я не нападу на вас.

Не дожидаясь ответа, он взял из ее рук пальто, и накинул ей на плечи. Катрин это разозлило, и она возмущенно фыркнула:

– Ну вот еще! С чего вы взяли! И вовсе я вас не боюсь!

Квартира действительно оказалась рядом, на улице Скриб, в мансарде дома времен Второй Империи. Джош спустился в химчистку, а Катрин, завернувшись в пальто, обошла небольшую студию, сунув любопытный нос даже в подсобку, где обнаружила пылесос и гладильную доску. При этом в квартире отсутствовала мебель – только стандартный набор на крохотной кухне, отделенной от жилой части тесным стенным шкафом. Посреди комнаты, словно трон, возвышался барный табурет. На который она и взобралась, так как больше сесть было некуда.

Джош вернулся минут через десять, без юбки, с квитанцией в руке.

– Обещали через час, – доложил он. – Хотите вина, Катрин? У меня есть неплохое белое вино.

– Хочу, – кивнула она, стараясь держать спину прямо – только так и можно было сохранить достоинство, сидя на крайне неудобном табурете.

– Сейчас, – Джош вышел на кухню, и она услышала, как он гремит там стаканами, хлопает дверками шкафов и холодильника.

– А почему у вас нет мебели, Джош? – спросила она погромче.

– Что? – откликнулся он. – А, мебель… Зачем она мне?

– Но как же, – опешила она. – Вам нужно где-то есть, хранить одежду… спать, наконец…

Скоро он появился с двумя бокалами белого вина.

– Эта квартира не для жилья. Я здесь не сплю и не ем. Сплю я в отеле, ем в ресторанах. В отеле, кстати, тоже есть химчистка. Но не мог же я вас позвать в отель! C’est un mauvais ton[55], как говорят наши друзья французы.

Катрин все еще пребывала в недоумении:

– А зачем вы ее сняли?

– Не совсем я. Это служебная квартира ФБР, – признался он. – Теперь вы можете сдать меня вашему КГБ.

– КГБ давно нет, и вы это знаете, – насмешливо сообщила она.

– Какая разница, – он сунул ей в руку один из бокалов. Катрин вздрогнула – ледяное стекло обожгло ей пальцы.

– Какое холодное…

– Как вы. Холодное вино для холодной дамы.

Катрин почувствовала себя задетой.

– Я не холодная. Почему вы так говорите?

– Простите, – ответил он. – Я не хотел грубить.

– Я пытаюсь держать себя в рамках. Вы бы не назвали меня холодной, если б я бросилась вам в объятия?

– Как вчера? – спросил он.

– Я не бросалась вам в объятия вчера, – Катрин растерялась от его нахальства. – Все произошло случайно.

– Каждая случайность – хорошо замаскированная закономерность, – заметил он. – Но вам было приятно?

– Было. И что из того?

– А вы не понимаете? Если мужчине и женщине хорошо друг с другом – это о чем-то говорит.

– О чем же?

– Ну, по крайней мере, что у меня есть шанс… или мог быть, если б вы мне его дали…

– Простите, – Катрин покачала головой. – Невозможно.

– Да нет, – выдохнул Джош. – Разумеется, возможно. И вы это понимаете – даже лучше, чем я. Иначе б сейчас не дрожали, как испуганный птенец.

Он поставил свой бокал на пол и стал обходить ее, замершую на высоком табурете, осматривая, словно экспонат в музее. Каждый шаг его отдавался эхом в гулкой тишине квартиры и – сладкой тревогой в сердце Катрин. Он остановился позади, и через мгновение его руки оказались у нее на талии. Пальто соскользнуло с плеч, а горячие губы коснулись ее шеи. Бокал в руке Катрин предательски задрожал, и вино всколыхнулось.

– Я прошу вас, Джош, – хрипло прозвучал ее шелестящий голос. – Прекратите.

– Но вам же приятно, – она чувствовала его дыхание у самого края волос, там, где ее грива была собрана в узел. Одна за другой, с легким стуком шпильки посыпались на пол. А он продолжал водить губами по ее шее, и от его нежности у Катрин темнело в глазах.

Не смея пошевелиться, Катрин словно заледенела. Ей казалось, что сделай она хотя бы одно движение – произойдет непоправимое, что уже нельзя будет вычеркнуть из жизни никогда. Она замерла и ждала, сама не понимая, чего. Что-то должно произойти – потоп, пожар… Землетрясение, наконец… Что угодно, лишь бы унять этих бабочек, трепет крыльев которых в солнечном сплетении не дает ей дышать. Но небо не обрушилось, и табурет под ней не загорелся. И наконец, не получив ни малейшего отклика, он с досадой оставил в покое ее волосы и шею, и отступил на шаг.

– Я люблю вас, – услышала Катрин. – И что мне теперь делать?

– Все пройдет, – тихо ответила она. – Вам просто кажется.

– Мне кажется, – прошептал он. – Мне кажется, что я люблю вас всю жизнь. Вы сейчас уйдете?

– Конечно, я уйду.

– А что делать мне?

– Я не знаю, – с внезапной, совершенно неожиданной для себя болью вскричала Катрин. – Я не знаю, Джош. Перестаньте меня мучить.

– Я вас мучаю? – Он нахмурился. – Опять ваш британский английский, Катрин? Я вас не понимаю.

– Все вы понимаете! – Волна негодования захлестнула молодую женщину. Катрин соскочила с табурета и, накидывая пальто обратно на плечи, повернулась к Нантвичу:

– Вы сочли меня легкой добычей?

– Что вы говорите, Катрин! – он даже отшатнулся.

– Не отрицайте! Вы сочли, что со мной можно особо не церемониться.

– Вы с ума сошли!..

– Нет, не сошла. Вы подумали, я – покорная жертва. Легла под Рыкова, лягу и под вас?..

Он не дал ей закончить: – За что вы так оскорбляете меня? – тихо спросил он, бледный как смерть. – Да, вчера я не смог удержаться, чтобы не поцеловать вас, но, видит бог, я ни одной минуты не таил подобных мерзких мыслей!

Катрин смотрела на него с недоверием:

– Допустим, – наконец ей удалось справиться со всплеском своего гнева. – Наверно, я зря на вас сорвалась. Извините.

Он с горечью покачал головой, – Не говоря о том, что вы не оставили мне никакой надежды, ваше обвинение вбило последний гвоздь в мой гроб.

– Гроб? – Катрин вздрогнула. – Какой еще гроб?

– Неважно, – пробормотал Нантвич себе под нос. Катрин стало неловко – и что, в самом деле, она на него взъелась?..

– Простите, Джош, – повторила она. – Я всем приношу одни только страдания.

– Страдания? – переспросил он. – Нет, Катрин. Я буду вспоминать ваш поцелуй, там, в Булонском лесу до конца своих дней – и это, уверяю вас, не пустые слова…

Она кивнула с печальным смешком.

– Лучше бы вам выкинуть меня из головы.

– Я попробую. Не думаю, что у меня получится, но… я попробую.

В этот момент она, повинуясь внутреннему порыву, сделала то, чего сама от себя не ожидала – ласково провела ладонью по его щеке. Джош непроизвольно дернулся в сторону ее руки, но Катрин уже успела ее убрать, и он встретил на своем пути только легкое колыхание воздуха.

– Это жестоко, – он отступил от нее на шаг. – Зачем?

Катрин почувствовала себя виноватой. – Конечно, мне не следовало…

– Мне нужен реванш, – выдохнул он, и, схватив ее за ту же самую руку, с силой прижал внутренней стороной к своим губам. Она не отнимала ее, просто смотрела на него в оцепенении, а он целовал ее ладонь, проводя по ней языком, что привело Катрин в состояние, близкое к помешательству. Напряжение становилось столь высоким, что, казалось, в мансарде искрил воздух – в такой момент мужчина и женщина бросаются в постель, забыв обо всем и обо всех. Но Катрин, еще сохранившая жалкие остатки самообладания, чувствуя сумасшедшее биение сердца, отняла у него руку и спрятала ее в карман пальто.

– Джош, хватит! – она решительно отошла к окну. – Вам, по-моему, пора сходить за моей юбкой.

– Сейчас… – негромко произнес он. – Да, сейчас…

Чуть помедлив, он вышел, а она, едва за ним захлопнулась дверь квартиры, метнулась в ванную, размером больше походившую на стенной шкаф, открыла холодную воду и стала умываться, наплевав на то, что смывается пудра с лица и тушь с ресниц, а у нее, как всегда, нет с собой косметички. Но лицо ее пылало с такой силой, что ей было уже не до макияжа. С трудом отмыв потеки черной туши, она сдернула с обогревателя висевшее на нем полотенце. Глянув в зеркало, Катрин неприятно поразилась – вид у нее был такой, словно она только что выбралась из постели, в которой отнюдь не спала.

– Ну и ну! – пробормотала Катрин. – Пора бежать отсюда. И не мешало бы пройтись, чтоб успокоиться. Не хватало еще, чтобы Серж меня увидел в таком возбуждении…

В ванную постучали, и Катрин, приоткрыв дверь, получила свою юбку – абсолютно чистую, без малейших следов от вина. Она с облегчением оделась и вышла из ванной.

– Мне пора, уже полседьмого. Боже! – она схватилась за голову. – Я забыла про Анну! Она ждала меня к чаю…

– Позвоните ей, – Джош кивнул на телефон, стоявший в комнате прямо на полу. Она набрала городской номер Жики. Анна взяла трубку после первого же гудка.

– Прости, – виновато прошептала Катрин по-русски.

– Ты где? – в шоке проговорила Анна. – Ты – у него?

– У кого? – растерялась Катрин.

– У Джоша, – еле слышно прошипела Анна, видимо, не желая, чтобы ее услышала Жики.

– Да ты с ума сошла! – воскликнула Катрин. – Как ты могла подумать… По магазинам забегалась…

– Магазины почти все уже час как закрылись, – холодно сказала Анна. – Я звонила тебе, и ты не брала трубку. Ты у него. Я знаю.

– Нет, – Катрин говорила, словно ступая по минному полю. Проклятие, она же отключила звук мобильника! – Нет, – повторила она.

– Тогда почему ты звонишь мне по городскому, а не на сотовый?

Катрин похолодела – это же надо быть такой неосторожной!

– Мобильник на последнем издыхании, – машинально соврала она. – Звоню из автомата. Ты меня простишь?

Голос Анны был полон укоризны: – Надеюсь, ты мне не врешь… Кстати, заходила Изабель.

– Изабель? – удивилась Катрин. – Кто это?

– Графиня де Бофор! – несколько раздраженно пояснила Анна. – Помнишь, позавчера, в театре…

– Ах, графиня, – вспомнила Катрин. – Ну, значит, вы не скучали. Простишь, что я не пришла?

– Куда я денусь, – проворчала Анна. – Приходите завтра с Сержем.

– Обязательно, – с облегчением пообещала Катрин, покосившись на Джоша, который с отрешенным видом стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди.

– Ладно… – смилостивилась Анна. – Врушка… врушка ты, Катрин.

– Нет, не врушка, – обиделась Катрин. Но на что собственно, обижаться: врушка – она врушка и есть. Но признаться Анне в том, что она добровольно отправилась к Джошу домой – выше ее сил. А объяснять про юбку – курам на смех…

– Что такое «vrushka»? – осторожно поинтересовался Джош, когда Катрин, досадливо покачав головой, положила трубку. Она покраснела: – Это… это… Ну, человек, женщина, то есть, которая утаивает правду…

Джош прищурился: – Вы не признались Анне, что находитесь у меня? Поэтому вы – vrushka?..

Катрин не ответила на этот возмутительный вопрос. Она подняла с пола сумку: – Мне пора, Джош.


…Он шел за ней, стараясь не упускать ее из вида и втайне надеясь, что она обернется и увидит его. Но Катрин шла, не оборачиваясь, и ее длинные волосы развевались на ветру, дувшем с вечерней Сены – шпильки так и остались валяться на паркете в квартире на улице Скриб – все девять штук, которые он вытащил из ее волос. Он до сих пор чувствовал ее аромат – не духов, а ее собственный – аромат Катрин – теплый и чувственный, обволакивающий, и у него, чрезвычайно восприимчивого к запахам, именно от этого замирало сердце, и начинала кружиться голова…

Она шла легкой походкой, словно освободившись от всего, что угнетало ее, и конечно, этим всем являлся он, со своей любовью, совершенно ей ненужной… Какой смысл ее преследовать? Он не так уж и шутил, когда говорил про жучок. Отследить Катрин по ее телефону было парой пустяков. Но теперь она все же уходила, и он начинал осознавать, что отдельно от нее существовать уже не сможет, одна только мысль о ней толкала его к опрометчивым поступкам. Он неторопливо шел следом за Катрин, стараясь не упускать ее из вида – зачем? Бог весть, он сам этого не понимал. Так она дошла до Pont des Arts, до Моста искусств – легкого деревянного сооружения, на котором толкалось много народа – в основном, конечно, туристы, но и парочки назначали здесь свидания, оставляя на решетке парапета маленькие замочки, ключи от которых летели в Сену. Эти замочки покрывали решетку настолько плотно, что парапет походил на панцирь экзотического животного.

Чья-то мощная фигура заслонила от него Катрин. Он взял немного влево, столкнулся с бодрой американской старушонкой с камерой в скрюченных подагрой пальцах, отвлекся на ее бормотание, рявкнув «Awfully sorry[56]». Потом он вновь поискал взглядом вожделенный силуэт, и увидел Катрин, которая повисла на шее здорового мужика – настоящего ковбоя. Тот, захватив ее руки, сомкнутые вокруг его мощной шеи, кружил Катрин в полном восторге, а она заливалась таким счастливым смехом, какой невозможно было и вообразить всего час назад, глядя в ее темные глаза – серьезные и непреклонные. Несколько минут он, не отрываясь, наблюдал за ними, а потом, в бешенстве развернувшись, пошел прочь вдоль набережной к Hotel de Ville[57]. Пора заканчивать с глупостями и заниматься делами – их накопилось немерено за те двое суток, которые он отдал ей – своей любви, своей Катрин… Своей Катрин? Да какого черта он себя обманывает? Она – чужая жена, и сможет ли он с этим когда-нибудь смириться?


Романтичной прогулки накануне не вышло – то ли Сергей устал после долгого рабочего дня и двухчасового путешествия, то ли ему уже невмоготу стало вдали от нее, но, наскоро поужинав, они помчались в отель, где рухнули на кровать, торопливо раздевая друг друга. Как заснула, Катрин не помнила – после близости с ним она словно провалилась в бездонную пропасть. А если б она не заснула так быстро, то с удивлением обнаружила бы, что ее муж вовсе не спит, а смотрит на нее, не отрываясь, словно выискивая в ее лице какие-то, одному ему известные перемены…

Лучи апрельского солнца пробивались сквозь шторы на окне небольшого номера. Бледный отсвет робко опустился на лицо Катрин, и она, открыв глаза, натолкнулась на синий взгляд, устремленный на нее.

Что-то в выражении лица мужа ей не понравилось.

– Почему ты не спишь? – спросила она шепотом.

– А почему ты шепчешь? – спросил он в полный голос.

– Не знаю… Наверно, не проснулась еще.

– Ты спала беспокойно. Ворочалась всю ночь.

– Я не давала тебе спать? – занервничала Катрин. – Бедный, ты не выспался из-за меня.

– Не выспался, – подтвердил Булгаков. – Но вовсе не из-за того, что ты беспокойно спала.

Ее лицо порозовело, и она обняла его за шею.

– Милый… Я так скучала…

– Да ладно… – он недоверчиво нахмурился. – По-моему, ты отлично развлекалась. По магазинам бегала? – он кивнул на кучу пакетов, которые накануне вечером ему торжественно вручил портье, а он свалил их в углу номера, заняв примерно четверть свободной территории. – Что это там портье внизу лопотал про лимузин?

– Лимузин? – она сонно поморгала. – Ах, лимузин! Это…

– Это риторический вопрос, – хмуро прервал ее Сергей.

– Риторический? – улыбка сползла с ее лица. – Почему ты не даешь мне объяснить?

– Боюсь, мне не понравятся твои объяснения…

Катрин стало муторно. Неужели история с Орловым повторяется, и вновь ее будут изводить тягостной подозрительностью? Куда это завело ее в прошлой жизни? Она чуть не погибла.

Она отвернулась от мужа. Хочет терзать себя беспочвенной ревностью – флаг ему в руки.

– Эй, – Булгаков дотронулся до ее плеча. – Что это с тобой?

Обиженная Катрин молчала. Ей не в чем оправдываться. Она ничего плохого не сделала. Малозначительный флирт Орлов раздул бы до разнузданной циничной измены, а Мессалина, по сравнению с ней, Катрин, показалась бы невинной институткой. А как отреагирует Серж? Не стоит рисковать.

– Раз тебе нужны мои объяснения…

– Я не хочу знать, сколько денег ты ухнула в магазинах. Мне их не жалко, но есть какая-то разумная грань… Твои шмотки в шкаф не влезают.

Значит, он спрашивает не о том, чей лимузин доставил ее покупки в отель. А зря. Удивительно, но это ее задело.

– Я тратила собственные деньги, – кисло проговорила она, не поворачиваясь к нему. – Те, которые сама заработала в Москве. У меня все еще приличная сумма на карте.

– Катрин! – Булгаков разозлился. – Мне плевать, чьи деньги ты тратишь. Я хочу, чтобы ты была довольна жизнью и счастлива. Если для этого надо просадить всю нашу наличность – вперед. Но мне кажется, тебе надо чем-то заняться.

– Хочешь сказать – я бездельница? – обиделась Катрин. – Хотя, наверно, ты прав. Я – бездельница. Ты пашешь с утра до ночи, а я сижу дома, и болтаюсь у Тересы под ногами.

Она села в постели:

– Милый, давай вернемся в Москву? Я снова пойду преподавать. Или буду дома сидеть – переводить и тебе борщ готовить. А ты вернешься в Склиф… или в Бурденко. А? Или в Париж переедем? Мне здесь нравится…

Опять она завела ту же шарманку! Булгаков был не настроен препираться с женой, и, поэтому, схватив Катрин за локоть, привлек к себе. Ее голова оказалась на его груди, а темные волосы разметались, заливая постель расплавленным шоколадом.

– Я тебя люблю… – прошептал он ей прямо в ухо. Катрин охватила досада. Ну ведь задала же вопрос – почему б ему не ответить на него прямо? Ну, например – «Родная, хочешь жить в Париже – давай переберемся сюда». Или, на худой конец «Хочешь в Москву – возвращаемся в Москву». Так нет же! Дальше – больше…

– Может, сегодня нам удалось сделать кого-нибудь… – прошептал он, снова целуя ее.

– Сделать – кого? – не поняла Катрин, поглощенная невеселыми мыслями.

– Ну, парня… или девчонку… – пояснил Сергей, и она почувствовала в голосе мужа смущение. Застигнутая врасплох его откровенностью, она растерялась.

– Почему ты молчишь? – он не дождался ее реакции. – Ты не хочешь?

Катрин поняла, что ее губы против воли начинают улыбаться.

– У такого, как ты, не может получиться никакая девчонка…

– Что? – теперь растерялся он. – Как это?

– От такого, как ты, должны рождаться только мальчики – здоровые и сильные, похожие на тебя. Ты бы правда этого хотел?

Булгаков искренне удивился:

– Хотел бы? Ты еще спрашиваешь!

– Ты никогда не говорил, что хочешь детей, – прошептала Катрин, зардевшись.

– А что, об этом надо говорить? – поинтересовался он. – Для меня это само собой разумеется, а для тебя разве нет?

Катрин вспомнила давешний разговор с Анной.

– Я не была уверена, что тебе это нужно. Я думала…

– Не знаю, что ты там думала, – перебил он ее без особого почтения. – Но у тебя уникальная способность нафантазировать собрание сочинений из какой-то ерунды на пустом месте.

– Знаешь что! – Катрин чуть отстранилась от него. – Я все поняла! Ты мне зубы заговариваешь. Я тебе про то, что хочу уехать из Лондона, а ты…

– Родная, у меня контракт, ты же знаешь. Мы не можем сейчас все бросить, собрать вещи и уехать.

– А я? – Катрин обиделась. – Тебе плевать, что чувствую я? Неужели ради меня ты не можешь послать всех на фиг?..

– Не плевать, – отрезал Сергей. – Но у меня научная работа и пациенты. Я не могу их послать, как ты изящно выразилась – на фиг.

– Понятно… – Катрин отвернулась. – Пациенты – это, конечно, важно… Ладно. Давай вставай. Нас сегодня к трем ждут Анна и Жики. А мы еще по Сене собирались…

Они позавтракали в кафе по соседству, а потом арендовали небольшой катер, и веселый пожилой француз в берете долго катал их по Сене, что-то рассказывая и ухмыляясь в усы. Если б не утренняя размолвка, то прогулка могла стать романтическим удовольствием. По сути, это и размолвкой-то было трудно назвать – Сергея и Катрин словно накрыла вязкая тень – стало труднее дышать и улыбаться. Они сидели, отвернувшись друг от друга, а ненароком встречались взглядами, торопливо опускали или отводили глаза.

Сойдя на берег у дворца Шайо, они взяли такси и отправились на Монмартр. Их радостно встретили на улице Жирардон. Обычно сдержанная Жики распахнула объятия и обхватила Булгакова за шею, которую он склонил, чтобы поцеловать ей руку.

– Oh, mein Junge[58]! – воскликнула она по-немецки. – Как я рада тебя видеть! Никогда не забуду, что ты сделал для моей милой девочки… И для меня…

– Я ничего не сделал – всего лишь постарался надуть убийцу…

– Эту историю я знаю наизусть, – застенчиво улыбнулась Анна, обнимая Сергея и целуя его в щеку. – Я так и не успела поблагодарить тебя, Серж.

– Перестань, – он чмокнул ее в макушку. – Благодарить не за что. У тебя все в порядке?

– Да, – кивнула Анна и слегка оттянула ворот черной водолазки, демонстрируя чистую, без шрамов, лебединую шею. – Полюбуйся!

– Великолепно, – искренне похвалил Булгаков, – еще лучше, чем раньше…

Они говорили по-русски. Катрин стояла чуть поодаль, не вмешиваясь в это безудержное излияние чувств. По ее мнению, Сержу следовало чуть менее активно обниматься с Анной. Ее губы слегка растянулись в искусственной улыбке – искренности ей не хватало из-за утренней сцены – они до сих пор, пока не вошли в квартиру Жики, перебрасывались с мужем лишь сухими фразами…

Жики уловила чуть ироничный взгляд, которым Катрин следила за всем, что происходило в гостиной. Тангера снова обратилась к Булгакову по-немецки:

– У тебя, mein Junge, очень красивая и умная жена, – сказала она и, подойдя к Катрин, приобняла ее. – Она очаровала всех.

– Не сомневаюсь, – уронил Сергей, и от Жики не ускользнула сухость его интонаций. Она внимательно оглядела пару – даже постороннему глазу была очевидна их отстраненность друг от друга. Тут Катрин, о чем-то вспомнив, торопливо полезла в сумку. Она достала оттуда нечто, завернутое в мягчайшую атласную бумагу, и протянула Жики.

– Вот… – произнесла она смущенно по-французски. – Ваша диадема… Спасибо, что разрешили надеть ее.

Жики взяла у нее из рук сверток и повертела его в руках.

– Милая деточка… Ты такая красивая и такая молодая… Она тебе идет явно больше, чем мне. Оставь себе. Это подарок.

Катрин опешила.

– Жики, я не могу… Она такая дорогая.

– Не такая уж и дорогая. Это все ж бижутерия… Неважно. Я хочу, чтобы ты ее взяла. Мне нечего подарить твоему мужу, а я бы хотела. Считай, что это моя благодарность ему.

– Вы мне ничего не должны, Жики, – пробормотал Сергей. Его французский был очень далек от совершенства, но оставался единственным языком, доступным в той или иной мере каждому из присутствовавших в комнате. Тем не менее, слова Жики он понял, и ему тоже стало неудобно.

– Конечно, должна, – мягко улыбнулась тангера. – Но я делаю подарки не потому, что должна. А потому, что мне хочется сделать приятное хотя бы твоей жене, Серж. Ведь для себя ты ничего у меня не возьмешь?.. – с этим полувопросом – полуутверждением она протянула Катрин сверток, и когда та не сделала никакого движения, чтобы принять его, почти насильно впихнула тиару в ее руки. Катрин смущенно покраснела и бросила вопросительный взгляд на Сергея. Он криво усмехнулся и буркнул:

– Она действительно тебе невероятно идет…

И только после этого Катрин решилась убрать диадему обратно в сумку, прошептав, стесняясь: «Мерси», а Анна пригласила Булгаковых садиться за стол. Люсьена разливала чай в старинный фарфор, и некоторое время тишину нарушало только мелодичное позвякивание серебряных ложечек о тонкие стенки чашек. Неизвестно, сколько бы тянулась эта томительная пауза, если б не раздался звонок в дверь. Жики удивленно подняла брови:

– Кто бы это мог быть?

Она прислушалась к звукам в прихожей. Явственно прозвучал молодой голос, говорящий по-французски:

– Je suis venue pour quelques minutes[59], – и в гостиную ворвалась Изабель. Она совсем не напоминала светскую даму, представленную Катрин и Анне в Опере. Более чем скромно одетая, с чуть взъерошенными светлыми волосами, она бы ничем не выделилась из парижской толпы. Ее высокий статус выдавала дорогущая сумка, которую она небрежно бросила в кресло.

– Прости меня, Жики! – воскликнула она. – Я вчера забыла у тебя записную книжку!

И действительно, на краю консольного комода лежал небольшой блокнот в кожаной обложке.

– Оставайся на чай, – пригласила Жики, и Изабель, ничуть не смутившись, кивнула.

– Люсьена! – позвала Жики. – Принеси еще одну чашку! Милая, – обратилась она к Изабель, опустившейся на стул напротив Сергея, – позволь представить тебе Сержа Булгакова, блестящего врача и мужа Катрин. Ее ты уже знаешь.

– Enchantée[60]! – Изабель беззастенчиво разглядывала Сержа, как двумя днями ранее рассматривала Катрин. Он, приподнявшись, поклонился, а потом снова сел на место. Несмотря на то, что Катрин была зла на мужа, ее возмутил пристальный взгляд француженки. В конце концов – это ее муж! Однако молчание, нарушенное приходом Изабель, повисло вновь, и все продолжали его хранить, словно боясь начать разговор, который неизвестно чем может закончиться. Наконец Булгаков обратился к Анне и Жики:

– Ну, и чем вы занимались в Булонском лесу? – и, конечно, от него не ускользнул взгляд Анны, метнувшийся в сторону его жены, лицо которой, однако, осталось абсолютно непроницаемым.

– Да всякие пустяки, – безмятежно улыбнулась Жики. – Вино и эскарго. Ах да, еще отличный pont-Pevêque[61], который привез один наш знакомый из ФБР.

– Знакомый из ФБР? – переспросил Сергей. – О ком вы, мадам?

– Ко мне обратился спецагент ФБР по поводу Рыкова, – невозмутимо пояснила Анна. – Он задал мне несколько вопросов о его прошлом.

– В Булонском лесу? – уточнил Булгаков.

Жики, Анна и Катрин переглянулись. Изабель же, не скрывая интереса, прислушивалась к разговору.

– Разумеется, вопросы он мне задавал не на пикнике, – объяснила Анна. – Но он оказался приятным человеком, и я пригласила его в Оперу, а потом, как ответный жест, он всех нас позвал на пикник. А что?

Сергей смутился:

– Да нет, ничего…

– Серж, не волнуйся за меня, – мягко улыбнулась Анна. – Этот парень милый и порядочный.

– Федеральная спецслужба, – презрительно скривился Булгаков. – Вынужден тебя разочаровать – там порядочные люди не работают.

– У тебя что – богатый опыт общения с ними? Насколько я знаю, твой близкий друг работает в спецслужбе.

– Глинский не федерал, – отрезал Булгаков. – Он убийц ловит.

– И Джош тоже, – спокойно ответила Анна. – Специализируется на маньяках.

– Ах, он уже для тебя Джош? – поддел ее Сергей.

– Не только для меня, – улыбнулась Анна уголком губ. – И для Жики. И для Катрин. Не так ли? – она перевела лукавые глаза на подругу. Катрин лениво кивнула.

– Вот как, – посмотрел Сергей на жену. Та не отвела взгляда.

– А тебе он задавал вопросы? – губы Булгакова чуть улыбались, но сам он чувствовал, как их свело от тревоги.

– Конечно, задавал, – Катрин, наконец, тоже изобразила подобие улыбки. – Он вел себя тактично и не позволил ничего…

Она запнулась. Да-а, тактичными вопросы спецагента можно было назвать с очень большой натяжкой. Скорее пронзительными, откровенными, провокационными и отчаянно дерзкими. Да как она могла отвечать на них? Словно морок какой-то напал. Словно спецагент ее загипнотизировал своим мягким низким голосом и светло-карими глазами, излучавшими жадный интерес.

– Он не позволил себе ничего лишнего, – твердо повторила Катрин, – Несколько ничего не значащих вопросов о…

– Кстати, – перебила ее Жики. – Этот молодой человек обещал зайти сегодня часов в шесть, – она мельком взглянула на старинные часы у стены. Массивные стрелки показывали половину пятого. – Может, вы его дождетесь?

– Не стоит, – отказалась Катрин. – У нас мало времени. Завтра вечером мы уезжаем. Хотелось бы побродить по городу. Вчера Серж очень устал после рабочего дня, и нам пришлось рано вернуться в отель.

– Вчера… – протянула Анна, но больше ничего не сказала, а только задумчиво наблюдала за Катрин. Та прямо, без тени смущения посмотрела ей в глаза. Анна чуть изогнула губы в усмешке, так, что кроме Катрин, этого никто больше не заметил.

Но Жики со всей непосредственностью заявила:

– Между прочим, мы тебя вчера ждали к чаю, chérie.

– Простите, Жики, – еле скрывая досаду, ответила Катрин. – По магазинам забегалась. Я уже извинилась. Но простите меня еще раз.

– Это правда, – кивнул Сергей. – Я был свидетелем, как портье отдал ей целый сноп из пакетов. Она даже дотащить его до отеля не смогла – лимузин привез. А почему ты сама с ними не поехала?

– Чтоб я еще и на встречу с тобой опоздала? – тихо сказала Катрин. Так, что ее услышал только муж.

– Лимузин?.. – Анна переглянулась с Жики. – Вот как?

– Grands magasins[62] предоставляют такую услугу, – покраснела Катрин, чувствуя, что еще немного, и она провалится, как шпион на задании.

– Лимузин? – в шоке повторила Жики.

– Я не смогла им толком объяснить, что мне надо, – торопливо заговорила Катрин. – Они решили, что я поеду вместе со своими покупками. И водитель откровенно удивился, когда я выскочила из машины на Риволи.

Анна ничего не ответила, а лишь осуждающе покачала головой. Катрин в ярости отвернулась, дабы скрыть пылающее лицо. Еще один вопрос – и ее песенка спета. Если б она сразу сказала правду, то не запуталась бы в паутине нескончаемой лжи. Но, слава богу, дамы поняли, на какой грани она балансирует, и прекратили ее допрашивать. Катрин покосилась на мужа – уловил ли он, как она вертелась, словно уж на раскаленной сковородке. Но лицо Сергея оставалось непроницаемым. Он поднес к губам чашку с чаем, и никто не заметил, с какой силой он сжимает ее, такую тонкую и хрупкую, в руке…

– О да! – вдруг с воодушевлением воскликнула Изабель. – Это очень удобно! Я обычно еду в Galeries на такси, а потом пользуюсь лимузином de Grands magasins. Правда, предупреждаю заранее, что он мне понадобится, а то можно и без машины остаться – услуга весьма востребована. А вы какой врач? – обратилась она к Булгакову, томно прикрыв большие глаза и понизив грудной певучий голос так, что все за столом прислушались.

– Нейрохирург, – ответил Сергей. И все сменили тему.

Выйдя от Жики, Сергей и Катрин начали спускаться в сторону Больших бульваров. Они не держались за руки, перебрасываясь короткими, незначительными фразами. Так они добрели до бульвара Осман, как раз до того места, где накануне дорогу Катрин преградил роскошный BMW. Чрезвычайно оживленная улица и в обычные будние дни – а сегодня, в субботу, на ней, казалось, не протолкнуться. И в какой-то момент Катрин поняла, что уже не видит мужа, что она одна, и ей стало страшно. Несмотря на то, что город ей был знаком, и по-французски она немного говорила, Катрин в смятении оглядывалась по сторонам. Она искала глазами мужа, и не могла найти, и постепенно ее охватывало жуткое ощущение, что она уже никогда его не найдет, что она навсегда его потеряла, и безысходность и одиночество накрыли ее черной волной.

– Сережа! – истошно закричала она, сжимая в отчаянии кулачки, так, что ногти впились в ладони. – Сережа!

Люди оборачивались на нее с удивлением – средь толпы стояла красивая, изящная, хорошо одетая женщина и кричала, словно она заблудилась в лесу. Вокруг сразу образовалась пустота – прохожие отшатнулись от нее. Слезы уже градом текли по лицу Катрин, и она ничего не видела вокруг…

– Ты чего орешь? – услышала она родной голос и, обернувшись, уткнулась носом в широкую грудь мужа.

Рыдая, она повисла у него на шее, а он, оторопев от удивления, машинально обхватил ее за плечи.

– Прости меня, – он еле разобрал, что она прорыдала ему в куртку. – Я такая дура, прости меня!

Сергей прижал ее к груди:

– Катрин, милая, это ты меня прости. Не знаю, что нашло на меня сегодня. Я тебя обидел. Я не хотел.

Он поцеловал ее в темную макушку, а когда она подняла к нему заплаканное лицо, с облегчением нашел ее губы, которые жадно ему ответили. Так они стояли и целовались около входа в Printemps, мешая покупателям, которые, как нескончаемый поток, вливались внутрь и выливались из огромного магазина.

– Пойдем в Тюильри, – прошептала Катрин. – Я хочу покататься на колесе. Оттуда весь Париж как на ладони…

В прозрачной кабинке они только один раз оторвались друг от друга, когда колесо замедлило ход, а потом вовсе остановилось, и они зависли в самой его высокой точке – удивились, а потом продолжили целоваться, не обращая внимания на простиравшийся внизу прекрасный город. Они были так поглощены друг другом, что Катрин не обратила внимания на вибрацию мобильника в сумке.

Уже позже, вернувшись в отель поздно вечером, радостная и возбужденная, она кинула рассеянный взгляд на экран смартфона и увидела пропущенный вызов. Джош. Она и не подумала перезвонить ему. Зачем? Ради чего ставить под угрозу все, что у нее есть? Она чуть ума не лишилась от страха, что потеряет Сергея. И больше рисковать не станет.


Март 2012 года, одна из европейских столиц


На письменном столе – старая, еще довоенная, фотография, с потрепанными уголками и потемневшая от времени. Он взял старинную лупу на серебряной витой ручке и стал рассматривать мельчайшие детали изображения – изящные изгибы растительного орнамента, исполненные искусной рукой мастера, а в центре – диковинный зверь – единорог, едва угадываемый в затейливых завитках. Жаль, но фото не передавало изысканности цвета этого артефакта – а она стоила внимания. Что же, придется довольствоваться пока тем, что есть.

Несколько дней назад ему позвонили. Вежливый, но настойчивый голос пригласил его на встречу, от которой он не посмел отказаться – от приглашений таких могущественных особ не отказываются. Каким образом они узнали, кто он и где он – невозможно было и предположить. Поэтому, когда раздался звонок, и его назвали полным именем, первым его побуждением было бросить трубку, выкинуть сим-карту и сменить номер, но потом он взял себя в руки – лучше все же выслушать и понять, кому он нужен и зачем.

Могущественная особа оказалась маленьким, сморщенным старичком лет девяноста. В прошлом он занимал важный пост в правительстве, его имя гремело в заоблачных высотах мировой политики, а теперь он был знаменит как филантроп, благотворитель и страстный коллекционер антиквариата. Его превосходительство говорил с гостем крайне любезно. Для начала старик провел его по своему домашнему музею – анфиладе дворцовых комнат, заполненных картинами и скульптурами старых мастеров. Он немного разбирался в искусстве и с удивлением узнал кисти Дюрера, Вермеера, Фрагонара и многих других, благородную бронзу Челлини и холодный мрамор Кановы… Он восторгался от всей души, чем доставил старику совершенно искреннее удовольствие. После экскурсии гостя усадили за небольшой столик эпохи Луи XV, и лакей принес поднос с кофе и коньяком. Фарфор оказался тончайшим, кофе крепким, коньяк отличным. Где-то вдалеке, в глубине дома, звучал Масканьи. Cavalleria rusticana[63].

– Зовите меня Винченцо, – благодушно разрешил старик.

– Извините, – холодно отозвался он. – Это неуместно. Как к вам принято обращаться?

– Экселенца[64], – с готовностью пояснил хозяин. – Дело ваше. Но вижу, вы в полном недоумении, с чего такая старая развалина, как я, вдруг пригласил на встречу такого молодого красавца, как вы? – хитро прищурился он.

Гостю стало не по себе. Неужели он вляпался в неприятную историю с гей-душком? Подобная публика внушала ему отвращение, и он старался держаться от нее подальше. Но от неожиданности не смог сдержать презрительную гримасу. Его превосходительство же продолжал разглядывать его с милой улыбкой. Тогда он решил прояснить ситуацию:

– Боюсь, вы обратились не по адресу. Я не по этому делу.

– Вы о чем? – усмехнулся хозяин палаццо, но потом, похоже, до него дошло: – Mamma mia! – и старик расхохотался:

– Не пугайтесь, мой юный друг. Я был счастливо женат на матери моих многочисленных детей почти шестьдесят лет… А сколько у меня внебрачных детей по всей Европе – даже я сам затрудняюсь оценить.

– Не хотите ли вы сказать, – растерялся гость, – что я ваш сын?

– Не могу этого исключить, – продолжал хихикать старик. – Если ваша матушка… – тут он осекся, увидев перекошенное лицо собеседника: – Простите старика. Сделайте скидку на возраст. У меня к вам сугубо деловой интерес.

– Какой же?

– Вы близко знакомы, если не сказать больше, с некоей молодой дамой, которая нас чрезвычайно интересует, – его превосходительство улыбнулся, обнажив великолепную вставную челюсть.

– Кого это – вас? – прищурился гость. – Нельзя ли поточнее, экселенца?

– Не говорите «вас», – хозяин чуть наклонился к нему и пригубил коньяку. – Говорите «нас». Мы – единое целое с сегодняшнего дня.

– С какой стати? – хмыкнул гость. – Во-первых, о какой даме идет речь?

И прозвучало имя, от которого, он почувствовал, как защемило сердце, и закружилась голова. Ему потребовалось несколько мгновений, дабы прийти в себя.

– И почему же она вас, – он подчеркнул слово «вас», – интересует?

– Я объясню. Но прежде признайтесь: насколько она вам небезразлична?

– Вас это не касается, – отрезал он.

– Может, меня это и не касается, – примирительно заметил старик. – Но в зависимости от степени вашей к ней привязанности, вы очень аккуратно отнесетесь к деликатному поручению, которым я хочу вас облечь.

Слог старика отличался старомодностью и витиеватостью, но суть молодой человек уловил и, собираясь с мыслями, сверлил настороженным взглядом высокопоставленного собеседника, Он не может допустить, чтобы с ней что-то случилось, чтобы ей угрожала хоть малейшая опасность.

– Не беспокойтесь, – его превосходительство словно услышал его тревожные мысли. – Даме вашего сердца ничего не угрожает. Но есть определенные обстоятельства, которые мы не можем оставить без внимания. Она кое-что должна.

– Кому? – он недоверчиво поднял брови. – И что это – деньги?

– О нет! – воскликнул старик. – Речь идет вовсе не о деньгах. Совершенно не о деньгах. Если б речь шла о деньгах – все было бы гораздо проще. Все и было проще – до определенного момента.

– О чем вы говорите, экселенца? – от недомолвок хозяина ему стало уже не просто тревожно, а страшно.

– Я говорю о том, что совершенно не по своей воле эта красавица стала обладательницей того, что ей не принадлежит и не должно принадлежать.

– О чем идет речь? – повторил он.

Когда хозяин палаццо объяснил, его собеседник возмутился.

– Да как вы смеете! – воскликнул он. – Эта вещь досталась ей самым честным образом. Это подарок!

– Мы в курсе, – кивнул старик. – Но особа, которая распорядилась вещью, не имела права этого делать. Вещь ей не принадлежит.

– И кому она принадлежит, в таком случае? – со всей возможной иронией посмотрел он на хозяина.

– Вещь принадлежит семейству герцогов Альба, – мгновенно, ни на секунду не задумавшись, ответил тот. – Несколько поколений невест Альба шли в ней под венец. В годы гражданской войны[65] многие артефакты были утрачены, и теперь стоит больших усилий их отыскать и вернуть законным владельцам. В частности, дворец Альба в Мадриде – Лирия – был разрушен и разграблен коммунистами – семья была приверженцами фалангистов. [66]Богатства герцогов Альба были разворованы и эта вещь также пропала. Но теперь ее следы отыскались – среди немногих других…

– И тому есть доказательства? – хмуро спросил молодой человек.

– Безусловно! Сколько угодно! Есть масса фотографий и живописных изображений юных герцогинь – и теперь семья стремится вернуть Вещь обратно. Мы очень бы не хотели причинить вред известной вам даме – ни в коем случае. На то есть причины – весьма и весьма веские.

– Какие? – мрачно спросил гость.

– С этой вещью связано множество суеверий и предубеждений.

– Каких? – все так же мрачно повторил он.

– Во-первых, она ни в коем случае не должна была покидать дом Альба. Считается, что любая женщина, которая наденет ее, и не будет впоследствии носить имя Альба – будет страдать, и даже может умереть. Во-вторых – и это главное – на этой вещи не должно быть смертной крови, ни при каких обстоятельствах. Смерть осквернит ее, и юные невесты уже не смогут ее надеть. Но те, кто ищут это параллельно с нами, не озабочены подобными этическими вопросами. Они убьют, не задумываясь, чтобы завладеть ею.

– Неужели она настолько ценна?

– О, несомненно! – воскликнул старик. – Это произведение огромной художественной и исторической ценности, можете не сомневаться. Она оценивается, весьма приблизительно, правда, в несколько…

– Мне это неинтересно, – холодно перебил его молодой человек. – Тогда я не понимаю: почему бы вам прямо не объяснить ситуацию даме, о которой мы говорим? Она абсолютно честна и никогда не позволит себе…

– Потому что она сразу сообщит об этом дарителю, – признался его превосходительство. – А нам бы хотелось избежать подобных эксцессов. Тогда мы это обратно не получим. И я снова хочу повторить вопрос – насколько вам дорога эта женщина?

– Бесконечно дорога, – твердо ответил он. – Я отдам за нее жизнь.

– Надеюсь, до таких крайностей не дойдет, – старик отечески похлопал его по руке. – От вас требуется обеспечить ее безопасность. Но, к сожалению, есть еще кое-кто, кому нужна эта вещь. И скажу вам прямо, молодой человек, что этот кое-кто не имеет никаких прав на нее. Но пойдет на все, слышите – на все, чтобы ее отнять – неважно каким способом. И поэтому лишь от вас зависит безопасность прекрасной дамы, сохранность драгоценного артефакта и, чего греха таить, ваше собственное благополучие.

– Вы предлагаете мне деньги? – презрительно отозвался он. – Забавно. Не нуждаюсь.

– Какие деньги, – замахал руками старик. – Разве я сказал хоть слово о деньгах? Я говорил о благополучии – почете, спокойствии, интересной работе – да в конце концов, о жизни с любимой женщиной.

– Это не ваша забота, – отрезал он.

– Допустим. Но все же звучит неплохо, согласитесь – особенно в комплекте. Кроме того, у нас неограниченные возможности во многих сферах. Если у вас есть какие-то просьбы… затруднения… Только скажите. И вы все получите. Если пообещаете помочь.

– А если не пообещаю?

– Тогда мы будем вынуждены поручить эту деликатную миссию кому-нибудь другому, тому, чья душа не обременена столь беспокойным чувством, как страстная любовь. И нет никакой гарантии, что этот кто-то будет так же бережно относиться к прелестной даме, как отнеслись бы вы, без всякого сомнения.

– Это шантаж, – прошептал он.

Седые, клочковатые брови старика взметнулись вверх.

– Неужели? – Он встал и шаркающей походкой подошел к огромному окну, занавешенному французской шторой, похожей на пышное невесомое безе. Легкое движение руки, и подлетевший к окну лакей собрал штору, словно парус бригантины. Старик смотрел в окно, за которым пульсировала, вибрировала, кипела жизнь на улицах одной из европейских столиц. В этот весенний день небо сияло прозрачной чистотой, деревья уже оделись в зеленую дымку, а на клумбах вспыхнули яркие созвездия примул и горицвета. «Хорошо бы сейчас проехаться по улицам в открытом экипаже… да еще с такой красавицей, как его возлюбленная, – грустно подумал его превосходительство, – ох, где уж мне… Она бы и в сторону мою не посмотрела…» Он повернулся к мужчине, который все еще сидел за столом и следил за ним напряженно и угрюмо.

– Нет, молодой человек. Это вовсе не шантаж. Мое положение никогда бы не позволило действовать так низко. Но Вещь мы должны вернуть – дело чести, если хотите. Итак, вы намерены помочь нам? И стать одним из нас? Поверьте, речь идет только о возвращении редчайшего артефакта его законным владельцам.

– Я должен подумать, – ему уже не казалось, что затевается какая-то нечестная игра – хозяин выглядел смущенным и даже несчастным. Если он может помочь – почему бы не помочь, а его любимая будет ограждена от неприятностей. Дело за малым – как объяснить ей все это? Учитывая, что в настоящий момент у него нет возможности ни говорить, ни даже встречаться с нею…

– Вам будет оказана любая помощь, какую только потребуете – любые денежные средства, любые необходимые документы. Ваша задача – вернуть Вещь, не причинив никому вреда – не только вашей милой, но и вообще кому бы то ни было. Вы согласны?

– Я должен подумать, – повторил он, в глубине души уже все для себя решив. Он не может допустить, чтобы кто-то другой приблизился к ней и играл в свою, неизвестную ему, игру.

– Мне нужны детали, – сказал он и поставил кофейную чашку на стол. – Я должен знать, во что ввязываюсь. И, послушайте! О ком еще вы говорили? Кто нам противостоит? И объясните мне, наконец – кого вы называете «мы»?

– С данной минуты я так называю вас и нашу организацию по возвращению артефактов их законным владельцам. «Мы» – абсолютно официально зарегистрированы, «мы» – элитарное историческое общество. Добро пожаловать…

И старик протянул ему чуть дрожащую подагрическую руку с узловатыми худыми пальцами. Протянул – как равному себе. И гость пожал ее осторожно, но уверенно – с полным ощущением, что имеет на это полное право.

– Итак, вы берете на себя эту деликатную миссию?

– Да, экселенца, – твердо ответил он. – Да, беру. Но мне кое-что нужно.

– Что угодно, – с готовностью откликнулся старик. – Что мы можем сделать для вас?

– Мне нужны вещественные доказательства по делу о московском маньяке-меломане, – выпалил он. – Те, которые хранятся в Москве.

Его превосходительство вздернул седые брови:

– Недурные у вас аппетиты. Не буду спрашивать зачем. Вам ведь нужно что-то конкретно?

– Мне нужна его одежда, – произнес он и замер. Но на лице хозяина не отразилось ничего – даже любопытства:

– Мы приложим усилия. Мы постараемся… Персонально для вас, мой друг…

…Ободренный этим обещанием, он покинул палаццо. Шагая по оживленным, заполненным туристами, улицам, он чувствовал, как в душе нарастает невероятное возбуждение, словно океанская волна, и его вздымает на этой волне, словно серфингиста. Скоро он, наконец, все расставит по своим местам, каждый получит по заслугам. Эжен Сю был не дурак – месть действительно должна изрядно поостыть. Только тогда можно почувствовать ее изысканный вкус. Его наниматель вручил ему фото – изумительная тончайшая работа. И как прелестна была головка, которую венчало это истинно королевское украшение…


Апрель 2012 года, Париж


После отъезда четы Булгаковых прошел месяц. Анна продолжала усердно трудиться, не вылезая из балетного класса, порой забывая о времени. И вот однажды, после трехчасового экзерсиса, она мельком взглянула на круглые часы на стене и почувствовала, как от голода у нее свело желудок.

– Аньес, – обратилась она к преподавательнице. – Может, мы прервемся? Я бы хотела поесть.

– Как угодно, – кивнула Аньес, бывшая солистка Гарнье, изящная, как все балерины, сорокалетняя дама. – Правда, я хотела уйти сегодня пораньше, приезжает моя дочь из Довиля…

– Тогда идите, – сказала Анна. – Я пообедаю и позанимаюсь одна. Ничего страшного…

– Merci, дорогая, – улыбнулась Аньес, собирая в сумку всякие мелочи, разложенные на классном рояле. Аккомпаниаторшу тоже отпустили – какой смысл ее задерживать – Анна вполне могла заниматься и без музыки, оттачивая классические движения и позы до совершенства… На крайний случай, у стены стоял музыкальный центр.

Она спустилась в небольшой ресторанчик, выходивший на площадь Жака Руше. [67]

– Салат, виши и кофе, – улыбнулась она знакомому официанту, и он, в отличие от своих неторопливых парижских коллег, резво умчался выполнять ее заказ. Анну знали в этом ресторане, ценили как знаменитость и любили как скромную и непритязательную клиентку. Анна раскрыла журнал, который прихватила с собой и окунулась в статью о московском театре оперы и балета – том самом, где она работала так недавно.

– Vous permettez, madame? [68]– услышала она над собой мягкий голос. Она подняла голову и увидела стоящего рядом молодого человека – молодого в прямом смысле этого слова – ему было лет восемнадцать-двадцать.

– Я отдыхаю, – Анна старалась быть максимально вежливой – она не любила навязчивых поклонников, но и не выносила высокомерия балетных звезд.

– Я вижу, мадам, – мальчик не уходил, но немного переместился так, чтобы Анне не приходилось выгибать шею, разговаривая с ним.

– Меня зовут Ксавье Десангр, – представился он, хотя никто его имени не спрашивал.

– Как? – удивилась Анна. Теперь ей уже не удавалось отворачиваться, и она могла хорошо рассмотреть навязчивого парня. Ее профессиональный глаз сразу же зацепил его осанку – идеальную осанку балетного танцовщика. Ясные голубые глаза с темными ресницами, нежный, как у девушки, фарфоровый румянец и длинные темные волосы, убранные под металлический, с алмазной гранью, ободок. Джинсы, белая водолазка и отличный английский твидовый пиджак – он был весьма недурно одет.

– Я должна вас знать? – спросила она. В принципе, нет ничего невозможного – вполне вероятно, что они однажды танцевали в одном спектакле.

– Нет, не должны, – улыбнулся юноша. – Если только вас не интересует авангард. Вальц[69] или Нортон[70], например… Не увлекаетесь?

– Не увлекаюсь, – покачала головой Анна. – Совсем. А вы танцуете авангард? Мальчик кивнул, а потом с надеждой повторил вопрос:

– Вы позволите, мадам Королева?

И кивнул на кресло напротив нее.

– Что с вами делать, – вздохнула Анна. В конце концов, может, мальчик сможет развлечь ее разговором о балетном авангарде?

Юноша с довольным видом опустился в кресло и махнул рукой официанту:

– Эспрессо!

– Итак, мсье…

Его фамилия уже вылетела у Анны из головы, и он с готовностью ей подсказал:

– Десангр… Но, прошу вас, зовите меня Ксавье.

– Ксавье, – повторила она. – И где же вы танцуете?

Он упомянул театр, название которого ни о чем Анне не говорило.

– Было бы чудно́, если б вы его знали, – улыбнулся Ксавье. – Это маленький театр на Левом берегу – в труппе в основном студенты Эколь де ла данс или те, кто недавно ее закончили…

– И как успехи?

– Я – премьер, – в словах юноши звучала неподдельная гордость, и Анна еле удержалась от того, чтобы не хихикнуть.

– И что же вы хотите от меня? – спросила она, с трудом скрыв улыбку.

– Ничего, – растерялся молодой человек от ее прямоты. – Я просто вас узнал и осмелился попытать счастья познакомиться с самой Анной Королевой.

– Enchantée, – кивнула Анна. – Ну, считайте, мы познакомились, дальше-то что?

– Вы, правда, позволите объяснить, и не будете сердиться? – виновато потупился Десангр.

– Говорите уж, – устало разрешила Анна. Но тут официант принес ее заказ, а юноше – его эспрессо. Анна стала ковырять вилкой зеленые листья.

– Я знаю, что с вами случилось, – нерешительно начал Десангр. – Ужасная трагедия…

Анна нахмурилась:

– Зачем вы это говорите? Какое вам дело?

Юноша покраснел и отвел взгляд.

– Простите, я не хотел… Понимаете, все в нашей труппе…

– Что – все в вашей труппе? – раздраженно спросила Анна. – Все с большим увлечением обсуждали, как московскую приму чуть не прикончил маньяк? Да, пикантная тема для обсуждения в перерывах между репетициями.

– Зачем вы так? – Десангр казался расстроенным. – Я не хотел вас задеть.

– Полагаю, хотели, – холодно отрезала она, и добавила: – Допивайте ваш кофе и уходите.

– Умоляю. Простите, – юноша уже чуть не плакал. – Какой я бестактный дурак. Я не знал, как вам предложить себя…

– Что-о? – глаза Анны округлились, как у японской мультяшки, от такого нахальства. – Предложить себя в качестве кого?..

– У вас ведь сейчас нет партнера, – еле слышно произнес Десангр. – А вам надо заниматься. Вот… Я хотел предложить себя для спарринга[71].

– Для чего?!! – Анна была шокирована.

Юноша еще больше смутился: – Ну, для спарринга. Да… Наверно, я неудачно выразился. Вам же нужен партнер для репетиций… Ну, вот я и…

– Да с чего вы взяли?.. – воскликнула Анна, но внезапно поняла, что молодой человек, как ни странно, прав – ей остро не хватало партнера. Несколько минут она молчала, а когда он уже решил, что так и не дождется от нее ответа, она заговорила, и в ее голосе уже не звучали нотки гнева.

– Зачем это вам, мсье Десангр?

– Это было б честью для меня. Репетировать с самой Анной Королевой. Ну и сам попутно чему-нибудь научился бы, – и в голосе его зазвенела надежда.

Анне пришлась по душе его искренность, однако, она была застигнута врасплох.

– Но мне нечем вам платить. И я не уверена, что Дирекция Гарнье возьмет на себя еще один дополнительный расход.

– Я буду это делать совершенно бесплатно, – заявил юноша.

– Но вам придется тратить время, – удивилась Анна. – Я занимаюсь по шесть часов в день, и ваше участие не может быть эпизодическим.

– Оно не будет эпизодическим, – пообещал Ксавье твердо. – Если понадобится, я уйду из театра.

Анна нахмурилась:

– Это большая жертва. На что вы рассчитываете?

– Честно? – Бледная кожа Десангра стала заливаться краской. – Когда-нибудь, может, через год… Ну, когда-нибудь, – он замялся.

– Что – когда-нибудь?..

– Вы выйдете на большую сцену вновь. И вам нужен будет партнер… – промямлил Ксавье.

– Вы слишком молоды, чтобы танцевать с примой, – прямо заявила Анна.

– Не так уж и молод, мне двадцать четыре года.

Анна недоверчиво смерила его взглядом:

– Неужели?

– Я окончил балетную школу при Гарнье шесть лет назад.

– Можно взглянуть на диплом? – Анна протянула руку.

– Не захватил с собой, – смущенно потупился Десангр. – Но завтра принесу, если скажете. Могу сейчас съездить, но тогда я поздно вернусь. Я снимаю квартиру в Сен-Клу[72].

Анна колебалась. Несколько раз она созванивалась с Борисом Левицким, ее бывшим партнером, но премьер московского театра не был готов все бросить и приехать в Париж, когда перспектива была столь сомнительна – пока что у Анны есть только твердая договоренность об ее участии в показах Школы танцев Балета Гарнье в декабре, а что дальше? Один большой знак вопроса. Получит ли она долгосрочный контракт? Неизвестно. Она танцует весь репертуар балетной труппы Парижской Оперы – но нужна ли им еще одна прима? Даже ее, Анны, масштаба? А на положение обычной солистки она никогда не согласится.

Анна молчала, задумчиво наблюдая, как парень пьет кофе и щурится на солнце. Что ей ему ответить? Не втянет ли она себя в отношения и обязательства, от которых потом будет трудно избавиться? Но как же ей нужен партнер!

– Хорошо, – она наконец заговорила, и молодой танцовщик оживился, – Сегодня не нужно никуда ездить. Привезете ваши бумаги завтра, если мы договоримся. А сейчас пойдете со мной в репетиционный класс и покажете, что вы умеете. У вас есть с собой одежда и обувь?

– Да, – юноша кивнул на небольшой рюкзачок, который валялся рядом с его креслом. – Omnia mea mecum porto[73].

– И даже латынь, – насмешливо заметила Анна. – Чем еще вы меня удивите, мсье Десангр?..

– Ксавье, – просительно произнес танцовщик. – Зовите меня Ксавье.

…– Что из классики танцуете? – спросила Анна, когда они вошли в класс.

– Много чего, – «скромно» отозвался молодой человек и добавил смущенно: – Что-то лучше. Что-то хуже… «Полуденный отдых фавна»[74], например, неплохо получается…

– Угу, – пробормотала Анна. «Отдых фавна» ему, размечтался…

Анна покопалась в дисках, гора которых валялась около музыкального центра, и выбрала один. Ничего удивительного, что им оказался «Дон Кихот». Итак, Базиль. Мало нахалу не покажется.

– Базиль? – тонко улыбнулась она.

– Pourquoi pas,[75]– кивнул Десангр. Он уже переоделся, натянул на ноги балетные туфли и теперь торопливо разминался.

– Помните хорошо? – она с сомнением смерила его взглядом. Он не смутился, а лишь сообщил:

– На память не жалуюсь…

– Тогда – четвертый акт, па-де-де, вариация. Commencez, s'il vous plaît[76].

Он оказался на редкость гармоничным и гибким, казалось, что сама музыка управляет его совершенным телом. Его пируэты были головокружительны, а остановки – элегантно точными. Комбинацию из туров и вращений он выполнил предельно чисто, взлетая над паркетом зала так высоко и свободно, словно был прекрасной птицей с великолепным размахом крыльев. Анна удивленно хлопала глазами все пятьдесят секунд и, когда юноша застыл, победно вытянув напряженную руку, нажала на паузу.

– Ну как? – Ксавье в ожидании смотрел на нее, переводя дыхание.

– Сейчас – то же самое, только без аккомпанемента, – Анна уже надевала наушники. – Le premier pas[77] на мой хлопок.

К ее изумлению, он уложился в доли секунды, не выбившись из музыкального текста ни на такт, ни на полтакта. Анна сняла наушники и задумалась. А юноша непрост…

– Вам понравилось? – услышала она.

– Не могу сказать, что я в восторге, – покачала головой Анна. – Техника у вас неплоха, чувствуется школа. А что касается артистичности…

Она вспомнила Бориса – Базиля. Яростный мачо, в глазах которого бушевала неукротимая страсть, и готовый смести горы ради возлюбленной Китри. И словно кто-то еще присутствовал рядом, стоя за ее спиной, она всей кожей ощущала горячее дыхание…

– Что не так? – мальчик наклонил голову набок. На Анну смотрели детские глаза, готовые наполниться обидой. Она хихикнула про себя.

– Вы танцуете Базиля, словно он шевалье из салонов Версаля. А он испанец, понимаете?.. Бешеный… Enragé[78]

– Как, простите? – взмах его ресниц позабавил ее – естественно, он ничего не понимал.

– Базиль неистов во всем – в танце, в любви, в ненависти…

– В какой еще ненависти? – в недоумении воззрился на нее Ксавье. – У Минкуса нет ничего о ненависти… ни у Нуриева, ни у Барышникова – тоже нет. Обормот он, конечно, этот Базиль, но чтобы ненавидеть кого-то…

– Когда вы танцуете партию, тем более, главную, то должны представлять вашего героя не только в предложенных либретто обстоятельствах, а испытывающего чувства, которые по сюжету ему не суждено испытать. Вы должны представить все это и выплеснуть в движении, в пируэте, в арабеске…

– Система Станиславского? – с интересом посмотрел на нее танцовщик. – Но зачем так усложнять?

– Чтоб не застрять в кордебалете, – отрезала Анна, и, не дав ему возразить, заявила: – Итак, мсье Десангр… Ксавье я буду вас называть с завтрашнего дня, когда посмотрю ваши бумаги… Считайте, мы договорились. Можете приходить завтра к одиннадцати утра. И учтите – вы будете заняты до пяти вечера. У вас есть еще возможность передумать.

– Я не передумаю, – Ксавье поднял с пола рюкзак, – вы никогда не пожалеете, что согласились, мадам.

– Зовите меня Анна, – чуть улыбнулась она. – С завтрашнего дня.

Он ушел, а она, встав к станку и механически отрабатывая очередные плие и арабески, путалась в собственных мыслях – правильно ли она поступила, позволив себе эксплуатировать юношу, и правильно ли делает, что по-прежнему не позволяет приблизиться к себе тем, кто так дорог ей – ни одному из них?..

Выйдя из служебного подъезда на бульвар Осман, Ксавье Десангр достал из нагрудного кармана пиджака телефон. Он ждал ответа всего лишь мгновение, а когда на том конце отозвались, произнес только одну фразу. Он пересек дорогу, подошел к стоянке такси и попросил отвезти его на Левый берег, в район Монпарнаса. Там он поднялся в мансарду, окнами выходящую прямо на старинное городское кладбище. Бросив в угол рюкзак, скинув мокасины и аккуратно повесив дорогой пиджак на плечики, с удовольствием растянулся на расшатанном диване. Пружины жалобно застонали, и девушка, спавшая на том же диване, проснулась и потянулась к нему.

– Милый, ты пришел, я так соскучилась…

– Я устал, Хлоя, – он отвел от себя ее руки. – Мне надо отдохнуть, вечером спектакль.

Девушка перестала улыбаться.

– А где ты был?

– Не твое дело, – раздраженно ответил он и отвернулся от нее. – Не приставай ко мне. Я должен поспать хотя бы пару часов. А ты поесть приготовь.

– Ты же не ешь перед спектаклем, – удивилась Хлоя и начала возиться на кухне, взбивать яйца для омлета и варить спаржу.

Он демонстративно накрыл голову подушкой. Спать ему вовсе не хотелось. Есть тоже. Хотелось остаться наедине со своими мыслями и сладким воспоминанием – как он сидел напротив белокурой дивы, как она смотрела на него, как он танцевал для нее…

В его памяти возникли прозрачные глаза в пол-лица, тонкие черты в ореоле светлых волос, изящные запястья, которые так хотелось обхватить пальцами и сжать… Так сильно, как это только возможно – тогда она скинет эту высокомерную маску, и он услышит… Что же он услышит? При мысли, что уже завтра он будет держать ее в руках, Ксавье чувствовал невероятное возбуждение – сродни тому, какое он ощутил, впервые выйдя в заглавной партии на сцену. Завтра… уже завтра…

Лиза

«Именем Российской Федерации, Шацкого Игоря Николаевича и Творожникова Павла Сергеевича по обвинению в преступлениях, предусмотренных статьями 131 и 111 Уголовного Кодекса Российской Федерации, оправдать, в связи с отсутствием состава преступления…» Лестница на пятый этаж «хрущевки» казалась бесконечной лестницей в ад. Майя, с трудом одолевала ступеньки, волоча ватные ноги, и подыскивала слова, которые сейчас скажет пятнадцатилетней дочери, прикованной к инвалидному креслу. На оглашение приговора она девочку не взяла, опасаясь, что та не выдержит такой вопиющей несправедливости – все заранее понимали, что оба мерзавца выйдут сухими из воды. Денежный поток, излившийся на судью, прокурора и свидетелей был настолько щедр, что не оставалось никаких сомнений в приговоре. Перед глазами Майи стояли сытые и довольные морды оправданных, не проведших в СИЗО и суток. Ее сердце разрывало отчаяние и ощущение собственного бессилия. Когда она доползла до пятого этажа, то, измученная, опустилась на ступеньку и заплакала.

В девяносто седьмом году Майя осталась одна с годовалой дочерью на руках, и все благодаря ненасытному чудовищу, именуемому Государством, которое ну никак не могло прожить без той страшной войны на Северном Кавказе. Все, что она получила от щедрого чудовища за героическую гибель мужа, молодого лейтенанта-ракетчика – мизерную пенсию и призрачные обещания неких льгот, которыми так и не смогла воспользоваться – всегда находились какие-то препятствия. Постепенно Майя привыкла рассчитывать только на себя и ни у кого ничего не просить. И все, в общем, было налажено в их небогатой, но мирной жизни, если б три месяца назад подружка не пригласила Лизу на день рождения, который ее состоятельные родители почему-то решили отмечать в ночном клубе. Майя с неспокойным сердцем отпустила дочь на вечеринку, строго-настрого приказав позвонить, когда та соберется домой.

И Майе действительно позвонили. Только позвонили ей из приемного покоя больницы, куда Лизу отвез дежурный полицейский патруль. Ее нашли в сквере, в изорванной одежде, с выбитыми зубами, всю в крови и синяках. Стоял октябрь с его ночными заморозками, и если б патруль нашел ее на час позже, девочка умерла бы от переохлаждения.

Насильников задержали на следующее утро. Приятели Лизиной подружки, Паша и Игорек, молодые лбы по восемнадцать лет каждый, вызвавшись проводить Лизу домой после вечеринки, завели девушку в сквер поглубже и там надругались над ней. Они долго мучили ее, а когда та потеряла сознание, бросили умирать.

Но Лиза ненадолго пришла в себя и сумела подползти поближе к аллее – там ее и нашел патруль… Сначала они подумали, что девочка мертва и вызвали скорую – «на труп». Но потом, нащупав еле заметный пульс, один из полицейских закутал ее в свою куртку и немедленно отвез в ближайшую больницу…

Все сделали вовремя – и Лиза осталась жива. Но в коридоре суда парень, спасший Лизу, признался Майе: на него давят. Он должен заявить, что девочка была пьяна, когда ее нашли лежащей в темной аллее сквера. А Лиза не пила – вообще. Ее мутило от одного запаха спиртного. Но это не помешало дежурному врачу заявить, что она находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения и даже предоставить выписку из карты, где сие черным по белому было написано. Врач этот опускал глаза, встречаясь взглядом с Майей, но в суд приехал на новенькой машине. И оказалось в результате, что Лиза – законченная алкоголичка, Паша и Игорек тусили совершенно в другом месте, а Майя требовала с их семей денег, чтобы отказаться от обвинения…

Слезы ярости текли по ее лицу, а в голове бушевали самые черные мысли. Майя думала – если она все так оставит, то сама не сможет с этим жить, а как будет жить Лиза? Сейчас ее девочка молчит, уставившись в одну точку. Единственный раз ее отвезли для дачи показаний в суд – и чем все кончилось? Увидев насильников, она забилась в истерике. Накачанная успокоительным, Лиза все же дала показания, прозвучавшие невразумительно и невнятно – она словно через силу выталкивала из себя спутанные и туманные фразы. Адвокаты подсудимых воспользовались ее состоянием и добились оправдательного приговора…

– Я сама их прикончу, – прошептала Майя. Ненависть скрутила ее, и дыхание стало хриплым. – Я это так не оставлю, я сама их прикончу, ублюдков.

– Сядешь, – услышала она голос.

– О господи! – охнула Майя, оглядываясь. Она никого не видела, но остро ощущала чье-то присутствие. – Кто здесь? – проговорила она громко.

– Неважно, кто, – голос звучал тихо, но очень уверенно. – Какая тебе разница, кто я?

– Что вам надо? – Майя привстала со ступеньки. – У меня ничего нет.

– Прям таки и нет? Я знаю совершенно точно, что у тебя есть дочь. И ты должна о ней думать.

– Какое вам дело до моей дочери, – разрыдалась Майя. – Вообще, какое кому дело до нас?..

– Ты ошибаешься, – мягко возразил голос. – Нам есть дело, – голос выделил слово «нам».

– Кому это – вам? – продолжала рыдать Майя.

– Во-первых, если хочешь что-то услышать, прекрати реветь, – строго сказал голос. – Иначе смысла нет продолжать. Ты все равно не слушаешь.

– Зачем мне вас слушать, – Майя всхлипнула, но полезла в сумку за платком, чтобы вытереть слезы и высморкаться. Хотя почему она должна повиноваться этому таинственному голосу, обладателя которого она не видит, и, судя по всему, не увидит? Она привстала и заглянула в межлестничный пролет – никого. Тогда она повернулась и посмотрела назад – решетчатая дверь на крышу и на ней – небольшой, но надежный замок.

– Напрасные старания, – снова услышала она голос, но в нем не прозвучало насмешки. Вообще, он был крайне серьезен – с первых фраз.

– Итак, ты готова со мной поговорить?

– Зачем? – в недоумении спросила Майя. – Мне некогда, у меня дочь больная дома.

– Знаю я все про твою дочь. Она подождет. Как бы ей вообще без матери не остаться. Мы все слышали, что ты тут плела про то, что убьешь их сама.

– Какое вам дело? – возмутилась Майя. – Подслушиваете здесь и ничего не знаете!

– Мы все знаем, – ответил голос, проигнорировав ее слова о подслушивании, – мы в высшей мере внимательно следили за процессом.

– Кто это – вы? – раздраженно спросила Майя.

– Органы возмездия, – серьезно сказал голос.

– Кто? – растерянно переспросила Майя. – Органы чего?

– Возмездия, – спокойно повторил голос. – Что непонятного? Мы согласны с тобой, что совершена чудовищная несправедливость, и так оставлять все нельзя. Они должны поплатиться. И они, если ты хочешь, поплатятся.

– Что значит – если я хочу?

– А то и значит – если захочешь, чтобы все осталось, как есть – мы не будем вмешиваться. В таких делах все решает только воля потерпевшей. В идеале, мы должны спросить у твоей дочери, чего хочет она. Но мы считаем, ты имеешь право решить за нее – девочка больна и неадекватна. Она может принять неправильное решение. Ты тоже можешь – но тебе мы можем объяснить. И можем тебя остановить.

– Остановить меня? – в ярости задохнулась Майя. – Только попробуйте! Я убью их собственными руками!

– Конечно, – согласился голос. – Но есть нюансы.

– Какие еще нюансы?.. – проворчала Майя.

– Нюанс первый – у тебя есть оружие? Нет? И как ты собираешься их убивать? До них не так просто добраться.

– Я – доберусь.

– Допустим, – голос не стал спорить, а продолжил: – Нюанс второй – ты, после того, как, предположительно, убьешь одного, будешь сразу же арестована и до второго уже не доберешься.

Майя молчала, соображая, потом процедила: – Отсижу за первого, убью второго.

– Понятно, – голос вздохнул. – Тогда нюанс третий – что будет с твоей дочерью, когда тебя посадят?

Вот на это сказать было нечего. Обе бабушки уже умерли, дедушки отсутствовали изначально – и она, и ее муж воспитывались в неполных семьях. Других родственников у них не было. Значит, голос прав – Лизу ждет детский дом и крест на всей жизни. Она почувствовала, как снова закипают слезы, и опустила голову на колени.

– Есть еще одно обстоятельство, – мягко продолжал ее невидимый собеседник. – Их отправляют учиться в Англию. Ты поедешь за ними?

– Как?.. – растерялась Майя, – Но как же…

Она снова разрыдалась: – Что же мне делать? Я не смогу жить, зная, что эти уроды живут и горя не знают…

– Они узнают горе, – пообещал голос. – Разреши нам наказать их.

– Наказать – как? – спросила Майя, захлебываясь слезами. – Убить их?

– О нет… – голос снова стал строг, – они не совершили убийства, поэтому не могут быть повинны смерти. Но остальное – что угодно.

– А что угодно – это что? – пролепетала Майя.

– Ну, не знаю… Хочешь, мы их кастрируем? Обоих?

– Хочу… – как зачарованная, протянула Майя. – Правда, можно?

– Конечно, почему нет?

Майя набрала побольше воздуха: – А можно… сделать с ними то же, что они сделали с Лизой?

– Око за око? – откликнулся голос. – Да без проблем.

– А когда? – спросила Майя, затаив дыхание.

– Тогда, когда они будут достаточно далеко от твоей семьи – тебе необходимо безукоризненное алиби. Итак, четко подтверди свое желание – ты хочешь, чтобы их избили, изнасиловали, изуродовали и бросили умирать? А дальше – уж как им повезет.

– Да, – прошептала Майя. – Это именно то, чего я хочу.

– Принято, – услышала она в ответ. – Теперь иди домой и постарайся утешить дочь. Сиди тихо, не подавай никаких апелляций, все равно толку от них не будет. Пусть думают, что им все сошло с рук. Мало сволочам не покажется, клянусь тебе.

– А как я узнаю… – начала Майя, но голос не дал ей закончить.

– Обязательно узнаешь, только имей терпение. Если пропустишь в газетах – к тебе обязательно придут проверять алиби. Оно будет идеальное, не волнуйся. Вот еще что… Спустись сейчас к почтовому ящику – там лежит конверт с банковской картой на твое имя. Сумма небольшая, но достаточная, чтобы поставить девочку на ноги.

Майя была так ошеломлена, что даже не успела выдавить «спасибо».

– Кто вы? – прошептала она, но никто не откликнулся. Пару минут она сидела, не двигаясь, приходя в себя, размышляя, не сон ли это. А потом опрометью помчалась вниз по лестнице. Долго не могла попасть ключом в замок почтового ящика. Потеряв терпение, Майя рванула дверцу на себя. На пол выпал длинный белый банковский конверт. Неловкими руками женщина вскрыла его и опустилась на заплеванный пол, прижимая конверт к себе и не понимая – спит ли она, или все происходит наяву…


Конец апреля 2012 года, Париж


До начала занятий в Гарнье оставалось еще пара часов, и Анна решила посмотреть почту – нет ли писем от Катрин. Приглашение от Мити на ужин в будущую пятницу, пара рассылок из интернет-магазинов, торгующих балетной одеждой и обувью, и одно письмо, отправленное с незнакомого адреса с темой – TANGOFDEATH[79]. «Это что еще за ужасы», – подумала Анна, но письмо все же открыла. Оно оказалось пустым, если не считать прикрепленного музыкального файла. Она кликнула на «Прослушать»…

Последний аккорд прозвенел и затих в тишине квартиры. Несколько минут она сидела на краешке стула, в неудобной позе, опершись локтями о стол, оглушенная и потрясенная…

– Что это? – прошептала она. – Что это может быть… Tango of death… Танго смерти?..

Она снова нажала на «Прослушать» и, не в силах сдержать переполнявшие ее эмоции, после нескольких тактов вскочила с места, расправила руки-крылья, взмахнула ими и полетела по комнате, застывая в причудливых арабесках. Падая на пол, изломившись, подобно раненой птице, или вытягиваясь на пальцах ввысь, словно пытаясь оторваться от пола, она танцевала под эту музыку, словно под биение собственного сердца, содрогавшегося в катарсисе смерти…

– Прекрати!!! – пронзительный вопль вернул ее на землю. Остановившись, Анна натолкнулась взглядом на Жики, застывшую на пороге гостиной. Лицо старой тангеры было перекошено гневом, а глаза метали молнии.

– Ты что делаешь? – Жики понизила голос, но взор ее был все так же страшен. Рукой она держалась о дверной косяк, казалось, чтобы не упасть.

– Я? – Анна восстанавливала дыхание. – Я танцую…

– Ты сошла с ума… – прошептала тангера. – Под эту музыку нельзя танцевать.

– Что? – удивилась Анна. – Почему? Танцевать можно подо все.

– Нет, – отрезала Жики. – Под эту музыку пытали и убивали людей.

– Что? – опешила Анна. – О чем ты говоришь? Еще один маньяк?

– Маньяк? – тангера горько усмехнулась. – Можно сказать и так. Упрощенно.

– Упрощенно? – недоумевала Анна, – Не понимаю.

– Видно, ты действительно не знала, – произнесла Жики чуть свысока. – И это тебя извиняет.

– Так может, ты мне объяснишь?..

– Конечно, – Жики устало опустилась в кресло. – Только налей мне выпить, детка, коньяку. И побольше.

Анна налила ей коньяка из хрустального графина на консольном столике. Тангера сделала жадный глоток и прикрыла морщинистые веки.

– Откуда взялась эта музыка? – спросила она. – Долгие годы ее ноты считались утраченными.

– Прислали по электронной почте, – ответила Анна. – Но я не знаю, кто.

– Это враг, – тангера пожевала губами и глотнула еще. – Если тебе прислали «Танго смерти» и не объяснили суть, то это мог сделать только враг. Враг опасный.

– У меня нет врагов, – прошептала Анна. – И никогда не было.

– Да? – удивилась тангера. – А маньяк?

– Рыков? – покачала Анна головой. – Он убит.

– Да… – тангера задумчиво кивнула. – Убит, это правда…

– Ты не о том говоришь, – Анна взяла скамеечку и села в ногах у Жики. – Ты обещала…

– Да, конечно, – но тангера, казалось, колебалась. Наконец она спросила:

– Ты никогда не задумывалась, почему я всегда, даже летом, ношу одежду с длинными рукавами?

Ее вопрос привел Анну в замешательство:

– Ну, я не знаю, может, ты считаешь, что…

– Мои дряхлые руки – малоприятное зрелище для окружающих? – грустно усмехнулась Жики. – Нет… Я покажу тебе, – она отвернула левый рукав трикотажного платья и протянула руку Анне – тыльной стороной вниз. Чуть выше запястья на сморщенной коже Анна увидела синий шестизначный номер.

– Что это? – ахнула Анна.

– А ты не знаешь? – удивилась Жики.

– Знаю, конечно, – Анна расширенными глазами смотрела на ее руку, а потом осторожно провела пальцем по ее запястью. – Ты была… в концлагере?

Тангера кивнула.

– Ты не рассказывала, – Анна не могла скрыть, насколько она потрясена. – Почему ты мне не рассказывала?

– Не самое приятное воспоминание, чтобы им делиться. Но видимо, пришло время. Я тебе расскажу…


– Я родилась в Буэнос-Айресе в 1930 году. Моя мать, Ракель Перейра, аргентинская еврейка, вышла замуж за моего отца – немецкого инженера, приехавшего работать по контракту на строительство сталелитейного завода. Она была красавицей, моя мама – и звездой аргентинского танго. Ее встречали не только на балах, но и в самых темных, глухих трущобах – «вижьях», где она сама училась у танцовщиц – чаще всего, проституток. Их называли «la guardia vieja» – «старая гвардия». Да… Отец увидел маму на светском рауте – она танцевала с профессиональными тангерос, которых приглашали, чтобы придать вечеринке блеск. Высокая, гибкая, в черном полупрозрачном платье – он не мог оторвать от нее взгляд. «Кто это?» – спросил он у своего компаньона. «Сеньорита Перейра, – ответил тот, – наша estrella del tango[80]. Не облизывайся – она никого к себе не подпускает». Но папа уже направлялся к ней. «Я не умею так танцевать, – сказал он, зачарованно глядя в ее черные глаза, – но отдам жизнь, чтобы вы меня научили». «Это слишком дорогая цена», – засмеялась она. «Возьмите меня за руку, и я пойду за вами на край света», – пробормотал отец. Они поженились спустя несколько недель, хотя вся его родня восстала против. Когда мне исполнилось четыре года, контракт закончился, и мы всей семьей уехали в Германию.

Мой отец происходил из прекрасной семьи – младший сын барона фон Арденна – известного рода земли Нижняя Саксония. Я – урожденная фон Арденн. И последняя, если не считать моих детей…

Мы приехали в Германию в тридцать четвертом, спустя год после того, как нацисты победили на выборах. Нового рейхсканцлера[81] никто всерьез тогда не воспринимал. Аристократия над ним посмеивалась. Несмотря на невероятное высокомерие семейки фон Арденн, все они находились в оппозиции к нацистам. И постепенно начали исчезать в лагерях… Когда в лагерь попал глава семьи – барон Клаус, отец отправил мою мать и меня в Париж. А сам уехать не успел.

Хорошо помню, как рыдала мама, когда нам сообщили, что отец в концлагере. Все имущество конфисковали, осталось только то, что она смогла увезти с собой – немного денег и драгоценности, тоже не бог весть сколько. Мама кое-что продала и открыла школу танго на Монмартре, поэтому этот район мне родной с раннего детства… Я почти весь день проводила в школе танго, где мама вела занятия. Тогда весь Париж танцевал танго: на светских soirées[82], на балах, в кабаре. Даже на улицах. Прямо на набережных заводили патефон, или садился аккордеонист – люди останавливались и танцевали. Так что клиентов было хоть отбавляй, и школа процветала.

Жизнь наша стала относительно благополучной, только мама плакала ночами, тоскуя по отцу. Но когда началась война, понятно, всем стало не до танго. Париж изменился до неузнаваемости – есть было нечего, процветал черный рынок, электричество то и дело отключали, метро работало с перебоями. У парижан потухли глаза, все ждали катастрофы. Евреи бежали, кто мог, в Америку… А мама словно забыла, что она еврейка. Она выступала под своей девичьей фамилией Перейра, и ее все считали испанкой, а она никого не разубеждала.

Все рухнуло окончательно, в июне сорокового, когда немцы оккупировали Париж. Город окрасился в красно-бело-черный цвет. До сих пор помню огромные флаги со свастикой, висевшие на здании комендатуры, на Риволи… Комендантский час, облавы… Немцев не проведешь – они все же докопались до сути. В один прекрасный день, в середине сорок второго года,[83] за нами приехала машина с двумя эсэсовцами, и они, дав нам пятнадцать минут на то, чтобы похватать самое необходимое, увезли маму и меня на сборный пункт. Оттуда нас отправили в концентрационный лагерь на бывшей границе Франции и Германии. По масштабу ему было не сравниться с Равенсбрюком или Дахау – всего несколько десятков бараков. Но порядки, царившие там, мало отличались от порядков в крупных концлагерях. Лагерь был обнесен каменной стеной, посыпанной битым стеклом, части лагеря разделялись двумя рядами колючей проволоки, По периметру стояли сторожевые вышки. Заправлял всем начальник лагеря – штурмбанфюрер СС Альфред Вильке – белобрысый, тощий, злой, как голодная собака. Он и его два приятеля – гауптштурмфюрер СС Айсс и лагерный доктор Грюнвиг – вместе пили шнапс.

Они начинали пить в середине дня и к вечерней поверке напивались совершенно, и их всегда тянуло на подвиги. Одним из самых любимых их развлечений – была стрельба по живым мишеням. Заключенного выпускали на аппель-плац перед комендатурой и стреляли на поражение. Раненого относили в лазарет и оставляли там без медицинской помощи. Обычно ослабленный голодом организм сдавался спустя двое или трое суток, и человек умирал в мучительной агонии. Как только он испускал дух, назначались следующие стрельбы.

Зимой эта троица развлекалась по-другому. Любимым занятием было выставить заключенного, а еще лучше – заключенную – на мороз. Без одежды. И держать пари – сколько бедняга продержится. Как правило, пари выигрывал доктор.

Доктор Грюнвиг… – лицо Жики исказило яростью. – Увидев этого человека, тебе и в голову бы не пришло, какое это чудовище. Он был высокий, светловолосый, с тонкими чертами лица – настоящий die blonde Bestie. [84]При этом его обуревала жажда научной славы – он мнил себя великим врачом, исследователем. Он оборудовал целую лабораторию, ставил опыты над маленькими детьми. Ни один малыш не выжил.

Была еще одна забава, которую эти сволочи не выставляли напоказ. Если б их начальство прознало об этом развлечении, несомненно, все трое бы загремели прямиком на восточный фронт. Под покровом ночи, когда лагерь засыпал, и бодрствовали только солдаты на сторожевых вышках, из женского барака, из того, где содержались женщины из Западной Европы – немки, француженки, итальянки, испанки – приводили самую красивую, вернее, сохранившую остатки былой красоты. Frau Aufseherin, надзирательница, приводила ее в порядок, водила в баню, к парикмахеру, давала лишнюю порцию еды. А потом отводила в комендатуру.

Чаще всего несчастная не возвращалась, и ее больше никто не видел. Иногда появлялась под утро, страшная, словно призрак, вся в синяках, с мертвыми глазами, еле переставляя ноги, держа ломоть клеклого хлеба… Бедная моя мама – первый раз побывав в комендатуре, она принесла хлеб, чтобы подкормить меня – я была похожа на скелет, в чем душа держалась. Но во второй раз она не вернулась. Я ее долго ждала, бегала и заглядывала в окна серого дома, в который ее увели, пока меня не шуганул оттуда какой-то эсэсовец. Вот так я полностью осиротела…

В середине сорок третьего Вильке куда-то уехал – он отсутствовал долго, поговаривали, что он сопровождал начальство СС в инспекционной поездке. Потом вернулся, и мы видели, как он взахлеб рассказывал Айссу и доктору о своих впечатлениях. А потом по баракам прошли надзиратели и отобрали музыкантов – в основном, конечно, евреев. Прошел слух, что в каком-то из лагерей (потом я узнала, что это лагерь на Украине, в Советском Союзе[85]) Вильке услышал отличный оркестр из заключенных, профессиональных музыкантов. Решив, что подведомственный ему лагерь ничем не хуже, он собрал настоящий оркестр, привез откуда-то инструменты и даже выделил музыкантам отдельный барак для репетиций. А еще он привез ноты страшной, чарующей мелодии, под которую, как потом оказалось, в том лагере на Украине пытали и вешали заключенных – танго, то самое, под которое ты сейчас танцевала…

– Боже мой, – побледнела Анна. – Я же не знала. Эта музыка действительно завораживает – у нее невероятная, жуткая энергетика… Если б я знала, Жики! Я никогда бы не стала ее танцевать.

– Конечно, не стала бы, – слабо улыбнулась Жики, погладив Анну по руке. – Но это еще не все.

– Не все? – спросила Анна. – Тебе, наверно, трудно все это вспоминать…

– Мне страшно это вспоминать, – кивнула Жики. – Но я хочу тебе рассказать. Время пришло.

…Однажды я шла по лагерному аппель-плацу. Стоял замечательный летний день, как ни странно, у меня было хорошее настроение – много ли нужно в ранней юности для хорошего настроения? Я что-то напевала и пританцовывала – танго у меня в крови. И угораздило же меня попасться на глаза Айссу. Он прохаживался там и наблюдал, как заключенные метут плац и, наткнувшись взглядом на меня, поманил пальцем. Я подошла, и он погладил меня по голове. Мои волосы отросли до плеч, и, хотя хорошенькой меня трудно назвать, тогда я была юной свежей девочкой, несмотря на недоедание и худобу, у меня уже округлились формы, появилась небольшая грудь, и все это Айсс умудрился разглядеть под лагерной робой. Он увидел на моей куртке нашивку «F» – что значило «Française». Вернее, «Französin».

– Француженка? – удивилась Анна. – Они не знали, что ты еврейка?

– Назови это чудом или удачей… Когда нас везли в лагерь, в одном вагоне с нами ехала женщина с дочкой моих лет, из Лиона. Обе были больны и умерли в дороге. Мама назвалась ее именем – Адель Ришар. Так мы стали француженками. Поэтому Айсс заговорил со мной по-французски – плохо, с чудовищным акцентом.

– Что ты тут танцевала? – спросил он.

– Танго, – наивно ответила я, и тут он обхватил мою талию, зажал ладошку в своей ручище и, прижавшись мордой к моей щеке, поволок по плацу, вероятно, воображая, что он танцует танго…

– Ausgezeichnet, meine Kleine[86], – он отпустил меня спустя несколько минут и ласково потрепал по лицу. Я побежала от него со всех ног, оттираясь от вонючего пота. В бараке я рассказала одной из девушек, что со мной произошло. Та встревоженно посоветовала мне держаться подальше от плаца. Девушку звали Моник Гризар, и она знала, о чем говорила. Ее сестра Мадлен сгинула в комендатуре, куда ее увели однажды ночью.

Но улизнуть мне не удалось. Вечером того же дня за мной пришла надзирательница. Моник пыталась спрятать меня под нарами. Но Aufseherin нашла меня там, выволокла на свет божий и отвела в баню. Потом собственноручно причесала, дала чистую одежду: юбку с блузкой, туфли на высоких каблуках и даже чулки с поясом. А потом отвела меня в комендатуру…

– Какой ужас… – прошептала Анна. – Не может быть…

– Почему ж не может быть? – вздохнула дива. – Я была всего лишь девочкой тринадцати лет – одной из многих. Ничем не отличалась от других. Хочешь знать, что было дальше?

– Нет, не хочу, – Анна внутренне отказывалась верить в то, что слышит. – Но ты должна рассказать.

– Можешь представить, как я испугалась, когда надзирательница втолкнула меня, еле стоявшую на дрожащих тощеньких ножках, в офицерскую столовую. Я увидела их троих – полуодетых, навеселе, за накрытым столом. Но больше всего меня испугали сидящие в углу несколько музыкантов – не весь наш оркестр, разумеется, а человек пять или шесть – три скрипача, виолончелист и еще кто-то, не помню… Они сидели лицом в угол и не видели происходящего, могли только слышать смех эсэсовцев и мои крики. Но, видимо, им под страхом смерти приказали не оборачиваться. Жуткое танго звучало, не замолкая ни на минуту…

– Деточка, я избавлю тебя от деталей. Они очевидны. Ближе к утру меня в беспамятстве отволокли обратно в барак. Очнувшись, я увидела над собой лицо Моник. Она плакала от гнева и жалости. Я пролежала в горячке почти месяц и выжила только благодаря ей – она таскала для меня лекарства из лазарета и прятала от надзирательницы. Моник я обязана жизнью.

Анна схватила руку старой тангеры, и приложила к щеке:

– Как ты смогла пережить все это?

Губы Жики дрогнули: – Детская психика гибкая, но у всего есть предел. Я долго приходила в себя, шарахалась от мужчин – не только от эсэсовцев, но даже от заключенных. А когда нас освободили американцы в сорок четвертом, Моник искала меня по всему лагерю и нашла на кухне, в большой кастрюле – я туда спряталась, увидев жизнерадостную ораву в военной форме.

– А эти? – спросила Анна.

– Эти? – нахмурилась Жики. – Ах, эти! Ты про Вильке и его компанию? Это отдельная история. Они сбежали. Их объявили в международный розыск как военных преступников – но они как сквозь землю провалились.

– И остались безнаказанными? – гневно спросила Анна. – Нет в мире справедливости!

Взгляд Жики, устремленный на молодую женщину, стал внимательным и цепким.

– Да, справедливости нет, – уронила она, – но есть Божий суд. И возмездие.

– Что это значит? – спросила Анна.

– Попробую рассказать тебе, – задумчиво произнесла Жики. – Ты поймешь.

Их нашли в середине пятидесятых. Айсс обосновался в Австралии под чужим именем, преподавал немецкий язык в крупном университете. А его приятель Вильке в той же Австралии завел овцеводческую ферму и слыл добрейшей души человеком – соседи на него молились. Он женился и к тому моменту как его нашли, обзавелся тремя дочками. В пятьдесят девятом в Париже состоялся суд. Они явились, каждый с армией адвокатов, и начался процесс, который длился почти год.

– И что?

– Ничего, – отозвалась Жики. – Их оправдали.

– Как такое может быть? – поразилась Анна. – Возможно ли такое в цивилизованной стране?

– Возможно! – помрачнела тангера. – Еще как! В то время коллаборационисты[87] повылезали из всех щелей и начали обосновываться на ведущих постах – Шарль закрыл на все глаза.

– Шарль? Кто это?

– Как это – кто? – удивилась Жики. – Генерал де Голль, разумеется, я его прекрасно знала…

– Прости, что перебила, – извинилась Анна. – Так что процесс?

– Я выступала на процессе потерпевшей и еще много людей, почти пятьсот человек. Но документов почти не осталось – они все сожгли, прежде чем бежать. Адвокаты нападали на нас, бывших узников, так, словно это их клиенты подвергались издевательствам в лагере, а не мы… Их оправдали, назвав массовые убийства «выполнением должностных обязанностей в условиях военного времени». Когда я вышла из здания суда после оглашения приговора, мне не хотелось жить. Я мысленно видела маму, такой, как запомнила, когда ее уводили, три мерзких рожи, которые глумились надо мной, ребенком, расстрелянных музыкантов нашего оркестра, брошенных на плацу с инструментами в руках. Меня душил гнев и такая боль, что мне казалось – сердце не выдержит, и я сейчас умру.

Кто-то остановил меня, взяв под руку. Я изумилась, увидев Моник. Со времени нашего освобождения мы не встречались. Ее сразу забрали домой родственники – она происходила из богатой и влиятельной семьи Гризар. А мне после лагеря некуда было идти – ни во Франции, ни в Германии. Из семьи отца не осталось никого – все сгинули в лагерях. И я уехала на родину, в Аргентину. Меня приютила семья высокопоставленного генерала, который дружил с семьей Перон[88]. Я знала Эвиту близко. А когда мне исполнилось двадцать, она меня сосватала, и я вышла замуж за молодого человека из очень приличной семьи. Им принадлежал тот самый завод, который когда-то строил мой отец. И в Париж я вернулась, чтобы участвовать в процессе. Среди потерпевших Моник не было, и только после оглашения оправдательного приговора она появилась рядом со мной, на улице – откуда ни возьмись… В тот момент я так ей обрадовалась! Мы бросились в объятия друг друга.

– Не плачь, – прошептала Моник, а я все-таки зарыдала.

– Не плачь, – в ее голосе звенел металл. – Этого следовало ожидать. Сволочи.

– Как теперь жить, – всхлипывала я. – Зная, что убийцы благополучны и наслаждаются жизнью?..

– Им недолго осталось, – услышала я и от удивления перестала плакать, а Моник продолжила: – Нам могут помочь.

– Кто?!

– Паллада, – ответила Моник тихо, настолько тихо, что я еле услышала.

– Паллада? Что это?

– Не что, а кто, – Моник сжала мою руку и потащила в сторону маленького кафе, где мы сели за столик, и она мне все рассказала. Что такое Паллада и чем она может нам помочь.

– И что это? – спросила Анна.

– Не что, а кто, – повторила Жики. – И я начну так, как начала Моник. Ты, конечно, слышала про греческую богиню мудрости Афину? И, вероятно, знаешь, что ее второе имя – Паллада. Это знают если не все, то многие. Но мало кто интересовался, откуда взялось это второе имя. Вот вкратце эта поучительная для многих мужчин история.

Паллант, крылатый козлоподобный гигант, хотел совершить насилие над богиней Афиной. Во время битвы богов-олимпийцев с гигантами богиня сокрушила его камнем. Воительница Афина вообще не отличалась терпимостью, а к насильникам относилась с особой жесткостью. Она содрала с еще живого Палланта кожу и сотворила себе эгиду, то есть, щит, а также, примерив его крылья, сочла, что они мило оживляют ее грозный облик. Освежеванный Паллант, согласно мифам, умирал мучительно и, скорее всего, проклинал тот момент, когда возжелал божественного тела. Вряд ли Палланта утешала мысль, что его паскудное имя увековечит сама же Афина, присоединив к собственному, и станет зваться Афиной Палладой.

– И что? – спросила Анна, не понимая, к чему клонит Жики.

– Паллада – это организация возмездия, существующая со времен крестовых походов, когда весь цивилизованный мир задыхался от насилия – в основном, от безнаказанного насилия, а человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша. Поговаривают, что основала организацию в конце двенадцатого века, в период третьего крестового похода, некая высокородная дама из Шампани, над которой надругалась свора крестоносцев-англичан – тех самых, чьим королем был Ричард Львиное Сердце. Она дала им приют в родовом замке, когда они направлялись в Иерусалим, но они скверно отплатили гостеприимной хозяйке. Когда она обратилась за защитой и правосудием к своему сюзерену королю Филиппу, он не захотел портить отношения с союзником и родственником и грубо приказал ей сидеть в замке под угрозой королевской немилости.

И тогда эта дама – Катрин де Бофор – решила отомстить за себя сама. Пробравшись вместе с верными слугами в лагерь английских крестоносцев, она подмешала им в питье расслабляющее зелье, а потом ножом оскопила их – всех до единого! Доказать было ничего невозможно – лица ее никто не видел, а все обитатели замка Бофор под присягой засвидетельствовали, что их госпожа никуда не отлучалась. Несмотря на то, что Катрин, дама из Шампани, была полностью оправдана, слух о случившемся разнесся по Франции. И к ней потянулись обиженные со всей округи, потом издалека – те, кому было отказано в законном наказании обидчиков. Графиня тщательно расследовала каждый случай, опрашивала свидетелей и, если жалоба подтверждалась, вершила правосудие, применяя древний принцип талиона[89].

– Око за око, – прошептала Анна.

– Именно, детка. Катрин наследовал ее сын, и именно он засекретил эту организацию так, что о ней до сих пор мало кто, кроме ее членов, слышал. Во главе Паллады стоит Магистр, ему подчиняется совет из двенадцати человек – командоров, и в разных странах мира есть отделения этой организации, в которой состоят рыцари-палладины. Рыцари – это исполнители, но не подумай, что ими манипулируют. Паллада – организация абсолютно добровольная, и, как правило, каждый рыцарь – это тот, кому она однажды помогла, защитив от несправедливости или отомстив за смертельную обиду или преступление. Крайне засекреченная, но щедро финансируемая из благотворительных источников, она вмешивается только, если правосудие бессильно или преступно. Никогда они не вмешаются, пока есть возможность легального юридического решения. Но при бездействии правосудия вмешивается Паллада, и нет более безжалостного и неподкупного палача. Они внимательно вникают в детали, но не судят – они выполняют желание обиженного. Возмездие всегда адекватно преступлению, и порой тот, кто совершил это преступление, сто раз предпочел бы законный суд. Но чаще всего бывает уже поздно.

– И что? – вопросительно поняла брови Анна. – Эти трое? Их наказали?

– О да! – кивнула Жики. – Об этом писали во всех газетах – Вильке и Айсс лишились семей. Семья Вильке сгорела однажды ночью, а он стоял, привязанный к дереву и смотрел, как горит его дом. Когда все было кончено, то он сошел с ума и сдох спустя пару лет. Семья Айсса пошла на корм пяти диким кабанам – в Австралии это очень грозные животные, а в сезон засухи, когда нечего есть, нет зверя опаснее и коварнее. Айсса тоже заставили смотреть на эту страшную картину – а когда кабаны закончили с его женой и дочками, закусили самим Айссом. И все это – под Танго Смерти. Они должны были понимать, что это – возмездие.

– Жики, – вскричала потрясенная Анна. – Это же убийство! В чем были виноваты их семьи – жены и дети? Кто мог пожелать такое? Ты?

Жики кивнула.

– Я и Моник. Она лишилась сестры по милости этих подонков. В нашем лагере по их приказу убили около пяти тысяч человек – таких же невинных, как жены и дети этих нацистов. Да, мы так пожелали.

– И у тебя ничего не дрогнуло в душе?

Жики смотрела куда-то мимо Анны.

– Не помню. Это было давно. Они страшно кричали – женщины, дети, звали на помощь. А как же орали эсэсовские подонки…

– Я не могу поверить, что ты это сделала… Не могу. – Анна побледнела как смерть, она прижимала к груди руки, судорожно сцепленные в замок, и не переставая, качала головой.

– Да, деточка… Я сделала. Не собственными руками, конечно, этим занимались специально обученные люди. Но мы стояли и смотрели на происходящее. Мы могли в любой момент все прекратить – и не прекратили. Мы отомстили. Бог нам судья.

– Бог вам судья, – прошептала Анна.

– Ты больше не сможешь уважать меня? – грустно спросила Жики.

– Как я могу тебя судить? Какое я имею право?

– Не думай, мой выбор преследует меня до сих пор. Призраки приходят каждую ночь. Они собираются вокруг моей постели и смотрят на меня, не отрываясь: с одной стороны – мама и многие другие узники, которым не суждено было выйти из лагеря, а с другой – жены и дети, которые заплатили жизнью за преступления своих мужей и отцов.

– И как же ты живешь с этим?

– Так и живу. Готовлюсь к встрече с ними…

– Ты ничего не сказала про доктора, – вспомнила Анна. – Но я уже боюсь спрашивать…

– Напрасно боишься… У доктора, как оказалось, в Австрии была жена. Ее изнасиловали ваши, русские солдаты – целый взвод, и она умерла от кровотечения. Паллада здесь не при чем. Свершился Божий суд. Грюнвиг сам сдох от тоски по ней, повесился через три дня после того, как узнал. Мы сочли себя отомщенными.

– Ужас, – Анна представила себе взвод солдатни – голодной и озлобленной, пьяной от сознания собственной безнаказанности, и ее передернуло.

В голосе Жики звучала скорбь.

– Да, жестоко. Особенно, когда проходит время, и раны заживают. Но уже ничего не изменить – дело сделано.

– То есть, ты жалеешь о своей мести?

– Иногда, – честно ответила Жики. – Иногда мне кажется, что нужно уметь прощать. Но это дано немногим. В большинстве своем люди, которых обидели, унизили, растоптали, которым разрушили жизнь, жаждут мщения. И хорошо, если есть возможность утолить эту невыносимую жажду, от которой многие сходят с ума…

– И Паллада существует до сих пор? – спросила Анна задумчиво.

– Конечно, – Жики даже удивилась ее вопросу.

– А как с ними связаться?

– Никак. Они сами тебя находят, если надо.

– А откуда они узнают, что нужны?

– О! – воскликнула Жики. – Во-первых, беззаконие и несправедливость должны быть вопиющими. А во-вторых, Паллада опутывает мир, у нее везде агенты, доступ во все электронные сети, и нет сведений, которые бы она не могла получить. Паллада найдет кого угодно и где угодно, кого быстрее, кого медленнее, но скрыться от безжалостных палачей – а это именно палачи, а не судьи – невозможно.

– Катрин де Бофор, ты сказала? Внучка Моник – ее зовут…

– Изабель де Бофор, все верно, – Жики кивнула. – Ее муж – прямой потомок той самой Катрин, если легенда правдива. Только организация давно уже вышла из-под контроля семейства Бофор. Теперь Магистр избирается двенадцатью командорами – как папа Римский избирается кардиналами.

– А ты имеешь отношение к этой… Палладе? – прямо спросила Анна, и Жики отвела взгляд.

– Даже если б и имела, – проскрипела она, – я бы тебе не сказала. Это тайна.

Однако Анна не собиралась сдаваться. В памяти всплыл инцидент, не дававший ей покоя уже пару лет.

– Тогда, в Москве, в первый день… Мы с тобой обедали в пиццерии, и к тебе подошла странная пара. Они выказывали тебе такое почтение и любовь, словно ты тот самый Папа Римский.

Тангера не отвечала, а Анна продолжала достаточно уверенно:

– Скажи мне правду, Жики. Ты – Магистр?

Старая дива усмехнулась и отрезала:

– Нет.

Видимо, она не кривила душой. Врать Жики не умела, не любила, и потому, тяжело поднявшись с кресла, отправилась на кухню – быть может, чтобы избежать дальнейших настойчивых вопросов.

– Ты будешь кофе? – крикнула она оттуда. – Когда надо – вечно этой прислуги нет. Зачем ты отпустила Люсьену?..


Конец апреля 2012 года, Лондон


– Ради бога, Серж! – Катрин в отчаянии опустила голову на руки. – Я тебя умоляю… Я больше не могу здесь… Я изнываю здесь… я умру здесь…

– Катрин, милая, – Сергей положил ладонь ей на затылок. – успокойся, постарайся понять – я не могу сейчас уехать. Контракт только что продлен еще на год.

– Ты продлил контракт! – Катрин с обидой стряхнула его руку. – Ты продлил контракт – и ничего мне не сказал! Я узнаю об этом как бы между прочим! Ты прекрасно знал, что я не хочу уехать отсюда.

– Ты моя жена, – спокойно объявил он. – И останешься здесь.

– Не останусь! – завопила она негодующе. – Не останусь, черта с два! Уеду одна! – но осеклась, увидев, как он изменился в лице, как окаменели его губы и свинцовой яростью наполнились глаза. – Сереженька, прости…

– Ты собираешься меня бросить? – хрипло спросил он.

– Нет-нет, – торопливо проговорила она. – Родной, что ты…

– Ты сказала, что уедешь, я не ослышался?

Катрин медлила. Она понимала, что если повторит эти невыносимые для него слова, последствия будут ужасны. Хотя с вариантами. Он может повернуться и уйти, и она потеряет его. Он может снять трубку и заказать для нее билет в Москву – в один конец, и она опять же его потеряет. А может, он уже завтра пригласит свою ассистентку – чернокожую Грейс с внешностью топ-модели – в ресторан, а потом та повезет его к себе. Такой исход дела более чем вероятен, если она, Катрин, уедет одна в Москву. Еще до того как стать его женой, Катрин видела, как вьются женщины вокруг красивого талантливого хирурга. Даже когда они еще не были женаты, это приводило ее в бешенство. Вернее, сначала она старалась относиться к его пассиям с юмором, но потом поняла бесплодность таких попыток.

Последней каплей стала Алена. Катрин прекрасно помнила охватившую ее злость, когда Булгаков сообщил о помолвке с молоденькой медсестрой. Тогда Катрин еще не осознавала суть своих чувств к нему, но совладать с ревностью все равно не удавалось.

Конечно, один он не останется ни дня. Нет, уезжать нельзя: – Сереженька, – робко улыбнулась она. – Я пошутила.

– Пошутила? – пробормотал Булгаков. – Своеобразный у тебя юмор.

Катрин проводила его на работу и вернулась в комнату. Тереса гремела посудой на кухне, и этот грохот действовал на нервы. Надо заняться чем-нибудь… Она вспомнила о недавно купленном в индийском магазине отрезе кисеи бледно-розового цвета, с серебром, пущенным по продольной нити. «Не сшить ли мне что-нибудь? – подумала Катрин. – Юбку, например». Она полезла в шкаф за шкатулкой с рукоделием. Шитье увлекло ее и скрасило течение невеселых мыслей. В три часа Тереса заглянула в гостиную со словами «Я все закончила, мэм, можно я уйду пораньше?». Катрин не без облегчения разрешила. Спустя еще час юбка была почти готова, и она скинула джинсы, чтобы ее примерить. Когда позвонили в дверь, она отправилась открывать в новой юбке.

…– Мэм, у меня пакет для Кэтрин Булгако́ф, – рыжий мальчик в форменной куртке курьерской службы с трудом оторвал от нее взгляд, чтобы свериться с документами. – Это здесь?

– Это здесь, – равнодушно произнесла Катрин. – Это я.

– Тогда распишитесь, – он сунул ей под нос планшет и стило – она черкнула по экрану, и получила легкий желтый пакет. – Have a nice day![90]– весело пожелал он и побежал к припаркованному напротив входа в ее дом скутеру.

Катрин повертела в руке легкий, почти невесомый пакет – пунктом отправления значился Париж. Но имя отправителя было написано совершенно неразборчиво.

«Ну-с, посмотрим», – Катрин вернулась в гостиную. Желтый конверт оказался на редкость прочным – все попытки разорвать его руками оказались напрасными. Тогда она, достав из шкатулки большие ножницы, отрезала край пакета. На руки ей выпала, даже не выпала, а выплеснулась волна синего шелка.

…Мрак, обрушившийся вместе с ним на Катрин, тяжело накрыл ее, лишив способности дышать, видеть и слышать. Исчезли окружающие предметы, соединявшие ее с реальностью, бездна нахлынула и залила нос, глаза, уши, пожрав и ненавистный Лондон со всеми его дворцами, парками и магазинами, словно и не было его никогда – всю ее жизнь поглотил мрак, когда прохладная синяя ткань ласково прильнула к ее ладоням.

Катрин словно прошило током. Она отбросила от себя рубашку, словно ядовитую змею и та мягким облаком упала на ковер. Несколько минут Катрин неподвижно смотрела на озерко синего шелка.

Она наклонилась и двумя пальцами подняла рубашку с ковра. Нерешительно поднесла ее к лицу и понюхала. Сандал – она все еще пахнет сандалом. Этот запах она не забудет никогда. Сандал и еще что-то – именно он ударил в нос, когда она очнулась в том страшном доме. Эта рубашка была на ней – и больше ничего.

Катрин стянула с себя маечку и подошла к зеркалу. В нем отразилась прелестная женщина, обнаженная по пояс. Потом она медленно распустила завязки новой юбки. Словно во сне, Катрин надела шелковую рубашку – рукава оказались ей по локоть, а сама рубашка доходила до середины бедра. Она долго таращилась на себя, словно не узнавая, а потом, покачав головой, легла на диван, отвернувшись от всего мира.

В таком состоянии и нашел ее Булгаков, вернувшийся домой в начале седьмого.

– Катрин! – крикнул он от входной двери, но ему никто не ответил. Он удивился, так как был твердо уверен, что она дома. В голове его мелькнула невыносимая мысль: «Она все же уехала!» и Сергей влетел в гостиную, где и увидел жену, лежащую в одной рубашке на диване.

– Катрин, – Сергей присел рядом. Она не ответила и даже не пошевелилась. Тогда он, взяв ее за плечи, развернул лицом к себе. Он ужаснулся, когда увидел, как болезненно она бледна.

– Что с тобой? – спросил Булгаков. Катрин лишь закусила нижнюю губу до крови – словно старалась сдержать крик боли.

– Да отвечай же, черт побери! – рассвирепел он, чувствуя, как холодеет в груди.

– Он так долго расстегивал ее на мне, – прошелестела она. – Так бесконечно долго, словно нарочно…

– Что? – лицо Булгакова потемнело. – Ты о ком говоришь?

– Пуговицы такие маленькие, – прошептала она. – Плохо расстегиваются…

Тут Сергей почувствовал, что она дрожит – мелко-мелко. Он схватил плед, лежавший на спинке дивана, и, набросив Катрин на плечи, стал укутывать ее. Но она стала вырываться из его рук с криком: «Пусти меня… пусти… Не смей… не надо… пощади…». И уже спустя мгновение она билась в такой истерике, что, даже прижав Катрин всем весом к дивану, Булгаков с трудом ее удерживал. «Милая, родная, успокойся, это же я – Серж». Но она не слышала его, не видела ничего вокруг – старые призраки обступили ее, обволакивая воспоминаниями так же, как шелк рубашки обволакивал ее тело.

Наконец она стала затихать, и Сергей опрометью бросился на кухню, к холодильнику, распахнул его и стал перебирать в аптечном отсеке какие-то ампулы, роняя их на пол, пока не нашел то, что искал – успокоительное. Целый ворох шприцов лежал в одном из кухонных шкафов… И когда он вернулся в гостиную, на ходу набирая в шприц бесцветную жидкость, она все еще содрогалась в рыданиях, разметавшись по подушке. Введя ей лекарство, он стал ждать, пока Катрин успокоится окончательно. Наконец, дыхание ее стало ровным, а взгляд чуть прояснился.

– Серж? – прошептала она, наконец узнав его. – Когда ты пришел?

– Только что. Что случилось?

– Я не знаю, – пробормотала она, вновь закрывая глаза. – Спать хочу.

– Подожди, – он приподнял ее и усадил. – Отвечай немедленно, что произошло?

Катрин клонило в сон, и она все норовила опустить голову ему на плечо, но Сергей крепко держал ее и встряхивал время от времени.

– Катрин, – он обхватил ладонями лицо жены. – Катрин, смотри на меня!

Она подняла уже вконец отяжелевшие веки и попыталась сосредоточиться. – Еще раз спрашиваю – что случилось? – услышала она почти сквозь сон.

– Ты разве не видишь? – прошептала она. – Ты разве не видишь?

– Не вижу – что? – резко спросил он.

– Когда я проснулась там, в Репино… На мне была его рубашка.

– Чья рубашка?! Ты о ком?

– Рубашка Рыкова. Не знаю, зачем он на меня ее надел. Шелковая. Синяя. Вот эта самая.

– Что?! – Булгакову почудилось – она бредит. – Где ты ее взяла?!

Катрин немного скосила глаза в сторону и повела бровями.

– Вон конверт… сегодня принесли.

Тут он наконец заметил валявшийся на полу желтый пакет. Сергей отпустил Катрин, и она с облегчением натянула на себя плед, закрывшись с головой. Он поднял пакет с пола.

– На кой черт ты ее на себя нацепила? – в недоумении спросил он.

– Я не знаю… – она уже почти спала. – Я не помню…

Он стянул рубашку со спящей жены и, вновь укутав ее пледом, ушел на кухню, прихватив собой и конверт. Там он разложил свои трофеи на столе, достал из ящика лупу и начал тщательно их изучать. Сначала конверт.

«Так… Отправлено из Парижа вчера вечером. Курьерская доставка Chronopost».

К конверту приложен белый листок – бланк возврата. «Вот бы вернуть эту дрянь отправителю, – злобно подумал Сергей. – Да еще в глотку ему сей подарочек затолкать, чтобы подавился…»

Он перевел взгляд на рубашку, расправленную на столе. На черной подворотничковой этикеткой – строгая серебристая надпись «Corneliani»… Сделано в Италии. Судя по длине – на весьма высокого мужчину. Красивая рубашка. «Вполне в стиле Рыкова, – мелькнуло в голове. – Вот сволочь. А это что?» На шелке выделялись уродливые заскорузлые пятна, почти черные на темно-синем фоне. «Кровь?»

Булгаков постоял в задумчивости, потом снова открыл холодильник, достал флакон. Набрав в пипетку немного жидкости, он осторожно капнул пару раз на одно из пятен – на правом рукаве. Жидкость мгновенно вспенилась и даже зашипела.

Сергей сел рядом со столом, опустив голову на руки, и задумался… Если это – та самая рубашка, о которой говорит Катрин, то каким образом она оказалась здесь, в Лондоне? Репино… Он сам уехал оттуда вместе с Катрин в милицейской машине, которая увезла их на Васильевский остров, в больницу. Опера́ остались в коттедже, и Глинский вместе с ними – значит, он должен знать, куда делась та чертова рубашка. Сергей взял телефон и набрал номер Виктора. Тот оказался на выезде и коротко пообещал перезвонить. И действительно, перезвонил спустя час.

– Где вещи этой сволочи? – спросил Булгаков.

– Какие конкретно вещи, и какой конкретно сволочи? – устало поинтересовался Глинский.

– Майор, не прикидывайся кретином, – рявкнул Сергей. – Рыковские вещи. Которые были на нем или с ним в Репино. Куда их дели после его ареста?

– Зачем тебе? – сухо ответил Виктор вопросом.

– Ты думаешь, из пустого любопытства спрашиваю? – желчно отозвался Сергей.

Виктор помолчал, потом нехотя ответил:

– Питерские все изъяли и передали нам по описи. Мы, естественно, увезли их в Москву.

– Среди его барахла была синяя рубашка? – затаил дыхание Сергей.

– Шелковая? – снова ответил вопросом Виктор, и сердце Булгакова упало.

– Да, – он не узнал собственный голос.

– Была. А что?

– А где она сейчас?

– Как где? – искренне удивился Глинский. – Там же, где все вещдоки по делу – в спецхране. Обычно их уничтожают после вынесения приговора, но поскольку суда не было…

– Ты уверен? – настойчиво спросил Сергей. – Ты уверен, что она в этом твоем спецхране?..

– Да что случилось?! – терпение Глинского иссякло.

– Она сейчас передо мной – вся в застарелых пятнах крови.

– Хрень какая-то, – устало заявил Виктор, – Не может быть.

– Еще как может, – буркнул Сергей, – говорю тебе – она передо мной, вся в крови.

– С чего ты взял, что это кровь? – скептически спросил майор, – это может быть кетчуп или…

– Я сделал пробу трехпроцентной перекисью водорода. Это кровь.

– Допустим, – пробормотал Глинский. – Только вот чья? По результатам экспертизы, насколько я помню, на рубашке кровь Королевой… и твоей жены. Еще потожировые следы их обеих и… Рыкова.

– Не прилагаются результаты экспертизы, – проворчал Булгаков. – Извини.

Пауза тянулась долго, после чего Глинский заявил:

– Это не может быть та самая рубашка. Невозможно. Как она к тебе попала?

– Она попала к Катрин. Прислали из Парижа, догадываешься, что анонимно. И у нее нервный срыв.

– Это подлог, – твердо сказал Виктор. – Это не может быть та самая рубашка. Но без вариантов, прислать такую гадость мог только Рыков – более никто о ней не знал.

– Согласен. Но ты проверь все-таки. В любом случае.

– Непременно. А ты отправь мне… свой экземпляр. В любом случае.

– Непременно, – в тон ему отозвался Булгаков. – Отправлю завтра курьерской службой тебе на Петровку. Хотя нет, – добавил он решительно. – Нет, сегодня. Вызову курьера прямо сейчас.

– Только EMC не посылай, они вечно все теряют, – посоветовал майор. – Я тебе перезвоню, как только что-нибудь узнаю…


В крохотный ресторанчик «Chez Grenouille» на улице Бланш редко захаживают туристы. Здесь в основном собираются жители окрестных домов, чтобы поужинать в семейном кругу или с друзьями. Вход в ресторанчик настолько неприметен, что его можно запросто не увидеть, праздно шатаясь от Trinitѐ к Clichy. В уютном зале тихо, еда домашняя, а улыбчивая хозяйка мадам Боккар в конце трапезы подносит рюмочку ледяной лимончеллы особо приятным гостям. Сюда и привел Крестовский Анну, подальше от любопытных глаз, шумной толпы и навязчивых папарацци.

– Здесь вкусно кормят, – извиняющимся тоном произнес он, втискиваясь мощной фигурой между хрупкими маленькими столиками. Бокалы для вина, расставленные на скатерти, угрожающе зазвенели.

– Ты же знаешь – я на диете, – краем губ улыбнулась Анна. – Мне нужно приводить себя в форму.

Крестовский удивленно поднял брови:

– Аннушка, ты в великолепной форме!

– Не поверишь, – вздохнула она. – Два лишних килограмма. Никак не избавлюсь. Жики переусердствовала, когда откармливала меня в период реабилитации.

– Какая ерунда, – Крестовский с удовольствием рассматривал Анну. – Ты красавица.

– Да, да, – согласно закивала она. – А ты потаскай эту пару лишних кило по сцене три часа кряду! Боренька бы меня давно поедом сожрал.

– Боренька твой – наглец, да вдобавок – капризный наглец, – констатировал Крестовский.

Тут подошла хозяйка – она сама принимала заказы. Они заказали cuisses de grenouille[91] с травами Прованса, кролика с фуа-гра и чечевицей, бутылку розового сансера, а когда мадам Боккар удалилась, Дмитрий продолжил:

– Да кто он, этот Боренька, без тебя?

– Ты не прав, – покачала Анна головой. – В России равного ему премьера нет. В Европе, может, еще пара и найдется, а в России – точно нет.

Крестовский недоверчиво скривился:

– Вот ты его защищаешь, а зря!

– Это почему? – нахмурилась Анна.

– Потому что он попросту тебя бросил.

Анна вспыхнула:

– Неправда!

– Неправда? – удивился Дмитрий. – Почему он не приехал к тебе? Он бы мог помочь тебе восстанавливать форму. Он же твой партнер!

– Да, партнер, – серьезно кивнула Анна, – Партнер, но не раб. Он имеет право принимать решения сам. Он же не прикован ко мне цепью. А потом – на нем весь репертуар театра.

– Ты бы его не бросила.

– Я не знаю, – искренне ответила Анна. Ей не хотелось кривить душой перед ним, выглядеть лучше, чем она есть. – Правда, не знаю. Наша профессия жестока. Выпал из гнезда – и все, о тебе забыли. Боря не мог так рисковать. Он поступил правильно и разумно.

– Весьма разумно, – съязвил Крестовский, но Анна посмотрела на него с укором.

– Не надо, Митя, – грустно сказала она. – Это нечестно, – она задумалась на мгновение, – просто у каждого своя дорога. Иногда наши дороги пересекаются, а потом вновь расходятся. Как железнодорожные пути, обращал внимание? Рельсы идут параллельно и вдруг – разбежались в разные стороны. И если поезд не поедет по своим рельсам, то все – катастрофа. Боль, кровь, смерть.

Дмитрий размышлял некоторое время, устремив на нее взгляд темно-карих глаз. Потом кивнул, словно соглашаясь, и спросил:

– Как же ты обходишься без партнера?

– А у меня есть партнер, – улыбнулась Анна.

– Почему я об этом ничего не знаю? – он искренне удивился.

– Потому что он у меня всего… – Анна подняла взор к потолку, что-то подсчитывая. – Он у меня всего пятый день.

– Это Дирекция его наняла? – спросил он, немного отклоняясь в сторону, так как появившаяся мадам Боккар спросила: «Vous allez gouter le vin?» [92]и стала наливать вино Анне. – Благодарю, мадам, дальше мы сами, – он взял из ее руки бутылку и сам разлил вино по бокалам. – Итак, кто тебе его нашел?

– Он сам нашелся чудесным образом, – засмеялась Анна.

– Ты шутишь? – встревожился Дмитрий. – Хочешь сказать, что сама наняла этого парня? Откуда он взялся? Он представил тебе рекомендации?

– Какие еще рекомендации? – Анна растерялась. – Зачем? Я его посмотрела – он довольно хорош.

– Аня! – Крестовский начал раздражаться. – Ты прямо как ребенок! К тебе с улицы заявился незнакомый парень, и ты взяла его партнером? Не зная о нем ровным счетом ничего? Где он танцует? Может, я его знаю? Я мог его видеть где-нибудь?

– Если ты не интересуешься авангардным танцем, то нигде. Он несколько лет назад окончил Эколь де ла Данс и сейчас танцует в каком-то театре на Левом берегу.

– То есть, ты наняла никому не известного мальчишку?

– Для помощи в экзерсисе, – уныло пояснила Анна. – Всего-то. Я же не собираюсь с ним на большой сцене выступать. Хотя он явно на это надеется… Когда-нибудь.

– Кстати, по поводу большой сцены, – перебил ее Дмитрий. – На днях я обедал с нашим послом. Мы говорили о тебе.

– Неужели, – Анна скривила губы в ироничной усмешке. – Неужели он помнит о моем существовании? Кто бы мог подумать! Он тщательно это скрывал.

– Ну, это ты напрасно. Он большой твой поклонник, – Крестовский обиделся за посла. – И он хороший мужик. А свое присутствие в Париже ты сама предпочитала не афишировать.

– Это правда, – согласилась Анна, – и наши дипломаты с удовольствием этим воспользовались. Хотя, наверно, я слишком многого от них хочу. Какого-то внимания к моей скромной персоне. Ну могли б хоть поинтересоваться состоянием здоровья.

– Итак, мы говорили о тебе, – повторил Крестовский, сделав вид, что пропустил ее грустное высказывание мимо ушей. – Скажи, ты бы не согласилась выступить в нашем посольстве 12 июня[93]? Будет концерт, а потом прием. Меня пригласили участвовать, и я уполномочен передать тебе такое же приглашение. Что скажешь?

Это прозвучало настолько неожиданно, что Анна на некоторое время лишилась дара речи. В ее представлении перспектива ее выхода на сцену была делом достаточно отдаленного будущего. Растерянность Анны не укрылась от Крестовского.

– Что тебя смущает? Не думаю, что ты настолько на них обижена – это все детский сад. У тебя есть прекрасная возможность напомнить о себе.

– Я должна ответить сразу? Прямо сейчас? – испуганно спросила она и, когда он покачал головой, вздохнула с облегчением. – Мну надо все взвесить. Ты же знаешь, я могу сейчас танцевать только вполсилы, и партнера у меня нет. Не выпускать же этого мальчишку.

– Что, он настолько плох?

– Нет, он способный, – улыбнулась Анна снисходительно. – Но совсем зеленый и неопытный, хотя гордо именует себя премьером.

Крестовский расхохотался.

– Гениально, – последние слова Анны его действительно позабавили. Но потом он посерьезнел. – Жаль. Посол мечтает о па-де-де из «Лебединого». Или из «Дон Кихота».

– Что ж, пусть дальше мечтает, – насмешливо посоветовала Анна. – Я не в форме. Но главное – партнера нет.

– О твоей форме предоставь судить мне, – Крестовский стал серьезным. – Давай поступим так. У тебя месяц. Попробуй поработать с этим юнцом. Вдруг получится?.. Ты сама говоришь – он способный. А потом мне покажешь, что получилось. Ты мне доверяешь? Если будет действительно плохо – честно тебе скажу. Я не позволю тебе опозориться перед дипломатическим бомондом, – он лукаво наклонил голову с серебряной шевелюрой.

Анна кивнула. Он смотрел на нее абсолютно серьезно, но было в его карих глазах какое-то изумительно нежное чувство, такое, что она смутилась.

– Я тебе, конечно, доверяю, Митя, – мягко ответила она, выдержав достойную паузу. – Но это потребует от меня существенных дополнительных усилий.

– Твое выступление будет оплачено и чрезвычайно щедро, – в ход пошла тяжелая артиллерия, но Крестовский постарался, чтобы залп прозвучал максимально деликатно. – Тебе ведь нужны деньги, правда?

Действительно, сбережения Анны были на исходе. Два года вынужденного простоя истощили ее банковский счет, и это еще при великодушной поддержке Жики и Антона, который с завидным упрямством продолжал оплачивать ее текущие счета, а Анна не смела его обидеть, отказав в этой малости. Она со страхом вчитывалась в банковские выписки и думала, что она будет делать через несколько месяцев – именно на столько могло хватить ее скудных средств. Итак, ей обещают заплатить. Это меняет дело.

– А мальчику? – спросила она обеспокоенно.

– Ну и мальчику твоему, естественно, конечно, не столько, как тебе. Но тоже не обидят, у концерта богатый спонсор, – Дмитрий назвал крупную корпорацию.

– Хорошо, – кивнула Анна, – Но если из этой авантюры что-нибудь и выйдет – мне все равно не в чем выйти на сцену. Все костюмы остались в Москве, в театре.

– Это я возьму на себя, – улыбнулся он. – И мальчонку твоего приоденем… Кстати, а где твой знаменитый гребень? – внезапно спросил Крестовский, сверкнув улыбкой.

Анна отшатнулась. Крестовский понял, что сказал что-то не то.

– Прости… В чем дело?..

– Я… не знаю, – Анна побелела. – Я не знаю… Зачем ты спросил?..

– А в чем проблема? – недоумевал Дмитрий.

Анна схватила бокал с вином и опустошила его в несколько глотков.

– Проблема? Проблема в том, что… я не знаю, где он…

– То есть как, – удивился Дмитрий. – Как это возможно?

– Мне никто не вернул ни драгоценности, ни гребень, – промямлила она, взяв себя в руки. – Возможно, все это до сих пор в милиции – как вещественные доказательства. Хотя я не уверена. Как поступают в подобных случаях? Ты не знаешь?

Дмитрий пожал плечами.

– Понятия не имею. Тебе стоит связаться со следователем, который вел это дело. Ты помнишь его имя? – спросил он, наливая ей еще вина.

– По-моему, его фамилия – Сергеев, – Анна наморщила лоб. – Но как же мне не хочется ему писать, Митя… Все, что связано с теми событиями, вспоминать невыносимо. И вообще…

– Что? – Крестовский внимательно смотрел на нее.

– Я хочу вернуть пейнету испанской королевской семье, – медленно, словно через силу, сказала Анна. – Все равно я уже никогда не смогу выйти в ней на сцену. Слишком тяжелы воспоминания.

– Тебе не следует решать столь поспешно. Королева София может счесть это за оскорбление.

– Не думаю, – возразила Анна. – Ты же ее знаешь – она милая и добрая. И конечно, зная, что со мной произошло, она с пониманием отнесется к тому, что я возвращаю ее подарок. Тем более, что это, в любом случае, le cadeau du retour. [94]Да, ты прав. Надо написать следователю.

– Не торопись, – повторил Крестовский и накрыл рукой ладонь Анны, – ты быстро приходишь в форму, перед тобой блестящая карьера. Боль уйдет… или притупится. А ты так хороша с этим гребнем.

Анна вспомнила, как первый раз укрепила старинное украшение в волосах – и физически ощутила себя не просто Китри, а настоящей испанской махой с полотна Гойи… Перевоплощение было волшебным – в лице появилось юное нахальство и дерзость – то, чем ее веселая и влюбчивая Китри до той минуты не отличалась. Да, без пейнеты это будет уже не та Китри…

– Посмотрим, – наконец сказала она, – сначала нужно вообще ее найти.

– Думаю, она еще у следователя, – произнес Дмитрий. – Хочешь, сделаю запрос за тебя. Уверен, мне – ответят.

– Пожалуй, – кивнула Анна. – Буду тебе признательна, дорогой. Возьми на себя труд.

– Завтра же свяжусь по своим каналам кое с кем в Москве, – с видимым облегчением сказал он. – Мне помогут выяснить ее местонахождение и возможно, обеспечат доставку в Париж.

Анна благодарно пожала ему руку. Как приятно, когда твои проблемы решают сильные мужчины. Как хорошо, когда можно переложить груз принятия непростых решений на чьи-то широкие плечи. Она привыкла возлагать это бремя на Антона – но он далеко, и, вероятно, они нескоро увидятся – если увидятся вообще когда-либо. Скорее всего, нет. И тут она почувствовала, как подступили слезы, и перехватило горло. Она опустила голову, перебирая тонкими пальцами столовые приборы – нож и вилку. Дмитрий заметил резкую перемену ее настроения, налил ей вина и протянул Анне ее бокал.

– Выпей, милая… – он в первый раз назвал ее так. – Выпей еще глоток. Это поможет…


– Вы позволите? – голубые глаза Ксавье распахнулись, как у ребенка, и молодой танцовщик даже не пытался скрыть охвативший его восторг. – Вы правда позволите?!

– Правда, – кивнула Анна, все еще с сомнением.

– И вы не передумаете?

Она сделала неопределенный жест.

– Все будет зависеть от того, что у нас с вами получится.

– У нас все получится! – воскликнул Ксавье. – Я буду очень, очень стараться – вы не разочаруетесь!

– Надеюсь, что так, – Анну позабавила его горячность.

– А что это будет? Па-де-де?

– Да, разумеется…

– «Дон Кихот»? Или «Корсар»?

– «Лебединое озеро», – ответила Анна. – Проблема?

Ксавье растерялся:

– Проблема? Нет, мадам. Я танцевал Зигфрида в выпускном спектакле.

Анна чуть не рассмеялась, но ей удалось сдержаться: выпускной в Эколь де ла данс, разумеется, круто, но все же недостаточно круто. Но хоть текст не надо учить, и то славно. Ей очень хотелось показать па-де-де из «Дон Кихота», но она боялась – боялась своих воспоминаний, боялась того, что вновь образ Антона начнет тревожить ее, боялась, что ей будет не хватать тяжести пейнеты в волосах – она помогала сохранять устойчивость в фуэте, сокращая пятачок сцены до нескольких сантиметров.

– Отлично, – улыбнулась Анна. – Сегодня и начнем.

Его лицо светилось таким счастьем, что ей даже стало неловко – и что из того, что он так доволен? Концерт в посольстве, надо сказать, это не бог весть что, даже для начинающего танцовщика, коим юный Ксавье, между прочим, себя не считает. Анне было смешно на него смотреть – он так невероятно гордился собой, что казалось, даже стал выше ростом.

– Ксавье, – она попыталась его урезонить. – Учтите, у нас мало времени – всего месяц. И я никогда не допущу, чтобы вы вышли на одну сцену со мной, если не будете готовы.

Тут произошло нечто, от чего Анна совершенно растерялась – он подхватил ее на руки и стал кружить по репетиционному залу, подбрасывая время от времени.

– Ксавье, хватит, – Анна даже испугалась. – Поставьте меня на место. Нам пора работать…

– О да, – Ксавье моментально поставил ее на паркет. – Я готов. С чего начнем?

– Начнем с коды[95]

…Он не мог поверить в такую удачу – все-таки как невероятно тасуется колода судьбы! Не пойди он в тот вечер в клуб вместе с Хлоей – не появилась бы перед ним такая блестящая перспектива. И вот – он из спарринга примы превращается в премьера мирового класса, будет блистать перед парижскими crème de la crème[96] – он должен выложиться по полной. А дальше, когда Анна будет приглашена в балетную труппу Гарнье, в чем он ни минуты не сомневался – не зря же они так с ней носятся и вкладывают в нее такие деньги – и вот тогда она уже не сможет обходиться без него.

– Я хочу, чтобы вы посмотрели записи па-де-де с Нуреевым[97], Васильевым[98] и, скажем, с Энтони Доуэллом[99]

– Я что, должен копировать их стиль? – Ксавье был неприятно удивлен. Анне стало забавно и она заявила откровенно:

– Вам, Ксавье, нужно много лет вкалывать без отдыха, чтобы хоть немного приблизиться к этим звездам…


Конец мая 2012 года, Париж


Двое мужчин обедали в «Ledoyen» – ресторане на задворках Petit Palais[100]. Оба они были под стать этому ресторану – ухоженные, прекрасно одетые, в том отличном возрасте, который делает мужчину желанной добычей для любой женщины. Уже не зеленые юнцы, еще не морщинистые старцы, но умудренные опытом, знающие себе цену, и, что особенно важно, соответствующие этой высокой цене. И поэтому вели они себя так, словно этот ресторан устроен специально для них – настолько естественно они вписывались в его строгий интерьер и изысканную атмосферу: изящные кресла, шоколадного цвета бархатные портьеры, безупречные куверты и почтение вышколенных официантов. Château Margaux пленительно колыхалось в тонких бокалах, но тема, которую они обсуждали, занимала их гораздо больше, чем старое вино. Один из них, мощный, с серебряными волосами и низким вибрирующим голосом, говорил по-французски:

– И если б помощь ей оказали хоть на четверть часа позже, она бы не выжила. Но даже не это самое неприятное. Когда год назад я нашел ее на Монмартре, на нее было жалко смотреть – отчаявшееся несчастное существо, потерявшее всякий интерес к жизни. У нее был такой взгляд… – он запнулся, подбирая подходящее слово.

– Какой? – его собеседник слушал внимательно, чуть сдвинув брови и прищурив светлые глаза.

– Скорбный, – отозвался Крестовский (а это был именно он). – Она походила на котенка, которого утопили, а он случайно выжил – всем назло.

– Кто тот человек, который покушался на нее?

– Я не знаю деталей, – Дмитрий покачал головой. – Расспрашивать ее я боюсь, а сама она не говорит. Все, что известно из прессы и из случайных сплетен – один из ее друзей. То ли сумасшедший, то ли редкостный мерзавец – серийный убийца.

Светлоглазый поднял брови:

– Ничего себе – один из друзей… С такими друзьями враги – излишняя роскошь. И что с ним? Его обезвредили?

– Да, – кивнул Крестовский. – Но это мутная история. Насколько я знаю – его прикончили при задержании. Но перед этим ему удалось убить несколько женщин – не знаю точно сколько, но то, что Анна не оказалась в этом черном списке – чистая случайность.

– И ты взял ее под свое покровительство?

– Это громко сказано, – ответил Крестовский. – Однажды я упомянул о бедной Анне в разговоре с Иветт Шовире. Она с большим интересом меня выслушала и весьма категорично – ну, ты ее знаешь – заявила, что надо с этим разбираться и в тот же вечер потащила меня к директору Жоэлю… Так все и получилось.

– Ты молодец, – улыбнулся его друг.

– Скажи мне, Пако, – пристально посмотрел на него Крестовский. – Почему ты так интересуешься Анной?

Тот, кого он назвал Пако, помолчал несколько мгновений, а затем спросил:

– Сначала ты мне скажи, Дмитрий, por favor[101]… если это не секрет, конечно…

– Я знаю, что ты хочешь спросить… – перебил его Крестовский. – И я тебе отвечу – никакого секрета нет. Она мне нравится. Не говоря о том, что Анна – очень красивая женщина, есть в ней какая-то незащищенность и трогательность…

– Да, – кивнул Пако. – Это так.

– При этом она – как стойкий оловянный солдатик – такого трудолюбия и упорства я никогда не встречал даже у балетных – я их знаю неплохо, все-таки смежная профессия…

– Ну, тебе виднее, – усмехнулся его приятель.

– То, что она совершила – невероятно, – продолжил Крестовский, но теперь Пако его прервал:

– Ты не о том говоришь…

– Да, – согласился Крестовский. – Не о том.

– Ты начал с того, что она тебе нравится, – негромко сказал Пако. – Но в твоей фразе прозвучало некое «но».

– Правда? Неужели?.. У тебя музыкальный слух, мой друг, зря ты пренебрег вокальной карьерой…

– Не уходи в сторону, – Пако даже не улыбнулся. – Отвечай прямо… Или не отвечай вообще.

– Почему же, отвечу – максимально откровенно. Да, она мне нравится, и я очень боюсь, что это может перерасти во что-то большее.

– Боишься? – поднял брови Пако.

– Да, боюсь, – твердо ответил Крестовский. – Это не нужно ни ей, ни мне. Не нужно и опасно.

– Как странно. Почему?

– Как почему? – Крестовский даже удивился. – У меня есть Марго, и я ее люблю.

– Все еще?..

– Что значит – все еще? – возмутился Дмитрий. – Никогда не переставал любить. И у нас дети, которых я не оставлю никогда.

– Образцовый семьянин, – Пако не скрывал иронии.

– Тебе это понять трудно, – скривился Дмитрий. – Но так оно и есть. Я не представляю себе жизни без Марго и детей. И я никогда не унижу ни ее, ни Анну, ни себя подлой любовной интригой. Все сразу же станет известно прессе, а никто из нас такого позора не заслужил.

По непроницаемому лицу Пако трудно было понять, насколько он воспринял доводы Крестовского и поверил ли он ему вообще:

– А ты уверен, друг мой, что Анна не испытывает к тебе глубоких чувств?

Крестовский задумался. Он никогда не позволял себе говорить с Анной о любви вообще и о ее личной жизни в частности. Что-то мешало ему задавать вопросы на эту тему, хотя говорили они о многом и довольно откровенно, но сердце молодой женщины оставалось для него закрыто.

– Молчишь? – Пако не дождался ответа. – Значит, сам не уверен…

– Не думаю, что она испытывает ко мне что-то, помимо дружеской симпатии, – с сомнением произнес Дмитрий. – Будь это иначе, я бы почувствовал. И очень может быть – не смог бы ей сопротивляться. Слава богу, она относится ко мне только как к другу.

Его собеседник начал хмуриться, и брови его сдвигались все больше и больше по мере того, как Дмитрий развивал свою мысль.

– Мне известно, что в Москве у нее был мужчина, с которым она жила. Я несколько раз встречал их в свете. Они выглядели счастливой парой.

– Он из вашего мира? – спросил Пако.

– По-моему, он юрист. Но кажется, он не навещал ее с тех пор, как она переехала в Париж. И она ни разу не упоминала о нем. Скорее всего, они расстались.

– Но ты не уверен?

Крестовский опомнился:

– Послушай, друг, – сказал он возмущенно. – Тебе не кажется, что пора объяснить причину всех этих вопросов?

Пако пожал плечами под кашемировым пиджаком:

– А надо что-то объяснять? По-моему, все ясно до предела. Она мне нравится.

– Насколько нравится? – сощурился Крестовский.

– Очень нравится. Чрезвычайно нравится, – теперь Пако был крайне серьезен.

– Настолько, что ты решил сначала узнать, не занято ли место? – язвительно поинтересовался Крестовский.

– Что плохого? – поднял брови Пако. – Я люблю определенность. Мы с тобой, Дмитрий, уже не в том возрасте, чтобы устраивать разборки из-за женщины…

– То есть, ты собираешься представиться ей? – спросил Крестовский.

Пако взял бокал с вином и сделал пару глотков. Потом, поставив бокал обратно на стол, взглянул на друга.

– А ты не мог бы меня ей представить?

– Официально? – спросил Дмитрий. – Ты уверен?

– Абсолютно, – кивнул Пако.

– Подумай, Пако, – Крестовский смотрел на него с сомнением. – Не говорю, что твоя репутация оставляет желать лучшего, но если ты собираешься закрутить с Анной пустую интрижку…

– Если б в мои планы входило нечто подобное, – серьезно ответил Пако, – я бы не стал просить тебя об услуге. Я бы сам с ней познакомился – так, чтоб это ни к чему не обязывало. Поверь, у меня самые честные намерения.

– Ну что ж… – протянул Крестовский. – Если ты мне обещаешь…

Настроение его собеседника чуть изменилось – от него повеяло холодом – несильно, но достаточно, чтобы Дмитрий осекся.

– Прости. Я крайне беспокоюсь за нее…

– Понимаю, – кивнул Пако. Ощущение озноба по спине у Дмитрия пропало столь же внезапно, как и появилось. Он решительно кивнул.

– Хорошо. Вполне вероятно, Анна будет танцевать на приеме в российском посольстве через пару недель. Чрезвычайно удобный случай.

Пако отрицательно покачал головой:

– Нет, Дмитрий, не выйдет. Меня не будет пол-лета в Париже – ввязался тут в один гуманитарный проект… Не раньше августа.

– Хорошо, – кивнул Крестовский. – В августе – так в августе. Спешить некуда. Кстати, пятого августа у меня сольный концерт в «Плейель»[102]. По-моему, отличный повод. Ты ведь окажешь мне честь? – улыбнулся он…


12 июня 2012 года, Париж


На бульваре Ланн рассыпались огни фейерверка, и «Славься» разлеталось по окрестностям. Местные жители уже привыкли к тому, что в этот день в российском посольстве несколько шумно. А с учетом того, что les locaux[103] угощали блинами и квасом, жалоб в префектуру шестнадцатого округа никогда не поступало.

Только что закончился концерт – такая же традиция, как и квас с блинами. В саду посольства воздвигли большую сцену, а вокруг сцены расставили столики для гостей – французской и российской дипломатической элиты, парижских знаменитостей, среди которых блистала старая дива танго, владелица одной из лучших школ танго в Европе. Мадам Клаудиа Эстер Перейра, привлекавшая к себе больше внимания вездесущих журналистов, чем многие молодые дамы в дорогих нарядах, сидела за одним из столиков, с неизменной алой помадой на губах, с сигаретой в длинном мундштуке belle epoque[104] и, не отрывая взгляда, следила за происходящим на сцене. Конечно, это стоило внимания.

Армейский хор исполнил несколько песен времен войны, и всемирно известная «Катюша» привела изысканную публику в восторг. Ансамбль народного танца, объездивший весь мир, показал традиционную зажигательную «Калинку», заставив многих дам и джентльменов притоптывать под столом ногами в сияющей обуви. Московский цирк отметился приводящими в оцепенение иллюзиями знаменитого мага. А когда на сцену вышел великолепный Дмитрий Крестовский и над садом полился его глубокий бархатный баритон, у многих дам навернулись слезы: «Cortigianni, vie razza dannata»…[105]

Но вот конферансье с загадочным видом объявил: «Па-де-де из балета Петра Чайковского «Лебединое озеро». И как только прозвучало имя Анны Королевой, публика взревела, словно дело происходило не на великосветском рауте, а на спектакле в Москве или в Милане… Имя же ее партнера потонуло в шквале аплодисментов.

Анна восхитила всех. Месяц упорных репетиций не прошел даром – она снова легка, искрометна и блистательна. Одиллия, обольстительная и коварная, в сверкающей, расшитой стразами, черной пачке и великолепной тиарой на светлых волосах, ошеломляла. Скрипка плакала об измене в адажио, а царственный Зигфрид, облаченный в темно-синий мерцающий камзол, казалось, тонул в огромных светлых глазах волшебницы. Но на удивление многих, когда вышел для вариации он, имя которого все упустили, то поразил воображение искушенной публики ничуть не меньше. А может и больше. Несмотря на то, что было видно, как изумительно молод танцовщик, его высокие прыжки, потрясающая устойчивость и природная элегантность произвели блестящее впечатление. «Кто это?» – спрашивали друг у друга зрители. И специально для них после окончания номера конферансье провозгласил еще раз: «Анна Королева, Ксавье Десангр!» Ксавье Десангр? Кто это?

Когда Анна, переодевшись, вышла вместе с Ксавье в сад, ее встретил посол вместе с гордо улыбающимся Крестовским. Дмитрий был доволен: ему удалось уговорить лучшую театральную портниху Парижа за рекордный срок сшить великолепные костюмы для Анны и ее «мальчонки». Это влетело ему в солидную сумму, но он искренне гордился собой и не жалел ни о едином центе, потраченном для удовольствия и радости подруги. Тиару Дмитрий позаимствовал у жены – когда-то та надевала ее на прием к королеве Елизавете.

– Госпожа Королева! – седовласый посол припал к ее руке. – Я рад, что с вами все в порядке, и вы вновь радуете нас вашим волшебным искусством.

– Благодарю, – чуть сухо уронила Анна. Она все еще не могла забыть нарочитого равнодушия к себе российских дипломатов. Но все же она гордилась собой и своим выступлением. Она чуть пожала руку Ксавье и благодарно ему улыбнулась – он ее не подвел.

– Аннушка! – Дмитрий поцеловал ее в щеку, и от него не ускользнул ревнивый взгляд Десангра. – Молодой человек, вы сегодня герой дня… Но держите себя в руках, – чуть слышно добавил он, и молодой танцовщик скривился. Ему поднесли шампанское, но он жестом отказался – алкоголь Ксавье не переносил ни в каком виде, даже пива не пил. Зато он с удовольствием закурил, видя, что окружающие дымят без малейшего стеснения.

– Деточка, ты прелестна, – к ним подошла Жики. В ее выцветших глазах стояли слезы. Она также обняла и Десангра, и чмокнула его в щеку. – Ах, какой ты молодец, mon garçon[106]… – а над посольством уже рассыпался фейерверк, и гремел Глинка – прием подходил к концу…


Крестовский настоял на том, чтобы лично доставить обеих дам домой, и они, разумеется, пригласили его на чашку чаю. Крестовский с удовольствием согласился. Из лифта появился старый мужчина – сосед Жики сверху, отставной генерал авиации: «Bon soir, mes dames… Monsieur[107]… Ваша пицца совсем остыла, мадам?» Жики в недоумении посмотрела ему вслед.

«Генерал Дюбуа совсем впал в маразм, – пробормотала старая тангера. – А ведь он моложе меня лет на пять…»

Вся компания поднялась на третий этаж. Дверь в квартиру оказалась приотворенной. От толчка Жики, она медленно, словно нехотя, открылась.

– В чем дело? – пробормотала она. – У Люсьены тоже маразм? С каких пор она не запирает дверь?

– Подождите, Жики, – встревоженный Крестовский удержал старую даму на пороге, – рекомендую вам набрать номер вашей горничной.

Что Жики и сделала. Они несколько мгновений вслушивались в музыку Леграна[108], доносившуюся из глубины квартиры – рингтон Люсьены. «Шербургские зонтики». Горничная не отвечала, словно забыла телефон где-то на столе в гостиной.

– Нужно позвонить в полицию, – забеспокоился Дмитрий. – Что-то неладно.

– Как странно, – прошептала Анна, кутаясь в палантин, – что могло случиться?

Ей вдруг стало невыносимо холодно – как два года назад, когда она бродила вдоль золотой стены в коматозном сне, подобном смерти. А Дмитрий уже набирал 112. Продиктовав адрес Жики, он приобнял Анну за плечи:

– Не нравится мне все это. И при чем тут пицца?

– Действительно, при чем тут пицца? – пробормотала Жики и вдруг, отодвинув Крестовского, ринулась в квартиру с криком: – Люсьена! Люсьена!

– Черт! – выругался Крестовский. – Куда она? Если это преступление, она все следы затопчет. Анна! – крикнул он, видя, что его подруга устремилась вслед за тангерой. – Ты куда?! Туда нельзя! Ах ты, дьявол!

Плюнув на осторожность, он тоже зашел в квартиру. Миновав прихожую, он проследовал в гостиную, откуда раздавались женские рыдания и причитания. Он увидел лежащую на полу горничную, в луже крови, над ней – плачущую Жики, сжимающую руку Люсьены, и Анну, вжавшуюся в косяк распахнутой двери.

– Ни хрена себе… – пробормотал он.

Он перевел взгляд на бледную, как смерть, Анну.

– Как ты? – спросил он. Она не ответила, но во взгляде ее плескался ужас.

– Да, дурацкий вопрос, прости… – он наклонился к Люсьене и пощупал пульс на ее шее. – Мертва, – пробормотал он по-русски, но Жики его поняла.

– Morte, – прошептала она по-французски, – но кто? Зачем?..

… – Это ограбление, – с уверенностью констатировал инспектор Дюваль. Он был молод, но действовал профессионально и быстро. После поверхностного осмотра, который подавленная Жики произвела по его просьбе, выяснилось, что пропало много ценных вещей – несомненно, это ограбление.

– А горничная ваша, видимо, вернулась не вовремя, – задумчиво произнес Дюваль. – Какие у нее были планы на вечер?

– По вторникам она обычно играет в покер с приятельницами недалеко отсюда, за кладбищем, – хриплым от горя голосом ответила Жики. – Если хотите, я позвоню мадам Клери, и спрошу, почему Люсьена вернулась так рано.

– Будьте так любезны, – попросил инспектор, и тангера набрала номер. – Мадам Клери? Здравствуйте. Будьте добры, позовите Люсьену.

Дюваль удивленно вскинул глаза на старую даму. Он не ожидал, что она будет действовать настолько осмотрительно – особенно после того, как натоптала на месте преступления.

– Да? Как странно… Во сколько, говорите, она ушла? И не звонила больше? Мерси, – Жики повесила трубку городского телефона.

– Не понимаю, – проговорила она, потирая ладонью лоб.

– Что вы не понимаете, мадам? – спросил инспектор.

– Люсьена пришла к ней, они выпили по рюмочке кассиса[109]… Сели играть, и на второй раздаче она вдруг всполошилась, сказала, ей кажется, что она забыла выключить утюг. Вскочила, схватила сумку и убежала. И больше не вернулась. Мадам Клери звонила ей и на городской, и на мобильный – безуспешно. Боже мой, какой ужас… Люсьена проработала у меня двадцать с лишним лет. Как родная мне была…

– И во сколько же она могла вернуться?

– Судя по всему, часов в шесть. Они собираются в пять, на дорогу десять минут – она вернулась примерно без пятнадцати шесть… или около того…

– А кто знал, что вас не будет дома, мадам? – спросил Дюваль.

– Никто не знал… – растерялась тангера.

Дюваль возразил:

– Простите мадам, но этого не может быть, – и, видя ее недоумение, пояснил:

– Ну, как же! Устроители вечеринки…

– Приема, – поправила его Анна, внимательно слушавшая их разговор.

– Пусть приема, – согласился инспектор – Те, кто его организовывал, знали определенно, что вы будете там вдвоем?

– Конечно, – кивнула Анна.

– Отлично. Мне нужен список тех, кто был в курсе.

Анна обомлела.

– Вы считаете, что сотрудники российского посольства могут иметь к этому отношение? Вы с ума сошли!

– Ну, не прямое отношение, – уступил Дюваль. – А, предположим, косвенное, как наводчики, например.

– Вы с ума сошли! – повторила Анна.

– Да почему? – он искренне не понимал ее возмущения. – Сотрудники вашего посольства – такие же люди, и ничто человеческое им не чуждо…

– Бред, – Анна приложила руку ко лбу. – Бред…

– Допустим, – Дюваль снова не стал спорить. – А что вы скажете о тех, кто устраивал концерт? Они знали?

Анна задохнулась от возмущения.

– Да о чем вы говорите! Спонсором концерта выступила богатейшая нефтяная корпорация. Чтобы их сотрудники стали мараться вот об это?!

Жики ласково положила ей руку на плечо: – Не волнуйся, деточка…

Анна замолчала, припав щекой к ее ладони, ее виски начала выворачивать мучительная боль. Она почувствовала, что сейчас потеряет сознание от этой боли и покачнулась.

– Вам плохо, мадам? – спросил Дюваль. Имя Анны Королевой было для него пустым звуком – он не относился к числу балетоманов. Школа танго мадам Перейра – другое дело. Старинное, украшенное цветами здание находилось прямо напротив местного отделения уголовной полиции, и Дюваль часто наблюдал, как в элегантный подъезд заходят красивые ухоженные дамы и молодые девушки с кавалерами, и как они разъезжаются после занятий. Два раза в год – на Рождество и на Пасху – мадам устраивала балы – милонги[110], на которые приглашались все желающие, а не только ученики школы. А в конце мая, перед летними каникулами, проводился выпускной вечер – для избранных. Итак, мадам Перейра – дама знаменитая и уважаемая в о́круге, и Дюваль испытывал к ней почтение. Но белокурая русская красавица сразила его своим изяществом и светлыми глазами Вивианы[111], и он ловил себя на страстном желании утешить ее, сделать что-то такое, чтобы она улыбнулась – ну, хоть чуть-чуть.

– Что я могу для вас сделать, мадам? – спросил инспектор и поймал на себе удивленный взгляд старой тангеры. Анна лишь покачала головой – и то с трудом. Каждое движение отдавалось в висках ударами молота…

– Тебе нужно лечь, ma chère[112], – посоветовала Жики и повернула голову к Крестовскому, который сидел в кресле, в углу, хмуро наблюдая за происходящим. – Дмитрий, прошу вас, – и он, обняв Анну за плечи, повел ее в спальню. Она остановилась перед кроватью.

– Что такое? Почему покрывало смято? Я отлично помню, что…

– Подожди, – Крестовский решительно вышел. Он вернулся спустя мгновение вместе с Дювалем.

– Что, мадам? – спросил он застывшую у кровати Анну.

– Я точно помню, когда уходила, постель была в порядке, – еле слышно проговорила она. – Он… лежал на моей кровати?

Анна почувствовала, как ее затошнило, и опрометью метнулась вон из комнаты – в туалет, где ее и вырвало. Она тяжело дышала, сидя на полу, перед унитазом – но адская боль в висках стала ослабевать. Вместо нее подступило ощущение близкого конца – смертная тоска сдавила грудь.

В дверь ванной осторожно постучали, и внутрь заглянул Крестовский.

– Ну как ты? – спросил он мягко.

– Не знаю, – прошептала она.

Дмитрий, сдернув с крючка полотенце, намочил его под струей холодной воды и стал бережно обтирать лицо Анны. Она с благодарностью взглянула на него.

– Помоги мне подняться, – молодая женщина оперлась на руку Дмитрия, и он, усадил на край ванны. Анна забрала у Крестовского полотенце и уткнулась в него лицом.

– Как мне страшно, – прошептала она.

– Милая, – он положил ей руку на колено и присел перед нею на корточки. – Постарайся успокоиться…

– Как ты не понимаешь, Митя, – казалась, она была парализована страхом. – Он сидел… а может и лежал… на моей постели.

– И что? Наверно, он просто псих.

– Я уже встретилась однажды с одним психом, я знаю, каково это…

– Понимаю, – спокойно кивнул он. – Но теперь это все твои фантазии.

– Как ты можешь быть так уверен?.. – начала она, но тут в ванную комнату заглянул Дюваль.

– Простите меня, мадам, – смущенно начал он. – Но есть кое-что, о чем вы должны знать… Вы не могли бы выйти? Вам уже лучше?..

– Да, да… – Анне вовсе не стало лучше, но она нашла в себе силы подняться и вернуться в комнату. Дмитрий бережно поддерживал ее за локоть, а она продолжала сжимать в сведенных пальцах влажное полотенце.

Над ее постелью склонился пожилой мужчина в белых латексных перчатках и водил по узорчатой шелковой ткани покрывала неким аппаратом, который излучал яркий голубой свет.

– Итак, мадам, – начал Дюваль. – Это наш эксперт, мсье Кольбе. Он нашел на вашем покрывале несколько мужских волос…

– Темный шатен, – пробурчал эксперт. – Да еще пользуется воском для волос…

– Воском? – в шоке прошептала Анна. – Что это значит?

– А это значит, милая дама, – продолжал Кольбе, – что у него длинные волосы, и ему приходится пользоваться воском, чтобы они не торчали в разные стороны. А еще…

– Что еще?.. – ей стало совсем нехорошо. Длинные волосы, господи, помилуй…

– Еще? – пробормотал эксперт. – А еще я нашел на покрывале следы семенной жидкости – совсем свежие. Что вкупе с волосами позволит сделать анализ ДНК…

– Семенная жидкость? – Анна была в полуобморочном состоянии. – На моем покрывале?..

Дюваль покраснел как рак, а Крестовский приготовился возразить, но ему не хватило мгновения:

– У вас в поклонниках извращенец, мадам, – заключил эксперт, и Дмитрий едва успел подхватить Анну на руки – иначе она упала бы на пол…

– Думай, что говоришь, – раздраженно посмотрел Дюваль на эксперта. – И кому говоришь…

– А что? – удивился тот. – Совершенно очевидно – этот псих не случайно сюда вломился. Он либо поклонник, либо извращенец, либо и то, и другое вместе. Плюс еще вор и убийца. Voilá![113]

На пороге спальни появился еще один криминалист.

– Дверь не взломана, – сообщил он, – но по мелким царапинам на личинке замка и остаткам пластилина можно утверждать определенно – ключ делали со слепка.

– Где и когда вы оставляли ключи без присмотра? – обратился Дюваль к Анне, но она только покачала головой:

– Я не знаю. Нигде. Может, Жики?

– Жики? – наморщил лоб инспектор.

– Мадам Перейра, – безнадежно пояснила Анна.

– Какая чушь! – воскликнула Жики, которая стояла в дверях и, оказывается, слушала разговор. – Я еще не в маразме, чтобы разбрасывать ключи где попало. Инспектор, послушайте! Прежде чем войти в квартиру, надо еще войти в дом! Консьержка наша дура и вечно пьяна в стельку, а… Пицца! – вдруг ахнула тангера. – Мсье Дюбуа что-то говорил о пицце, которая остыла!

– Точно! – вспомнил Крестовский. – Действительно, при чем тут пицца?

– Где он живет, мадам? – спросил Дюваль.

– В квартире надо мной, – Жики опустилась в кресло, словно ей отказали ноги. – А я думала, что он спятил от старости…


…На следующий день в дальнем углу одного из парижских парков, возле деревянной беседки, словно из чеховской пьесы, встретились двое. Один из них, красивый мужчина, нервно озирался по сторонам, опасаясь, что их увидят вместе. Он никогда бы не стал так рисковать – если б не экстренная ситуация, которая требовала немедленного решения.

Второй, помоложе, напротив, был спокоен и даже насмешлив. Его словно забавляла очевидная нервозность собеседника. Он стоял, прислонившись плечом к резной беседке, и дерзость его реплик граничила с наглостью. Он курил, демонстративно выдыхая дым крепкой Gauloises прямо в лицо стоявшего напротив него мужчины.

– Итак, рассказывайте! – приказал тот, морщась от дыма.

– Все отлично, – объявил нахал, в очередной раз затягиваясь. – А что? Все превосходно – если не считать деталей…

Лицо мужчины постарше помрачнело:

– Можно конкретнее по поводу деталей?

– Непредвиденные детали. И кстати, вы должны были дать мне полную информацию. Полную и точную. А началось какое-то… Merde[114]

Его собеседник начал раздражаться:

– Какого черта! Хватит говорить загадками! Вам поручили ответственное дело, а вы его позорно провалили! Да еще смеете…

Парень презрительно хмыкнул:

– Если опустить главное – того, за чем я приходил, не оказалось в квартире – то остальное – сущие пустяки.

Его собеседник напрягся.

– Что – остальное?

– Пустяки! – отмахнулся тот.

– Надеюсь, вы не оставили следов? – нервно спросил старший, сжимая кулаки, чувствуя – еще немного, и он ударит сопляка.

– Не оставил?! – деланно изумился тот. – Еще как оставил!

– То есть? – старший побледнел так, что почти слился с белой краской, которой была покрашена беседка. – О чем вы говорите?

– Я обставил все так, что это вроде как ограбление. Похвалите меня!

– Ограбление? – его собеседник ужаснулся. – Вы ее ограбили? Вы сошли с ума!

– Да? А что мне оставалось? – ухмыльнулся парень. – Что мне оставалось, mon dieu[115], когда я по вашей милости вляпался во все это дерьмо?

– Вы о чем? – раздраженно спросил старший. – Вам следовало повернуться и уйти. Если вы ничего не нашли – просто повернуться и уйти! А вы ее ограбили! – его лицо исказилось от ярости. – Теперь полиция заведет уголовное дело!

– И ладно, – хмыкнул парень. – Вам-то что?

– Но ваш приезд наверняка зафиксировали.

– Разумеется, они его зафиксировали, – гордо кивнул молодой. – Еще бы! Приехал я вовремя, чтобы ни у кого вопросов не возникло.

– Как вы успели? Как раз в это время Париж стоит в пробках.

– У меня скутер. Никакие пробки не страшны. По périph[116] – пятнадцать минут.

– Проклятие, – старший все равно продолжал нервничать. – Все равно, мы влипли. Вернее, – он зло взглянул на парня, – это ты влип.

Он перешел на «ты», не в силах сдержать свое презрение к юному вору, но тот даже не обратил на это внимания.

– Ну так уж и влип, – оскалился мальчишка. – До меня им еще добраться нужно, скутера моего никто не видел, я его оставил за квартал… И все же, – он достал очередную сигарету и прикурил, – объясните мне, каким образом там ничего не оказалось?

– Я не знаю! – в отчаянии воскликнул старший. – Я не сомневался, что она в Париже и находится в квартире мадам Перейра.

– Может, и в Париже, – возразил парень. – Но в другом месте. Например, в банке…

– В банке? – переспросил другой, – почему именно в банке?

– Ну, если вещь настолько ценная, то разумно хранить ее в банке. Н-да… неувязочка вышла.

– Еще неувязочка? – подозрительно нахмурился собеседник. – Теперь ты о чем?

– Пустяки, – махнул рукой парень. – Старуха эта… некстати вернулась…

– Какая старуха? – вскинулся старший.

– Да прислуга их – вернулась не вовремя. Уж не знаю, что она забыла… Старший почувствовал, как его затрясло.

– Что значит – не вовремя?

– Я только начал рыться в шкафу Анны… – Парень запнулся, понимая, что бессовестно врет. Он блаженно валялся на кровати, воображая, что держит ее в объятиях, жадно вдыхая ее аромат, который хранила ее постель. И уж вовсе этому мсье не стоит знать, чем он занимался, когда в комнату вошла Люсьена. Но какая, впрочем, разница, что он делал!

– И? – нетерпеливо спросил старший. – Пришлось ее убрать, – чуть помявшись, пробормотал убийца.

– Что?! – голос старшего понизился до шепота, и этот шепот прозвучал страшнее самого отчаянного крика. – Ты сказал – убрать? Я правильно тебя понял?

– Ну да, – кивнул молодой. – А что мне оставалось? Она…

– Ты убил горничную? – мужчине показалось, он сходит с ума. Он даже зажмурился, чтобы не видеть перед собой это наглое, юное лицо.

– Ну да, пришлось, – кивнул, ничуть не смутившись, парень. – Она не мучилась, если вам интересно. Одним ударом.

– О боже, – его собеседник, как подкошенный, опустился на скамейку – не очень чистую, вернее, совсем не чистую, но ему было все равно.

– С кем я связался… Что я наделал…

– Выражения-то выбирайте, – проворчал парень, – я обидчивый.

Но старший его не слушал, мучительно соображая, что ему теперь делать. Позволив вовлечь себя в авантюру, он, на свой страх и риск, нанял себе помощника. Полагал – смышленого и неординарного парня, который в результате оказался грабителем и убийцей. Сомнения исчезли, когда он узнал, чем занимается его новый знакомый, но при первой встрече его внимание привлекли именно апломб и бесконечная наглость этого… un villain gamement[117]

Совершена фатальная ошибка и исправить ее теперь невозможно. Полиция рано или поздно доберется до него. Ну, в убийстве он не виноват никоим образом, но если вскроется даже малейшая его причастность к вторжению в дом Жики, он уже никогда не восстановит свой образ благородного рыцаря. Женщина, которую он боготворит, отвернется от него навсегда – а чего ему стоило завоевать ее доверие, а может, и нечто большее. Невозможно…

Повернувшись к парню, он в ярости выпалил:

– Я что тебе говорил?! Никаких жертв! Все должно было быть предельно чисто!

– Разве это касалось не старой мадам и Анны? – вздернул брови юноша. – Про прислугу речи не было! Сами виноваты. Вы нечетко определили мою задачу.

– Нечетко? – он задохнулся. – Уж куда четче – открыть квартиру ключом, найти одну, вполне определенную вещь и тихо уйти! А ты что натворил?!

Убийца сжал губами сигарету и жадно затянулся. Ему до жути хотелось поставить этого самоуверенного, отлично одетого мсье на место – тот уже изрядно поднадоел. А еще лучше – отправить его вслед за Люсьеной. Но рано – получен только небольшой аванс, а надо бы стрясти с заказчика всю сумму – весьма внушительную. Убийца не боялся – пусть заказчик сам трясется от страха! А заплатить тому придется. Только надо сразу расставить все точки над i…

– Мне бы хотелось получить мой гонорар, – нахально заявил он.

– Гонорар? Ах да, гонорар… Tu as raison[118]. Правда, задание ты не выполнил, – и, видя, что парень хочет возразить, старший примирительно поднял руки: – Не трудись возражать. Я тебе заплачу, и мы разойдемся в разные стороны – условимся, что никогда не видели друг друга – ведь нам обоим это выгодно, не так ли?

Парень неуверенно кивнул.

– И тебе лучше покинуть Париж.

Убийца возмутился:

– Вот еще! С какой стати! Мне выпал такой шанс – и я его не упущу.

Старший почувствовал, что его затрясло от гнева. Вот значит как! Шанс ему выпал. Щенок. Но спорить с ним бессмысленно и опасно.

– Вероятно, ты прав, – примирительно сказал он. – Твой внезапный отъезд вызвал бы подозрения, которые нам ни к чему. Bien sur.[119]

Мальчишка торжествовал – как он ловко показал этому заносчивому мсье, кто на самом деле хозяин положения.

– Встретимся послезавтра в Бельвилле, в парке. Народа там немного. Лучше не привлекать внимания, ты согласен?

…Разумеется, убийца был согласен. Парк Бельвилль – отличное место, там, на его террасах, спускающихся с вершины холма, много потайных уголков. Если что-то пойдет не так, всегда есть возможность всадить этому самодовольному господину нож под лопатку и спрятать труп, чтоб его нашли спустя время, достаточное, чтобы замести следы… Нечего путаться у него под ногами.


Дорога на работу обычно занимала около получаса, даже с учетом пробок. За эти полчаса он успевал поразмыслить, что же происходит в их с Катрин жизни. Прошло полтора месяца с того дня, как Катрин получила страшную посылку. Внешне она почти успокоилась и не вспоминала о синей рубашке, только наутро, проснувшись рядом с мужем, она провела рукой по лицу:

– Мне все приснилось?..

Но, посмотрев на Сергея, который старательно отводил глаза, она вздохнула, еле сдерживая слезы:

– Значит, нет… Как жаль…

Она побродила по квартире и, не найдя того, что искала, обратилась к мужу: «Где она?» Он не стал от нее ничего скрывать и честно рассказал, что еще накануне отправил рубашку курьерской службой Виктору в Москву. Сергей не упомянул о полуночном звонке майора – Глинскому удалось провести проверку и, к своему потрясению, выяснить, что синей рубашки в спецхране нет. Катрин же больше ничего не спрашивала и, казалось, не вспоминала об этом. Даже не высказала предположения, кто мог прислать ей страшный конверт – этого Булгаков опасался более всего.

Но спустя неделю ему вновь позвонил Виктор. Результаты экспертизы повергли всех в состояние шока – кровь на присланном Сергеем экземпляре принадлежала Анне и Катрин, также на рубашке обнаружили потожировые следы Рыкова. Это была та самая рубашка, похищенная немыслимым образом. Как такое могло произойти – непостижимо… Сергей не стал сообщать жене о звонке майора, но стоило ему остаться одному, как он снова и снова ломал над этим голову.

Впереди образовался затор. Сначала машины стояли спокойно, но прошло пять минут, десять, а пробка не продвинулась вперед ни на один метр. Сначала загудел стоявший рядом с булгаковским хайлендером фургон с надписью «Genuine Italian Pizza» [120] – понятно, еще несколько минут стояния на безжалостном солнце, и итальянской пицце – хана, не говоря уже о просроченной доставке – надпись красноречиво рекламировала гарантированные пятнадцать минут доставки: «если опоздаем – пиццу бесплатно!» «Придется раздать весь заказ бесплатно», – с неосознанным злорадством подумал Сергей.

Итак, итальянец взвыл первым, а за ней подхватили по очереди все машины, стоявшие вереницей на узкой улице с односторонним движением. Сергей не стал сигналить – какой смысл… Он выискивал свободное место у обочины – лучше приткнуться где-нибудь здесь, а потом в перерыв переставить машину на служебную стоянку – пробка наверняка рассосется. Заметив невдалеке пару свободных метров, Булгаков начал протискиваться вперед, благо навык просачивания в самые узкие щели был приобретен и сохранился со времен безнадежных московских пробок. Минут пять ушло на то, чтобы вписаться весьма громоздкой машиной в пространство, больше подходящее щуплой малолитражке, чем его кроссоверу. Наконец, Булгаков скормил несколько фунтов хамоватому автомату и поспешил к клинике. За три минуты он дошагал до начала пробки. Да-а, непохоже, что все рассосется быстро. Тротуар и проезжую часть близ стройки перегородили полицейские машины. Булгаков заметил желтую ленту с надписью – «Crime scene».[121]

Вокруг толпились зеваки, и Булгаков тоже остановился посмотреть. Он стоял, сунув руки в карманы брюк, и смотрел через головы зевак – высокий рост обеспечивал ему великолепный обзор. На тротуаре лежали два тела, вокруг каждого из них растеклась кровь. Ему удалось разглядеть, что это молодые парни, еще живые – их прикрыли одеялами из фольги. Над одним склонился полицейский – видимо, пытался что-то у него спросить, но потом покачал головой с безнадежным видом и крикнул кому-то: – Без переводчика не обойтись. Это поляк! Ах нет, не поляк, русский…

– Разрешите! – Булгаков протолкнулся поближе к ленте ограждения и махнул рукой детективам. – Я врач, говорю по-русски, могу помочь?

Детективы переглянулись, и потом один из них, видимо старший – седой джентльмен в круглых очках а-ля Джон Леннон, кивнул стоящему в оцеплении «бобби»[122]:

– Пропустите!

– Врач? – хмуро спросил он и представился: – Сержант Пирс, уголовная полиция. Вы понимаете по-русски?

– Я – русский, – сообщил Булгаков, но детектив все еще сомневался.

– Да? Я бы вас принял скорее за немца, впрочем, неважно. Мы нашли этих парней полчаса назад. Я такого не видел за тридцать лет работы. Жестоко избиты и… oh, bloody hell[123]… изнасилованы.

– То есть? – брови Булгакова поползли вверх. – Оба?

– Да… Не поверите, доктор – бейсбольной битой… Да где эта чертова скорая?

У Булгакова запершило в горле.

– Чем?!

– Вот! – Детектив продемонстрировал Сергею внушительную биту, на вид из алюминия, упакованную в полиэтиленовый мешок. Рукоятка биты была вымазана кровью.

– Вот, полюбуйтесь. Они в тяжелом состоянии, оба – видите, сколько крови? Из заднего прохода… Боюсь, до больницы не довезти. Мы должны задать им вопросы, вернее, одному из них, второй без сознания…

– Я готов помочь, – кивнул Булгаков, – пойдемте…

Он склонился над молодым парнем, который уперся в него невидящим взглядом. На лице, разбитом в кровавое месиво, казалось, жили только страдальческие глаза – да и те превратились в заплывшие щели. Кожа под разорванной в лохмотья рубашкой, выглядела неестественно белой, словно рыбье брюхо. Малейшая попытка шевельнуться приносила ему невыносимую боль, а сосуды в глазах полопались от адского напряжения.

– Как тебя зовут, парень? – спросил Сергей.

– Ии… Игорь, – юноше было лет восемнадцати-двадцати – не больше.

– Ты откуда?

– Из Москвы… Мы учимся здесь в юри… юридическом ко… колледже… – прохрипел молодой человек.

– А друга как зовут?

– Паш-шка. Нас Бо-ог на… на… наказал, – задыхаясь, прошептал Игорь. – За де… девочку…

– Какую девочку? – спросил Булгаков, но юноша не слышал его:

– Господи-и-и, как больно-о-о…

– Кто это сделал?

– Я не ви… не видел… они напа-а-али, надели нам… ме-шшшшки на го… го… головы… на стройку притащи… ли. Ночью… мы… из клуба… – по лицу юноши потекли слезы, и он взмолился. – Сдела-а-айте укол!!!!

– У меня нет обезболивающего, – с сожалением произнес Сергей. – Как же ты учишься, Игорек, если языка не знаешь?

– Знаю, – простонал парень. – Не мог-гу… Слов не пом-м-мню… Почему ме-е-ня не везут в боль… боль… больницу?

– Скорая не может проехать – пробка, – с сожалением ответил Булгаков, а юноша завыл от мучительной боли.

Словно услышав его страдальческий крик, послышалась сирена «Скорой помощи», и Булгаков выпрямился, чтобы помахать рукой бригаде. Фельдшера торопливо вытаскивали из машины носилки и укладки с препаратами. – Сейчас, сейчас, Игорек, – пообещал Булгаков, снова присев перед парнем, а потом спросил:

– Вас привезли сюда, а потом?

Парень заскулил и прикрыл глаза, измученные болью.

– Что было потом? – Булгаков потряс его за плечо, и тот уже закричал в голос:

– Ради бога! Дайте мне что-нибудь!

Булгаков поднялся с колен. Сделав несколько шагов в сторону, он оказался над бездыханным телом, которое уже паковали в черный пластиковый мешок.

– Что, конец? – спросил он.

– Умер от болевого шока. Сердце не выдержало.

– Вы можете помочь второму? – спросил Сергей. – Он страдает.

– Мы сделаем ему укол, – один из парамедиков подошел к еще живому юноше, раскрыл свой чемоданчик и стал копаться в нем. Наконец, найдя нужный препарат, сделал тому инъекцию и спустя несколько мгновений взгляд молодого человека прояснился, и его дыхание стало более ровным.

– Так вас привезли сюда, а что было дальше?

– Дальше привязали… и стали б-бить по лиц-цу… бей… бейсбо… битой, – юноша заплакал. – Они выби-и-или мне зубы…

– Что было потом?

– А потом… – парень затрясся в беззвучном рыдании. – Эт-той же битой…

– Ты видел их лица? Сколько их было?

– Чет… веро… в масках. Но я слышал…

– Что ты слышал?

– Они… по-английски… Но один обратился к другому, всего один раз… Так странно…

– Как?

– Он сказал по-французски «Mon chevalier» [124]… Это секта-а-а… Нам отомсти-и-или…

Булгаков отодвинулся от него, чтобы не мешать медикам. Они поставили Игорю капельницу и стали грузить его в карету «Скорой помощи».

– Что-нибудь удалось узнать? – спросил Пирс, подойдя к Сергею.

– Бред какой-то. Секта, рыцари… По-моему, он бредил.

– Рыцари с бейсбольной битой – впечатляет, – сержант перевернул страницу в блокноте. – Пойдемте, доктор, расскажете…

– Мне на работу надо, – пробормотал Булгаков, но последовал за детективом, доставая телефон. Надо позвонить в клинику и предупредить, что опаздывает. В конце концов, то, что он сейчас делает – его долг, врачебный и человеческий…


В четверг молодой мужчина, довольный, даже счастливый, вошел в парк на высоком холме, с которого открывался великолепный вид. Пружинистой походкой он шел по одной из аллей к назначенному месту в восточном углу парка. Причины для отличного настроения у него были – антикварные драгоценности влет ушли у скупщика, принеся ему приличный куш. Особенно ярко загорелись глаза барыги при виде старинной броши-скорпиона. Получив приличную сумму за украденное у старой тангеры, убийца предвкушал покупку нового мотоцикла. Приложив пять тысяч евро, которые ему обещали сегодня заплатить, он сможет позволить себе отличную Хонду… или даже Харлей. Душегуб нимало не переживал по поводу совершенного убийства. Напротив, по его коже начинали бегать мурашки блаженства, когда он вспоминал хлюпающий звук, с которым нож вошел в полное тело женщины. Он впервые в жизни убил – и получил наслаждение, несравнимое ни с чем. Вновь и вновь, прикрыв глаза, он вспоминал тот сладостный вечер – мгновение за мгновением.

…Итак, вот тот дом на углу улиц Жирардон и Норвэн. «Внушительное здание», – с уважением подумал он и в тот же момент увидел горничную Жики, выходящую из подъезда. Да, все как и должно быть – вторник, шесть вечера, и Люсьена, проработавшая, как ему сказали, у мадам Перейра почти двадцать лет, идет играть в покер к подруге. У него часа два, а может и более – Люсьена большая любительница почесать язык за картами и рюмкой. Итак, можно действовать. Он надвинул поглубже бейсболку, чтобы не засветиться на камере и направился к подъезду.

– Прошу прощения, мсье, доставка пиццы, – проговорил он в домофон.

– Я ничего не заказывал, – прошамкал старческий голос. Конечно, какая пицца, беззубый старик, тебе в самый раз lait fermenté[125] или жидкого пюре…

– Я знаю, мсье, – весело ответил он. – Я к вашим соседям. Но у них что-то с микрофоном – связи нет. Откройте, сделайте одолжение, а то пицца остынет и мадам Перейра…

Старик что-то проворчал, но замок щелкнул и он, повернув ручку двери, зашел в подъезд. Он не стал ждать лифт, а быстро и неслышно, словно кошка, взлетел на третий этаж. Ключ подошел идеально и он, осторожно повернув его, открыл дверь. Не сомневаясь, что квартира пуста, он быстро прошел в гостиную. Оглядел комнату, обставленную антикварной мебелью, с шестнадцатирожковой бронзовой люстрой под потолком. Подойдя к буфету, он стал выдвигать ящики, быстро перебирая ловкими пальцами содержимое. Не найдя там ничего интересного, открыл консольный комод – скатерти и салфетки из тонкого, чуть пожелтевшего от времени, полотна, Спустя несколько минут он сделал вывод, что в гостиной брать абсолютно нечего. И отправился в спальню.

В комнате старухи царил очень характерный запах, который, даже смешиваясь с благоуханием Герлена, все равно бил в нос. Он стал рыться в ее комоде из красного дерева, в верхнем ящике которого обнаружил старые письма и фотографии – в беспорядке, видимо, старая тангера часто их перечитывала и просматривала. В другом ящике оказалось нижнее белье, которое больше подошло бы танцовщице из Лидо[126]. Он беззастенчиво рылся в нем, в общем-то, понимая, что навряд ли найдет там что-либо заслуживающее внимания. Так и вышло, но на комоде он увидел старинный несессер, прелестную вещицу в стиле ар-нуво, и отправил его моментально в сумку, висевшую у него через плечо. Он поднял крышку стоявшей на этом же комоде японской лаковой шкатулки сливового цвета, инкрустированной перламутром, и сердце его радостно екнуло. Ясно, старуха не держит все свои драгоценности в этом ненадежном месте, но и украшения, сверкавшие на сером бархате, выглядели впечатляюще. Несколько старинных колец с крупными камнями, длинная нить черного жемчуга с сапфировым аграфом, рубиновая брошь-скорпион и филигранной работы браслет белого золота с бриллиантами – очевидное творение Картье. Он отправил все в сумку, вслед за несессером, и открыл дверь в гардеробную.

«Ничего себе! – присвистнул он. – Есть на что посмотреть. И зачем старухе столько барахла?» Барахло – роскошные платья от Диор и Сен Лоран, винтажные наряды от Пуаре[127] и Скьяпарелли[128], костюмы от Шанель – вот это «барахло» заставило бы женщину завизжать от восторга, а у мужчины вызвало лишь язвительную усмешку. Он покопался в глубине завешанных одеждой стоек, и его рука нащупала кожаный футляр. Вытащенный на свет, он явил собой обтянутую белой кожей коробку с двумя переплетенными «С» на крышке. Но футляр оказался пуст. Грабитель чертыхнулся и с досадой отбросил его прочь – окажись вещь на месте, он бы смог получить за нее кругленькую сумму. Итак, здесь ничего нет. Он вышел из гардеробной и отправился в комнату Анны.

Даже аромат, царивший в ней – аромат меда и белых цветов – свидетельствовал о том, что там живет молодая женщина, изысканная и прелестная. Он с наслаждением вдохнул нежный запах и шагнул к кровати. Постояв мгновение подле нее, он, как труп, всем весом рухнул на шелковое покрывало, раскинув руки, и зарылся лицом в подушку. Он представил подле себя хозяйку комнаты: его пальцы гладили нежную кожу, перебирали тонкие светлые волосы, отливающие золотом. Желание становилось все нестерпимее, и он, сжав зубами шелк покрывала, застонал, неожиданно громко.

Но он забыл об осторожности – и совершенно напрасно. Поглощенный своими чувствами, он не услышал шагов и очнулся, только когда прозвучал женский голос:

– Что вы здесь делаете, мсье? – воскликнула Люсьена, заходя в комнату и с изумлением глядя на молодого мужчину, распростертого на кровати. Он поднял голову.

– Мадам, вам нечего бояться, – улыбнулся он, – я же друг Анны. Она сама дала мне ключ.

– Я ничего не знаю, – растерялась Люсьена, не сводя с него недоверчивого взгляда. Она чуть попятилась назад, когда он поднялся с кровати и встал перед ней, и, ничуть не смущаясь, начал приводить себя в порядок.

– Мадам… – начал он, но она перебила:

– Мадемуазель Анна действительно дала вам ключ?

Он сделал несколько шагов по направлению к ней, Люсьена инстинктивно отступила в гостиную и продолжала пятиться от него, а он, улыбаясь, шел вперед мягкими шагами, словно хищная кошка.

– Вы можете позвонить ей и спросить.

Она отвлеклась всего на мгновение, протянув руку к карману на жакете, вероятно, желая достать мобильный телефон, и этого мгновения ему хватило, чтобы всадить ей нож точно в сердце. Женщина ахнула и стала заваливаться на пол, широко распахнув глаза и пытаясь вдохнуть воздуха. Из уголка рта уже текла струйка крови, и кровь же брызнула из раны на груди – он еле успел отшатнуться прочь. Люсьена вытянулась на полу, прямо в центре гостиной.

– Не стоит быть такой подозрительной, мадам, – усмехнулся он, стоя над ней, и это прозвучало как эпитафия. Он покопался в своей сумке и извлек из нее мобильник.

– Здесь ничего нет, – сообщил он, когда на том конце ему ответили. – Я понял. Ухожу.

– У вас все в порядке? – услышал убийца и солгал, не моргнув глазом:

– Абсолютно. Что могло бы быть не так?

Прихватив с каминной полки старинную статуэтку севрского фарфора – великолепный павлин величиной с голубя, он быстро покинул квартиру, не потрудившись даже прикрыть за собой дверь. А зачем? Нельзя сказать, что он был доволен. Он уносил богатую добычу – но не нашел той единственной вещи, за которой приходил и за которой его посылали. И из-за которой он безжалостно отнял человеческую жизнь – ни на секунду не задумавшись…

…Убийца медленно шагал по дорожкам парка – торопиться некуда, время еще есть, он в любом случае придет на место первым и успеет все хорошенько осмотреть и сориентироваться. Нащупал нож во внутреннем кармане куртки. Он почувствовал легкое волнение от перспективы снова испытать божественное чувство собственного всесилия. Погода солнечная, люди гуляют в парке – не толпами, конечно, но вполне в достаточном количестве, чтобы потом затеряться среди них.

А вот и назначенное место. Здесь, в глухом углу, никого нет, а вон густые кусты – там можно спрятать труп. Убийца уже не колебался – даже если он без проблем получит сейчас деньги, зачем ему этот свидетель, который столько о нем знает? Совсем ни к чему. Он будет всегда стоять между ним и Анной, напоминая о себе в самый неподходящий момент. А так – faire le ménage, pas vrai? [129]И никто никогда не сможет связать его, le personnalité[130], и того лощеного мсье – явно подозрительного иностранца.

Приняв такое логичное решение, парень полез в карман за сигаретами. Он услышал шорох кустов за спиной, но повернуться уже не успел, и во взоре его – наивном и холодном, застыло искреннее изумление: как, кто мог убить меня, такого молодого, могущественного и подающего такие надежды? Ведь так все хорошо складывалось!.. Он рухнул навзничь на траву.

Человек, который его убил, нагнулся, поднял с земли пачку Gauloises, вытряс сигарету и закурил. Потом бросил пачку рядом с трупом, неторопливо обшарил его карманы, забрал все деньги и телефон – пусть все выглядит, как ограбление.

– Щенок, – произнес он и быстро пошел прочь.

В одну минуту небо затянуло серыми тучами, и летний ливень обрушился на Париж, изгоняя людей с улиц под натянутые зеленые маркизы, в распахнутые двери магазинов и бистро… Стайки молодых людей, юных парижан, весело смеясь, шагали под проливным дождем, мгновенно промокнув до нитки и не обращая на это никакого внимания. Зелень парков и бульваров стала ярче и пронзительнее, и Бельвилль радостно шелестел влажными ветвями…

Еще одна рука в перчатке дотронулась до лежащего на земле… затем подняла тому веко…

– Мертв, – раздался безучастный голос. – Восхитительно! Он пошел на убийство.

Он позвонил в полицию и, выкинув симку, коих множество для подобных случаев лежало в его кармане, быстро покинул парк. Что там будет дальше – его мало интересовало. Главное – человек, за которым он следил, совершил убийство, подобравшись так близко к Анне, что казалось, чувствовалось его смрадное дыхание – la respiration mortelle de l'assassin[131].


Спустя несколько дней, в понедельник, Анна собиралась уже выходить из дома, чтобы ехать в Гарнье, когда в дверь позвонили. Софи пошла открывать, и Анна услышала: «Полиция, мадам Перейра дома? А мадам Королева?» В прихожей появились двое – в одном из них она узнала инспектора Дюваля. И недели не минуло, как он приезжал к ним, в день убийства Люсьены. И вот – он снова здесь.

– Есть новости? – встревоженно спросила Анна, кивнув на его смущенное приветствие.

– Да, мадам, – кивнул Дюваль, но тут же спохватился: – Мой коллега из двадцатого округа – инспектор Моран.

– Польщен, мадам, – поклонился Моран.

– Вы разрешите? – спросил Дюваль.

– Конечно, – она сделала приглашающий жест, и они проследовали за ней в гостиную, где Анна предложила им сесть, но все остались стоять. В том числе, и сама Анна, нервно теребившая ручку сумочки.

– Мадам, когда вы в последний раз видели Ксавье Десангра? – спросил Моран.

– Он ведь ваш партнер, не так ли?

– Можно и так сказать, – молодая женщина задумалась. – Последний раз? Последний… На приеме в российском посольстве во вторник. Он выступал вместе со мной. И я дала ему неделю отдохнуть, и себе тоже – мы репетировали целый месяц по двенадцать часов в день без единого выходного. Сегодня мы должны встретиться в балетном классе Гарнье, – она бросила беглый взгляд на часы, стоящие на каминной полке, – через сорок минут.

– Он не придет, мадам.

– Как? – удивилась Анна. – Почему?

Но, вглядевшись в суровые лица стоявших перед ней мужчин, побледнела:

– Что случилось? С Ксавье что-то случилось?

– Увы, мадам, – кивнул Моран. – В четверг его убили.

– Что?! – охнула Анна и пошатнулась. Дюваль подхватил ее под локоть и подвел к креслу, на которое она без сил опустилась.

– Мадам, откуда вы его знаете? – спросил Дюваль.

– Какая разница… Боже, бедный мальчик, такой талантливый… За что?

– Как он попал к вам, мадам? – настойчиво повторил Дюваль. – Вам кто-то его рекомендовал?

– Нет… Он пришел и предложил мне помочь. А мне так нужен был партнер…

– Как можно быть такой неосторожной, мадам, – поразился Моран.

– Такой талантливый, – безысходно повторила Анна. – Какой ужас… У него есть родители?

– Нет, – сообщил Дюваль, – зато есть судимость.

– Что? – Анне показалось, мир обрушился на нее. – Судимость? За что?

– Жестокое обращение. Год условно.

– Жестокое обращение? – обомлела Анна. – Как можно? Он же совсем мальчик.

– Да что вы о нем знаете, мадам? – рассердился Моран. – Вы взяли его без рекомендаций, приблизили к себе… Что вы о нем знаете? – требовательно повторил он.

– Он закончил балетную школу при Гарнье, – со слезами в голосе стала перечислять Анна. – танцевал в каком-то авангардном театре на Левом берегу. Он рассказывал, что снимает квартиру в Сен-Клу…

– Он арендовал студию около кладбища Монпарнас, – сообщил Дюваль. – С ним жила его soumise[132], которую он регулярно порол до полусмерти.

– Кто? – удивилась Анна. – Его – кто? Он ее порол? О чем вы говорите? Какая студия?

– Десангр – садист, и он порол ее хлыстом с металлическими наконечниками, – невозмутимо начал Моран. – Он посещал особые клубы, там его хорошо знают. Хлою, свою любовницу, он водил туда в строгом ошейнике и на поводке.

– Какой-то бред, – она провела ладонью по лицу. – Я вам не верю.

– Понимаю, – кивнул Дюваль. – Но мы можем доказать каждое наше слово.

– Докажите! – потребовала Анна.

– Bien sur, – Моран достал из кармана несколько фото. – Посмотрите. Вы что-нибудь узнаете?

Анна взглянула на фотографии, и у нее подкосились ноги. Она узнала вещи, похищенные у Жики – павлин севрского фарфора, драгоценности и старинный несессер.

– Это же вещи Жики… прошептала она.

– Вне всякого сомнения, мадам, – довольно улыбнулся Дюваль.

– Но какая связь?..

– Самая прямая, – сказал инспектор и посмотрел на Морана. Тот кивнул и Дюваль продолжил рассказ:

– Вещи изъяты сегодня у скупщика краденого. Он утверждает, что ему все это принес именно Ксавье Десангр спустя сутки после ограбления и убийства в квартире мадам Перейра.

– Вы ходите сказать, что это Ксавье нас ограбил и убил Люсьену? – перед Анной поплыли очертания комнаты.

– Это неопровержимо доказала экспертиза ДНК, – кивнул Дюваль. – Именно он оставил свои волосы и… гм… другой биологический материал на вашей постели, мадам…

Анна закрыла лицо руками и зарыдала.

– Избегайте незнакомцев, мадам, – посоветовал Дюваль. – Они бывают опасными.

– Но, – Анна вдруг перестала плакать, – но он же участвовал в концерте вместе со мной. Как это возможно?

– Это нам еще предстоит выяснить. Но из российского посольства сообщили, что камеры наружного наблюдения засекли его, торопливо подбегающего к посольству в шесть семнадцать вечера. Убийство произошло между семнадцатью сорока пятью и восемнадцатью часами. Так что теоретически можно за полчаса, по périph – на байке, например… Или на скутере. Мы выяснили, что у его soumise есть скутер, только пользовался им Десангр.

– Но вы говорите, что его самого убили. Кто?

– Как кто? – удивился Дюваль. – Конечно же тот, кто навел его на вашу квартиру, вернее, на квартиру вашей подруги, мадам Перейра́.

– Но зачем?!!

– Не знаю, – покачал головой Дюваль. – Расследование еще не закончено, мадам.

– Я все же не стал бы утверждать столь категорично, что его убил именно наводчик. Он якшался с такой публикой в этих клубах, – инспектора Морана передернуло, – дело обставлено как ограбление… Ведь если б не всплыло убийство на улице Girardon, искали бы сейчас грабителя. Мы отследили звонки Ксавье Десангра – последние два месяца он часто звонил на неавторизованный номер. Взгляните, вы не знаете, кто бы это мог быть?

Анна мельком взглянула на листок блокнота.

– Нет, не знаю.

– К сожалению, номер не в сети – и как раз с того часа, когда был убит Десангр. Словно убийца выкинул сим-карту сразу после преступления. Простите, мадам, я по-прежнему уверен, что организатор – человек из вашего ближнего окружения…


…Его занесло в тот клуб совершенно случайно. Не зная, как приступить к порученному ему непростому заданию, он бесцельно шатался по Парижу. Перейдя мост Бир-Хакейм, он оказался в Пасси[133]. Он увидел тускло освещенный вход и странных людей, которые, прежде чем войти, подозрительно осматривались. Охранник с сомнением ощупывал его взглядом, но не выказывал ни малейшего намерения пропустить его внутрь. Так, вероятно, ему и пришлось бы фланировать дальше по бульвару Гренель, но один из прибывших посетителей, видимо, местная шишка – костлявый белесый человек лет тридцати пяти – внимательно оглядев его с головы до ног, сделал едва уловимое движение бровями. И вот тяжелая дубовая дверь гостеприимно распахнулась перед ним. Его добрая фея сразу же растворилась среди посетителей, а он подсел к барной стойке и заказал бурбон. Чтобы не демонстрировать очевидное любопытство, он старался не слишком пристально разглядывать находившихся в зале. Стоило изрядных усилий себя сдерживать – публика собралась, надо сказать, необычная. Скорее всего, днем эти люди – вполне добропорядочные парижане. Почти все они были одеты в черное, кто в кожу, кто в латекс, кто – в элегантные вечерние костюмы и платья. Он пил бурбон маленькими глотками, осторожно ощупывая глазами участников вечеринки, стараясь ни на ком подолгу не задерживаться. Опасный огонь мерцал в глазах гостей, которые, однако, вели себя спокойно и с достоинством, словно всех их объединяло некое великое таинство. Взгляд его упал на молодого парня на соседнем табурете. Мальчик был облачен в черную косуху, на носу сидели полицейские очки – не из дешевых. Он сжимал плеть, которой оглаживал худенькую блондинку в коротеньком черном платье, на полу у его ног. Словно собаку. В «строгом ошейнике», от которого к руке парня тянулась толстая, громыхавшая при каждом его движении, цепь. Аксессуары не выглядели бутафорскими – девушка еле дышала в жестком и тесном ошейнике, а на концах плети посверкивали стальные наконечники. Зрелище впечатляло, но где были его разум и инстинкт самосохранения, когда он, наконец собравшись с мыслями, заговорил с таким нестандартным субъектом у стойки бара?..

– Работа нужна? – спросил он мальчишку, и тот заинтересованно улыбнулся. Пока его глаза был скрыт темными стеклами очков, улыбка выглядела детской и застенчивой.

– Какая? – произнес мальчик мягким голосом и сделал глоток из стоявшей перед ним бутылочки перье.

– Непыльная, – лаконично сообщил он.

– Кому ж не нужна непыльная работа… – снова улыбнулся мальчик и протянул ему свободную руку. Второй он держал цепь, а хлыст пристроил рядом с барным табуретом. – Ксавье Десангр, – представился он. Выговор выдавал в нем парижанина.

– Чем занимаетесь, Ксавье? – он и не подумал представиться в ответ – не стал унижать себя вымышленным именем, а назваться собственным – чистое безумие…

– Я – танцовщик, – услышал он в ответ и вздрогнул – да возможны ли такие совпадения?

– Неужели, – пробормотал он.

Мальчик продолжал улыбаться:

– Что, не похоже? – Ксавье, наконец, снял очки. У него были голубые глаза – холодные, бессовестные – глаза человека, которому неведомы страдания и сомнения. Да-а…

– Я не специалист, – усмехнулся потенциальный работодатель. – Выглядите колоритно, – он кивнул на девушку у ног Десангра.

– Ах, эта… – Ксавье отпустил цепь, и она с грохотом упала на пол. То, что он сделал потом, лишило его собеседника дара речи – мальчишка пнул девушку в спину ногой в тяжелом ботинке: – Va-t’en! Пшла вон…

Та покорно отползла в сторонку и осталась сидеть на полу, обхватив колени и прижав их к подбородку. Она и не подумала убежать – осталась ждать, пока хозяин позовет ее снова. Окружающие не выразили ни малейшего возмущения по поводу столь нестандартного обращения с девушкой – просто обходили ее чуть стороной, словно чужое имущество, которое нельзя подобрать в силу хорошего воспитания.

– Впечатляет, – уронил он, воздерживаясь от комментариев. Дальше оставалось только объяснить мальчишке суть дела, и это оказалось просто – молодое дарование схватывало все на лету. План возник ниоткуда – сам нарисовался из воздуха, словно силуэт из сигаретного дыма, пропитавшего клуб – редкое место в Париже, где запрет на курение игнорировался всеми, включая диджея и бармена. Не возникло вопроса, что следует подготовить мальчишке для показа знаменитой приме – конечно, Базиль, что же еще?.. Время от времени из светлых глаз Ксавье струился могильный холод, но он старался не обращать на это внимания. Какое ему, в сущности, дело?..

… Анна уперлась взглядом в сидящих перед нею полицейских:

– Нет, это все невероятно. Откуда он знал…

– Откуда он знал – что? – спросил Моран.

– Все! Он знал, где я занимаюсь, что у меня нет партнера, а он мне жизненно необходим… Он знал, что я попрошу показать мне Базиля, он знал, что преданность балету для меня важнее жизни, – она чуть не сорвалась на крик.

– Мадам, к сожалению, все это свидетельствует, что информацию Десангр почерпнул от того, кто близок к вам, кто знает вас и знает о вас все.

– Близок ко мне?! – прошептала Анна в ужасе. – Кто это может быть?

– Нам нужен список людей, с кем вы тесно общаетесь, кто в курсе ваших проблем, – Дюваль вытащил из портфеля блокнот. – Вспоминайте, мадам, это в ваших интересах. Возможно, этот человек не оставит попыток причинить вам вред.

Анна сдавила пальцами виски.

– Я не представляю, кого вам назвать. Жики… то есть мадам Перейра… но это нонсенс, она относится ко мне как к дочери…

– Вы никогда не задумывались, почему, мадам? – спросил Моран.

– А вы задумываетесь, почему вас любит жена, дети, мать? – еле слышно прошептала Анна.

– Иногда приходится, – смущаясь, признался инспектор. – Особенно когда сделаю что-нибудь такое… не очень хорошее…

Анна, казалось, его не слышала.

– Митя… Дмитрий Крестовский.

– Тот самый, который приехал с вами из посольства?

– Да, да… – кивнула она. – Он. Но зачем ему?

– Не думайте сейчас зачем и почему, – отрезал Дюваль. – Просто вспоминайте.

– Катрин, моя подруга, – выдавила Анна. – Но она живет в Лондоне вместе с мужем.

– Англичанка? – оживился Моран.

– Нет, они русские, мои старые друзья. Никогда не поверю в то, что они желают мне зла. Невозможно.

– Продолжайте, мадам, – чуть раздраженно приказал инспектор.

Анна молчала. Лучше всех ее знал Антон. Антон Ланской – ее любимый, ее муж, тот, которого она предала два года назад и от которого, оскорбленного и несчастного, сбежала. Не он ли решил отомстить ей таким жестоким образом, повергнув в страх и отчаяние? Ее оцепенение не осталось незамеченным полицейскими.

– О ком вы подумали, мадам? – заинтересовался Дюваль. – Вы ведь подумали о ком-то конкретно?

– Нет, – она чуть заметно качнула головой. – Вам показалось.

– Мадам, – посоветовал мягко инспектор. – Не скрывайте ничего. Это в ваших интересах.

Антон, Антон… Анна почувствовала, что вот-вот заплачет. Нет, она не произнесет его имени, никогда не поставит его под удар. Даже если это он, измученный ее предательством и собственным одиночеством, решился на месть – так тому и быть. Пусть боль станет ее искуплением.

Татьяна

Она не находила себе места – уже прошло два часа, как муж позвонил и предупредил, что едет домой, но его все не было и не было… За окном уже совсем стемнело, шел дождь, несколько раз прогремел гром, и она вспомнила, что Лешка не взял зонт. А ведь она предупреждала: «Вечером будет дождь!» Но разве его уговоришь! Он терпеть не мог носить что-то в руках и все мелочи – бумажник, телефон, паспорт – распихивал по карманам.

Татьяна снова набрала номер мужа – он не отвечал, она услышала только длинные гудки – не иначе, забыл телефон на работе или того хуже – потерял. Она включила телевизор и под его глухое бормотание начала мыть посуду. Она пребывала в такой глубокой задумчивости, что не сразу услышала, как надрывается ее мобильник. Она глянула на определитель – ну, слава богу, Лешка!

– Ты куда делся? – раздраженно поинтересовалась она, но услышала совершенно незнакомый голос: – Татьяна Караваева?

– Да, – она не успела испугаться – и поэтому, когда мужской голос представился ей «старший лейтенант Молчагин» и попросил ее срочно приехать в отделение полиции на проспекте Вернадского, она быстро, но без паники, оделась и выскочила из дома. Проспект Вернадского недалеко, и она не стала ждать автобуса, а быстро пошла пешком, запрещая себе думать о том, что могло случиться. Она шагала по мокрому тротуару, наступая в лужи, и проговаривала про себя таблицу умножения, дабы отвлечься от страшных мыслей. Дважды она сбивалась на «семью восемь» и начинала заново. Семью восемь пятьдесят шесть – ну, наконец-то! У входа в отделение курили несколько мужчин в форме.

– Простите, как мне найти старшего лейтенанта Молчагина? – обратилась к ним Татьяна.

– А вы кто? – спросил один из них.

– Моя фамилия Караваева. Мне позвонили и попросили приехать.

– Агапов! – крикнул полицейский куда-то в сторону. – Свози-ка дамочку на опознание!

– Куда? – робко спросила Татьяна, но они уже говорили о чем-то своем, не обращая на нее никакого внимания.

– А где документы на труп? – спросил коренастый мужичонка, подойдя к ним.

Где документы, Татьяна уже не услышала. Она покачнулась и стала падать на черный асфальт…

…Ее Лешка стоял на автобусной остановке и курил, когда заметил девушку, одиноко бредущую по тротуару. Несколько раз она подходила к обочине дороги и пыталась остановить такси, но ни одна машина не тормозила – вид у девушки был затрапезный – не похоже, что у нее есть деньги. Она остановилась в нескольких шагах от Лешки и стала копаться в сумочке, которую и сумочкой трудно назвать – дерматиновая кошелка. Пока она что-то искала, скорее всего – мелочь на билет, вдали показался автобус, и Лешка, бросив окурок, подошел к обочине тротуара.

Никто не понял, как это произошло. Они погибли сразу – и он, и девушка – под колесами огромного черного джипа, протаранившего несколько машин, которые шли по двум правым полосам. Чуть замедлив ход, ревущее чудовище снесло остановку вместе с людьми подле нее – ее мужем и неизвестной девушкой. Прохожие, свидетели катастрофы, бросились им на помощь, но сделать было ничего нельзя – по асфальту размазалось кровавое месиво.

Когда мужчины распахнули дверь джипа, им показалось, водитель тоже погиб – его голова лежала на руле, в крови. Но спустя мгновение он поднял голову, обвел всех мутным взглядом и, дыхнув смрадным перегаром, спросил: «Че, приехали, типа? А че случилось?» И его вырвало прямо на руль.

Только появление патруля предотвратило самосуд. Водителя выволокли из салона и начали бить, приговаривая: «Ты что сделал, сволочь?» Гаишники еле отбили мерзавца у разъяренных людей.

Перед Татьяной на оцинкованном столе лежал тот, кто еще утром был ее любимым мужем – молодым, здоровым мужиком. Она смогла опознать его только по залитому кровью свитеру – она сама его вязала в подарок мужу на день рождения. Если б только она могла представить тогда, долгими зимними вечерами, сидя рядом с Лешкой на диване перед телевизором, где он будет лежать в этом светло-сером пушистом джемпере, цвет которого станет еле различим, и только узор, вывязанный у горловины и у манжет, поможет его опознать. Сложный узор Таня скопировала с настоящего норвежского свитера, который увидела у брата подруги. Она кивнула оперу, в ожидании топтавшемуся рядом.

– Да. Это он, – сказал она и вышла, отстранив чью-то руку, протянувшую ей стакан воды.

Неожиданно сердобольный водитель довез ее до дома. Она, как во сне, поднялась к себе в квартиру, не включая свет, прошла в комнату и, не раздеваясь, легла на постель. И только после этого, натянув покрывало на голову и отгородившись от жестокого мира, она заплакала – даже не заплакала, а застонала, тяжело и отчаянно, без слез.

Прошла неделя. Татьяна не выходила из дома, не ела, даже почти не пила, не включала телевизор – лежала, мертвая или почти мертвая, на кровати, пока та самая подруга, отчаявшись ей дозвониться, не пришла с полицией и не вскрыла дверь. Так они и нашли ее – на кровати, иссохшую, неприятно пахнущую и отправили в больницу…

…Очнувшись, Татьяна обнаружила, что уголовное дело по факту гибели двоих человек на остановке никто заводить не стал. Пьяную сволочь, когда тот проспался, отпустили домой и даже прав не лишили, а о происшествии напоминали лишь пара газетных статей, новая автобусная остановка и несколько жалких цветов, увядавших подле нее. Она, наконец, нашла в себе силы заняться похоронами, и они высосали из нее остатки жизни. С кладбища она ушла пешком, несколько раз сбивалась с дороги, обнаруживая себя в совершенно незнакомых районах города – а в это время ее ждали на поминки в заказанном банкетном зале немногочисленные родственники и друзья. Так и не дождались…

Жалобы в следственный комитет, а затем и прокуратуру результатов не принесли – от нее отмахивались как от надоедливой мухи, а учитывая, что девушка, погибшая в тот же день и час, что и ее муж, оказалась бывшей воспитанницей детского дома и сиротой, кроме Татьяны, не нашлось никого, кто бы мог потребовать наказания пьяного водителя, обратившего ее жизнь в ничто.

…Однажды, возвращаясь из прокуратуры, где она провела весь день, тщетно пытаясь встретиться с прокурором, Татьяна бессильно опустилась на лавочку во дворе своего дома. Она боялась возвращаться домой – страшилась тишины, липкой, как сахарная вата, которая не давала дышать, залепляя нос и рот. С работы ее в итоге уволили, скудные накопления были на исходе – оставалось только лечь и умереть, она оказалась никому не нужна с ее бедой. Она задремала – если только это полуобморочное состояние можно назвать дремотой…

– Женщина, это не вы уронили? – она очнулась от незнакомого отрывистого голоса – то ли женского, то ли мужского…

– А, что? – Татьяна подняла голову и оглянулась вокруг. Никого не было, а на коленях у нее лежал белый конверт. Откуда он взялся, этот конверт, бог весть, но любопытство взяло верх. Поскольку конверт был не заклеен, она осторожно открыла его – там лежал лист бумаги. «Ты не одна, – текст напечатали на принтере, – посмотри сегодня новости».

Она, ничего не понимая, смяла бумажку и, оставив скомканный листок лежать на скамейке вместе с конвертом, тяжело поднялась и побрела домой. Войдя в квартиру, Татьяна оказалась на кухне, и не раздеваясь, села за стол. Ее взгляд остановился на плите – газовой, с четырьмя конфорками. Она несколько мгновений смотрела на нее, а потом ее словно осенило – да вот же оно, решение ее проблемы! Она уйдет тихо и безболезненно – ей больше нечего делать в этом бесчеловечном мире. Татьяна протянула руку – кухня у нее совсем крохотная, всего-то пять квадратных метров, и от стола можно дотянуться до чего угодно – до холодильника, до плиты, до раковины… Она протянула руку и решительно, словно готовясь жарить яичницу или варить суп, отвернула все четыре горелки. Газ мгновенно засвистел, вырываясь из них. Она устало опустила голову на руки и стала ждать смерти…

…Откуда-то пробился мутный свет: кто-то хлопал ее по щекам – достаточно сильно. Окно на кухне было распахнуто настежь, и прохладный ночной ветерок уносил прочь омерзительный запах газа. Она сделала глубокий вздох, и в отравленные легкие ворвался свежий воздух. Татьяна зашлась в кашле.

– Чего удумала! – услышала она и открыла глаза. Кроме нее на кухне находились еще двое – парень и девушка. Они двигались по ее кухне совсем неслышно – парень разгонял полотенцем удушающий смрад, а девушка набирала в шприц какое-то лекарство. Не успела Татьяна опомниться, как игла впилась в ее руку.

– Что вы делаете, – прошептала она. – Вы хотите меня убить?

– По-моему, ты сама пыталась себя убить, – проворчал парень, худой, с длинными волосами, распущенными по плечам. Его подруга, смуглая, раскосая, убирая шприц и сломанную ампулу в сумку, фыркнула:

– Вам что было сказано делать?

– Когда? – прошептала Татьяна. – А вы кто?

– Кто мы – дело десятое, – сказала девушка и положила перед Татьяной листок, который та скомкала и бросила во дворе. – Здесь что написано?

– Чушь какая-то, – пробормотала Татьяна, отворачиваясь.

– Нет, не чушь! – девушка рассердилась. – Сказано – смотреть новости, а не травиться газом!

– Я не понимаю, – простонала Татьяна. – Я ничего не понимаю. Я хочу умереть. Это мой выбор. По какому праву вы мне мешаете?

Парень взглянул на часы и спросил с интересом.

– Почему вы хотите умереть?

– Какая вам разница? – равнодушно спросила Татьяна. – Оставьте меня в покое.

– Да ради бога, – он словно и не собирался ее ни в чем убеждать. – Сейчас одиннадцатичасовые новости посмотрим, потом мы уйдем, и – делайте что хотите.

– Но все-таки, – спросила девушка. – Почему вы решили умереть?

– Меня тошнит от этого мира, – еле слышно прошептала Татьяна. – Я его ненавижу. У меня отобрали любимого человека – зачем мне жить?

– А вы что, жили только ради него? – удивилась девушка. – А до того, как Алексея своего встретили, вы ради кого жили?

– Откуда вы знаете его имя? – поразилась Татьяна.

– Какая разница, – отмахнулась девушка. – Но вы на вопрос не ответили…

Татьяна молчала – что она могла сказать? Что со смертью мужа жизнь для нее потеряла всякий смысл? Что годы без него, которые ей предстоят, страшат ее больше, чем пустота, которая за горизонтом жизни?

Тем временем парень включил маленький телевизор над холодильником, полистал пультом программы, нашел московский новостной канал и прибавил звук. На экране появилась одна из самых оживленных московских магистралей – Кутузовский проспект…

– Ужасная трагедия произошла сегодня на Кутузовском проспекте около дома тридцать один, – услышали они голос репортера, – под колесами очередного пьяного водителя погиб молодой человек. Он вышел из магазина и садился в принадлежащий ему автомобиль Гран чероки, когда потерявший управление внедорожник Нива Шевроле задел его по касательной. Молодого человека, по документам Комарова Сергея, 1989 года рождения, отбросило на несколько метров, и он умер мгновенно. Шеви Нива с места преступления скрылась, а позже ее нашли в одном из близлежащих дворов. Машина числится в угоне со вчерашнего вечера. Заведено уголовное дело по статьям «Угон» и «Убийство».

Татьяна слушала репортаж и ничего не понимала – какое к ней это имеет отношение.

– Посмотрите, Таня, – вкрадчиво сказал парень. – Неужели вы не узнаете машину? А имя – Комаров Сергей – вам разве ничего не говорит?..

– Боже мой, – до нее только теперь стал доходить смысл увиденного. – Не может быть. Это же тот самый…

– Именно, – сказал парень и выключил звук: сюжет к тому моменту сменился на какой-то очередной ужастик. – Теперь вы поняли?

Татьяна сглотнула ком в горле. – Это его Бог наказал…

– Да что вы, Таня, – усмехнулся длинноволосый парень. – О чем вы, какой Бог? Богу до нас дела нет. Это вы его наказали – с нашей помощью.

– Как это я? – ужаснулась женщина.

– Однажды крикнув в отчаянии «Чтоб ты сдох, проклятый!», вы вынесли ему приговор. Вас услышали и привели приговор в исполнение.

– Кто?..

– Мы, – коротко ответил он.

– А вы – кто?

– Какая вам разница? Ваш супруг и вы отомщены. Возмездие свершилось.

– Возмездие свершилось? – она с трудом оторвалась от экрана и повернулась. Слова застыли у нее на губах – на кухне никого не было: ни парня, ни девушки. Ничто не напоминало о том, что еще несколько минут назад они находились здесь – только листок бумаги на кухонном столе «ты не одна».


Июль 2012 года, Париж


– Благодарим вас, мадам, – услышала Анна мгновение спустя, после того, как, завершив последний пируэт вариации, застыла на кончике пуанта. Опустившись на стопу, перевела дыхание и изящно поклонилась. Ну вот и все. Сейчас или никогда – она сделала все что смогла, выложилась на сто, о нет, на двести процентов. Больше года выматывающего экзерсиса и бесконечных репетиций – она все вложила в этот показ.

За две недели до того Анну попросили зайти к директору Гарнье. Подобное приглашение могло означать что угодно – вплоть до отказа финансировать ее дальнейшую реабилитацию. С замиранием сердца зайдя в роскошный кабинет мсье Жоэля, она увидела там еще одного человека – очень старую женщину, которая зябко куталась в шиншилловый палантин, несмотря на жаркий июльский день. В кабинете царил полумрак, директор сидел за огромным письменным столом, оригиналом второй империи, а старая мадам, по виду – настоящая балетная дива времен дягилевских сезонов, расположилась в глубоком бархатном кресле. Анне понадобилось всего пара мгновений, чтобы понять, кто это – парижская этуаль[134], прима мирового класса – Иветт Шовире. Много лет она блистала на подмостках Опера Гарнье, потом руководила Эколь де ла данс, но уже несколько лет мало появлялась на людях. По расчетам Анны, ей должно быть лет сто… Ну надо же…

– Дорогая Анна! – мсье Жоэль вышел ей навстречу из-за стола. Она пожала протянутую им руку, и он усадил ее на стул, стоявший напротив. – Благодарю вас, что пришли.

– Вы очень добры. – Анна благодарно улыбнулась, но улыбка вышла явно натянутой, так как она все еще не знала, чего ожидать от этой встречи. По опыту работы в московском театре она знала – внезапные вызовы к начальству не сулят ничего хорошего.

– Вы знакомы с мадам Шовире? – запоздало спохватился мсье Жоэль.

– К сожалению, нет, – покачала головой Анна.

Дива величественно ей кивнула.

– Для меня честь, мадам, – вежливо сказала Анна.

– Хорошо, что вы не стали сразу уверять, что восхищались моим искусством, – дребезжаще рассмеялась Иветт.

– К сожалению, – смутилась Анна, – я же…

– Конечно, нет, – усмехнулась Иветт, – ваших родителей на свете еще не было, когда я закончила карьеру.

Анна смело посмотрела ей в глаза.

– Мадам, я видела ваш танец. В моей школе, на истории балетного искусства нам показывали вашу «Жизель» как эталон заглавной партии.

– Неужели? – дива казалась польщенной. – Как мило… Итак…

– Итак, – подхватил мсье Жоэль. – Дорогая Анна, как у вас дела?

Анна смешалась:

– Все хорошо благодаря вам. Спасибо.

– Пожалуйста, – улыбнулся он. – Но хотелось бы узнать, каковы ваши планы, мадам?

Значит, все же момент настал! Вот сейчас они скажут, что пора ей освободить помещение. Анна сглотнула ком в горле.

– Я не знаю, – честно ответила она. – А это важно?

Мсье Жоэль снова улыбнулся.

– Чего вы испугались?

– Я не…

– Знаю. Знаю… Вы испугались, что Гарнье попросит вас больше не злоупотреблять нашим гостеприимством. Напрасно. Мы предложили вам помощь до вашей полной реабилитации, но никто вас не торопит… Или вы уже полностью восстановились?

Анна задумалась – полностью ли она восстановилась? Готова ли она расстаться с этим театром? Пусть не с его сценой, пусть всего лишь со стенами, которые она полюбила. Но нельзя обманывать людей, с такой добротой относившихся к ней…

– Почти, мсье Жоэль. Да, я практически восстановилась…

– Судя по дошедшим до меня отзывам, так и есть, – заявил директор Гарнье.

– Отзывам? – растерялась Анна. – Каким отзывам?

– Мне посчастливилось быть приглашенной в ваше посольство месяц назад, – объявила Иветт. – И я видела ваше па-де-де.

Анна перевела дыхание. Как причудливы пируэты судьбы. А как Митя уговаривал ее не отказываться от участия в этом концерте! Кто бы мог подумать… И что теперь?..

– Вы, вероятно, гадаете – что же теперь с вами будет… Я поинтересовался вашими планами не из праздного любопытства. Вы собираетесь вернуться в Москву?

– В Москву? – переспросила Анна. – О нет! В Москву я вряд ли вернусь.

– Хорошо! – директор даже обрадовался. – Тогда, может быть, вы рассмотрите наше предложение об ангажементе?

Ее сердце замерло. Ангажемент в Гарнье? Он ее разыгрывает?

Из глубокого кресла послышался тихий смешок:

– Ты совсем запугал девочку, Николя. Объясни ей все.

– А что, разве я не объяснил? – растерялся Жоэль. – Разве нет?

Анна вымученно улыбнулась:

– Нет…

– Pardonnez-moi[135], – директор потер руки. – Тогда начнем с самого начала… Дирекция склонна предложить вам, мадам, ангажемент в балетную труппу Гарнье, скажем, на двадцать спектаклей в год. Сначала на пару лет. А там посмотрим…

Анна распахнула глаза – двадцать спектаклей! По два спектакля в месяц – она даже предположить такого не могла! В самых смелых мечтах!

– Она онемела, – прошелестела Иветт из кресла. – Но ты, дорогой мой Николя, как всегда, не договариваешь…

Директор Гарнье смутился:

– Ну да, ну да… есть одно обстоятельство. Не очень-то приятное… Простите, мадам…

– Да говори уже! – рявкнула дива. – Чего тянешь…

– Да. Поймите меня правильно, мадам. Не все в директорате и попечительском совете уверены, что вы полностью восстановились и сможете взять на себя такой труд, как танцевать главную партию в спектакле из трех, а то и из четырех актов. Опять же поймите правильно – все настроены к вам доброжелательно, речь идет не о театральных склоках, мадам, а всего лишь…

– Я поняла, – Анна успокаивающе улыбнулась, ощущая неловкость, что пожилой человек оправдывается перед ней. – Что от меня требуется? Я должна показаться?

Мсье Жоэль вздохнул с огромным облегчением. Наконец-то главное произнесено, и, кажется, русская примадонна не сочла для себя унизительным подобный показ – как правило, такие проводятся при конкурсном замещении вакансий солистов и кордебалета. Любая из звезд подобного масштаба сочла бы себя оскорбленной.

– Принимая во внимание ваше участие к моей беде, было бы черной неблагодарностью отказаться. И сомнения ваших коллег абсолютно понятны. Разумеется, я готова. Назначьте день и назовите номер, который я должна показать. Или номера…

– Сумасшествие Жизели, – раздалось из кресла.

– Почему? – удивился директор, – Иветт, придумай что-нибудь другое! Что-нибудь более выигрышное по сложности!

Но Анна не удивилась.

– Я понимаю, – кивнула она. – Прекрасно понимаю.

– Конечно, понимаешь, – фыркнула дива.

Да, Анна поняла: не впасть в патетику, не позволить чувствам захлестнуть и утопить – вот самое сложное в этой сцене, где больше драматизма, нежели хореографии.

– Это все? – спросила она удивленно.

– Помимо Жизели, мы бы хотели посмотреть вас в Авроре, – заявил мсье Жоэль.

– Вариация из первого акта, – уточнила Иветт.

И это понятно: почти половина вариации – на полных пальцах. Несмотря на отсутствие высоких прыжков и кажущуюся простоту – настоящее испытание на выносливость. Ну что ж…

– Сколько у меня времени?

– Две недели. Показ будет проходить в Опера Бастий, в репетиционном зале Гуно. Вы можете посмотреть сцену.

– Кто будет присутствовать на показе? – спросила Анна.

– Это имеет значение? – спросил мсье Жоэль. – Впрочем, извольте: члены Попечительского Совета, Дирекция, управляющий балетной труппой и…

– И я, – сообщила Иветт. – Но я не имею права голоса…

– Формально не имеете, – чуть поклонился ей директор. – Но к вашему мнению прислушиваются все.

– Вы мне льстите, – сверкнула дива вставными зубами. – Но благодарю…

…И вот – все кончено. Сначала она исполнила сцену сумасшествия из «Жизели». Когда Жизель упала замертво, Анну поразила тишина, царившая в зале – ни одного хлопка, ни одного замечания… И в этом томительном молчании она поднялась, поклонилась и убежала за кулисы. Переодеваться ей не нужно, костюмом для обоих номеров служит пышная юбка-шопенка, надетая поверх черного балетного трико. Понадобится несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Первый акт «Спящей красавицы» – Аврора еще ребенок, девочка-подросток. Но она – королевская дочь, и поэтому образ источает врожденную гордость и привычку повелевать, смотреть на окружающих сверху вниз. И все же – она дитя, милое и веселое. Но этот розовый флер будет сметен надвигающейся трагедией, напророченной ей злой колдуньей.

Анна в нетерпении переступила с ноги на ногу. Когда же они ее позовут? Что они сейчас говорят, обсуждая ее, Анны, судьбу? Ей казалось, она исполнила сцену сумасшествия неплохо, не позволив себе сорваться на тяжкие воспоминания, которые могли бы свести с ума любую женщину и которые актриса драматическая, вне всяких сомнений, призвала бы, чтоб усилить трагизм своего исполнения. Но Анна, как primadonna assoluta, не имеет права опускаться до подобных приемов. Она должна обходиться средствами танца, движения – и это все, что имеется в ее арсенале. Скупые жесты, схематичная мимика, легкое движение ресниц – вот и все, остальное будет выглядеть гротескно или отдавать плохим вкусом.

– Мадам, вас ожидают, – помреж подошел, чтобы снова пригласить ее на сцену. Она сделала несколько глубоких вздохов и, ухватившись за стоявший рядом станок, потянулась в гран-батмане. Ну вот, он и пробил – ее час…

…Благодарим вас, мадам, – она словно сквозь сон услышала голос мсье Жоэля. – У кого-нибудь есть вопросы к мадам? – он оглянулся на мужчин и женщин, сидевших в амфитеатре. – Ну, если нет…

– У меня есть вопрос, – со сцены Анне было не видно, кто обращается к ней, она лишь слышала голос – мужской, властный и, как ей показалось, неблагосклонный. – У меня вопрос, мадам. Чем вы руководствовались, выбирая именно эти номера для показа? Они не очень сложны. Значит ли это, что у вас не хватит сил на что-то более трудное?

Анна растерялась:

– Я исполнила то, что мне рекомендовали. Если б выбирала я сама, то, скорее всего, выбрала бы нечто другое.

– Например?

– Я бы показала па-де-де из «Дон Кихота» или «Лебединого озера», – твердо сказала Анна. – Все, целиком. Только мне потребовался бы партнер.

– Но партнера у вас нет, – констатировал голос.

– Нет, но я что-нибудь придумала бы.

– И все-таки, – голос не собирался уступать. – Мне бы хотелось увидеть фуэте.

– Тридцать два фуэте? – спокойно спросила Анна.

– Именно. Тридцать два – никак не меньше. Или вы устали?

– Я не устала, – четко произнесла Анна. – Считайте, господа…

И не дав им, сидящим в зале, времени ни возразить, ни опомниться, она сделала замах рукой и методично стала нарезать пируэты классического эталона балетного мастерства – десять, одиннадцать… восемнадцать… двадцать два… тридцать… тридцать один… Ее ножка, словно хлыстом отщелкивала поворот за поворотом – три одинарных, один двойной, три одинарных, один двойной…

…Она выполнила их тридцать шесть, а на тридцать третьем, выдержанные и скептически настроенные дамы и господа вскочили со своих мест и стали аплодировать ей, и после того, как она остановилась – все еще стояли и хлопали, и лица их освещались улыбками восхищения ею, такой гордой и сильной…

– Добро пожаловать в труппу Гарнье, мадам! – воскликнул мсье Жоэль, а мадам Иветт Шовире помахала ей приветственно рукой…

…И вот она, уже этуаль Гарнье, вышла из здания Опера Бастий и остановилась. Куда теперь? Она уже позвонила Жики и Мите, поделившись с ними радостью, но домой не хотелось, а хотелось взмахнуть руками и взлететь – высоко-высоко… Она повернула налево и пошла вдоль улицы, пританцовывая на ходу и помахивая маленькой сумочкой. Она давно не была так счастлива – с того момента, когда завоевала свой первый Гран-при, и ее стали называть восходящей звездой. Вот теперь ее звезда действительно взошла! Только жаль, что рядом нет самого дорогого ей человека. Он всегда так гордился ею! Как бы он сейчас порадовался за нее!

Она зажмурилась, вспоминая, как Антон встречал ее после каждой премьеры – непременно с гигантским букетом роз и вез на дачу, в сосновый лес, где она приходила в себя неделю, а он старался проводить с ней каждую свободную минуту, приезжая из Москвы с разными вкусностями. «Как я могла позволить, чтобы все так кончилось? – с острой злостью на себя подумала Анна. – Как я могла?» Она вспомнила ужасные подозрения, которые овладели ею после убийства Ксавье – о возможной причастности к нему Антона: «Да как мне только в голову могло прийти, что он желает мне зла? Надо срочно ему позвонить – я не могу больше без него!» От такой простой мысли ей стало совсем легко. «Сегодня же вечером… Или завтра… вот наберусь смелости…»

Она немного замедлила шаг – такое решение требовало тщательного обдумывания. Только теперь она обратила внимание на необычную улицу – слева от Анны тянулась высокая стена старой кирпичной кладки, с аркадными окнами, за которыми прятались художественные мастерские, галереи, лавочки с притягивающими взор товарами. Она миновала пару кафе и, наконец, остановилась перед витриной, за стеклом которой раскинули крылья зонты немыслимой красоты, напоминавшие диковинных птиц, запертых под старинными сводами магазина. Один из них, подвешенный под потолком, привлек ее внимание, – о двенадцати спицах, с зеркальной рукояткой в кружевной оплетке. Такая же оплетка покрывала золотой наконечник зонта. Изгибы его спиц были изящны, как руки балерины, вскинутые arrondi[136]. Не в силах оторваться от небесной голубизны шелка – бледного снаружи, чуть поярче с изнанки, Анна стояла, как заколдованная и любовалась этим произведением искусства.

– Красиво, – услышала она за собой голос и вздрогнула. Она, не поворачиваясь, увидела в отражении стекла, что за нею кто-то стоит – стройная фигура с небрежно наброшенным на плечи джемпером.

– Вам понравились творения Мишеля? – спросил незнакомец. Анна неспешно повернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока пяти, с темными волосами, подернутыми изысканной сединой, тонкими чертами лица и светлыми глазами, которые казались даже излишне светлыми на фоне загорелой кожи – кожи горнолыжника и яхтсмена. Широкий в плечах и узкий в талии – его отличной фигуре позавидовали бы многие профессиональные спортсмены.

– Неприлично так пристально рассматривать незнакомых людей, мадам, – насмешливо произнес он.

– Я вовсе вас не рассматриваю, – смутилась Анна. А потом добавила с вызовом: – Но даже если б и рассматривала – это, наверно, не более неприлично, чем приставать к незнакомым женщинам…

– Вы правы, – незнакомец белозубо улыбнулся. – Разумеется, это я позволил себе дерзость. Прошу меня простить. Но я преследовал корыстную цель.

Анна удивилась:

– Это еще какую?

– Я друг Мишеля, – он кивнул в сторону вывески. «Parasolerie Heurtault»[137]– гласила она. – Я его хороший друг и, вот, подумал, мне удастся привести к нему новую клиентку. Вам что-то понравилось?

– О да, – улыбнулась Анна. – Вон тот зонт меня пленил…

– Он прелестен, как и вы, – незнакомец теснил ее в сторону входа. Анна, растерявшись от такого натиска, послушно протянула руку, но незнакомец ее опередил и, распахнув перед нею дверь, втолкнул Анну внутрь. Нежно звякнул колокольчик, и Анна оказалась окруженной зонтами всех возможных цветов в помещении, наполненном ароматами дерева, лака и еще чего-то непонятного…

– Мишель, – крикнул незнакомец. – Я привел тебе новую клиентку!

Откуда-то из глубины магазина послышались шаги, и на пороге возник средних лет человек, коротко стриженый, коренастый, в аккуратном кожаном фартуке со множеством кармашков, которые бугрились от содержимого, напиханного в них. – Bonjour, madame, – улыбнулся он. – Привет, Франсуа.

– Привет, Мишель, – тот, кого зонтичных дел мастер назвал Франсуа, пожал ему руку. – Я поймал эту милую даму, когда она пожирала глазами Aurore.

– Никого я не пожирала, – возмутилась Анна. – Я смотрела на зонт. Просто смотрела.

– Тот зонт, который вам так понравился, мадам, – ничуть не смутился Франсуа, – зовут Aurore. Здесь у каждого зонта – свое имя. И каждый – штучное произведение искусства.

– Не слушайте его, мадам, – улыбнулся мастер. – Все не совсем так. В принципе, любой зонт можно сделать на заказ, и если вам, скажем, не понравился цвет…

– Мне понравился именно цвет, – сболтнула Анна и смутилась еще больше. Теперь ей придется покупать этот зонт! Совсем не собиралась!

Мишель, ни слова не говоря, длинной металлической рогаткой аккуратно подцепил голубой зонтик, сдернул его с натянутой под сводом магазина лески, и, ловко подхватив, протянул Анне. Поколебавшись, она взяла в руку зонт. Обтянутая золотым кружевом рукоятка из слоновой кости легла в маленькую ладонь, как будто сделанная по ее слепку.

– Вот зеркало, мадам, – чуть коснувшись ее локтя, мастер подтолкнул ее к зеркалу – высокому, чуть припорошенному патиной, в старинной дубовой раме. Анна подняла зонт и чуть завела его за спину, так, что на лицо легла тень от голубого шелка, туго натянутого меж спицами. Она смотрела на себя в зеркало, словно не узнавая – подобный шок она испытала однажды – когда закрепила в волосах старинную пейнету. «И очи синие бездонные цветут на дальнем берегу…» Она словно услышала голос – родной любимый голос, читающий ей Блока. Ее светлые глаза приобрели небесный оттенок, а кожа ампирную прозрачность.

– Как мадам красива, – услышала она у себя за спиной, только не поняла, кто это сказал – мастер или нахал Франсуа, почти насильно затащивший ее в эту странную лавку. И, словно со стороны, она услышала собственный голос «Сколько стоит этот зонт?» Ей показалось, что она не расслышала ответ и переспросила: «Сколько?» Зонт не может столько стоить! Это невозможно…

– Это невозможно, – со вздохом сказала она. – Слишком дорого.

– Разумеется, дорого, – кивнул Мишель. – Я не делаю дешевых вещей.

– Но полторы тысячи евро! – она разочарованно вздохнула. – К сожалению, я не могу себе этого позволить.

Мишель ничуть не обиделся. Наоборот, казалось, он получал искреннее удовольствие. Он сказал, совершенно серьезно, несмотря на улыбку: «Я оставлю его для вас, мадам. Однажды вы за ним вернетесь».

– Боюсь вам обещать, мсье. Вряд ли я когда-нибудь разбогатею так, что смогу позволить себе такой дорогой зонт.

– Как знать, мадам, – улыбнулся ей Мишель. – Как знать…

Попрощавшись, она с сожалением покинула удивительный магазин. К ее удивлению, Франсуа увязался за ней.

– Вы позволите проводить вас, мадам? – спросил он, когда она с тревогой оглянулась на него.

– Но я не иду домой, – еще несколько дней назад она бы отделалась от этого господина. А сейчас он даже не казался навязчивым – всего лишь забавным.

– А куда вы идете? – он пустил в ход обаятельную улыбку и приятный голос – Анна определила его как баритон – бархатный, похожий на голос Мити Крестовского. Недаром он показался ей знакомым, когда она услышала его у себя за спиной.

– Я просто гуляю, – улыбнулась она в ответ.

– Ну, тогда позвольте прогуляться вместе с вами.

– Вы даже не спросили, как меня зовут, – удивилась Анна. – Или вы меня знаете?

– А я должен вас знать? – он поднял брови.

– Нет. Не должны, – торопливо покачала она головой. – Совсем не должны! Еще не хватало, чтобы он оказался балетоманом!

– Так как же вас зовут?

– Анна.

– Два женских имени повергают меня в состояние священного трепета, – совершенно серьезно сообщил он. – Мария и Анна. Мою мать звали Мария.

– А жену – Анна? – усмехнулась она.

– Вовсе нет. Мою бывшую жену звали Лаура – как видите, вполне заурядно.

– Не вижу ничего заурядного в имени Лаура, – возразила она. – Красивое имя.

– Бог с ним, – он протянул ей руку. – Меня зовут Франсуа.

– Это я уже поняла, – ответила Анна, но руку, протянутую ей, пожала. – И чем вы, Франсуа, занимаетесь?

– Искусством, – лаконично сказал он, но Анна заинтересовалась:

– Искусством? Вы – художник?

– О нет! – он рассмеялся. – Я не творец. Я, скорее, торговец.

– Вы не похожи на торговца, – она улыбнулась.

– Внешность обманчива, – он ответил ей улыбкой и указал на узкую лестницу, ведущую на кирпичную стену, вдоль которой она шла, перед тем как ее взгляд зацепился за витрину с зонтами. – Пойдемте наверх. Там гораздо приятнее идти. Не так шумно.

– А что наверху? – спросила Анна.

– Бульвар… сад… называйте как хотите. Неужели вы никогда там не были?

– Никогда. Как вы наверняка успели заметить – я иностранка.

– Заметил, – кивнул Франсуа. Они, не торопясь, поднимались по лестнице. – И откуда вы?

– Из России, – сказала она и добавила. – Кажется, вы тоже не парижанин.

– И даже не француз, – сказал он. Анна удивилась: по-французски он говорил отменно, но с мягким южным выговором, который она слышала у жителей Тулузы и Граса. Она не стала спрашивать, откуда он – захочет, скажет сам.

– А чем вы занимаетесь в Париже, если не секрет? Вы туристка?

Поднявшись, они оказались на высокой балюстраде, уходящей вдаль и засаженной густой растительностью, лавандой, мальвами и даже бамбуком. Растения были неухожены, кусты неподстрижены, но это придавало им особое, диковатое очарование.

– Я балерина, – как всегда скромно ответила Анна.

– Как интересно, – он внимательно смотрел на нее, словно заново оценивая. – Никогда в жизни не знал ни одной балерины.

– Может, вам и повезло. Мы не очень интересные люди.

– Почему? – удивился Франсуа. – Мне кажется, вы должны много знать о музыке, о театре. Разве нет?

Анна засмеялась.

– Я же не музыковед и не театровед. Балет – это все, что я знаю. То, что за его пределами, мне чуждо и, честно говоря, пугает. Как только я осмеливаюсь высунуть нос из своего мирка, как сразу сталкиваюсь с чем-нибудь страшным…

– Какие странные вещи вы говорите, – Франсуа остановился.

– Я сама странная, – отозвалась Анна.

– Когда я увидел вас, сегодня, вприпрыжку бегущую по улице, мне показалось, вы счастливы. Разве моя интуиция меня подвела?

– Нет, ничуть, – честно ответила она. – Действительно, я чувствую себя счастливой сегодня – впервые за долгое время.

– А почему вы не были счастливы? – спросил он.

– Вы слишком любопытны, мсье, – раздраженно нахмурилась Анна.

Он ничуть не смутился.

– Я не из праздного любопытства спрашиваю.

– Нет? – удивленно подняла она брови. – А с чего бы это еще?

– Вы меня заинтриговали, – ответил он спокойно. – Не подумайте чего плохого. Я вообще-то скромный.

– О да! – фыркнула Анна. – Ваша скромность сразу бросается в глаза!..

– Ну, насчет скромности я, наверно, преувеличил, но мне действительно занятно – русская красавица-балерина заявляет, что она неинтересный человек.

– Я не это имела в виду. Я говорила о том, что артисты балета чрезмерно замкнуты в себе и зациклены на работе. И я не исключение.

– Позвольте мне самому судить, – настаивал Франсуа. – Что вы имеете против дружбы с торговцем картинами?

– Против дружбы – ничего, – Анна улыбнулась.

– Ничего, Франсуа, – поправил он ее с усмешкой.

– Ничего, Франсуа, – повторила она. – Сколько сейчас времени? – спросила она. Жики ждала ее к ужину.

– Четыре, – ответил он, бросив короткий взгляд на часы. – Вам уже пора?.. Анна! – позвал он ее, внезапно застывшую в оцепенении.

– А, что? – переспросила она, глядя мимо него. – Ах, простите! Четыре? Как уже поздно. Мне пора.

– Вы далеко живете? – спросил он, и она снова не сразу ответила, задумавшись, и очнулась только после того, как он снова позвал ее. – Анна!

– Да. Да… Да, далеко отсюда. В восемнадцатом округе.

Он кивнул:

– Может, мы все же выпьем кофе? Перед тем, как я посажу вас в такси?

Анна молчала. Она побледнела, и капельки пота выступили на ее висках.

– Да что случилось? – воскликнул Франсуа. – На вас лица нет!

– Зачем вы меня обманули? – голос Анны наполнился страхом и недоумением.

– Обманул? – Франсуа встревоженно сдвинул брови. – В чем я вас обманул? Подождите, Анна, вон скамейка, давайте присядем! Почему вы испугались? Вы говорите, я вас обманул – с чего вы взяли?

Он почти насильно усадил ее на скамейку за зарослями лаванды и сам пристроился рядом. Он попытался взять ее за руку, но она не позволила.

– Ваши часы! – тихо произнесла она.

– Что – мои часы?

– Ваши часы! В Москве я присутствовала на презентации этой модели. Это… это…

– Что – это? – прищурился он.

– Это – Louis Moinet Magistralis. Серия из 300 экземпляров, или что-то около этого и каждый стоит порядка девятисот тысяч долларов.

– Почти миллион, – поправил он ее и добавил. – Плюс страховка. – Франсуа выглядел чуть озадаченным, но не более того. – И в чем я вас обманул? Я не говорил, сколько стоят мои часы.

– Торговец картинами?! – воскликнула Анна возмущенно. – Обыкновенный торговец носит часы за миллион долларов!

– И я не говорил, что я обыкновенный торговец картинами. Это вы сказали.

– А вы не отрицали! Вы могли сказать мне…

– Так, стоп! – он поднял руку. – О моем благосостоянии не было сказано ни слова. Вы спросили о роде моих занятий. Я ответил, что я занимаюсь искусством, но не творю. А продаю. Я действительно это делаю – продаю и покупаю. Вот чем я по большей части занимаюсь: аукционы и антиквариат. Немного благотворительности.

– По большей части? – с досадой переспросила Анна. – Впрочем, зачем весь этот разговор? Я вас едва знаю. И уверена, больше мне вас узнавать не стоит. Не люблю, когда меня обманывают.

– Этого никто не любит. Но, как выяснилось, я вас не обманывал.

– Пусть так, – согласилась она. – Но искренность – она или есть, или ее нет…

– Допустим, – кивнул он. – А вы, Анна, вы – до конца честны со мной? Вы тоже не прочь сохранить хоть частичное инкогнито.

Анна огорошено смотрела на него, а он, не скрывая иронии, продолжал:

– Не делайте такие удивленные глаза, мадам Королева. Скромная русская балерина… прима, только что получившая ангажемент в Парижскую Оперу. Ха-ха…

Анна густо покраснела. Боже, как стыдно! Обвинила человека в том, что он не признался ей в том, что богат, а сама – разве она поступила не точно так же как он? И какое, спрашивается, право она имела его упрекать? Хотя, выходит, он с самого начала знал, кто она, и ломал комедию? Может, и встреча эта не случайна?

– Так вы с самого начала знали, кто я? – спросила она почти шепотом, чувствуя, как ощущение неловкости начинает сменяться волной раздражения. – Вы специально шли за мной?

– Не злитесь, – он улыбнулся обезоруживающей улыбкой. – А то, если я вам признаюсь во всем до конца, боюсь, вы меня побьете…

– Признаетесь до конца? – злость хотя и плескалась в ее глазах, но любопытство брало верх. – В чем признаетесь?

– Я – тот самый недоверчивый мерзавец, из-за которого вам пришлось крутить это несметное количество фуэте, – заявил он. – Но, надо отдать вам должное, утерли вы мне нос…

– Вы – член Попечительского совета Гарнье? – ахнула Анна. Так вот почему этот голос ей показался таким знакомым! Хорошо еще, она не дала волю эмоциям и не выплеснула на его голову весь ушат своего гнева – не видать ей тогда ангажемента.

– Это так, – кивнул он. Светлоглазый антиквар, казалось, был смущен, но Анна не могла избавиться от чувства, что все его смущение – маска и не более того. Его губы были строго сомкнуты, но уголок рта чуть подрагивал в невидимой глазу усмешке. Решительно, на него невозможно сердиться.

– Вы простите меня? – он почувствовал, что Анна уже готова сдаться.

– Боюсь, у меня нет выбора.

– Выбор есть всегда, – обезоруживающая улыбка осветила его лицо. – Вы можете встать и уйти, и я вас больше никогда не потревожу – ну, может, только цветами на премьеру. А можете протянуть мне руку и сказать – мы друзья, Франсуа.

Анна молчала. Ей до жути не хотелось, чтобы этот самоуверенный нахал так легко отделался. Она наморщила нос.

– Ну, допустим! Но кто поручится, что вы и сейчас меня не обманываете! Вы знаете обо мне все, я о вас – ничего. Это нечестно!

– А что вас интересует? – поднял он бровь.

– Ну, хотя бы ваша фамилия, откуда вы, если говорите, что не француз…

– Моя фамилия Фицджеймс.

– Вы англичанин? – изумилась Анна. – Вот уж никогда б не подумала!

– Меня с трудом можно назвать англичанином.

– Как так?

– А вот так… Во мне меньше всего английской крови – а уж намешано много чего… Лучше и не разбираться.

Анна покачала головой:

– Человек-загадка… Где же вы живете?

– Как где? – совершенно искренне удивился он. – В Париже. Последние двадцать лет практически здесь только и живу. Иногда неотложные дела требуют моего присутствия за пределами Франции.

– Какие дела? – поинтересовалась Анна.

Он безмятежно улыбнулся:

– Неотложные. Итак, как насчет кофе, милая русская балерина? Ma jolie ballerine russe?

– Почему бы и нет? – Анна поднялась со скамейки. – Но я в этом месте впервые. Вы знаете здесь какое-нибудь кафе?

– Прямо под нами, – сказал он.

… – Ты когда-нибудь слышала про антиквара по имени Франсуа Фицджеймс? – спросила Анна у Жики за ужином. Жики оторвалась от бокала вина и поставила его на стол.

– Как ты сказала? Фицджеймс? – Жики задумалась, но мгновение спустя покачала головой. – Среди крупных такого имени не встречала. Может, мелкий какой торговец…

– Да нет, – Анна отложила приборы. – С часами за девятьсот тысяч долларов? Ах нет, за миллион. Плюс страховка.

– Сколько? – Жики поперхнулась. – Где ты его откопала?

– Он член Попечительского совета Парижской Оперы, – озадаченно вздохнула Анна.

– Надо попросить у Моник список, – решила Жики. – Моник знает все на свете и всех на свете.

– Да, не сомневаюсь, – улыбнулась Анна. – Наверняка уж она-то его знает… Я хотела вот еще о чем с тобой поговорить…

– О чем же?

– Теперь у меня надежный контракт и приличный заработок, – Анна накрыла рукой сухую ладонь Жики. Та, однако, резко ее отдернула.

– Я все поняла! Ты опять решила завести разговор о том, что тебе надо жить отдельно от меня!

– Сколько же мне злоупотреблять твоим гостеприимством, Жики! – всплеснула руками Анна. – Я не могу все время жить у тебя. Я должна снять себе квартиру!

– А я тебе уже не нужна? – старая тангера поджала губы. – Ты бросишь меня одну? Особенно сейчас, когда не стало Люсьены! Да я тронусь здесь от одиночества!

– Но у тебя же еще есть Софи, – робко попыталась возразить Анна.

– Эта выжившая из ума Софи! – в сердцах рявкнула Жики. – Она иногда забывает, как ее зовут. С ней даже поговорить не о чем!

– Ш-ш… – испуганно оглянулась Анна. – Она услышит.

– Пускай слышит! Значит, ты решила меня бросить!

– Да не хочу я тебя бросать. – Анна уже была не рада, что затеяла этот разговор. – Я хочу, чтобы ты чувствовала себя свободнее.

– Чушь! – грозно произнесла дива. – Сейчас же скажи, что никуда не уедешь! И что не будешь искать себе квартиру. А когда я умру…

– Что ты говоришь, Жики! – воскликнула Анна.

– А когда я умру, – упрямо продолжила Жики, – я эту квартиру оставлю тебе.

– Ага, – фыркнула Анна. – И разоришь меня на налогах! Не вздумай! И хватит об этом. Клянусь, не буду искать квартиру.

– То-то же, – проворчала тангера себе под нос. – Ишь, чего надумала…

В это время в домофон позвонили. Анна краем уха услышала, как Софи открыла входную дверь, с кем-то переговорила, затем дверь хлопнула, и спустя несколько мгновений Софи вошла в гостиную с длинным кожаным футляром благородного шоколадного цвета, с витой металлической ручкой и замками из темной латуни.

– Что это? – подняла брови тангера.

– Для мадемуазель Анны, – коротко ответила горничная и протянула футляр растерянной Анне. Взгляд молодой женщины упал на логотип, тисненный на кожаной крышке.

– Кажется, я знаю, что это, – прошептала она и щелкнула двумя изящными замочками.

На бархатном черном ложе благородно мерцал небесно-голубой шелк и переливалась драгоценная ручка, обтянутая золотым кружевом…

– Позвони Моник, – еле слышно проговорила Анна. – Пожалуйста, Жики.

Тангера взялась за телефон. Несколько минут пылких приветствий, затем коротко заданный вопрос и столь же короткий ответ. Жики положила трубку.

– В Попечительском совете Opera de Paris нет антиквара по имени Франсуа Фицджеймс…


Август 2012 года, Лондон


…Катрин еще раз придирчиво осмотрела стол, накрытый в гостиной. В центре возвышался капустный пирог, ее гордость – пышный, золотистого цвета, источавший уютный и густой аромат. Тересу она отпустила и все готовила сама – гость, которого они с Сергеем ждали, был особенно им дорог.

Антон позвонил пару дней назад и сообщил, что приедет в Лондон на три дня по делам холдинга. Он предложил встретиться в ресторане, но когда Сергей передал приглашение Катрин, она возмутилась – чтобы не принять лучшего друга у себя дома – это ни стыда, ни совести не иметь. Она настояла, чтобы Антон пришел к ним на Куинс-гейт, и чуть не поссорилась с Сержем, который попытался возражать – мол, зачем ей все эти хлопоты на кухне, когда можно чудесно провести время в ресторане. Она слышать ничего не хотела – и вот стол накрыт, она одета подобающе случаю, причесана, накрашена – беспристрастное зеркало отразило ее прелестный облик. Катрин еще раз провела щеткой по блестящим каштановым волосам и поправила выбившуюся прядь.

Скоро они придут – ее муж и ее друг. Как давно она не видела Антона! Последний раз они встречались на ее свадьбе. Это было весьма скромное событие – сначала регистрация в районном загсе, а потом, вечером, нешумное застолье в маленьком ресторане. Антон – единственный, кого они позвали из старых друзей. Катрин сожалела об отсутствии Анны – та уже уехала в Париж. Антон старался держаться, но был словно заморожен печалью. Улучив минуту, Катрин села рядом с ним и прижалась головой к его плечу. Он вздрогнул.

– Почему ты к ней не поедешь? – спросила она.

– Не надо, Катрин, пожалуйста, – его губы болезненно скривились. – Если ты об Анне…

– О ком же еще? – грустно улыбнулась она. – И все-таки? Почему? Ты же знаешь, где она?

– Теперь знаю, – меланхолично кивнул он и опрокинул в себя рюмку водки. – Еще бы!

– Я уверена, Анна тебя ждет, – ласково произнесла Катрин. – Она будет рада.

– Ты сама не веришь в то, что говоришь, – поморщился он.

Катрин остро хотелось утешить его – но как? В действительности, она ничего не знала об Анне, кроме того, что та живет в Париже, у Жики. Но ей было жаль Антона до такой степени, что у нее щемило сердце. Он почувствовал это и нежно обнял ее.

– Катрин, милая, – он постарался улыбнуться. – Не нужно меня жалеть.

– Я не… – начала она.

– Не нужно, я справлюсь, не сомневайся. И будь счастлива. Ты заслужила. Я так рад за вас с Сержем…

Она так и не смогла смягчить его боль, иссушить слезы, которыми истекала его душа. Они не встречались более после ее свадьбы. Катрин и Серж уехали в Лондон, но она часто думала об Антоне: как живется ему одному – без той, которую он без памяти любил…

И вот она услышала щелканье дверного замка, потом голоса: – «Катрин, милая, мы пришли!» И выбежала в холл.

Антон радостно улыбался ей, распахнув руки. Взвизгнув, она повисла у него на шее, покрывая поцелуями его щеки и бормоча: «Как я рада. Антон, как я рада!» Он поцеловал ее в макушку: «Ты еще красивее стала, Катрин, – улыбнулся он, убирая со лба прядь светлых волос, – каждый раз смотрю на тебя и думаю, есть ли предел твоему совершенству».

– Эй, полегче, друг мой, – предупредил Булгаков, но более для приличия. – Она моя жена.

– Ты никому не позволишь об этом забыть, – Антон хлопнул его по спине. – Ну, показывайте, как вы тут живете…

– Скучно, – вздохнула Катрин. – В Москву хочу.

– Что там делать, в этой Москве, – откликнулся Антон, проходя за нею в комнату. – Дожди и холод собачий… Тощища смертная. У вас тут хоть тепло. Н-да…

Полдня стояния у плиты были оценены по достоинству. Еда, приготовленная Катрин, исчезала со стола, пирог имел грандиозный успех, а запивали они его красным сухим вином. После пары бокалов разговор оживился. Антон с большим удовольствием рассказывал о жизни в Москве, старательно избегая упоминать о Кортесе и Орлове. Он так нарочито их игнорировал, что Катрин не выдержала: «Ну, а как там остальные поживают?» Булгаков нахмурился, а Антон сначала тревожно покосился на него, потом повернулся к ней.

– Кто тебя конкретно интересует, душа моя? – чуть улыбнулся он.

– Думаешь, у меня не хватит духа произнести его имя? – фыркнула Катрин. – Зря!

Она глянула на мужа:

– Ты ведь ничего не имеешь против?

– Против чего? – его губы дрогнули. – Против того, чтобы ты поинтересовалась Орловым? Даже если и имею, никогда не признаюсь.

– Видишь, как все просто, – она улыбнулась Антону. – Рассказывай!

– Да и рассказывать особо нечего. Последний раз я видел Андрюху, когда нас вызывали в следственный комитет.

– В следственный комитет? – удивилась Катрин. – Зачем?

Антон не успел ответить.

– Как зачем? – раздался голос Булгакова. – По поводу Рыкова, разумеется. Уточняли разные детали.

– Ты знал? – удивилась Катрин. – А мне почему ничего не сказал?

– Не сказал – что? – Булгаков пожал плечами. – Что их троих вызывали куда-то там?

– Не куда-то там, а к следователю, – холодно поправила его Катрин.

Антон, казалось, растерялся:

– А тебе бы хотелось все это вспоминать?

Катрин поджала губы:

– Терпеть не могу, когда от меня что-то скрывают.

– От тебя никто ничего не скрывает, милая. Просто это такой пустяк, о котором не стоило и упоминать.

– И не люблю, когда за меня решают, – отчеканила она.

– Кто осмелится, тот и дня не проживет, милая, – улыбнулся Антон. – Напрасно ты все так в штыки воспринимаешь…

– Вот как? – недоверчиво посмотрела Катрин на него, потом перевела взгляд на мужа. Выражение его лица было совершенно безмятежным. – Ну, допустим. И как он там?

– Орлов? – на всякий случай уточнил Антон. – Так себе. Выглядит худо. По-моему, он выпивает.

– Ты имеешь в виду – пьет? – подняла бровь Катрин, но в ее голосе не прозвучало беспокойства, а всего лишь удивление. – Он что, пьяным в следственный комитет явился?

– Да вроде нет, не пьяный, но какой-то помятый, словно с похмелья.

– Ну что ж, – задумчиво произнесла она. – Каждый по-своему переживает то, что произошло с нами. И это все?

– Все, – кивнул Ланской. – Я же говорю – виделись один раз у следователя в кабинете. Там и Глинский ваш был. Уже майор.

– Мы в курсе, – улыбнулся Булгаков. – Он не преминул похвастаться.

Катрин переводила внимательный взгляд с Сергея на Антона. Ее муж и ее друг – их она уважала и ценила больше всех на свете. Но сейчас она начинала чувствовать некоторое раздражение – уж не принимают ли они ее за слабоумную, они оба?

– Мальчики играют в игры для мальчиков, – отчеканила она.

– Это точно, – кивнул Антон. – А во что играют девочки?

– Девочки?.. – Катрин замялась. – Девочки играют в секретки.

– Во что?! – сдвинул брови Булгаков, а Антон чуть улыбнулся:

– Кажется, я знаю.

– Откуда? – удивилась Катрин. – Как ты можешь это знать?

– Я видел, как моя двоюродная сестра ковыряется в земле, – ответил Антон. – В детстве мы проводили лето вместе на нашей даче. Я хотел посмотреть, что она там делает, но Ксюха не дала. Потом сам тайком раскопал. Долго ржал.

– И что это было? – спросил заинтригованный Булгаков.

– Не говори ему! – Катрин прикрыла рот Антона ладонью. – Это великая женская тайна!..

Так девчонки забавлялись летом – под крупными осколками бутылочного стекла выкладывались цветы, фантики от конфет, разноцветные бусины – как можно более замысловато, а потом сокровище присыпалось землей или песком, чтобы спустя несколько дней откопать. Полюбоваться творением рук своих, а потом вновь скрыть под слоем земли. О секретках не следовало никому рассказывать – то была тайна. Маленькая Катюша соорудила их несметное количество – на подмосковной даче, во дворе своего дома в Москве. В те годы детей еще выпускали одних во двор…

– Я еще закладывала в секретки желания, – призналась Катрин, когда Булгаков все-таки вытянул из нее правду.

– Какие, например?

– Сначала я загадывала, чтобы мама отдала меня в балетную школу. Но это желание так и не сбылось. Потом мне нравился мальчик в параллельном классе, и я загадала, чтобы он пригласил меня в кино.

– Пригласил? – Булгаков не удержался от иронии в голосе.

– Представь себе, – рассмеялась Катрин. – Пригласил! Но лучше бы тот парень так и остался мечтою – таким он оказался ужасно скучным и никчемным. Не знала потом, как избавиться.

– Да, – кивнул Антон. – Бойтесь своих желаний. А почему, друзья мои, вы ничего не спрашиваете про Мигеля?

– А есть что-то интересное? – неохотно поинтересовалась Катрин. Она до сих пор не забыла, как Мигель обошелся с ней тем страшным летом два года назад. Ее потрясли его грубость и убийственное презрение.

– Есть, представь себе, – Антон улыбнулся. – Он теперь почти не бывает в Москве, можно сказать, осел в Испании. И поговаривают, восстановил отношения с родственниками, с которыми у его семьи были разорваны все связи еще со времен Гражданской войны.

– Любопытно, – уронил Булгаков. – Чего ради?

– Он всегда гордился своими корнями, – заметила Катрин. – Так что ничего удивительного.

– Его я тоже видел последний раз в следственном комитете, – уточнил Антон.

– Но слухи доходят…

– А как ты сам живешь? – наконец решилась задать Катрин самый главный вопрос. – Ты все еще один?

Антон помрачнел. Он опустил голову и неподвижным взглядом уперся в бокал, стоящий перед ним. Катрин почувствовала себя виноватой.

– Прости, но я не могла не спросить. Я переживаю за тебя… и за Анну.

– Катрин, – окликнул ее муж, – не надо…

– Надо! – заявила она. – Долго еще вы будете мучить друг друга?

– Люди созданы, чтобы друг друга мучить, – невесело пробормотал Антон.

– Это не ты сказал, а Достоевский, – раздраженно откликнулась она. – И прекрати ерничать. Боже мой, что вы творите с собой и своей любовью!

– Не нужна ей моя любовь, Катрин, – Антон покачал головой, и взгляд его потух. – А жалость ее мне не нужна.

«Да пропади все пропадом, – сказала Катрин себе со злостью, – не давала я Анне ни клятвы, ни даже обещания молчать о том разговоре в LaDurée. И поэтому – какого черта я должна сидеть и смотреть, как мой лучший и любимый друг корчится от боли?»

– Поезжай к ней, Антон, – выпалила она.

– Катрин! – предостерегающе воскликнул Булгаков, но она и бровью не повела в его сторону, а только требовательно смотрела на Ланского.

– Поезжай к ней, – повторила она.

– Нет, Катрин, нет. Все кончено. Она меня разлюбила. Насильно мил не будешь.

– Ты ошибаешься! – она на мгновение закрыла ладонями лицо, а потом схватила Антона за руку. – Я клянусь тебе – чем хочешь! Я клянусь тебе – она сама мне сказала, что все еще любит тебя, но чувство вины не дает ей сделать первый шаг. Она боится, что…

Катрин осеклась. Нет, она ни за что не произнесет ни слова «измена», ни имени «Мигель» сейчас, вот в этот момент – пусть будет так, словно ничего не произошло. В конце концов, Антон может только подозревать, но он не знает наверняка – была ли его любимая ему неверна. Пусть они просто встретятся – а там Анна сама решит, что ему сказать.

Но Антон услышал ее последние слова:

– Чего она боится?

– Она… она считает – то, что с ней случилось – невыносимо для твоего самолюбия, и тебе понадобится сломить себя, чтобы это преодолеть. – Катрин скрестила пальцы под столом – да, это не вся правда, она чуть не договорила. Но ведь прошло уже время, и она могла просто забыть, что в точности ей сказала Анна.

– Как ей такое только в голову пришло, – пробормотал Антон. – Это правда? Она сама тебе это сказала? Имея в виду именно то, что эти слова должны значить?

И поскольку все сказанное ею было почти правдой, голос Катрин прозвучал достаточно искренне:

– Я бы никогда не посмела лгать тебе, Антон. Ты меня знаешь.

– Знаю, – он поцеловал ей руку и закрыл глаза.

– Ты поедешь к ней? – с надеждой спросила Катрин.

– Я должен подумать.

– Ну о чем тут думать? – взмолилась она, но Булгаков снова остановил ее: – Катрин, прекрати на него давить.

За столом воцарилась тишина. Каждый думал о своем. Антон – об Анне и о надежде, которая вспыхнула снова, словно искра, казалось, давно потухшего костра. Катрин – о том, правильно ли она сделала, предав огласке то, что доверила ей Анна, а Булгаков – сколько еще времени они будут пожинать страшные плоды позапрошлого лета. И сколько боли и страданий принесет им их бывший друг, и сколько жизней ему еще удастся отнять – намеренно или нет, и когда, наконец, вновь всколыхнется этот ад, и явит миру свое исчадие – Олега Рыкова…


Август 2012 года, Париж


Заваленный цветами так, что из-за охапки были видны только его серебряные волосы, Дмитрий покинул концертный зал «Плейель» через служебный подъезд, но на улице его ждала толпа. Отставшая на шаг Анна еле продиралась за ним сквозь плотный строй восторженных поклонников. Она старалась не упускать его из виду. В какой-то момент ему удалось высвободить одну руку, отчего несколько букетов упали на асфальт. Он схватил Анну за запястье и потащил за собой. На Фобур Сент-Оноре образовалась пробка из-за подаваемых ко входу машин, но Дмитрия и Анну уже ждал сверкающий Бентли. Водитель держал открытой дверцу, и им оставалось только нырнуть в салон.

– Не мог цветы оставить? – услышали они недовольный голос. – Куда теперь их?

– Может, в багажник? – смутился Дмитрий, но автомобиль уже мягко тронулся с места.

– Пако, как тебе концерт? – спросил Дмитрий, явно обращаясь к хозяину Бентли.

– C'est génial[138], – ответ прозвучал насмешливо, но абсолютно искренне: – Гениально, как, впрочем, всегда.

– А ты, Аннушка, что скажешь?

– Митя, ты пел божественно. Действительно, как всегда.

– Не вытянешь из вас лишнего слова, – проворчал Крестовский. – Гениально да божественно… Нет чтоб похвалить.

– До чего вы, артисты, тщеславны, – высказался незнакомец. – Итак, куда мы едем?

– Я предлагаю поехать ко мне, – сказал Дмитрий. – Если никто не возражает. И это близко.

– А почему не в «Ритц»?

– Устал я что-то, – виновато объяснил Крестовский. – И Марго с утра чувствовала себя неважно. Ты не против? – обратился он к Анне.

Анна не возражала – час был не поздний, вечер обещал быть приятным, и ей, откровенно говоря, надоело сидеть на улице Жирардон. Хотелось какого-то разнообразия. К тому же она любила Марго.

Крестовский жил на авеню Ваграм – действительно, всего в двух минутах от «Плейель» – лишь свернуть налево, за угол. И вот они уже вылезают из машины около подъезда его роскошного дома в стиле ар-нуво, оплетенного зелеными, синими, фиолетовыми керамическими лианами и балконами, словно выплывающими из фасада. Величественный швейцар открыл дверцу машины и помог выйти Анне и Крестовскому с его букетами. Водитель Бентли тем временем распахнул дверцу с другой стороны, откуда показался их таинственный собеседник, лица которого она до сих пор не могла рассмотреть из-за изобилия цветов. Крестовский сунул цветы швейцару и перевел дыхание:

– Уф! Слава богу.

– Может, ты наконец, представишь нас друг другу? – Анна повернулась к говорившему. И остолбенела.

– Разумеется. Не хотелось бы делать это на улице, но тянуть дальше нельзя, – Крестовский откашлялся: – Дорогая Анна, позволь тебе представить Франсиско Гаэтано Фернандо Алехандро де Парра, девятнадцатого герцога Альба, – выпалил он. – Ваша светлость, это Анна Королева, звезда русского балета и с недавних пор – этуаль Парижской оперы. Надеюсь, я ничего не упустил из твоих многочисленных имен, дружище? Никогда не мог их все запомнить.

– Разумеется, упустил, – улыбнулся Пако[139], протягивая Анне руку. – Еще я Фицджеймс и Стюарт, но это неважно звучит по-французски.

Анна не могла вымолвить ни слова – перед ней стоял нахальный торговец картинами, с которым она познакомилась месяц или менее того назад, и который назвался членом Попечительского совета Гарнье. Она машинально протянула ему руку, и он поцеловал ее.

– Вы вернули зонт Мишелю. Почему?..

– Я не могу принимать такие дорогие подарки, – холодно отозвалась Анна и, словно очнувшись, наконец, обратилась к Крестовскому. – Митя, ты меня простишь? Я бы хотела поехать домой. У меня разболелась голова.

– Что случилось? – встревоженно спросил Дмитрий. – Вы что, знакомы? Пако, что происходит, черт побери?

– Это трудно назвать знакомством, – Анна по-прежнему игнорировала Франсуа. – Чашка кофе и очередной обман.

Псевдоантиквар вспыхнул, а Крестовский нахмурился:

– Какой еще обман?

– Попроси швейцара вызвать мне такси, – Анне вдруг стало зябко, и она поплотнее закуталась в соболий палантин, позаимствованный у Жики. – Я поеду домой.

– Анна! – воскликнул Франсуа. – Позвольте мне все объяснить.

– Не стоит, – сухо ответила Анна. – Зачем нагромождать еще большую ложь?

– Но я ни минуты не лгал вам. Все правда от первого до последнего слова. Одна из моих родовых фамилий – Фицджеймс, меня действительно зовут Франсуа, ну ладно, ладно, – он мельком взглянул на возмущенного Крестовского. – Франсиско, но какая разница? Я действительно занимаюсь антиквариатом и… да, я действительно герцог Альба. И я действительно живу в Париже, и я не француз. В чем я вам солгал? Не сообщил о моем титуле? А зачем он вам? Он что-то меняет?

– Может, мы поднимемся в квартиру? – примирительно заговорил Дмитрий. – Марго ждет. Ужин стынет. Вы можете выяснять ваши сложные отношения в тепле.

– Мне нечего с ним выяснять. И у меня пропал аппетит. Дмитрий, прости меня, я поеду домой.

– Это вы меня простите, – вдруг произнес Франсуа. – Я обидел вас. Поверьте, я не хотел. Просто…

– Что – просто?

Он смог выдержать ее испытующий взгляд.

– Просто вы мне очень нравитесь, Анна, и я не мог удержаться от соблазна заинтриговать вас.

Крестовский решительно взял ее за локоть.

– Пойдем наверх. Марго обидится. И кроме всего прочего, я получил известия из Москвы касательно твоего имущества.

Анна позволила Дмитрию завести себя в подъезд. Швейцар услужливо распахнул перед ними дверь и вызвал лифт. Пока они поднимались на третий этаж, все молчали – Франсуа был смущен, Анна разгневана, а Дмитрий и то, и другое. Он чувствовал себя виноватым перед Анной – неизвестно, что успел сказать ей этот испанский авантюрист, который, несмотря на высокородность, мало задумывался об этичности, когда дело касалось женщин. Именно так – «авантюрист» – называл про себя Дмитрий своего приятеля и сейчас клял себя последними словами, что повелся на его якобы добрые намерения в отношении Анны. И поэтому, когда их встретила Марго, его милая жена, он был рад, что может переложить на нее часть общения с этим «le ballot» [140]и с расстроенной Анной, которая демонстративно разговаривала лишь с Марго. Дети уже спали, и взрослые расселись за большим столом, чтобы поужинать.

– Ты сказал, что получил известия о моих драгоценностях, – Анна наконец соизволила обратиться к Дмитрию. – Где они?

– Их вернули Антону Ланскому, – сообщил он негромко. – Все у него. Следователь сообщил, что их вернули бы тебе, но тебя нет в Москве.

Услышав имя Антона, Анна застыла с приборами в руках, уставившись в одну точку.

– Кто такой Антон Ланской? – спросил Франсуа тоном человека, привыкшего получать ответы на свои вопросы, но с трудом выговорив иностранное имя. Анна очнулась.

– Это мой муж. Он в Москве.

– Разве вы замужем? – поднял он бровь. Анну не смутил его высокомерный тон.

– Формально – нет, – ответила она, глядя ему в глаза. – По сути – да.

– Не совсем понимаю, – холодно объявил Альба. – Как это можно быть замужем – по сути.

– Вам и не надо понимать, – ответила Анна.

Ей совершенно не хотелось грубить ему, ставить его на место – ее охватила невыносимая грусть… Она ощутила острое желание, чтобы Антон находился рядом – говорить с ним, чувствовать тепло его рук… Почему она до сих пор ему не позвонила?.. Теперь появился предлог – она может спросить о своих драгоценностях. Смехотворный предлог. А если у него уже кто-то есть? Нет, невозможно. Если она сама так тоскует о нем – то его, наверно, гложет такая же печаль.

Примерно в два часа ночи Франсуа отвез ее домой. Он был молчалив, даже сух, но когда они подъехали к ее дому и вышли из машины, то на прощание Альба сказал, целуя ей руку:

– Надеюсь, когда-нибудь вы простите меня. И разрешите что-нибудь сделать для вас…


29 сентября 2012 года, Париж


Мигель подъехал на такси к дому на углу Жирардон и Норвэн. Он прилетел из Мадрида накануне, куда ездил к испанскому родственнику. Вернее, на оглашение завещания того самого родственника – двоюродного деда по отцу. Эта ветвь их фамилии отличилась во времена гражданской войны участием в бригадах Франко, а чуть позже – подвигами в Голубой дивизии[141]. Но все это осталось в далеком прошлом, и совершенно неожиданным образом Мигель оказался наследником старого рода. Отныне он мог смело именоваться виконтом де Вильяреаль, что, надо сказать, изрядно тешило его самолюбие. Природное высокомерие Кортеса теперь обрело геральдическое обоснование, и весь недолгий полет в первом классе он с любопытством изучал фамильный перстень, а вернее, замысловатый герб на нем – кабан с мечом в лапе. Хотя – какая у кабана может быть лапа?

В довесок к титулу он получил так называемый замок – полуразвалившийся дом в окрестностях Вальядолида, над которым нависла угроза конфискации из-за солидного долга по налогам, не очень крупную, но приятную сумму на счете в банке, и целую армию бедных родственников, позаботиться о которых ему предписывал обычай. Но сейчас Мигелю было не до них. Он хотел встретиться с Анной, заставить ее выслушать его и, при удачном стечении обстоятельств, уговорить выйти за него замуж. Он почувствовал ответственность за свой род и за его продолжение – и кто, как не Анна, могла бы его продолжить в качестве виконтессы де Вильяреаль?

Он отправился прямиком на Монмартр. По дороге он попытался дозвониться Анне, но ее номер оказался вне зоны доступа. «Скорее всего, отключила телефон», – подумал Мигель. Прекрасно, на его стороне эффект неожиданности. Он появится внезапно, и никакая Жики его не остановит. Хватит! ¡Basta! [142]Она могла остановить скромного vinatero[143], но препятствовать виконту Вильяреаль делать то, что он пожелает, не во власти старой дуры.

Он отпустил такси и позвонил в домофон. К его удивлению, ему никто не ответил. «Ничего не понимаю. Пускай Анны и Жики нет дома, но прислуга-то куда делась?» Время близилось к вечеру, и жители начинали возвращаться домой. Воспользовавшись тем, что в подъезд входил пожилой мужчина, Мигель с вежливым «Pardonnez-moi» протиснулся вместе с ним, поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Ему никто не открыл.

Неприятное воспоминание кольнуло его – вот так же, два года назад он пришел к Анне и маялся под закрытой дверью. А в это время Рыков насиловал ее в квартире под оперные арии, а потом полосовал на кровавые лоскуты… Как можно было не понять, что не просто так она ему не открывает? Но жгучая обида, охватившая его, Мигеля, превратилась в бешенство – да как она посмела пренебречь им? В тот момент он думал только о себе.

Ему зверски хотелось курить, но здесь курить было нельзя. В раздумьях он спустился вниз и, хлопнув подъездной дверью, вышел. И тут же почувствовал вибрацию мобильного телефона во внутреннем кармане плаща.

– Говорят, тебя можно поздравить? Ты теперь испанский гранд? Дон Мигель? – услышал он ненавистный язвительный голос. Мигеля затрясло. Он потерял дар речи.

– К Анне приехал? Напрасно. Ее сейчас нет, и будет она нескоро.

Мигелю казалось, что если он сейчас заговорит, то наговорит такого, о чем потом будет жалеть. Его душила ненависть, но он понимал, что необходимо держать себя в руках и не терять достоинства.

– Как ты смеешь мне звонить? – наконец спросил Мигель.

– А что? – поинтересовался Олег ядовито. – Ты занят? Не можешь говорить? Я попозже перезвоню?

– Как ты смеешь мне звонить после всего?

– После всего? Ты о чем конкретно? – еще более издевательски продолжил Рыков. – Из того, что я сделал, тебе не все должно нравиться. А скорее всего – все должно не нравиться. Как например – то, что я был с Анной. Она оказалась очень хороша – нежная такая… Только плакала почему-то. Не понравился я ей, наверно. Что ж… Даже я не могу всем нравиться.

– Сволочь, – зарычал Мигель, – я убью тебя!

– Ты уже Орлова убил. С удовольствием наблюдал в больничном саду. Не очень качественно. Все приходится за вами переделывать…

– Где Анна?! – продолжал рычать Мигель. – Куда ты ее дел?

– Как это – где Анна? – удивился Олег. – Она в Гарнье. У нее занятия. Ну или как там у них, балетных, это называется. И я, в общем-то, не при чем… Хотя, надо сказать, тут я накосячил. По-хорошему, она давно должна лежать в могиле, дон Мигель. Но вы с Антоном оказались такие проворные. Ха-ха… Ну ничего… Еще есть время все поправить.

– Я убью тебя, canalla[144]! – заорал Мигель в трубку так, что прохожие стали на него оборачиваться.

– Не ори, людей пугаешь, – приказал Олег. – Я не шучу. Я всегда могу закончить то, что начал. И ты мне не помешаешь. И Антон не помешает.

Мигель задыхался от ярости. Олег это понял и негромко рассмеялся.

– Уймись, неистовый наш. Какой ты все же несдержанный… Если б я захотел, от твоей примы давно кровавые ошметки остались бы. И останутся, если ты в точности не исполнишь то, что я тебе прикажу.

– Ты – прикажешь мне? – рявкнул Мигель в трубку. – Да как ты смеешь, ублюдок…

– Полегче на поворотах, предатель, – голос Рыкова стал холодным, как порыв северного ветра. – Я и обидеться могу. И тогда твоей приме – точно конец. Ты – подонок и предатель, слышишь меня? Ничуть не лучше Орлова.

– Когда я буду убивать тебя, – прошипел Мигель, – ты будешь ползать на коленях и молить о пощаде.

– Помечтай, – тон Рыкова вновь стал ехидным. – А пока ты будешь предаваться мечтам, я ее прирежу.

Холодный пот выступил на лице испанца. Он вытер его рукой, но, забыв про перстень на пальце, не рассчитал и оцарапал им себе лоб.

– Так что? – слышал он в трубке. – Ты намерен повиноваться?

– Пошел к дьяволу! – прохрипел Мигель в ярости. – Чего тебе надо?

– Уже лучше, – усмехнулся Рыков. – Прояви благоразумие, и, возможно, мы договоримся. Итак, слушай. Ты отправишься в Лондон. У тебя теперь испанский паспорт, так что виза тебе не нужна. Найдешь Катрин и скажешь ей…

– Катрин? – прошипел испанец. – Черта с два! Не поеду я к этой…

– Еще одно необдуманное слово, и мое терпение лопнет, – голос Олега посуровел, и в нем уже не звучало язвительных интонаций. – Еще лишь слово…

– Далась тебе эта… – Мигель употребил непечатное слово. – Хотя… Наверно, вы – идеальная пара. Убийца и шлюха. Недаром ты на ней свихнулся.

– Лестно… – уронил Рыков. – Но делаю тебе последнее предупреждение. Меня твои комментарии не интересуют. Ты поедешь к ней и убедишь – уж не знаю как… будь обаятельным, ты это умеешь… Ты убедишь ее ехать в Москву – как можно быстрее. Иначе Анна умоется кровью. Ты меня понял?

Неужели у него нет выхода? Мигель не мог в это поверить.

– Ты меня понял? – повторил Рыков. – У меня нет времени на твои мелкие нравственные терзания. Последний раз…

– Понял, – загробным голосом уронил Мигель.

– Так-то лучше, – проворчал Рыков. – К сожалению, ты не можешь отправиться прямо сегодня – если ты не в курсе, в Париже транспортный коллапс – бастуют все, кому не лень…

– Что? – оторопел испанец. – Ты о чем?

– Еще три дня из Парижа не улететь и не уехать, – раздраженно сказал Олег.

– Но забастовка кончится через трое суток, и чтоб духу твоего здесь не было.

– Когда-нибудь… – угрожающе проговорил Мигель, серый от ярости. – Когда-нибудь я всажу тебе пулю в голову. С наслаждением.

– Размечтался, – Олега ничуть не смутили его угрозы. – Давай, уматывай отсюда! Не вздумай встречаться с Анной до отъезда – иначе ей конец. Сосредоточься на Катрин. Подумай, как тебе ее убедить – она упрямая.

Катрин еще не знает, что я жив – сообщи ей. Она должна быть в Москве через неделю. Иначе…

– Я понял, – сказал Мигель. – Она будет в Москве. Анну не трогай.

– Посмотрим, – коротко ответил Олег и отключился.

Мигель потоптался еще несколько минут около дома Жики. Он чувствовал себя словно оплеванный из-за того, что Рыков приказывал ему в столь безапелляционной форме, и, конечно, если б речь не шла о жизни Анны, черта с два он стал бы его слушаться. Но угроза прозвучала недвусмысленно, и ему придется ехать в Лондон. Жаль, не удалось поговорить с Анной. Но он еще вернется – как только убедит длинноволосую стерву отправиться в Москву.


Спустя несколько часов еще один молодой мужчина подошел к дому номер 21 по улице Жирардон, и теперь слонялся напротив, в задумчивости и сомнениях. Антон наблюдал, как Анна в компании неизменной Жики зашла в подъезд, и через пять минут на третьем этаже кондоминиума зажегся свет. Он порадовался про себя – выглядела она прекрасно, бодрая, с улыбкой на лице и как раньше, элегантная и подтянутая, по осанке видно – балетная прима.

В двух шагах – площадь Далиды, а чуть вниз по улице – кабаре «Le Lapin Agile» – «Проворный кролик». Он как-то оказался в этом кабаре вместе с Анной, и они провели там почти пять часов вместе с веселыми шансонье, горланя с ними фривольные французские песни, разгоряченные вкусной вишневой наливкой. Они ушли оттуда чуть ли не последними, около двух ночи и, пренебрегая такси, брели по ночному Парижу к себе в отель на остров Сен-Луи дольше двух часов. Антон купил в одной из ночных арабских лавок бутылку недорогого вина, любезный хозяин откупорил ее прямо там же, и они с удовольствием пили вино по дороге, прямо из горлышка, влюбленные и хмельные… Один из самых счастливых вечеров, которые они провели вместе…

Что ж дальше? Сколько ему еще стоять под ее окнами? Надо либо подняться к ней и поговорить, либо повернуться и уйти, довольствуясь тем, что с ней, слава богу, все в порядке. Мало ли чего сказала Катрин! Когда та поклялась, что Анна ждет его, то надежда вновь проснулась в его измученном одиночеством и неизвестностью сердце. Но потом эта надежда стала угасать – после того, как он вновь и вновь вспоминал о прошлом. Если б Анна хотела его видеть, то сообщила бы о своем местонахождении, и ему не пришлось бы искать ее с помощью детективного агентства, рекомендованного ему по старой памяти одним из сокурсников по Сорбонне. Если она не зовет – значит, он ей не нужен…

Антон знал, что Анна перенесла несколько пластических операций, весьма удачных – от большинства шрамов удалось избавиться. Счета за эти операции ему не приходили – их оплачивала Дирекция Парижской Оперы – официально, в качестве спонсорской помощи. Доложили ему и о том, что посредником в переговорах о предоставлении этой помощи стал Дмитрий Крестовский – красавец-баритон, мировая знаменитость, старинный приятель Анны, тоже родом из Перми. Она теперь регулярно встречалась с ним, но их встречи носили исключительно дружеский характер – так, во всяком случае, ему доложил частный детектив. Они часто вместе обедали, Крестовский иногда навещал ее на улице Girardon, но никогда не задерживался там дольше, чем позволяли приличия. Антон также знал, что Анна по шесть часов в день проводит в балетном классе Опера Гарнье с личным преподавателем-репетитором, два часа в классе йоги с личным тренером – это уже Жики постаралась, выписала ей гуру из Японии. А вечерами она стала появляться в свете, иногда с Жики, иногда с Крестовским, пару раз к ним присоединялся Франсиско де Парра, герцог Альба, но никогда Анну не замечали с испанским принцем вдвоем.

Как-то в апреле, в Опере, с нею была Катрин, одна, без Сержа. Анну видели на нескольких балетных и оперных спектаклях, на открытии выставки Эдуарда Мане в Д’Орсе. Она успешно выступила в российском посольстве на приеме в честь дня России и вскоре получила ангажемент в балетную труппу Парижской Оперы. Антон был рад за нее и гордился ее мужеством и силой духа. Но она ни разу не позвонила ему и не написала. Словно его нет на свете.

Он смотрел на эркер третьего этажа, снедаемый грустью и страстным желанием подняться к ней, увидеть ее, поговорить – хотя бы поговорить. Конечно, она его не выгонит, даже, возможно, обрадуется, но что дальше? А потом ей станет отчаянно, до слез жалко его, как тогда, в Москве, ее охватит чувство раскаяния и вины. И зачем ему жалость? Если нет любви – жалость ее не заменит, а только сделает боль нестерпимее, чтоб там ни говорила Катрин.

Он почувствовал, как в кармане завибрировал мобильник. Он вынул его со смутным ощущением, что этот звонок как-то с ней связан. Может, она заметила его в окно и вспомнила, наконец, о его существовании? Номер определился парижский – может, и правда, случилось чудо?

– Да? – он не посмел назвать ее по имени, и правильно сделал, так как голос, который он услышал, принадлежал вовсе не Анне.

– Антон… – этот голос он надеялся больше никогда не услышать, голос человека, который разрушил его жизнь и жизнь его любимой женщины. От неожиданности Ланской онемел. Чуть ли не в первый раз в жизни он не знал, что сказать.

– Антон… – голос Олега был печален. – Ты все еще тоскуешь о ней… Не удивляйся, я все о тебе знаю. Ты мой друг. Мне не безразлично, что с тобой происходит.

– Я – твой друг? – остолбенело повторил Антон. – Тебе имени нет – нелюдь…

– Ты ошибаешься, – Олег говорил мягко, без всякого нажима. – Я всегда любил тебя. Мне было больно видеть, как тебя обманывают.

– И ты решил мне помочь? – у Антона не хватало сил даже на иронию, он был растерян и не понимал, что делать дальше – зачем-то ведь Рыков звонит, что-то хочет, и главное – не пойти у него на поводу. А самое страшное, и это постепенно доходило до Антона – Рыков явно за ним следит и, значит, прекрасно знает, где находится Анна. С этим надо что-то делать и делать срочно.

– Что тебе нужно? – холодно спросил он.

– Хочу объяснить тебе, почему так поступил, если хочешь – оправдаться перед тобой… – в голосе Рыкова звучали просьба и надежда. – Нам надо встретиться.

– Когда? И где? – спросил Антон и испугался – не слишком ли быстро он согласился, не спровоцирует ли его готовность подозрения убийцы. Тот, видимо, действительно не ожидал, что Антон окажется таким покладистым.

– Это правда? – удивился он. – Ты согласен?

– Когда и где? – повторил Антон.

– От того места, где ты сейчас стоишь, до Вогезов[145] – полчаса.

Антон оцепенел:

– Откуда ты знаешь, где я?

– Я же сказал, что все о тебе знаю, – чувствовалось, что Олег улыбнулся. – Ты сейчас стоишь и смотришь на ее окна. И на твоем лице отчетливо видны сомнения – идти к ней или нет.

Антоном овладевало смятение – Рыков видит его, он где-то рядом…

– Так вот, – продолжал Олег, – если тебе нужен дружеский совет – не ходи. Не ходи к ней, пока мы с тобой не поговорим.

– Советы мне твои не нужны, – холодно ответил Антон. – Я сам решу, как мне поступить.

– Разумеется, сам, – мягко заметил Олег. – Но тогда тем более – несколько часов не имеют значения. Ты скоро в этом убедишься.

– Я не поверю ни единому твоему слову. Тебе ни в чем меня не убедить.

– И не собираюсь. Но три часа назад на этом же месте Кортес ждал Анну. Возможно, они договорились о встрече – честно, я не знаю. Еле уговорил его уйти.

– Я не… – Антон осекся на полуслове. Ни в коем случае нельзя поощрять Рыкова говорить гадости про Анну. А про Мигеля, он, скорее всего, лжет.

– Ну, допустим, – произнес он, – хорошо. Я не пойду к ней. Но не обольщайся, вовсе не из-за твоих идиотских советов.

– Без разницы, – Рыков, казалось, был удовлетворен. – Итак, встретимся на Place des Vosges.

– Когда? Сейчас там слишком много народа, – Антон посмотрел на часы: десять вечера. Общественный сквер в центре площади закрывается примерно в это время, но под сводами галерей, в многочисленных кафе сидят парижане и туристы – кто основательно ужинает, а кто лорнирует публику с бокалом красного вина. Галереи опустеют примерно к полуночи.

– Ты прав, – услышал он голос Олега. – Полпервого около чайного салона «Carette». До встречи.

Антон ничего не ответил, только нажал отбой. Теперь у него есть два часа, чтобы принять решение – что делать дальше. Он может пойти в полицию, но успеет ли донести до парижских flicards[146], по устоявшемуся клише, ленивых и неторопливых, суть смертельной проблемы? Нет, времени мало – он должен все решить сам.


30 сентября 2012 года, Париж


К половине первого галереи вокруг Королевской площади действительно опустели. Антон попал на площадь со стороны улицы Фран Буржуа[147] Francs Bourgeois – перед ним тянулась безлюдная галерея. Его длинное кашемировое пальто было расстегнуто, и ветер шевелил его полы. Шаги Антона гулко отдавались под каменными сводами – казалось, кроме него на всей площади никого нет – только венценосный всадник в сквере[148], еле различимый за деревьями и оградой.

Но издалека, с другой стороны площади, послышался рев мощного двигателя. Нарастая, он приближался к Антону, а потом внезапно смолк – мотоцикл остановился. И вновь наступила пугающая тишина. Антону стало чуть не по себе – он никогда не был здесь в столь поздний час. Много раз он приходил сюда с Анной – она любила это место, осененное благородным духом дворянства шпаги. [149]Они валялись на траве около шумящих фонтанов с неизменной бутылкой вина – и совершенно не пьянели – вернее, они были уже пьяными – от любви и нежности друг к другу. Все в этом городе дышало любовью – и каждый дом, каждый парк пронзительно напоминали ему о тех днях, когда он и Анна были вместе…

– Рад тебя видеть, – услышал Антон, и от одной из колонн отделилась тень. Он скорее угадал, чем ясно увидел, кто это – под аркадами было темно, только в конце галереи светил одинокий тусклый фонарь. Только когда человек приблизился, Антон смог хорошо того рассмотреть. Перед ним, в нескольких шагах стоял его бывший друг.

Рыков сильно изменился – вместо густых длинных волн – короткая стрижка, куда-то делись и его очки – то ли надел линзы, то ли исправил зрение. Не осталось и следа от былой изысканности – черные джинсы, высокие черные сапоги и, несмотря на осеннюю прохладную погоду, черная байкерская куртка нараспашку…

Олег подошел совсем близко и протянул руку. Его лицо с трудом различалось в темноте, но Антону почудилось – тот мертвенно-бледен. Ланской стоял, скрестив руки на груди, и, не отрываясь, смотрел в глаза бывшему другу. Который отказывался считать его бывшим и искренне полагал, что действовал в интересах Антона, избавляя того от неверной похотливой жены.

– Говори, – приказал он. Олег, так и не дождавшись ответного жеста дружбы, криво улыбнулся и сунул руку в карман косухи. Заметив, что Антон проводил ее ироничным взглядом, быстро поднял обе ладони вверх.

– У меня нет оружия. Я никогда бы не пришел на встречу с тобой с оружием.

– Мне плевать, – ответил Антон. – Говори, что хотел.

Он прислонился спиной к колонне. Она уже остыла от дневного тепла, и стужа пронизывала молодого человека сквозь теплую ткань пальто.

Олег, казалось, собирался с мыслями. Наконец, тихо проговорил:

– Все началось с Катрин. Я влюбился в нее сразу, там, на ее даче. А она любила Орлова все эти годы. Она любила этого подонка Орлова – ты слышишь меня? Я ненавидел его всю жизнь.

– А так с виду не скажешь, – губы Антона дернулись в брезгливой усмешке. – Тогда, в Склифе, все выглядело иначе. Ну братская любовь, не меньше.

– Многое не так, как кажется. Ненавидел, мягко сказано. Ее – любил, его ненавидел. И то, и другое – смертельно.

– Это я уже понял. Ты любил Катрин. Между прочим, не ты один. Серж ее тоже любил. Но добивался он ее иначе – не насилуя и не убивая. Хотя к Орлову тоже никогда особо теплых чувств не питал.

– Серж… – протянул Олег. – Ответь мне, Тоха! Ты и Булгаков – самые честные и благородные люди, которых я знал в жизни – вы оба! Как вы позволили, чтобы вас обманули и предали любимые вами женщины! Как? Почему? Неужели надо быть либо подонком, как Орлов, либо предателем, как Кортес, чтобы тебя любили так, как любят их?

– Я отказываюсь тебя понимать. При чем тут Кортес?

– Антон, – Рыков даже растерялся. – Ты что, так ничего и не понял? Анна переспала с ним в ночь после твоего дня рождения. Она сама пошла к нему в кабинет. Я лично это видел. Она пробыла у него больше часа, а ты в это время дрых!

Антон поднял на него тяжелый взгляд.

– Это была моя проблема – при чем здесь ты?

– Я не мог этого вынести. У меня сердце кровью обливалось за тебя.

– Как драматично, – сквозь зубы процедил Антон. – И ты решил за меня отомстить?..

Рыков вздохнул:

– Напрасно иронизируешь. Я пытался ее образумить, звонил ей, уговаривал во всем тебе сознаться. Она отказалась. Более того, в тот день она собиралась уйти от тебя. К нему. Он не просто так под вашей дверью ошивался.

– И тогда ты решил ее изнасиловать и убить? – Антон говорил ровно, стараясь не расплескать неукротимое бешенство, клокотавшее у него в груди. Сейчас… еще немного…

Олег кивнул:

– Анну надо было остановить. Если хочешь – я наказал ее за измену.

– Понятно, – Ланской сделал вздох поглубже. – Ты сумасшедший. Маньяк.

– Зря ты так, – голос Рыкова не изменился, он все так же был печален и мягок, – я бы никогда не причинил вреда тебе или Сержу. Даже после того, как он чуть не прикончил меня.

– Жаль, не прикончил, – согласился Антон совершенно искренне. – А Алену, его жену, ты из привязанности к Сержу убил?

– Алена… – с сожалением сказал Рыков. – Ей всего-навсего не повезло. Она была милая и симпатичная. Но Орлов тогда так некстати оказался у Катрин. И она опять его простила. И снова легла с ним в постель, – его передернуло от злобы, и он даже прикрыл глаза, чтобы пламенеющая ненависть не вырвалась на свободу. – Когда я узнал от его матери, что он у Катрин, мне захотелось сделать что-то невыносимо жестокое, чтобы мир содрогнулся. Ничего, кроме Алены в голову не пришло, и я позвонил Сержу. Да, не было другого выхода.

Помолчав мгновение, он добавил:

– Я тешил себя надеждой, что Катрин никогда не простит Орлова за то, что он с ней сотворил после твоей вечеринки. А она…

– Она его любила…

– Нет сомнений, любит до сих пор. А Серж играет в доблестного рыцаря прекрасной дамы. Ну, ничего… – с угрозой пробормотал он.

– Будь ты проклят, – еле слышно произнес Ланской. – Оставь в покое наших женщин.

Олег сжал зубы. Итак, Антон его не понял. А что самое страшное – даже не сделал попытки понять.

– Зачем тебе женщина, которая предала тебя? Предала однажды, предаст опять. Предаст в такой момент, когда ты даже ожидать не будешь – как ножом в спину ударит.

– Оставь Анну в покое, – сцепил зубы Антон. – И Катрин тоже.

Лицо Рыкова окаменело.

– Катрин – моя, – заявил он жестко, – она принадлежала мне раньше, чем Сержу. Я люблю ее. И никому не отдам.

– Она не вещь, чтобы быть твоей! – Антон понимал, что он говорит в пустоту, Рыков его не слышит и не желает слышать. У него своя правда, в каком-то ином измерении, параллельном пространстве.

– Ты так ничего и не понял, друг мой, – Рыков печально покачал головой.

– Я все понял, – в лицо Рыкову уставилось дуло небольшого черного пистолета. – Ты действительно, больше не принесешь никому вреда. Я не допущу этого.

Антон промедлил только сотую мгновения, но ее хватило, чтобы Рыков метнулся за колонну. Выпущенная пуля чиркнула по колонне и срикошетила от стены старинного дома.

– Что ты творишь? – крикнул Рыков. – Антон, остановись!

– Выходи, – прорычал Антон. – Будь мужиком, выходи! Посмотри смерти в лицо!

– Вижу, ты настроен серьезно, – отозвался Олег. – Может, все же поговорим спокойно? Брось оружие на землю, и я выйду.

– Я не собираюсь говорить с тобой, – услышал он хриплый голос Антона. – Я собираюсь убить тебя.

– Извини, но это не входит в мои планы, – Олег, молниеносно обогнув колонну, прыгнул Антону на спину и свалил его с ног. Вцепившись друг в друга, они покатились по каменным плитам аркады… Пару секунд спустя, еще один выстрел прорезал ночную тишину звонким щелчком кастаньеты…


Телефонный звонок разбудил Жики в два часа ночи. Она с трудом нащупала на прикроватной тумбочке телефон и, ругаясь про себя последними словами, проскрипела в трубку:

– Pronto[150]?

– Мадам Королева?

– Нет, она спит. Говорите со мной.

– Мне нужна мадам Королева. А впрочем… Я из больницы Hôtel-Dieu de Paris. К нам поступил молодой мужчина с огнестрельным ранением. При нем документы на имя гражданина России Антона Ланского. В кармане его пальто мы нашли номер вашего телефона. Вам что-нибудь говорит это имя?

Жики уже спустила ноги с кровати и шаркающей походкой, теряя домашние туфли, бежала в комнату Анны, включая по дороге свет.

– Да, конечно, я знаю, кто это. Это муж мадам Королевой. Он жив?

– Пока жив. Но в очень тяжелом состоянии. Мадам лучше приехать сейчас же. Вы знаете, где мы находимся?

Как могла Жики не знать старейшую в Париже больницу? Туда привозили нуждавшихся в экстренной помощи. Больница находилась на острове Сите[151], в самом сердце города.

– Мы едем, благодарю вас, мсье, – она отключилась и стала теребить спящую Анну за плечо. – Вставай, дорогая, вставай быстрее!

– А? – Анна открыла глаза. – Что случилось?

– Быстрее одевайся, – сама Жики уже натягивала первое попавшееся под руку платье.

– Да что случилось? – Анна вскочила с постели и босиком побежала в гардеробную, тоже хватая по дороге что попало. – Кто звонил?

– Из Hôtel-Dieu на Cité. Твой Антон ранен. Это все, что я знаю, – Жики, волнуясь, увидела, как помертвело лицо Анны, и как та без сил опустилась на стоявший рядом с ней пуфик, словно ей отказали ноги.

– Одевайся, – прикрикнула на нее Жики. – Поднимайся! Я вызвала такси!..

В приемном покое их без лишних вопросов провели в палату. Анна даже не сразу поняла, что человек на больничной койке – это Антон, тот, с которым она прожила четыре самых счастливых года своей жизни – настолько он был бледен. Он тяжело дышал, а светлые волосы надо лбом слиплись от пота. К сгибу локтя змеилась трубка капельницы, а сестра вводила в эту трубку какой-то препарат.

– Подойди, – Жики подтолкнула ее в спину, а сама осталась стоять поодаль.

Анна сделала несколько шагов вперед. Его глаза были закрыты, но он словно почувствовал ее присутствие, и как только она подошла, веки Антона дрогнули.

– Ты пришла, родная, – она еле слышала слабый прерывистый голос. – Ты пришла, не могу поверить…

Она взяла его за руку, за ту, что была свободна от капельницы и просто лежала поверх больничного одеяла.

– Как я могла не прийти, – прошептала она. – Любимый, кто это сделал?

– Я хотел убить его, – он говорил еле слышно. – Но не успел. Он убил раньше…

– Кто он? – Анна сжала ладонь Антона, с трепетом чувствуя, насколько она холодна, рука, которая когда-то обнимала ее с такой нежностью.

– Рыков. Это Рыков.

– Рыков? – у Анны начала кружиться голова, и она опустилась на край больничной кровати. Оглянувшись вокруг в поисках помощи, никого не увидела и беспомощно повернулась к Жики: – Жики, он бредит…

– Нет, родная, нет… Это Рыков. Он жив. Он бежал из тюрьмы…

– Успокойся, родной мой, – Анна погладила его по щеке. – Сейчас я позову сестру…

– Милая, это правда. Прошлой весной… нас вызывали к следователю… И сообщили… Тебе и Катрин решили пока не говорить… Вам и так досталось.

Анна с ужасом смотрела на Антона. Он по-прежнему хрипло дышал и старался не сводить с нее напряженного взгляда, но в какие-то мгновения багровая пелена застилала ее совершенно.

– Анна… – его голос почти угас. – Милая, он знает, где ты. Я уже не смогу защитить тебя. Уезжай из Парижа – срочно.

– Я не уеду, – твердо сказала она. – Я нужна тебе. Жив он или нет – я не оставлю тебя.

– Мне ты не поможешь, – силы покидали Антона с каждой минутой, с каждым словом. С трудом подняв веки, он старался продлить последние мгновения этого долгожданного свидания и унести драгоценный образ с собой в темноту. – Как хор