Book: Пасьянс Даймонда



Пасьянс Даймонда

Питер Лавси

Пасьянс Даймонда

Peter Lovesey

DIAMOND SOLITAIRE


© Peter Lovesey, 1992

© Перевод. А. Соколов, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Глава первая

Сигнал тревоги непрекращающимся, буравящим звуком разорвал тишину в «Харродсе». Дежуривший у пульта охранник Лайонел Кентон приподнялся со стула, рука потянулась к шее и поправила узел на галстуке. На панели перед ним мигал один из светодиодов – красный. Если система работала правильно, кто-то или что-то активировало датчик на седьмом этаже. Лайонел нажал кнопку включения видеонаблюдения на этом этаже. На экранах мониторов никакого движения.

В эту ночь Кентон был старшим из охраны. Он дослужился до того, что имел личную полку над радиатором отопления, где держал свои вещи. Там хранились фотографии его жены и двух дочерей, папы римского и Катрин Денев, слоник из черного дерева и коробка с кассетами записей оперной музыки. Пуччини не дает мне ночью уснуть, объяснял Лайонел, если находился ханжа, который спрашивал, зачем он держит в дежурке «оперу». Никто не заснет. Музыка надежнее, чем газета или дешевая книжонка. Глаза у него следят за всем, что сообщает пульт, а уши улавливают любой несовместимый с музыкой звук.

Кентон выключил Паваротти и тронул кнопку, открывающую прямую связь с полицейским участком Найтбриджа. Там уже должны были получить сигнал тревоги. Он сообщил свою фамилию и продолжил:

– Проникновение. Сигнал получен с седьмого этажа. Мебель, девятая секция. На экране пусто.

– Сообщение получено в двадцать два сорок семь.

– Кто-нибудь подъедет?

– Разумеется.

Кентона охватила тревога. Он еще раз осмотрел седьмой этаж. Камеры не выявили никаких нарушений, хотя он и не слишком полагался на систему видеонаблюдения. Любой террорист знает, как держаться вне зоны видимости объективов. А в данном случае приходилось признать, что на седьмом этаже находится террорист.

Двадцать два ночных охранника размещались в различных частях здания. Кентон объявил общую тревогу и приказал отключить лифты. Защитные двери между секциями закрыты и находятся в таком положении с тех пор, как ушли уборщики. В деле борьбы с терроризмом ни в чем нельзя быть уверенным, но проникнуть в «Харродс» – задача поистине невыполнимая. Если кто-нибудь находится в здании, то ему пришлось бы спрятаться в момент закрытия универмага и с тех пор умудриться не попасться никому на глаза. В таком случае кто-то рискует остаться без места. И этот кто-то – охранник, проверявший девятую секцию. В подобной работе ошибки не допускаются.

В дежурку ворвался заместитель Кентона в эту смену Джордж Буллен. Он совершал обход, когда прозвучала тревога.

– Откуда сигнал?

– С седьмого.

– Будь оно неладно!

Отдел мебели представлял собой рискованную зону, осмотреть которую не так-то просто. Там громоздились шкафы, буфеты, комоды и многое другое. В подобном помещении ежевечерние проверки в поисках злоумышленников – сплошная морока. И вполне понятно, но непростительно, что дежурный охранник, измотанный открыванием шкафов и заглядыванием в ящики, мог пропустить какого-нибудь типа, скрывавшегося за этим нагромождением барахла.

Еще один светодиод замигал на пульте, и на одном из экранов вспыхнули фары въезжающего в зону доставки товаров автомобиля. Полицейские не заставили себя ждать. Кентон велел Буллену спуститься и встретить их.

Сразу прибыли патрульная машина и два фургона. Появились снайперы и кинологи с собаками. На подходе были другие автомобили, и их проблесковые маячки залили зону доставки товаров зловещим свечением. Кеннет почувствовал, как у него похолодело внутри. Полицейские не станут выдвигать его на звание лучшего охранника года, если вдруг выяснится, что он поднял тревогу из-за сбоя в системе.

Из машины выскочил полицейский и подбежал к нему.

– Вы кто?

– Кентон.

– Старший?

Лайонел кивнул.

– Вы вызвали полицию?

– Да.

– Седьмой этаж?

– Отдел мебели.

– Пути доступа?

– Две лестничные клетки.

– Всего две?

– Секция отделена закрытыми дверями безопасности.

– А лифты?

– Отключены.

– Кто-нибудь из ваших сотрудников находится на лестницах?

– Да, это обычный порядок. Лестницы охраняются и выше, и ниже седьмого этажа.

– В таком случае, ведите.

Более тридцати полицейских, кинологи с собаками и сотрудники в штатском последовали за Кентоном по первому этажу к ближайшей лестнице. От них отделилась группа с дюжину человек и устремилась наверх. Оставшихся Кентон повел ко второй лестнице.

Подъем на седьмой этаж оказался для него испытанием на выносливость. И он с облегчением услышал команду остановиться между шестым и седьмым этажами. Но еще с большим облегчением заметил, что четверо из его людей находились именно там, где, как он заявил, они должны дежурить. Пока велись переговоры с группой на другой лестнице, появился шанс передохнуть.

– Опишите обстановку.

Как правило, полицейские снайперы хотят убедиться, какое им обеспечено укрытие. Человек из команды Кентона, бывший сотрудник управления уголовных расследований, здоровяк по фамилии Даймонд, доложил, как расставлена мебель на стендах неподалеку от лестницы. В эту смену Питер Даймонд отвечал за мебельный отдел.

Ах ты, паршивец несчастный, подумал Кенетон. Уж на что у меня в утробе плохо, но у тебя видок будет похуже.

Трое снайперов одолели последний пролет, а остальные заняли позиции ниже. Самое неприятное – ждать неизвестного в то время, как другие идут с этим неизвестным разбираться. Кто-то предложил Кентону жевательную резинку, и он с благодарностью принял ее. Нервотрепка продолжалась минут шесть, а затем из рации старшего раздался голос:

– Ничего.

На помощь были отправлены две собаки с кинологами. Еще несколько долгих мгновений тишины. Охранник Даймонд находился слева от Кентона. Сложил руки, сплетя, словно в молитве, пальцы, только побелели от напряжения ногти. Когда по хрипящей рации кто-то объявил: «Мы взяли злодея», Кентон замер.

– Скрутили? – уточнил старший.

– Идите, посмотрите.

– Уверены, что он один?

– Абсолютно.

Тон был обнадеживающий. Тем более странно – ведь напряжение достигло высшей точки. Полицейские и охранники универмага кинулись вверх по лестнице. Седьмой этаж был полностью освещен. Снайперы собрались у секции, где были выставлены кресла и канапе. Но никто не взял оружия на изготовку. Наоборот, держались так, словно собрались на вечеринку с вином и сыром. Двое сидели на ручках кресел. И никаких признаков арестованного. Кентона прошиб холодный пот, и он вместе с остальными приблизился к полицейским:

– Вы же сказали, что кого-то взяли?

Один из снайперов указал на диван. Черный, большой, с обивкой из рубчатого плиса – такой диван с удовольствием поставил бы в своей приемной любой рекламный воротила. С одного конца была навалена гора ярких подушек, и из-под нее выглядывало лицо – маленькой девочки, с челкой черных волос и азиатскими глазами. Кроме лица, ничего не было видно.

Кентон в изумлении уставился на нее.

– Вот так-так, – процедил старший полицейский.

Глава вторая

– Понимаю расклад, – заявил охранник Питер Даймонд, отвечавший за отдел мебели в тот вечер, когда там обнаружили девочку. – Ты меня выставишь вон.

Расклад был совсем не в его пользу. Отнюдь не молод – сорок восемь лет. Женат. Проживает в Западном Кенсингтоне, бездетный. Бывший полицейский. Дослужился до чина суперинтенданта, но из-за разногласий с заместителем начальника полиции подал в отставку и ушел из управления Эйвона и Сомерсетшира. Недоразумение, комментировали знающие люди. Но Даймонд был слишком горд, чтобы проситься обратно на свое место. После ухода из полиции он сменил несколько работ и в итоге оказался в Лондоне в службе охраны универмага «Харродс».

– Мне не следовало бы это говорить, Питер, – произнес начальник службы, – но тебе чертовски не везет. Вообще, не считая данного дела, твой послужной список здесь можно назвать образцовым. Ты мог бы претендовать на более высокий пост.

– Порядок есть порядок.

– К сожалению, да. Что касается рекомендаций, мы не поскупимся, а в остальном…

– Иными словами, служба в охране исключается?

По лицу Даймонда трудно было судить, что он чувствует. У толстых – а он был толст – бывает выражение, когда кажется, будто они то ли злятся, то ли удивляются. Поди разбери, что именно.

Начальник с готовностью продемонстрировал, как ему неловко: покачал головой и развел руками – мол, ничего не могу поделать.

– Поверь, Питер, меня от всего этого воротит.

– Ладно, проехали.

– Я хочу сказать, что не уверен, что сам засек бы девчонку. Под подушками она была практически незаметна.

– Я поднимал подушки, – возразил Даймонд.

– Неужели?

– Когда совершал обход, ее там не было. Это точно. Я всегда там проверяю. Удобное место, чтобы спрятать устройство. Девчонка пряталась в другом месте, а туда забралась позднее.

– Как же ты ее пропустил?

– Скорее всего принял за дочь какой-нибудь уборщицы. Они иногда приводят с собой детей. Некоторые из них вьетнамки.

– Эта, думаю, японка.

– Думаешь? Разве никто не заявлял о пропаже ребенка?

– Пока нет.

– Девочка сказала, как ее зовут?

– С того момента, как ее нашли, не проронила ни слова. Перебрали много переводчиков, потеряли день, пытаясь хоть что-нибудь выудить, но она молчит.

– Может, немая?

– Судя по всему, нет. Но не произносит ничего вразумительного.

– Глухая?

– Нет, на звуки реагирует. Загадка.

– Надо отвести девочку на телевидение. Кто-нибудь ее узнает. Ребенок найден ночью в универмаге «Харродс». Такой сюжет пресса сразу подхватит.

– Естественно.

– Ты в этом вроде не уверен?

– Уверен, Питер, однако существуют другие, не менее важные соображения – наша репутация. Я не хочу объявлять на весь мир, что маленькая девочка проникла сквозь кордон нашей системы безопасности. А когда журналисты подкатят к тебе, буду признателен, если не станешь откровенничать с ними.

– По поводу чего? Системы безопасности? Не буду.

– Спасибо.

– Но полиции рот не заткнешь. У них нет интереса хранить историю в тайне. Пройдет немного времени, и кто-нибудь проговорится.

Начальник охраны вздохнул, повисло неловкое молчание.

– Так когда мне освобождать мой шкафчик в раздевалке? – спросил Даймонд. – Немедленно?

Глава третья

Священник посмотрел в доверчивые глаза вдовы и поспешно произнес:

– Это еще не конец света.

Слова утешения были сказаны приятным летним вечером в гостиной загородного дома в Ломбардии где-то между Миланом и Кремоной. Пастырское попечение, как называл его отец Фаустини. Помощь потерявшим близких – священная обязанность служителя церкви. Слов нет, на сей раз пастырское попечение изрядно затянулось – перевалило на второй год. Но овдовевшая в двадцать восемь лет Клаудиа Коппи – особый случай.

Ее муж Джованни погиб совершенно нелепо – его ударило молнией на футбольном поле. «Почему она попала именно в него? – спрашивала Клаудиа. – Ведь кроме него там были еще двадцать один игрок, судья и два боковых. Неужели такова Божья воля? Убить из всех его одного?»

Отец Джованни каждый раз отвечал, что пути Господни неисповедимы. Клаудиа смотрела на него большими, темными, доверчивыми глазами – она работала моделью, – и он неизменно добавлял, что неправильно оставаться жить в прошлом.

Священник и молодая вдова сидели на возвышавшихся по периметру пола подушках. Клаудиа, как обычно, радушно откупорила бутылку «Бароло», вина с насыщенным вкусом из виноградников Маскарелло, и предложила сырные крекеры. Солнце только что закатилось, но включать электричество в такой великолепный вечер было бы святотатством. Сквозь открытые во внутренний дворик двери доносился крепчающий в остывающем воздухе запах стада. К вилле примыкал великолепный сад, орошаемый дождевальной установкой. Джованни не нуждался в деньгах – он хорошо зарабатывал в качестве фотографа журналов мод – и, когда обустраивал виллу, пригласил ландшафтного архитектора. Отдаленное расположение дома означало для отца Фаустини трехмильную поездку на мопеде, но он не жаловался. В свои сорок лет он обладал завидным здоровьем. Крепкий мужчина с жесткими, черными кудрями и густыми усами.

– Вам стало много лучше, – заметил он.

– Это показное, – произнесла вдова Коппи. – А внутри я очень напряжена.

– Правда? – Священник нахмурился, но лишь отчасти из-за беспокойства о ее внутреннем состоянии. Он порадовался, что в комнате стемнело и она не замечает его тревоги.

– Моя постоянная проблема – стресс, – объяснила она. – Проявляется в мышцах. Я ощущаю его в плечах, в верхней части тела.

– Как прежде?

Клаудиа промолчала. И отец Фаустини тоже напрягся.

– На прошлой неделе вам удалось добиться того, что я ощутила релаксацию, – сказала Клаудиа.

– Вот как?

– Это было настоящее чудо.

Он кашлянул в смущении от подобного определения.

– Изумительно, – добавила она. – Не могу передать, насколько лучше я себя ощущала.

– Это долго длилось?

– Четыре дня, святой отец. Мне больше некого молить.

Это прозвучало так, словно Клаудиа просила милостыню. Иногда отец Фаустини приносил покупки для престарелых членов своей паствы, часто собирал лекарства. Рассказывали, что он колол дрова и варил суп для попавших в трудное положение душ. Так что плохого в том, что он массирует больные плечи Клаудии Коппи? Лишь то, что это вызывает диссонанс в нем самом. Разве справедливо отказывать ей в христианской помощи только потому, что он сам морально и духовно слаб?

В последние две пятницы он оказывал ей подобную услугу. С готовностью поколол бы дрова, но центральное отопление дома вдовы работало на мазуте. Съездил бы за покупками, но все необходимое ей дважды в неделю доставляли из лучшего супермаркета Кремоны. У нее были садовник, повар и уборщица. И единственное, чем он мог ей помочь, – выполнить то, о чем она его просила. Несчастная молодая женщина не могла массировать свои плечи. Во всяком случае, не настолько эффективно, чтобы снять мышечное напряжение.

Был еще один фактор, который заставлял отца Фаустини колебаться. Раз в неделю в храме он выслушивал исповедь Клаудии Коппи. В последнее время она часто признавалась в том, что ее одолевают неблагочестивые мысли и плотские желания. Не в его правилах было интересоваться на исповеди деталями, если установлен факт греха. И он точно не знал, было ли это связано с его посещениями виллы.

– Я нашла нечто такое, что можно втирать, если вы не возражаете.

Священник нервно кашлянул и положил ногу на ногу. Это было нечто новое в их общении.

– Обезболивающий крем? – Он постарался сосредоточиться на процедуре мышечного массажа и вспомнил излюбленные футболистами составы. Некоторые так сильно воняли, что выжимали из глаз слезы.

– Скорее увлажняющий. Лучше для моей кожи. Хорошо разглаживает. Попробуйте. – Клаудиа капнула ему на руку какой-то состав.

Он тут же его стер.

– Пахучий.

– Отдает мускусом. Подержите баночку, а я пока сниму блузку.

– В этом нет необходимости, – быстро проговорил священник.

– Святой отец, она же шелковая, я не хочу испортить ее.

– Нет, нет, синьора, прикройтесь.

– Я еще даже не расстегнула пуговицы, – рассмеялась Клаудиа и добавила: – Неужели здесь так темно?

– Я не смотрел.

– Вот и хорошо. Тогда я подставлю вам спину.

Отец Фаустини услышал шорох материи, когда блузка соскользнула с ее плеч. Вот теперь перед ним возникла настоящая дилемма. Голос Клаудии звучал естественно и бесстрастно. Но сто́ит ему начать возражать, как ситуация перерастет в моральный кризис. Может показаться, будто он позволяет влиять на себя тому, что услышал от нее на исповеди.

– Только немного, – попросила Клаудиа. – Втирайте постепенно.

Прогнав тревоги, он зачерпнул пальцем состав и размазал по ладони. Клаудиа, как и обещала, уже подставила ему спину. Отец Фаустини нанес ей увлажнитель на шею.

– Ох, вы же сдернули бретельки!

– Ничего подобного, – возразил он. Но бретельки бюстгальтера как-то сами спали с ее плеч.

В прошлый визит его уговорили массировать сквозь футболку без втираний. Сегодняшний опыт был в новинку. Прикосновение к коже Клаудии волновало больше, чем Фаустини осмеливался признать. Он провел рукой по изгибу ее плеч и ощутил под пальцами теплоту. Плавность линий стала для него откровением. Добравшись до округлых оконечностей, замер.

– Блаженство, – выдохнула Клаудиа.

Через мгновение отец Фаустини опомнился и стал наносить увлажнитель на лопатки и позвоночник вплоть до самой шеи. Клаудиа наклонила голову вперед, и ее длинные темно-каштановые волосы упали ей на лицо. Отец Фаустини ощупал ее дельтовидные мышцы, размял, проверил границы. Несмотря на жалобы Клаудии на мучившее ее напряжение, все было достаточно подвижно, но он и не утверждал, будто обладает опытом массажиста.

– Дайте знать, если причиню неудобство.

– Помилосердствуйте, – пробормотала Клаудиа. – У вас потрясающие руки.



Он продолжал слегка нажимать у основания шеи, как вдруг вдова подняла голову и закинула волосы назад.

– Достаточно? – спросил отец Фаустини.

Он надеялся, что сеанс завершен. Прикосновение ее волос к тыльной стороне ладони вызвало ощущения, недостойные его сана. Но Клаудии Коппи достаточно не было. Она сказала, что все еще испытывает напряжение в руках ближе к плечам.

– Здесь? – уточнил отец Фаустини.

– Да, именно здесь. Не возражаете, святой отец, если я обопрусь о вас спиной? Так будет удобнее. – Клаудиа не стала ждать его согласия.

Уперлась затылком в грудь, волосы коснулись его щеки. В ту же секунду она схватила его руки, крепко сжала и потянула вниз.

Только теперь отец Фаустини заметил, что ее груди ничем не прикрыты. Она влекла его руки к ним. Священник сдался и, ощупывая запретные плоды сверху и снизу, восхищался их волнующей полнотой и безошибочно ощущал возбуждение женщины. Демон соблазна. Невероятным усилием прогнав плотские помыслы, он пробормотал:

– Не введи нас во искушение. – И отдернул руки так, словно обжегся.

Смущаясь, распрямился, вышел из патио и, не оглядываясь, двинулся вдоль стены дома, не ответив на вопрос Клаудии: «Вы придете в следующую субботу?» Он понимал: отныне от этого места следует держаться подальше. Ему показалось, будто за спиной раздались шаги. Неужели она его догоняла, по-прежнему с обнаженной грудью? Быстро, как только мог, отец Фаустини вывел мопед на дорогу и укатил прочь.

– Прелюбодей, – ругал он себя, перекрывая тарахтение мотора. – Слабовольный дегенерат, извращенец, мерзкий сексуальный маньяк. Жалкий грешник.

Свет фары метался по дороге, но священник едва соображал, куда едет. Все мысли были о собственном распутстве. Служитель Божий вел себя как скотина. Только намного хуже, поскольку был наделен разумом, способным подавлять первобытные инстинкты.

– Какая расплата ждет меня за это в Судный день? – спрашивал он себя. – Господи, помилуй меня, грешника!

Трудно сказать, в какой момент поездки отец Фаустини осознал, что перед ним возникло нечто. Ясно одно: он уже одолел какое-то расстояние, прежде чем обрел способность воспринимать что-либо еще, кроме угрызений совести. Вне всяких сомнений, возникшее было зрелищно: отец Фаустини смотрел вперед и видел огненный столб.

Ночное небо осветилось над Ломбардийской равниной, рассыпаясь сотнями светящихся огненных точек. Их извергала возвышающаяся над землей пламенная колонна метрах в трехстах впереди. Огонь был неестественным, поскольку имел цвет скорее зеленый, чем оранжевый – изумрудно-зеленый с вырывающимися наружу проблесками фиолетового, синего и желтого. Отец Фаустини не сомневался, что наступил Судный день. Иначе мог бы заподозрить: что-то добавили в «Бароло», которое он пил, поскольку невероятное сочетание цветов свидетельствовало о галлюцинации. Ему и раньше приходилось видеть большие пожары и грандиозные фейерверки, но ничего похожего.

Как еще мог поступить великий грешник в час расплаты, если не затормозить, упасть на колени и молить о прощении? Одновременно святой отец ощутил приступ паники и сожаление, что это случилось именно в тот вечер, когда он согрешил после целой жизни безупречного служения Церкви. Отец Фаустини упал на колени на грязной обочине, сцепил руки перед искаженным мукой лицом и воскликнул:

– Помилуй меня, Отче, я согрешил!

Он не мог допустить, что его моральное падение с Клаудией Коппи приблизило конец света. Решить, что тому виной несколько мгновений поглаживания женских грудей было бы самонадеянным, но он чувствовал грозный смысл причинно-следственной связи.

Отец Фаустини еще раз оглянулся и крепче сцепил руки. Пугающее состояние неба не менялось: всполохи огня чертили небосвод, как ракеты, оставляя хвосты из россыпи искр. Но пока не было видно ангелов мщения и других примет апокалипсиса. Он не слышал трубного гласа, но его уже ничто не удивляло.

Вместо этого появились две яркие точки света – настолько ослепительные, что заболели глаза. Гудение становилось все громче. Его источник оказался земным: в сторону священника со стороны огненного столба по дороге неслась машина с включенным дальним светом фар. Отец Фаустини знал, что люди в страхе бегут от гнева Господнего, но не сомневался, что они заблуждаются – спасения нет.

Так и оказалось.

Гул мотора нарастал, фары светили все ярче. В обычном состоянии отец Фаустини махнул бы водителю рукой, давая понять, что он ослеплен. Но теперь он был не на мопеде, а стоял на коленях на обочине. Слез с него, как только увидел огненный столб. А мопед остался там, где он его бросил, – стоял посреди узкого шоссе.

Машина неслась к нему. Отец Фаустини стиснул голову руками. Не было времени оттащить мопед с пути автомобиля. Оставалось надеяться, что водитель вовремя заметит препятствие и вильнет в сторону. За несколько мгновений до конца света вопрос, случится авария или нет – пусть даже со смертельным исходом, – представлял чисто теоретический интерес. Но отец Фаустини сознательно относился к безопасности и не перенес бы мысли, что по его вине погибли люди.

По правде говоря, водитель разделил бы с ним вину, поскольку ехал явно с превышением скорости.

Дальнейшее было скоротечным и разрушительным, хотя отец Фаустини воспринимал происходящее странным замедленным образом – так мозг приспосабливается к быстро надвигающейся опасности. Машина, не снижая скорости, летела на мопед, и только в последнее мгновение водитель заметил препятствие. Сработали тормоза, и скрип покрышек по асфальту напомнил рев сирены. Чтобы избежать столкновения, машина вильнула влево, и маневр удался. Но колесо задело отбойный камень, автомобиль потерял управление и отлетел к противоположной стороне. Отец Фаустини отметил, что это был большой, мощный седан. В глаза ударил белый свет фар и сразу сменился на красный – стоп-сигналы продолжали сзади гореть. Машина выскочила на полосу дерна, которая отделяла дорогу от поля, и задние фонари описали дугу. Несколько раз перевернулась – тонны металла подпрыгивали, словно игрушка, – пробила ограждение и скользнула на крыше на пахоту.

Один из задних фонарей все еще горел. Затем погас, выбросив сноп искр. От того, что только что было автомобилем, поднимался дым.

Ноги священника держали его не крепче только что сваренных макарон, но он поковылял к машине проверить, не сможет ли кого-нибудь вытащить, пока весь кузов не охватило пламя.

Вес шасси расплющил кабину. Священник встал на колени перед сдавленной щелью, которая раньше была водительским окном. Внутри маячила фигура с неестественно свернутой на сторону головой. Слишком поздно для обряда соборования. Рядом сидел пассажир – тоже мужчина – теперь наполовину вывалившийся из кабины. В буквальном смысле наполовину, поскольку нижняя часть туловища оставалась зажатой внутри, тело было разорвано пополам.

Священник перекрестился. Подкатила дурнота, но он понимал, что надо держать себя в руках. В воздухе несло бензином, и машина каждую секунду грозила превратиться в огненный шар. Отец Фаустини, стараясь разглядеть, нет ли в салоне живых, лег на живот. Его усилия оказались излишними: между разорванной обивкой сидений и смятой крышей не осталось ни сантиметра пространства. Когда он пытался подняться, справа раздался звук, подобный дыханию Господа. Это загорелся бензин.

Отец Фаустини рывком вскочил и бросился прочь. За спиной раздалось несколько хлопков, затем громоподобный удар – вероятно, взорвался бензобак. К этому времени он лежал в двадцати метрах ничком на земле. Некоторое время оставался неподвижным. Нервы на пределе. Говоря по правде, он даже всхлипывал. И не сразу вспомнил, что следует прочитать молитву. Для него авария превратилась в предвестье Судного дня.

Наконец отец Фаустини сел. Обломки машины еще горели, но не так сильно, как раньше. Пополз жирный, черный дым. Ноздри и горло забил едкий запах жженой резины. Он смотрел на пожар. На обгоревший, искореженный металл, почти ничем не напоминавший автомобиль.

Каждый его мускул дрожал. Он с трудом поднялся и, обойдя пожарище, направился к своему мопеду. Тот так и стоял невредимый посреди дороги свидетельством его глупости и вины в трагической аварии.

Ночное небо все так же расщеплял огромный огненный столб, который так приковал его внимание. Цвета своим блеском и разнообразием оставались неземными. Но отец Фаустини засомневался, было ли это предвестием Судного дня. Он не мог объяснить явление. Однако какая-то причина быть должна, но у него не осталось сил, чтобы ее искать.

Отец Фаустини оседлал мопед, завел мотор и поехал сообщать о случившемся.

Глава четвертая

Субботнее вечернее представление в помещении нью-йоркской «Метрополитен-опера». Доминго и Френи поют перед полным, восхищенным залом. Подходит к кульминации сцена погребения заживо. Соединенные вышибающей слезу арией Джузеппе Верди «Прощай, земля» возлюбленные Аида и Радамес обнимаются в склепе, где их запечатает опускающаяся мучительно медленно каменная плита. Жрецы и жрицы ведут свой беспрестанный хор, а безутешная дочь фараона Амнерис молится за вечную душу Радамеса. В любой опере бывают моменты, когда никто не возражает, если соседи крутятся в кресле, пытаясь добиться лучшего обзора, или ерзают, давая отдых затекшим ногам. Но «Аида» завершается берущим за душу финалом, когда рабыня умирает на руках у Радамеса, и свет на сцене постепенно меркнет, символизируя наступление темноты в склепе. В этот момент зал от оркестровой ямы до шестого яруса охватывает почти осязаемая тишина.

По крайней мере, так должно быть.

Но в этот вечер в центре партера, где самые дорогие места, в самый душещипательный миг, перекрывая пение на сцене, раздался электронный сигнал. Он был намного громче, чем у будильников наручных часов, которые выключают перед входом в зрительный зал кинотеатров или театров. Какой-то вредитель пронес в оперу пейджер. Наиболее захваченные представлением зрители, не желая портить вечер, не обратили внимания на источник звука. Но не все оказались такими терпеливыми.

– Господи, да что же это такое? – воскликнул мужчина, хотя его голос только добавлял шума. Послышались советы:

– Да заткните вы его.

В третьем ряду, откуда раздался сигнал, седовласый мужчина в очках в черной оправе откинул полу смокинга, снял с пояса пейджер и нажал кнопку, выключающую пищалку. Инцидент продолжался не более шести секунд, однако он случился в самый неудачный момент.

Опустили занавес, певцов награждали аплодисментами, но в центральном партере на мужчину в третьем ряду смотрело не меньше людей, чем на Доминго на сцене. Нарушителю спокойствия доставались кинжальные взгляды презрения. Он громко хлопал и не сводил глаз с актеров, пытаясь игнорировать соседей. Но не мог ждать пощады. Ньюйоркцы отнюдь не славятся своей сдержанностью.

– Вот его бы я похоронил заживо!

– Почему пропускают таких идиотов?

– Я купил билет в чертову оперу, а не на деловую конференцию.

Идиот, о котором шла речь, продолжал энергично хлопать все шесть или семь выходов, пока в зале не начал меркнуть свет. Затем повернулся к своей спутнице – потрясающей внешности темноволосой женщине лет на двадцать моложе него – и попытался так увлечь ее разговором, словно ему и дела нет до всего остального Нью-Йорка.

Дама, к удовольствию покидающих зал зрителей, его не поддержала – она не желала покрывать промахи приятеля. Вскоре ее голос зазвучал громче, и обрывки фраз, когда она устроила своему спутнику головомойку, грозили сотрясти люстру.

– …никогда не испытывала такого унижения! И после этого ты думаешь, что я потащусь с тобой ужинать, а потом трахаться? Забудь!

Кто-то ее подбадривал:

– Молодец девчонка! Бортани его!

Именно так она и поступила – двинулась между рядов кресел, оставив кавалера смотреть ей вслед и качать головой. Он не стал догонять ее. Остался сидеть, благоразумно давая возможность тем, кому испортил настроение, покинуть зал. А когда никого из соседей не осталось, снова достал пейджер и набрал комбинацию цифр. Получив ответ на дисплее, запустил руку во внутренний карман, достал мобильный телефон и, не обращая внимания ни на кого, вытянул на всю длину антенну.

– Сэмми, дружок, когда ты пытаешься со мной связаться, выбирай время. – Слушая ответ, он удобнее устроился в кресле и положил ноги на спинку переднего ряда. – Черт возьми, я ради тебя же надеюсь, что эта новость потянет на девять и девять десятых по шкале Рихтера.

То, что ему сказали, видимо, взволновало Манфреда Флекснера. Он убрал ноги со спинки кресла и подался вперед, взъерошив волосы. Через шесть минут, качая головой и стараясь сохранять спокойствие, покинул здание и, оказавшись на площади, вдохнул свежий воздух. В этот вечерний час эспланада была запружена «соболями» и «норками»: балетоманы и публика из филармонии соревновались с любителями оперы, пытаясь первыми схватить такси. Флекснера на противоположной стороне улицы ждал лимузин с водителем, поэтому он был избавлен от необходимости с боем бросаться за каждой машиной. Но и домой пока не собирался.

Некоторое время Флекснер смотрел на подсвеченный прожекторами фонтан. За последние полчаса он успел прервать своим пейджером представление, лишиться спутницы и скатиться на сорок пунктов на международной фондовой бирже. Теперь ему требовалось выпить.


На следующее утро мир не стал счастливее. Он наблюдал, как растворяется с шипением в стакане на столе алказельцер и размышлял, почему все так происходит. Лекарственные препараты были сферой его бизнеса.

Бизнеса Манфреда Флекснера.

А вот теперь он пользовался препаратом конкурирующей фирмы. Всю жизнь Мэнни работал в ожидании дня, когда какой-нибудь лидер на рынке вроде алказельцера подставит ему плечо и обеспечит надежный сбыт продукции на обозримое будущее. Его история была типичной для парня из Нижнего Ист-Сайда, у которого варит голова. Он помаленьку зарабатывал таксистом, жил экономно и инвестировал сбережения. Рано, как все предприниматели, осознав, что личными силами и средствами всего не решить, взял в банке кредит и купил долю в предприятии по наклеиванию этикеток на упаковки с лекарствами. Мэнни успел захватить почти весь рынок, когда появились самоклейки, и накопил достаточно денег, чтобы заняться самими лекарствами. Шестидесятые и семидесятые годы были прибыльными для фармакологической индустрии. Флекснер приобрел несколько компаний в США и вышел на международный уровень, дальновидно покупая в Европе и Южной Америке. Один из его продуктов – капрофикс, средство от ангины, стал надежным источником дохода и стабильно продавался.

Затем наступил спад. Фармакологическая индустрия в большой степени зависит от разработки новых лекарств. Компании не способны выжить, если торговая сторона дела не подкреплена серьезными исследовательскими программами. В начале восьмидесятых годов работающие на «Манфлекс» ученые открыли новый антигистаминный препарат с перспективой применения против язвы желудка и двенадцатиперстной кишки. Его запатентовали и присвоили товарный знак фидоксин. Рынок противоязвенных лекарств огромен. В то время на нем властвовал тагамет компании «Глаксосмитклайн», оценки продаж которого перевалили за миллиард долларов. Был на подходе также зантак, он впоследствии стал самым продаваемым лекарством. Но и Мэнни Флекснер не дремал.

Первые опыты с фидоксином обнадеживали. Мэнни вложил много денег в разработку препарата и испытания в практических условиях, чтобы удовлетворить требования Федерального совета, рекомендовавшего Управлению по контролю за продуктами и лекарствами не выпускать в продажу без утверждения ни один препарат. К 1981 году компания «Манфлекс» готовилась обойти на миллиардном рынке своих конкурентов, но вдруг у принимающих фидоксин больных обнаружились отдаленные последствия. Любое лекарство обладает побочным эффектом, но серьезное нарушение работы почек недопустимо. Мэнни нехотя смирился с потерями и оставил проект.

Слишком многое было поставлено на этот препарат, и в восьмидесятые годы он не стал ввязываться в новые исследовательские разработки. Спад девяносто первого года ударил по «Манфлексу» больнее, чем по конкурентам. Лишь благодаря старому, испытанному капрофиксу компания удержалась в первой десятке в США, однако скатилась с четвертого на седьмое место. Если не ниже – Мэнни больше не хотел проверять.

Сегодня все и того хуже. Он держал в руке «Уорлд-стрит джорнал». Его акции рухнули в Токио и в Лондоне. А в чем причина?

– Грандиознейший фейерверк в истории, вот как они это называют, – сказал он своему вице-председателю Майклу Липману, бросая ему газету. – Представление на двадцать миллиардов лир. Можно было наблюдать за тридцать километров к югу от Милана. Это сколько по-нашему, Майкл?



– Около двадцати миль.

– Нет, в долларах?

– Не так страшно, как звучит. Приблизительно семнадцать миллионов баксов.

– Не так страшно, как звучит, – повторил Мэнни. – Целый завод превратился в дым, четверть наших итальянских владений!

– Страховка, – пробормотал Майкл Липман.

– Страховка покрывает здание завода и материалы. Но в том же здании находились исследовательские лаборатории. Велись испытания препарата от депрессии. Подчеркиваю: депрессии. Надеюсь, хоть что-нибудь из материалов сохранилось. Мне это очень нужно. Исследование невосполнимо, и рынок на это отреагировал. Есть новости из Италии? Неужели все превратилось в прах?

Липман кивнул:

– Час назад я разговаривал с Рико Виллой. Картина такая – гора белого пепла. – Он подошел к бару и взял бутылку виски. – Налить?

Мэнни покачал головой и показал алказельцер.

– Не возражаете, если я себе плесну?

Тридцати семи лет, ростом шесть футов и два дюйма, светловолосый, Майкл Липман был не таким вспыльчивым, как босс. Он был шведом, и, видимо, его шведская половина блокировала приступы ярости. Пришел в «Манфлекс» пять лет назад без всяких усилий со своей стороны – просто Флекснер в то время купил маленькую компанию в Детройте, которой тот управлял. Из всей компании Липман оказался единственным полезным приобретением – думающий, креативный, с хорошими организаторскими способностями. С крутым шефом у него сложились хорошие отношения, и через год его пригласили в правление.

– Никто пока не умер? – По тону Мэнни было понятно, что он ожидает самого худшего.

– Нет. Семеро госпитализировано, двое из них пожарные. Надышались дымом.

– Окружающая среда сильно пострадала?

Липман удивленно поднял брови. Он не замечал, чтобы босс симпатизировал «зеленым».

– Это может доставить нам серьезные неприятности, – объяснил Мэнни. – Помнишь Севезо? Пары диоксина? Это же было в Италии? На сколько миллионов пришлось раскошелиться владельцам, чтобы выплатить компенсацию?

Липман плеснул себе изрядную порцию виски.

– Пока никаких сообщений о ядовитых парах.

Лицо Мэнни слегка разгладилось. Он снял очки и протер их салфеткой с логотипом компании.

– Переживем, – уверенно заявил Липман. Способность утешать числилась среди его достоинств. – Нас потреплет. Рынок на неделю-другую опустит. Но мы достаточно крепки, чтобы справиться. Миланский завод – не самый главный источник дохода. Рико постоянно нам напоминал, что он нуждается в модернизации.

– Знаю, знаю. Мы собирались к концу года вложить в него средства.

– Но теперь приоритетными становятся два других завода неподалеку от Рима.

Мэнни снял очки и внимательно посмотрел на Липмана.

– Ты полагаешь, нам не следует восстанавливать предприятие в Милане?

– В нынешней экономической обстановке?

– Ты прав. Нужно сосредоточиться на том, что там осталось. А участок в Милане продать. – Взвесив возможности, Мэнни успокоился. – Необходимо, чтобы кто-нибудь отправился в Италию. Все урегулировал, разобрался с людьми, спас, что еще можно спасти. Кого предлагаешь? Может, Дэвида?

– Дэвида? – Липман был уверен, что босс поручит данное дело ему.

– Мой парень.

– Не вопрос.

Липман понимал, что отговаривать начальника не следует, хотя имел особое мнение о Дэвиде Флекснере-младшем. Ни при каком полете фантазии нельзя было заметить, чтобы сын разделял энтузиазм отца к миру бизнеса, хотя тот лелеял надежду, что отпрыск когда-нибудь войдет во вкус и станет приносить пользу. После четырех лет в бизнес-школе и трех лет в их компании Дэвид, казалось, должен быть готов к ответственному заданию. Однако в действительности вся его энергия направлялась на любительские киносъемки.

Ближе к полудню экраны в зале по соседству с кабинетом Мэнни Флекснера стали демонстрировать улучшение рейтинга компании. Следуя примеру Токио и Лондона, Уолл-стрит скорректировал первую реакцию на известие о пожаре в Италии. Группа компаний «Манфлекс» продемонстрировала резкое падение, но оно оказалось не катастрофическим.

Мэнни подтвердил твердость своих намерений, позвав сына на ланч во «Времена года». Он был дважды разведен и жил один. Хотя на самом деле в его доме в Верхнем Ист-Сайде менялись чередой женщины, которых он приглашал поужинать в лучшие рестораны, а потом они оставались у него на ночь. Уж он-то представлял, где можно хорошо поесть. А диета помогала Мэнни сохранять форму. Ему исполнилось шестьдесят три года.

А вот ланчи являлись исключительно деловыми мероприятиями.

– Рекомендую лососину под сладким горчичным соусом. Или салат из утки с маринованной вишней. Нет, лучше лососину. Слышал о пожаре в Милане?

Его сын явно не открывал деловые страницы газет, если вообще их читал. Дэвид миновал стадию юношеского сопротивления родителям. Теперь это был бунтарь-переросток с крашеными светлыми волосами до плеч. По мнению Мэнни, белокурые волосы никак не шли к еврейскому лицу сына. Его темно-зеленый вельветовый пиджак был уступкой ресторанной традиции. На заседания правления Дэвид часто являлся в футболке.

Мэнни сообщил ему печальные факты и поведал о своих планах, как следует уладить итальянскую проблему.

– Ты хочешь, чтобы я туда поехал, папа? – насторожился Дэвид. – Это будет непросто. Когда?

– Не возражаешь, если прямо сегодня вечером?

Обаятельная улыбка сына выражала одновременно согласие и неприятие.

– Ты шутишь?

– Абсолютно серьезен. Две сотни людей остались без работы, надо разбираться с профсоюзом.

– Да, но…

– Оформить страховое требование и, если я правильно понимаю, разобраться с судебными исками. Такие проблемы, Дэвид, если ими не заниматься, сами не решаются.

– А на что Рико Вилла? Он на месте и говорит по-итальянски.

Мэнни поморщился и пожал плечами:

– Рико не способен справиться с юношеской командой по софтболу.

– Ты мне предлагаешь отправиться в Милан и все там разрулить?

– Только указать тамошним людям на факты, вот и все. То место, где они работали, превратилось в груду пепла. Восстанавливать завод мы не станем. Если кто-нибудь захочет переехать в Рим, организуй. Поговори с бухгалтерами о размерах выходного пособия. Выплатим все, на что способны. Мы не людоеды.

Дэвид вздохнул:

– Папа, я же не могу здесь все бросить.

Мэнни ожидал нечто подобное, однако изобразил удивление:

– Сынок, ты о чем?

– У меня есть обязательства. Я давал обещания людям. Они от меня зависят.

Отец пристально посмотрел на него:

– Твои обязательства имеют хотя бы отдаленное отношение к компании «Манфлекс»?

– Нет, – покраснев, признался Дэвид. – Это касается съемок фильма. У нас есть график.

– М-м-м…

– Определенное время в зоопарке в Бронксе.

– Снимаешь зверушек? Мне показалось, ты сказал, что у тебя есть какие-то обязательства перед людьми?

– Я имел в виду свою группу.

Мэнни готов был взорваться, но за секунду до вспышки подошел официант, и отец с сыном, заключив перемирие, обсуждали, что заказать. Дэвид дипломатично выбрал лососину, которую рекомендовал отец. Нечего еще и на этом наживать неприятности. Когда официант удалился, Мэнни решил зайти с другой стороны:

– Некоторые из самых лучших фильмов, какие мне пришлось посмотреть, снимались в Италии.

– Разумеется. Итальянский кинематограф всегда был на уровне. «Похитители велосипедов», «Смерть в Венеции», «Сад Финци-Контини».

– «За пригоршню долларов».

– Это из спагетти-вестернов.

Мэнни кивнул и великодушно продолжил:

– Покрутись среди этих ребят. Задержись на пару недель. Разберись в Милане, и ты свободен как ветер. Прокатись в Венецию. Разве не разумное предложение?

Подобная щедрость со стороны трудоголика заслуживала мгновения откровенности, и Дэвид наконец признался:

– Я понимаю, папа, ты хочешь, чтобы я пошел по твоей стезе. Но скажу тебе вот что: фармацевтическая индустрия мне скучна до поросячьего визга.

– Ты мне ничего подобного не говорил.

– Ты бы не принял.

– Все потому, что ты не желаешь даже попробовать себя в бизнесе. Знаешь, фармакология – самая требовательная отрасль индустрии. Ты либо впереди других игроков, либо мертвец. Дело в новых лекарствах и завоевании рынка.

– Это мне известно.

– Один прорыв, единственный препарат может изменить жизнь. Это и есть тот драйв, который мною движет.

– Изменить жизнь больного?

– Естественно. Что хорошо для больного, хорошо для моего баланса.

Он подмигнул, и сын невольно улыбнулся. Этика показалась ему сомнительной, зато подкупала объективность.

– Группы исследователей подобны лошадям. Хочется иметь их как можно больше. Время от времени кто-нибудь совершает открытие. Но не надо обольщаться: пусть ты получил новый препарат, но чтобы его продать, требуется одобрение правительства. – Глаза Мэнни блеснули при мысли о вызовах профессии. В последнее время улыбка появлялась на его лице редко – чаще пробегала тень, как у человека, который когда-то обошел своих конкурентов, но теперь потерял навык. – Патенты раздают не в два счета – необходимо представить нечто действительно новое. Мои исследователи работают по всему миру, и каждое мгновение может появиться лекарство против какой-нибудь смертельной болезни.

Дэвид кивнул:

– На миланском заводе тоже велись серьезные разработки.

– Ты знаешь больше, чем говоришь, – одобрительно заметил отец.

– Ты считаешь, я справлюсь с этим делом?

– Поэтому прошу тебя поехать в Милан. – Мэнни дал знак сомелье. Выбрал бордо и продолжил: – Катастрофа в Италии меня потрясла. Я всегда считал, что некто наверху меня поддерживает. Понимаешь, я о чем? Не следует ли мне подумать уйти на покой?

– Бред, папа. Кто, кроме тебя, способен руководить шоу? – Дэвид заметил испытующий взгляд отца и испугался. – О, нет. Совсем не моя сфера. Я много раз говорил тебе, что сомневаюсь, верю ли во все это. Если бы речь шла только об изготовлении лекарств для помощи больным – это одно. Но нам обоим известно, что это далеко не так. Пиар, задабривание банкиров и политиков, подсчет чистой прибыли.

– Назови мне хотя бы одну деловую сферу, где этого нет. Таков мир, в котором мы живем, Дэвид.

– Согласен. Но прибыль приносят не те лекарства, какие лечат болезнь. Возьмем, к примеру, артрит. Если найдется средство, способное излечить его, исчезнет рынок. Поэтому мы изобретаем лекарства, лишь облегчающие боль. Они немногим отличаются от аспирина, однако в пятьдесят раз дороже. Сколько миллионов тратится в данный момент на подобные суррогаты-аналоги от артрита?

Мэнни промолчал, но с удовольствием отметил, что сын знаком с профессиональным жаргоном. Суррогаты-аналоги – слегка видоизмененные оригиналы, производимые, чтобы обойти законодательство. Только для лечения артрита их наберется более тридцати.

Дэвид начинал злиться:

– А сколько денег вкладывается в лекарства от серповидноклеточной анемии? Заболевание распространено в странах третьего мира, так что на нем много не заработаешь.

– В твоем возрасте я тоже был идеалистом, – произнес Мэнни.

– А сейчас прибавишь, что живешь в реальном мире. Но это не так, папа. Пока что-нибудь вроде СПИДа само не привлечет к себе внимания, ты не замечаешь реального мира. Я говорю не о тебе конкретно, а обо всей индустрии.

– Неправда. Индустрия достаточно быстро ответила на угрозу СПИДа. Компания «Уэллком» в кратчайшие сроки запатентовала ретровир.

– Да. И повысила стоимость своих акций до двухсот пятидесяти процентов.

Мэнни пожал плечами:

– Законы рынка. «Уэллком» первой предложила замечательный препарат.

Дэвид развел руками, давая понять, что в данном пункте он согласен с отцом.

Подошел официант и налил Мэнни немного вина на пробу. Тот кивнул и лукаво покосился на сына:

– Да, ты знаешь больше, чем кажется. Станешь председателем и тогда, если захочешь, привнесешь в фармацевтическую индустрию элементы этики.

Дэвид улыбнулся. Отец до сих пор сохранил в себе нахрапистость нью-йоркского таксиста.

– Сейчас закажем тебе билет на миланский рейс. – Мэнни достал из кармана мобильный телефон.

Глава пятая

Кенсингтонская библиотека была построена в 1960 году, но в справочном зале наверху царила явно викторианская атмосфера. На полу приводящий в уныние оливковый ковер, стулья обиты темной кожей. Повсюду таблички – предостережения против воров-карманников и просьбы сообщать администрации, если читатели заметят портящих или уносящих газеты. Сказать по правде, газеты были нарасхват. На просьбу выдать поступающую в середине дня «Ивнинг стандард» отвечали отказом. Но не потому, что в содержании было нечто недозволенное. Просто ее сразу уносили из открытого доступа. Библиотекари с двух часов подмечали мужчин с горящими глазами, которые жаждали первыми прочитать объявления о продаже подержанных машин, информацию о собачьих бегах или предложения о найме.

Питер Даймонд – бывший сотрудник службы безопасности универмага «Харродс» – стал одним из тех, кто ищет работу. Дождавшись очереди на «Стандард», водил пальцем по колонкам. И если бы наткнулся на предложение, которое ему бы подходило, то немедленно бросился бы к ближайшему телефону. Большинство объявлений было составлено в дружеском стиле: «Позвоните Мэнди» или «Наберите Триш». И читающий невольно представлял на другом конце линии добродушного кадровика, готового уговаривать кандидата приступить к работе с зарплатой в тридцать тысяч с премиями и пенсией. Но сегодня в Лондоне не нашлось ни Мэнди, ни Триш, которым бы понадобился бывший детектив, недостойный даже охранять универмаг.

Даймонд оставил объявления. Под заголовком «Отчаяние потерявших работу лондонцев» «Стандард» рассказывала об очередном взлете безработицы. Но на Кенсингтон-Хай-стрит отчаяния не наблюдалось, если не считать поникших плеч самого Даймонда. На тротуарах стояли и взмахом руки подзывали такси молодые женщины с набитыми покупками полиэтиленовыми сумками из супермаркетов. Мужчины средних лет в дизайнерских спортивных костюмах трусили в сторону Холланд-парка. В итальянском ресторане «Галлодоро» на противоположной стороне улицы обедали.

Последние семь месяцев Даймонд с женой Стефани ютились в цоколе на Эдисон-роуд – улице с односторонним движением, где шум без двойного остекления и затычек в ушах невозможно переносить. Гнилые рамы трехэтажного оштукатуренного дома постоянно дрожали. Напротив возвышался массив церкви Святого Варнавы – закопченного здания с четырьмя башенками по углам, которое при самом буйном воображении не назовешь красивым, хотя внешняя чистка могла бы сделать его пригляднее. Кто-то, пытаясь отвлечь внимание от глубоко въевшейся грязи, выкрасил двери в броский темно-синий цвет. Но из дыры Даймондов их не было видно. Кроме церковных башенок, оттуда можно было посмотреть на верхние этажи многоквартирного дома. Разительный контраст с видом на Джорджиан-Бат из их прежнего жилища, где они обитали год назад.

Чтобы не сидеть без дела, Даймонд покрасил стены и потолок своей квартирки в цвет, который на карте красок называется «лимонным». Вывернул все ящики и шкафы, смазал каждую петлю, почистил трубу, проверил электропроводку, сменил душевые насадки и краны, положил под двери уловители сквозняков. Но его достойный восхищения порыв принес больше вреда, чем пользы, – краску и смазочное масло Питер разнес на подошвах своих ботинок по всему дому, краны потекли хуже прежнего, двери перестали закрываться, сажа при каждом порыве ветра падала в гостиную, кот переехал жить в сушильный шкаф.

Стефани, если бы могла, составила бы компанию коту. Два дня в неделю она работала в магазине фонда «Спасите детей», а недавно, только чтобы уходить из дома, довела это количество до четырех. Желая остановить порыв домашнего мастера, Стефани стала приносить Питеру картинки-пазлы. Их отдавали в дар люди, и муж собирал пазлы, чтобы перед тем, как выставить на продажу, убедиться, что все детали на месте. Идея оказалась не настолько удачной, как показалась сначала. Однажды Стефани проснулась в четыре часа утра оттого, что что-то впилось ей в спину.

– Какого дьявола? – Она включила прикроватную лампу.

Муж повернулся:

– Знаешь, это что? Угловой элемент, который я вчера потерял.

– Питер!

– Хочешь, заварю чай?

Стефани помнила, какой стал чай на вкус с тех пор, как муж снял накипь в чайнике.

– Нет. Давай спи.

– Ума не приложу, почему из всех возможных мест он объявился именно здесь.

– Забудь.

– Ты не спишь, Стеф? – спросил он через несколько секунд.

– Нет, – вздохнула жена.

– Я все думаю о том ребенке.

– О каком ребенке?

– О японской девочке, которую я проморгал. Почему ее там бросили? Хорошо одета. Ухожена. Не похоже, чтобы о ней не заботились.

– Наверное, убежала из дома.

– И оказалась на седьмом этаже в «Харродсе»? Не могу поверить.

– Сколько ни рассуждай, правды не узнаешь. – Стефани зевнула и добавила: – Ты за нее не в ответе.

– Справедливо.

Питер помолчал. Жена почти заснула, когда он снова заговорил:

– Должен же быть способ держать все фрагменты в одном месте.

– Что?

– Я о пазлах. Мог бы помогать в самом магазине…

Она села в постели.

– Даже не думай!

– Я только хотел сказать, что мог бы заниматься ими в магазине, и, если потеряется фрагмент, я буду знать, что он никуда не делся и где-то там.

– Попробуй переступи порог, и я тебя прикончу! Тебя вынесут вперед ногами, Питер Даймонд!

Смелое заявление, учитывая, что Стефани весила всего девяносто восемь фунтов, а муж двести пятьдесят два. Но она понимала, какой урон он может без всякого злого умысла нанести магазину, если его туда допустить. Когда выходила замуж, знала, что это не человек, а тридцать три несчастья. Косолапый и косорукий. Как правило, толстяки умеют изящно двигаться. Ее муж к таким не относился. На все натыкался, сшибал. На улице бордюрных камней не замечал, а собачьи испражнения словно манили его.

– Старею, ну и плевать, – заявил Питер утром за завтраком.

– Напрашиваешься на комплимент? – усмехнулась Стефани.

Питер пожал плечами.

– Так и быть, скажу. Ты не настолько старый.

– Старый для работы. Факт.

– Выкинь из головы!

– Обрати внимание, какие очереди за пособиями по безработице. Стоят люди моложе меня. Намного моложе. Дети после школы.

Стефани положила ему на тарелку бекон с прослойками жира.

– Могло быть и хуже.

– То есть что одним из безработных детей мог быть стать наш?

Она отвернулась, и Питер выругал себя за бестактность. Во время первого замужества за управляющим магазином у Стефани трижды случались выкидыши. И в браке с ним она тоже потеряла ребенка. Из-за осложнений пришлось удалить матку. В начале семидесятых годов хирургическое вмешательство считалось панацеей от всех бед. Стефани лишилась способности рожать, но не материнского инстинкта. Еще до брака с Питером взялась руководить группой младших девочек-скаутов и делала это лучше, чем мог бы пожелать сам основатель скаутского движения лорд Баден-Пауэлл. Старалась быть второй мамой девчонкам, на которых родители не обращали внимания. Они уже выросли, но Стефани до сих пор пишет им письма.

Питер накрыл ее руку своей ладонью:

– Извини за прошлую ночь, любимая.

Жена недоуменно посмотрела на него.

– В кровати.

Ее глаза округлились.

– Деталь от пазла.

– Ах это, я совсем забыла, – рассмеялась она. – Решила, что ты о чем-то ином.

После недели дождей и пасмурного неба день выдался погожим, и Даймонд решил не толкаться в очереди в библиотеке, а купить «Ивнинг стандард» и почитать в Холланд-парке. Не найдя ничего для себя полезного в рубрике объявлений, он отложил газету и, купаясь в солнечных лучах, сидел на деревянной скамейке напротив пруда у оранжереи. Смотрел, как люди выгуливают собак и толкают коляски с детьми вдоль арочной стены Холланд-хаус. У всех, кроме него, был какой-нибудь предмет – причина прийти в этот парк: модель самолета, теннисная ракетка, фотоаппарат, палка с заостренным концом, чтобы подбирать бумажки с земли.

Даймонд поднялся. Черт возьми, хватит бездельничать. Вспомнил, что у него есть срочное занятие: вечером он заметил, что на только что выкрашенном кухонном потолке вздулись два пузыря. Стефани ничего не сказала, но Питер не сомневался, что она тоже увидела. Надо проверить, можно ли убрать их с помощью наждачной бумаги.

Приступая к делу, Питер решил проявить аккуратность и под участком потолка, который собирался зачистить, расстелил «Стандард». Встал на кухонный стул и изучил фронт работ. Каждый пузырь был размером с хорошую зефирину. Он не сомневался, что их необходимо убрать. Питер ткнул в один из них пальцем. Краска подсохла. Он осторожно потянул – субстанция оказалась податливой и пружинистой, как пластик. Потянул сильнее. И вдруг целый пласт краски оторвался от потолка и плюхнулся ему на голову и плечи, словно фата новобрачной.

Даймонд выругался, слез со стула, отступил в сторону и оценил ущерб. Теперь одним зашкуриванием ограничиться не удастся. Пора снимать краску со всего потолка и перекрашивать по-новому. Но что еще хуже, до этого поверхность необходимо промыть. Даже дилетанту было бы очевидно, что жир и копоть после многолетнего приготовления пищи следовало отчистить, прежде чем наносить первый слой. В итоге краска к потолку не пристала. Стараясь добиться быстрого результата, Питер истратил целую банку. Через пару часов домой вернется Стефани и увидит, что кухня опять оккупирована.

Приступив к масштабному ремонту, Даймонд принялся снимать с потолка краску. Она отпадала большими пластами и, упав, рассыпалась в пыль на кухонных приборах, на столе и стульях. Закончив, он включил чайник, решив, что заслужил передышку перед промывкой поверхности.

Но ни промывка, ни покраска потолка не состоялись. Для него нашлось более важное дело.

Когда Стефани вернулась домой, в кухне был хаос. Отовсюду гирляндами свисали пласты высохшей краски, потолок имел тот же омерзительный вид, как в день их переезда в эту квартиру, на полу разбросаны газеты и наждачная бумага, на столе наполовину пустой кувшин с холодным чаем. Муж отсутствовал. Домой он явился около семи часов и стал извиняться.

– Зато у меня выдался интересный день, Стеф.

– Вижу.

– Ободрав потолок, я решил передохнуть и заварил себе чаю. И пока пил, подобрал страницу «Стандард», которую положил, чтобы не запачкать пол.

– Ушам своим не верю.

– Хотел для развлечения что-нибудь почитать.

– И нашел по объявлению работу? О, Пит! – Стефани развела руки, собираясь обнять его.

– Работу? Нет.

Ее руки опустились.

– Тогда что?

– Я подобрал газету и увидел вот это. – Он подал ей обрывок страницы.

«ЗАГАДКА ДЕВОЧКИ ПОКА НЕ РАЗГАДАНА

Маленькая девочка, которая пять недель назад вызвала панику в «Харродсе», еще не опознана. Ей около семи лет, она японка, не может или не желает говорить. Общественная кампания, организованная с целью найти ее родителей, успеха не имела, несмотря на многочисленные опросы в японском сообществе. В настоящее время девочка находится в отделе социального обеспечения Кенсингтона и Челси. «Мы в недоумении, – заявил представитель службы. – Почему до сих пор не объявился никто из ее родных?»


– Бедная кроха! – Стефани была всегда готова забыть о собственных горестях и пожалеть ребенка. – Наверное, очень напугана. Сначала полицейские, затем социальные работники. Неудивительно, что она молчит.

– В таком случае ты не станешь возражать, если я постараюсь помочь?

Жена с подозрением посмотрела на него:

– А если стану, это что-нибудь изменит?

– Я выяснил, где ее содержат.

Стефани нахмурилась, а затем ее лицо разгладилось.

– И поэтому ты бросил все и убежал из дома? Чтобы увидеть бедняжку? Ты в душе добряк.

– Неужели? – удивился Питер. – Ты называешь бывшего копа добряком?

– Всегда находишь время для детей, – продолжила жена. – Помнишь, нанялся рождественским дедом в прошлом году?

– Тогда была работа, а потерявшаяся девочка – интересная задача. Шанс заняться тем, чему меня учили, а не стоять на стуле и не мыть потолок, что я тоже обязательно сделаю. Не забывай, у меня есть опыт и хорошее чутье.

– И золотое сердце.

Даймонд закатил глаза и уперся взглядом в грязный потолок.

– Я заглянул в муниципалитет, но мне отказались предоставить информацию. Я их понимаю. На моем месте мог оказаться извращенец или кто-нибудь подобный. Они вполне были вправе указать мне на дверь. Я заглянул в полицию, сказал, что сам бывший коп, и мне назвали адрес. Нечто вроде распределительного центра для несовершеннолетних. Но когда я туда добрался, оказалось, что девочку уже увезли. Пришлось проявить себя подлинным Шерлоком Холмсом, чтобы выяснить, куда ее дели. Направили к какому-то детскому психиатру, но от него оказалось мало толку. Зато его секретарша сжалилась надо мной и продиктовала адрес специальной школы в Эрлс-Корт.

– Специальной? – повторила Стефани. – То есть для умственно неполноценных детей?

Муж кивнул.

– Она что, умственно отсталая?

– Никто этого не утверждал, но направили ее туда, – ответил Питер.

– Наверное, решили именно так. Что это за место?

– Интернат. Сегодня я туда не попал, но завтра обязательно проберусь. Ясно одно: от девочки не отступились. В школу приезжает учительница-японка и пытается разговорить ее. Но пока безуспешно.

Стефани нахмурилась:

– Если у них всех ничего не получилось, чем сумеешь помочь ты? По-японски ты не говоришь.

– И не собираюсь. Не исключено, что другие слишком зациклились на проблеме с речью. Я же попытаюсь выспросить ее по-другому.

– Как, например?

Даймонд не стал раскрывать планы:

– Для начала мне надо завоевать доверие девочки. Времени для этого много. Впервые в жизни мне никто не дышит в затылок.

– Так… – Стефани подняла голову.

– Ничего не говори. Вечером я выскребу этот чертов потолок.

Глава шестая

Работая в полиции, Даймонд усвоил одну полезную истину: напустив на себя властный вид, можно пройти куда угодно, разве что кроме номера десять на Даунинг-стрит. Интернат представлял собой особняк в викторианском стиле, стоящий за выставочным комплексом «Эрлс-Корт». Деревянная отделка оконных проемов нуждалась в замене, там, где под натиском погоды отлетела штукатурка, виднелись кирпичи. Но у местных властей имелись другие, более неотложные заботы.

Даймонд позвонил в колокольчик, и к дверям вышла женщина в переднике. Приподняв мягкую фетровую шляпу по моде сороковых годов, которую он носил в знак преклонения перед великими детективами прошлого, Питер произнес:

– Доброе утро, мадам. Вы, очевидно, миссис…

– Строу.

– Миссис Строу, миссис Страу… – Он произнес это так, словно вслух размышлял, подходит ли она для совместного отдыха на Карибском море.

Она молчала.

– Так вы не глава этого заведения?

– Нет. – Женщина показала на свой передник. – Я экономка.

– Экономка? – Питер сделал напоминающий салют жест.

– Вам нужна мисс Масгрейв.

– Мисс Масгрейв? Да, да, конечно. – Даймонд шагнул вперед, заставив ее отступить в сторону.

– Вам назначено? – Если миссис Строу хотела, чтобы ее слова прозвучали как вопрос, это ей не удалось – помешала обезоруживающая улыбка гостя. Вопросительная интонация превратилась в утвердительную. Но тем не менее она добавила: – Мисс Масгрейв очень занята.

– Мне ли не знать! – воскликнул Даймонд.

– Вы знакомы с мисс Масгрейв?

Он пожал плечами, как это обыкновенно делают французы, – жест, который может означать все что угодно.

– Думаю, она меня примет. – Питер был уже в коридоре, и миссис Строу закрывала дверь. Из глубины дома доносились детские крики. – Она ведь не в классе?

– Подождите, я сообщу ей, что вы пришли.

В это время из-за двери показалось женское лицо, и Даймонд не упустил момента.

– А вот и вы, мисс Масгрейв.

Это был выстрел наугад. Дама окинула его взглядом наделенного властью человека.

– Питер Даймонд, – произнес он, устремившись к ней с протянутой рукой. Человека его комплекции задержать было непросто. – Миссис Строу сказала мне, как вы заняты. Может, уделите мне минуту? Я ничего не продаю.

Мисс Масгрейв было около тридцати лет. Высокая, худощавая, со светлыми волосами, забранными на затылке в «хвостик» и перевязанными черной лентой. Она не сразу ответила на рукопожатие.

– Какова цель вашего визита?

Даймонд расплылся в улыбке:

– Ребенок, японская девочка. Вероятно, я сумею помочь.

– Проходите.

Кабинет мисс Масгрейв явно совмещал функции классной комнаты. В нем стояли три детских стола и стула. А ее стол был завален сделанными из упаковок для яиц раскрашенными масками. На шкафу целое стадо тряпичных зверушек. К стенам пришпилены детские рисунки – от талантливых до совершенно беспомощных. Даймонду обстановка понравилась. За отсутствием второго стула обычных размеров для взрослых он устроился на сундуке с плоской крышкой, решив, что тот выдержит его вес.

Хозяйка кабинета поинтересовалась, не выпьет ли он кофе. На ее столе стояла полная чашка.

– Нет, спасибо. Не хочу вас обременять. – На этом этапе разговора Питер решил, что ему лучше сдаться на милость хозяйки. – Я раньше служил в полиции – суперинтендантом. Но это в прошлом. Должен сразу признаться, что пришел к вам по личной инициативе. – Он рассказал, что потерял работу в «Харродсе». – Я видел ее в тот вечер. И поражен, что за… столько времени ее родители так и не нашлись.

– Уверена, полиция предпринимает все, что требуется, – промолвила мисс Масгрейв.

– Речь не об этом.

– Мы, со своей стороны, устроили ее как можно удобнее. Ей необходим специальный уход. Здесь мои владения, мистер Даймонд. – Ее голос звучал решительно, но сдержанно. Судя по всему, на нее не произвела должного впечатления тактика парового катка гостя.

– Представляю, насколько это непросто, если ребенок вообще не говорит, – не унимался Питер.

– В нашем заведении мы сталкиваемся с самыми разными проблемами.

– И это с вашими ограниченными ресурсами!

– Если вы намекаете, что Наоми в ее затруднительном положении получает не все, что нужно, то глубоко заблуждаетесь. Ее изучают самым тщательным образом.

– Наоми? Вы выяснили, как ее зовут?

Миссис Масгрейв покачала головой:

– Надо же ее как-то называть. Сотрудник японского посольства предложил это имя, поскольку оно общее для их и нашего народа.

– Наоми – японское имя? Я думал, оно из Ветхого Завета.

Его детские годы в церковном хоре не прошли даром. Выражение лица мисс Масгрейв стало мягче. Знакомый с Библией человек не может быть законченным прохвостом.

– Зачем конкретно вы ко мне явились, мистер Даймонд?

– Помочь ребенку найти родителей.

– Каким же способом вы рассчитываете добиться успеха, если все остальные потерпели неудачу?

– Поработать Шерлоком Холмсом. Не забывайте, я никому не подчиняюсь.

– Все это прекрасно, но как отреагирует полиция?

– Полиция в тупике, как говорил Шерлок Холмс доктору Ватсону.

Мисс Масгрейв коснулась пальцами губ. Даймонд решил, что она хотела скрыть улыбку. Он показал на стоявшую на ее столе чашку:

– Ваш кофе остывает.

Мисс Масгрейв опустила руку. Она действительно улыбалась.

– Это бульон. Вот яркий пример ваших детективных способностей.

Даймонд изобразил пальцами пистолет и приставил к виску. Мисс Масгрейв посерьезнела.

– Наоми не отвечает на вопросы, поэтому я не понимаю, чем вы можете быть полезны.

– Оценю ситуацию.

– И сделаете логические выводы? – Ее глаза насмешливо блеснули.

– Вы не можете отрицать, что ребенку требуется помощь.

Это был для мисс Масгрейв веский аргумент. Она сделала глоток бульона.

– Если вы серьезно, приходите в два часа. Я буду в этом классе проводить занятие с аутистами. Понаблюдайте. Тогда, вероятно, оцените все трудности.

Для Даймонда рядом с дверью поставили нормальных размеров стул. Мужчине его комплекции трудно оставаться незамеченным в таком маленьком помещении, но мисс Масгрейв не возражала, а дети даже не косились в его сторону. Детей привели миссис Строу и другая женщина, которая, как показалось Питеру, с облегчением сдала их с рук на руки.

Один из них, мальчик, визжал скорее от злости, чем от боли. Оказавшись в классе, он вырвался из рук миссис Строу, сбросил с нижней полки шкафа все книги, забился на их место и продолжал реветь.

– Это Клайв, – объяснила Даймонду мисс Масгрейв, перекрывая орущего ученика. Она не сделала ни малейшей попытки успокоить Клайва и водрузить книги на место. – А это Раджиндер.

Раджиндер двигался подпрыгивающими, дергаными шагами, руки вывернуты и скрючены в запястьях. Он подошел к одному из детских стульев, сел и стал раскачиваться, словно в такт крикам Клайва.

– Поживее, вы двое! – поторопила вторая воспитательница оставшихся учениц группы, которые не хотели входить в класс. – Табита, Наоми, мы не можем ждать вас целый день. – Она обхватила затылок девочки и впихнула в кабинет.

Судя по всему, это была Табита. Лет семи, с красивыми белокурыми волосами, она выглядела напуганной. В толстых пластмассовых очках, закрепленных, как у теннисистки, на затылке резинкой. Стоило ей переступить порог, как мисс Масгрейв заметила:

– Ей нужно переодеться.

Табиту вывели в коридор и ввели Наоми.

В «Харродсе» Даймонд видел девочку лишь мельком, но запомнил, какой она была безучастной в окружении охранников. И сегодня у нее был вид человека, полностью ушедшего в себя и никого не замечающего вокруг. Но на каком-то уровне ее мозг функционировал нормально – Наоми двигалась без проблем, направилась прямиком к стулу и села, не обращая внимания на рев Клайва, раскачивания Раджиндера и присутствие взрослых. Она была в красном вельветовом платье, черных колготках, кроссовках и с белой лентой в волосах.

– Наоми останется в таком состоянии, пока я не займусь ею, – объяснила мисс Масгрейв. – Я могу наладить своего рода контакт с другими, которые кажутся внешне более дефективными. Но она непробиваема. И дело не в языковом барьере. Это, похоже, какая-то форма аутизма.

Даймонд видел телепередачи о детях с аутизмом, физически абсолютно нормальных, но мучительно замкнутых в своем внутреннем мире. Они вели себя по-разному: взрывались от гнева, гримасничали, не умели устанавливать контакт с другими людьми, демонстрировали неадекватную эмоциональную реакцию, а в редких случаях обладали феноменальной памятью: могли, услышав один раз, сыграть музыкальный фрагмент или сделать подробный рисунок зданий или мест, которые видели мельком. Даймонд запомнил, что по поводу того, как следует лечить аутизм, существуют противоречивые точки зрения. Он видел волнующие кадры, как матери крепко обнимают брыкающихся детей, пока те не успокаиваются, на что могут уйти часы. Но порой результаты обнадеживали.

Мисс Масгрейв закрыла дверь и протянула Клайву карандаш и тетрадь. К удивлению Даймонда, мальчик взял их и, не разгибаясь, там же под книжными полками начал писать или рисовать. Раджиндера тоже удалось убедить взять писчие принадлежности, хотя долго пришлось объяснять, что от него требуется.

– Теперь смотрите, как обстоят дела с Наоми.

Мисс Масгрейв дала ей карандаш, но девочка смотрела вперед и не двигалась. Мисс Масгрейв осторожно обвила маленькими детскими пальцами карандаш.

– Не мое дело вмешиваться, но разве японцы так держат карандаши? – Даймонд достал из кармана ручку. – Я думал, они держат их прямо, вот так.

Мисс Масгрейв окинула его холодными взглядом, но затем признала ценность информации. Девочка позволила поменять положение пальцев. Перед ней положили лист бумаги. Мисс Масгрейв встала за спиной Наоми и, водя ее рукой по бумаге, провела черту.

– А теперь Наоми, докажи, что я не права, и нарисуй нам картинку. – Но девочка не смотрела на лист, и как только мисс Масгрейв отступила, ее рука замерла.

– Я работала с немыми, их удавалось заинтересовать рисованием.

– Она немая?

– Молчит. Но голоса не лишена. Издает какие-то звуки, если чему-нибудь удивляется.

– Уже кое-что.

– Многие аутисты не могут научиться говорить.

Раджиндер, видимо, принял это на свой счет и принялся тараторить одно-единственное слово «мисс», пока учительница не посмотрела его каракули, не похвалила и не снабдила новой бумагой. Со стороны книжного шкафа донесся новый звук. Клайву надоели упражнения с карандашом, он вытащил из кармана игрушечную машинку, вертел пальцами колеса и наблюдал, как они крутятся.

– Если его не трогать, то он будет заниматься этим до конца урока. Навязчивая идея. Полностью соответствует стереотипу детского аутизма.

– Что это значит? – спросил Даймонд.

– Сторонится людей, не идет на контакт, не глядит в глаза, отвергает ласку. Устраивает подобные истерики, если ему кажется, будто его личное пространство под угрозой.

– И Наоми такая же?

– Полностью замкнутый в себе тип. Немота – характерный признак.

– Вы пробовали приласкать ее?

– Она индифферентна к ласке. Равнодушна. Еще одно отклонение от нормы у таких детей.

– А Раджиндер и Табита тоже страдают аутизмом?

– Да.

– Клайв говорит.

Мисс Масгрейв кивнула:

– Но повторяет все, как попугай.

– Заметен у него какой-нибудь прогресс?

– Небольшой. Послушайте, если вы хотите попробовать достучаться до Наоми, пожалуйста, действуйте, вам и карты в руки.

Предложение казалось заманчивым, однако Даймонд понимал, что принимать его не следует. При первой встрече любой ребенок может испугаться мужчины его комплекции, если к нему приблизиться.

– На этом этапе, – признался он, – я лучше постараюсь достучаться до вас. Таков мой план игры на сегодняшний день.

Мисс Масгрейв напряглась:

– Что вы хотите сказать?

– Убедить вас, что не собираюсь докучать. Но мне надо приходить сюда снова и снова. Я могу просто сидеть и наблюдать или чем-нибудь помогать. Но мне нужно находиться здесь. Я не обольщаюсь, что способен сотворить с Наоми чудо. Понимаю: если мне удастся получить от нее какие-нибудь «ключи», то прогресс будет медленным. Как вы смотрите на то, что я буду постоянно рядом?

Она ответила не сразу. Подошла к Клайву, который при ее приближении снова завопил. И попыталась отобрать у него автомобильчик. Во время борьбы он укусил ее за руку, и она вскрикнула от боли.

– Если этого не сделать, то весь урок пойдет насмарку. Отдай! – Когда игрушка оказалась у нее, вопли мальчика стали еще пронзительнее. – Сейчас получишь обратно. А пока нарисуй мне машину. – Клайв постепенно сдался и взял карандаш.

Поглаживая руку, мисс Масгрейв вернулась к Даймонду.

– Прежде чем я отвечу на ваше предложение, может, что-нибудь расскажете о себе?

– Все, что хотите узнать.

– Почему вы ушли из полиции?

– Подал в отставку. Возникли разногласия с заместителем начальника.

– По какому поводу?

– Из-за мальчишки двенадцати лет. Меня обвинили в том, будто я ударил его головой о стену.

Мисс Масгрейв помолчала.

– По крайней мере, вы откровенны.

– Ясно. – Даймонд взял шляпу и поднялся. – Я не тот человек, который может рассчитывать на ваше гостеприимство. Забудьте.

– Сядьте, мистер Даймонд, – произнесла она. – Это правда?

– Что?

– Вы действительно ударили мальчика?

– Нет. Но это теперь общепризнано. Мол, он бросился на меня, я его оттолкнул, и он ударился головой о стену. Мне не поверили, и я заявил, что зря потратил жизнь на службу в полиции.

– У вас есть дети?

Даймонд покачал головой.

– Вы женаты?

– Да.

– Но вы их любите?

– Детей? – Он кивнул.

Мисс Масгрейв протянула руку:

– Меня зовут Джулия.

Глава седьмая

– Как это случилось?

Дэвид Флекснер смотрел на две почерневшие колонны, возвышавшиеся футов на десять над грудой того, что еще недавно было миланским заводом компании «Манфлекс». Огромный жар совершенно расплавил колонны, образовав на засыпанной пеплом равнине картину в духе Сальвадора Дали. Ее подчеркивал контраст с безоблачным небом. Какой антураж для киносъемок, невольно подумал Дэвид.

Его привез сюда директор завода Рико Вилла, чей костюм от Эрменеджильдо Дзеньи и туфли от Данзини мало подходили для того, чтобы топать по золе. Он всегда одевался как важный управленец. Но Дэвид, пренебрегающий условностями, в белых джинсах, черной футболке и потрепанных красных кроссовках, считал его родственной душой, одним из немногих отцовских служащих, с кем можно выпить.

– Полагаю, неполадки в электросети, – ответил Рико. – Разве не они, как правило, служат причиной пожара?

– Или непотушенная сигарета.

– Я запрещаю курить на заводе.

Употребление им настоящего времени на этих жалких руинах позабавило Дэвида, и он отвернулся, чтобы Рико не заметил.

– Курильщики всегда найдут себе местечко.

– Это правда. Но когда начался пожар, субботняя смена уже закончила работу. Кроме двух охранников, на заводе никого не было.

– Пламени могло потребоваться время, чтобы разгореться, – заметил Дэвид и тактично добавил: – Полагаю, пожарная служба готовит отчет?

– Пожарная служба и дознаватели страховой компании. Ребята из «Прима Рома ассюранс» приехали на следующий день и копались, пытаясь что-нибудь найти.

– Выдвинули какие-нибудь версии?

– Ничего внятного.

– Как насчет поджога? Кто-нибудь обозлившийся на компанию?

– Поджога?

– Кого-нибудь увольняли в последние полгода?

Рико был потрясен. Он прижал ладонь к губам, словно не желая принять подобную возможность:

– Пять или шесть человек за прогулы и мелкие кражи. Личные дела превратились в дым вместе со всем остальным. У нас больше нет их адресов.

– То есть компьютер не был связан с нашим офисом в Риме?

– Какие-то файлы передавались, но не кадровые дела. Это противоречило бы закону о защите информации.

– Придется полагаться на память, Рико. У вас с ней все в порядке?

Итальянец покачал головой.

– Тогда будем работать с кадровиками. Пусть составят список всех, кого вспомнят, из уволенных и имевших основания злиться на компанию.

– Организую.

Дэвид окинул взглядом разоренное пространство:

– Судя по всему, сильное было пламя. Где ваш кабинет в этой груде?

– Справа, метрах в шестидесяти, – уныло ответил Рико.

– Пропало что-нибудь из личного?

Директор пожал плечами:

– Мои дипломы. Они висели в рамках на стенах. О членстве в Институте фармацевтики и прочие. Их можно восстановить. И семейные фотографии. Фотографии не восстановишь.

– Чем вы собираетесь заниматься? Хотите переехать в Рим?

– Нет. Мне пятьдесят три года. Мой дом здесь. Отец в доме для престарелых, дети учатся в школе. Придется внимательно изучить условия сокращения.

– Господи, Рико, мы не можем себе позволить потерять вас. – Сказанное звучало совершенно естественно, но Дэвид удивился, с какой готовностью принял на себя роль выразителя позиции «Манфлекс». Прежде он никогда не олицетворял себя с компанией. Только из уважения к отцу посещал заседания правления. – Мы найдем способ сохранить семью. А пока вы нужны в Милане. Нам необходим временный офис. Сможете подыскать?


– Майкл, я умираю.

Майкл Липман резко обернулся и посмотрел на Мэнни Флекснера. Тот был серьезен, но это ничего не значило. Мэнни умел дурить окружающих его бедолаг с непроницаемым лицом. Липман часто не понимал его чувства юмора.

Отобедав в ресторане «Ратнерс» блинчиками с пивом, они по предложению Мэнни прошлись по крытому рынку на Эссекс-стрит в Нижнем Ист-Сайде. Это место кипело жизнью, было пропитано вкусными ароматами хлеба и сыра и мало подходило для трагических признаний. Но кто может предсказать, что придет на ум Мэнни?

– Я правильно расслышал?

– Откуда мне знать?

– Мне показалось, вы сказали, что умираете.

– Точно.

– Это правда?

Босс мрачно кивнул:

– Сегодня утром я был у своего врача. Недавно он посылал меня на анализы. Результаты пришли. Неоперабельный рак. Мне осталось полгода, может, девять месяцев.

Липман изумленно посмотрел на него. Ничто по-прежнему не указывало, что сказанное – всего лишь черный юмор.

– Но это невозможно!

– Именно так я заявил врачу. Все мои функции остались при мне: читать не разучился, наслаждаюсь хорошей едой и, когда хочется, приглашаю женщину в постель. Не отчаиваюсь, что не гигант в этой области, но все, что имею, в рабочем порядке. Он ответил: «Вот и хорошо. Многим не так повезло. Они чахнут и впадают в отчаяние». Я, по крайней мере, уйду с размахом. Я сказал, что не верю ему. Он предложил заключить пари. Хорошо, доктор, согласился я, ставлю пятьдесят баксов, что доживу до Дня благодарения. Не сомневался, что куш мой. Но доктор настаивал, чтобы мы положили деньги в конверт и оставили в его приемной, поскольку он не хочет тревожить моих душеприказчиков. Вот тут меня проняло, Майкл. Моих душеприказчиков. Он говорил на полном серьезе. – Мэнни вздохнул, его губы дрогнули. – Я не стал заключать пари.

– Вам надо перепровериться. – Липман старался быть искренним, но, переваривая печальную новость, невольно прикидывал, как она повлияет на его будущее. Он поверил тому, что сказал босс.

– Чем больше анализов, тем больше причин для расстройства. – Мэнни поморщился. – Нет уж, покорнейше благодарю. Предпочитаю провести последние дни на земле с пользой – буду грабить банки, пока есть силы.

Он повернулся к женщине за фруктовым и овощным прилавком. Наверное, она слышала его последние слова, потому что ее глаза округлились.

– Не обращайте внимания. Несу что попало. Сколько стоят ваши ананасы? – Он выбрал самый крепкий из кучи. – Ты часто покупаешь ананасы, Майкл? Они могут выглядеть снаружи хорошими, как я, а начнешь резать, внутри гниль. Не обижайтесь, – сказал он продавщице. – Я возьму вот этот.

Они дошли до конца торговых рядов и повернули обратно на Деланси-стрит.

– Все не так плохо для «Манфлекс», – продолжил Мэнни. – Будут перестановки в руководстве, но мы справимся.

Липман покрылся мурашками.

– Моя доля акций перейдет к Дэвиду, у него будет контрольный пакет, и все образуется.

– Вы прочите его на роль председателя? Дэвида? – Липман старался сохранить небрежный тон, но не мог скрыть потрясения.

– Перефразирую Шекспира: некоторые рождаются управленцами, другие достигают этого навыка, третьим же, как моему сыну, приходится мириться с ролью.

– Рынку это не понравится, – заметил Липман, равнодушный к величию классика.

– Не понравится, что меня сменит Дэвид?

– Что уйдете вы, – дипломатично ответил он.

– А какой у меня выбор?

– Справедливо, – кивнул, помолчав, помощник.

– Ему потребуется твоя поддержка.

– Он может рассчитывать на меня.

– И твоя хватка в бизнесе. У тебя она есть, а у него нет.

– Разумеется, я помогу ему. – Майкл Липман говорил как на автопилоте. Новость о болезни Мэнни была неприятна сама по себе. Но перспектива получить в председатели Дэвида…

Мэнни переложил ананас в другую руку, а правую положил помощнику на плечо.

– Спасибо, Майкл. Не надо говорить, что акулы будут ходить кругами, но я верю в своего мальчика. Мне нравится, как он формируется. Если хочешь знать, вчера вечером я звонил Рико. Дэвид прекрасно справляется, а закрывать завод – непростое дело.

Этот навык вскоре может пригодиться гораздо ближе к дому, цинично подумал Липман, а вслух произнес:

– Вы ему сообщили?

– О чем?

– О том ужасном, что поведал вам врач.

– Пока нет.

– Хотите повременить?

– На этой стадии ему вообще не следует знать. А может, вообще не нужно говорить.

Липман нахмурился:

– Но мне-то вы сказали. И ему должны. Дэвиду необходимо привыкнуть к этой мысли.

– Ты меня не услышал. О том, что ему придется смириться со своей новой ролью управленца. Пусть у него не останется времени на размышления. Иначе он постарается как-нибудь увильнуть.

Липман не настаивал. С точки зрения компании, Мэнни прав, что принял обескураживающее решение назначить преемником сына. Так какой смысл переживать, что будут затронуты чувства Дэвида, когда его собственные растоптаны в грязи? Запутавшийся старый придурок намечает компании будущее, не упомянув, что она может быть уязвима для захвата.

– Мы скатились ниже, чем я предполагал, но в настоящее время в приличной форме, и у нас солидный денежный поток.

– Главным образом за счет капрофикса.

– Что плохого в капрофиксе? Он помогает миллионам людей избавляться от ангины.

– Ничего плохого, кроме того, что он устарел.

– С тех пор как я ограничил расходы на исследовательские программы, наш коэффициент рентабельности поднялся на 2,6 пункта. Ты говоришь о капрофиксе так, словно это единственное, что у нас есть. Мы располагаем широким спектром стабильно продающихся лекарств. В прошлом году получили дополнительно из Пенсионного фонда свыше десяти миллионов. Согласен, хорошо бы заполучить препарат, который пойдет нарасхват.

– Скоро мы это почувствуем.

– Что?

– Скоро он нам очень понадобится.

– Не буду спорить.

Но Липман не собирался отступать:

– Мы упустили возможности с бета-блокаторами, сальбутамолом от астмы, леводопой для лечения болезни Паркинсона, с Н-2 блокаторами гистаминовых рецепторов…

– Хватит! – раздраженно прервал Мэнни. – Я усвоил суть. Мы слишком много поставили на фидоксин. Это был самый большой прокол за всю мою карьеру. Однако у нас незапятнанная репутация. Компанию не преследовали в судебном порядке. Я могу предстать перед создателем, сознавая, что никому не навредил по халатности.

– Если не считать нанесения урона окружающей среде, – не сдержался Липман.

– Ты о чем?

– Нас оштрафовали за загрязнение французских и итальянских рек.

– Хватит доставать меня, Майкл!

Некоторое время они шли молча, испытывая неловкость оттого, как изменилась ситуация.

– Вы что-нибудь скажете совету, пока нет Дэвида? – наконец спросил Липман.

– О своем состоянии? Нет необходимости. Они узнают, когда я соскочу с поста.

– То есть вы хотите, чтобы я хранил ваше намерение в тайне?

– Пока да. Как же я мог открыться такому мерзавцу, как ты? Позор.

Мэнни повернулся и посмотрел на Липмана. В глазах мелькнул веселый огонек, но лицо оставалось печальным. На сей раз Флекснер никого не разыгрывал.

Глава восьмая

Три черных лимузина проехали по Центральному парку недалеко от Резервуара и, остановившись, высадили группу коренастых мужчин в пестрых тренировочных костюмах. Их хватило бы на целую футбольную команду с той лишь разницей, что футболисты не чувствовали бы себя так сконфуженно. Они оглядывались через плечо, словно боялись, что кто-нибудь из знакомых наблюдает за этим балаганом. Последним выбрался из передней машины Массимо Гати, влиятельный человек в италоамериканской общине – или, по крайней мере, в той ее части, которая нуждается в круглосуточной охране. В отличие от остальных, Гати был толстеньким коротышкой и страдал высоким давлением, которое побудило его бегать трусцой.

Для разминки он сделал несколько легких упражнений – развел руки и изобразил бег на месте. Сопровождающие Гати застенчиво пытались повторять его движения. Затем он потрусил вперед и с командой за спиной стал напоминать более низкорослое и более упитанное воплощение недавнего президента США.

Как всегда, в парке было много нью-йоркских поклонников фитнеса. Одним из них в это утро оказался и Майкл Липман. Он попросил Гати о срочной аудиенции, и пробежка стала более здоровой и освежающей заменой делового завтрака. Заметив группу, Липман прибавил скорость и ринулся навстречу. Он был из немногих вызывающих зависть людей, кто редко занимается физкультурой, но умудряется сохранять форму.

– Добрый день, синьор Гати!

Их свела цепь посреднических дел, такая длинная, что утомительно рассказывать. Гати ценил Липмана за то, что тот изучил всю подноготную фармацевтической индустрии – легальной фармацевтической индустрии. Во время мирового финансового кризиса фармацевтика осталась одной из немногих отраслей, обещающих хорошую прибыль. Лекарства – необходимость, поэтому эта индустрия, насколько возможно, защищена от рецессии. Ставка на нее – то, что предлагал Липман, а Гати считал соблазнительным.

Ответный кивок итальянца мог означать приветствие. Не в его привычках было здороваться с людьми даже в обычных обстоятельствах. После нескольких минут трусцы он двигался рывками и с шумом втягивал воздух.

Долгая беседа явно исключалась, поэтому Липман, поравнявшись с Гати, сразу перешел к делу:

– К большому сожалению, в нашей организации сбой.

Гати остановился и махнул рукой сопровождению, чтобы те отстали. Телохранители отступили назад, и вся группа последовала дальше, но уже с подобающим разрывом между лидером и остальными.

– Ну, в чем дело?

– Мэнни Флекснер был на осмотре у врача и выяснил, что ему осталось жить всего несколько месяцев, – объяснил Липман.

– И что из того?

– В этом проблема.

– Его проблема, не моя, – со свистом выдохнул Гати.

– При всем уважении к вам, это ясно как день. Он сказал, что собирается оставить пост.

– Уйти в отставку?

– Да.

– Что в этом плохого?

– Хочет посадить на свое место сына.

– У него есть сын?

– Да.

– Ты мне не говорил.

– Прошу прощения, синьор Гати. Признаю, надо было раньше известить вас. Но я не принимал в расчет Дэвида Флекснера. Он совсем не интересуется делами.

– Он в правлении?

– Да.

– И ты не принимал его в расчет?

– Нет.

– Родного сына Флекснера?

Вопросы были заданы, чтобы укорить Липмана, и тот забеспокоился.

– Дэвид сидит на заседаниях и ничего не говорит, – сказал он в свою защиту.

Массимо Гати снова прекратил бег. Сопровождающие тоже остановились, но на таком расстоянии, чтобы не слышать, о чем говорит босс. Липман замер и покорно ждал, когда итальянец начнет снимать с него стружку.

– Мы заключили соглашение, мистер Липман, – произнес коротышка. – Тебе нужны деньги. Ты пришел ко мне с предложением. Отлично. Оно понравилось моим людям, и мы тебя поддержали. Делали все, как ты говорил. Ликвидировали завод в Милане. При этом погибли два хороших человека.

– Я этого не предлагал, синьор Гати, – возразил Липман. – Вы захотели сделать приобретение по минимальной цене. Я никогда бы не посоветовал поджог.

– Умерли два хороших человека, – повторил итальянец. – Напрасно.

– Отнюдь не напрасно. Давайте начистоту. Благодаря пожару вы добились того, чего хотели. Новость о потере завода обрушила акции «Манфлекса». Стоимость слегка восстановилась после того, как вы начали покупать. Это же вы и ваши подручные приобретали акции по минимально возможным ценам?

Ответа не последовало.

– Держатели акций теряют доверие, – напирал Липман. – Положение Мэнни Флекснера на посту председателя пошатнулось. Не сомневаюсь, что сумел бы произвести в правлении переворот. У Мэнни нет плана спасения. Ресурсы истощены – можно брать голыми руками.

– Так в чем разница?

– Он смертельно болен. Мои предполагаемые сторонники теперь поддержат его сына из жалости или лояльности. Воля умирающего и прочая мура. У меня нет шансов все разрулить.

Гати обжег его взглядом:

– Мистер Липман, мне плевать, кто сидит в кресле председателя. Ты заключил со мной миллиардное соглашение и должен выполнять его. Понимаешь, что произойдет, если договор сорвется?


Через три дня после приезда в Италию Дэвид Флекснер устроился во временном офисе в Милане с телефонной системой, факсом, ксероксом, текстовым процессором и ПА[1], чье имя очень подходяще звучало – Пиа. Она была небольшого роста, с короткими золотисто-каштановыми волосами и глазами цвета вишни. Пиа была настолько эффектна, что Дэвид решил, что сделает ее главной героиней, если когда-нибудь придется снимать фильм в Италии, независимо от того, умеет она играть или нет. Как только Пиа вошла, ее умение говорить по-английски, как диктор Би-би-си, и владение всей секретарской техникой показались второстепенными. По тому, как она виляла бедрами, Дэвид предположил, что девушка не относится к непримиримым феминисткам. Да он и сам не являлся сторонником подобных крайностей.

Дэвид лишь отметил, какой красоткой была Пиа, но удобного случая познакомиться с ней поближе ему не выпадало – следовало разгребать последствия пожара на заводе. Рико назначил встречи со страховщиками, представителями профсоюзов, кадровиками и с журналистами главных городских изданий – основного источника информации, которым пользуются рабочие. Утром в ближайшую субботу решили собрать всех работников компании «Манфлекс» в Италии. Местом встречи назначили кинотеатр на юго-западе Милана. К тому времени у Дэвида появится реальная информация об условиях сокращения кадров. Предыдущий день он провел с бухгалтерами. Не хотел посвящать жизнь фармацевтической индустрии, но за решение итальянской проблемы взялся с энергией и пониманием. Сотни людей потеряли источник существования, и он обязан обойтись с ними порядочно и справедливо.

В четверг вечером Пиа вплыла в кабинет с двумя мужчинами, которые явно не значились в списке деловых встреч. На сотрудников компании они были не похожи – вели себя слишком дерзко. Оценивающе уставились, словно прикидывали, каких размеров ему понадобится гроб. Раздосадованный тем, что его пытаются запугать, Дэвид неодобрительно рассматривал их костюмы из магазина готового платья и тусклые галстуки в полоску. У одного, лет сорока, были коротко стриженные волосы.

– Они из полиции. – Пиа могла бы этого не объяснять. Она повернулась к посетителям, чтобы спросить их имена.

Они не говорили по-английски. Коротковолосый оказался комиссаром Дордони, что звучало вполне солидно. А чин второго был, видимо, настолько низок, что он не заслуживал представления.

– У вас есть какая-нибудь информация о пожаре? – Дэвид первым задал вопрос, и Пиа перевела его слова.

То, что сказал комиссар, не было ответом. Он спрашивает список всех, кто работал на заводе, объяснила помощница.

– Нет проблем, предоставим.

– Он хочет комментарий по каждому человеку.

– Комментарий?

– Жив или нет.

– Это не так просто. Мы не успели связаться с каждым. Вот проведем субботнюю встречу и тогда выясним. А в чем, собственно, дело? Насколько мне известно, на пожаре никто не погиб.

Снова начался процесс перевода. Комиссар Дордони говорил быстро, словно его выводила из себя задержка. И при этом смотрел на Дэвида влажными черными глазами, напоминавшими свежие овечьи какашки.

– Он говорит: машина… – Пиа что-то переспросила у комиссара Дордони. – «Альфа-Ромео» с откидным верхом в тот вечер, когда случился пожар, попала в аварию на сельской дороге. Машина разбилась в трех тысячах метров – это около двух миль – от завода фирмы «Манфлекс». Взорвался бензобак, и кузов сильно обгорел. – Пиа повернулась к Дордони, чтобы выслушать дальше, и продолжила: – Обнаружили обожженные трупы двух мужчин. Их личности не установлены.

– Он пытается связать этот случай с происшествием на заводе?

– Утверждает, что «Альфа-Ромео» ехала со стороны вашего завода. По следам протектора можно судить, что в момент аварии, когда она вылетела с дороги, скорость была очень высокой. Машина пару раз перевернулась. В багажнике находилось пять канистр из-под бензина.

Дэвид, нахмурившись, молчал. Ему на помощь пришла Пиа:

– Думаю, он предполагает, что эти люди могли поджечь завод, хотя не утверждает категорически.

– Чего же он хочет от меня?

Пиа снова обменялась несколькими фразами с Дордони.

– Он говорит, что дознаватели пожарной службы не исключают поджога. И спрашивает: не знаете ли вы людей, которые могли иметь намерения уничтожить завод?

– Нет.

Комиссару Дордони перевод не потребовался. Он разразился бурным потоком итальянских слов. Оказавшись между двумя сторонами, Пиа выполняла свои обязанности с завидным хладнокровием. Чуть изогнула брови и объяснила:

– Он хочет, чтобы я вам объяснила, что неблагоразумно отказываться сотрудничать с полицией.

– Если это угроза, Пиа, скажите этому заносчивому придурку, что мне плевать. Я говорю правду. У меня нет оснований подозревать кого-либо из тех, кто на нас работает или работал. – Помолчав, Дэвид добавил: – Нет, скажите ему вот что: такая возможность нас сильно тревожит, и он может рассчитывать на наше сотрудничество.

Его слова немного снизили напряжение. Комиссар и помощник обратились к фактам – потребовали фамилии двух охранников, часы их дежурства, количество работников на заводе и прочее. И все получили. Еще они попросили список рабочих с адресами, но это Дэвид мог дать им только после субботнего собрания.

– Если бы у него было описание двух погибших в машине, – обратился он к Пиа, – мы могли бы выяснить, не знако́м ли кто-нибудь с ними.

Дордони зло рассмеялся и, выговария слова, потирал пальцами.

– Они обгорели до неузнаваемости, – бесстрастно перевела Пиа. – Наверное, судмедэксперты смогут что-то определить, но это произойдет через несколько недель или даже месяцев.

– Что насчет машины?

Комиссар ответил, что с «Альфа-Ромео» были сняты номерные знаки. А то, что осталось от кузова, вряд ли поможет опознанию. Дэвид повернулся к Пиа и произнес:

– Спросите его, пожалуйста: если погибшие не опознаны, есть ли у него улики, позволяющие связать их с нашей компанией?

Помощница переговорила с полицейским и ответила:

– Нет.

– Значит, предположение?

– Это вопрос?

– Не надо переводить. Спросите о другом: при каких обстоятельствах произошла авария?

Казалось, помощнице не хотелось озвучивать этот вопрос.

– Он уже сказал. Автомобиль ехал слишком быстро и перевернулся.

– Но почему? За ним гнались?

Пиа снова обратилась к комиссару и получила невразумительный ответ.

– Неизвестно.

Дордони дал знак своему спутнику, что пора уходить. Нечего, мол, напрашиваться на идиотские вопросы.

– Участвовала ли в аварии другая машина? – не отступал Дэвид.

Пиа быстро перевела. Комиссар пожал плечами, но все-таки решил пояснить. Обернулся и произнес пару фраз. Теперь пожала плечами Пиа.

– Машина следовала по идеально прямому участку дороги. Но потеряла управление. По следам от покрышек можно судить, что разрыва колеса не было. Странные обстоятельства. По-английски вроде говорится – рука Божья.

Позднее Дэвид спросил мнение Рико Виллы по поводу этого инцидента. Тот презрительно посмеялся над предположением полицейских, что в автомобиле ехали поджигатели.

– Почему бы не допустить обыкновенную случайность? Типично полицейский образ мыслей: хвататься за первое, что приходит в голову. Если два несчастных случая произошли в один вечер, то им обязательно нужно их связать.

– Они произошли всего в двух милях друг от друга. – Теперь уже Дэвид выступал в роли комиссара Дордони.

– Пара пьянчуг надрались и перевернулись на дороге. Что в этом зловещего?

– Откуда известно, что они были пьяны?

– Вы в Ломбардии, мой друг. Пробовали когда-нибудь «Ольтрепо Павезе»?

– У них в багажнике нашли пустые канистры.

– Вероятно, фермеры. Чтобы сельхозтехника двигалась, ей нужен бензин.

– Полицейский сказал, что с машины сняли номера.

– Дети. Охотятся за сувенирами. Хватают все, что плохо лежит.

Дэвида не слишком удовлетворило объяснение, и он об этом сказал.

– Хорошо, – кивнул Рико. – Через два дня у нас будет список всех работников отделения «Манфлекс» в Италии. Тогда узнаем, не пропал ли кто-нибудь из них. Хотите пари?

– Погибшие в машине необязательно работники «Манфлекс». Как заметил Дордони, они могут быть из числа уволенных. Или вообще со стороны.

– Будет вам! – Рико положил руку ему на плечо. – У нас есть дела поважнее. Полиция потратит на расследование месяцы, а то и годы, а потом запишет дело в нераскрытые.

Впервые за годы их дружбы Дэвид почувствовал неловкость в компании Рико.

Глава девятая

– Что конкретно ты делаешь в той школе? – однажды вечером спросила Стефани, когда они собирались поужинать. Стоявшая в духовке кастрюля дышала ароматом цыпленка, но овощам в микроволновке требовались их положенные семь минут.

– Сижу, наблюдаю.

– А можешь чем-нибудь помочь?

– Позднее. А пока я занимаюсь тем, что мне лучше всего удается – складываю из фрагментов картину. Из восьми элементов. – Даймонд говорил равнодушным тоном, хотя знал, что жену заденут его слова. Иногда он испытывал странное удовольствие, выставляя себя в роли жертвы едким замечаниям Стефани.

– Сколько фрагментов умудрился потерять?

– Злючка. Ни одного. Они размером с твою голову.

– Это, я так понимаю, на благо детей?

– Естественно.

– То есть ты собираешь вместе с ними?

Даймонд улыбнулся:

– На это можно только надеяться. Я собираю, они растаскивают.

– Наоми тоже в вашей компании?

– Наоми? Нет.

– Почему? Складывать картинки – из тех элементарных занятий, когда уже все сказано и сделано. Язык не требуется.

– Она ни в чем не участвует. Абсолютно пассивна.

– Боится остальных?

– Девочка вела себя так же до того, как оказалась в школе.

– Чем-то напугана?

Даймонд кивнул. Жена наверняка права.

– Но в школе настаивают, что она страдает аутизмом?

– Диагноз не окончательный. Аутизм – удобный ярлык для целого спектра не приспособленных к окружающей среде детей. Клайв, например, устраивает беспорядок и стремится забиться в угол, где, как ему кажется, безопасно. Наоми на него нисколько не похожа. Сидит там, где ей говорят, но выключена из действительности. Ее поведение отличается от поведения Клайва, однако их обоих считают больными аутизмом. Разве так можно?

Его рассуждения были прерваны пятью электронными сигналами. Микроволновая печь являлась символом более благополучных времен. Питер купил ее в тот день, когда уходил из полиции, но она казалась старше, обильно заляпанная во время ремонта в кухне. Некоторые пятна так и не удалось отмыть.

– Овощи надо еще немного подержать в духовке, – напомнила Стефани. – Ты не забыл Максин Бекингтон, одну из моих девчонок-скаутов? Она недолго продержалась в группе, хотя у нее светлая голова.

– Может, именно поэтому, – предположил Даймонд.

– Что?

– Долго не продержалась. Если, как ты утверждаешь, у нее была светлая голова. Наверное, не понравилось отплясывать вокруг поганки только потому, что ее объявили фаллическим символом.

Жена обожгла его взглядом.

– Вот что я хотела сказать: у Максин был братик – предмет зависти всех матерей – покладистый малыш, готовый лежать в коляске, на сколько бы его ни оставляли. Я его видела – ангелоподобный карапуз с потрясающими большими голубыми глазами. Он никогда не плакал. Не мешал родителям спать по ночам. Но прошло время, и этот ангельский ребенок стал вызывать у них беспокойство. Они заметили, что он вообще не плачет, даже когда голоден. Если бы родители не придерживались заведенного распорядка кормежки, ребенок голодал бы и не жаловался. Вот как бывает: то, что сначала казалось Божьим даром, обернулось причиной большой тревоги. И небезосновательно. Впоследствии ему поставили диагноз – аутизм. Твоя Наоми на него похожа.

– Могу представить, что в младенчестве она вела себя именно так, но сравнивать все равно нельзя, – возразил Питер.

– Почему?

– От Масгрейв я усвоил хотя бы то, что диагноз «аутизм» должен ставить специалист. Любые признаки – отчужденность, странные движения, трудности с речью – могут характеризовать другие состояния. Аутизм определяется по целому ряду симптомов. Их сочетание разнится. Не все младенцы ведут себя так, как тот ребенок, о котором ты говорила. Некоторые буянят и плачут с первого дня жизни и не хотят, чтобы их утешали.

– Кошмар для матерей, – вздохнула Стефани. – А на вид нормальные дети.

– Некоторые чудо как хороши. Ты сама употребила слово «ангелоподобный». Для страдающих аутизмом детей характерны большие глаза и симметричные черты лица. Они действительно не от мира сего.

– Наоми такая же?

– Пожалуй, да.

– Плачет, дерется?

– Никогда.

– А если ее к этому вынуждают?

Даймонд нахмурился:

– Никто не желает девочке зла. Она и так натерпелась.

– Может, обижают другие дети?

– Они между собой не ссорятся. Слишком замкнуты в собственных мирах.

Стефани взяла перчатки и достала из духовки кастрюлю. Она разложила еду по тарелкам. Прожевав несколько кусочков, Даймонд продолжил:

– Хотел бы я посмотреть, как бы обошлись с Наоми умники из полицейского колледжа. Она стала бы хорошей проверкой их методике сбора информации.

– Я смотрю, ты склонен ответить на вызов.

– Я? – Даймонд в шутливом удивлении поднял брови.

Стефани усмехнулась:

– Ты и эта девочка напомнили мне слова моего школьного учителя по физике о ситуации, когда непреодолимая сила встречает на своем пути непоколебимый объект. Каков, по-твоему, исход?


Договориться с Джулией Масгрейв оказалось легче, чем ожидал Даймонд. Те десять дней, когда он наблюдал за занятиями и иногда помогал, развеяли ее страхи, что он будет обузой. А по вопросам, которые задавал после уроков в учительской, стало очевидно, что Даймонд быстро начинает разбираться в трудностях обучения неполноценных детей.

Педагоги в школе оказались беззаветно преданными своей работе. С детьми занимались четыре постоянные учительницы и три частично занятые помощницы. Плюс грозная миссис Строу, у которой, кроме охраны входа, был целый список других обязанностей, включая надзор за подопечными во время игр, первая помощь, ведение документации и подогрев привозимых службой доставки обедов.

Даймонд уговорил Джулию Масгрейв освободить Наоми от занятий на последний час в пятницу, чтобы попытаться пробить стену ее безразличия. В их распоряжение предоставили учительскую. Эта маленькая комната в задней части здания предназначалась и для работы, и для отдыха. Вдоль стен выстроились письменные столы, в дальнем конце у окна приютился столик с набором для приготовления кофе. У низкого стола с журналами и газетами расположились три кресла. Даймонд принес детский стул и размышлял, куда лучше его поставить. Наконец устроил так, чтобы тот стоял около кресла. Залил кипятком растворимый кофе и сел.

На пороге появилась миссис Строу:

– Мисс Масгрейв велела привести сюда Наоми.

Она дала понять своим тоном, что, по ее твердому убеждению, начальница тронулась умом. Миссис Строу не могла избавиться от неприятного чувства к Даймонду из-за того, каким способом он проник в их заведение. Но приказание исполнила – предъявила скрывающуюся за ее юбкой девочку и подтолкнула к стулу.

Как обычно невозмутимая, Наоми села лицом к Даймонду. Она была в красном вельветовом платье и черных колготках.

– Со мной ей ничто не грозит, – заверил Питер. – Вам нет необходимости присутствовать здесь. Будьте любезны, когда станете уходить, закройте за собой дверь.

Оставшись наедине с Наоми, он попытался изобразить ободряющую, как ему казалось, улыбку. Выражение лица девочки не изменилось, она по-прежнему упиралась взглядом во что-то в дальнем конце комнаты, хотя дородная фигура Даймонда загораживала обзор.

Много раз за свою полицейскую карьеру он допрашивал застенчивых или запуганных детей. Но только Наоми заставила с такой оглушающей ясностью почувствовать, что она не просто маленькая, а почти неощутимая. Она спокойно сидела, положив руки на колени и скрестив в лодыжках ноги, и не проявляла ни малейшего интереса к незнакомому окружению.

Даймонд потянулся за кофе, сделал глоток и тут сообразил, что Наоми, возможно, тоже не отказалась бы от какого-нибудь питья. Оранжад и другие безалкогольные напитки в школе были запрещены, поскольку, как считалось, вызывали у детей привыкание. Но молоко разрешалось. Даймонд встал и из стоявшего рядом с чайником пакета наполнил до половины картонный стаканчик. Подал девочке. Та ухватила обеими руками и поднесла ко рту.

Питер понимал, что это не прорыв. Последние недели, чтобы не умереть, она должна была есть и пить. Но, по крайней мере, позитивное действие. Он наблюдал, как она пьет из стаканчика.

– Еще? – Даймонд показал на пакет. – Наоми, еще?

Никакой реакции. Он потянулся за стаканчиком, она не обратила внимания.

– Хорошо. Держи его, если хочешь.

Даймонд наполнил до краев свою чашку и вернулся в кресло. Столкнувшись с безразличием такой крохи, он ощутил себя толще, чем всегда. Наоми смотрела вперед из-под челки миндалевидными глазами. Если она и видела Даймонда, то лишь то место, где его галстук касался лацкана пиджака. Но взгляд ее не был направлен туда. Даже если бы Даймонд сполз с кресла, чтобы находиться на одном уровне с девочкой, то и тогда не удалось бы добиться зрительного контакта с ней.

Он знал, что отсутствие зрительного контакта – одна из характеристик присущей больным аутизмом модели поведения. Учитывая нежелание Наоми говорить и безразличие к окружающему, диагноз «аутизм» в отношении нее мог превратиться в приоритетный. Из разговоров с Масгрейв и из того, что удалось прочитать, Питер выяснил, насколько трудно родителям и педагогам оценить действительное состояние ребенка и еще сложнее смириться с его неизлечимостью. Обманутые тем, что ребенок во многих отношениях здоров и внешне нормален, люди тщетно пытаются выпустить на свет его плененную болезнью личность. Вполне возможно, что и он занялся такими же бесперспективными упражнениями.

Даймонд подался в кресле вперед, протянул правую руку и слегка коснулся указательным пальцем груди девочки:

– Наоми.

Она никак не отреагировала. Тогда он указал пальцем на свою грудь:

– Даймонд.

Узнавание личностей – начальный шаг к взаимопониманию. Первые слова, которые учится произносить ребенок, – «мама», «папа». Как только усваивается принцип смысла, открывается мир языка. Снова никакого результата. Он повторил действия и слова несколько раз, но опять впустую. Подумал: если не удается добиться вербальной реакции, может, попробовать заставить ее ответить жестом со смыслом? Осторожно отобрал картонный стаканчик и взял в руку маленькие пальцы, ощутив их тепло. Наклонившись к девочке, прижал ее ладонь к своей груди и назвал свое имя. Ни искры понимания. Даймонд отпустил ее руку. Она безжизненно упала на колено. Не надеясь на успех, он показал на себя и назвал фамилию. Тщетно.

Если бы удалось добиться какой-то реакции, это послужило бы основой для дальнейших отношений. Питер сдвинулся к краю кресла. Теперь девочке, чтобы до него дотронуться, стоило только протянуть руку.

– Даймонд, – повторил он.

Наоми качнулась вперед, и на мгновение ему показалось, будто она размышляет, как поступить. Ее взгляд был прикован к нему. И вдруг она вонзила зубы в его нос. Больно укусила.

– Господи!

Боль была сильной. Даймонд вскрикнул и отпрянул. Закрыл рукой нос. Ладонь покраснела от крови, капли падали на руку. Он вскочил и оглянулся – не найдется ли чего-нибудь, чтобы остановить кровотечение. Ничего не обнаружив, шагнул к двери, предоставив Наоми самой себе – сидеть на стуле с руками на коленях.

Миссис Строу оказалась в кухне и не посчитала нужным скрыть, что ее позабавило происшествие.

– Это она вас так отделала – весь нос ободрала?

Питер поспешил к крану и подставил лицо под струю холодной воды. Миссис Строу достала из аптечки вату и дезинфицирующую жидкость, и Питер попросил ее отвести девочку обратно к мисс Масгрейв. На сегодня встреча один на один завершилась. Первую кровь пустила Наоми.


Что такого в человеческих носах, что люди не принимают их всерьез? Если бы пластырем был заклеен кончик его подбородка, это ни у кого бы не вызывало улыбок. Питер понимал, что выглядит потешно, но пластырь был необходим. Несмотря на маленький размер ранки, кровотечение не прекращалось. Острые передние зубки Наоми содрали с кончика носа лоскут, и это место постоянно мокло. Но хотя бы улыбка Джулии Масгрейв была сочувственной:

– Один из рисков в нашей работе. Меня куда только не кусали, а вот нос пока цел. Как это ей удалось?

Питер объяснил, и Джулия заметила:

– Вы вторглись в ее пространство. Они патологически боятся, если к ним приближаются. Вы же видели, как Клайв бросается к книжному шкафу, как только оказывается в моем кабинете.

– Когда вы сказали «они», то имели в виду больных аутизмом детей?

– Да.

– Наоми не такая, – настаивал Даймонд. – Она сидит там, где ей говорят, и никуда не убегает.

– Я же вас предупреждала, что их поведение может различаться. Речь идет о психическом, а не о физическом состоянии, как, например, со свинкой, у которой всегда одни и те же симптомы. У одних наблюдается агрессия, другие ведут себя пассивно.

– Да, на днях вы мне это объясняли.

– Так что не ясно?

– Почему она укусила именно меня? Разве прежде никто не вторгался в ее пространство?

Джулия Масгрейв кивнула:

– Понимаю, о чем вы говорите. Наоми в первый раз кого-то укусила или проявила агрессию.

– Может, научилась у Клайва?

– Кусаться? Не исключено, хотя они не очень подражают друг другу – слишком независимы.

– Вы продолжаете говорить «они», – раздраженно упрекнул Даймонд.

Укус и потеха, которую он всем доставлял, выводили его из себя. Прежние коллеги по службе в полиции сказали бы, что начал проявляться его истинный характер.

– Давайте представим, что Наоми не страдает аутизмом. У нее другие проблемы, мешающие ей говорить. Разве не может на нее повлиять то, что делают другие дети?

Джулия Масгрейв вздохнула:

– У меня складывается впечатление, что вы идете в тупик. Людям трудно принять, что их дети аутисты.

– Наоми не мой ребенок.

Джулия посмотрела на него долгим взглядом. Не без сочувствия, но с легкой улыбкой, которая не сходила с ее губ с тех пор, как она увидела его нос.

– Вы проявили к ней особый интерес. Вот в чем беда с этими детьми. Они кажутся сообразительными. Могут демонстрировать проблески ума, а в отдельных случаях даже недюжинный интеллект. В пособиях о таких говорится как об умственно отсталых людях, проявляющих способности в одной узкой области.

– Жестоко, – прокомментировал Даймонд.

– Жестокие обстоятельства.

– Для родителей.

– Разумеется. Труднее принять, чем если бы ребенок был просто дебилом. Некоторые больные аутизмом дети, не достигнув года, способны воспроизводить сложные мелодии. Я знала четырехлетнего мальчика, тот помнил каждый такт симфонии Бетховена. Им удаются потрясающие фокусы с цифрами. Они могут спрятать любимую игрушку и через несколько недель или месяцев безошибочно найти ее. Пораженные этим родители убеждают себя, что из-под спуда стремится освободиться гений, надо только найти волшебную методику лечения. Это неправда, Питер. Они останутся такими пожизненно. Память работает превосходно, но остальной мозг нет. Они не могут рассуждать, как вы и я. Не способны соотнести факты с вызвавшей их причиной. Это невероятно огорчает, однако приходится принимать, если хотите с ними работать.

– Разумеется.

– Вы не обескуражены?

– Я не из тех, кто отступает, Джулия. Готов к следующему раунду.

Она посмотрела на него с нескрываемой жалостью:

– Это не боксерский поединок, хотя по вашему носу можно было бы решить обратное.


В метро по дороге домой Даймонд сорвал с носа пластырь – не хотел показываться в таком виде Стефани. Маленькая ранка подсохла, но все еще болела. Нечего было надеяться, что жена не заметит ее, как только он переступит порог.

– Следствие выпивки за обедом? – поинтересовалась жена.

– Наоми.

– Ты вроде бы говорил, что она маленького роста.

– Да. Но я сидел в кресле.

– С девочкой на коленях? – Она помолчала. – Если у тебя возможно отыскать колени, дорогой.

– Упаси господь! Не хватало, чтобы к моему послужному списку прибавили приставание к малолетним. Я наклонился в кресле вперед, стараясь добиться, чтобы она меня коснулась.

– Это звучит еще неприличнее!

– Чтобы показала, что она меня узнает и различает мое имя.

– Она же японка, дорогой.

Даймонд включил телевизор.

– Может, тебе подойти по-другому?

– Как?

– Ты пытаешься достучаться до нее, приняв за аксиому, что она не аутистка. А если поступить наоборот? Иными словами, проверить, так это или нет.

– Каким образом я сумею это сделать?

– Спроси что-нибудь полегче.


После двух бесплодных встреч в учительской с Наоми Даймонд почти уверился, что прогресс невозможен, и признался в этом Джулии Масгрейв. Был час, который в расписании назывался «Время игр», и они находились в школьном саду. Наоми и Раджиндер сидели на качелях, оборудованных ради безопасности дополнительными упорами и боковым ограждением, которые приводила в движение миссис Строу. Ни один из троих, судя по всему, не испытывал удовольствия от этого занятия. Посасывая большой палец, Табита меланхолически наблюдала за происходящим. Клайв прятался в садовом сарае за мешком с семенами травы.

– Меня восхищает ваша настойчивость, Питер, – произнесла Джулия. – Но вынуждена признать, что вы правы. Пытаетесь пробить головой кирпичную стену. Вы разговаривали с полицейскими? Они забрали одежду Наоми, в которой ее нашли. Вероятно, в ней содержатся какие-нибудь зацепки.

– Не ломайте на этот счет голову. У меня есть знакомые инспекторы. Так вот, они мне рассказали, что одежду Наоми отправили в лабораторию, и оттуда через пару недель пришло заключение на пяти страницах. В нем, если суммировать в двух словах, говорится, что вещи носил ребенок с темными волосами. Еще там сказано, что на них есть этикетки магазина «Маркс и Спенсер». Это сужает круг поиска до пяти миллионов. – Даймонд сорвал веточку лаванды и катал между большим и указательным пальцами, наблюдая, как листочки падают на дорожку. Запах лаванды был любимым ароматом Стефани. – Моя жена считает, что я пошел не тем путем.

– В каком смысле?

– Она советует не искать признаки того, что Наоми здорова, а, наоборот, попытаться обнаружить симптомы аутизма.

– Что ж, это можно обсудить. Ваша жена, судя по всему, умная жещина.

– Уж точно умнее меня.

– Почему бы вам не поговорить с доктором Этлингером? Сегодня он придет осмотреть Наоми.

Доктор Этлингер был детским психиатром, каким-то непонятным образом прикрепленным к школе Масгрейв. Похожий на тролля, с огромной копной курчавых черных волос, он то ли пришел сам, убедив Джулию, что его помощь необходима детям, то ли его прислали местные органы здравоохранения. Питер Даймонд не имел права голоса – он держался в школе только благодаря доброй воле Масгрейв, – однако решил, что Этлингера нельзя близко подпускать к детям. Раздражительный, упрямый, он был начисто лишен чувства юмора. Несмотря на это, сумел убедить всех в школе, что он мировое светило в области аутизма. И не исключено, что так оно и было.

– Только не тратьте напрасно мое время, – ядовито заявил он Даймонду. – Я из немцев, и меня не интересует ни погода, ни крикет, ни машины. – Отпусти это замечание кто-нибудь другой, и его приняли бы за шутку. Но только не тогда, когда оно исходило от Этлингера.

– Я по делу, доктор, – смущенно заверил Даймонд. Время, когда он с высоты своего чина мог осаживать таких умников-экспертов, осталось в прошлом. – Меня интересует японка Наоми. Ее поместили сюда, поскольку считается, что она страдает аутизмом.

– Верно.

– Согласны?

– Я этого не утверждал. Всего лишь подтвердил ваши слова.

– А сами вы пришли к какому-нибудь выводу?

– Нет.

– Сомневаетесь?

– Разумеется, нет, – отрезал психиатр. – Колебание ненаучно. Я же объективен. Понимаете разницу? Вы тешите себя сомнениями. Мое мнение непредвзято.

Даймонд хотел сказать, что состояние ума Этлингера интересует его гораздо меньше, чем состояние ума Наоми, но сдержался.

– Девочку надо изучать систематичнее, чем удается во время эпизодических визитов, – добавил психиатр, – она не моя пациентка.

– Как я понимаю, она демонстрирует классические симптомы аутизма.

– Классические? – Этлингер чуть не задохнулся от возмущения. – Болезнь получила название только в 1943 году. А ее серьезное изучение началось лишь в шестидесятых. Так о каких классических симптомах можно говорить?

– Типичных.

– Могу возразить и против этого.

– Она не говорит, избегает зрительного контакта. Является ли это характеристиками больных аутизмом детей? Если да, то диагноз прекрасно подходит Наоми.

– То, что вы сказали, мистер Даймонд, может указывать на аутизм. Но также присуще поведению хорошо воспитанных молодых женщин в большинстве стран Азии. Вы об этом не задумывались? Не исключено, что ее поведение определяется культурой ее страны.

Убедительный аргумент, и Даймонд принял его. Казалось, эта мысль давно вертелась в его голове, но он так и не сформулировал ее.

– Но чтобы не проронить ни слова, даже с женщинами из японского посольства?

– Признаю, случай из ряда вон выходящий.

– Тогда каким образом вы устанавливаете диагноз «аутизм»?

Этлингер вздохнул и посмотрел на стенные часы.

– Хорошо, как его вообще устанавливают? – спросил Даймонд.

– Что вы имеете в виду?

– Рентген, анализ крови, томография? Я не специалист.

– Объективных методов не существует, – презрительно заявил психиатр. – Врач анализирует поведение пациента. Я бы сказал, что любой ребенок с данным синдромом страдает нарушением речи в диапазоне от полной немоты до афазии, когда путает последовательность звуков и слов. Любой ребенок, мистер Даймонд.

Питер мысленно поставил галочку напротив пункта «немота».

– Справедливо по определению, что аутисты подчеркнуто безразличны к людям, особенно к детям. Название «аутизм», как вам, вероятно, известно, происходит от греческого аутос – сам.

Еще одна галочка.

– Наблюдаются также другие симптомы. Например, нарушение моторики.

– Странные движения, как у Раджиндера?

– Да.

– Наоми этим не страдает. У нее прекрасная координация.

Этлингер кивнул:

– Для некоторых это не характерно. Странно, но иногда они способны сохранять равновесие лучше, чем здоровые дети. Забираются на мебель, легко спрыгивают. Могли бы стать прекрасными канатоходцами.

Что не так-то просто проверить, подумал Даймонд.

– У них не кружится голова, если они крутятся на месте.

– Этого я не знал.

– Постоянно наблюдается.

– Что-нибудь еще?

Этлингер развел руками:

– Много чего еще, мистер Даймонд. Повторяющиеся движения, как-то битье головой, раскачивание, разглядывание себя в зеркале, вращение предметов, например колесиков игрушечных машинок. Вы должны были видеть, как это делает Клайв.

– Конечно. Но Наоми этим не занимается.

Этлингер стал перечислять другие симптомы аутизма:

– Аномальная реакция на сенсорное раздражение, такое как боль, тепло или холод. Проявление агрессии при попытке дотронуться до них. – На его губах мелькнула улыбка.

– Вы слышали, что случилось со мной?

– Я могу это видеть.

– Можно ожидать подобных выходок от страдающих аутизмом детей?

– Да, они кусаются.

– Я хотел спросить, добавляет ли это уверенности в диагнозе?

– Ненадежное свидетельство. В следующий раз постарайтесь быть поживее и посмотрите, отреагирует она или нет. Таким детям иногда нравится веселая возня. – Этлингеру, похоже, не приходила в голову мысль о неблаговидности веселой возни взрослого мужчины с маленькой девочкой.

– Известно что-нибудь о причине подобного состояния?

Психиатр расхохотался:

– Вы сказали: причина? Неизвестны ни причина, ни способы лечения. Одни теории. Больше теорий, чем у меня времени на их перечисление. Лично я считаю, что проблема скорее органическая, чем психическая. Не имеет никакого отношения к тому, что ребенок будто бы отсталый, как считалось раньше. По-моему, аутизм – следствие дородовой, родовой или послеродовой травмы или болезни, повлиявшей на мозг. Только не спрашивайте, как с этим бороться. Практически каждую неделю я читаю, что некий очередной Свенгали[2] добился выдающегося успеха. Даже излечения. Вы можете обнимать этих детей, поощрять, наказывать, изолировать, сажать на диету. Их можно даже обучать. Но обучению поддаются и шимпанзе. Лично я предпочел бы обучать шимпанзе. Они способны на любовь. Страдающие аутизмом дети – нет. Они тираны.

Даймонд слушал его с возрастающей неприязнью:

– Тираны – не научный термин.

Врач-коротышка обжег его взглядом:

– Придумайте более точное. Посидите еще с Наоми, понаблюдайте еще, может, что-нибудь придет в голову.

Глава десятая

В то утро Даймонд запасся блокнотом для рисования и фломастером. Если эта маленькая неподатливая девчонка не реагирует на звуки, думал он, может, проблема в незнании языка. А если дело поправят символы? Он пододвинул к Наоми стул и положил блокнот на низкий столик. Нарисовал круг, затем второй, меньшего размера. Тело и голова, картинка, пробуждающая детские воспоминания о том, как дождливым днем в летнем лагере играли в «Нарисуй жука». Только на сей раз кружочки означали его собственное тело и голову. Питер добавил ноги-палочки, руки и черты лица. Над каждым ухом начертил волосинки, чтобы обозначились границы лысины на темени. И, ободряюще улыбаясь, протянул Наоми, ткнул себя пальцем в грудь и сказал:

– Даймонд.

Может, он тешил себя иллюзией, но ему показалось, будто девочка взглянула на его творение, хотя и не задержала взгляда. Питер коснулся рисунка и похлопал себя по голове:

– Видишь: Даймонд?

У Наоми не дрогнул ни один мускул. Не желая сдаваться, он сложил лист, загнул и на следующем нарисовал фигурку меньшего размера с намеком на юбку и подобием челки.

– Наоми, – Питер указал на девочку, на ее волосы и, сделав завершающий штрих – поместив на голову бант, спросил: – Нравится? – рассмеялся и сам удивился, как искусственно звучит его смех. – Это ты.

Его рисунок нисколько ее не заинтересовал, она на него даже не посмотрела. Приказав себе не терять терпения, Даймонд вырвал из блокнота лист с изображением себя и положил рядом с изображением девочки, чтобы она заметила разницу в размерах.

– Большой Даймонд, маленькая Наоми. Даймонд, Наоми. Ты и я.

Несколько новых попыток объяснить значение рисунков ни к чему не привели.

– Хочешь порисовать? – Он пододвинул к ней блокнот. По телевизору показывали сюжет, в котором мальчик-аутист рисовал дома с точными деталями и превосходной перспективой. После поездки в Лондон он изобразил собор Святого Павла и другие роскошные сооружения. Впоследствии были опубликованы два сборника его рисунков.

Даймонд не ожидал от Наоми высокого искусства. Хотел, чтобы она хоть что-нибудь нарисовала на бумаге. Взял ее за левую руку и осторожно вложил фломастер между пальцев. Раньше он заметил, что картонный стаканчик девочка держала левой рукой. И помнил об этом.

Наоми пальцы не сжала, и фломастер выпал из ее руки.

– Ты справишься, – сказал он скорее для очистки собственной совести, чем ей. – Уверен, ты справишься. – Питер снова вложил фломастер ей в пальцы и повел ее рукой. В результате получился неровный круг. – Вот.

Наоми ее достижения оставили равнодушной.

– Ваша очередь, мисс.

Разочарованный больше, чем решался показать, Даймонд повернулся к девочке спиной и шагнул к кофейному столу. Если сейчас включить чайник, то педагогам, когда они придут на перерыв, не придется ждать. Это и станет единственным достижением сегодняшнего урока. Он проверил уровень воды, щелкнул выключателем и стал смотреть в окно, слушая, как чайник начинает издавать стонущий звук, напоминающий плач ребенка. Затем он почувствовал легкое прикосновение к правой руке. Наоми сама, без всяких просьб, встала со стула, подошла и коснулась его ладони.

Даймонд посмотрел на нее сверху вниз. Мог ли он себе позволить обрадоваться? Девочка не ответила на его взгляд, но и того, что она сделала, было достаточно. Первый доброжелательный жест по отношению к нему и, насколько он знал, к любому человеку в школе. Питер осторожно сомкнул пальцы вокруг ее крохотной ручонки. Они вдвоем стояли у окна в состоянии, близком к гармонии, – непреодолимая сила и не сдвигаемый с места предмет.

В чайнике закипела вода, но в нем что-то сломалось, и он не выключился. Несколько мгновений Даймонд позволял струе пара вырываться из носика, а затем подался вперед и выдернул левой рукой шнур из розетки. Наоми же посчитала это сигналом отнять свою ладошку и вернуться на стул. Питер улыбнулся, давая понять, что он ее не прогонял. Наоми не отреагировала.

Его глаза затуманились. Нет в тебе ласки, подумал он с сожалением. Да и откуда ей взяться у бывшего копа Питера Даймонда?

Во время ланча он рассказал Джулии Масгрейв об уроке рисования. Они сидели на лавочке под смоковницей в школьном саду и ели сандвичи. Теперь Питер мог взглянуть на себя объективно и понимал, что, наверное, не следует придавать данному эпизоду слишком большого значения.

– Нет, – возразила Джулия. – В нашей работе полезно все, что может поддержать. Есть дети, вообще неспособные на спонтанные дружеские жесты по отношению к другому человеку. Никогда. Потрясающая новость, Питер. Взглянем правде в глаза: с Наоми еще никому не удавалось добиться успеха. Женщина из посольства вообще отчаялась и на этой неделе не пришла. Позвонила и сказала, что они обсуждают вопрос о том, чтобы направить Наоми в специальную школу для больных аутизмом в Бостоне. Там работают японские педагоги.

– В Бостоне? – удивился Даймонд. – Перевезти девочку в Америку?

– Там достигают великолепных результатов. Из нашей страны туда уже послали нескольких детей. Полагаю, это самый лучший для нее выход. – Джулия помолчала и серьезно посмотрела на Питера. – Школа называется «Бостон Хагаши». «Хагаши» по-японски значит «надежда». Разве не разумная идея?

Если идея и была разумной, Даймонд не хотел этого признавать.

– Верю, что вы желаете Наоми добра. Но вдруг у нее нет аутизма?

– Решение не за мной, Питер. Девочка в ведении местных властей.

– Они явно вздохнут с облегчением, если ее удастся сбыть с рук.

– Теперь вы говорите цинично.

– Ответьте мне на такой вопрос: что было конкретно предпринято, чтобы найти ее родителей?

Джулия вздохнула:

– Полиция делала запросы, но, насколько мне известно, никакой ценной информации не получила. Никто не заявлял о ее пропаже. Куда подевались ее родители? Очевидно, что до того момента, как Наоми нашли, за ней хорошо ухаживали. Чистая, хорошо одетая. Ее бросили, Питер, и, я не сомневаюсь, родители не намерены менять решения. Случается, молодые матери требуют назад новорожденных, которых оставили у чьих-то дверей. Но это не тот случай.

– Согласен.

– Я встречала родителей, у которых иссякли силы, и они почувствовали, что не в состоянии справиться с больными детьми, но никто не оставлял своих чад в «Харродсе».

– С тех пор ведь прошло уже шесть недель?

– Почти.

– В первую неделю ее фотографии публиковали в газетах.

– И показывали по телевизору. Но это ничего не дало.

– Показывали только неподвижный кадр, – задумчиво заметил он. – И только в программах местных новостей. Я хочу, чтобы информацию о ней сообщили в общенациональных передачах. Таких, как, например, «Краймуоч».

Джулия Масгрейв нахмурилась:

– Разве это дело криминальное?

– А как оно называется, если бросают ребенка в ее возрасте?

Она покачала головой:

– Не лучший способ достучаться до ее родителей. Где-то в мире живет ее отчаявшаяся мать.

– Хорошо. Давайте попробуем показать Наоми в каком-нибудь ток-шоу.

– Зачем?

– Говорить будете вы, а девочку увидят миллионы зрителей.

– Питер, я не уверена, что правильно помещать напуганного ребенка перед объективами камер.

Даймонд понимал ее чувство, хотя и не поддерживал.

– Я бы согласился с вами, если бы Наоми была полной идиоткой или шарахалась от людей, как Клайв. Но мы с вами знаем, как она поведет себя на телевидении. Будет спокойной и уравновешенной, как всегда. Будет держать себя в руках. Вы не можете этого отрицать. Если она сама, вживую, появится на экране, это произведет гораздо больший эффект, чем застывшая картинка. Хороший шанс на то, что ее узнают.

– Сомневаюсь.

– А мне не нравится перспектива отправки девочки в Америку в то время, как ее родители, возможно, все еще в Англии. Позвольте мне попробовать. Телевизионщики падки на такие сюжеты, а она очень трогательный ребенок.

– Вот именно! – воскликнула Джулия. – Поэтому не хочу, чтобы ее использовали. У нас нет морального права превращать девочку в объект, на который таращатся люди. Как только Наоми покажут по телевизору, тему подхватят газетчики. Объявится множество доброжелателей, которые захотят удочерить ее или станут присылать игрушки.

– У нее есть игрушки?

– Наоми они не интересуют, Питер. У нас целый зверинец мягких игрушек.

– Как насчет игрушек с колесиками? – Даймонд вдруг вспомнил замечание доктора Этлингера.

– Она не из вращателей, не сомневайтесь. И вообще, телевидение – средство развлечения. Наоми не развлекательное зрелище. Она – несчастный, легко ранимый ребенок с тяжелым заболеванием.

– Джулия, побойтесь бога, люди не будут смеяться над ней.

Она пристально посмотрела на него.

– Если бы это был Клайв или Раджиндер, чьих родителей мы не можем найти, потащили бы вы их на телевидение?

– Не на ток-шоу.

– Почему же?

– Они другие. Их поведение непредсказуемо. А Наоми поведет себя безупречно.

– Да что вы говорите? – В глазах директрисы мелькнула смешинка. – Вы уверены, что она не укусит оператора?

Представив подобную возможность, Даймонд невольно улыбнулся.

Внимание Джулии внезапно переключилось на миссис Строу, которая шла к ним со стороны дома. По ее манере держаться – по тому, как она развернула плечи и покачивала бедрами, – было очевидно, что она намеревается сообщить нечто ужасное и требует полного внимания со стороны слушателей.

– В чем дело, миссис Строу? – спросила Джулия.

– Пойдите, посмотрите в учительской, мисс Масгрейв. Кто-то по глупости оставил лежать фломастер. Японская девочка нашла его и разрисовала все обои, которые переклеили всего три месяца назад. Ничего подобного не видела!

Вандализм в учительской впервые с тех пор, как Даймонд ушел из полиции, дал ему возможность заняться расследованием. Автор художеств явно постарался – все стены были покрыты полной бессмыслицей. Не избежала этой участи и мебель. Нижняя часть комнаты превратилась в то, что одна из учительниц назвала абстракцией Джексона Поллока. Удачное сравнение.

Джулия провела опрос, и выяснилось, что никто не видел, чтобы Наоми рисовала фломастером. Девочку нашли с ним позднее в столовой. Она не хотела отдавать его.

– Пришлось по одному разжимать ей пальцы, – сообщила миссис Строу. – Видимо, она вознамерилась перепачкать всю школу.

Как выяснилось, обвинение оказалось напрасным. С самого начала сомневаясь в «преступных» действиях Наоми, Даймонд сумел блестяще доказать ее невиновность. Обследовав стены учительской, он увидел, что некоторые росчерки находятся выше, чем Наоми могла достать. Истинный злоумышленник, как обычно, прятался за мешком с семенами в сарае. Клайв мог не только дотянуться на четыре дюйма выше, чем другие дети, его руки и одежда были запачканы черной пастой. Наверное, он проник в учительскую, когда там никого не было и, совершив преступление, выбросил фломастер из окна, а Наоми подобрала его.

– Миссис Строу – мстительная женщина, – призналась Джулия Даймонду. – Однако она прекрасно справляется со своими обязанностями по школе. Без нее нам не обойтись.

– Она права в одном. Я совершил глупость, забыв в учительской фломастер.

Признавшись, Питер опрометчиво пообещал исправить нанесенный урон. Этот инцидент отвлек их от основной темы: выставлять или нет Наоми на телевидение. Но ненадолго, пообещал себе Питер. Когда он уходил, прикидывая, сколько банок эмульсии потребуется для обработки стен, его окликнула Джулия и вышла за ним в коридор. Даймонд остановился.

– Вы можете забрать свой фломастер, – сказала она. – Хотите верьте, хотите нет, но паста в нем еще осталась.

Слегка озадаченный, Питер положил фломастер в карман. Он был собственностью школы, и Джулия не могла об этом не знать.

– Вам нет необходимости брать на себя эти хлопоты. Я имею в виду учительскую.

– Мне это ничего не стоит, – солгал он.

– Я ценю ваше предложение, только не хочу, чтобы вы решили, будто это что-нибудь изменит.

– Кроме цвета стен, – улыбнулся Питер.

Повернувшись, чтобы уйти, он чуть не наткнулся на Наоми. Она стояла за его спиной. Девочка протянула к нему руку. Второй раз за день, подумал Питер. Слишком невероятно, чтобы оказаться правдой. Он протянул навстречу руку, но Наоми сразу отдернула свою. Оказывается, она не хотела возобновлять контакт.

– Будь по-твоему, – Даймонд усмехнулся. Лишний раз пришлось убедиться, насколько женщины даже в таком юном возрасте склонны играть чувствами порядочных мужчин.

Второй раз за день она протянула ему руку, но теперь ладонью вверх, словно выпрашивая денег.

– В чем дело, Наоми? – спросил Питер, наклоняясь ниже. – Что ты мне пытаешься сказать?

Взгляд девочки сосредоточился на нем. Она мучительно морщила лоб и, как нищенка на каирском базаре, толкала его руку.

– Ты голодная?

Чего бы Наоми ни хотела, она пробовала достучаться до него – огромный успех после шести безрезультатных недель. Самое малое, что он мог сделать, – выяснить, что она пытается сообщить ему.

– Речь же не о деньгах?

Когда Даймонд нагнулся еще ближе к ее лицу, Наоми распахнула его пиджак и запустила свободную руку во внутренний карман.

– А ты, моя юная леди, круче, чем можно было ожидать.

Но Наоми интересовал не бумажник. Она полезла за фломастером, который он положил в карман после разговора с Джулией. Девочка выудила его и прижала к груди, словно это было самое дорогое, о чем она мечтала.

– Боже, – пробормотал Питер. – Как же нам поступить?

Дилемма заключалась в следующем. Если оставить вещь у Наоми, то кто-нибудь – учитывая его всегдашнюю везучесть, это будет непременно миссис Строу – увидит фломастер у Наоми и оповестит остальных в школе, что в их среде завелся человек из «пятой колонны». Джулия Масгрейв почувствует себя преданной. Если же отобрать у девочки фломастер, будут навсегда растоптаны первые, давшиеся с таким трудом ростки взаимопонимания. Даймонд вспомнил слова миссис Строу – как ей приходилось разжимать Наоми один за другим пальцы, чтобы отнять фломастер. Он почему-то был ей дорог.

Питер решил оставить его у девочки, даже с риском, что им вновь завладеет Клайв и устроит новую сессию граффити. Он не сомневался, что Наоми не расстанется со своей добычей.

Даймонд мягко положил ей руку на плечо и повел в учительскую. Поняв, что он не посягает на фломастер, Наоми стала, как всегда, послушной. В комнате он снова поразился масштабам художеств. Там никого не оказалось, и было ясно почему. Даймонд подвел Наоми к стене, которая была разрисована больше других.

– Видишь, что тут натворили? – Питер надеялся, что она разделит его возмущение, даже если слова для нее ничего не значили. – Дело рук Клайва. Ты бы так не поступила. – Акцентируя сказанное, он энергично жестикулировал.

Наоми стояла, сосредоточенно взирая на испорченную стену. Испугавшись, что перегибает палку, Питер потянулся погладить ее по голове, но передумал – его жест, если не Наоми, то другие, могли неверно истолковать. Но ладонь уже коснулась ее темных волос, и он просто их потрепал – вольность, которую тоже не следовало позволять.

Блокнот по-прежнему лежал на столе, открытый там, где Питер нарисовал девочку. Он сложил его и подал Наоми.

– Для рисования. Это тебе. Держи. Он твой. Хорошо?

Она как будто поняла. Встретилась с ним взглядом и сунула блокнот под мышку.

– Теперь пойдем туда, где ты должна находиться в это время дня.


Урок шел полным ходом. В расписании он значился музыкальным. Дети беспорядочно колотили в бубны, а невозмутимая молодая учительница в мягкой черной фетровой шляпе что-то тренькала на гитаре. Наоми села на пол, скрестив ноги, в стороне от остальных и, не выпуская из рук фломастера и альбома, отказалась от бубна, который нашел для нее Даймонд. Он кивнул учительнице и вышел из класса.

Надо было признаться Джулии Масгрейв, что он решил доверить Наоми фломастер. Не хотел, чтобы эту новость сообщила ей миссис Строу или кто-нибудь другой. Надеялся, что ему удастся убедить директрису школы, что он поступил правильно.

Джулия находилась в кабинете не одна, но пригласила его войти. Ее гостем был лысеющий бородатый мужчина в коричневом вельветовом пиджаке с накладками на локтях. На коленях лежала папка, на шее на шнурке висел толстый карандаш, из чего Даймонд заключил, что перед ним социальный работник. И ошибся.

– Доктор Дикинсон, детский психиатр, – представила гостя Джулия. – Он пришел оценить состояние Наоми.

– Еще один осмотр? – Даймонд произнес это довольно мягко, хотя в голове его уже звучал тревожный колокольчик.

– По поручению посольства Японии. – Доктор Дикинсон произнес это таким непререкаемым тоном, словно утверждая: «Все мы знаем, как устроен этот мир, и спорить об этом бесполезно». – Там интересуются моим мнением, болен ли ребенок аутизмом. Их мысль такова: ее отправят в бостонскую школу «Хагаши», если это может принести ей пользу. Девочке повезло.

– В каком смысле?

Дикинсон нахмурился:

– Плата тридцать тысяч фунтов в год многим не по карману.

– Деньги – дело десятое.

– А для меня нет, – отрезал психиатр. – Равно как и репутация школы. И поскольку Наоми, как я понимаю, японка, это может оказаться удачным решением.

– Полагаете?

– У мистера Даймонда на сей счет есть сомнения, – вмешалась Джулия Масгрейв.

– Вот как? Вы кто по специальности? – Психиатр смерил Питера оценивающим взглядом.

– Человек, устанавливающий истинность фактов, – заявил Питер. – Я детектив или был таковым до недавнего времени.

Психиатр обратился к Джулии:

– У меня в голове не укладывается, при чем здесь сыщик?

Та объяснила причину появления Даймонда в школе и закончила, сообщив, что только сегодняшним утром его терпение принесло замечательные плоды.

– И каковы же они?

– Наоми встала со стула и взяла меня за руку, – сообщил Питер. – Пусть небольшой, но шажок к сближению.

– Остается надеяться. – Тон психиатра предполагал обратное. – Но, к сожалению, аутизм – такая болезнь, которая сплошь и рядом демонстрирует ложные проблески сознания. Заметьте, я ничуть не сомневаюсь в адекватности ваших ощущений. Поведение больных аутизмом детей способствует ненаучным допущениям. Вы предположили, что девочка дала вам руку, чтобы выразить свое доверие или приязнь. Наоборот…

– Я ничего подобного не говорил, – возразил Даймонд. – Все, что я сказал: Наоми встала со стула и протянула мне руку. Кстати о ненаучных допущениях: меня удивляет, что вы поставили Наоми диагноз «аутизм» до того, как осмотрели ее.

– Я специалист по аутизму. Меня бы не пригласили сюда, если бы ребенок не демонстрировал симптомов аутизма.

Джулия Масгрейв решила, что их перепалку пора прервать:

– Питер, с чем вы пришли? Что-нибудь срочное?

– С информацией, которую, я предпочел бы, чтобы вы услышали от меня, а не от кого-нибудь другого. – Даймонд сообщил, каким образом Наоми вновь завладела фломастером. – Вы не против? – Его ободрило, что во время рассказа она не раз кивнула.

– Тому состоянию пассивности, в каком долго пребывала Наоми, предпочтительнее все что угодно. Вы меня порадовали. Девочка наконец-то демонстрирует положительные сдвиги.

Но доктор Дикинсон, не считая нужным быть тактичным, предоставил свое объяснение:

– Очень характерная деталь. У страдающих аутизмом детей чувство собственности по отношению к конкретным предметам часто развито до невероятно высокой степени. Я имею в виду зеркала, колесики, кусочки мятой бумаги. Они не желают расставаться с ними. Это маниакальное влечение. – Он вынул из папки записную книжку и сделал пометку.

– Так это у вас карандаш? – спросил Даймонд. – А я принял за бусы.

Сказав, он пожалел, что задел психиатра. Что касается этого типа, ему до него вообще нет никакого дела, но глупо разжигать и без того очевидную неприязнь к себе – это могло сказаться на заключении Дикинсона о состоянии Наоми. Даймонда и в прошлом подводила привычка сначала ляпнуть, а потом подумать. И вот опять. Он решил, что самое время уйти из кабинета Джулии.

В учительской Питер сгорбился в кресле, переживая свое ничтожное положение в школе. В бытность в полиции он бы быстро поставил на место этого Дикинсона и любого другого, если бы понял, что под угрозой интересы ребенка. Не стал бы выслушивать всего этого бреда. Впрочем, он и не выслушивал. Раньше он быстро указал бы таким на дверь.

Даймонд не был уверен, чью сторону приняла бы Джулия. Ее спокойный характер – незаменимое качество для работника в подобных заведениях. Она доступна и открыта для любых мнений. Но это также означало, что Джулия готова выслушивать доктора Дикинсона. Под давлением психиатров, японского посольства и муниципального совета ей будет трудно удержать девочку и не отправлять в Бостон. Слишком велик перевес сил. А один неудачливый полицейский, считающий, что все остальные ошибаются, – это еще не вся спешащая на выручку королевская рать.

Его мысли были прерваны звяканьем бубнов из коридора, и в комнату вошла учительница с инструментами в руках, с гитарой за спиной и по-прежнему в мягкой фетровой шляпе. Она свалила реквизит в кресло и направилась к чайнику.

– Хотите кофе?

– Не откажусь.

– Спасибо, что привели Наоми. Я не представляла, куда она подевалась.

– Ее увлекает музыка?

– Не заметила. Или предпочитаете чай?

– На ваше усмотрение.

Они дождались, когда чайник закипит. Учительница, судя по произношению австралийка, повернулась к нему:

– Ваша фамилия Даймонд?[3]

– Да.

– Тогда я вам кое-что покажу. Это не займет много времени.

Она ушла, оставив его готовить кофе, и вскоре вернулась с большим листом бумаги.

– Вы в курсе, что у вас есть тайная обожательница?

Даймонд смотрел, не веря собственным глазам:

– Это нарисовала Наоми?

– Кто же еще? На моем уроке. Паршивка не хотела колотить в бубен, потому что в ее голове были только вы.

Рисунок оказался точным и ясным. Невозможно было не понять, кого изобразила девочка.


Пасьянс Даймонда

Глава одиннадцатая

Между Международным торговым центром и Нью-Йоркской телефонной компанией простирается узкий голубой прямоугольник. Это река Гудзон. Если смотреть на нее утром из окна кабинета Мэнни Флекснера на двадцать первом этаже здания его компании, видно, как сверкает на ее поверхности солнце. Большие, от пола до потолка, окна кабинета разделены пополам. Верхняя секция может сдвигаться – на этом настоял сам Мэнни. Он предпочитал кондиционеру естественное проветривание, когда позволяла погода. Сегодня был именно такой замечательный день – тихий, теплый.

Глядя на реку, он говорил по телефону с находящимся в Милане сыном Дэвидом, и то, что слышал, его безмерно радовало. Почему не все понедельники начинаются так хорошо?

– Собрание прошло более гладко, чем я мог рассчитывать, – сообщил Дэвид. – Да, нам задали несколько неприятных вопросов по поводу закрытия завода, но большинство людей понимают проблему и ценят наши усилия по их трудоустройству в другом месте. Все закончилось вполне цивилизованно.

– Благодаря тому, что ты славно потрудился на прошлой неделе, – похвалил отец. – Считай, что домашнее задание ты выполнил. Сколько работников изъявили желание переехать в Рим?

– От пятнадцати до двадцати. Еще около двадцати попросили время на принятие решения.

– Сколько из них разработчиков?

– По самым последним подсчетам восемь.

– Неплохо. Число разработчиков нужно поддерживать на высоком уровне. В нашей отрасли соотношение должно быть таким: на две трети производителей треть ученых. Я же всегда старался сделать его еще лучше. Как восприняли сумму отступных?

– Профсоюз требует больше, но такова роль профсоюза. У меня ощущение, что они пойдут на соглашение.

Мэнни довольно хмыкнул:

– Ты отлично потрудился. Есть новые сведения, отчего возник пожар?

– Нет. Полицейские больше не объявлялись. Я направил им список всех, кто присутствовал на собрании. Боюсь, что копам это не понравилось. Мы поручились за всех, кто на нас работал. А те два типа, что сюда приезжали, проталкивали версию, будто поджог совершил кто-то из своих.

– Тела погибших в «Альфа-Ромео» так и не опознали?

– Насколько мне известно, нет.

– Надеюсь, страховщики ведут себя умнее?

– Сомневаюсь. Все смирились с долгими проволочками. Папа, если не возражаешь, я возьму в конце недели пару выходных и съезжу, как ты предлагал, посмотреть Венецию. А форт останется охранять Рико.

– В Венецию? – Мэнни мгновение раздумывал и принял решение. – Конечно, сын. Ты заслужил. Я горжусь тем, что ты сделал. Только не тяни. Поезжай сразу. Сегодня. И не сообщай Рико, где остановишься. Пусть это будут настоящие выходные.

– Я никуда не спешу, папа. У меня на сегодняшнее утро назначена пара встреч.

– Отмени. Сделай это ради меня. Я знаю, что говорю. Вали оттуда и полюбуйся Венецией. И вот что еще…

– Да, папа?

– Я люблю тебя, сын.

– Я тоже тебя люблю, папа, – смущенно промолвил Дэвид.

Мэнни положил трубку. На его столе лежало несколько написанных им от руки писем. Он выбрал то, что было адресовано сыну, и начеркал на конверте: «Надеюсь, Венеция показалась тебе сказкой». Затем поднялся, налил из стоявшей в баре бутылки большую порцию бренди и быстро проглотил. Снял очки для чтения и спрятал в лежащий на столе футляр. Достал бумажник с кредитными карточками и бумажными деньгами и положил рядом с очечником.

В другом конце кабинета стоял овальный стол из красного дерева и четыре стула. Мэнни взял один из них и подставил к окну так, чтобы с него можно было взобраться на тиковый шкаф для документов. Для смертельно больного человека все его движения были бодры и до автоматизма выверены. Со шкафа он перелез на одно из раскрытых окон, встал обеими ступнями на металлическую раму и несколько мгновений балансировал, помогая себе руками. Проем был высок, поэтому не было необходимости горбиться.

Мэнни не смотрел вниз, его взгляд был прикован к сверкающей поверхности реки. Река Гудзон, за ней Нью-Джерси. Но для фаталистически настроенного Мэнни это мог быть Иордан, а за ним – утешительная мысль – Земля Обетованная. Прыгнув, он по-прежнему глядел перед собой. И весь полет, пока еще жили глаза, они были устремлены туда, за дальний берег.

Глава двенадцатая

На следующее утро Даймонд явился в учительскую раньше всех, если не считать миссис Строу, и принес с собой купленные в магазине «Сделай сам» две трехлитровые банки матовой краски цвета под названием «Абрикос». Судя по квадратику в таблице, такая краска будет прекрасно гармонировать с мебелью – Даймонд быстро убедил себя в этом, ознакомившись с рекламой единственной и неповторимой выгодной скидки на товар. Из магазина «Сделай сам» он направился в магазин игрушек и на сэкономленные деньги приобрел машинку с инерционным моторчиком. Он подарит ее Клайву. В его душе есть место и для этого школьного вандала, хотя из-за него придется изрядно потрудиться.

Облачившись в комбинезон, Даймонд катал по стене валик, когда без десяти девять появились первые педагоги.

– Что тут творится? – спросила Салли Труман, занимающаяся с младшими детьми.

– Маскировка.

– Ах, это вы!

Даймонд обмакнул валик в краску и провел очередную полосу абрикосового цвета. С приходом педагогов он не собирался бросать инструменты и был полон решимости реализовать свой общественно-полезный порыв.

– Привет. Как самочувствие? – обратился он к Салли.

– Вымоталась. А вот увидела этот цвет и словно возродилась.

– Вам нравится?

– Краски обычно тускнеют, когда высыхают. Так всегда бывает. Как она называется?

– «Абрикос».

– По-моему, напоминает помидор. Не возражаете, если я отодвину пленку и поищу свой стол?

В следующие полчаса на Даймонда обрушился шквал похвал, однако педагогический коллектив все же пришел к согласию, что ему бы следовало разориться еще на фунт-другой и купить вместо «Абрикоса» «Магнолию» или какую-нибудь другую краску более спокойного тона. Он добродушно слушал и продолжал уничтожать терзающие глаз настенные фрески Клайва. К десяти Питер был готов прерваться на кофе, но это означало, что нужно передвинуть столы, чтобы добраться до чайника. Даймонд привел в порядок две стены. И теперь, отступив на расстояние, решил, что цвет действительно больше похож на красный, чем на абрикос.

Однако его порыв оценили, и никто не жаловался на возникший в учительской разгром. Педагоги вытаскивали из-под укутывающей мебель пленки стулья и, рассевшись с чашками, обсуждали последние события. Вчерашний портрет Наоми стал главной темой. В маленькой школе учителя знали каждого ребенка.

– Хорошие новости, Питер, – сказал заместитель Джулии Джон Тафлер. – Вас можно поздравить.

Даймонд был менее оптимистичен. Ночью он хорошенько обдумал происшедшее.

– Меня бы больше порадовало, если бы она сделала нечто такое, чему научил ее я.

Тафлер погрозил ему пальцем:

– Не будьте неблагодарным, друг мой. Это признание. Ваше имя. Она заметила, что вы существуете.

– Я бы за это не поручился.

– Тогда с какой стати ей рисовать ромб? Ей известна ваша фамилия.

Питер оглядел лица окружавших его людей:

– Откуда Наоми известно, как символически, рисунком, изобразить мою фамилию? Ей не говорили об этом.

– Может, она играет в покер? – предположил кто-то, и все рассмеялись.

– Ясно одно, – заявила Салли Труман, – она говорит по-английски. Это теперь очевидно.

Даймонд возразил, что до сих пор девочка не произнесла ни слова.

– Поймите, – произнесла Салли, – Наоми услышала вашу фамилию и соотнесла с фигурой. Девочка пытается наладить общение.

Сомнения Питера поддержал кто-то из работающих на полставки учителей, заявив, что ромб у Наоми, возможно, получился случайно, и больше она никогда не нарисует такую фигуру.

– У нее скорее всего не будет такой возможности! – бросил Тафлер тоном человека, который знает больше других. – Во всяком случае, здесь. Слышали? Приходивший вчера психиатр Ойли Дикинсон подтвердил диагноз «аутизм». Наоми отправят в Америку, как только уладят формальности.

Хотя Даймонд и опасался услышать нечто подобное, от слов Тафлера его кровяное давление поднялось. Он со стуком поставил кружку на стол и, расплескав кофе, горько заметил:

– Наихудший выход для всех. Школа и социальные службы расписываются в том, что не способны помочь ребенку. Полиция прекращает дело. Дикинсон кладет в карман жирный гонорар. Посольство, раскошеливаясь, тешит свое коллективное сознание. В Америке обналичивают чек и добавляют еще одно имя в список учеников школы. Все в восторге, кроме одной маленькой девочки, которая не в состоянии сказать ни слова, чтобы предотвратить подобную развязку.

Даймонд встал и направился в кабинет Джулии Масгрейв. Распахнул дверь и прямо спросил:

– Когда ее увезут?

Джулия подняла голову от бумаг на столе, взгляд скользнул по его комбинезону. Директриса еще не заходила в учительскую.

– Почему бы вам не присесть, Питер?

– Потому что я чертовски зол! Скажите, сколько у меня осталось времени? Это все, что меня интересует.

– Времени для чего?

– Разве не очевидно? Найти ее родителей.

Джулия побледнела:

– Не сочтите меня неблагодарной за все, что вы сделали для Наоми, но хочу вам напомнить, что вы волонтер. У вас нет места в будущем девочки.

Нет, он не стал грозить ей кулаком, просто рубанул крепко сжатыми пальцами по воздуху перед собой:

– Вы рассуждаете о ее будущем. А я пытаюсь восстановить прошлое Наоми, которое вы со своими приятелями собираетесь уничтожить.

Джулия вздрогнула, словно Даймонд ударил ее, и тихо произнесла:

– Я оскорблена этими словами. Глубоко оскорблена. Кстати, я возражала, уговаривала оставить девочку у нас до тех пор, пока не станет очевидно, что все наши усилия тщетны. Однако осталась в меньшинстве – одна против всех.

Возникла неловкая пауза.

– Извините. – Совершенно подавленный, Даймонд сделал пару шагов к ее столу и в знак того, что понимает, насколько был не прав, поднял руки. – Опять меня понесло прежде, чем я оценил факты. Не представляете, как мне стыдно, Джулия.

Она покачала головой, давая понять, что больше не надо слов, и сказала:

– Наверное, в воскресенье.

Воскресенье. Четыре дня.

Когда Даймонд вернулся в учительскую, там никого не было. За валик он больше не взялся. Достал телефон и, отыскав под пленкой телефонный справочник «Желтые страницы», стал обзванивать телевизионные компании, транслировавшие передачи, которые, по его мнению, подошли бы к истории с Наоми. При этом просил позвать самых главных начальников. Если его отсылали к мелким сошкам, не стеснялся представляться бывшим полицейским чином и требовал сотрудника поважнее. В грубоватом стиле своих прежних деньков он общался с телевизионщиками из Би-би-си, компании «Темза» и «Скай», перебирал программы: утренние шоу, дневные дебаты, женские, вечерние и ночные. Не упустил ни одной детали, уговаривал дать в эфир рассказ о нераскрытой тайне девочки, приведшей в действие сигнализацию в универмаге «Харродс», личность которой спустя два месяца так и не установили. В большинстве случаев получал неопределенный ответ. Ему советовали обратиться куда-то еще, обещали перезвонить, если редакторская коллегия – или как ее там – проявит интерес к теме.

В итоге не осталось ничего иного, как снова взяться за валик. К обеду Питер закончил покраску стен, но из телевизионщиков никто не позвонил. Болели плечи, от запаха краски пересохло во рту. Явилась миссис Строу и, упорно не замечая безукоризненно чистых, сияющих стен, показала на несколько пятен краски на полу. Он заверил ее, что краска на водной основе и легко смывается. Но оттирать пятна не спешил, и миссис Строу устроила представление: схватила ведро и швабру и к приходу педагогов на обеденный перерыв намочила в учительской весь пол.

Но было и нечто такое, что подняло Даймонду настроение. И отнюдь не похвалы его искусству маляра. Тафлер взял его под руку, приглашая:

– Пойдемте посмотрим, приятель.

Он вывел Питера в сад, где у детей началось время игр. Наоми сидела на отделяющей огород низкой стене и увлеченно рисовала что-то в альбоме. Даймонд незаметно подкрался сзади и заглянул ей через плечо. Девочка изобразила штук пятнадцать ромбов – каждый отдельно от другого.

– Ну как? – улыбнулся Тафлер. – Случайность? Нет. Она штампует их партиями.


Пасьянс Даймонда

Питер хоть и порадовался, но смысл рисунков Наоми остался для него загадкой.

Тафлер наклонился к девочке и ласково произнес:

– Прекрасная работа, дорогуша. Красиво! Ромбы. – Он постучал пальцем по нескольким из них. – Ромб, ромб, ромб. – Затем поднял палец и указал на Питера: – Это мистер Даймонд. Ты это нам хочешь сказать?

Девочка прервала работу и посмотрела на Даймонда. Но в ее взгляде не было ничего такого, что подтверждало бы предположение Тафлера. Ничего, что бы свидетельствовало о том, что она в этот момент думает о Питере. Затем Наоми нахмурилась и отвернулась.

– Будем благодарны за то, что имеем. – Даймонд дал себе установку мыслить позитивно. – Она пользуется фломастером, это уже прогресс.

– Вы правы. – Тафлер распрямился. – Хорошо уже то, что Наоми вышла из состояния полного безразличия. Однако, – добавил он на обратном пути к школе, – тревожит, что она рисует одно и то же. Похоже на навязчивую идею.

Даймонд был не в том состоянии духа, чтобы мужественно встретить угрозу. А встреча в учительской с доктором Этлингером и вовсе не прибавила радости. Психиатр распространялся перед аудиторией из одного человека – а именно, миссис Строу – о цвете рабочей зоны. Абрикосовый или оранжевый, как определил его Этлингер, был неудачным выбором для общей комнаты, поскольку провоцировал агрессию. Этот цвет также подогревал сексуальность. Красный и оранжевый Этлингер считал цветами гнева и страсти. Слушая его рассуждения, Даймонд не мог дождаться, когда же наконец сумеет насладиться чашкой кофе и сэндвичем с сыром. Не удовлетворившись тем, что внес в сознание миссис Строу мысль о чувственных наслаждениях, психиатр заявил, что человек, выбравший подобную неудачную краску, нуждается в срочном лечении. В его личности глубоко укоренилась опасная агрессия.

На что одетый в заляпанный краской комбинезон Даймонд произнес:

– Будьте спокойны, доктор, попадись он мне, задушу голыми руками.

Услышав его слова, миссис Строу поспешила уйти, позабыв в учительской ведро и швабру. Суровый доктор Этлингер изобразил на лице улыбку. Он мог оценить психологическую остроту, даже если выпад был в его сторону.

– Не знал, что вы подвержены суицидальным настроениям, – глубокомысленно изрек он. – Только слышал, что самоудушение – жестокая штука.

Странно, но этот нелепый разговор перевел общение между ними на более земную основу. Даймонд признал, что разозлился, но отнюдь не собирался порешить себя из-за намерения отправить Наоми в Америку. Этлингер впервые об этом слышал и разделил его возмущение. Он считал себя психиатром местной детворы.

Даймонд предложил выпить кофе и включил чайник.

– Не следует так отзываться о коллеге, но я скажу, – произнес Этлингер. – Оливер Дикинсон должен стыдиться. Я не признаю психиатра, который за один осмотр ставит диагноз «аутизм». Особенно в случае с Наоми, чье поведение преимущественно пассивно.

– Может, он ошибается?

– У меня на сей счет нет мнения.

– Помню, помню вашу позицию. – Даймонд прощупывал способ вытянуть из своего нового знакомого побольше информации. – Можете не связывать себя обязательствами, но есть ли иное объяснение тому, что она отказывается говорить?

– Хотите поймать рыбку в мутной воде? – усмехнулся Этлингер.

– Нет. Так вопрос не стоит – просто рыбачу.

– Не исключено, что это пример избирательного мутизма.

– Повторите для малопонятливых.

– Психологическое расстройство, поражающее детей с трех лет и старше. Что-то блокирует их речь. В отдельных случаях заболевание проявляется только в школе, а дома дети нормально говорят. При самой тяжелой форме молчат месяцами и даже годами.

– Болезнь лечится?

– Лечения как такового нет. Обычно дети приходят в норму с возрастом, кое-кто получает медицинскую помощь. Но я затрудняюсь сказать, связано ли их выздоровление с тем, что их водили к врачу. Лучшие результаты достигаются, когда с ними работают один на один. Помещать их в класс не всегда желательно, особенно если другие дети тоже страдают какими-нибудь недугами. Ребенок может сознательно или бессознательно подражать им.

– Обезьянничать?

Этлингер кивнул.

– Например, начать кусаться, как другие?

Психиатр лукаво улыбнулся:

– Почему бы нет?

Теорию избирательного мутизма Даймонд счел вполне правдоподобной.

– Можно ли этим также объяснить невозможность добиться зрительного контакта?

– Я бы не утверждал, что это тот тип поведения, на который ребенок способен обратить внимание в других людях. Хотя, если Наоми не хочет говорить, она скорее всего станет избегать требующих ответа ситуаций. И поэтому отворачивается от людей.

– Вы сказали, что причина этого избирательного… как его там… неизвестна.

– Мутизма. – Этлингер пожал плечами. – Обобщить не получится. Иногда импульс дает страх школы. Однако сто́ит перевести ребенка в другую школу или класс, и речь возвращается. Но в большинстве случаев проблема возникает в более раннем возрасте, и ее не так легко распознать и устранить. Она возникает из-за каких-то эмоциональных срывов, о которых взрослые не имеют представления.

Даймонд заварил кофе и подал психиатру кружку.

– Если говорить о Наоми, она рассталась с родителями. Не исключено, что они ее бросили. Может ли это считаться эмоциональным срывом?

– Да. Скорее даже эмоциональной травмой.

– Травмой? Час от часу не легче. Только этого нам не хватало.

– Я бы определил травму как глубокую эмоциональную рану, нанесение вреда психике.

– Она способна лишить ребенка дара речи?

– Безусловно.

– Это можно вылечить?

– Скажем так: обычно это состояние ограниченной длительности.

– То есть речь девочки восстановится?

– Я не обсуждаю конкретный случай.

Даймонд кивнул:

– Еще одно объяснение. До этого мы имели аутизм, избирательный мутизм, а теперь еще и травма.

Этлингер улыбнулся:

– Замутили воду – довольны?

– Да, – кивнул Питер.

Он привлек эксперта, чтобы понять, аутистка Наоми или нет. У него недостаточно влияния, чтобы предотвратить посадку девочки на воскресный рейс в Бостон. Но зато прояснилось в голове, и Питер убедился, что вправе протестовать.

К вечеру пришла еще одна приятная новость – позвонили из Би-би-си. Великодушный продюсер, который утром не дал ему ни капли надежды, с тех пор успел переговорить за обедом в телецентре с чьей-то секретаршей, она рассказала о Наоми своему продюсеру, и тот был сейчас на линии. По Би-би-си-2 запустили новую программу. Даймонд о ней не слышал, но программа шла уже две недели по пятницам вечером. Называлась «Дети о детях», потому что детей в ней представляли тоже дети. Сюжеты, как правило, длились две-три минуты. Дети пели, танцевали, показывали цирковые номера, дрессированных животных, демонстрировали игрушки, играли в слова, брали интервью у детей, которых показывали в новостных передачах, и взрослых – писателей, артистов, работавших для детей.

На первый взгляд невозможная мешанина, однако у Даймонда хватило ума сдержаться и промолчать.

– Не сомневаюсь, что детям нравится, – похвалил он.

– Странно, но рейтинги зрительской аудитории не обнадеживают, – пожаловался продюсер, которого звали Седрик Ательхемптон. – Но мы идем ноздря в ноздрю с «Тинтином» и сериалом «Джеканори». Ревизоры согласны терпеть скромные цифры, если программа содержит образовательный и социальный аспект. Стараемся включать значимые темы.

«Значимая тема – это я», – игриво подумал Даймонд.

– Вы ищете серьезный материал? – спросил он.

– Именно. Только его нужно преподносить прямо и просто. И в нем должны участвовать дети. Поэтому я навострил уши, услышав про вашу японку. Это та девочка, которую нашли в «Харродсе»?

– Да.

– И она до сих пор не говорит ни слова?

– Нет.

– И ее по-прежнему никто не опознал? Теперь, мистер Даймонд, я объясню, как мне видится развитие темы. У меня возникла довольно креативная идея. Мы преподнесем это как вызов. Вы слушаете?

Питер, проявив небывалую выдержку, ответил, что он весь внимание. От предвкушения голос Седрика Ательхемптона стал более зычным, в нем появились даже хриплые нотки:

– Мы вовлечем в процесс зрителей. Дети обожают играть в сыщиков. Может, кто-нибудь знает вашу японку по школе, по прогулкам в парке или на улице, где они вместе резвились. Скажите, мистер Даймонд вы-то какое отношение имеете к этой девочке?

Питер был готов к его вопросу:

– Я заинтересовался ее случаем. Кстати, я сам бывший коп.

– Прекрасно.

С такой формулировкой Даймонд столкнулся впервые. Однако была деталь, которая стала ложкой дегтя в бочке его эйфории. Седрик планировал поставить материал о Наоми в программу через пятницу.

– Извините, нет, – возразил Даймонд. – Есть возможность передвинуть сюжет на эту неделю?

– Я бы с удовольствием, голубчик, но сценарный план уже на красной стадии обсуждения.

– Какая разница? – Питер старался не взвиться на его «голубчика».

– Мы, мистер Даймонд, выходим в прямом эфире и не хотим рисковать больше, чем необходимо.

– Прямой эфир с детьми?

– В нашем шоу нет ничего обычного, поэтому оно такое захватывающее. Вы сумеете прийти через неделю?

– Нет. Через неделю она будет в Америке.

– В Америке? Зачем?

– Приглашена на передачу в прайм-тайм, – без колебания ответил Питер. – Как мне сказали, это будет настоящая сенсация. – Когда припекало, он тоже мог генерировать креативные идеи.

Глава тринадцатая

Дэвид Флекснер в который раз повернул конверт и посмотрел на торопливо написанные от руки слова: «Надеюсь, Венеция показалась тебе сказкой». Сентиментальный вздор, чистой воды сентиментальный вздор, твердил он себе, но глаза застилали слезы. Папа, ты всегда умел растрогать до глубины души, и у тебя это каждый раз получалось.

Нет слов, Венеция – сказка! По совету Мэнни он отправился туда в тот же вечер. Бросил все или почти все. На подъеме оттого, что успешно выступил, впервые оказавшись в роли руководителя, Дэвид пригласил обворожительную Пиа поехать вместе с ним. К его восторгу, она рассмеялась, сжала ему руку и согласилась. Они провели три дня и две незабываемые ночи в настоящем дворце – отеле «Чиприани» на острове Джудекка с видом на цепочку островов Лидо. Венеция показалась Дэвиду волшебством и такой же – Пиа.

Тем горестнее было возвращение в Милан и все, что произошло потом. Рико встретил его вопросом: «Где вы были? Мы не могли с вами связаться». Наверное, он не собирался упрекать его, но слова прозвучали упреком. Узнав, что совершил с собой Мэнни, Дэвид ощутил, как его переполняет чувство вины. Уже в самолете во время полета в Нью-Йорк он размышлял обо всем этом и понял: отец хотел, чтобы все сложилось именно так. Чтобы он уехал и от души порадовался жизни, прежде чем узнает трагические новости.

Мэнни пролетел двадцать один этаж и умер от удара об асфальт автомобильной стоянки. Рак прибрал бы его на тот свет через несколько месяцев. Эти новости стали двойным ударом для его сына.

В аэропорту имени Дж. Кеннеди Дэвида встретил Майкл Липман, дружески обнял и отдал письмо отца. Дэвид распечатал его не сразу. Слова на обороте конверта были больше, чем он мог в данный миг вынести. Дэвид сам предложил сразу поехать в морг и вытерпеть муки процедуры опознания. Странно, но лицо Мэнни осталось целым. Был перелом основания черепа, но, как объяснили, удар пришелся сначала на ноги. Труп, за исключением лица, был покрыт простыней. Дэвид приготовился к тому, что повреждения окажутся настолько велики, что затруднят опознание отца, и был тронут, узнав знакомые черты, которые любил. Он наклонился поцеловать Мэнни в лоб и попрощаться, и в это мгновение случилась странная вещь – его волосы, забранные на затылке в хвостик, упали через плечо и скользнули по мертвенно-бледному лицу. Дэвид поспешно откинул их в сторону и увидел, что открылся левый глаз отца. Конечно, виной тому были его волосы, но Дэвида будто пронзило электрическим током – показалось, будто отец подмигнул ему. Он провел ладонью по мертвому лицу и закрыл веки. Все произошло так быстро, что со стороны могли не заметить. И, конечно, никто не произнес ни слова.

Когда они вышли на улицу, Майкл Липман предложил выпить, прежде чем вернуться в офис. Они завернули в ирландский бар в соседнем квартале.

– Вы, наверное, хотите прочитать письмо, – произнес Майкл, когда они сели. В его тоне звучало нечто большее, чем сочувствие. Нечто похожее на уважение. Раньше в зале заседаний совета директоров он почти не замечал Дэвида. Впрочем, как и другие члены совета.

– Позднее.

– Не поймите меня неправильно, я не хочу вам надоедать, – продолжил Майкл, – но мне кажется, что вам лучше ознакомиться с ним, прежде чем мы вернемся в офис. Если в нем то же самое, что в моем, нам предстоят срочные дела.

Дэвид понял, что Липман прав. Автор письма, хоть и был мертв, но продолжал командовать компанией. И лишь одна фраза свидетельствовала о том, что это послание самоубийцы:

Извини, что так получилось, Дэйви, но ты меня знаешь: не люблю дожидаться, пока меня достанут неприятности. Я хочу, чтобы ты занял место председателя. Мое положение и пакет акций переходят к тебе. Я объявил Майклу свою волю, и он обещал поддерживать тебя. Майкл предложит твою кандидатуру на внеочередном собрании, и совет тебя утвердит. Важно, чтобы с твоей стороны не было никаких колебаний, иначе акции упадут в цене, и хищники нас проглотят. Руководи так же решительно, как в Милане, и мы не понесем потерь. Нет, черт возьми, будем преуспевать. Поверь моему слову, Дэйви, ты будешь на высоте. Не забывай, что ты босс. Проявляй инициативу. Требуется технический совет – принимай. Не позволяй управлять собой. Признаю, что у «Манфлекса» мало нового продукта, который мог бы приносить прибыль в следующем десятилетии. Тебе предстоит принять важные решения. В нашем деле работать вечно без риска нельзя. Я мог бы продолжать, но сказал достаточно. Не сомневаюсь, ты справишься, мой мальчик.

Твой любящий папа.

Дэвид, застыв в кресле, перечитал письмо. На него обрушилось столько ударов, и он чувствовал, что впадает в ступор. Странно, он никогда не мыслил себя главой отцовской компании. Не сомневался, что после смерти Мэнни семья получит солидный пакет акций, но руководить делом будет кто-нибудь другой. А сам бы он довольствовался номинальным положением в совете директоров и не нес бы бремя судьбоносных решений. Его интересует творчество, а не скучные пилюли.

Дэвид откинулся в кресле и уставился в потолок.

– Он вас удивил? – спросил Липман.

– Естественно.

– Я пытался убедить его поговорить с вами, рассказать о своих планах. Но он отказался. Сказал, что вы будете лучше работать, если руководство обрушится на вас без предупреждения.

Дэвид метнул на Липмана взгляд:

– Вы хотите сказать, что отец поделился с вами планами совершить самоубийство?

– Нет. То есть я его так не понял. – Липман нервно поправил галстук.

– Признался, что болен раком?

– Да.

– Сказал, как собирался поступить?

Липман уставился в кружку с пивом, словно искал в ней ответ на вопрос Дэвида.

– Я хочу знать, – не отступал тот.

– Он сказал… м-м-м… что хочет соскочить со своего поста.

Впервые с тех пор, как Дэвид узнал о смерти отца, его лицо разгладилось, и он улыбнулся. В мрачном унынии была пробита первая брешь.

– И соскочил… на двадцать один этаж вниз. Очень похоже на отца. Дурная шутка по поводу собственного самоубийства. Я не против, если вы посмеетесь. Отец бы наверняка не возражал. Готов поспорить, он получал удовольствие, когда говорил вам это.

Липман вздохнул. Чувство юмора у босса всегда шло вразрез с его собственным. Дэвид же, представив, как отец потешался, пудря мозги своему мрачному помощнику, еще больше развеселился:

– Так он вам сообщил, что хотел бы, чтобы я, так сказать, вскочил на его пост?

Липман кивнул.

– А вы решили, что он повредился рассудком? Ответьте, только честно.

– Это стало для меня неожиданностью, – промямлил Липман и поспешно добавил: – Вы можете рассчитывать на мою поддержку.

– Она мне понадобится.

Это было заявление о намерении со стороны Дэвида. Неожиданно, интуитивно и необратимо он принял самое важное решение в жизни. Он отдаст работе все силы, несмотря на свое презрение к миру бизнеса. После проведенной в Милане миссии его самооценка в роли руководителя повысилась. Мэнни проявил мудрость и остроумие. И он был прав: это здорово – владеть ситуацией.

– Держателей акций необходимо успокоить. – Это было сказано таким тоном, словно Дэвид все последние недели обдумывал данную проблему. – Я читал в самолете, что новость о смерти отца спровоцировала резкое падение курса.

– Сегодня утром упал еще на шесть пунктов. Если не переломим тенденцию, на нас наедут.

– Предпримут попытку захвата?

– Такая опасность существует. Проходимцы знают ценность компании. Все дело в потере доверия. Мы в штопоре, и они ждут момента, чтобы нанести удар.

– И разорвать на части?

– Это может произойти очень скоро.

– Если мы не помешаем.

– Вот именно. – Липман медленно водил пальцем по роговой оправе очков. – Чтобы восстановить доверие, вам надо заявить рынку нечто позитивное. Благодаря вашему отцу, у нас репутация каменной скалы. По крайней мере, была такой до последнего времени. У нас хорошая база продуктов БР…

– БР?

– Отпускаемых без рецепта. Потребительские товары. Да и капрофикс – до сих пор одно из самых популярных средств, которые выписывают от ангины.

– Но нас скоро могут обойти.

– Уже обошли. Адалат-прокардия впереди нас.

– Это что за штука?

– Лекарство, выпускаемое совместно фирмами «Байер» и «Пфайзер». «Марион-М Дой» со своими препаратами тоже наступает на пятки.

– У нас же много лекарств в процессе разработки.

Липман покачал головой:

– Только не от ангины. К тому же скоро заканчивается срок патента на капрофикс.

– То есть наши конкуренты смогут выпускать подделки?

– Именно.

Они надолго замолчали, а затем Дэвид подытожил:

– Очевидно одно: мне необходимо изучить наши научные и исследовательские программы. Вам, Майкл, ближе этот предмет. Есть что-нибудь на перспективной стадии разработки? Отец говорит в письме, что с решениями нужно поторопиться.

– Трудный вопрос, – замялся Липман. – Я могу пройтись вместе с вами по всему материалу, но лучше это сделать в кабинете, чтобы были перед глазами цифры.

– Отлично. Пошли.

Липман колебался:

– Я вот о чем хотел сказать. Есть человек, с которым вам нужно обязательно познакомиться. Профессор Аларик Черчуорд из Коридонского университета.

– Коридонского? Это где, черт возьми?

– В Индианаполисе. Там специализируются на биологических науках. Если не ошибаюсь, университет открыт во время администрации Кеннеди или чуть позднее, когда обратили серьезное внимание на генетику.

– После того как проникли в тайну генетического кода?

Липман кивнул:

– Черчуорд перешел туда из Йельского университета в 1981 году. Если представить будущего нобелевского лауреата, то он подходящая кандидатура.

– Полагаете, что в будущем он может принести нам пользу?

– Уже приносит. Благодаря вашему отцу мы установили с Коридонским университетом тесные связи. Финансируем значительную часть проводимых там исследований.

– В генной инженерии? – с сомнением протянул Дэвид.

– Не будьте скептиком, – мягко упрекнул его Липман. – Генная инженерия – будущее нашей отрасли. Успехи медицины отныне в руках генетиков. Они уже дали диабетикам более качественный и безопасный инсулин. А в ближайшие двадцать лет придумают вакцины от любых болезней, какие только можно представить. – Он помолчал и сделал глоток пива. – Но получилось так, что последний прорыв не имеет ничего общего с биотехнологией.

– Прорыв? Объясните.

Липман улыбнулся:

– Из старомодных химических компонентов.

– Лекарство?

Он кивнул.

– От какой болезни?

– От самого страшного убийцы.

– От рака?

– От старости, Дэвид, от старости.

Глава четырнадцатая

Поминальная служба по Мэнни Флекснеру состоялась в ритуальном зале синагоги Эману-Эль на Пятой авеню – самой большой в мире. Две с половиной сотни присутствующих – такова была мера его популярности. Евреи, неевреи, широкий срез нью-йоркского общества. «Любимый всеми» – эта произнесенная раввином расхожая на похоронах фраза в данном случае соответствовала действительности. Его ценили многие, особенно эффектные женщины.

В тот же день, когда большинство членов семьи доедали сэндвичи в доме в Верхнем Ист-Сайде и обменивались историями о любовных похождениях и деловых эскападах Мэнни, в штаб-квартире «Манфлекса» собралось чрезвычайное заседание совета директоров. Дэвид Флекснер был предложен и единодушно избран на пост председателя. Выдвинувший его кандидатуру Майкл Липман дал ясно понять, что такова была воля Мэнни. Семь действующих директоров и двое не являющихся ответственными сотрудниками компании членов совета вежливо похлопали в ладоши. Откупорили бутылку шампанского. Падавший всю неделю курс акций «Манфлекса» к закрытию торгов подскочил на несколько пунктов.

– Хорошие новости, – заметил Дэвид.

– Прошу прощения, но это не так, – возразил Липман. – Акции подорожали на фоне слухов, будто их кто-то скупает в больших количествах. Рынок уловил, что готовится захват.

– Так скоро?

– Акулы не мешкают. Мы пережили тяжелый удар, и они почувствовали кровь.

Ответ Дэвида по сравнению с его всегдашней добродушно-беспечной манерой прозвучал почти ожесточенно:

– Знаете, Майкл, а пошли они к черту! Не родился хищник, который сумел бы разорвать на части «Манфлекс». Компания – итог жизни отца. От нее зависят тысячи людей. Я отвечаю за них.

Липман положил ему руку на плечо:

– Не принимайте близко к сердцу, Дэвид. Таковы, к сожалению, законы рынка.

– Речь идет о доверии, так? Нам нужно продемонстрировать, что у «Манфлекса» под моим руководством есть будущее.

– Да. И если мы поведем себя правильно…

– Я понимаю, что вы хотите сказать. Но в моей голове не укладывается, что благополучие такого большого фармацевтического концерна, как наш, может строиться на одном сверхудачном продукте. Мы продаем сотни лекарств.

– Наши конкуренты тоже. Но что бы представляла собой «Глаксосмитклайн» без зантака или тагомета? Что действительно нужно, так это неоскудевающий поток новых препаратов, но для этого требуются серьезные вливания в разработки. Вы представляете, сколько лекарств испытывают и патентуют на одно по-настоящему успешное? Пять тысяч. Пять тысяч на одно. Таково бремя нашего бизнеса. У нас больше нет средств конкурировать в подобных масштабах.

– Ладно, я понял. Мне надо встретиться с профессором Черчуордом как можно скорее. Для этого потребуется лететь в Индианаполис?

Липман кивнул.

– Как скоро вы сумеете отправиться?

– Следующим возможным рейсом и сразу вернуться обратно. По идее сейчас я должен находиться дома с родственниками. Что ж, им придется принять во внимание обстоятельства.

– Разве нельзя им объяснить, что это нужно для дела?

– Догадываетесь, что они ответят? «Копия своего отца».


Они успели на вечерний рейс и провели ночь в «Хилтоне» в Индианаполисе. Позавтракав на следующее утро, взяли такси, и в те пятнадцать минут, пока ехали в Коридонский университет, Липман рассказал Дэвиду, что представляет собой человек, с которым они собираются встретиться. Это не он открыл ПДМ3, но первым догадался, какие препарат обещает возможности. Десять лет Черчуорд занимался болезнью Альцгеймера и написал на эту тему докторскую диссертацию. Пять лет назад начал испытывать некий состав, который, как ему казалось, может способствовать сохранению памяти при этой болезни. Назвали его продермолат, или ПДМ3. Первые результаты были обнадеживающими, не более. Но недавно, в последние несколько недель, он добился результатов, которые можно назвать сенсационными. Препарат может оказывать пользу не только при болезни Альцгеймера, но положительно влияет на интеллектуальные способности населения в целом.

– Вы хотите сказать, что отец знал о его исследованиях? – спросил Дэвид.

– Разумеется, знал. Несколько раз он встречался с профессором Черчуордом.

– И как оценивал?

– Черчуорда?

– ПДМ3.

– Поддерживал.

– Хотите сказать, что он собирался поставить будущее «Манфлекса» на данный препарат?

Липман покачал головой:

– У него не было информации, какой располагаем мы.

– Но с момента его смерти миновала всего неделя. Неужели с тех пор могло что-то измениться?

Липман потер рукой щеку, словно собирался коснуться деликатного предмета.

– Знаете, Дэвид, Мэнни был потрясающим человеком, и мы все его любили…

– Но?

– К концу жизни его мысли текли в ином направлении. Я за это не осуждаю. Когда он признался мне, что смертельно болен, я понял, что дело под угрозой, и поступил так, как поступил бы на моем месте каждый, – осторожно положил руку на пульс компании. Дал указание обновить сведения по всем проектам, которые мы поддерживаем в мире. И таким образом обнаружил, что Черчуорд почти готов опубликовать фантастические результаты своей работы с ПДМ3.

– Вы не обсуждали данный вопрос с отцом?

– Опоздал.

Кампус Коридонского университета был маленьким и непритязательным. На вид отнюдь не из «Лиги плюща». Построенные в шестидесятые годы крепкие здания обзавелись приметами компьютерной эры. Одетого в черную форму охранника окружали видеоэкраны, перед ним возвышался монитор. Он набрал их фамилии, и они появились на одном из экранов. Затем им пришлось пройти ритуал фотографирования для нагрудных карточек. Наконец к ним вышла секретарь профессора Черчуорда – серьезная молодая женщина. На ее прикрепленной к блузке карточке были слова: «Бриджит Уоксвел». Она ходила так, что в ее невинной походке не было ни намека на виляние бедрами – возникало впечатление, будто она вырабатывала ее перед зеркалом. Бриджит проводила их к лифту.

Они оказались в лаборатории с низким потолком, где все сияло научным оборудованием – прозрачными цилиндрами на полках и украшенными белыми трубками и электрическими проводами приборами. Таблички цвета буйволовой кожи предупреждали об опасности биологического заражения, например капельным путем через рот. Внимание привлек гул компьютеров в дальнем конце лаборатории. На длинном столе размещались клавиатуры и мониторы. Там же торчало нечто подобное перископу подводной лодки, которым управлял худощавый темноволосый мужчина в белом халате.

Бриджит Уоксвел объявила об их приходе.

– Одну минуту, – произнес профессор, не отрываясь от прибора.

Он тронул ручку управления, и на экране подле него возникло легкое движение. В похожем на китайский иероглиф изображении Дэвид узнал чертеж ДНК, структуру генетического кода. Ученый работал еще с полминуты. А повернувшись, не взглянул на гостей и, откатившись в сторону в кресле на колесиках, набрал что-то на клавиатуре компьютера.

Словно извиняясь за поведение шефа, Уоксвел беспомощно развела руками и достала из-под стола два табурета. Гости сели и стали ждать. Наконец профессор крутанулся на стуле и посмотрел на них.

– Итак, господа, цель вашего визита? – Он щелкнул пальцами в направлении двери, и мисс Уоксвел вышла.

Великий человек явно считал, что время можно тратить с большим интересом, чем трепаться с двумя заезжими из Нью-Йорка бизнесменами. Но тем не менее предложил им кофе, махнув рукой в сторону кипящей на горелке Бунзена воды. Рядом стояли кружки с отбитыми краями и валялись немытые ложки. Гости заявили, что недавно позавтракали.

Черчуорд был похож на марафонца, но при его метаболизме ему не требовались физические упражнения для сохранения формы. Он был из тех людей, которые сжигают энергию, не поднимаясь со стула. Проницательные голубые глаза на худом лице, ничего не пропуская, скользнули по небрежно-повседневному наряду Дэвида. Трудно было понять, о чем он подумал. Сам он был в простом коричневом костюме, волосы коротко подстрижены, как у новобранца.

– Вчера Дэвид вступил в должность председателя совета директоров «Манфлекса», – объяснил Липман.

Черчуорд кивнул, словно эта новость была ему известна. Ни слова сожаления об уходе из жизни Мэнни.

– Хотите узнать, как продвигаются исследования с продермолатом? Сначала скажите, что вам известно об этом предмете?

– Будем считать, ничего, – ответил Дэвид, который имел смутные представления о работе профессора.

– Хорошо, – усмехнулся тот. – Состав под названием ПДМ3 был открыт в 1975 году коллективом из Корнеллского университета. Работу финансировала компания «Бивер-Ривер кэмикл», она, как вам известно, теперь является дочкой «Манфлекса». Формула была зарегистрирована наряду с миллионами других, однако не представляла коммерческого интереса до тех пор, пока пять лет назад здесь не приняли решение о начале исследований в области ингибиторов. Знаете, что это такое?

Дэвид нахмурился. Вопрос был адресован ему, и он решил ответить наугад:

– Контрацептивы?

Профессор закрыл глаза и не открывал, пока не подкрепил себя тяжелым, глубоким вздохом.

– Ингибиторы – лекарства, которые, как представляется, способны предотвращать смерть клеток мозга. Никто не может объяснить, почему. Вашему отцу, державшему руку на пульсе проблемы, было известно, что конкуренты ведут поиски в том же направлении. Главный куш в фармацевтике – средство от Альцгеймера.

– До такой степени я осведомлен, – сказал Дэвид.

Черчуорд кивнул:

– Компании вроде «Джансен и Майлз» уже приступили к доклиническим испытаниям запатентованного ими средства, и ваш отец поинтересовался, нет ли здесь состава, способного облегчить болезнь Альцгеймера.

– И кто-то вспомнил о ПДМ3?

– Ничего подобного! – Профессор Черчуорд, не стесняясь, ставил собеседника на место. – Так не бывает. ПДМ3 – один из многих составов, которые сняли с полки, сдули пыль и протестировали. Целевые исследования в медицине проводятся гораздо реже, чем кажется. В области биологической активности мы по-прежнему больше полагаемся на слепые опыты. Первые результаты получились интересными, но не сильно впечатляющими. В доклинических опытах ПДМ3 не обещал ничего сверхъестественного. Вы представляете, о чем я говорю? Как это все происходит? – Тон ученого стал угрожающим.

На сей раз Дэвид сдержался и не изогнул вопросительно брови.

– Речь идет о серии тестов, которые проходит любое лекарство, прежде чем получает одобрение.

– Я слежу за вашей мыслью. Вы имеете в виду доклинический этап, во время которого разрешается испытывать препарат только на животных.

– Верно, – проворчал профессор. – Если все идет удачно, можно переходить к фазе один. В это время препарат проверяется на безопасность на маленькой группе людей. Фаза два – тест на эффективность, тоже на малом количестве людей. ПДМ3 прошел обе фазы, и мы готовы к расширенным клиническим испытаниям. Если они увенчаются успехом – а я не вижу причин для неудач, – мы можем представлять препарат УКПЛ. – Он посмотрел на Дэвида и объяснил: – Управлению по контролю за продуктами и лекарствами.

– И как только будет одобрение, сразу примемся за работу?

– Еще как, – пробормотал Липман.

– Вы действительно считаете, что данное лекарство особенное?

– Особенное? – Профессор Черчуорд помолчал, словно обдумывая ответ. – Его открытие в медицине – то же самое, что расщепление атома в физике.

У Дэвида по рукам побежали мурашки. Ему не приходилось слышать, чтобы ученые делали такие сногсшибательные заявления.

– ПДМ3 не ингибитор. Это средство регенерации. Оно способствует восстановлению умирающих нервных клеток. Ни один другой состав в фармакологии на это не способен.

– Восстановление клеток мозга?

– Да. Представляете, какие открываются возможности? Намного бо́льшие, чем только лечение болезни Альцгеймера. Данное средство может бесконечно сохранять наши интеллектуальные способности. Нет причин отказывать в лекарстве молодым здоровым людям. Сорокалетние могут рассчитывать, что и в восемьдесят их мозг останется таким же эффективным, как в молодости. Лекарство заблокирует процесс старения.

– Вы имеете в виду старение головного мозга?

Черчуорд покраснел:

– Будьте реалистом. Мы не сможем превратить старика в юношу. Пусть этим занимаются пластические хирурги.

– То есть речь идет не о продлении жизни?

Профессор раздраженно развел руками:

– Что вы от меня хотите, мистер Флекснер?

– Пытаюсь уяснить, в чем суть открытия, – холодно ответил Дэвид. – Ждете от меня поздравлений? Я вас поздравляю. Но вместе с тем хочу убедиться, что вполне вас понимаю.

– Перспективы фантастические! – воскликнул Липман. – Лекарство может продлить трудоспособный период жизни, если того захотят люди. Они не будут прежней обузой для социального бюджета. Дольше сумеют заботиться о себе. Если работает мозг, человек обогащает мир до конца своей жизни, а не впадает в слабоумие.

– И мы вырвались в этом вопросе вперед? – спросил Дэвид.

– Мы одни на беговой дорожке. Рядом никого нет.

– Ведутся кое-какие опыты с выращиванием нервной ткани из натурального вещества мозга, – сообщил Черчуорд. – Однако работа на самой ранней стадии и только в области органики.

– Никакой конкуренции нашему препарату, – пояснил Липман.

– Мы точно его запатентовали?

– Как же иначе?

– Что насчет ОД? – Оказывается Дэвид не был полным профаном в фармацевтическом жаргоне. ОД расшифровывалось как отрицательное действие – побочный эффект препарата.

– Как вам, безусловно, известно, – начал Черчуорд с нескрываемой иронией, – у всякого лекарства есть ОД. Вопрос в том, что перевесит: положительные или отрицательные качества. ПДМ3 оказывает на некоторых определенное негативное воздействие – наблюдается легкая головная боль и головокружение, тошнота. Но мы отмечали тот же эффект у принимавших плацебо.

– Такой же интенсивности?

– Не совсем, – признал профессор. – Зато большая доля испытуемых вообще не ощущали побочных эффектов.

– Какая доля?

– До шестидесяти восьми процентов. – Черчуорд хотел произвести впечатление и добился своего.

– Что же касается долговременного эффекта, судить пока рано? – предположил Дэвид.

– До сих пор нет свидетельств того, что лекарство может оказывать долговременный негативный эффект.

– Каков результат опытов на животных?

– У отдельных особей небольшое повышение уровня печеночного фермента.

– Разве это не серьезная проблема?

– Проблема – сильно сказано. Печень обладает великолепной способностью к регенерации, и если правильно контролировать дозу, нет никакой опасности.

– Как вы пришли к такому выводу, профессор?

– Анализируя образцы крови.

– Но если мы начнем продавать препарат, вряд ли можно надеяться, что покупатели станут приходить сдавать на анализ кровь. – Дэвид сообразил, насколько наивно его замечание.

Черчуорд поцокал языком, но промолчал.

– Мне кажется, здесь неразбериха, – заметил Липман.

– Не сомневаюсь, дело можно решить на стадии лабораторных исследований. Вопрос в приемлемой дозировке, если это ясный для всех термин.

Все, что изрекал профессор, было окрашено презрением, и Дэвид не понимал почему. Он чувствовал себя беспомощным. Отец повел бы разговор без враждебности, с юмором, дерзко и добился бы нужных ему сведений.

– Не поймите меня неправильно, – произнес Дэвид. – Я пытаюсь оценить проблему со всех сторон. Сознаю, что у лекарств бывают побочные эффекты. Принимаю ваше утверждение, что ими до известной степени грешат все препараты. Хочешь остановить рак, не станешь обращать внимания на то, что выпадают волосы. Разница в том, что при помощи ПДМ3 мы не собираемся бороться с каким-то заболеванием.

– Им можно лечить болезнь Альцгеймера, – сказал Липман.

– Профессор собирается предлагать его здоровым людям.

– Стоп! – воскликнул Черчуорд. – Начнем с того, что ПДМ3 необыкновенно эффективен против болезни Альцгеймера, что и являлось предметом моего исследования. В данный момент мы можем уверенно перейти к третьей фазе.

– Но вы в то же время утверждаете, что он способен улучшать функцию здорового мозга.

– Никаких «улучшать». Он способен раздвинуть пределы его эффективного функционирования.

– Прекрасно. Продавая препарат здоровым людям, мы не ставим на весы его побочные эффекты: головокружение, тошноту и повышение уровня печеночного фермента – против смертельно опасного заболевания. Просто предлагаем взять риск на себя.

– Не согласен! – возразил профессор. – Не будем говорить о риске. Мы исключаем всякий риск. Человек, принимающий наше средство, может испытать неудобство или дискомфорт. Выбор за ним. Многие пищевые продукты и напитки вызывают более неприятные симптомы, чем ПДМ3. Санитарно-гигиенические средства тоже. Тот, кто принимает мультивитамины, рискует вызвать у себя запор.

– То есть ПДМ3 безопасен, как таблетка витамина?

– В правильных дозах – да.

– Неужели это то, о чем всю жизнь мечтал Мэнни? – с расстановкой произнес Липман, с каждым словом вкладывая в сказанное все больше пыла и убежденности. – Надежнейший препарат, который взорвет рынок.

Дэвид думал об отце. Вспомнил посещение морга, когда Мэнни словно подмигнул ему. Случай мог ничего не значить, но он не выветривался из памяти.

– Когда же нам предъявлять препарат публике?

– Хорошо бы завтра, если мы хотим, чтобы «Манфлекс» остался на плаву. – Заметив удивленную реакцию Дэвида, Липман поспешно добавил: – На данном этапе мы объявим, что скоро соберем пресс-конференцию, на ней сообщим о новом лекарстве от болезни Альцгеймера. Этого вполне достаточно для восстановления доверия.

Решение откладывать нельзя. Дэвид почувствовал, как спина под рубашкой покрывается холодным потом, и посмотрел на Черчуорда.

– Из-за меня задержки не будет. – На сей раз тон ученого был подчеркнуто дружеским. – Я готов опубликовать материалы.

– Мы еще не начинаем производство, – успокоил Дэвида Липман.

– Но как только объявим о намерении, обратного пути не будет, иначе наши акции на рынке полетят ко всем чертям.

– Согласен, – кивнул Липман.

Дэвида продолжало что-то тревожить.

– Следующий шаг – финансирование. Вероятно, потребуются миллионы. Клинические испытания в широком масштабе – дело недешевое. А если мы получим одобрение Управления по контролю за продуктами и лекарствами, без серьезных инвестиций не запустим препарат в производство.

– Будем привлекать капитал.

– В период мирового кризиса?

– Требуется решительность, Дэвид, иначе «Манфлексу» не выжить. – Липман придвинулся и промолвил: – У меня уже есть кое-какие предложения по дополнительному финансированию, но об этом потом.

Глава пятнадцатая

С альбомом под мышкой и фломастером в кулаке Наоми села в такси с уверенностью особы королевской крови. На случай, если внутренне она все же тревожилась, Даймонд пытался развлекать ее и показывал лондонские автобусы. Но вскоре перестал – девочка не нуждалась в ободрении.

Джулия Масгрейв хотела купить ей платье с кружевным воротничком, но Даймонд напомнил, зачем они собираются показать ребенка телезрителям. И девочку повезли на студию в том, в чем обнаружили в «Харродсе» – в платье из «Маркс и Спенсер» в коричнево-белую клетку, белых колготках и кроссовках.

Когда такси объезжало фонтан перед телецентром на Шеффердс-Буш, маленькая ручка потянулась к ладони Даймонда и крепко сжала. Что это, нервы? Может, решила, что я нервничаю, сказал он себе.

За время полицейской карьеры Даймонд часто появлялся на телевидении, и у него не было оснований волноваться, однако его одолевали сомнения, хватит ли опыта участия в передаче «Краймуоч», чтобы не струсить в другой программе – «Дети о детях».

Седрик велел появиться в приемной с Наоми в пятницу к десяти утра и терпеливо ждать. Он позовет их, когда представится возможность. Их провели в особую комнату для гостей, где все было устроено так, чтобы успокоить нервы ожидающих. Но стоило им переступить порог, как уверенность Питера исчезла. Гостеприимство телевизионщиков выражалось в упаковках банок с колой, тарелках с пончиками и бутербродами и разбросанных по металлическим с кожаной обивкой креслам игрушках. Наоми, как и он, осталась равнодушной и к еде, и к игрушкам. Уселась на корточки на ковре и занялась рисованием.

Во всяком безумном предприятии возникают ключевые моменты, когда надо задержаться, оглядеться и сделать переоценку. Не игрушки и не пончики заставили Питера замереть. И не появление трех маленьких девочек в атласных розовых платьях и мальчика с прической панка, въехавшего в комнату на скейтборде. Определяющим фактором стала Салли – на вид послушная шимпанзе, которую привела седовласая женщина в перчатках с крагами. Как только обезьянку усадили на другом конце кушетки, где сидел Питер, она принялась прыгать и вопить. Только не подумайте, что она волнуется и нервничает от того, что пришла на телевидение, объяснила женщина. Салли – регулярный участник программы, ее ключевой номер. А кричит, потому что в восторге и счастлива.

Более того, хочет поделиться счастьем с Даймондом. На обезьянке была красная кожаная сбруя, но державшая ее за поводок дрессировщица не слишком ограничивала свободу и позволяла поиграть. Салли подвинулась к Даймонду на ярд (так оценила ситуацию седовласая дама) и замахала лапами в его сторону. А затем оскалилась и завизжала. Она ощущала себя счастливой.

Утром за завтраком Питер объявил Стефани, где проведет предстоящий день, и заметил, что участие в детской телепередаче далеко от его прошлой службы в полиции. Стеф ответила, что он может считать себя вольным сыщиком и сколько угодно стоять на ушах ради юной Наоми, только пусть не забывает, что сам возложил на себя эту обязанность.

– Ты советуешь мне не дергаться?

Жена кивнула.

И вот скандально известный своим взрывным характером Питер Даймонд готов сидеть на одном диване с орущей обезьяной. Что-то основополагающее должно было измениться в его жизни. И изменилось. Главной целью стала судьба маленькой, не произносящей ни звука девочки. А той для этого потребовалось всего несколько раз коснуться его руки.

Не желая никого обижать, Питер выдержал целых пятнадцать секунд рядом с шимпанзе и пересел на другой стул. Добродушно улыбнулся дрессировщице, горько сознавая, что если из программы придется кого-нибудь исключить, то за порогом окажутся они с Наоми, а не Салли.

Не желая сдаваться, обезьянка продолжала громогласно к нему взывать.

– Вы ей понравились, – объявила женщина-дрессировщица, используя обычную для владельцев домашних любимцев уловку, которой они терроризируют всех остальных. – Она в вас просто влюбилась.

Освобождение явилось в лице милой ясноглазой женщины. Она представилась как Джастин и сказала, что она личный помощник Седрика. Рядом с ней стоял темнокожий мальчик.

– Это Кертис, он будет брать у вас интервью, – пояснила Джастин и, заметив, как у Даймонда поползли вверх брови, добавила: – Нашу программу ведут исключительно дети. – И, улыбнувшись, ушла.

Кертис был в красной бейсбольной кепке и черной майке. Кертис протянул Даймонду маленькую ручонку:

– Слушай, не будешь возражать, если я стану называть тебя Питом? Прошу прощения, не могу сказать, когда нас поставят перед камерами. – По его речи можно было решить, что он минимум раз в пять старше, чем в действительности. – Думаю, вам с Наоми захочется, пока есть шанс, познакомиться со студией изнутри.

– С удовольствием, – подтвердил Пит.

Сокращенной формой имени его звал один человек на свете – Стефани. Но вот тут, не успел он и глазом моргнуть, как такое же право получил и этот парень. Гости в комнате не удостоились его предложения познакомиться со студией.

Наоми настолько увлеклась рисованием, что ей пришлось помочь подняться на ноги.

– Это японские буквы? – спросил Кертис.

– Вряд ли, – ответил Даймонд, взглянув на страницу блокнота, которую снова украшали ромбики. – Тебе, конечно, сказали, что она ничего не говорит?

– А то нет, Пит.

Кертис провел их через пару двухстворчатых дверей в студию – объемное полутемное помещение с единственным светлым местом – декорацией пиратского корабля, где возились рабочие. Не забывая смотреть под ноги, чтобы не зацепиться за провод, он направился к неосвещенной площадке, изображающей зал вылета аэропорта, но только сильно уменьшенный. Через окно была видна модель реактивного лайнера на очень похожей на настоящую взлетной полосе.

– Одна из наших постоянных площадок – дыра дырой. Предполагается, что здесь разворачивается какое-то действие. Ну, понимаешь, самолет и все такое прочее. Седрик хочет нас здесь снимать.

Если учесть перспективу отправки Наоми в Бостон, выбор декорации не показался Даймонду неудачным, и он сказал об этом Кертису.

– Единственная проблема: в окружении такого размера я буду тут выглядеть как Кинг-Конг.

– Не парься, Пит, – успокоил мальчуган. – Оператор знает, как с этим справиться.

Даймонд не мог судить, оправданна ли такая трогательная вера. Но не мог не признать, что Кертис вел себя ободряюще, когда рассказывал, как собирается вести интервью.

– Я вижу это так: надо пробежаться по истории, как Наоми нашли. Это же ты находился в тот вечер в «Харродсе»?

Даймонд кивнул.

– Поговорим о том, как она подняла тревогу. Затем я спрошу, кто она такая, и ты ответишь, что никому не известно. Добавишь, что она вообще не говорит, но в причины вдаваться не станем. Седрик не велел усложнять.

– Согласен.

У Даймонда потеплело на душе. Он был благодарен телевизионщикам – не хотел вешать на девочку ярлык аутистки или умственно неполноценной. Гораздо лучше, если ее мутизм будет преподнесен просто как факт.

– Хорошо. Пошли дальше, – продолжил Кертис. – Я объявлю, что в разгадке ее тайны нам требуется помощь. – Он помолчал и нарисовал в воздухе знак кавычек. А затем словно бы поместил между ними слова. – Кто… такая… Наоми? Оператор – крупный план. Взгляните на нее. Может, кто-нибудь сейчас воскликнет: «Где же я видел эту крошку?»

Слов не было – парень профессионал в своем деле.

– Это все? – спросил Даймонд.

– Если не желаешь что-нибудь добавить.

– Нет, все и так прекрасно.

– Хотите посмотреть другие площадки?

Пока продолжался разговор, Наоми стояла рядом с Питером, прижав альбом к груди. Но когда деловое обсуждение закончилось, и беседа приняла вольный характер, зашаркала, словно хотела уйти из студии. Кертис посмотрел на нее и спросил:

– Может, она хочет в девичью комнату?

– Куда? – не понял Даймонд.

– В девичью комнату. В туалет. Как вы узнаете, если ей требуется уединиться?

Это обстоятельство Даймонд не предусмотрел. Ответственность за маленькую девочку влекла за собой осложнения.

– Покажи-ка, где у вас это находится.

Туалеты располагались рядом с гостевой комнатой. Увидев дверь, Наоми отдала альбом и фломастер Питеру и побежала вперед. Она каким-то образом узнала символы на табличках и не перепутала дверь. Кертис взглянул на часы и пообещал вернуться к ним после ланча, когда их потребуют в гримерную. Показал, в каком направлении находится столовая, где можно перекусить, и, подмигнув и улыбнувшись, оставил растерянного Даймонда дожидаться у туалетов. Кто знает, справится ли маленькая девочка там сама? И на беду, мимо не проходила ни одна женщина – он бы попросил проверить, как у Наоми дела. Видели бы его ребята из полиции Эйвона и Сомерсета, вот бы посмеялись!

Вскоре девочка вышла из туалета и они отправились посмотреть, как кормят в столовой Би-би-си. Дела пошли веселее. Столовая. Гримерная. Снова гостевая комната. Одетый на сей раз в красную рубашку с черным галстуком-бабочкой Кертис сообщил им о планах режиссера. Их выход намечался между трио в розовом атласе и парне на скейтборде. Наоми продолжала рисовать.

– Наверное, она хочет тебе что-то сказать, – заметил Кертис. – Тебе это приходило в голову?

– Рисунками? – произнес Даймонд. – А то нет! Только я не могу разгадать, что именно.

Кертис заглянул Наоми через плечо:

– Нечто вроде логотипа. Как в рекламе.

– Знак в виде карточной масти? Навскидку не вспомню, чтобы он являлся символом какой-нибудь компании.

– Заметил, что она их не закрашивает? Большинство детей, когда рисуют фигуры, потом их закрашивают.

Ничего подобного Питеру в голову не приходило. Он не понимал, важно это или нет, а Кертис продолжал фантазировать:

– Может, через это нужно смотреть? Как в смешные окна в старых домах?

Витражные окна…

– Потрясающее наблюдение, Кертис.

– Пользуйся бесплатно. Мне пора в режиссерскую. Не волнуйся. – Он пошел прочь, щелкая пальцами в такт звучавшей в его голове какой-то мелодии.

Если Кертис прав, думал Даймонд, и Наоми жила в доме с витражными окнами, это серьезная зацепка. Он встал со стула и устроился рядом с девочкой. Она перестала рисовать и откинулась назад. Питер посмотрел на значки на странице альбома. Некоторые соприкасались с соседними углами. Не исключено, что случайно, поскольку их было на листе очень много. Он протянул руку и спросил:

– Можно я воспользуюсь фломастером?

Девочка дала ему фломастер. Она не только поняла его слова, но доверила самый дорогой для себя предмет. Добрый знак. Даймонд перевернул страницу и принялся рисовать соприкасающиеся углами ромбы. Было бы проще изобразить двойные пересекающиеся по диагонали линии. Но Наоми вырисовывала каждый ромб в отдельности, и он, создавая решетку, поступал так же.

Девочка следила за его работой и хотя оставалась пассивной, Даймонд порадовался. Он закончил рисунок, обведя все поле прямоугольной рамкой. Получилось узнаваемое витражное окно. И подал его Наоми.

– Ну как?

Она изучала картинку так серьезно, словно являлась сотрудником выставочного комитета Королевской академии. Положила на бумагу руку и провела кончиками пальцев по решетке. Ее что-то не устраивало.


Пасьянс Даймонда

– Может, нужны шторы? – Даймонд потянулся к альбому, но Наоми не отдала его. Показала знаком, что хочет фломастер. Он дал.

Девочка рисовала сосредоточенно, наклонилась низко, и волосы упали вперед, открыв тонкую белую шейку. Она чертила над окном, которое нарисовал Питер. Он не видел, что у нее получалось, пока Наоми не отодвинулась назад.

На сей раз она его совершенно запутала, добавив два прямоугольника и маленький кружок.

У Питера создалось впечатление, что эта игра не для него, а для людей с более высоким коэффициентом умственного развития. Ему так и не удалось освоить кубик Рубика. Он больше и не пытался после того, как одна из скауток Стефани сложила его при помощи нескольких быстрых поворотов. От интеллектуальных мучений его избавил Кертис, явившись и сообщив, что их ожидают в студии. Наоми тотчас поднялась, показав, что не только поняла сказанное, но спешит заняться делом, за которым сюда пришли. Визит в телецентр оживил Наоми. Жаль, что в этот момент ее не могла видеть Джулия Масгрейв.

На съемочной площадке для Даймонда поставили большой стул. Единственная беда – он оказался слишком низким.

– Не рассчитывай, что мне удастся подняться с него перед объективом, – предупредил он Кертиса, который встал рядом, готовясь к интервью.

Наоми невозмутимо устроилась напротив них на детской обитой материей скамье. Модель самолета за окном ее будто интересовала больше, чем объективы камер, и помощнику режиссера пришлось пощелкать пальцами, чтобы привлечь ее внимание. Раздался сигнал. Кертис без запинок заговорил в камеру. Все дети, сказал он, воображают себя детективами. И вот получают реальную возможность разгадать загадку из жизни. Несколькими лаконичными фразами он объяснил ситуацию: антитеррористическая тревога в «Харродсе» и находка в универмаге маленькой девочки. А затем представил Даймонда.

Интервью шло, как было запланировано – без вопросов с подвохом и без путаных ответов. Затем они посмотрели запись, и Питер остался доволен. Из режиссерской появился Седрик Ателхемптон, худой, как спичка, во всем белом, и пожал Даймонду руку.

– Потрясающе, дорогуша. Просто потрясающе. Честное слово, вы находка для телевидения, каждый фунт вашего веса. Зримый контраст: ваши формы и хрупкая девочка. Единственная проблема: я не предупредил Би-би-си о звонках. Не сомневаюсь, что коммутатор уже разрывается. Втык мне обеспечен, но в свою защиту могу сказать, что сюжет получился отличным.

– А что со звонками? – встревожился Даймонд.

– В каком смысле?

– Кто их принимает?

– Сейчас переводят моей помощнице Джастин. Между мною, вами и Би-би-си девяносто девять процентов окажется полной мурой. Детишек трогает обаяние Кертиса и, если он просит информацию, несут невесть что. Он неотразим.

Даймонд был не в настроении обсуждать чье-либо обаяние и неотразимость. Он злился на себя, что не предусмотрел все заранее.

– В данный момент меня интересуют телефонные звонки – тот единственный процент, в котором может содержаться нужная нам информация. Джастин способна отличить правду?

Седрик плутовато улыбнулся:

– А где она, правда? – И заметив взгляд Питера, добавил: – Голова у Джастин светлая. Сияет, как пуговицы гвардейца. – Он стиснул Питеру руку. – Не обижайтесь. Если повезет, то мы вам сразу позвоним.

Но это не удовлетворило Даймонда. Он настоял, чтобы его отвели в кабинет, где Джастин отвечала на звонки.

Перед ней лежал открытый блокнот, в руке карандаш. Она кому-то говорила в микрофон гарнитуры:

– Благодарю, дорогой. А теперь дай трубочку маме. – Джастин посмотрела на Питера. – Какие же надоедливые сорванцы. – Включила другой тумблер и устало произнесла: – Передача «Дети о детях». Где ты конкретно ее видел? В «Короле и я»? Это фильм с Юлом Бриннером? Спасибо, я сообщу.

Не было смысла спрашивать, полезную ли она получила информацию.

– Их подначивают родители, – прокомментировала помощница Седрика. – Беги, звони! Еще тупее своих чад. – Она посмотрела на Даймонда. – Вот и славно, что пришли. Смотайтесь-ка в столовую, возьмите мне бутерброд и стакан апельсинового сока. Я битый час тут кудахтаю и совершенно измоталась.

Питер спорить не стал. Ему приходилось полагаться на Джастин.

Когда он вернулся, она сдвинула гарнитуру, жадно откусила от бутерброда и спросила:

– Сколько я вам должна?

– Только одно слово: мы напали на золотник или нет?

– Вам судить. Набралось с дюжину звонивших, они клянутся, что знают девочку по школе, по танцклассам или по чему-нибудь еще. Я записала их номера, можете перезвонить. Но поступил один пугающий звонок.

– В смысле?

– Мне он не понравился. Позвонила японка. Я решила, что она японка.

– Она назвалась?

– Нет. В этом все и дело. Отказалась назваться. И не сообщила, как другие звонившие, что знает, кто эта девочка. Заявила, что ей даны инструкции передать вам кое-что. К семи часам за вами придет такси.

– Сюда?

– Да. Если вы действительно хотите помочь Наоми, то сядете вдвоем в машину.

– Вместе с Наоми?

– Да.

– Она не сказала, куда отвезет нас такси?

Джастин покачала головой.

– Вы пойдете на это?

– У вас сложилось впечатление, что она говорила серьезно?

– Мистер Даймонд, она была настолько серьезна, что на вашем месте я бы дважды подумала, прежде чем куда-либо ехать.

– Да, уж тут не до смеха, – кивнул Даймонд. – Сколько сейчас времени?

Глава шестнадцатая

Быстрая реакция может быть залогом успеха или повлечь неприятности. В такси Питер вспомнил, что он больше не высокий полицейский чин. Сев в машину, поступил профессионально – это был единственный ключ к разгадке тайны, которой он занимался. Но в бытность полицейским он бы сообщал по радио начальству о всех своих перемещениях. Даймонд спросил водителя, куда они направляются.

– На моих устах печать, дружище, – отозвался тот.

– Да ладно тебе, колись!

– В «Альберт-Холл».

– Пошел ты подальше!

Надо было позвонить в школу или по крайней мере попросить кого-нибудь передать сообщение Джулии Масгрейв. Мужчина средних лет катает по городу маленькую девочку, не предупредив ее опекунов. Подобное поведение заслуживает не просто порицания – оно возмутительно! Дело не в Джулии. До сих пор она ему доверяла и не заподозрит, будто он вознамерился похитить ребенка. Однако другие на это способны. Насилие над малолетними – зло, недоступное его пониманию. В последние месяцы случаи нападения на детей постоянно муссировались в прессе, и такие люди, как миссис Строу, не постесняются зачислить его, Даймонда, в извращенцы. И надо отдать ей должное: любой полицейский поверит ее словам. Даймонд решил, что, как только они прибудут на место, сразу доберется до телефона.

Целью их поездки на самом деле оказался «Альберт-Холл». Как только Наоми вышла из такси напротив северного входа, к ним подошла японка. Даймонд положил руку на голову Наоми, предупредительно притянув к себе. Нельзя было допустить ни малейшего риска. Женщина церемонно поклонилась. Ей было около шестидесяти лет – слишком пожилая, чтобы оказаться матерью Наоми. В левом уголке ее верхней губы была бородавка.

– Мистер Даймонд?

– Да.

– Пойдемте со мной.

Питер расплатился с таксистом и, опустив руку, почувствовал, что Наоми крепко вцепилась ему в пальцы. Она явно не признала в незнакомке соотечественницу. Они двинулись за ней к зданию, и Питер заметил, что девочка вертит головой, рассматривая фасад из красного кирпича. Супница богов, всегда думал он, глядя на «Альберт-Холл». Можно вообразить, как божественная рука поднимает крышку и огромным черпаком помешивает содержимое под пение «Края надежды и славы» в последний вечер променадных концертов.

Японка проворно поднялась по короткой лестнице к арочному входу, словно «Альберт-Холл» являлся ее домом. Она была в дорогой европейской одежде: шелковом бежевом пиджаке и прекрасно сшитых темно-коричневых брюках. К очкам в золотой оправе была прикреплена длинная цепочка.

Когда они вошли в здание, Наоми так сильно сжимала руку Питера, что грозила прервать кровообращение. Японка повернула направо и повела их по опоясывающему зал главному коридору. Вместе с ними шагали другие люди, в основном молодые, по виду студенты. Но у Даймонда не сложилось впечатление, что готовится концерт классической или поп-музыки. Он не знал, что ставили в «Альберт-Холле» на этой неделе. Дурная голова, выругал он себя. Надо было спросить в телецентре.

Провожатая подвела их к двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен» и постучала костяшками пальцев. Даймонд опасался вести Наоми в замкнутое пространство и повернулся к японке:

– Вы можете объяснить, в чем дело?

– Извините, не вправе, – ответила та.

– Кто вы? Я даже не знаю вашего имени.

– Никто. Не берите меня в расчет.

– Вы хорошо говорите по-английски.

– Это единственная причина, почему я здесь.

Дверь открыл крепкий молодой японец в спортивном костюме. Женщина поклонилась ему. Парень ответил коротким кивком скорее Даймонду, чем их провожатой, обнаружив при этом на темени пучок волос. И что-то произнес по-японски.

– Пожалуйста, проходите, – перевела женщина и отступила в сторону.

Их окутал приторный цветочный аромат. Он исходил от волос молодого японца. Это был запах камелии, отметил Даймонд, вспомнив, что чем-то похожим, но не настолько пахучим, душилась иногда Стефани. Обстановка мало напоминала место, где Наоми могла обрести дом, но, кажется, не грозила опасностью. Питер и девочка шагнули через порог.

Их глазам предстало совершенно неожиданное зрелище: пара огромных ягодиц, почти голых, если не считать врезавшейся в промежность повязки. Трудно объяснить причину, но в современном западном обществе не принято восхищаться толстой задницей. Она может являться предметом насмешек – вот это корма! – или в положительном смысле дополнительным полезным весом во время схватки в регби или перетягивания каната. Эта же задница явно стремилась к высочайшим вершинам человеческого опыта. Пугала своей монументальностью, как памятник принцу Альберту на противоположной стороне улицы.

Неподвижная, нежно-золотистая, гладкая, как дорожный знак, могучая, подобно двум поставленным бок о бок бочкам, доминирующая в центре комнаты, а также по всем ее сторонам. Тело владельца скрывалось где-то за ней за исключением части ступней в носках и голых лодыжек. Человек согнулся в позе, в которой наверняка было больно стоять.

С высоты роста Наоми открывшаяся картина могла по своему величию соперничать с горой Фудзияма.

Даймонд вспомнил сюжет в теленовостях пару дней назад. Открылся японский фестиваль, где основным зрелищем было соревнование японских борцов. У этого спорта здесь имелось много поклонников.

– Сумо? – спросил он.

Только что пригласивший их войти человек кивнул.

Питер редко смотрел соревнования, но ему нравился вид спорта, в котором тренироваться значило заглатывать как можно больше пищи, а само состязание длилось не более пятнадцати секунд.

Задница дернулась к полу и с удивительным проворством переменила позу, а ее хозяин, не обращая внимания на гостей, поднял правую ногу до уровня плеча, а затем с силой стукнул об пол.

– Шико, – проговорила японка. – Чтобы отогнать злых духов и соперника.

– Скажите ему, что тут нет никаких соперников, – попросил Питер.

Владелец задницы повторил шико левой ногой. Горы плоти завершили движения и, поколыхавшись, застыли. Запах камелии усилился – борец, видимо, пользовался тем же ароматизатором.

– У меня сложилось впечатление, что нас сюда позвали по ошибке, – заявил Даймонд.

Потрясенный, что кто-то осмелился заговорить в то время, как тренировка не закончена, человек в спортивном костюме предостерегающе поднял руку. Борец снова одарил их панорамным видом своей задницы, склонившись так низко, что голова оказалась между коленями. Он был в набедренной повязке, которую на состязания надевают сумотори только высшего уровня. Навязанная близость с чудовищным кострецом выводила Питера из себя. Он не осмеливался представить, какое впечатление открывшаяся картина производит на ребенка. Комната была немаленькой, наверное, артистическая уборная какой-нибудь звезды. Но вместив борца сумо и две напомаженные камелией головы, показалась малюсенькой. Даймонд обернулся, чтобы проверить, с ними ли по-прежнему японка. Та стояла за порогом, стараясь быть незаметной.

– Вы уверены, что привели нас куда следует?

Она кивнула, приложив палец к губам.

Борец что-то проворчал, распрямился и внезапно повернулся к ним. Он был огромен во всех местах. Мощные бедра могли бы выдержать пешеходный мост и в каком-то смысле несли не меньший вес – гигантский живот настолько перевешивался через пояс набедренной повязки, что человек казался голым. Мышцы образовывали бугристую складку на груди. И над всем этим возвышалась почти чужеродным телом маленькая лунообразная голова. Ее единственным отличием были волосы – связанные на затылке и разбегающиеся веером ко лбу. Такую прическу носят сумотори высшего уровня. Борец обменялся с мужчиной в спортивном костюме взглядом. Тот достал черное одеяние, напоминающее университетскую студенческую мантию, и накинул на огромные плечи.

Великан, приветствуя гостей, поклонился, и Даймонд тоже ответил ему поклоном. Впервые в жизни он почувствовал себя тщедушным, худосочным, если не костлявым. Японец протянул руку. Зная, каким проворством обладают борцы сумо, Даймонд не удивился бы, если бы в следующее мгновение оказался на спине в дальнем конце комнаты. Но дело ограничилось крепким рукопожатием. Было сказано что-то по-японски тонким с хрипотцой голосом.

– Озеки Ямагата приветствует вас в «Альберт-Холле» – своей временной резиденции, – перевела японка.

Даймонд назвался и назвал Наоми. Им принесли стулья. Ямагата сел на корточки на деревянную скамью, что-то сказал своему костюмеру, тот в свою очередь передал переводчице.

– Я имею честь переводить для господина Ямагата, – начала японка. – Он поручил мне объяснить, что Озеки – второй по значению уровень в сумо. Господин Ямагата – важный борец в Японии, а на этом соревновании самый главный. Он приглашает вас, если пожелаете, стать сегодня вечером его почетными гостями.

– Это для нас большая честь, – ответил Питер, невольно переходя на высокий стиль, с каким обратились к нему. – Но, боюсь, девочка для этого слишком мала.

Ямагата, судя по всему, доброжелательно принял его слова и с мудрым видом кивнул. Наоми по-прежнему крепко держала Даймонда за пальцы. Все, что происходило, она принимала с большим подозрением.

Японец снова заговорил, и переводчица объяснила, что важный борец случайно увидел передачу «Дети о детях». Перед ним поставили портативный телевизор и включили на четвертом канале, где рассказывалось о сумо, но там слишком много говорили о его конкурентах, и он переключил программу. Господина Ямагата глубоко тронула судьба японской девочки, которая не умеет говорить.

– Он попросил меня навести справки, и я позвонила на Би-би-си.

Это было крушением всех надежд Даймонда.

– Он не узнал Наоми?

Японка покачала головой.

– И не знает, кто она такая?

– Это было лишь телевизионное шоу.

– Черт бы вас побрал! – Питер вскочил со стула и, поскольку Наоми по-прежнему держала его за пальцы, заставил подняться и ее. – Вы притащили нас сюда просто так… только потому, что этот кусок мяса увидел девочку по телевизору? Кого еще вы вызвали? Артура Дейли?[4]

– Ради бога! Я не могу переводить такие слова господину Ямагата.

– Не трудитесь. Мы уходим. Эта туша нас просто обманула.

Даймонд повернулся и увидел, что выход загораживает бандит в спортивном костюме. Он принял угрожающую стойку и, похоже, не шутил. Наоми захныкала, уронила свой драгоценный альбом и обхватила Даймонда за пояс обеими руками. Не самая лучшая позиция для первой встречи с борцом сумо.

– Не возражаете? – Питер старался сохранить в голосе британскую корректность. – Мы сейчас вас покинем.

Ямагата дал беглый залп японских слов. Переводчица кинулась между бандитом и Даймондом.

– Мистер Даймонд, я вас умоляю. Господин Ямагата еще не закончил. Вы не можете уйти.

– Говорить больше не о чем! – отрезал Питер. – Единственная причина, почему мы здесь, – выяснить, кто такая Наоми. Он этого не знает. Понятия не имеет.

– Он хочет помочь.

– Тем, что будет задавать ей вопросы по-японски? Посольские работники уже пытались. Она не ответила. А теперь окажите любезность, скажите этому шуту, чтобы дал нам пройти.

– Вы не имеете права поворачиваться спиной к господину Ямагата. – Переводчица произнесла эти слова как непреложную истину.

Возможно, этому правилу благоразумно следовали все члены борцовской братии. Даймонд прислушался к совету и посмотрел через плечо. Ямагата, к счастью, так и не сдвинулся со своей скамьи и поманил гостя вернуться на стул.

А вдруг этот малый собирается предложить что-нибудь конструктивное? Нельзя, поддавшись разочарованию, уйти вот так, разозлившись. Питер вспомнил, как допрашивал свидетелей, до последнего надеясь, что сумеет выудить из них ценные сведения.

– Ладно. – Он положил руку на плечо Наоми. – Только две минуты. – Они снова сели.

– Господин Ямагата хочет услышать из ваших уст историю этой маленькой девочки.

– Я решил, что это он хочет сказать мне что-то.

– Пожалуйста, не спорьте, мистер Даймонд.

– Будь по-вашему.

Питер озвучил несколько известных фактов, начав со сработавшей антитеррористической тревоги в универмаге «Харродс» и закончив рисунками Наоми, которые девочка протянула борцу. Тот меланхолично перелистывал страницы альбома с изображением ромбов, пока не добрался до витражного окна.

– Это моя работа. – Питер сообразил, насколько он смешон – как напрашивающийся на похвалу начинающий художник. – А все, что до этого, нарисовала Наоми. Я сначала подумал, что это, может, японские иероглифы, но мне объяснили, что нет.

Выслушав перевод, Ямагата покачал головой. Он был тоже заинтригован тайным смыслом рисунков девочки. Закрыл альбом и грациозно, обеими руками, словно бесценное сокровище, отдал его Наоми. Что-то сказал по-японски, но она не ответила. Он повернулся к Даймонду и вымученно произнес несколько слов по-английски.

– Ямагата любить маленький девошка.

Вот чего-то такого Питер и боялся.

– Исключено! Совершенно исключено. – Свои слова он подчеркнул энергичным жестом.

Борец нахмурился.

– Я привез ее сюда не для того, чтобы отдать. Она мне не принадлежит. Вечером я обязан вернуть девочку в школу – вот так обстоят дела. – Питер повернулся к переводчице: – Ради бога, донесите до него, что я пытаюсь объяснить.

Та обменялась с борцом несколькими фразами по-японски и снова с поклоном повернулась к Питеру:

– Прошу прощения, что это говорю, но вы неправильно поняли господина Ямагата. Он хотел сказать, что у него была маленькая дочь примерно возраста Наоми. Он ее сильно любил, но в прошлом году она умерла от менингита.

Глаза борца увлажнились.

– Примите мои соболезнования, – искренне произнес Даймонд. – Смерть ребенка – самое страшное горе. Только доведите до его сознания, что Наоми принадлежит кому-то другому.

– Это он понимает, – заверила переводчица.

Борец снова заговорил по-японски, для убедительности прижимая к груди ладонь.

– Он хочет помочь малышке.

– Наоми?

Ямагата кивнул.

– Очень любезно с вашей стороны. Только что вы можете сделать?

Женщина перевела и получила быстрый ответ.

– Он говорит, чтобы вы подсказали.

Несколько мгновений Даймонд размышлял, но ему не хотелось выглядеть неблагодарным.

– Попробуйте то, чем занимаюсь я, – поспособствуйте распространению информации о ней.

Выслушав перевод, японец презрительно скривил губы и снова заговорил.

– Господин Ямагата знает вашу историю и доверяет вам, – перевела женщина. – Вы были детективом, и у вас есть опыт, чтобы узнать правду об этом ребенке. Господин Ямагата знаменитый борец, а не детектив. Он богатый человек, оплатит расходы, если придется летать в самолетах и останавливаться в отелях.

Спонсор.

– Я не планировал никуда лететь.

– Господин Ямагата считает, что это потребуется.

Даймонд покачал головой:

– Сомневаюсь.

Новый обмен фразами по-японски.

– Господин Ямагата хочет еще раз посмотреть рисунки.

Альбом лежал на коленях Наоми. Она позволила взять его и отдать борцу. Тот переворачивал страницы, пока не добрался до изображения витражного окна, творения Даймонда. Вернулся назад, обвел нарисованные девочкой фигуры пальцем и промолвил:

– Самолет. – И чтобы никто не сомневался в смысле сказанного слова, положив альбом на колени, широко развел руки.

– Что? – Никакой полет воображения не помог бы увидеть в ромбе летательный аппарат.

Борец подозвал поближе к себе переводчицу и некоторое время что-то говорил ей.

– Он просит внимательнее вглядеться в рисунок. – Японец перевернул альбом так, чтобы гость смотрел на него с нужной стороны.

– Он считает, что это детское ви́дение салона самолета.

– Я не заядлый путешественник, но мне приходилось летать в самолетах, и ни у одного из них не было витражных окон.

– Пожалуйста, посмотрите вместе с господином Ямагата.

Борец поднял альбом выше. Пока он говорил, женщина переводила:

– Решетка, которую вы приняли за окно, возможно, нечто иное.

– Это я ее нарисовал.

– Но вы исходили из того, что́ изобразила девочка. Господин Ямагата считает, что это карман для документов, находящийся на задней части спинок самолетных кресел.

– Карман, куда кладут инструкцию по мерам безопасности и журналы авиакомпаний? Любопытно. Если девочка летит в самолете, то карман окажется на уровне ее глаз. А эта форма – столик, на него ставят поднос. Думаю, он прав. – Даймонд щелкнул пальцами. – Гениально! Наоми хочет нам сказать, что летала в самолете.

– Или ездила в поезде дальнего следования.

Возникла неловкая пауза.

– Это он сказал?

– Я, – уточнила женщина. – Я живу в Англии. Во многих поездах есть такие карманы. А в самолетах они из материи.

Она была права.

– Минутку! – Питер жестом попросил, чтобы ему вернули альбом. Получив, открыл чистую страницу, достал из кармана ручку и сделал два быстрых, схематичных рисунка – самолета и поезда. – Попробуем. – Он показал картинки Наоми, предварительно закрыв ладонью поезд. – Это? – Девочка никак не отреагировала. – Тогда он закрыл самолет. – Может, это?

После долгой паузы она протянула руку и коснулась изображения поезда.

– Это, Наоми?

Она постучала по картинке пальцем.

– Значит, вы правы. – Питер повернулся к переводчице. – Ямагата догадался, в чем смысл рисунка. Но ехала она в поезде, а не летела в самолете.

– «Джапан эйрлайнс», – кивнул борец.

– «Бритиш рейл», – возразил Даймонд и посмотрел на японку. – Надо же, вы ее раскусили.

– Честь открытия принадлежит господину Ямагата, – потупилась та.

– Гениально!

– Азиаты записывают мысли идеограммами. У нас острый взгляд на символы.

Борец заговорил по-японски и переводчица твердо сказала:

– Господин Ямагата должен готовиться к башо[5]. Не будем его задерживать. Он сказал, что заплатит сколько угодно, чтобы вы нашли родителей девочки.

– Заплатит? – удивился Даймонд.

– Да.

– Хочу правильно его понять. Он меня нанимает?

– Именно.

– Что значит – заплатит сколько угодно?

Переводчица переговорила с борцом и ответила:

– У господина Ямагата есть золотая карта «Американ экспресс».

– Я, конечно, все понимаю. Но…

– Он сообщит вам номер своей золотой карты. Если потребуются деньги на расходы, вы введете эту цифру. Сейчас я вам запишу.

– Он дает мне согласие на трату его денег?

– «Американ экспресс», – произнес Ямагата, с трудом выговаривая букву «р».

– Он полагается на вашу порядочность, – пояснила переводчица.

Вдохновленный тем, что ему обещают неограниченное спонсорство и считают порядочным человеком, Даймонд все же испытывал смешанные чувства по поводу нового знакомства. Надежды, что Наоми узнают, не оправдались, но он радовался, что разъяснился смысл ее рисунков. Хотя они говорили только о том, что она ездила по железным дорогам Англии.

После серии поклонов и рукопожатий они с Наоми вышли на улицу, где могли вдохнуть неароматизированный воздух.

Переводчица проводила их и вручила карточку с адресом Ямагата в Токио. Ниже был написан номер его кредитной карты.

– На обороте номер моего телефона, – торжественно добавила она.

Трудно было устоять перед соблазном улыбнуться, подмигнуть или сказать что-нибудь двусмысленное, но есть люди, которых не осмеливаешься обижать, и пожилая японская матрона была из таких. К тому же упоминание о телефоне вернуло Питера к делам неотложным. Он ведь так и не позвонил в школу. Поблагодарив японку и положив карточку в карман, Питер отправился искать будку телефона-автомата.

К его радости, ответила сама Джулия Масгрейв. Она согласилась, что Даймонд поступил правильно, приняв приглашение борца сумо. Она смотрела передачу «Дети о детях». В школе все смотрели. И сильно разволновались, когда Клайв узнал на экране Наоми. Джулия расстроилась, что поход на телевидение ничего не дал, кроме предложения Ямагаты, потому что – как будто Даймонд мог об этом забыть – время пребывания девочки в Англии подходило к концу. Через сорок восемь часов ее должны посадить в самолет и отправить в Бостон.


Когда Даймонд вернулся в школу, ему сообщили, что мисс Масгрейв ушла домой. Хорошо, что удалось позвонить по телефону. Единственно, на что сумела пожаловаться миссис Строу, что бедный ребенок измучен до полусмерти.

– Только посмотрите на бедную крошку: едва держится на ногах!

Наоми высвободила свою ладонь из руки Даймонда и, не выпуская альбома, быстрыми, легкими шажками побежала по лестнице.

Приподняв фетровую шляпу, Питер распрощался с экономкой и двинулся к станции метро.

Глава семнадцатая

Совет, который дала ему за завтраком Стеф, был в высшей степени разумным, но неприемлемым.

– Посмотри правде в глаза, Пит: время на исходе. У тебя нет шансов разрешить проблему маленькой японки.

– Ну и в чем эта проблема?

– Не занудничай, дорогой, – вздохнула жена. – Еще только утро.

Чтобы продемонстрировать добрую волю, Даймонд предложил поджарить для жены хлеб в тостере.

– Я только хочу, чтобы ты объяснила, какие такие проблемы я не в состоянии решить?

– Речь.

– Хочешь сказать, ее отсутствие?

Стефани поставила локти на стол, сцепила руки и, опустив на них подбородок, посмотрела на мужа. Ее взгляд говорил: «До какой степени безрассудства ты можешь дойти в своей рассудительности?»

– Я никогда не надеялся вернуть ей речь, – буркнул Питер. – Старался только найти ее родственников. Я полицейский, а не логопед.

– И не полицейский, – мягко напомнила жена.

– Хорошо, бывший полицейский.

– Но тебе не приходилось иметь дело с брошенными детьми.

– Меня обучали. Я знаю, как поступать. Слушай, Стеф, я Наоми не брошу.

Она встала и понесла тарелку к раковине.

– Что ты можешь? Ты говорил, что ее вылет в Бостон назначен на завтра?

– Да.

– Может, это для нее лучший шанс, Пит? Школой руководят японцы. У них прекрасная репутация.

Даймонд не имел ничего против школы.

– Ты хочешь знать, что я могу делать? Заставить ее рисовать. Наоми посредством рисунков явно пытается установить взаимопонимание. Я завоевал ее доверие. Теперь она держит меня за руку.

Стефани взглянула на бегущую на тарелки воду и незаметно для мужа улыбнулась. Маленькая немая девочка укротила медведя, просто подержав его за руку.

– Хочешь пойти со мной? – спросил он.

– В школу?

Стефани, обрадованная его предложением, помолчала и покачала головой:

– Она меня не знает. И не откроется, если рядом окажется чужая тетка. Девочка видела много добрых женщин – социальных работников, сотрудниц посольства и учителей спецшколы, которые пытались из нее что-то выудить. Не сомневаюсь, все они достойные люди, но не то, что ей нужно. Бог знает, как и почему, ты, похоже, достиг с ней взаимопонимания. Иди один, дорогой, только не очень надейся на ваше общение.


Зная субботнее расписание в школе, Даймонд пришел незадолго до десяти утра, когда завтрак закончился, комнаты убрали, детей одели и отправили играть. Было ясное безоблачное лондонское утро, одно из тех, когда городской смог кажется просто досужей выдумкой. Детские голоса раздавались из заднего сада, и Даймонд двинулся вокруг дома. Его тотчас узнал Клайв и с подаренной им машинкой подбежал, заставляя жужжать инерционный мотор. Питер приветственно распахнул руки, но мальчик вильнул влево, словно внезапно вспомнив, что он аутист и ему нет никакого дела до взрослых.

В этот день дежурила миссис Строу и, сидя на скамейке, прилежно вязала что-то из шерсти отвратительно-зеленого цвета. Питер вежливо поздоровался с ней и спросил, в школе ли мисс Масгрейв. Общаясь с миссис Строу и упоминая кого-то другого, все в школе неизменно говорили «миссис», «мисс» или «мистер».

– Она занята.

– В кабинете?

– Я сказала, занята.

– А где мне ее найти?

– Она не желает, чтобы ее беспокоили.

– Это я понял. Спрашиваю, где она.

– На телефоне.

Некоторые реплики миссис Строу, если принимать их буквально, могли показаться бредом. Даймонд представил, как директриса школы пытается сохранить равновесие, стоя на телефонном аппарате.

– Я не интересуюсь, что она делает.

Миссис Строу усмехнулась.

– Говорит по телефону в кабинете? – Там у нее стояло целых три аппарата.

Молчание.

– Пойду посмотрю сам. Где сегодня утром играет малышка Наоми?

Миссис Строу поджала губы. На сей раз она казалась еще менее любезной, чем всегда. Молча продолжала вязать, напряженно, с усилием двигая пальцами.

– Разве не вы дежурите? – Даймонд, раздраженный ее безгласным представлением, начал выходить из себя. – В это время она должна находиться в саду с остальными.

– Ее нет.

– Что значит – нет?

– Вы не понимаете по-английски?

– Уехала?

Миссис Строу снизошла до кивка.

– Насовсем?

– Забрали сегодня утром.

Она не потрудилась оторвать от вязанья глаз. Бросила небрежно, словно об этом все давно знают, а ей недосуг заниматься глупостями – пора начинать новый ряд. Даймонд был настолько потрясен, что сумел лишь выдавить:

– Что?

– У вас проблемы со слухом?

Он отвернулся и пошел разыскивать Джулию Масгрейв. Экономка оказалась права – директриса говорила по телефону.

– Все в порядке. Он только что вошел. Я сообщу ему сама, – произнесла она в трубку и отодвинула аппарат. – Я говорила с вашей женой.

– С моей женой?

– Пыталась с вами связаться. Не знала, что вы уже здесь. У меня для вас плохие новости.

– Миссис Строу мне сказала о Наоми.

Лицо Джулии посуровело.

– Ох уж эта женщина! Отдала ребенка, не проинформировав ни меня, ни социальных работников. Вообще никого.

– Вы сами тут были?

– Все произошло до моего прихода. Примерно в восемь часов утра, когда дети завтракают. Из сотрудников в школе находились только миссис Строу и кухарка-малазийка. Я понимаю так: в дверь постучала японка, объявила, что она мать Наоми и пришла ее забрать. В качестве доказательства предъявила паспорт и фотографию Наоми. По словам миссис Строу, девочка ее узнала.

Даймонд пытался осмыслить информацию.

– Паспорт и фотографию или паспорт с фотографией?

Джулия покачала головой:

– Фотография была отдельно от паспорта. Это был паспорт женщины, но в нем записан ребенок.

– Наоми?

– Девочка с другим именем. Но если вы помните, имя Наоми дали ей мы.

– Как выглядела женщина?

– Вы же знаете, каково выудить информацию из миссис Строу, – пожала плечами директриса. – Когда она сообщила, что отдала Наоми, ни с кем не посоветовавшись, я настолько возмутилась, что упустила шанс нормально с ней поговорить.

– Надо немедленно пригласить ее сюда. Пусть даст полный отчет о том, что произошло.

– Хорошо. Только вы тоже оставайтесь.

– Уж будьте спокойны. Сейчас приведу.

В саду он взглянул на экономку так, что та должна была превратиться в камень. Но миссис Строу молча собрала вязанье и последовала за ним.

Они сидели среди игрушек и фотографий в кабинете Джулии – Даймонд на деревянном сундуке, миссис Строу на стуле у самой двери, словно готовилась экстренно покинуть помещение. Джулия объяснила, что хотела бы знать детали того, что произошло утром. Не обращая внимания на то, что ей сказали, и выпятив вперед подбородок, миссис Строу вместо ответа спросила:

– Он-то что здесь делает?

Даймонд уже набрал в легкие воздух, чтобы поставить экономку на место, но Джулия его опередила, и ее слова возымели больше действия, поскольку были произнесены тихим, спокойным тоном:

– Мистер Даймонд, как вам известно, принял особенное участие в судьбе Наоми. Раньше он работал в полиции.

– Это не имеет никакого отношения к полиции.

– Я не сказала, что имеет. Но мне необходимо убедиться, кто́ та женщина, которая объявила себя матерью Наоми. Не исключено, что она самозванка.

– Невозможно! – заявила миссис Строу.

– Отнюдь. Вполне вероятно, что бездетная женщина увидела девочку по телевизору и решила назваться ее матерью.

Экономка была непоколебима:

– Она показала мне фотографию Наоми.

– Об этом позднее, – перебил ее Питер. – Давайте с самого начала. Когда женщина пришла?

– Я уже говорила мисс Масгрейв. – Она даже не повернулась в его сторону.

– Вы сообщили только факты, – заметила директриса. – Теперь нам необходимо знать больше.

Миссис Строу с шумом выдохнула и сложила на груди руки:

– Больше ничего не было.

– Тогда расскажите еще раз, чтобы мог послушать мистер Даймонд.

Она закатила глаза:

– Я открыла дверь, когда дети завтракали.

– Сколько было времени? – спросил Питер.

– Около восьми. У меня нет часов. Это была японка. Она поинтересовалась, у нас ли девочка, которую показывали по телевизору, и заявила, что она – ее мать.

– Как она выглядела? Можете описать?

– Как японка.

Такую характеристику миссис Строу считала исчерпывающей.

– То есть?

– Они все на одно лицо.

– Сколько, по-вашему, ей лет?

– Не знаю. Кто их разберет.

– Она достаточно молода, чтобы быть матерью Наоми?

– Наверное.

– Что на ней было?

– Надо вспомнить.

– Пожалуйста, постарайтесь.

Миссис Строу задумалась:

– Серый жакет и под цвет ему брюки.

– Туфли?

– Вроде бы черные.

– На каблуках?

– Не заметила.

– Как, по-вашему, она была модно одета?

– От «Рохан», если вы это имеете в виду.

Ничего такого он не имел в виду, потому что понятия не имел, что такое «Рохан» и как узнать вещи этой фирмы. Но экономка была уверена на все сто.

– Какая прическа?

– Короткая стрижка.

– Очень короткая? Почти наголо?

– Нет. У нее завиты волосы.

– Кудряшками?

– Волнами.

В голове Даймонда возникал портрет незнакомки, но не настолько яркий, чтобы отличить ее от миллионов других японок.

– Какого она роста?

– Среднего.

– Среднего для японок?

И снова он получил неудовлетворительный ответ:

– На мой взгляд, да.

Спросив о состоянии кожи, ее оттенке и косметике, Даймонд кивнул Джулии.

– Продолжим, – подхватила та. – Итак, вы пригласили эту женщину войти.

– Только после того, как она показала мне фотографию Наоми и паспорт.

– Ее собственный паспорт?

– В нем была ее фотография.

– Японский паспорт?

– Любой дурак вам скажет, что она не из Тимбукту. – В голосе миссис Строу прозвучало презрение.

– Паспорт мог быть американским или австралийским, – возразил Даймонд.

– Откуда мне знать?

– Вы видели, что в нем написано?

– Я не читаю по-японски.

– Следовательно, вы думаете, что в паспорте было написано по-японски? Это уже кое-что. Поймите нас правильно, миссис Строу. Мы не пытаемся подловить вас. Только хотим получить всю информацию, какую вы можете нам дать.

– Там было написано на каком-то иностранном языке. Это все, что я могу сказать.

– Она показала вам фотографию Наоми?

– Да.

– Вы уверены, что это Наоми?

– Я же сказала.

– Вы заявили, что для вас все японцы на одно лицо.

– Если они мне не знакомы. Наоми я видела много раз.

Справедливое замечание.

– Фотография была недавней?

– Похоже на то.

– Она называла Наоми каким-нибудь другим именем?

– Не помню.

– Постарайтесь вспомнить, – попросил Питер. – Она должна была как-то называть девочку.

– Сказала же, не помню. Слышала какую-то тарабарщину. – Миссис Строу решила, что обсуждение имени Наоми закрыто. – Я ей сказала, что мисс Масгрейв нет, но она захотела увидеть свою малютку. Повторяла, чтобы я ее не прогоняла, и я пропустила женщину в столовую.

Ясно было одно: тот, кто способен уговорить миссис Строу пропустить его в школу, – очень настойчивый человек.

– Дети остались одни. – Экономка пыталась оправдать свою капитуляцию. – Я решила узнать, кто пришел. Не могла же я и дальше продолжать разговаривать с японкой на пороге.

– Продолжайте.

– Оказавшись в столовой, она бросилась сразу к Наоми. Любой бы признал, что она ее мать.

– По каким признакам? – поинтересовался Даймонд.

– Вам не понять! – высокомерно бросила экономка. – На это способны только женщины. – Ища поддержки, она посмотрела на директрису. Но та отказалась стать ее союзницей.

– Нам необходимо выяснить, что случилось. Наоми поднялась из-за стола и побежала ей навстречу?

Даймонд слишком поздно поднял руку – он не успел вмешаться и не допустить, чтобы Джулия вложила слова в уста миссис Строу. Так он обрывал неопытных констеблей, если те своими вопросами навязывали допрашиваемому готовый ответ. Момент был упущен, и экономка произнесла:

– Они обнимались, целовались, много плакали и говорили по-японски.

– Наоми говорила?

– Говорила мать. Потом она сказала, что забирает Наоми домой, и я ответила, что лучше подождать, когда придет директор школы. Я приложила все усилия, чтобы задержать их, но не забывайте, что, кроме девушки в кухне, я находилась в школе одна. Надо было присматривать и за другими детьми.

– Почему японка не подождала? – спросил Даймонд. – К чему такая спешка?

– Не могу судить. Этих иностранцев разве поймешь?

– Что произошло потом?

– Я попросила повариху последить за детьми, пока мы поднимемся наверх собрать вещи, с которыми поступила сюда Наоми. Решила: пусть забирают те вещи, что были надеты на Наоми, – мисс Масгрейв не станет возражать.

– Дальше?

– Они ушли.

– Не оставив ни фамилии, ни адреса?

– Я забыла спросить.

– Блестяще!

– Она очень торопилась.

– А вы никак не могли дождаться, чтобы показать ей, где выход?

– Это несправедливо. И к тому же это неправда. – С улицы раздался детский крик, и миссис Строу не преминула этим воспользоваться. – Бог знает, что там творится. Я лучше пойду.

Даймонд заявил, что разговор не закончен. Он хотел осмотреть комнату, где спала Наоми.

– Справитесь без меня. Там нечего смотреть, – огрызнулась экономка.

– Будьте добры, проводите нас туда немедленно.

Она вздохнула и, ища поддержки, посмотрела на мисс Масгрейв. Но та потребовала, чтобы она делала все, что просит Даймонд.

Шагая словно по раскаленным углям, миссис Строу повела их вверх по лестнице и открыла дверь в спальню с тремя маленькими кроватями. Стеганые одеяла были откинуты.

– Какая из них Наоми? – спросил Питер.

Миссис Строу показала на ближайшую к двери кровать. На подушке лежала детская салатовая пижама. Даймонд взял ее в руки.

– Собственность школы, – проинформировала миссис Строу.

Он положил пижаму на место и открыл ящик прикроватной тумбочки. В нем ничего не оказалось. Но разгибаясь, Даймонд заметил между спинкой и матрасом край чего-то твердого и запустил туда руку. Ему вспомнилась реплика Джулии: «Дети могут спрятать любимую игрушку, а потом через недели или месяцы найти ее». Это был блокнот для рисования Наоми. Питер пролистал страницы и убедился, что это точно он.

– Она его оставила.

– Наверное, забыла, – предположила миссис Строу.

– Не похоже. Вы прекрасно знаете, что она повсюду его носила с собой. – Даймонд еще пошарил под матрасом и нащупал фломастер. – Она держала эти вещи здесь, потому что они ей дороги. И не ушла бы без них. Во всяком случае, по доброй воле.

Экономка недовольно поджала губы.

– Вы находились тут, – заметил Даймонд. – У нее была возможность забрать эти предметы?

Миссис Строу молчала.

– Вы только что нарисовали картину счастливого воссоединения матери с дочерью. Объятия, поцелуи, слезы. Это были слезы радости или горя? Должен признаться, я теряю доверие к вашим словам. Если девочку увели насильно, то вам лучше немедленно признаться в этом.

Она энергично покачала головой – то ли от возмущения, то ли опровергая его предположение.

Столкнувшись с сопротивлением не желающего помогать следствию свидетеля, опытный полицейский вроде Даймонда мог найти способы терпеливо выудить правду. Но Наоми была в опасности, и он не тратил время на тонкости.

– Вы солгали!

Искривив рот, она обожгла его взглядом. Даймонд, заставив миссис Строу отпрянуть, потряс перед ее носом альбомом.

– Она бы не ушла без этого!

– Отвяжитесь, – прошипела экономка.

Джулия положила ему на руку ладонь. Напрасно.

– Признайтесь, эта женщина увела Наоми силой! Она тащила девочку, а та брыкалась и плакала.

– Нет.

Питер помолчал, надеясь, что получит вразумительный ответ.

– Никто не кричал. Можете спросить повариху, – добавила экономка.

– Непременно спрошу.

– Только немного сопротивлялась.

– Вот мы и приблизились к самому главному.

– Совсем не кричала.

– Но плакала?

– Нет.

– А как насчет объятий и поцелуев? Вы все нафантазировали?

– Нет.

– Вы только что сказали, что девочка сопротивлялась. Хотите чтобы мы поверили, что после трогательного воссоединения семьи ее так называемой матери пришлось применить силу, чтобы вывести дочь из дома?

Миссис Строу то ли охнула, то ли всхлипнула и прикусила нижнюю губу. Джулия, не выдержав напряжения, начала успокаивать ее:

– Никто вас не винит, миссис Строу. – Что было совершеннейшей неправдой, и Даймонд возмутился. Он был зол. Но что гораздо существеннее, ощущал, как летят минуты.

– Нет, именно вашу вину мы сейчас и обсуждаем, – заявил он, не отводя взгляда от экономки. – Вы надеялись, что вас не будут винить, если наплетете нам чушь об этих объятиях и поцелуйчиках. Не хотели, чтобы мы узнали, что в действительности произошло сегодня утром. И пока вы вешаете нам на уши лапшу, неизвестная удирает с ребенком, за которого вы отвечали. Вы попали в передрягу, миссис Строу. Поверьте, вам лучше откровенно обо всем рассказать.

Его речь произвела должный эффект. Миссис Строу сделалась пепельно-серой, губы задрожали. Рука, неловко порывшись в кармане передника, извлекла большой красный платок. Экономка прижала его к носу, но, вместо того чтобы высморкаться, издала долгий страдальческий стон. Глаза покраснели и увлажнились. Ее сотрясли рыдания. Эта вспышка тем более встревожила – ведь миссис Строу всегда казалась совершенно невозмутимой.

– Ну-ну, – сочувственно промолвила Джулия.

– У нас нет времени на рыдания, миссис Строу, – напомнил Даймонд.

Утирая слезы, экономка захлебнулась потоком признаний, которые прерывались всхлипываниями:

– Я слишком испугалась, чтобы сообщить, как все было на самом деле. Наоми не хотела уходить, отбивалась. Я сказала правду – картина встречи и все такое – они, несомненно, знакомы. Но когда стало очевидно, что женщина собирается забрать ребенка, девочка взбеленилась. Пыталась убежать. Женщина схватила ее за руку и не отпускала. Что я могла сделать? Я ведь тут только в качестве прислуги. Она продолжала настаивать, что Наоми ее дочь, и паспорт был тому подтверждением. В итоге я сдалась и пошла наверх за вещами девочки. Я солгала – женщина и девочка на второй этаж не поднимались. Наоми казалась ни на что не способной, поэтому я сама собрала ее вещи. Мне не пришло в голову искать альбом для рисования. Уложила запасную одежду в сумку и отдала. Наоми к такси пришлось тянуть и подталкивать.

– Там было такси?

– Да. Я заметила машину, когда первый раз открыла женщине дверь. Наоми у автомобиля продолжала отбиваться и брыкаться. Девочку удалось запихнуть в салон лишь после того, как японка шлепнула ее по ноге.

– О нет! – воскликнула Джулия, которая категорически запрещала в школе рукоприкладство.

– Что за такси? – Даймонд старался подавить все эмоции и разбираться только в чистой информации, но и его тоже расстроило, как обошлись с девочкой.

– Обычное. Мисс Масгрейв, я не потеряю работу? Вы меня не прогоните?

– Черное?

– Что?

– Такси было черным?

– Ах, такси… Да.

– Полагаю, нет смысла надеяться, что вы запомнили номер?

Экономка покачала головой.

– Какие-нибудь особые приметы? Реклама на дверцах? Постарайтесь вспомнить.

– Я его как следует не разглядела. Машину закрывала живая изгородь.

– В какое время они уехали и как долго находились здесь?

– Наверное, минут двадцать.

– До половины девятого?

– Вроде бы.

– Позвоню в полицию, – сказал Даймонд Джулии. – Они нам могут потребоваться.

Миссис Строу закрыла глаза и застонала.

Глава восемнадцатая

Дежурный, ответивший на вызов в кенсингтонском полицейском участке, усомнился, что есть шанс напасть на след неизвестной японки и девочки, которые в восемь тридцать сели в такси в районе Эрлс-Корт.

Даймонду уже много месяцев не приходилось ругаться с полицейскими, но навыка он не потерял.

– Хватит умничать! – прогудел он в трубку. – Случай чрезвычайной срочности. Не твое дело взирать с облаков и объявлять, что возможно, а что нет. Оторви задницу от стула. Я служил в полиции и знаю, что говорю. Утренние часы пик – самое загруженное время для городских такси.

– Вот и я о том же, – усмехнулся дежурный.

– Ты что, штатский? Соедини меня с кем-нибудь в форме. Кто сержант участка?

– Я.

– Господи, помилуй! Я не собираюсь учить тебя, но есть способы, как напасть на след такси. Многие из них работают от парков и сообщают по радио девушкам-диспетчерам о своем местоположении. Утром самый большой спрос на такси. Если машина ждет пассажиров двадцать минут, ее нельзя отправить к другому клиенту. Это могут запомнить. Ты следишь за моей мыслью?

– Да, но…

– И водитель, кто бы он ни был, запомнит, что торчал в том месте. Еще он запомнит, что вез японку с девочкой, которая вовсе не хотела с ней ехать. Согласен, все такси в Лондоне не отследить, но можно обзвонить парки и озадачить диспетчеров.

– Вы представляете, о чем вы просите, мистер…

– Даймонд. Бывший суперинтендант Даймонд. Да, я представляю, о чем прошу. Это естественный образ действий, кроме опроса здешних соседей, что само собой разумеется. Если вам требуется помощь…

– В этом нет необходимости.

– Отлично. Рад, что ты берешься за дело. – Прежде чем сержант успел ответить, Даймонд добавил: – В таком случае я направляюсь прямо в участок. Принесу там больше пользы, чем здесь.

Это произвело желаемый эффект – всплеск активности:

– Послушайте, сэр, оставайтесь там, где находитесь. Я пришлю человека, чтобы снял с вас показания.

– Хватит валять дурака. Вы получили от меня факты. Повторить? Из школы увели девочку против ее воли. Похитили. Нужно выяснить, куда ее увезли. И как можно скорее.

Разговор слышала Джулия Масгрейв. Она была бледна и сильно встревожена его напористой манерой давить, не понимая, что это единственный способ чего-нибудь добиться в полиции.

– Вы ему сказали, что положение критическое?

– Я знаю этот тип сержантов, – ответил Питер. – Такому скажи, что в Букингемский дворец заложили бомбу, он все равно сначала потребует заявление в письменном виде.

– Наоми в опасности?

– Вероятно. Кто бы ни была та женщина – даже если она ее мать, – она повела себя подозрительно.

– Да, – кивнула директриса. – Но вряд ли можно ожидать разумного поведения от потерявшей ребенка матери. Она объявилась в школе во время завтрака. Что в этом подозрительного? Если бы у меня пропал ребенок, я не задумываясь постучала бы в любую дверь в любое время дня и ночи.

– В таком случае почему она не явилась вчера сразу после телевизионной программы?

– Нам неизвестно, где она находилась в то время, когда шла передача. Если, например, в Манчестере, то нужно было доехать до Лондона.

– Она могла позвонить.

– Не исключено, что пыталась. Вы мне сами сказали, что коммутатор Би-би-си был перегружен.

Даймонда не слишком убедили ее доводы, и он привел еще одну очевидную причину, почему не верит японке:

– Вряд ли настоящая мать, найдя потерявшуюся дочь, могла ударить ее.

– Стресс.

Питер отступил. Он понимал, что его оценка ситуации как критической основана скорее на интуиции, чем на фактах. Наоми ему поверила. Во всяком случае, до такой степени, чтобы взять за руку. Он никогда бы не признался ни Джулии, ни тем более Стефани, что девочка завоевала его сердце. Даймонд помнил ощущение маленькой ручонки в своей ладони и решил, что его долг выяснить, в безопасности Наоми или нет. Но не хотел, чтобы у кого-то создалось впечатление, будто он – ветеран расследования дюжины убийств – слабак и лопух. Даже самому себе не хотел в этом признаваться.

Уверял себя, что за всей историей кроется нечто большее. Конечно, мамочка вызывала сильнейшие подозрения. Что за родительница, думал он, у которой так долго пропадала дочь, а она не подняла на ноги полицию? Не известила посольство, когда Наоми потерялась? Иностранцам простительно теряться в чужой стране, но в подобных ситуациях люди любых национальностей должны вести себя разумно. Он не отступится, пока не убедится, что она действительно мать и способна заботиться о своем чаде.

Перед тем как выполнить обещание или угрозу заявиться в полицейский участок, Даймонд решил минут десять подождать прибытия местного патруля. Кто-нибудь мог видеть, как Наоми насильно сажали в такси, и важно задать свидетелю правильные вопросы. Он не очень доверял кенсингтонскому полицейскому увальню.

Патруль прибыл через пару минут и состоял из двух мужчин и одной женщины, которые выглядели словно статисты в мыльной телевизионной опере. Почему-то в наше время полицейские больше не кажутся настоящими. Однако следовало отдать им должное – они энергично взялись за дело – разделились, один допрашивал миссис Строу, другие искали свидетелей.

Даймонд дождался момента, когда стало ясно, что никто из соседей не видел, как Наоми запихивали в такси. Лишь один мужчина заявил, что видел на улице такси, оно было черным, а водитель белым.


В полицейском участке на Эрлс-Корт-роуд уже знали об угрозе налета Даймонда. Два сержанта и сотрудник в штатском – как позднее выяснилось, инспектор – грудью встали, чтобы отразить нападение. У них, разумеется, ничего не получилось. Питер заранее выяснил, кто помощник комиссара Шестого района, а ничто, как известно, не открывает двери так, как упоминание фамилии начальника.

Было субботнее утро, и начальника на месте не оказалось. Пришлось довольствоваться старшим суперинтендантом Саллинсом, фамилию которого Питер узнал из полицейского справочника в кенсингтонской библиотеке. Саллинс, рыжий человечек в белой рубашке и красных подтяжках, старательно изображающий главного копа в районе, сказал, что тоже знает Даймонда, хотя прежде они ни разу не встречались.

– Все под контролем.

Фраза дня. Во всяком случае, для ушей Даймонда. Делу о пропаже девочки он присвоил высший приоритет. Полиции с того вечера, когда в «Харродсе» прозвучал сигнал тревоги, известно о Наоми все. Были предприняты огромные усилия, чтобы выяснить, кто она такая. И теперь будет сделано все необходимое, чтобы найти такси. Сотрудники связываются с лондонскими таксопарками. Поэтому Даймонд может идти, не сомневаясь, что его помощь не требуется и никак не ускорит процесс.

– Благодарю, но я предпочитаю остаться, – дружелюбно отозвался он.

– Боюсь, это невозможно, – возразил Саллинс.

– Почему?

– Мы не допускаем к расследованиям гражданских.

– Я бывший полицейский!

– Ценю ваше предложение, мистер Даймонд, однако существуют определенные правила.

– Хотите сказать, что вам требуется одобрение шефа? – парировал Питер. – Вполне понятно. – Он обезоруживающе улыбнулся. – Я это улажу. Чем он занимается утром в субботу? Играет в гольф или отправляется с супругой за покупками? Не сомневаюсь, что пейджер всегда при нем. Думаю, он не рассердится, если придется топать к телефону в машине. Как вы предпочитаете, мистер Саллинс, чтобы я сказал, что это вы требуете, чтобы я получил разрешение, или вообще вас не упоминать?

Никакой амбициозный полицейский не устоит против подобного изощренного шантажа.

– Так говорите, вы бывший суперинтендант? – Тон Саллинса был таким, будто он только что об этом узнал. – Не исключено, что вы будете нам полезны. Хотя это против правил.

– Спасибо, – кивнул Питер. – Я не буду привлекать к себе внимания. – Более неправдоподобного утверждения он в это утро сделать бы не мог.

В операторской девушка что-то набирала на клавиатуре компьютера. Питер протиснулся мимо нее, чтобы взглянуть на список вызовов на коммутаторной панели.

– Есть что-нибудь из таксопарков по делу о пропавшей японской девочке?

– Пока нет, – ответила дежурная телефонистка.

– Сколько их?

– Таксопарков? Посмотрите в «Желтых страницах».

Питер взял со стола справочник. То, что там обнаружилось, испортило ему настроение.

– Сколько вы обработали?

– Двенадцать.

– Продолжайте.

Девушка одарила его испепеляющим взглядом:

– Кто вы такой?

– Речь идет о маленькой девочке.

– Японке примерно семи лет, – продекламировала она, не глядя в записи. – Красное вельветовое платье, черные колготки, белые кроссовки, в сопровождении японки лет тридцати модной внешности, с черными короткими волнистыми волосами, в серой куртке и таких же брюках предположительно от фирмы «Рохан».

Даймонд воспользовался случаем и спросил, каким образом люди узнают, что одежда именно от «Рохан», и получил ответ, что на вещах имеются логотипы.

Значит, даже если миссис Строу не такой уж и знаток моды, на ее информацию можно положиться.

– Фирма недешевая, – добавила девушка. – Модная, со спортивным уклоном. Если брюки, то все в карманах.

Питер поблагодарил и предложил помочь:

– Может, диктовать вам номера?

– Намекаете, что я медленно работаю? Я справлялась быстро, насколько могла, до того, как вы меня прервали.

– А если из какого-нибудь парка ответят?

– Будет говорить Гарри. Ему пока нечего делать.

Гарри сидел в наушниках. Он оторвался от номера журнала «Виз» и в знак приветствия поднял большой палец.

– Тогда не буду мешать.

– Да уж, пожалуйста.

Даймонд вышел. Хотелось курить, а он не курил уже несколько лет. Надо же! Он чувствовал себя посторонним и беспомощным. Небывалое ощущение в полицейском участке. Нашел закусочную и после пяти сигарет и двух чашек черного кофе снова поднялся по лестнице, но Гарри развел руками – нечем порадовать.

Прошел еще час, телефонистка сказала, что обзвонила все парки, кроме трех, которые, видимо, перестали заниматься пассажирскими перевозками. Как правило, отвечали, что нужно справиться у диспетчеров и водителей, некоторые с восьми утра успели смениться. Договаривались, что в случае, если кто-нибудь из таксистов вспомнит, что посадил на Эрлс-Корт-роуд японку с ребенком, в участок перезвонят.

Гарри заполнял билет футбольной лотереи.

– Пока ничего?

– Пусто.

Питер отправился на поиски суперинтенданта Саллинса и нашел его наверху, в кабинете. Тот диктовал секретарю письмо.

– Ухо́дите, мистер Даймонд?

– Кажется, с такси мы пролетели.

– Nil desperandum[6]. Из одного из парков могут в любой момент позвонить.

– Понимаю. Но с тех пор, как машину заметили, миновало почти шесть часов.

– Не драматизируйте. Мы имеем дело не со взрывом на шахте.

– Как не драматизировать – пропал ребенок!

– Возможно, пропал.

– Вы поставили в известность аэропорты и главные вокзалы?

– О чем? Что мать отшлепала дочь по ноге? Давайте будем действовать соразмерно обстоятельствам. Хотя теперь вы заявите, будто нам неизвестно, что она настоящая мать.

– Неизвестно.

– Эта женщина показала фотографию.

Взрыв был неминуем, но его предотвратил вызов по интеркому из операторской. Саллинс тронул переключатель:

– Слушаю.

– Сэр, нам ответили из таксопарка в Хаммерсмит. Фирма называется «Моментальное такси».

– Включите запись, – велел суперинтендант.

Раздался мужской голос: «…сменился в двенадцать, и мы только что с ним связались. Именно тот водитель, который вам нужен. Посадил японку без десяти восемь на Брук-Грин. При ней был темно-синий чемодан. Он отвез ее в Эрлс-Корт, к школе на Кемфордс-Гарденс – я все правильно говорю? – и ждал до восьми двадцати, когда она вышла с ребенком. Маленькой девочкой, японкой. У водителя сложилось впечатление, что они играли. Он отвез их в аэропорт.

– Хитроу?

– Да.

– Какой терминал?

– Третий. Межконтинентальный.

Даймонд не стал дослушивать – выскочил из кабинета и побежал по лестнице вниз, крикнув на ходу, чтобы Гарри связался с иммиграционной службой.

Глава девятнадцатая

Втиснувшись в кресло 11-B «Конкорда», Даймонд устроился настолько удобно, насколько возможно человеку его комплекции в самолете. Место 11-В находилось сразу за блоком обслуживания пассажиров и давало двойное преимущество: большее пространство и для ног, и для подноса, что позволяло поставить бокал с шампанским на горизонтальную поверхность, а не держать на покатом склоне собственного живота.

Его полет явился результатом молниеносного решения. Примерно в половине шестого иммиграционная служба аэропорта Хитроу сообщила, что около часа дня в ворота вылета прошла японка с ребенком. И что еще важнее – она была в серой спортивной одежде, а девочка в красном вельветовом платье, черных колготках и кроссовках. Позднее стало известно, что они зарегистрировались в авиакомпании «Бритиш эйрлайнс» как миссис Накаима с дочерью Айяй и в 14.15 сели на рейс БА177 назначением в аэропорт имени Кеннеди в Нью-Йорке, куда должны прибыть в 17.05 по местному времени.

Нью-Йорк. Началась игра не для слабонервных. Но Даймонд не намеревался отступать. Козыряя своим прошлым полицейским чином, он добился обещания иммиграционной службы аэропорта имени Кеннеди, что миссис Накаиму с дочерью задержат сроком до часа. В «Бритиш эйрлайнс» сообщили, что если он успеет на последний рейс «Конкорда» в семь вечера, то приземлится в Нью-Йорке через пятьдесят минут после самолета японки. Что и заставило его весь полет смотреть на часы. Даймонд расплатился за билет «золотой» картой Ямагаты. Мелькнула мысль позвонить в «Альберт-Холл» и спросить разрешения спонсора, но он вспомнил слова переводчицы, что борец – богатый человек и может позволить себе предложить ему деньги. Японец человек чести и не станет придираться из-за каких-то пятисот тридцати фунтов. Питер решил его не беспокоить.

Вовремя вспомнив, что он внимательный муж, Даймонд позвонил Стефани и известил, что он улетает из страны. Жена расстроилась меньше, чем он ожидал, и попросила купить настоящие нью-йоркские кроссовки. Разумеется, белые.

– Не забыл, что я ношу седьмой размер? У них это восемь с половиной.

«Откуда она все знает?» – удивлялся Питер.

Он снова посмотрел на часы, планируя, как станет действовать. Первое испытание – американская иммиграционная служба. Там умеют ловить мошенников. Ему придется нелегко, доказывая, что он ведет официальное расследование. Затем эта женщина Накаима, сумевшая перехитрить грозную миссис Строу. Придется сильно постараться. Даже если удастся сломать ее и она признается, что похитила девочку, остается вопрос: что делать дальше? И где? Знание закона об экстрадиции никогда не было сильной стороной Даймонда.

По проходу подошла стюардесса и подала полученную пилотами радиограмму:

Суперинтенданту Даймонду.

От иммиграционной службы США.

17.21 нью-йоркского времени.

Встретим по прибытии. Мисс Накаима с ребенком задержаны.

По жилам пробежало ощущение, словно лопались пузырьки в бокале шампанского, – нечто среднее между облегчением и предвкушением.

– Хорошие новости, сэр? – поинтересовалась стюардесса.

Питер с достоинством улыбнулся:

– Просто подтверждение договоренности.

Хотя, если честно, можно было трубить в фанфары. На мгновение он показался себе инспектором Дью, который в 1910 году пересек Атлантику, чтобы арестовать доктора Криппена с любовницей. Обмен телеграммами, бросок через океан, и доктор Криппен в сетях. Этим сравнение и ограничивалось. Криппен был убийцей. Миссис Накаима виновна в похищении ребенка.

«Конкорд» уже начал снижение. Загорелась надпись «Пристегните ремни». Они приземлились на пять минут раньше расчетного времени – в 17.50.

Когда открыли двери, Даймонда встретила служащая американской иммиграционной службы.

– Можно взглянуть на ваше удостоверение? – Она окинула его внимательным взглядом. И когда скользнула глазами по талии, Даймонд понял, что не соответствует ее представлению, каким должен быть английский детектив.

– Паспорта достаточно? – К счастью, документ был выдан четыре года назад, и в графе «Профессия» до сих пор значилось «Служба в полиции».

– Следуйте за мной, сэр.

Обращение «сэр» обнадеживало. Все тело у Питера после полета затекло, мысли в голове разбредались, как в тумане, но он с нетерпением ждал встречи с Наоми. Его провели через ограждение из канатов, затем по проходу с кабинками. Очередная дверь, еще коридор, и Питер оказался в кабинете, напоминающем те, что показывают в полицейских сериалах. В них бушует сценическая активность – люди входят, выходят, обмениваются репликами, смысл которых – начать очередную линию в развитии сюжета. Обогнув два стола, к Даймонду вышел чернокожий полицейский в темных очках.

– Вы из Скотленд-Ярда?

– Питер Даймонд, – произнес он, протягивая руку, но не уточняя, где место его службы. – Те люди, надеюсь, задержаны?

– Конечно. – Полицейскому не было необходимости называть себя. На его рубашке висела карточка с именем и фамилией – Артур Уортон.

– Доставили вам неприятности?

– Нет, сэр.

– Что вы им сказали?

– Как обычно: небольшая техническая проблема с паспортом. Они в вашем распоряжении.

Артур Уортон кивнул женщине, которая привела Питера к нему, и та пересекла комнату, прошла между двумя идущими из разных концов помещения сотрудниками и удалилась в новый коридор. Питер сообразил, что ему нужно следовать за ней и, стараясь повторить маршрут, обнаружил, что отнюдь не настолько ловок, чтобы так же лавировать между людьми.

Он настиг ее в открытом проеме. Снаружи сидел мужчина в форме полиции аэропорта и пил кофе из бумажного стаканчика. Даймонд заглянул в комнату. И обомлел. Женщина с девочкой находились внутри. Но девочка была не Наоми.

Года на два моложе. Она сидела на стуле с металлическим каркасом и болтала ногами. Лицо еще младенческое – мелкие черты, пухлые щеки. И одета она была не как Наоми – в голубое платье, белые носки и черные блестящие туфельки из лакированной кожи. Да, она была японкой, но на этом сходство заканчивалось.

Женщина тревожно посмотрела на Даймонда. Она тоже не соответствовала описанию, какое он получил раньше. Она была в красной юбке и жакете, в очках без оправы.

В недоумении Питер повернулся к своей сопровождающей, но та уже ушла.

– Произошла ошибка. Это не они, – сказал он полицейскому у двери.

Тот пожал плечами.

Даймонд сумел найти дорогу в иммиграционную службу и излил свое разочарование на Артура Уортона.

– Вы задержали не тех людей. Я никогда не видел эту девочку и – какого черта! – на них другая одежда!

– Осади, приятель! – Уортон ткнул в него пальцем. – Нечего на меня наезжать. Мы задержали тех, кого вы просили. Описания не прислали, только фамилию. Эта и есть миссис Накаима, никакой ошибки. Вот, взгляни в ее паспорт. – Он подал Питеру документ.

Тот открыл книжечку. Женщина и девочка действительно носили фамилию Накаима.

– Но они не соответствуют описанию.

– Хочешь сказать, что паспорт принадлежит другой женщине?

– Нет. Хочу сказать, что женщина и девочка, которых видели в зале вылета аэропорта Хитроу были одеты иначе, чем это семейство Накаима. – Питер вдруг сообразил, в чем заключалась ошибка. – О нет!

Американец безучастно смотрел на него.

– Я решил, что, если миссис Накаима с дочерью – японки и летят одни, они и есть та женщина с девочкой, которые мне нужны. И получив сведения от «Бритиш эйрлайнс», не стал проверять другие компании. А те, кого я разыскиваю, видимо, улетели другим рейсом. И могут находиться сейчас в любой точке мира. – Разозлившись на собственную тупость, Питер треснул кулаком по столу Уортона с такой силой, что подпрыгнули папки с документами.

Надо же – гнаться три с половиной тысячи миль на «Конкорде» не за теми людьми. Идиот!

– Послушайте, – обратился он к Артуру Уортону, – наверное, теперь слишком поздно, но я хочу связаться с третьим терминалом аэропорта Хитроу. Отправить факсы всем авиакомпаниям с запросом, не было ли в списках их пассажиров японки с девочкой, вылетавших сегодня после полудня. Можете это устроить?

– Просишь, чтобы я дал указание отправить эти факсы? – Тон американца был малообещающим.

– У вас тут столько возможностей. – Говоря это, Питер не кривил душой.

– И все проделал от своего имени?

– Именно. Если всплывет мое имя, придется очень многое объяснять. А если просьба поступит от иммиграционных властей США, ее воспримут как надо. И не потребуется никаких объяснений. Быстрота – ключевой фактор.

– Проверить все списки пассажиров? Ты, парень, шутишь?

– Они компьютеризированы. – Даймонд редко видел в новых технологиях своего союзника, но в данном случае безоговорочно ухватился за них. – Всего-то потребуется нажать несколько клавиш.

Американец потер щеку.

– Давайте так, – продолжил Даймонд. – Пока вы рассылаете факсы, я пойду к миссис Накаима и извинюсь. Честная сделка?

Нет, нечестная, и он об этом знал. И Уортон тоже. Но не смог устоять перед настойчивостью, с которой его просили.

– Хорошо, сядь, напиши, что хочешь, чтобы я послал, – вздохнул он.


Долгожданный ответ из Лондона пришел через сорок минут. К этому моменту Даймонд просветил Уортона, почему он искал Наоми, и тот уже считал это дело своим.

– Есть! – Американец выдернул лист из факсимильного аппарата. – Хочешь хорошую новость? Она все-таки здесь!

– Здесь? – Питер подпрыгнул. – В Нью-Йорке?

– Именно. Прилетели сегодня днем рейсом «Юнайтед флайт». Японка с ребенком.

– Замечательно. Когда они приземлились?

– В семнадцать двадцать. Около часа назад.

– Около часа! – Воодушевление Даймонда исчезло. – Они, наверное, уже прошли таможню и покинули аэропорт.

Но Уортон обнадеживающе улыбнулся:

– В аэропорту имени Кеннеди не так все просто. Значит, «Юнайтед флайт»? – Он посмотрел на часы. – Они могут находиться еще в таможенном зале, хотя не поручусь.

Даймонд вскочил:

– Куда идти?

– Не суетись, Питер, – посоветовал Артур. – Береги здоровье. Выясним все отсюда. – Он показал на подвешенные к потолку восемь телевизионных мониторов. – Видеонаблюдение. Посмотри, не заметишь ли своих девушек, а я проверю, не получится ли вызвать экипаж рейса «Юнайтед флайт».

Камеры располагались в точках, откуда могли медленно скользить объективами вдоль очередей пассажиров к стойкам, где проверяли и штамповали их паспорта. Даймонд внимательно рассматривал очереди, ища Наоми и досадуя, что взрослые часто загораживали детей.

Уортон не отрывал от уха телефонной трубки.

– Я разговаривал со старшим стюардом, – сообщил он. – Нет сомнений, они были на борту. Он запомнил девочку в красном вельветовом платье и женщину в серой спортивной куртке от «Рохан».

– Здорово! Но где они теперь, хотел бы я знать. Я не вижу их в очереди.

– И не увидишь. Пассажиры рейса «Юнайтед флайт» прошли пограничный контроль. Поищи в зале выдачи багажа на мониторах справа. А я попробую установить, кто из сотрудников занимается ими.

Даймонд предпочел бы сам оказаться в зале выдачи багажа, чем вглядываться в серые экраны. Люди вокруг багажной карусели казались далекими, словно на снимках первого посещения человеком Луны. Он едва мог отличить одного пассажира от другого.

– Если покажется, что узнал, включим приближение, – объяснил Уортон, на мгновение отрывая трубку от уха. – Укрупним изображение.

– Спасибо.

Но японок не было в зале, и объяснение могло быть удручающе простым: они получили багаж и уехали. А если у женщины имелся американский паспорт, то она закончила все формальности по крайней мере полчаса назад. Или весь их багаж состоял из ручной клади.

Вдруг тон говорившего по телефону Уортона изменился, он посерьезнел и повернулся к Даймонду:

– Они только что прошли пограничный контроль. Фамилия женщины Танака. Уловил? Минори Танака, гражданка Японии. Девочка записана в ее паспорт под именем Эми.

– Ами?

Уортон произнес по буквам.

– В качестве адреса миссис Танака указала отель «Шератон» на Парк-авеню. Мы можем справиться в гостиничной администрации, заказан ли для нее номер.

Даймонд не отрывал глаз от мониторов и был вознагражден зернистым изображением двух женских фигур – маленькой и большой, – которые с тележкой приближались к багажной карусели. У девочки была челка и темные волосы, как у Наоми.

– Вот! – показал Питер. – Вторая от конца, с ребенком.

Уортон потянулся за пультом дистанционного управления и нажал кнопку управления трансфокатором. Детское лицо увеличивалось в размерах, пока не заполнило весь экран. Спокойное выражение, она, словно погруженная в свои мысли, ни на что конкретно не смотрела. Никаких сомнений, Наоми.

– Переведи на женщину рядом с ней, – попросил Даймонд.

– Крупным планом?

Экран подернулся рябью, а затем Питер впервые увидел Минори Танаку – проницательный взгляд, умное лицо, рельефные скулы, маленький нос. Губы подведены яркой помадой, рот шире, чем обычно у японок, отчего возникало впечатление то ли непокорности, то ли сексуальности. Ей было лет за тридцать.

– Красотка, – усмехнулся Уортон.

Лицо неожиданно выскользнуло из кадра.

– Можешь вернуть? – Камера повела объективом, но прежде чем картинка восстановилась, Даймонд понял, что Танака подошла к багажной карусели. – Господи, она сейчас возьмет чемодан и уйдет!

Уставившись в экран, они замерли. Вот сейчас миссис Танака покатит тележку к стоянке такси, а затем уедет с Наоми.

– Как нам их перехватить? – закричал Даймонд.

– Сначала тебе надо получить штамп в паспорт, – охладил его пыл Уортон.

– Черт возьми! Эту девочку похитили!

– Давай сюда паспорт!

Даймонд протянул ему документ. Уортон достал из ящика стола резиновую печать, установил нужную дату и оттиснул в паспорте.

– Ну вот, Питер, теперь ты находишься легально на нашей территории и мы можем бежать и искать их.

Даймонд потерял дар речи, а затем и способность дышать, пока Уортон тащил его вприпрыжку сначала по движущейся пешеходной ленте, затем по лестнице на два пролета вниз. Миновав двери, они оказались в главном зале аэровокзала, напротив ворот прибытия. Тут толпились друзья и родственники, ища своих прилетевших, которые катили к барьеру тележки с вещами.

Полицейские подоспели вовремя: появилась с другими и Танака. Она толкала перед собой тележку с единственным большим голубым чемоданом. Рядом с ней бок о бок – в этом больше не оставалось сомнений – шла Наоми.

Девочку как будто не интересовали разворачивающаяся перед ней картина и вереница ускользающих лиц. Наоми механически переставляла ноги рядом с японкой. Они миновали место, где стояли водители с табличками с именами прилетевших.

– Ты их остановишь? – Уортон толкнул Даймонда в бок. – Не тяни.

Питер шагнул вперед и во второй раз за день был вынужден признать, что ему нелегко пробираться и лавировать в толпе. Мужчина в инвалидной коляске вильнул в сторону и закричал, чтобы он смотрел, куда прет. Питеру некогда было объяснять, что именно это он и делает, просто между точками, куда спешит и где находится, никого не замечает.

Но когда до цели не осталось больше препятствий, он заколебался.

К миссис Танака подошел белый мужчина высокого роста, с коротко стриженными темными волосами и длинным носом, которым он напомнил Питеру актера Чарлтона Хестона, хотя их сходство только этим и ограничивалось. Он был в черной кожаной куртке и белых джинсах. Мужчина заговорил с Танака, та кивнула, явно напуганная его появлением.

Наоми посмотрела мимо него на Даймонда, но на ее лице ничего не отразилось – на нем застыло знакомое застывшее выражение аутистки. Ничто не предполагало, что она узнала его: ни удивления, ни удовольствия, ни неприязни не мелькнуло на ее лице. Просто взгляд на секунду сосредоточился на Питере, но ее отвлек электронный перезвон, возвещающий очередное объявление по радио. И она подняла голову вверх, откуда донесся звук.

Выработанное за годы слежки за подозреваемыми профессиональное чутье заставило Даймонда остановиться буквально за мгновение до того, как он приблизился к ним. Мужчина мог оказаться хищником, охотящимся на женщин с детьми, у которых легко сшибить плату за «помощь» с багажом. Но его присутствие могло носить иной, особый смысл. Поэтому самым верным решением было пройти мимо них, вильнуть влево и, держась поблизости от очереди в справочное бюро, не выпускать из виду и следить за тем, что произойдет дальше.

Похоже, миссис Танака согласилась с тем, что предлагал ей мужчина, хотя не без сопротивления. Качала головой, разводила руками, дважды отступала в сторону. Но в итоге позволила взять тележку с чемоданом, которую он покатил к ближайшему выходу с такой скоростью, что Наоми пришлось догонять их.

Даймонд следовал по пятам, успокаивая себя мыслью, что из взрослых его никто не знает, а девочка вряд ли отреагирует. Отпускать их далеко было опасно, но он успокаивал себя тем, что, каковы бы ни были их планы, их скорость ограничивает тележка.

Они направились к стоянке такси. Если понадобится, решил Питер, он позволит им сесть в такси, а сам поедет в другой машине. Если мужчина в кожаной куртке сядет с миссис Танака, один вопрос получит ответ: он с ней заодно.

Перед аэропортом стояла очередь желтых такси, которой руководил человек со свистком во рту. Но Кожаная Куртка покатил тележку дальше, через дорогу. К остановке пригородного автобуса? В той стороне располагалась временная стоянка личных автомобилей. Такую возможность Даймонд не предусмотрел и, упрекая себя за глупость, шлепнул по щеке. С тех пор как он попал в Америку, перестал шевелить мозгами, пуская все на самотек.

При переходе через улицу ему пришлось поспешить, лавируя между машинами. Даймонд последовал за ними на первый этаж парковки, где проблем прибавилось. Кожаная Куртка и миссис Танака с Наоми находились впереди в двадцати пяти ярдах, но вдруг повернули направо и вошли в лифт. Двери закрылись прежде, чем Даймонд успел догнать их. Что делать? Рядом была лестница, но Даймонд понятия не имел, то ли спускаться в подвал, то ли подниматься на верхние уровни. Индикатор, который бы указывал, куда двигается лифт, отсутствовал.

Следовало на что-то решаться и надеяться, что, когда он окажется на другом этаже, они еще будут в поле зрения. Было уже неважно, какое направление предпочесть, поэтому Даймонд наугад кинулся через две ступеньки вниз и ворвался сквозь вращающиеся двери в подвал. Среди рядов машин никого не было. За спиной открылись двери лифта – в кабине пусто. Стало ясно: следовало подниматься на один из верхних этажей. Даймонд вошел в лифт и нажал кнопку второго, проклиная медлительность, с какой закрывались створки.

Ему крупно повезет, если он их вообще не потерял. Кабина поднялась, двери открылись, и Даймонд побежал. Таиться и красться больше не имело смысла. Если они сядут в машину и уедут, он лишится последнего шанса преследовать их. Такси здесь не поймать. Надо непременно засечь их. Они находились в трех или четырех проходах от него, впереди примерно в восьмидесяти ярдах. И Даймонд на бегу закричал:

– Послушайте, миссис Танака!

Она обернулась. Кожаная Куртка тоже. В этот момент он отпирал дверцу автомобиля. Их все еще разделяли тридцать ярдов. Японка что-то сказала своему спутнику, открыла дверцу и запихнула в салон Наоми.

– Подождите, не уезжайте! – крикнул Даймонд, но не получил ни слова в ответ.

Вместо этого ему навстречу толкнули тележку. Кожаная Куртка, воспользовавшись ею как тараном, пихнул в его сторону. Вес чемодана был помножен на силу рук молодого мужчины. Лодыжки Даймонда могли сильно пострадать, не отреагируй он за мгновение до удара и не подскочи над землей на шесть дюймов. На большую высоту человеку его комплекции нечего было мечтать подпрыгнуть. Он наклонился вперед, чтобы основной удар пришелся на чемодан. Голова зазвенела от столкновения с установленной на ручках тележки металлической корзиной. И если бы не смягчающий эффект чемодана, скатилась бы в нее, как на гильотине.

Отлетев в сторону, Питер перевернул тележку и, падая, впечатался плечом в крыло машины, потеряв возможность быстро вскочить и вступить в схватку.

А Кожаная Куртка тем временем не мешкал. Выхватил чемодан – теперь уже с трещиной посередине – из-под тележки, швырнул на заднее сиденье, захлопнул дверцу и вместе с миссис Танака прыгнул на переднее.

Облако выхлопных газов не улучшило состояния Даймонда. Машина – большой белый «Бьюик» с красными полосами по бокам – взревела. Взвизгнули покрышки, и она умчалась прочь.

Глава двадцатая

Куча синяков, это точно. Ссадины на плече и на левой руке, которая ныла. Быстро нарастающая головная боль. Право, урон небольшой, если не считать пошатнувшейся веры в себя. Он свалял дурака. Пустил все коту под хвост, как бы выразились в этом городе ярких фраз. Пролетев тысячи чертовых миль и фактически настигнув Наоми, позволил увести ее у себя из-под носа.

Даймонд, кряхтя, поднялся, страдая больше от самобичевания, чем от физической боли. Будь все проклято! Он не сделал самого элементарного – не заметил регистрационного номера автомобиля. Можно представить реакцию нью-йоркских копов, если он попросит найти белый «Бьюик» с красными полосками и признается, что не разглядел номерного знака! Неужели это конец погони?

Даймонд посмотрел на перевернутую тележку, которая валялась на том месте, где раньше стояла машина. Надо бы выглянуть в окно – если повезет, он заметит «Бьюик» на выезде из ворот. Но что толку? С его зрением он все равно не сумеет разобрать номера, даже если узнает автомобиль.

Затем ему пришло в голову, что, выезжая со стоянки, водитель «Бьюика» должен выполнить определенные формальности. Устроители парковок позаботились о том, чтобы правилам подчинялся каждый. Внизу должны быть шлагбаумы и пункт, где принимают плату. Не исключено, что на таких загруженных парковках, как эта, в местах оплаты скапливаются очереди. Даже если все автоматизировано, впередистоящие автомобили обогнать невозможно. Даймонд был уверен, что Кожаная Куртка не вносил предварительной платы. Следовательно, «Бьюик» не мог покинуть парковку до того, как водитель отдаст деньги. Даже быстрой машине потребуется время, чтобы выехать на улицу.

Питер бросился к лифту со всей прытью, на какую был способен. Единственный выезд с парковки находился в цокольном этаже. Лифт – самый быстрый способ там оказаться. Ему повезло – кабина стояла на этаже с открытыми дверями. Оказавшись внутри, быстро нажал кнопку. Лифт полз мучительно долго, Даймонд молился, чтобы он не останавливался на промежуточных этажах. Наконец двери раздвинулись, и он стал искать знак выезда, стараясь определить, как пройти туда напрямую – ведь ему не требовалось кружить, подобно машинам.

Даймонд решил идти налево и пробираться сквозь стоявшие автомобили. Кое-где пришлось с трудом протискиваться, но путь действительно оказался кратчайшим. Очередь из пяти или шести машин исчезала за поворотом. Питер обошел четыре автомобиля и оказался в точке, откуда успел заметить, как опускается шлагбаум за выезжающим с парковки «Бьюиком». Или, по крайней мере, такой же белой с красными полосками машиной.

Больше он времени не терял. Теперь во главе очереди оказался красный «Шевроле». Даймонд рывком открыл пассажирскую дверцу. За рулем сидела женщина и расплачивалась за стоянку. Она резко повернулась в его сторону:

– В чем дело?

– Полиция! – Предъявить, кроме паспорта, Даймонд ничего не мог и выставил его как служебный значок. – Не возражаете? Прошу вас, следуйте за машиной, что впереди вас.

– Не поняла, повторите. – Ей было лет двадцать, с темной копной кудряшек, которые колыхались, когда она говорила.

– Пожалуйста, поезжайте за тем «Бьюиком».

– Вы из Англии?

– Дело неотложное!

– Давайте забирайтесь. Доставлю вас на Манхэттен, если вы этого хотите.

Даймонд не стал спорить. Машина рванула с места с обнадеживающей прытью, и вскоре они покинули территорию аэропорта и выехали на шоссе. Никаких следов «Бьюика».

– Вы не могли бы поднажать?

– Вы полицейский?

– Да.

– У вас, случайно, нет с собой портативной сирены?

Даймонд решил, что она иронизирует.

– Нет.

– Полиция дает добро на то, чтобы я нарушала скоростной режим?

– В опасности ребенок, маленькая девочка, – со значением произнес он.

Девушка перестроилась на скоростную полосу. Через пару миль Питер попросил ее унять пыл. Белый «Бьюик» показался впереди. Он двигался в среднем ряду со скоростью примерно семьдесят пять миль в час. На переднем пассажирском сиденье виднелись контуры головы миссис Танака.

– Не приближайтесь.

– Вы не хотите, чтобы я сшибла их с дороги?

– Не сейчас. Надо следовать за ними незаметно.

– Мне нравится, как вы говорите. – Машина плавно вильнула в просвет, и они вместе с другими понеслись к городу. – Эта девочка, она тоже из Англии?

– М-м-м… Да. Как вас зовут? – спросил Питер, чтобы сменить тему. Рассказать девушке то немногое, что он знал о Наоми, – значит заморочить ей голову. Он и сам порядком запутался.

– Кен.

– Вы сказали, Кен?

– Да.

– Кен – это здесь женское имя?

– Сокращение от Кеннеди. Я родилась в ту самую неделю, когда убили президента. Надоело всем объяснять.

– Хорошо иметь необычное имя. В моем нет ничего оригинального – Питер.

– Как Петр Великий?

– Это нечестно.

– А что не так? – спросила Кен.

Даймонд провел ладонью по изгибу живота, и она улыбнулась.

– Я не это имела в виду.

Они двигались дальше, и вскоре на горизонте показался силуэт Нью-Йорка.

– Это Лонг-Айленд? – спросил Даймонд.

– Только что въехали на Лонг-айлендское скоростное шоссе, – подтвердила она. – Впереди тоннель под Ист-Ривер.

– Это вам по пути?

Кен покачала головой:

– Нет, я живу в Бронксе. Но это неважно. Кстати, по-моему, вы не полицейский. Возможно, я на вид тупая, но могу отличить паспорт от служебного документа. Но вы не похожи на автостопщика или насильника. Разборки с женой из-за дочери?

Даймонд ответил, что Наоми не его ребенок. Он уже готов был объяснить, как она возникла в его жизни, но в этот момент они въехали в тоннель, и он стал размышлять, что произойдет, когда они снова окажутся наверху.

– Где точно он выходит наружу? – Вопрос был задан так, словно Питер держал в голове карту Манхэттена.

– В районе Тридцать четвертой Восточной. Там за ними будет трудно следить.

– Тогда попытайтесь подтянуться к ним поближе.

Когда тоннель остался позади, Кен сумела обогнать одну машину, другая свернула на первом светофоре, и между ними и белым «Бьюиком» остался лишь голубой «Вольво». Но движение становилось все плотнее, и, чтобы не упустить «Бьюик», им приходилось сигналить фарами, побуждая водителя «Вольво» не мешкать. Они миновали Эмпайр-стейт-билдинг и универмаг «Мейси» и, оказавшись на Восьмой авеню, устремились на север.

«Бьюик» набирал скорость.

– Сумеете обогнать его?

Кен сместилась в соседний ряд, но водитель «Вольво», посчитав это вызовом, перекрыл ей дорогу. На следующем перекрестке он резко затормозил, вынуждая остановиться, а «Бьюик» проскочил светофор. Даймонд, чертыхнувшись, оглянулся: они застряли так, что не протиснуться.

– Далеко не оторвется, – произнесла Кен. – Встанет на светофоре.

Даймонд не разделял ее уверенности. Он заметил, как «Бьюик» пролетел следующий перекресток на красный свет.

– А вот этого умника надо обставить.

Кен обогнала «Вольво» под автомобильные гудки в следующем квартале напротив автобусного терминала портового управления. Но их позиция стала намного хуже. Впереди мелькало нечто белое, оставалось только надеяться, что это «Бьюик». Даймонд подался вперед к ветровому стеклу.

– Если они повернут, то я скажу.

При первой возможности Кен шла на обгон, а иногда и в тех случаях, когда возможность была сомнительной. В ней явно жил азарт погони. В квартале впереди в потоке автомобилей замаячила белая машина. Только бы они! – молил Питер. Справа возник Центральный парк.

– Если дело так пойдет, то доедем до Бронкса, и я буду дома, – усмехнулась Кен.

Но до Бронкса они не добрались. У северных границ Центрального парка белая машина сместилась в левый ряд и повернула.

– Двигаемся за ней?

– Конечно.

– Это, наверное, Сто девятая.

Кен умело вела «Шевроле»: увеличивая скорость на свободных местах и закладывая повороты так, что скрипели покрышки. Но на Сто девятой авеню белого «Бьюика» не оказалось.

– Мог уйти на Манхэттен-авеню, – предположила она.

– Давайте попробуем.

Кен опять повернула налево и напрасно – впереди в двух кварталах были одни желтые такси.

– Мне жаль, – вздохнула она.

– Как вы думаете, куда они могли направляться до того, как мы их потеряли?

– Трудно сказать. Мы недалеко от Колумбии.

– Имеете в виду Колумбийский университет?

– Да.

– Давайте проедем в том направлении. Если повезет, увидим на какой-нибудь улице их припаркованную машину.

Кен повернула направо, на Амстердам-авеню. Никаких следов белого автомобиля. Над улицей нависал огромный храм.

– Излюбленное место студентов, – заметила она.

– Собор Святого Иоанна Богослова? – с удивлением произнес Даймонд, прочитав надпись на табличке.

– Я имела в виду венгерскую кондитерскую на этой стороне.

– А-а-а…

Никому из них не хотелось улыбаться. Угнетала собственная беспомощность. Самое трудное для человека признать, что он потерпел поражение. Они пытались ободрить себя словами, но слова не давали реальной поддержки.

– Через квартал или два на этой стороне появится кампус Колумбийского университета, – сообщила Кен.

– Надо проверить здесь. Сверните направо на следующем перекрестке.

Они оказались на Сто тринадцатой улице, доехали до Бродвея, дважды повернули налево и вернулись на Сто двенадцатую. Им встретились три стоящие у тротуара белые машины, но ни одного «Бьюика». С тех пор как они потеряли японку с девочкой, прошло десять минут, затем двадцать, а они продолжали кружить по улицам.

– Я могу пересесть в такси, – сказал Даймонд.

– Нет, – возразила Кен. – Хочу не меньше вашего найти эту чертову машину.

– «Бьюик» мог давно уехать из этого района.

– Мы должны ради девочки продолжать поиски.

Питер промолчал.

Им потребовался почти час, чтобы найти «Бьюик». Он стоял в конце Сто четырнадцатой улицы со стороны Бродвея. Они нашли бы его раньше, если бы не прочесывали улицы от Сто тринадцатой на юг до Сто восьмой. Радость, что погоня завершилась успехом, заставила забыть недавние огорчения.

– Что дальше? – спросила Кен.

– Не могу выразить, как я вам благодарен.

Она нахмурилась, не понимая его английскую манеру уходить от прямого ответа.

– Теперь я управлюсь сам.

– Я тоже хочу посмотреть на малышку. – По ее взгляду Даймонд понял, что Кен не отступит.

– В таком случае я скажу, что мы будем делать дальше. Стучаться в двери и спрашивать.

В этой части улицы преобладали жилые дома и маленькие гостиницы.

– Я ищу мужчину и женщину с девочкой, которые могли зарегистрироваться здесь час назад. – Так обезоруживающе Питер начинал допрос. – Дама – японка, девочка тоже. – Он представлялся английским джентльменом, у которого японские друзья забыли вещи, и он хотел их вернуть.

После трех гостиниц, где только подозрительно косились, качали головой и ни слова не говорили в ответ, Питер изменил тактику. В окне унылого особняка из бурого известняка висело объявление: «Есть свободные места». Окно давно пора было помыть. Дверь была открыта нараспашку. За откидным столом, который заменял конторку, расположился мужчина в черной облегающей рубашке и джинсах.

– Миссис Танака здесь? – без предисловий спросил Даймонд.

– А вы, черт возьми, кто такой?

В каком-то смысле это был прогресс по сравнению с полным молчанием.

– Послан иммиграционной службой, – отрезал Питер. – А вы, черт возьми, кто такой?

– Джордж де Винт.

– Менеджер?

– В моем отеле нелегалов нет, – настороженно произнес де Винт. Для крупного татуированного мужчины с профилем актера Джеймса Кэгни его голос прозвучал неожиданно жалобно.

– Но сегодня вы поселили миссис Танаку из Англии.

– Из Англии?

– Японку с партнером и маленькой девочкой.

– Ну, и что за проблемы?

– Она тут или нет?

– Здесь, где же еще? Хотите, чтобы я позвонил ей в номер?

Питер от радости мысленно подпрыгнул:

– Позвольте взглянуть регистрационную запись.

Джордж де Винт потянулся влево, взял тетрадку с загнутыми углами страниц и подвинул через стол. Даймонд открыл последнюю запись: миссис Танака, и больше никого.

– Детей я не обязан регистрировать.

– А мужчина?

– Он не проживает. Только поднес чемодан.

– Он еще в номере?

– Без понятия. В чем дело, мистер? Мне не нужны неприятности.

– Какой номер?

– Двенадцатый.

– Наверху?

– Третий этаж. Она пожелала двойной с ванной, и я предоставил ей самый большой номер.

– Проводите нас наверх.

Отель пропах дешевым освежителем воздуха. Хозяин не мог позволить себе лифта, а лестница скрипела так, что нечего было думать неслышно подкрасться к номеру. На ручке двери двенадцатой комнаты висела табличка: «Не беспокоить». Даймонд постучал. Ему никто не ответил.

– Наверное, сразу улеглись в постель, – предположил де Винт.

– С ребенком в номере? – изумилась Кен.

– У них, очевидно, нарушение суточного ритма организма, если они прилетели из Англии.

– Есть кто-нибудь? – позвал Питер.

Тишина. Он подергал ручку. Управляющий отцепил от пояса связку ключей. Даже после того, как отворили дверь, в комнате не прозвучало ни звука. Шторы не задернуты, в номере светло. Даймонд вошел.

Скромных размеров комната с дешевой мебелью. Две односпальные кровати, с одной откинуто покрывало, на другой – открытый чемодан.

– Значит, ушли, – сделал вывод де Винт. – Какие люди тупые! Оставляют на дверях такие таблички, а сами исчезают. Когда прикажете убираться в номерах?

– Вы же сказали, что они наверху.

– Ошибся. Мистер, это гостиница, а не городская тюрьма.

Даймонд шагнул к двери в ванную, постучал и открыл. Внутри горел свет. На полу лежало мокрое полотенце. Вода налилась до уровня отверстия перелива.

– Здесь все-таки кто-то есть.

К нему присоединился управляющий, и его реакция была отнюдь не такой сдержанной:

– Боже! Почему именно в моем отеле?

На дне ванны под водой лицом вниз лежало тело. На утопленнице была белая блузка, серые брюки и туфли. Волосы темные, коротко остриженные. Даймонд предупредил Кен, чтобы она не смотрела.

Обнаружить мертвеца – удар по нервам в любых обстоятельствах. А в данном случае впечатление усугублялось тем, что у женщины за спиной были связаны веревкой руки. Вокруг лодыжек несколькими кольцами обвивался застегнутый ремень.

Даймонд снял пиджак и протянул де Винту, который продолжал сетовать на свою несчастную судьбу. Закатал рукава рубашки и, наклонившись над ванной, попытался перевернуть утопленницу лицом вверх. Полиции не понравится, что труп потревожили, но ему необходимо немедленно опознать жертву. Питер ухватился за одежду, но его комплекция не способствовала тому, чтобы, нависая над ванной, ворочать лежащие на дне тела. Пришлось просить помощи у де Винта:

– Эй, хватайся!

Но управляющий попятился из ванной:

– Я ее не коснусь. Ни за что!

К счастью, Кен оказалась без комплексов и предложила помощь:

– Позвольте. Меня не волнует.

Обильно обрызгавшись, они со второй попытки перевернули тело. Оно, без сомнений, принадлежало японке, которую они преследовали от аэропорта имени Кеннеди – женщине, которая увезла Наоми из Англии. Даймонд повернулся к де Винту. Вода стекала с его рук.

– Эта женщина сняла у вас номер? Ну же, подойдите. Она или нет?

– Господи, она. Та самая.

Теперь голову можно было снова погрузить под воду. Возникал вопрос: где Наоми? Даймонд чувствовал слабость в ногах, у него тряслись колени. Он боялся того, что еще могло открыться. Не говоря ни слова, распрямился и, оставив де Винта давиться над унитазом, направился в спальню.

Там оказалось не много мест, где можно спрятать тело ребенка. Даже не трогая постельных принадлежностей, было ясно, что под ними ничего нет. И пространство под диванными подушками было слишком мало. Питер открыл шкаф, но там висела только серая женская куртка с вышитой желтым надписью «Рохан».

Осталось проверить окно. Даймонд с самого начала не рассчитывал обнаружить тело девочки в комнате. Некое соединение интуиции и опыта подсказывало, что ее здесь нет. Вот насчет улицы он не был настолько же уверен.

Окно выходило на задний двор, отгороженный от дома на соседней улице черным от въевшейся грязи кирпичным забором. Ему пришлось сделать усилие, чтобы посмотреть вниз. Пластиковые ведра для мусора, вялая герань в горшках, опавшие листья и влекомые ветерком обрывки бумаги. Ничто не напоминало детское тело. С оконного карниза дома напротив на него смотрел голубь.

Даймонд высунулся еще дальше.

– Пожарный выход с левой стороны? – спросил он де Винта. – Как к нему пройти из здания?

– В конце коридора есть дверь.

– Если ею воспользоваться, как выйти на улицу?

– Там есть проход на Сто тринадцатую. Отсюда не видно.

– Таким образом, он и увел девочку из дома. – Даймонд отодвинулся от подоконника.

Время было драгоценным фактором. Столкнувшись с дилеммой, что важнее: немедленно начать преследование или попытаться разобраться, что произошло, осмотрев вещи убитой, – Питер выбрал последнее и начал быстрый обыск спальни. Потом ему не поздоровится – ведь он нарушает картину места преступления. Плевать – безопасность Наоми прежде всего. Если в этой комнате есть ключи, надо отыскать их как можно быстрее.

Сначала он изучил содержимое голубого матерчатого чемодана без наклеек и марки производителя снаружи. Аккуратно сложенные одежда и белье отличались хорошим качеством. Немногие детские вещи были куплены в магазине «Маркс и Спенсер». Даймонд несколько раз ощупал содержимое, надеясь найти документы или записную книжку, но обнаружил лишь атлас лондонских улиц и номер «Таймс» трехдневной давности. Щетка, расческа, дорожный фен. Все предсказуемо.

Он пролистал атлас Лондона и заметил сделанный карандашом крестик напротив школы. Это уже безусловная связь с Наоми.

Из ванной появился де Винт – и вовремя, чтобы ответить на новые вопросы Питера. Лицо управляющего отливало той же зеленью, что стены помещения, откуда он пришел.

– Мужчина, который с ней находился, что-нибудь говорил, пока она регистрировалась?

– Вы думаете, это он совершил?

– Отвечайте на мой вопрос. Вы с ним разговаривали? Он британец?

– Нет, говорила только женщина. И постоянно успокаивала ребенка.

– Девочка капризничала?

– Еще как.

– Боже! – воскликнула Кен, внезапно представив, что пришлось выдержать маленькой девчушке.

– Давайте на минуту сосредоточимся на мужчине, – произнес Даймонд. – Как он себя вел, когда они сюда пришли?

– Улыбался.

– Пока девочка капризничала?

– Да. Словно смущался.

– Как он вел себя по отношению к девочке? Как к своей?

Де Винт покачал головой:

– Только улыбался и предоставил все женщине. Не знаю, это поможет или нет, у него где-то есть золотой зуб. Я заметил, когда он улыбался.

– Где-то, – неодобрительно повторил Даймонд. – Спереди? Сбоку? Вверху? Внизу?

– Слева. Вот здесь.

– Значит, сверху.

Упоминание о зубе словно подтолкнуло де Винта, и он начал вспоминать, как выглядел спутник японки:

– Глаза карие, нос такой, что не скоро забудешь. Узкий, изящный, как у какого-то киноактера.

– Чарлтона Хестона?

Его слова произвели впечатление на управляющего. Тот не знал, что человек с изящным носом Чарлтона Хестона не так давно сшиб его собеседника с ног багажной тележкой.

Продолжая поиск, Даймонд обнаружил между кроватей дамскую сумку. Она была перевернута, содержимое рассыпалось по ковру: расческа, губная помада, ручки, пудра, ключи, пара пачек мятной жвачки. Рядом валялся кошелек с шестью сотнями долларов и пригоршней английских монет. Женщину убили не из-за денег. Даймонд взял сумку – «молнии» во всех отделениях были расстегнуты, внутри пусто.

Чего тут недостает? Паспорта. Фотографии Наоми, которую японка показывала миссис Строу. Возможно, чековой книжки и кредитных карт. Билетов на рейс «Юнайтед флайт» и посадочных талонов. От билетов она могла избавиться в аэропорту имени Кеннеди. Но это маловероятно. Обычно люди выбрасывают билеты позднее.

В общем, не было никаких документальных свидетельств, которые позволили бы установить личность убитой женщины и пропавшей девочки. Даймонд подвинул кровати и заглянул под них. Поднял подушки и постельное белье. Проверил карманы висящей в шкафу куртки. Безрезультатно.

Кожаная Куртка оказался профессионалом – заметал следы так же умело, как и убивал. В присутствии малолетнего ребенка действовал с удивительной целеустремленностью. Или жестокостью.

Питер провел ладонью по лысому темени, стараясь понять, держит ли его здесь что-нибудь еще. Импульс преследовать убийцу был почти непреодолим. Негодяй похитил Наоми и, возможно, ведет в укромное место, где намерен расправиться с ней. Только где это место? Ничего не оставалось, как признать, что след убийцы исчез. Кожаная Куртка мог отправиться в Нью-Йорке в любом направлении. Выследить его и девочку – задача не для одного человека – нужны резервы полиции.

Питер поднял телефонную трубку, переключился на городскую линию и набрал 911. Ему пообещали, что патруль прибудет немедленно и попросили ничего не касаться. Поздновато, подумал он. Его убивала безнадежность ситуации. Копы ему выдадут на полную катушку за то, что он перевернул труп и касался вещей убитой. Ради Наоми Питер нарушил все правила, но ничего не добился.

Он был настолько на взводе, что, когда к нему с другого конца комнаты обратилась Кен, слова не сразу до него дошли. Она говорила, что, если сюда сейчас нагрянет полиция, ей бы не хотелось оставаться, тем более что помочь она ничем не может.

Даймонд поблагодарил ее со всей теплотой, на которую был способен в тот момент. Сказал, что она поддержала его в трудную минуту и героически оставалась с ним до конца. Кен ответила, что надеется, что девочка вскоре найдется, пожала Питеру руку и ушла.

Ситуация неподходящая, чтобы мучиться жалостью к себе, но Питера ее уход огорчил.

Ожидание в одиночку – де Винт, воспользовавшись предлогом, что пойдет провожать Кен, смылся из номера – казалось невыносимым. В спальне делать было нечего и, чтобы занять себя, Даймонд вернулся в ванную. Труп миссис Танаки лежал под водой вверх лицом, глаза сомкнуты, рот широко открыт. Не было смысла переворачивать ее на живот, даже если бы ему это удалось. Он честно расскажет полицейским, что сделал с тех пор, как явился сюда.

Глядя на мертвую женщину, Питер вспомнил, насколько твердым показалось ему ее бедро. Во время службы в полиции, он был вынужден прикасаться к жертвам, и ощущение трупного окоченения почему-то всегда действовало на него сильнее вида бездыханного тела. Утеря гибкости в мышцах превращала тела в подобие гипсовых слепков – разительный контраст с живой плотью.

Что-то здесь не так. Женщину убили менее часа назад. Он видел ее в аэропорту, преследовал на машине. Трупное окоченение проявляется через несколько часов, а не через такое короткое время.

Питер наклонился над ванной и потрогал руку убитой. На ощупь мягкая. Взялся за бедро, которого касался раньше. Твердое. Сработала память, и он получил объяснение. Вспомнил, как оператор коммутатора полицейского участка в Эрлс-Корт отозвалась о вещах фирмы «Рохан»: «Это нечто – сплошные карманы». Впечатление твердости было не следствием трупного окоченения. С каждой стороны на брюках имелось по два кармана – один в другом. И один из внутренних был закрыт на «молнию». Питер потянул замо́к. В кармане пряталась разгадка «окоченения».

Даймонд извлек на свет изрядных размеров кожаный бумажник. Открыл и увидел японский паспорт, выданный в декабре 1988 года. Просочившаяся вода испортила края страниц, но записи внутри остались нетронутыми. Они были на английском и японском языках. Согласно им, владелицей паспорта являлась миссис Минори Танака тридцати двух лет. Фотография была, несомненно, именно этой женщины. В паспорте был указан адрес в Иокогаме. Питер вынул блокнот и сделал пометку. В документ внесли ребенка: Эми, девочку, рожденную 2 февраля 1984 года. Даймонд вздохнул и покачал головой. Эми… Наоми… Бедная кроха!

Внизу послышались голоса. Тон знакомый любому, кто служил в полиции. Ясно, что эти люди явились не для того, чтобы сверить показания газового счетчика. Решительные шаги на лестнице и писклявый голос де Винта, изображавшего ответственного владельца гостиницы, у которого раньше не возникало ни одного недоразумения.

Даймонд поспешно осмотрел остальное содержимое бумажника. Там лежали недостающие посадочные талоны и билеты. Еще – несколько фотографий. Он выбрал одну и, прежде чем положить к себе в карман, некоторое время с изумлением рассматривал. В этот момент он решил, что не все расскажет полицейским.

Глава двадцать первая

В головах двух поднявшихся полицейских накрепко засела единственная мысль – если произошло убийство, до прибытия бригады экспертов место преступления необходимо сохранить в полной неприкосновенности. Увидев труп, они, правда, не зашли так далеко, чтобы снять ботинки и выйти на цыпочках из комнаты, но при этом всеми силами старались не касаться ничего, кроме ковра. От такой дисциплины в голове Питера должен был бы прозвенеть тревожный звонок, но его мысли были заняты другим. Он шел за ними и убеждал, что есть иные, более неотложные дела. Дал описание Наоми, мужчины в кожаной куртке и белого «Бьюика», даже продиктовал его номерной знак. Патрульные не могли взять в толк, по какому праву этот огромный наглый англичанин взялся ими командовать, и Питер изменил тактику. Стал обращаться с большим почтением и так терпеливо, что никто из знавших его не поверил бы, что он на это способен. Он повторял все снова и снова, пока один из полицейских не взял на себя ответственность связаться с центром и сообщить, что подозреваемый в убийстве находится на свободе с захваченной японкой – семилетней девочкой-инвалидом. Больше он ничего предпринять не мог. Механизм завертелся.

Место преступления словно намазали медом, и в гостиницу слетелись детективы, эксперты в белых комбинезонах, полицейские фотографы, помощник коронера и врач. Формальные процедуры затмили вызванный насильственной смертью ужас.

Следующие три часа Питера Даймонда пропускали через мясорубку следствия.

Насильственные смерти были в Нью-Йорке обычным делом, но случай с Минори Танакой стал особенным. Детективы в один голос утверждали, что убийство совершенно с особой жестокостью. Даже убийства имеют шкалу приемлемости, и пуля в голову на несколько пунктов выше утопления в ванне. Скрученные за спиной руки жертвы отмечались как особенно отвратительная деталь. Один детектив заметил, что преступник решил утопить жертву, потому что это относительно бесшумный способ лишения жизни. Ведь управляющий де Винт не слышал ничего такого, что бы его насторожило. Если бы не явился Даймонд и не потребовал открыть комнату, труп бы не обнаружили до завтра.

То, как с ним обращались, Даймонда возмущало. Ведь он сказал им, кто он такой. Но это не произвело на следователя никакого впечатления. Он заявил, что в качестве бывшего детектива Даймонд повел себя как Винни-Пух в кино о Джеймсе Бонде. Питер, хотя и не согласился с подобным сравнением, после того как на него два часа кричали, притворился, будто смотрит на ситуацию глазами американцев.

Его отвезли в Двадцать шестой полицейский участок, чтобы составить словесный портрет Кожаной Куртки. Этого он сам не раз требовал от свидетелей, не сознавая, насколько сложно добиться схожести с оригиналом. Затем дали взглянуть на подборку снимков известных преступников. Бессмысленное занятие, однако обязательная часть процедуры.

К одиннадцати часам вечера о белом «Бьюике» по-прежнему не было новостей, кроме того, что его рано утром угнали с улицы в Куинсе. Даймонду сказали, что, если машину не задержали в течение первых двух часов, шансы кого-нибудь арестовать минимальные. Если злодей профессионал, то бросит автомобиль и угонит другой. А в Нью-Йорке ни один мошенник не захочет признать себя любителем. Питер спросил, сообщили ли патрульным необходимые детали. Ему ответили, что связь по данному делу имеет статус приоритета. Если в опасности ребенок, то объявляется тревога высшей категории.

– Могу я еще чем-нибудь помочь?

Даймонд получил ответ, которого ждал.

– В таком случае ждете, чтобы я ушел?

– Именно. Сообщите ваш адрес.

– Что?

– Где вы остановились?

До этого момента Питер не думал, что в Америке у него нет крыши над головой.

– Я пока не успел снять комнату.

– Время позднее, мистер.

Он остановился у де Винта. В номере на первом этаже, без ванной, за шестьдесят долларов. Вероятно, разумный выбор. Его спонсор-борец осилил бы пятизвездочный отель в центре города, но убийство произошло именно здесь. К тому же в пятизвездочном отеле в центре косились бы на гостя, который приехал к ним совсем без багажа.

«Действовать! Зачем я вожу себя за нос? – говорил себе Питер. – Я тут связан по рукам и ногам. Убийца спрятал в городе больного ребенка, и даже у полиции нет никаких сведений».

Терпение, самодисциплина и вера в то, что что-нибудь обнаружится – таковы опоры, которые поддерживают детектива с опытом, когда все, что требовалось, сделано, но ничего не происходит. Питер много раз испытывал подобное состояние. Давление страшное, но надо оставаться сильным.

В ванной на первом этаже он достал из кармана фотографию, которую обнаружил у Минори Танака. Странный снимок, чтобы хранить его в бумажнике. Не из тех, какие люди достают, если хотят рассказать друзьям о родных. На фотографии был изображен могильный камень.

Надпись была на японском, кроме дат рождения и смерти покойного. Питеру пришлось прищуриться, чтобы прочитать: «02.02.1984–12.12.1988».

Он полез в карман за блокнотом, в котором записал данные из паспорта японки, и обнаружил, что память его не подвела. Внесенная в паспорт Эми Танака родилась 2 февраля 1984 года, что соответствовало дате рождения на могильном камне. Совпадение? Нет. Близнецы? Маловероятно. Скорее всего в могиле похоронена Эми Танака. Если так, она умерла четыре года назад. Но миссис Танака провела Наоми через пограничный контроль аэропорта имени Кеннеди, представив как собственную дочь, родившуюся 2 февраля 1984 года. Возраст примерно совпадал. Никаких других доказательств не требуется, если дети путешествуют по паспорту родителей. Ни фотографий. Ни свидетельства о рождении. Ни даже описания.

Даймонд вернулся в свой номер и лег на кровать, размышляя, зачем женщине потребовалось везти из Японии в Англию страдающую аутизмом девочку, выдавая за свою дочь? Очевидное предположение – она украла Наоми. Вероятно, она из тех несчастных матерей, которые крадут чужого ребенка, потому что их собственный умер. Питер расследовал подобный случай в Англии, хотя тогда дети были намного моложе – нескольких месяцев от роду. Все сочувствовали несчастной женщине, и он с облегчением узнал, что суд проявил к ней снисхождение. Каждый, кто потерял ребенка, понимает мотивы такого действия, пусть оно даже преступно.

Имеющиеся факты Даймонд принялся соединять в сценарий. В 1988 году в Японии в возрасте четырех лет и десяти месяцев умерла дочь миссис Танака, Эми. Убитая горем мать не сумела смириться с утратой. Вокруг росли и радовались жизни сверстницы ее дочери, как могла бы и ее Эми. То ли случайно, то ли сознательно женщина стала наблюдать за помещенными в специальную школу детьми и выделила среди других Наоми, поскольку та была примерно того же возраста, какого была бы Эми, если бы осталась жива. Она захотела взять ее, не сознавая, что девочка аутистка. Убедила себя, что ребенок нормальный, но брошенный и никому не нужный. Решила, что будет девочке хорошей матерью и даст любовь, которую та заслуживает.

Затем придумала способ, как увести ее из школы. Она прилетела в Англию с паспортом, куда была внесена ее умершая дочь, и с его помощью прошла пограничный контроль. В Лондоне во время похода за покупками в «Харродс» девочке удалось убежать от своей похитительницы, и она скрылась в отделе мебели. Там ее нашли после того, как вечером универмаг закрылся.

Расстроенная миссис Танака не представляла, как вернуть ребенка. Обращаться в полицию или в японское посольство она боялась и ждала сведений о местонахождении Наоми. Вскоре узнала ее во время телепередачи, и таким образом ей стало известно, что девочку поместили в школу Масгрейв. Явившись туда рано утром, она избежала встречи с учителями, а сила воли у нее оказалась покрепче, чем у миссис Строу. И вот, воссоединившись с Наоми, она бросается в бегство в Нью-Йорк.

С этого момента версия давала трещину. События в Америке не выдерживали никаких объяснений. Вмешательство Кожаной Куртки не соответствовало ни одному из фактов. Он явно дожидался женщину с намерением убить. Если не так, то пришлось бы признать, что он охотился в аэропорту на случайных жертв. Но и в этом случае вряд ли выбрал бы женщину с маленьким ребенком. Мог бы предвидеть, какие возникнут проблемы. Да и характер убийства не соответствовал версии случайного выбора. Также не подходили мотивы сексуального домогательства и грабежа.

Весь вечер Даймонд пытался воссоздать лишенный противоречий сценарий, но ничего не получалось. Где-то на более ранней стадии в цепи событий должен прослеживаться американский след, который он упустил. Но это все, до чего ему удалось додуматься. Питер покинул номер и поднялся наверх, чтобы проверить, нет ли чего-нибудь нового. Снаружи у двери в номер, где произошло убийство, сгорбился одинокий полицейский. Внутри никого. Полицейские уехали, и теперь следствие вели из штаба, где бы он у них ни находился.

Даймонд вернулся к себе, разделся и лег в постель. В Англии уже наступило утро, спать не хотелось, но он устал как собака.

Глава двадцать вторая

Оперативная группа вела расследование по собственным правилам, и опыт детектива Питера Даймонда в ее планы не входил. А он понял, что стоять в стороне морально труднее, чем возглавлять следственную бригаду.

Рано утром, сообразив, что ничего не ел после самолета, Питер отправился искать кафе и обнаружил на углу Бродвея и Сто четырнадцатой «Голодного Макса». В меню под номером семь значилась позиция, обещающая завтрак, включающий почти все, что имелось в кухне, и он заказал двойную порцию. Чтобы смотреть телевизор, Питер устроился на табурете у стойки – не самое удобное место для человека его комплекции. Гостиница де Винта не того разряда, где ставят телевизоры в номера, и он не знал, освещает ли пресса убийство японки и похищение Наоми. К его разочарованию, показывали какое-то дурацкое шоу, и два идиота смотрели его так, словно это была сенсация недели. Можно было догадаться попросить рассказать новости у того, кто принимал у него заказ.

– Думаете, справитесь с двумя завтраками?

– Не сомневаюсь.

– Приехали к нам?

– Да.

– Из Англии?

– Угадали.

– Где остановились?

Даймонд колебался. Он не ожидал, что подвергнется допросу со стороны нью-йоркского официанта, хотя видел, что он приставал и к другим.

– В «Фирбанке».

– Там, где обнаружили труп женщины?

– Да. – Питер попытался обратить разговор в шутку. – В ванных есть что угодно: погорячее и похолоднее. Администрация обеспечивает полотенцами и трупами.

– В наши дни полно всяких психов, – заявил официант, обращаясь ко всему залу. Трудно было судить, кого он имел в виду, не самого ли Даймонда. – Этот малый ночевал в «Фирбанке». – На сей раз он явно говорил о Питере.

Посетителей в кафе было много, но никого не заинтересовало, где провел ночь Даймонд. Когда перед ним появилась полная с верхом тарелка с беконом, колбасками, картофельными оладьями, четырьмя яйцами в сопровождении тостов и кофе, он получил в качестве бесплатного дополнения достоверную информацию.

– Я слышал, нашли машину, которой воспользовался убийца, – произнес официант.

Занесенные над тарелкой нож и вилка застыли в руках Даймонда.

– Где?

– Копы обнаружили ее в Чайнатауне.

– В ней никого?

– А вы что думали?

Даймонд съел двойной завтрак со скоростью, какую неделями будут обсуждать в «Голодном Максе», и поспешил в Двадцать шестой полицейский участок, где благодаря своему начальственному виду добрался до сержанта Стейна из детективного бюро, долговязого седеющего мужчины в выцветшей красной рубашке и черных джинсах, который этим утром был старшим следователем по делу об убийстве японки.

– Вы тот самый британский коп? – По тону американца было ясно, что его предупредили, чтобы он не сводил с Даймонда глаз.

– Я слышал, вы обнаружили машину?

– Патрульный нашел.

– В Чайнатауне? Это недалеко от Бауэри?

– Да.

– Где точно?

– Чайнатаун?

– «Бьюик».

– Его перевезли. – Сержант помолчал и добавил: – Для проведения экспертизы.

– Во сколько его обнаружили?

– Заявление будет сделано позднее.

– Перестаньте! – Питер начал раздражаться. – Я пришел не для того, чтобы удовлетворить нездоровый интерес.

– А для чего? – поинтересовался Стейн.

– Пропал ребенок, девочка в руках убийцы. Разве этого не достаточно для нью-йоркской полиции?

Сержант не дрогнул:

– Мистер, я должен задать вам кое-какие вопросы.

– Например? – Питер напрягся.

– Какое вам дело до этой девочки?

– На что вы намекаете, сержант?

– Мы внимательно присматриваем за мужчинами среднего возраста, которые преследуют маленьких девочек.

Стейн чудом избежал удара кулаком и понял это по тому, как двинулся на него Даймонд. Они стояли нос к носу, как боксеры, и сверлили друг друга взглядом.

– Твои слова не только оскорбительны, но провокационны, – заявил англичанин. – Я бы на твоем месте, если не хочешь расстаться со значком, не стал бы поливать грязью полицейского высокого звания.

Маленькая деталь, что Даймонд больше вообще не полицейский, не всплыла. Он вел себя так, будто звание было при нем. А Стейн подобных тонкостей не знал. И пошел на попятную, подняв правую ладонь, как индеец, заключающий мир:

– Проехали. Ладно? У меня выдалась трудная ночь.

– День может оказаться еще труднее, – заметил Даймонд. – Так в котором часу обнаружили машину?

– Около двух на Малбери-стрит.

– Кто-нибудь что-то заметил?

– Свидетели пока не объявились.

– Куда отвезли автомобиль на экспертизу?

– У экспертов есть мастерская на Амстердам-авеню.

– Пешком туда можно добраться?

– Можете доехать с патрульными. – Демонстрируя готовность помочь, Стейн несколько раз кивнул. Он обрадовался возможности избавиться от Даймонда.

Поездка с немногословным, жующим резинку патрульным дала Питеру время обдумать слова сержанта. Дети всегда подвергались насилию, но в последнее время шумиха по поводу преступлений против несовершеннолетних росла. Другой вопрос: соответствует ли это реальному положению дел? Статистику изнасилований и иных нападений на детей следует воспринимать в свете расширившихся возможностей обнаружения и освещения преступлений. Но какова бы ни была правда, мужчине, если он не отец и не учитель, лучше не попадаться на глаза в обществе юных созданий. Даймонд жалел, что несколько извращенцев и охочие до сенсаций журналисты делают доверие между взрослыми и детьми нежелательным, если вообще возможным.

Бездетный, он не мог в полной мере встать на точку зрения родителя. Но разве всех бездетных, кто любит детей, надо записывать в потенциальные извращенцы?

Место, куда отвезли на экспертизу машину, оказалось не той кристально чистой мастерской с лабораторией, какую Питер ожидал увидеть. Оно представляло собой переделанный гараж с парой эстакад и смотровых ям, где хозяйничали молодые люди в промасленных комбинезонах. «Бьюик» загнали во двор и не обращали на него никакого внимания.

Даймонд легко сошелся с дружески настроенным техническим экспертом, которого явно не предупредили, что в присутствии смутьяна-англичанина нужно держать ухо востро. И он охотно пояснил:

– «Бьюик»? Займет по крайней мере неделю. У меня такое впечатление, что на нем ездила половина нью-йоркцев и пользовалась, чтобы заняться сексом и покурить. Скорее всего он принадлежал группе студентов.

– Следовательно, какую-то предварительную работу вы уже проделали?

– Залезли внутрь и собрали мусор на экспертизу.

– Мусор?

– Сигаретные пачки, окурки, конфетные обертки, обертки сэндвичей, пакетики от презервативов, чеки с бензоколонок, алказельцер, жевательную резинку, шариковые ручки, парковочные квитанции, гигиенические прокладки, контейнеры из ресторанов навынос… Продолжить?

– Впечатляет. Уже упаковали?

– Слушайте, дайте передохнуть. Только за последнюю ночь привезли четыре машины.

– Можно посмотреть на вашу коллекцию? Я подключен к расследованию.

– Пожалуйста.

Даймонда проводили в дальний конец гаража в большую комнату, где на длинном столе лежали перечисленные предметы. Одного взгляда было достаточно, чтобы первоначальное впечатление добродушной расхлябанности моментально исчезло. К каждому предмету прикрепили ярлык с номером и обозначением места, где он был найден в машине.

Если судить по чеку с бензоколонки, салон «Бьюика» не чистили по крайней мере с февраля. Но теперь весь хлам выгребли и аккуратно пронумеровали. Предстояла адская работа: попытаться определить то, что выбросил убийца миссис Танака.

– В задке проверяли?

– У кого в задке? – удивился собеседник.

«Надо следить за языком и употреблять только то, что принято здесь, – подумал Даймонд. – Проблем и без того хватает».

– В том месте в задней части автомобиля, где перевозят вещи.

– В багажнике? Конечно.

– Я спросил, потому что не увидел на бирках привычного слова. Теперь понимаю, почему.

– Ясно.

Питер наклонился над шариковыми ручками:

– Полагаю, вы можете определить, если ими недавно пользовались. Не дергайтесь, я не собираюсь дотрагиваться.

– Каким образом?

– Если ручкой долго не пользовались, она засыхает. Потом ее приходится расписывать – водить шариком по какой-нибудь поверхности, чтобы на него поступила паста.

Эксперт принял эту констатацию очевидного более серьезно, чем она того заслуживала:

– Вероятно. Но мне не известен ни один тест, который бы позволил определить, сколько времени прошло с тех пор, как ручкой пользовались в последний раз. Это зависит от многих факторов – например, от температуры воздуха в том месте, где она лежала. Мы и с трупами частенько ошибаемся, чего там говорить о шариках.

– Но если паста подается сразу, можно с большой долей вероятности утверждать, что ручкой недавно писали. – Даймонд разглагольствовал, как Шерлок Холмс, с той лишь разницей, что ни на кого не производил впечатления, и меньше всего на себя. Хватит уже о шариках! – Можно посмотреть чеки?

– Конечно. Только держите за скрепку и отделяйте друг от друга вот этой спицей.

– Не могу представить, чтобы убийца останавливался на заправке. – Питер поднял связку чеков. – Вряд ли здесь обнаружатся его отпечатки пальцев.

– Можно проверить по датам, – заметил эксперт.

– Меня не интересует дата. – Питер действовал, повинуясь внутреннему импульсу, и перебирал деревянной спицей квадратики бумаги.

– Ищете надпись на обороте? – предположил эксперт.

– Вы уже смотрели?

– Не было времени. С какой стати кому-то понадобилось писать на чеках?

– Маленькая девочка, которую похитили, очень любит рисовать.

– Вы считаете, это может дать ключ?

– Не исключено. – Даймонд положил чеки на стол. – Но, к сожалению, тут ничего нет.

Он взял парковочные квитанции и также внимательно оглядел. И на них Наоми не оставила следа. Он огорченно вздохнул.

– Вы закончили?

– Я вас задерживаю?

– Ничего. Все в порядке.

– В таком случае я хотел бы посмотреть все, что тут лежит. Если вам нужно возвращаться к работе, обещаю, что ни на чем не оставлю своих отпечатков пальцев.

– Договорились.

Ему доверяли, и от этого потеплело на душе.

Шанс найти улику был невелик, но все же лучше копаться в мусоре, чем вообще ничего не делать. Пользуясь спицами, как палочками для еды, Питер перебирал лежавшие на столе предметы, выискивая те, какими недавно пользовались. Распечатанная пачка мятной жвачки. Он подумал, что ее могли предложить девочке, чтобы та успокоилась. Но обертка пластинок резинки была настолько грязной, что ее наверняка раскрыли несколько месяцев назад.

Даймонд все-таки считал, что Наоми могли дать что-нибудь съестное, чтобы она меньше сопротивлялась, и стал осматривать стопку контейнеров разной формы из различных заведений быстрого питания. Они сохранили сладковато-прокисший запах – вот уж чего он не хотел бы брать в руки. Трудно представить, какая вонь была в салоне «Бьюика» в летний день, если кому-то приходило в голову на время закрыть все окна.

Два контейнера были относительно недавнего происхождения, и он отделил их от остальных. Коробки не из полистирола, как другие, а из белого картона. Судя по жирным пятнам и сахарным крошкам, в них, вероятно, лежали пончики.

Даймонд перевернул одну из коробок: дно – прекрасная поверхность для рисования, но оно было чистым. Почему он так упорствовал, считая, что Наоми могла оставить рисунок, причем такой, который содержит информацию? Им руководила некая сила, подобная телепатии. Словно девочка подталкивала найти то, что хотела передать ему. Ничего сверхъестественного в этом не было – у Питера и раньше возникали предчувствия, впоследствии они сбывались – например, что он непременно встретит в чужом городе старого знакомого.

Поэтому, увидев на дне второй коробки чернильные линии, Питер не стал молотить кулаком по воздуху и кричать: «Эврика!»


Он терпеливо объяснял в участке сержанту Стейну, как Наоми любила рисовать – видимо, таким образом пыталась компенсировать вызванную немотой невозможность общаться с людьми.

– Думаете, ее работа? – спросил Стейн.

– Не совсем. Я сделал копию с рисунка на коробке из-под фастфуда. Сама коробка осталась в мастерской с другими найденными в «Бьюике» вещами. Паста соответствует той, что в ручке, найденной рядом с передним сиденьем. Нельзя утверждать, что рисунок сделала именно Наоми, но по виду коробки можно предположить, что та недолго пролежала в машине. Полагаю, убийца где-то остановился, чтобы накормить девочку, или она взяла коробку в машине и воспользовалась, чтобы сделать набросок.

– Вы называете это наброском. Не поймите меня превратно, но мне это больше напоминает каракули. Что здесь нарисовано?

– Не знаю, – признался Питер. – Оригинал в два раза больше копии. – Он положил блокнот на стол сержанта.


Пасьянс Даймонда

– Вы считаете, это что-нибудь означает?

– Если рисовала Наоми, то да. У нее оригинальный взгляд на мир, но ее рисунки удивительно точны.

– Это карта?

– Не исключено.

– Если рисунок может чем-то помочь, необходимо этим воспользоваться, – кивнул сержант. – Что мы здесь имеем? Похоже на эстакаду, а эстакад в Нью-Йорке немного.

Питер посмотрел на коробку. Стейн предположил, что нарисован тянувшийся с юго-востока на северо-запад путепровод, пересекавший более мелкие дороги.

– Если так, то что это за квадрат?

– Наверное, автомобиль.

– Вид с высоты птичьего полета?

– Вероятно.

– А продолговатая форма примерно посередине?

Сержант на мгновение задумался:

– Вы сказали, что у девочки особенный взгляд на мир? Не исключено, что это вид на «Бьюик» снизу. Она нарисовала глушитель.

– Вид снизу?

Питер усомнился, что у девочки в возрасте Наоми достаточно технических познаний. И еще он считал, что у нее не хватит абстрактного воображения, чтобы изобразить местность в виде карты.

– Она рисует по памяти то, что видела. В Англии ехала в поезде, а потом точно изобразила, как выглядит спинка переднего сиденья, на которую смотрела во время поездки.

– Это принесло пользу расследованию?

– Напрямую – нет.

Сержант Стейн изогнул бровь, словно спрашивая, нужно ли тратить время, разгадывая каракули японки.

– То, что вы приняли за автомобиль, мне напоминает лезвие старомодной бритвы, – заметил Даймонд.

– Гм… – недоверчиво хмыкнул американец.

– Такой, какими пользовались прежде, чем изобрели одноразовые.

– Я помню лезвия для бритв. Но если это бритва, то мне трудно представить, что означает все остальное.

– Мне тоже.

– Простите, у меня дела.

Сержант ушел, оставив Даймонда разбираться с картинкой. Он повертел блокнот, надеясь, что поймет смысл рисунка, если посмотрит на него с другой стороны. Не было уверенности, что то, что он принял за верх, на самом деле верх. Коробку из-под пончиков можно поворачивать как угодно и разрисовывать с любого конца. Ничего нового в голову не приходило. Прямоугольник с любой точки обзора напоминал бритву. Образ засел в мозгу, и Питер не мог представить ничего иного.

Ближе к полудню явился лейтенант Истланд – тот самый офицер, который сравнил Даймонда с Винни-Пухом. Он вел расследование и сообщил, что есть прогресс в установлении личности убитой. Японская полиция проверила, кто проживал по указанному в паспорте адресу. Миссис Танака была разведена и жила одна. До прошлого ноября работала секретарем в Иокогамском университете.

– Секретарем? – удивился Питер. – Расплывчато. Термин может означать полномочного администратора или обычную машинистку.

– По моим сведениям, она работала на факультете естественных наук в команде сотрудников издательской системы, – ответил Истланд. – Что же до девочки…

– Лейтенант! – перебил его Даймонд. – Вот о ней я хочу вам кое-что рассказать. – Сейчас он попадет в неловкое положение, но ничего не поделаешь. – Я уверен, что Наоми не является дочерью миссис Танаки. Ее дочь умерла. Я обнаружил фотографию могилы. Той девочки, которая занесена в ее паспорт. – Он достал из кармана снимок и ждал, что его немедленно порвут на куски. Сокрытие улики не самый верный способ завоевать друзей и повлиять на людей.

– Откуда вы это взяли?

Даймонд объяснил и извинился.

– Почему показываете снимок теперь? – Истланд не вспылил. Сухопарый мужчина лет сорока, с тонкими губами, он тщательно взвешивал слова.

– Он может иметь отношение к делу.

– Вчера вечером вы об этом знали!

– Я рассмотрел его после того, как вы со мной побеседовали.

– И не захотелось продолжить?

– Причина не в этом.

– А в чем?

– В приоритете. Я хотел, чтобы не возникло никаких осложнений, механизм завертелся бы, и поиски Наоми начались. Не важно, кто она такая.

– Это все, что вы изъяли из бумажника?

– Да.

– Я могу вам верить?

– Разумеется.

– Знаете, кто вы такой?

– Знаю, кем меня считаете вы.

– Ну, раз мы оба все понимаем, будьте любезны, поделитесь со мной рисунком, который вы обсуждали с сержантом Стейном.

Сарказм не мог быть более язвительным, но лейтенант хотя бы признал, что Даймонд тоже внес вклад в их общее дело. Он снова вынул блокнот. Но, не желая предвосхищать возможные версии лейтенанта, упоминать о лезвии бритвы не стал.

– Вы верите, что это нарисовала девочка?

Даймонд объяснил, что он сделал копию. Истланд, хмурясь, рассматривал изображение.

– Ну и что это по-вашему? – спросил он.

– Мне кажется, маленький объект – лезвие бритвы.

– Исключено. В таком случае на чем оно лежит? На полке? Тогда мы в ванной, а полукруглая линия – граница раковины.

– Я об этом не думал.

– В ванной, примыкающей к комнате, где произошло убийство, такой же умывальник, но полка расположена под другим углом. Мне не приходилось видеть, чтобы полки вешали во всю ширину раковины. Впрочем, дети рисуют предметы с необычных точек зрения.

– Ей надо быть выше вас и меня, чтобы взглянуть на полку в таком ракурсе, – заметил Даймонд.

– Я же говорю, дети рисуют так, как хотят.

– Она скрупулезный художник.

– Полагаете, это важно?

– Учитывая, как мало мы знаем… – В сознании Питера что-то забрезжило, и он оборвал фразу на полуслове.

– Даже если это рисунок ванной, – продолжил лейтенант. – Даже если это лезвие бритвы, хотя я не помню, была ли там бритва. Что нам это дает?

Внезапно рисунок обрел для Даймонда смысл, и все встало на свои места.

– Это татуировка!

– Что?

– Лезвие бритвы – татуировка. Взгляните по-другому: то, что вы приняли за полку, человеческая рука на руле. Девочка рисует то, что видела перед собой, когда сидела пристегнутая на переднем сиденье рядом с ним.

– Наверное, вы правы, – после паузы кивнул американец.

Глава двадцать третья

Один из старейших в участке полицейских вспомнил татуировку с изображением лезвия бритвы. В конце семидесятых годов она являлась символом подростковой банды, которая, вдохновляемая движением панк-рокеров, наводила шороху в районе Бруклина. В 1978 году банда насчитывала максимальное количество членов – сорок человек. В восьмидесятые годы на смену ей пришли другие банды.

– У вас должны быть образцы татуировок известных преступников, – предположил Даймонд.

– В компьютере, – произнес лейтенант.

Они проверили. Одиннадцать мужчин имели татуировку в виде лезвия бритвы на одной или другой руке. Не все были из бруклинской банды. Некоторым, судя по всему, просто нравился вид лезвия. В одном случае, когда эта увлеченность дошла до крайности, цепочка из лезвий начиналась на тыльной стороне ладони одной руки, вилась по плечам и спускалась по другой руке.

Полицейский за компьютером открыл страничку: «Особые приметы». Описания троих из бруклинской банды напоминали внешность Кожаной Куртки. Даймонд попросил показать снимки анфас и в профиль. Пришлось идти в архив в другом здании, в этом же квартале. К их приходу папки разложили на столе, и Питер почувствовал, как сильно забилось сердце.

Рисунок Наоми сделал свое дело. Один из тех, кто был на фотографиях, оказался Кожаной Курткой. Никаких сомнений. Неприятное узкое лицо, те же глаза и на фотографии в профиль нос Чарльтона Хестона.

– Это он.

– Ландин? Тип не из приятных.

Кожаную Куртку звали Фредерик Андерс Ландин. Тридцати двух лет. За юношескими правонарушениями следовали два приговора за вооруженные ограбления. Между ними один за убийство, но Ландина отпустили после апелляции. Имелась информация, что после второго трехлетнего срока Ландину стали предлагать работу в качестве наемного убийцы. В настоящее время находится под полицейским наблюдением – так, по крайней мере, утверждало досье – с целью упрятать его за решетку на долгий срок, а не ограничиваться символическим приговором за умысел.

– Тут сказано, что он у вас под колпаком.

– Вы на сто процентов уверены, что это он? – спросил лейтенант Истланд.

– Абсолютно.

– Видели, как он встретил на стоянке в аэропорту миссис Танака с девочкой?

– Лейтенант, я был от него так же близко, как сейчас от вас.

– Хорошо. В таком случае задержим его.

– Каким образом?

Истланд пожал плечами, давая понять, какого он мнения о тупоголовых английских детективах.

– На это есть патрульные.

– Учтите, это не обычный арест, – предостерег Даймонд. – Он убийца. Захватил ребенка. Безопасность девочки прежде всего. Вы посылаете двух патрульных. Может начаться перестрелка.

– Что предлагаете вы? Засаду?

– Согласно документам, за ним уже наблюдают.

– Не верьте всему, что написано в досье. Наблюдение может означать, что у нас есть человек, который приглядывает за ним пару раз в неделю, когда он играет в бильярд.

Даймонд не понимал, откуда такая бравада. Видимо, подобным образом американский детектив старался отгородиться от царивших на улицах опасностей.

– Лейтенант, вы спрашивали моего совета. Я бы предложил, если возможно, проявить изворотливость. Если попытаться арестовать его в комнате, где находится девочка, мы поставим ее жизнь под угрозу.

– Премного вам благодарен, мистер Даймонд, – ответил Истланд, изображая английский выговор примерно с тем же успехом, как комик Дик ван Дайк в «Мэри Поппинс». – Прокатимся до Куинса, где остановился джентльмен, и будем утонченными. Полагаю, вы составите нам компанию?

Сарказм Питера не позабавил, но он принял предложение ехать в машине сержанта Стейна.

Когда они вынырнули из тоннеля Мидтаун, уже смеркалось и зажглись уличные фонари.

– Вы при стволе? – спросил Стейн.

– Нет.

– Неужели английские копы ходят на задания пустыми?

– Как правило, да.

– И вам ни разу не понадобилось оружие?

– До сих пор нет.

Даймонд мог бы добавить, что прослыл самым криворуким человеком на свете. У него оружие могло бы выстрелить в неподходящий момент, вот как сейчас – от тряски. Пружин в сиденье он совершенно не чувствовал.

– А я бы уже пять раз отправился на тот свет, не будь при мне моего пистолета, – заявил Стейн.

Район, куда они ехали, считался не худшим, но отнюдь и не лучшим в Куинсе. Дома построили на рубеже веков, и в то время улица, наверное, выглядела нарядной. Пожарные площадки перед фасадами зданий хранили приметы клонившегося к закату теплого дня: полотняные стулья, горшки с цветами, матрасы, банки из-под пива, коробки из-под фастфуда. Патрульный на углу махнул им рукой.

– Дальше нельзя. Улица просматривается из окон подозреваемого.

– С какой стороны квартира?

– Справа.

– Его видели?

– Нет, но свет горит.

– Может, повезет.

Они вылезли из машины и присоединились к Истланду и двум другим детективам, которые подъехали сразу за ними. С другой стороны появилась еще одна машина с полицейскими. Истланд связался по рации с теми, кто уже занял позицию ближе к дому, и стал отдавать приказания. Он действовал четко и теперь больше нравился Даймонду.

– Нам помогают люди из соседних квартир, – сообщил Истланд.

– Они видели девочку?

– Боюсь, что нет.

– Слышали ее голос?

– Никто об этом не упоминал.

– Может, в доме очень толстые стены?

– Не исключено.

– Каков ваш план?

– У нас есть возможность какое-то время подождать. Если повезет, он в течение следующего часа выйдет за едой, и тогда мы возьмем его. Хотите подойти поближе?

– Не откажусь.

Даймонда поручили сержанту Стейну, и они как два местных жителя, выгуливающих несуществующих собак, направились к дому 224, где свет на втором этаже давал надежду, что Фредерик Ландин у себя в квартире. Жалюзи были закрыты, но топтаться у фасада было опасно – просвет между планками в палец шириной давал возможность свободно обозревать улицу.

Они остановились в конце квартала, и Стейн предложил Даймонду сигарету. Он хотел взять, но вспомнил, что теперь считается некурящим. Щелкнула рация сержанта, и раздался голос Истланда:

– Что-нибудь видишь?

– Свет в окнах. Жалюзи. Первый этаж темный, возможно, нежилой, – отрапортовал Стейн. – Парадная дверь на вид простая. Нам входить?

– Пока нет.

– Проблема в том, – объяснил Стейн Даймонду, разъединившись, – что, если у Ландина возникнут подозрения, выход один – осада.

Хотя быстро темнело, на такой риск Питер согласился бы пойти.

– Осада требует большого количества людей, – продолжил сержант. – Мы не можем позволить себе этого.

Вскоре рация вновь ожила.

– Ладно, не торчать же здесь всю ночь из-за этого кретина! – возмущенно объявил Истланд. – Ты с Даймондом входишь со стороны улицы. Занимайте квартиру на первом этаже и будьте готовы подняться, как только Ландина выкурят из берлоги и отделят от девочки. Ясно?

– Да, лейтенант, – произнес Стейн.

Питер еле сдержался, чтобы не выхватить у него рацию – хотелось крикнуть Истланду, чтобы тот не допустил перестрелки, но здравый смысл подсказывал, что его вмешательство ничего не изменит. Операцией руководил лейтенант, его люди на него смотрели, и он не позволит, чтобы ему давал советы какой-то англичанин. Успокаивали слова, что он намеревался отделить Ландина от Наоми.

Они со Стейном вернулись по улице к дому. Совсем стемнело, фасад был плохо освещен, и они еле различали ступени. Сержант запустил руку под куртку, явно нащупывая рукоять пистолета, без которого не мог обходиться, и попросил Даймонда толкнуть дверь. Она легко открылась.

Внутри царила тишина. Они оказались в холле перед пролетом лестницы. Справа находилась дверь квартиры, в которой им предстояло занять позицию. Даймонд взялся за ручку – он не смел надеяться, что и эта дверь окажется незапертой. Дверь не поддавалась. Один точный удар мог бы решить проблему, но переполошил бы весь дом.

К счастью, сержант Стейн запасся всем необходимым – при нем была пластмассовая полоска, известная у полицейских и взломщиков как незаменимое средство для отжимания защелки замка. Он действовал ею умело, дверь не устояла и открылась вовнутрь. Их окутал теплый воздух, отдающий запахом дешевых духов и тела. Бордель, подумал Питер, и эта мысль укрепилась, когда он услышал сонный, но нисколько не встревоженный женский голос:

– Эй, кто там? Сколько времени?

Скрипнул диван, женщина, пошевелившись, встала и, пошатнувшись, подошла к настольной лампе.

– Парни, вас что, не один, а двое? Двоих я сразу не принимаю. Извините, одному придется подождать. – Ее рука уже коснулась лампы.

– Оставь! – приказал Стейн.

– Какого черта…

Даймонд кинулся к ней и закрыл рот ладонью. Она вырывалась, и он обхватил ее за талию. На ней было что-то шелковое, рука скользила, потому что под материей ничего другого не было. Его короткое «Спокойно, мы из полиции» было не самым лучшим выбором, чтобы ободрить женщину ее профессии, но ничего другого в голову не пришло.

Стейн выразился вразумительнее:

– Пикнешь – угодишь за решетку. Мы пришли за тем типом, что живет наверху. Знаешь его?

Даймонд ослабил хватку.

– Ты о Фредерике? – Женщина спросила так громко, что оба полицейских замахали руками. И, сбавив тон, добавила: – Что он такого натворил?

– Ребенок с ним?

– Ребенок?

– Девочка.

Женщина колебалась:

– Несовершеннолетняя?

– Совсем маленькая, ребенок, вот такого роста, японка.

– Фредерик? У него никогда не работали малолетки. Совершенно уверена, он не связывается с детской проституцией. Я бы не стала работать на человека, который заставляет заниматься этим детей.

Даймонд не проронил ни слова, но почувствовал гулкие удары пульса в голове и внезапную сухость во рту. До этого момента ему не приходило в голову, что детская проституция может быть мотивом похищения Наоми. Теперь же приходилось учитывать и такую мерзкую возможность. Ландин явно зарабатывал сутенерством. Дай бог, чтобы женщина оказалась права: он знал границы дозволенного и не продавал клиентам детей.

– Слышала что-нибудь сверху? – спросил Стейн.

Она покачала головой.

– Вообще ничего?

– Отсюда не слышно, если там говорят.

– Но должно быть слышно, если ходят.

– Да, что-то такое…

– Вчера вечером?

– Вроде бы.

– Он находился один или с кем-то?

– Не могу сказать.

– Ты говорила с Ландином после вчерашнего дня?

– Нет.

– А сейчас он дома?

– Откуда мне знать? Я спала, пока вы не заявились. Вам кто-то дал ключ?

– Шла бы ты снова спать, – не слишком вежливо предложил сержант.

Он сообщил по рации лейтенанту, как обстоят дела в нижней квартире.

– Оставайтесь на месте, – приказал тот. – А жрицу любви отправь к нам. Она может оказать помощь.

– Слышала? – обратился сержант к укладывающейся на диван женщине. – Быстро одевайся, и на выход!

– И вот что, Стейн! – снова прозвучало из рации.

– Слушаю, лейтенант.

– Когда он выйдет, предоставь его нам. Сам быстро в квартиру искать девчонку.

Ворча, что не желает принимать участие в полицейской операции и в темноте ничего не может найти, проститутка тыкалась по квартире, собирая одежду. Даймонд едва ее замечал – он был в ужасе от того, что только что услышал. Минуту назад готов был уговаривать полицейских, чтобы те обошлись с Ландином мягче, ведь тогда осталась бы возможность получить от него информацию. Но если чудовищное предположение не вымысел, его самого придется удерживать, чтобы он не расправился с негодяем.

– Что ты копаешься? – спросил сержант у женщины. – Что потеряла?

– Косметичку с губной помадой и всем прочим.

– Шевели задом, выметайся!

Она послушалась.

Истланд собирался воспользоваться ею как приманкой. Ландин скорее откроет дверь женщине, которая на него работает, чем нью-йоркскому полицейскому. Над их головами скрипнули половые доски. Стейн немедленно сообщил об этом лейтенанту. До сих пор операции ничто не грозило: с фасада и с тыла люди расставлены и ждали приказа к штурму.

Даймонд тоже ждал, стараясь настроиться на то, что им со Стейном предстояло выполнить. Он должен верить, что в квартире наверху они найдут Наоми невредимой. Вспоминал, какой маленькой казалась в его ладони ее рука. Как правило, он не забывал, какие у людей глаза. Мог представить и ее, из-за болезни не очень выразительные. Но больше трогала память о прикосновении.

Они с сержантом заняли позицию у двери, приоткрыв ее, чтобы видеть коридор. Понимали, что заваруха начнется не сразу, и ждали еще минут двадцать, прежде чем начались события.

Послышался звук открываемой двери подъезда, затем шагов по плиткам пола в коридоре. Жрица любви прошла мимо своей квартиры и стала подниматься по лестнице, сапоги на кожаных подошвах – примета ее профессии – громко стучали по деревянным ступеням.

Стейн изготовил пистолет. За проституткой мелькнули две тени. Они двигались бесшумно. Женщина повернула на площадке и направилась к последнему пролету. Ее эскорт не отставал. В узкой щели между дверью и косяком появились другие притаившиеся в холле полицейские. Она скрылась за поворотом, затем громко прозвучал дверной звонок квартиры Ландина и ее голос:

– Фредерик, это я, Дикси!

Даймонд услышал, как наверху прошел человек, но звука открываемой двери не последовало – видимо, хозяин разглядывал гостью в глазок. Снова послышалась трель звонка.

К этому моменту вооруженные полицейские наверняка успели расположиться по стене по обе стороны от двери.

– Фредерик, ты дома?

Щелкнул замок.

– Привет, Фредерик! – произнесла проститутка. – Можешь на минуту спуститься?

– Какого черта тебе надо? – спросил Ландин.

– Небольшая проблема с клиентом. Пожалуйста.

– Что за проблема?

– М-м-м… не хочет уходить.

– Как так?

Ну же, мысленно уговаривал его Даймонд, выйди, переступи порог.

– Я же сказала, кочевряжится.

– Получил свое и не желает убираться? Торчит в квартире?

– Не могу от него избавиться.

– Кто он?

– Какой-то парень. Не знаю. Я не могу работать, пока он не уйдет.

– Хорошо. Возвращайся к себе. Сейчас разберусь.

Дверь захлопнулась. Даймонд в отчаянии схватился за голову. Проститутка Дикси спускалась по лестнице быстрее, чем поднималась. И, пробегая мимо Питера и Стейна, бросила:

– Смотрите не подведите, ребята! Иначе мне крышка.

– Закрой рот, – потребовал сержант. Вот и помогай после этого копам.

Снова ожидание и на сей раз дольше прежнего, хотя продолжалось менее пяти минут. Затем наверху послышались шаги, Ландин пересек комнату, щелкнул замок. Он вышел на лестницу, и раздался крик:

– Стоять! Полиция!

Ландин не захотел подчиниться и пошел на прорыв. На пути к лестнице свалил двоих или троих, грохнул выстрел, за ним еще два. Крик боли, человек шлепнулся на лестницу и скатился на несколько ступеней.

– Попался, – прокомментировал сержант Стейн и выглянул в щель. Снаружи перекрикивались полицейские, решая, безопасно ли приближаться к раненому. – Пошли.

В холле они увидели лежащего на полу у лестницы мужчину в белой футболке и черных джинсах. Над ним стоял полицейский. Стейн промчался мимо и понесся вверх, прыгая через две ступени. Даймонд не отставал.

Дверь в квартиру Ландина осталась открытой. После долгого ожидания в темноте свет внутри показался ослепительным. В глаза бросилось богатство обстановки: мебель из светлого дерева с коричневой кожаной обивкой, китайский ковер, огромные комнатные растения, абстрактные бронзовые статуэтки. Но никаких следов маленькой девочки. Даймонд проверил другие помещения – спальни, кухню, ванную. Стянул с кровати покрывало, открывал шкафы, с опаской заглянул в ванну. Пусто. Он вернулся в гостиную и осмотрелся – не пропустил ли чего-нибудь.

– Мистер Даймонд! – окликнул его из ванной Стейн. Он вошел туда вслед за Питером и остался. Стоял на коленях над унитазом. – Это тот ребенок?

Питер похолодел от ужаса.

– Я всегда заглядываю в толчок, – объяснил полицейский. – Когда они паникуют, то бросают в него предметы и пытаются смыть. – Он держал кусочки разорванной фотографии.

Даймонд сложил их на полу. Кусочков оказалось семь, и они составили неполный, но узнаваемый портрет.

– Да, это Наоми, – кивнул он.

Глава двадцать четвертая

– Кроме всего прочего, – сказал Даймонду лейтенант Истланд, – с вашей комплекцией вы туда не влезете. – Стейн с удобствами доставит вас до больницы.

– Поеду на «Скорой помощи», – заявил он.

Даймонд уже поставил ногу на подножку; дело осталось за малым – забраться в машину. Подножка была высокой, такому грузному мужчине подняться в салон оказалось непросто.

– Сзади едет врач и один из наших сотрудников.

– Пусть сядет впереди, – предложил Питер. – А я присмотрю за задержанным. Слушайте, парень не сбежит с двумя пулями в ноге.

– Вы можете допросить его в больнице.

– Мне нужны ответы сейчас. Вы и так потеряли много времени.

Слово «вы» задело американца:

– Мы потеряли время? Это вы настаивали, чтобы операция проходила как вечеринка на День благодарения. Мягкий подход. Вспомните, не вы ли пеклись о судьбе девочки?

– Я. И ее судьба меня по-прежнему беспокоит.

Даймонд втиснулся в дверцу и, чтобы подняться в салон, ухватился за край носилок. Последствия получились почти катастрофическими – установленные на тележку носилки двинулись в его сторону. Но у Питера все же хватило силы, чтобы оказаться в машине и не позволить носилкам опрокинуться и вывалить злополучного Ландина на землю. В салоне Питер устроился на свободном сиденье рядом с врачом. Человеку его размеров проще действовать, чем доказывать.

– До скорого, лейтенант, – произнес он.

Истланд обжег его взглядом и процедил:

– Если вы типичный представитель Англии, то не удивительно, что у вас все залито дождем. Странно, что еще дерьмо не валяется. – Он кивнул водителю и захлопнул дверцу.

– Сколько это займет времени? – спросил Питер сидящего рядом молодого человека, словно ничего не слышал.

– Поездка в больницу? Минут шесть-семь, – ответил тот.

– Хорошо. – Он подался к дальнему концу носилок, чтобы видеть лицо раненого.

– Осторожнее с его ногой, – предупредил врач.

– Осторожнее с моей ногой, – забеспокоившись, повторил Ландин. Ему сделали укол обезболивающего, но шарившая около больной ноги рука не предвещала ничего хорошего.

– Плевать на его ногу, – буркнул Даймонд. – Покажите мне его руку. Правую.

Врач откинул простыню с тела раненого. На правой руке красовалась татуировка в виде лезвия бритвы.

– Думаешь, я наркоман? – усмехнулся Ландин. – Ошибаешься.

– Ладно. Значит, способен говорить. Я хочу знать о девочке. Где она?

– Требую адвоката.

Старая песня, подумал Даймонд.

– Вот что, Ландин, извращенцев, которые тешатся с маленькими девочками, никто не любит. В тюрьме с такими бывают несчастные случаи.

– С маленькими девочками? Ты о чем?

– Не вешай мне лапшу на уши. Я видел, как ты умыкнул ее в аэропорту. Вместе с матерью.

– Ах, вот ты кто…

Даймонд удивился, что Ландин не сразу узнал его. Хотя с носилок Ландину было трудно рассмотреть Питера. Одно хорошо: тема немедленного привлечения к допросу адвоката, похоже, была закрыта.

– Да, мы знакомы, растлитель детей. Я тот, кого ты сбил с ног багажной тележкой.

– Неправда.

– Что сбил меня на пол?

– Первое: что я извращенец.

– Хочешь сказать, что ты действовал в интересах другого извращенца?

– Я ничего не хочу сказать.

– Это еще позорнее – поставлять детей подобным людям.

– Чушь собачья.

– Не выводи меня из себя.

– Что? Сойди с моей ноги.

– Где девочка? Что ты с ней сделал?

– Я не обязан отвечать. Кто ты такой?

– Мужчина, у которого проблема с весом. – Рука Питера демонстративно подбиралась к ноге Ландина. – Иногда мне нужно на что-нибудь опираться.

– Отвали от меня, придурок!

– Я бы на твоем месте не обзывался. Где она?

– Девчонка?

– Да.

– С ней все в порядке. Ничего такого, что ты думаешь.

– С ее матерью отнюдь не все в порядке. Ты убил ее, а потом и девочку?

– Нет, говорю же тебе, нет.

– Она жива?

– Да.

– Где ее искать?

Молчание.

– Ландин, где ее искать?

– Отвяжись! Я ее отдал. Такие мне поставили условия.

– Кому?

– Не знаю.

– Она тебя совсем не заботит?

– В каком смысле?

– Понятие «заботиться о ребенке» для наемного убийцы ничего не значит. Объясню по-другому: тебя будут судить за убийство миссис Танака. Если девочка тоже мертва, то станешь соучастником второго убийства.

– Она жива.

– Ты повторяешь, что она жива, но откуда тебе известно? Может, тот, кому ты ее отдал, отправил ее на тот свет.

– Вряд ли.

– Он нанял тебя, чтобы убить ее мать. Почему бы ему не поступить так же с ее дочерью?

– Кто ты, мистер?

– Моя фамилия Даймонд.

– Ты коп?

– Нет. – Бывают случаи, когда искренность окупается и вознаграждается правдой. Питер решил пойти на риск. – Я частное лицо. Прилетел из Англии из-за девочки. Наоми нелегально выкрали из интерната. И мне глубоко небезразлично, что с ней происходит.

– Так ты не коп?

– Я уже сказал.

– Записываешь наш разговор?

– Нет.

Ландин, поколебавшись, произнес:

– Заказ был на женщину, а не на ребенка.

– Тебя наняли, чтобы убить женщину?

Даймонд сообразил, что не следовало этого спрашивать. К его знаниям это ничего не прибавило, а Ландин внутренне отшатнулся: «Забудь, мне не о чем с тобой говорить».

– Кто тебя нанял?

Молчание. Питер не стал настаивать и задал следующий вопрос:

– Ты сказал, что передал ребенка. Когда?

– Вчера вечером, – неохотно проворчал Ландин.

– В соответствии с договоренностью?

– Я не обязан тебе отвечать, идиот… – начал он, но заметив движение руки англичанина, осекся. – Мне велели привести девчонку в девять вечера к Башне Дональда Трампа, подняться на эскалаторе на второй этаж и там оставить.

– Кому-то передать?

– Нет, просто оставить.

– Ты так и поступил?

– Решил, что ее будут ждать.

– Заметил кого-нибудь?

– Мистер, в подобных играх не возникает желания кого-либо замечать.

– Как ты получал инструкции?

– По телефону.

– От мужчины или от женщины?

– Полагаю, от мужчины.

Разговор никуда не вел: Фредерик Ландин не знал, где находится Наоми и у кого она в руках. Ему заказали миссис Танака, но те, кто его нанял, все устроили так, чтобы он не вывел на них полицию. След к Наоми обрывался.

– Вернемся к первым инструкциям. Кто вышел с тобой на связь?

– Не знаю. Мне позвонили по телефону.

И дальше все в том же роде. С Ландином никто не встречался. Человек инструктировал, что нужно делать и как получить деньги – вознаграждение за устранение миссис Танака. Ландин говорил об этом так, словно рассказывал о продаже дома, когда девяносто процентов оплаты причитаются по факту завершения сделки. С той лишь разницей, что «сделка» в данном случае представляла собой самое зловещее, что может быть на свете.

Даймонду не потребовались шесть-семь минут, которые обещал ему врач. Через четыре минуты он знал все, что сумел выудить из Фредерика Ландина. Полицейские продолжат допрос в больнице и наверняка получат достаточно информации, чтобы засадить преступника за решетку на долгий срок. Но не выяснят ничего такого, что нужно ему, чтобы обнаружить Наоми.

Они приехали в больницу, и Ландина увезли на осмотр. А Даймонд поделился разочарованием с лейтенантом Истландом. Тот еще не остыл от их недавней перепалки.

– А чего вы ожидали? – спросил он, узнав, как мало удалось выяснить о работодателях киллера. – Малый – обыкновенный исполнитель. Кому захочется, имея собаку, лаять на чужих самому?

– Надеюсь, вы не бросите поиски ребенка?

– Я это сказал? Вы слышали это от меня?

– Нет, но…

– Какие ваши планы, Даймонд?

– Мои? Пока не решил.

– Остаетесь жить в своем клоповнике?

– Пожалуй, да.

– Могу вас подвезти. Я скоро уезжаю, а здесь остается Стейн.

Питер понимал, что слова американца не оливковая ветвь и не предложение мира, а способ убрать его из больницы, прежде чем начнется настоящий допрос. Но решил, что разумнее согласиться.

– Признаю, я немного зарвался, – произнес он, когда они уселись на заднем сиденье полицейского автомобиля. – Мне ваша помощь требуется больше, чем вам моя.

– Я думал, вы его задушите.

– Ландина? Я на его счет ошибся. Считал, это связано с проституцией. Теперь уверен, что девочку похитили по какой-то иной причине. Ландин, конечно, сутенер, но здесь другая история.

– Под его крылом три или четыре девчонки на улице, где он живет. Он мелкая сошка, – кивнул лейтенант. – Но что за всем этим стоит? Какой мотив? Зачем некто нанимает сутенера, чтобы тот убил женщину и похитил для него ребенка? Спор об опеке?

– Тяжба из-за ребенка? – протянул Даймонд. – Вряд ли. Незаметно, чтобы кто-то пылал любовью к Наоми. Когда ее бросили в Лондоне, ее никто не востребовал, пока не появилась миссис Танака, но и та обходилась с ней без особенной ласки.

– Она не ее мать, – напомнил американец.

– Верно. Но где родители? Если бы они боролись за право опеки, то как-нибудь проявили бы себя. В подобных делах все совершается открыто.

– У вас возникла версия?

Питер подавил зевок.

– Лейтенант, я попал в другой временной пояс, валюсь с ног от усталости и все, на что сейчас способен, – это не заснуть стоя. Скажу одно: мы имеем дело с аферой, за которой большие деньги. Но при чем тут маленькая больная девочка – для меня тайна.

– Выкуп?

– В таком случае ее родители должны быть очень богатыми людьми.

– Японские промышленники?

– Они бы били в колокола и кричали, что их дочь пропала. Вы связывались с японской полицией? Вам сообщили, что у какого-то японского магната похитили дочь?

– Нет, – ответил лейтенант. – Но нам с вами известно, что не о каждом похищении сообщается. Родители могут вести с похитителем переговоры напрямую.

– Как в эту версию вписывается миссис Танака? – По тону Даймонда было ясно, что предложения американца не произвели на него впечатления. – Почему ее убили?

– Где-то подставилась. Может, решила обмануть тех, кто ее нанял.

– Вы сами в это верите? – спросил Даймонд.

– Придумайте что-нибудь лучше.

Он промолчал. Какое-то время слышался только скрип автомобильной подвески, которую испытывали неровности мостовых Манхэттена. Первым нарушил молчание американец:

– Если бы удалось установить личность девочки, то у нас было бы больше шансов.

– Мы этим занимались с тех самых пор, как ее нашли, – кивнул Даймонд.

Они подъехали к «Фирбанку», и он поблагодарил лейтенанта за то, что тот подвез его, добавив, что утром может к нему заглянуть.

Даймонд был подавлен, и перспектива ночевать в заштатной гостинице не поднимала настроения. При виде платного телефона в холле он вспомнил, что не разговаривал со Стефани с тех пор, как улетел из Лондона. Жена не из паникерш, но, наверное, удивлялась, почему он до сих пор с ней не связался. Питер нащупал в кармане мелочь. Захотелось услышать голос Стеф, даже если она станет его упрекать. Затем он прикинул, сколько времени в Лондоне: около четырех утра.

Все было против него.

Глава двадцать пятая

Когда утром Даймонд попытался позвонить Стефани, то опять ошибся со временем. Набрал номер, слушал гудки, пока не заболело ухо, и сообразил, что в Англии полдень, и жена в магазине фонда «Спасите детей». Завтракать он шел с уверенностью, что предстоит очередной день разочарований.

Но когда вернулся в «Фирбанк» и попытался дозвониться, Стеф ответила. Однако время Питер все же выбрал неудачное. Даже за пять тысяч миль и все разделяющие их временные зоны в голосе жены звучало неодобрение. Он был в опале. Не помогло оправдание, что он пытался звонить раньше. Легендарное обаяние Даймонда подверглось испытанию – надо было копать глубже.

– Я звоню не только потому, что хотел услышать твой голос, дорогая, а еще проверить, о чем ты упоминала перед тем, как я уехал. Это по поводу размеров обуви. Я правильно понял, что английский седьмой соответствует здешнему восьмому с половиной?

Последовала пауза, а потом они со Стеф нормально поговорили. Питер не упомянул, что миссис Танака убита, но сказал, что Наоми пока не нашлась. Стеф встревожилась.

– Может, придется бросить это дело, – признался он.

– Как же так? – воскликнула она. – Нельзя оставлять маленькую бедняжку пленницей в Нью-Йорке. Кроме того, что ты скажешь тому борцу, который за все платит?

– Я об этом даже не думал.

– Слушай, если это из-за меня, я потерплю еще несколько дней. Не беспокойся. Сделай все, что можешь, ради ребенка. Должен же быть какой-нибудь способ напасть на ее след.

– Надеюсь, ты права, – произнес Питер и добавил: – Я тебя люблю.

– Я тебя тоже.

– Спасибо, Стеф. Ты меня понимаешь.

Возникла короткая пауза. Жена усмехнулась:

– Иногда я понимаю больше, чем ты готов признать, котик.

Начался дождь и, прежде чем отправиться в полицейский участок, Даймонд позаимствовал в гостинице зонтик. В участке он сообразил, что похищение Наоми успело превратиться в новость с бородой. Ночью в Западном Гарлеме в заведении, которое здесь называлось «ширяльной конторой», произошло тройное убийство. Потребовалось время, чтобы выяснить, что на местном жаргоне «ширяльная» – брошенный дом, где собираются наркоманы и наркоторговцы. Пока Даймонд ждал кого-нибудь, с кем можно было перекинуться словечком, у задержанных снимали отпечатки пальцев.

Появился Стейн и, кивнув, прошел бы мимо, если бы Даймонд его не окликнул:

– Выудили что-нибудь из Ландина?

– Немного. Он был сонным.

– Что-нибудь такое, что помогло бы понять, что случилось с девочкой?

– Ноль. А сейчас, если позволите, мне надо печатать рапорт о проведенном аресте.

– О ней вообще ничего?

Сержант покачал головой:

– Прогуляйтесь, посмотрите достопримечательности. Поглазейте на Эмпайр-cтейт-билдинг.

– Лейтенант Истланд здесь?

– Будет во второй половине дня. И то неточно.

Сдержавшись, чтобы не съязвить, Даймонд вышел и взял такси, но не для того, чтобы осматривать достопримечательности, а чтобы доехать до дома в Куинсе, где жил Фредерик Ландин. Возникла новая версия. Случалось, когда он раздражался, его мозг начинал работать на высоких оборотах.

Стоявший на улице фургон свидетельствовал о том, что в доме работает бригада экспертов. Встретив на лестнице одного из них, Даймонд объяснил, кто он такой. Его слова были встречены с подозрением. Он упомянул лейтенанта Истланда, и это произвело более благоприятное впечатление.

– Вчера мы нашли куски разорванной фотографии пропавшей девочки.

– В туалете? Они у нас. Мы обнаружили еще пару застрявших в трубе обрывков.

– Можно на них посмотреть?

– Обратитесь к моему начальнику.

Фрагменты фотографии находились в фургоне в полиэтиленовом пакете. Сначала их не хотели ему показывать. Пришлось озвучить свою версию и хорошенько ее разрекламировать, без чего, как Даймонд успел понять, в Нью-Йорке не добиться результата.

– Стиль снимка, если я правильно помню – лицо крупным планом на светло-голубом фоне, – напомнил мне школьные фотографии. Эти фотографы – ушлые парни. Уговаривают школы разрешить им отщелкать всех учеников. Стиль примерно везде одинаковый. Снимки улыбающихся деток в школьных формах можно увидеть по всему миру – на столах бизнесменов, на камине в Белом доме, повсюду. У вас есть дети?

– Да. Есть уже внуки.

– Фотографу приходится печатать десятки, даже сотни снимков. Их как-то надо отличать. Не станешь же заставлять ребят держать таблички с фамилиями, как на полицейских фото. Как же поступают фотографы? Пишут на обороте карандашом нечто вроде порядкового номера. Если повезет, то на одном из кусочков разорванного снимка сохранился номер, соответствующий пропавшей девочке.

Полицейский настолько заинтересовался, что отправил одного из своих сотрудников в фургон.

– Конечно, может, и не повезти, – вскользь добавил раскрасневшийся Питер.

Обрывки фотографии разложили на столе. Сначала ничего не заметили, потом стали один за другим переворачивать кусочки.

– Вот смотрите.

Это было похоже на фокус, хотя к иллюзии не имело никакого отношения. Как предсказывал Даймонд, в уголке одного из обрывков виднелся номер – 212. Похоже, его судьба наконец повернула на удачу.

– Это была только интуиция?

– Вероятно.

– Круто, – похвалил старший эксперт.

– Спасибо.

– Теперь у нас есть номер.

– Да.

– Следующий шаг – найти фотографа, одного-единственного из всех школьных фотографов в мире.

– Правильно.

Даймонд объяснил, что их круг можно сузить. Он собирался запросить японцев, конкретно – Иокогаму. В городе много школ, но начальных меньше. И еще меньше учениц с номером 212.

Воодушевленный открытием, он вернулся в участок и рассказал обо всем сержанту Стейну. Им потребовалось несколько минут, чтобы отпечатать и отослать запрос в полицейское управление Иокогамы. Но, к сожалению, в Японии уже наступила ночь. Полицейские оставались на посту, но школьные фотографы, вероятно, нет.

Однако Лондон не спал. Даймонд попросил сержанта Стейна разрешить ему сделать связанный с расследованием дела Наоми международный звонок.

– Хотите сделать местный звонок? Не проблема. – Сержант Стейн выразительно подмигнул. – Местные звонки нам не возбраняются. Управление полиции Нью-Йорка, как и весь остальной город, постоянно декларирует, что стоит горой за экономию.

Даймонд набрал международный код Великобритании, достал из кармана визитную карточку и посмотрел на обороте написанный от руки номер. Он вдруг сообразил, что не знает, как зовут японку.

– Да? – раздался мужской голос.

– Могу я поговорить с дамой, которая работает переводчицей с японского?

– Одну минуту.

Она ответила, так и не представившись.

– Слушаю.

– Это Питер Даймонд из Нью-Йорка.

– Я вас помню.

– Борец сумо мистер Ямагата любезно согласился оплачивать мои расходы.

– Верно.

– Думаю, что должен проинформировать его о происходящем. Я работаю в контакте с нью-йоркской полицией. Маленькая девочка, к сожалению, пока не обнаружена…

– Мистер Даймонд, – прервала она, – прежде чем вы продолжите, должна вам сообщить, что я больше не работаю на мистера Ямагату. Лондонские соревнования закончились в воскресенье, и вся команда и официальные лица возвратились в Японию.

– О!

– Если помните, я дала вам карточку с его токийским адресом.

– Да, она передо мной.

– Тогда предлагаю ближе к вечеру связаться с ним в Токио.

– С самим Ямагатой?

– Он живет в хейа – общежитии – с другими борцами сумо. Там найдется человек, который вам переведет.

– Вы считаете, он не откажется от обещания? У меня серьезные траты.

– В этом нет никаких сомнений.

Даймонд поблагодарил и попрощался, не поинтересовавшись, что она имела в виду: обещание японца или неизбежность его трат. И повесил трубку.

Оставшаяся часть утра и день были отмечены только его переездом из «Фирбанка» в отель более высокого класса на Бродвее, где в номерах стояли телефоны, а внизу располагался бар. До участка было несколько минут ходьбы, и он время от времени наведывался туда, но каждый раз получал ответ, что по поводу пропавшего ребенка сообщений не поступало. Зато продвигалось расследование стрельбы в «ширяльной».

– На Ландина надавили, чтобы выяснить, кто его нанял? – спросил он Стейна.

– Ландину ничего не известно. Единственно, что его волнует, – деньги. Мы думаем, что бо́льшую часть ему заплатили авансом.

– Сколько?

– Тысяч двадцать.

В пять часов вечера пришел ответ из Иокогамы. Сообщалось, что их запрос поступил, и ему дан надлежащий ход. Им направят искомую информацию, как только ее удастся получить.

– Не слишком обнадеживает, – заметил Стейн.

– Как компьютерная белиберда. – отозвался Даймонд. – Но я намерен ждать до последнего.

– Шли бы вы в отель, – посоветовал сержант. – Если что-нибудь появится, мы сразу вас вызовем.

Питер окинул взглядом комнату, в которой по-прежнему толпились детективы, патрульные и наркоманы, и его сомнения от этого не рассеялись.

– Спасибо за заботу. Но лучше я побуду с вами.

Вскоре после девяти часов вечера он попытался дозвониться в Иокогаму. В Японии в это время было одиннадцать утра следующего дня. Кто-то объяснил по-английски, что у секитори[7] ланч и их нельзя беспокоить. Пусть перезвонит через два часа. Питер отнесся к сообщению с пониманием. Видимо, для этих серьезных людей ланч являлся чем-то большим, чем кофе с наспех съеденным сэндвичем.

Даймонд позвонил позднее и наткнулся на того же человека, чей английский был безукоризненным. На сей раз Ямагата находился поблизости от телефона, поскольку перевод был быстрым и по существу. Даймонд доложил, что случилось во время поисков Наоми, и закончил тем, что пришлось воспользоваться золотой картой борца и серьезно потратиться. Ему ответили, что это не проблема. Ямагата хочет сделать все, что в его силах, чтобы помочь расследованию. Он немедленно свяжется с управлением полиции Иокогамы и выяснит, как продвигается поиск школьных фотографов.

Результат его вмешательства впечатлял. Через двадцать минут из Японии поступил факс. Всем школьным фотографам было предписано проверить свои регистрационные записи. Вдогонку за первым пришел второй, как только появилась новая информация.

– Так-то лучше, чем ваше «когда и если», – буркнул Даймонд, ни к кому не обращаясь. Сержант Стейн давно закончил смену и ушел домой.

Незадолго до двух ночи факс загудел, и появилась первая важная информация:

«Полицейское управление Иокогамы

Суперинтенданту Даймонду, управление полиции Нью-Йорка

В ответ на ваш факс ПУ/2 сообщаем, что опрос школьных фотографов выявил, что за последние два года в девяти школах под номером 212 были зарегистрированы тридцать пять учеников, из них девятнадцать мальчиков и шестнадцать девочек. Сообщите, требуется ли дополнительная информация».

– Еще как, – пробормотал Питер и потянулся за ручкой.

«26-й участок управления полиции Нью-Йорка

Полицейскому управлению Иокогамы

Чрезвычайно благодарен за ваше внимание к моему запросу. Важно выяснить, не пропадала ли какая-нибудь девочка и не отсутствовала ли на занятиях в школе в течение последних шести недель, включая спецшколы для умственно неполноценных детей. Буду глубоко признателен за внимание к данному вопросу».

Только что заступившая на дежурство женщина-детектив сказала, что Даймонд на вид совсем никакой, и с этим трудно было поспорить. Предложила ему поспать на раскладушке, где отдыхают полицейские, если после смены остаются переночевать в участке. А она сама будет следить за поступающими факсами.

«Полицейское управление Иокогамы

Суперинтенданту Даймонду, управление полиции Нью-Йорка

Дальнейший опрос выявил, что из всех девочек, зарегистрированных в записях фотографов под номером 212, ни одна не числится пропавшей из школы. Две в течение двух недель и десяти дней соответственно отсутствовали на занятиях по причинам легких недомоганий, но теперь вернулись в школы. Одна уехала из города и живет в Нагое, остальные на месте».

Даймонд посмотрел на часы: двадцать минут шестого утра.

– Спасибо.

– Хотите кофе? – спросила женщина-детектив.

– Надо сначала ответить на факс.

«26-й участок управления полиции Нью-Йорка

Полицейскому управлению Иокогамы


Признателен за информацию. Пришлите детали по переехавшей в Нагою девочке. Если можно, перепроверьте, живет ли она там с родными».

Настало утро. Даймонду начинало казаться, что ночь потрачена впустую. Ночь, которую он мог бы провести в комфортабельном отеле, а не ютиться на железной с брезентом вместо матраса раскладушке. Он решил пораньше позавтракать.

«Полицейское управление Иокогамы

Суперинтенданту Даймонду, управление полиции Нью-Йорка


Запрос школьного компьютерного файла города Нагоя по поводу интересующей вас ученицы ничего не дал. Поэтому направляем информацию, зарегистрированную в предыдущих местах учебы:


Норико Масуда, возраст девять лет, родилась 20 декабря 1983 года. Последний известный адрес: доктор Юко Масуда, профессор медицины (мать) проживает 4–7–9 Умеда-чу, Нака-ку J227, Иокогама. Отец, Хиро Масуда, специалист по гигиене труда, погиб в автомобильной катастрофе в январе 1985 года. Мать до 1985 года писала диссертацию на отделении биохимии Иокогамского университета. Девочка с сентября 1987 года по март сего года посещала спецшколу в Иокогаме. В 1987 году поставлен диагноз – аутизм.

Школьная успеваемость – невысокая из-за немоты. Выше среднего талант к рисованию. Характер положительный. Поведение хорошее. Коэффициент умственного развития (невербального): 129».

Даймонд перечитал текст во второй раз, ошеломленный после недель гаданий и отчаяния потоком бесценной информации. Получить такое всеобъемлющее подтверждение своим предположениям было выше всяких ожиданий. Когда факсы стали приходить из Японии, он не смел надеяться ни на что подобное. И вот теперь получил более чем достаточно указаний, что та девочка – Наоми. Вернее, ребенок, которого он узнал под именем Наоми, на самом деле Норико. Иначе пришлось бы признать, что совпадения простираются до каких-то смехотворных пределов.

Норико.

Такое имя нетрудно выговорить европейцу. Но Даймонд не мог себя заставить думать о ней иначе как о Наоми. И оправдывал себя тем, что так избежит путаницы, контактируя с американской полицией. Здесь плохо приспосабливались к перемене обстоятельств. Подтвердился диагноз «аутизм». И Даймонд, хоть и обрадовался, что его версия оказалась верна, внутренне сжался, увидев на бумаге роковое слово. Несмотря на факты, он все-таки надеялся, что найдется способ вылечить маленькую девочку.

Обдумывая содержание факса, Питер попытался представить мать Наоми. Блестящая женщина, Юко Масуда бросила научную работу, чтобы выйти замуж, но ее постигло горе – молодой муж погиб в автокатастрофе. Она отдавала все силы воспитанию дочери, которая реагировала на внешний мир вовсе не так, как дети других матерей. В чем причина, она скорее всего не понимала, прежде чем Наоми не исполнилось три или четыре года. Несчастная мать, размышлял Даймонд, согласилась на предложение миссис Танака, тоже сотрудницы университета, взять ребенка с собой в поездку в Европу и Америку. Она хотела получить передышку от стресса, который сопровождал воспитание больной аутизмом девочки. Но каким образом добросердечное намерение могло привести к убийству и похищению ребенка?

Даймонд покачал головой, вздохнул и принялся писать благодарственный ответ, добавив в него для колорита единственное слово, которое знал по-японски – сайонара[8]. Затем разорвал лист. В голове все путалось. Не время прекращать переписку с Японией. Пусть там сейчас поздний вечер, но расследование только начинается.

«26-й участок управления полиции Нью-Йорка

Полицейскому управлению Иокогамы


Сердечно благодарен за сотрудничество. Детали совпадают с пропавшей девочкой. Прошу срочно предоставить сведения о ее матери, докторе Масуда. Нам необходимо знать обстоятельства отъезда ребенка в Лондон в сроки до сентября сего года. Предполагается, что ее сопровождала миссис Минори Танака, тридцати шести лет, бывший секретарь Иокогамского университета. Требуются полные данные на этих двух женщин».

Загрузив лист в факсимильный аппарат, Даймонд направился в свой новый отель, чтобы принять душ и побриться. Поспать удалось часа три, но утром он чувствовал себя на миллион иен.

Глава двадцать шестая

Первый человек, с которым Даймонд заговорил в библиотеке Колумбийского университета, воскликнул с видом, словно совершил открытие:

– Так вы англичанин!

– Да, – кивнул он.

Когда такое случалось – а в Нью-Йорке это происходило сплошь и рядом, – Даймонд чувствовал, что просто признать свою принадлежность Англии еще недостаточно. От него ждут большего: завопить «Бог храни королеву!» или поддернуть штанины, чтобы обнажить носки с изображением «Юнион Джек»[9]. Ни на что подобное он был не способен.

Даймонд представился, объявив, что придан нью-йоркской полиции – небольшое искажение фактов, – но он никогда не стеснялся слегка приукрасить правду, если это шло на пользу правосудию.

Старший библиотекарь, странноватый тощий тип с приклеенной к губам особенной улыбкой, какая бывает у политиков и древнегреческих статуй, объявил, что просто обожает английскую полицию, и поинтересовался, зачем посетитель явился в библиотеку – по официальному делу или по личному. Питер объяснил, что ему необходимо свериться с международным банком научных проектов, если библиотека таким располагает. Сам он уже знал, что этот банк в библиотеке есть.

Пока они шли к компьютеру, библиотекарь поведал, что его познания о Скотленд-Ярде в основном почерпнуты из британской киноиндустрии.

– Вы в курсе, что покойный лорд Оливер сыграл в одном из фильмов простого констебля?

– В «Волшебном ящике», – произнес Даймонд, чтобы поддержать их плодотворную беседу. Он случайно посмотрел этот фильм по телевизору, когда было настолько сыро, что не хотелось идти на прогулку в Холланд-парк.

– О, вы его видели! Рассказ о человеке, который изобрел кинематограф.

– О Фризе-Грине.

– Вы совершено правы! – В голосе библиотекаря прозвучало восхищение.

– Только Фризе-Грин не изобрел кинематограф.

– Неужели? – Улыбка собеседника стала напряженной.

– Насколько я знаю, несколько человек в разных странах совершили важные открытия. Изобретение Фризе-Грина не самое выдающееся.

– Неужели?

– Ознакомьтесь с фактами. Вы в таком месте, где это сделать нетрудно.

– В этом нет нужды, мистер Даймонд. Я полностью полагаюсь на ваше слово.

– Тот фильм – яркое проявление нашего ура-патриотизма, – не слишком тактично продолжил Питер. – Британии требовалось воспрянуть духом. А наша нация лучше всех умеет создавать героев.

– Это не противоречит тому, что я собирался сказать о фильме, – помолчав, возразил библиотекарь. – Игра превосходна. Помните сцену? Всего эпизодическая роль – героя Лоренса Оливье, полицейского, приглашают посмотреть на экране картинки, – но, по-моему, это одна из величайших ролей. Даже если бы он больше ничего не сыграл, никто бы все равно не сомневался: актер – гений. И почти без слов.

– Жаль, что все это неправда, – кивнул Даймонд.

– Вспомните «Оду греческой вазе»: «Краса есть правда, правда – красота, земным одно лишь это надо знать»[10].

– Только не в моей работе, – заметил Питер. Ему никогда не приходило в голову смешивать поэзию с полицейским расследованием.

Они вошли в компьютерный зал. Более культурный полицейский сравнил бы здешний гул с жужжанием пчел в кусте лаванды августовским утром. Вдаль тянулась цепочка мониторов. Библиотекарь показал Даймонду свободное место и научил, как получать нужную информацию.

– Вас интересует справочник научных исследований?

– Международный справочник научных проектов в области биохимии. Хочу выяснить, чем несколько лет назад занималась конкретная японская ученая.

– Это возможно, – кивнул библиотекарь и пробежался пальцами по клавишам. – Думаю, мне лучше вас оставить. Сами справитесь. Следуйте указаниям во всплывающем тексте.

– Останьтесь, – попросил Даймонд. – У меня сохнет мозг, когда я сажусь перед подобными штуковинами.

– Звучит многообещающе. А то я подумал, будто вы нацелены только на информатику. Фамилия исследовательницы известна?

– Юко Масуда.

Библиотекарь ввел данные.

– Надеюсь, вы говорили несерьезно, утверждая, что не способны оценить фильм, потому что он не буквально следует правде?

– Пусть это вас не расстраивает, – ответил Питер. – Меня так обучали.

– Слишком довлеет левое полушарие.

– Что?

– Левое полушарие мозга. Оно отвечает за факты. Я всегда считал, что полицейским полезно вспомнить, что у них есть не только левое, но и правое полушарие, отвечающее за интуицию.

– За что точно?

– Никаких «точно», мистер Даймонд. Предлагаю очистить мозг от всех накопленных точных фактов и дать волю психическим силам.

– Вы имеете в виду кофейную гущу и карты Таро?

– Нет-нет, я серьезно. Вы, детективы, выиграете, если иногда будете стучаться туда, где прячется ваше шестое чувство.

– Вот этого не надо! Именно так попадают за решетку невинные. Детектив – опасный человек, если уверен, что знает правду до того, как изучил факты. Мне доводилось таких встречать.

– А разве не интуиция – искать какую-то исследовательницу?

– Нет, это от отчаяния. Я ничего не знаю об этой женщине. Надо с чего-то начинать.

– Мы ее нашли. – Разговаривая, библиотекарь одновременно прокручивал текст.

Даймонд взглянул на экран:

Масуда, Юко, доктор наук, Иокогамский университет. «Кровоизлияние в головной мозг: кома и ее характеристики». 1979381. С. «Манфлекс». «Наркоз и состояние комы» (Американский журнал биохимии, май 1981). «Лечение алкогольной комы». Тезисы, представленные на Всеяпонскую фармакологическую конференцию. Токио, 1983. «Виды ком наркотического и алкогольного происхождения». 1983. С. «Манфлекс».

– Если уж упоминать о кровоизлиянии в головной мозг, мои серые клеточки разбегаются в разные стороны, когда я слышу такие слова, как «наркоз» и «Манфлекс». Вы что-нибудь понимаете?

– Это выражение: «кровоизлияние в головной мозг» я где-то слышал. Постойте, сейчас вспомню. Вот: ваш замечательный поэт Дилан Томас…

– Он не наш! Он валлиец и родился в Уэльсе.

– Разве это не одно и то же? Так вот, в его свидетельстве о смерти было написано: «Скончался от кровоизлияния в головной мозг». Злая ирония судьбы, учитывая немалое количество возлияний и попоек в его жизни. Видимо, врач тоже имел поэтическую наклонность. Не знал, что это медицинский термин.

– Я сейчас о других словах. – Даймонд стал раздражаться от постоянных уходов от темы.

– Так. – Библиотекарь нажал на несколько клавиш, и над текстом появилась рамка с объяснением аббревиатур. – «С» значит спонсор. Исследования финансирует «Манфлекс». Эта компания – гигант фармакологической промышленности. Слышали о ней?

– Нет.

– Если в нашей стране покупаешь средство от головной боли, то можно ручаться, что это лекарство от «Манфлекса».

– А второе?

– Понятия не имею. Наука не мой конек.

– И не мой тоже. Тогда расскажите мне о «Манфлексе». Это, случайно, не японский концерн?

– Сомневаюсь.

– Фирма финансирует японское исследование.

– Но от этого не превращается в японскую компанию.

Даймонд принял поправку. Он пытался установить связи, каких не было, но которые должны были существовать.

– Может, вы и правы, – кивнул библиотекарь. – Компания находится на территории США, но кто знает, кому она принадлежит? Японцы отхватили большие куски Манхэттена. Даже «Рокфеллер-плаза» теперь тоже их. Вам нужен адрес?

Его не было на экране. Питеру подали телефонный справочник Манхэттена. И через несколько минут он звонил в корпорацию «Манфлекс» на Западном Бродвее. Вернее, пытался звонить, потому что номер был постоянно занят. Лишь через десять минут вращения диска и проклятий он пробился к телефонистке, которая была еще более раздраженной, чем он сам.

– Кто это?

– Я попал в корпорацию «Манфлекс»?

– Угу.

– Моя фамилия Даймонд. Мне нужно связаться с управляющим директором.

– Извините, исключено. Вы журналист?

– Нет.

– Мистер Флекснер недоступен.

– Когда, по-вашему, он будет доступен?

– Без комментариев.

– Я не знаю, за кого вы меня принимаете. Мне нужно просто поговорить с кем-нибудь из руководства. Есть кто-нибудь?

– Какие же вы настырные! – Голос в трубке прозвучал осуждающе. – Заявление будет сделано в должное время.

– О чем?

– Извините. Я слишком занята, чтобы продолжать разговор.

Даймонд догадался, что грубость женщины не была направлена против него. Ее рвали на части.

– Может мне кто-нибудь объяснить, – обратился он к сотрудникам за соседними столами, – почему фармацевтическая фирма «Манфлекс» находится в осаде журналистов?

Последовали пожимания плечами и качания головой, прежде чем один из них произнес:

– Колебание курса акций – вот что у них происходит. Сначала акции рухнули, затем взлетели.

Если в данный момент компания наверстывает потери, значит, кто-то наживает состояние. Если «Манфлекс» финансировала научные разработки матери Наоми, наверное, была причина похитить ее дочь в период, когда компания находилась в кризисе.

Даймонд снова попытался дозвониться, но линия оказалась занята.

В библиотеке ему хватало занятий. Он отправился в отдел с медицинской справочной литературой на английском языке и попытался разобраться в абракадабре, которую переписал с экрана компьютера. Все статьи доктора Масуда посвящались выводу из коматозного состояния, вызванного алкоголем или наркотиками. Любая кома так или иначе вызвана нарушением мозгового кровообращения. Но доктора Масуда интересовало коматозное состояние, спровоцированное отравлением мозга, а не травмой, повышением давления, инфекцией или падением уровня сахара в крови.

Полчаса напряженных изысканий не превратили Даймонда в специалиста по неврологии, но он чувствовал себя более подкованным для разговора с представителями «Манфлекса». Он опять набрал номер, но на сей раз ему никто не ответил. Вот тогда он покинул библиотеку и пошел ловить такси.

Здание корпорации «Манфлекс» на Западном Бродвее было одной из примет прежних времен. Высокое по всем меркам, оно казалось ниже, соседствуя с башнями-близнецами Всемирного торгового центра. Даймонд заметил, что вращающиеся двери закрыты, и их стерегут вооруженные охранники, никого не пуская внутрь. С этой стороны в холл попасть не удастся. На улицу вышли две девушки, по виду простые секретарши, и были атакованы журналистами с микрофонами. Они заученно ответили, что отказываются что-либо комментировать. Такая же сцена, подобно ритуалу, повторялась снова и снова.

Даймонд шагнул к одной из журналисток – женщине в свободном замшевом пальто и белых сапогах.

– Прошу прощения, вы не объясните, что здесь происходит? Ожидаете выхода знаменитости? – Он посмотрел на журналистку и в оправдание своей неосведомленности добавил: – Я из Англии.

Она сочувственно ответила:

– Это же здание корпорации «Манфлекс».

– Что-то известное?

– Фармацевтическая компания.

– Правда? Но почему такое внимание прессы?

Теперь она посмотрела на него, как на Рипа Ван Винкля[11].

– Рейтинг «Манфлекса» необыкновенно взлетел на бирже на фоне слухов об изобретении нового чудо-лекарства. Компания обещает выступить во вторник с сообщением, а пока вокруг новинки одни разговоры.

– «Манфлекс» – американская фирма?

Журналистка стала склоняться к мысли, что перед ней сумасшедший:

– Неужели ничего не слышали о Мэнни Флекснере? Он легенда фармацевтической промышленности. Предприимчивый тип. Теперь место председателя занял его сын.

– И каков он?

– Никто не знает. Он приступил к работе несколько недель назад и пока ничем не привлек к себе внимания.

– Если слух верен, это поможет ему встать на ноги.

– После прыжка его отца компания потеряла доверие.

– Прыжка отца?

– Выпрыгнул из окна двадцать первого этажа.

Даймонд посмотрел наверх.

– Он падал с другой стороны, – уточнила журналистка. – Там небольшая автостоянка для сотрудников.

Даймонд поблагодарил собеседницу и побрел по Бродвею, размышляя, что предпринять дальше. Он достаточно услышал о переменчивом счастье компании, чтобы копнуть глубже, но сомневался, что сумеет убедить лейтенанта Истланда помочь ему. И решил на данном этапе вести расследование собственными силами. Однако отнюдь не собирался прорываться силой через кордон охраны. Требовалась иная стратегия.

На пути попался магазин канцелярских товаров, и Даймонд зашел купить блокнот и конверт. Затем написал письмо Дэвиду Флекснеру, представившись английским детективом, ведущим расследование убийства и похищения ребенка. Ему незамедлительно требовалось переговорить с руководством компании о матери пропавшей девочки, докторе Юко Масуда, которая в начале восьмидесятых годов вела в Иокогамском университете финансируемые «Манфлексом» исследования. Он написал адрес и телефон своего отеля, а после подписи поставил слова: «детектив-суперинтендант». Письмо адресовал Флекснеру, определив его как «личное, чрезвычайно срочное». Затем вернулся к зданию компании и отдал конверт одному из охранников, пояснив, что жизненно важно, чтобы письмо немедленно оказалось в руках председателя. Его старое удостоверение личности полицейского снова сослужило ему службу – все охранники были сами из бывших копов.

Прежде чем вернуться в отель, Даймонд заглянул в банк и снял с карточки японца денег. Он только что прошел мимо гастронома и решил там что-нибудь купить поесть. А Стефани потом скажет, будто не ел на ланч ничего, кроме сэндвичей. Ведь она не представляет размеров американских сэндвичей, украшенных маринованными огурцами.

Неудивительно, что в номере его сморил послеобеденный сон. А разбудил телефон.

– Алло!

– Это суперинтендант… э-э-э… Даймонд?

Он сел в постели. Часы у кровати показывали 3:36.

– Да.

– Дэвид Флекснер. Вы хотели поговорить со мной по поводу одной японки?

– Верно.

– Боюсь, не могу вам многого сказать, и вы должны понимать, какой здесь сейчас завал.

– Понимаю, однако жизнь ребенка…

– Конечно. Я могу встретиться с вами, но лучше это сделать не в здании компании, а в каком-нибудь другом месте. Знаете паром на Стейтен-Айленд?

– Найду.

– Бэттери-парк. В Нью-Йорке вам покажет любой. Буду ждать вас в билетной кассе примерно в семь пятнадцать. Самое раннее, когда я могу успеть. Как я вас узнаю?

– Я буду в плаще желтовато-коричневого цвета.

– Как у Коломбо?

– Как у пяти Коломбо. Я весьма раскормлен. Еще я лыс, но вы этого не заметите, поскольку буду в коричневом трилби[12].

– В чем?

– По-вашему, это, кажется, дерби.

– Хорошо. А вы ищите дылду с длинными светлыми волосами в красной ветровке, супер.

Даймонд встал и принял душ. Супер! Его, суперинтенданта, так еще никто не называл. По разговору Флекснер показался ему шестнадцатилетним парнем. Как действовать дальше, если встреча ничего не даст? Из полиции с ним связаться не пытались, следовательно, у них нет ничего нового. Периоды бездействия были для Питера сущим адом. Когда он еще служил, то в такое время буквально изводил весь отдел – по выражению сотрудников, не давал житья. Здесь же, в богом забытом гостиничном номере, понукать можно было лишь самим собой.

Даймонд вышел из здания и направился к Центральному парку, хотя его шаг не назвали бы прогулочным по сравнению с рысцой семенивших мимо многочисленных поклонников пробежек. Стоило сесть на скамью отдохнуть, как к нему тут же пристал человек, предложивший за пять долларов написать в его честь стихотворение. Питер ответил, что за день наслушался достаточно виршей, и поэт плюнул ему на ботинок.

Он пытался сам отвлечься творческим процессом – сочинял сценарий, в котором мать Наоми бросила научную работу, разочаровавшись в фармацевтической индустрии. Или начала разоблачать царившие в «Манфлексе» нарушения. Или даже стала жертвой неудачного эксперимента с лекарствами. Питер все не мог взять в толк, почему мать рассталась с дочерью, если все еще жива.

Около шести часов, не придя ни к какому заключению, он спустился в метро и поехал на юг. И там отыскал дорогу в Бэттери-парк. Статуя Свободы уже казалась голубым силуэтом, растворяющимся в вечернем воздухе. Подошел паром, открылась железная решетка, и на берег стали сходить пассажиры. Дул сильный ветер, и Питер радовался, что надел плащ, который, по его мнению, нисколько не походил на тот, что носил лейтенант Коломбо. Он был спортивного покроя, прекрасно сшит и имел застегивающиеся на груди отвороты. Вместе со шляпой он скорее напоминал Хэмфри Богарта, чем Питера Фалька.

Даймонд дождался, когда люди погрузятся на паром и тот отплывет, и направился в помещение билетных касс. Флекснера пока искать рано. Ожидающие следующего парома пассажиры быстро занимали скамьи. Предполагая, что ждать придется минут двадцать, а то и больше, Питер тоже нашел себе место.

Прошло десять минут. Рядом с ним женщина усадила капризничающего карапуза, и началась шумная борьба, кто кого переспорит. Мать не хотела давать мальчишке шоколадку – уверяла, что его непременно стошнит, если после всего съеденного он полакомится еще и конфетой. Даймонд подумал, что она знает, что говорит, и на всякий случай встал – новый плащ его размера найти совсем непросто.

Вокруг не было ни одного человека, которой подходил бы под описание Флекснера.

– Не вы, случайно, мистер Питер Даймонд?

Он обернулся. Перед ним стояла темноволосая девушка в вишневой куртке «пилот» и джинсах. Ее он сразу исключил из числа тех, кто мог бы оказаться Дэвидом Флекснером.

– Да, я.

– Мистер Флекснер приносит извинения. Ему трудно ускользнуть от журналистов, поэтому место встречи переносится. Я – Джоан, отвезу вас туда.

– Куда?

– Простите, пока не знаю. В машине есть телефон. Нас известят.

– Едем сейчас?

То, что она говорила, звучало разумно. Даймонд посмотрел на часы – назначенное Флекснером время встречи уже прошло.

– Журналистская осада очень тяготит мистера Флекснера, – заметила Джоан.

– Я ценю, что он нашел время встретиться со мной, – произнес Питер. – Вы его персональная помощница или еще кто-нибудь?

– Еще кто-нибудь, – улыбнулась Джоан, – хотя не совсем представляю, что вы имеете в виду.

– То есть на зарплате?

– Я вожу машину, и все.

Автомобиль оказался роскошный – длинный черный лимузин. В Англии на такой оборачивались бы, а в Нью-Йорке не обращают внимания. Джоан открыла лимузин брелком – он моргнул подфарниками, замок щелкнул. Даймонд машинально направился к левой передней дверце.

– Поведу я, – быстро проговорила девушка.

– Хорошо.

В салоне она взяла телефон и нажала на клавишу набора номера.

– Это не займет много времени.

Даймонд откинулся на спинку кресла, стараясь подслушать, но при этом казаться равнодушным, однако голос в трубке был неразличим.

– Да, мистер Флекснер, – сказала Джоан в микрофон. – Хотите с ним поговорить? Хорошо, мы скоро будем. – Она положила телефон на консоль между ними. – Кстати, о плаще и кинжале. Вы не поверите, куда мы направляемся.

– Неужели в Башню Трампа?

Шутка не произвела на девушку впечатления.

– В одно местечко в Уэст-Сайде.

– Вы говорите загадками. Там есть нечто такое, что я должен знать?

– Это одно из закрытых заведений.

Даймонд представил сверхмодный ночной клуб, где собираются молодые богачи вроде этого Флекснера.

– Я подходяще одет?

– То, что надо.

Она морочила ему голову, а Питер слишком плохо знал Нью-Йорк, чтобы поймать ее на слове. Ему не нравилась таинственность, если в неведении держали его самого. Они ехали на север вдоль набережной реки Гудзон. Мелькнули огни Нью-Джерси, затем дорога увела их от реки на Десятую авеню. Появился указатель въезда в тоннель Линкольна, но они последовали дальше и сбавили скорость. Джоан явно считала улицы, и Даймонд решил ей помочь:

– Сорок седьмая.

– Спасибо.

– Какую вы ищете?

– Сорок девятая подойдет.

Они повернули налево, нырнули под путепровод шоссе и, снова оказавшись у воды, остановились на бетонной площадке между двумя пакгаузами. Красные фонари обозначали верхушки нескольких подъемных кранов.

– Это здесь? – удивился Питер.

– Я же говорила, место, где царит атмосфера плаща и кинжала.

Машина мигнула фарами. Из тени одного из пакгаузов возникла фигура.

– Не похож на Дэвида Флекснера, – заметил Даймонд, словно знал его.

– Из его команды. – Джоан нажала на клавишу и опустила стекло со стороны пассажирского сиденья.

– Надеюсь, вы подождете? – спросил Даймонд, собираясь вылезать. – Не хотелось бы топать отсюда в отель пешком.

– Я не спешу.

Мужчина наклонился и заглянул в окно.

– Мистер Даймонд? – Лицо небрито, разит спиртным, трудно поверить, что он помощник управляющего солидной компанией.

Питер повернулся к той, которая назвалась Джоан. Даже сейчас она ответила взглядом, в котором не было ни тени вероломства. Если это подстава – а Даймонд решил, что это именно так, – она сыграла роль безукоризненно. Обезоружила своей манерой держаться.

Мужчина потянулся к ручке дверцы. Даймонд быстро закрыл замок.

– Зачем вы это сделали? – спросила Джоан.

Даже не договорив, она разблокировала дверцу с центральной консоли. Мужчина ее тут же распахнул. У него было телосложение портового грузчика. А может, он и работал грузчиком.

– Хватай его! – крикнула ему Джоан.

Даймонд отпрянул от дверцы и ухватился за руль, но она ударила его по руке острым концом ключа. От жгучей боли Питер ослабил хватку. Джоан открыла дверцу, выскользнула из салона и что-то крикнула в сторону набережной. В тот самый момент головорез протиснулся в салон и обвил шею Питера рукой. Болезненно сковал, но недостаточно умело, чтобы обездвижить. Даймонд напряг ноги, вжался в спинку сиденья и нащупал нависшее над ним лицо. В горсти оказался клок волос, но он знал, что целить надо в глаз или в ухо. Скользнул рукой по заросшему щетиной лицу, ощутил укус в большой палец и тем же пальцем крепко надавил в мягкие влажные складки – не иначе глаз. Нападающий взвыл и ослабил хватку на горле.

– Пропусти! – крикнул кто-то.

Тень описала широкую дугу и обрушилась Питеру на голову, а он не успел ни пригнуться, ни подставить руку. Удар был страшен. Лицо ткнулось в панель, пробило стекло. Второй удар размозжил плечо. Странно, что он еще воспринимал происходящее. Послышался чей-то голос:

– Хорошо ты ему влепил.

«Что дальше? – подумал Даймонд. – Замереть? Притвориться мертвым?»

Кто-то подхватил его под мышки и вытащил из салона. Он обмяк и повалился на землю.

– Козел! – Питер решил, что это сказал не тот, кому он уделал глаз. Тот бы не ограничился словами. Затем получил два удара по почкам и не мог сдержаться, оба раза вскрикнул. За что его наградили новым увесистым ударом по голове. Он едва не потерял сознание.

– Хватай за ноги!

Питер не рассчитывал остаться в живых. Джоан сказала, что везет его в «заведение» с духом плаща и кинжала, и теперь он знал, что она имела в виду. Его хотели утопить в Гудзоне.

Глава двадцать седьмая

Питер наглотался вонючей жижи, глаза щипало, нос был забит. Он отплевывался, его рвало, но от этого лучше не становилось. Пару раз пытался открыть глаза, но ничего не увидел. Только чувствовал, как что-то время от времени толкало его в правую руку и плечо. И что он замерз. Какие-то части его тела болели, но холод подавлял все другие ощущения.

Питер лежал лицом вверх, почти весь в воде. Ничего не помнил, понимал одно: вокруг болото. Ждал смерти. Новый толчок. Жижа перекатилась по лицу, снова забивая ноздри и рот. Если тонут вот так, он бы не посоветовал этот способ ухода из жизни.

Питер повернул голову и сплюнул. Закашлялся. Судорожно втянул воздух. Застонал. Твои силы уходят, Даймонд. Если ты что-нибудь срочно не предпримешь, чтобы себе помочь, то останешься здесь навсегда.

Он вытянул правую руку. Ладонь наткнулась на что-то скользкое, но твердое. Даймонд не успел понять, что перед ним, как предмет исчез из поля досягаемости. Он еще пошарил рукой, но ничего не обнаружил. И тут сообразил, что движется не поверхность, а он сам. Его потянуло вправо, и он снова попытался сообразить, что за материал скрывается под осклизлой поверхностью, но вода, как назло, опять отнесла его прочь.

Проснулся и начал функционировать мозг. Даймонд догадался, что до этого его тащило течением, но он наткнулся на какое-то препятствие. Под рукой опять возник неизвестный предмет. Он ухватился за него, но сразу выпустил, ощутив перья большой мертвой птицы. Костяшки пальцев наткнулись на что-то более гладкое – какую-то банку, наверное из-под пива. Даймонд плыл вместе с мусором, который собирается по берегам рек. Но существовала причина, почему мусор оказался именно в этом месте. Течение не могло унести его вниз. Видимо, мешала некая преграда.

В голове прояснилось, но холод проникал все глубже, угнетая волю к сопротивлению. Питер снова пошарил вокруг рукой. Пальцы наткнулись на что-то неподвижное, по твердости материала и форме напоминающее перекладину тюремной решетки, только горизонтальное. Даймонд ухватился рукой. Предмет был надежно закреплен. Не ослабевая хватки, он исследовал его форму и обнаружил прямой угол. За ним прут меньшей длины, замурованный в покрытой водорослями каменной кладке. Металлическая ступенька, приделанная к каменной стене.

Даймонд согнул руку, подтягиваясь к ней, и пошарил левой рукой наверху – есть ли над ступенькой, за которую он держался, такая же другая. Ладонь прошлась по покрытому водорослями камню. Есть! Пальцы сомкнулись на второй ступеньке. Он нашел вмонтированную в стену лестницу.

Но хватит ли ему сил выбраться из воды? «Пытайся или умрешь», – сказал он себе.

Отпустил первую, взялся правой рукой за вторую, хотел подтянуться. Нет, не получается. Вцепился обеими руками и повис всем телом. Плечи появились над водой, и одно резанула боль, которую Питер прежде не ощущал. Он находился по грудь в воде и проклинал свою тучность, не позволяющую подняться выше. Затем ощутил, что бедра чего-то касались. Выше колен в ноги упиралась металлическая перекладина. Питер обнаружил нижнюю ступеньку – лестница, оказывается, начиналась из-под воды. К несчастью, не так глубоко, где были его ступни, но если удастся подтянуть к перекладине ногу, появлялся шанс забраться наверх. Он поднял к ступеньке колени, но при их толщине они не дали ему точки опоры. Оставалась единственная возможность – забраться на пару ступеней, пользуясь одной только силой рук.

Питер сделал глубокий вдох и ухватился за следующую ступеньку, но плечо пронзила такая жгучая боль, что пальцы мгновенно разжались. Он понял, что ранен. Правая рука практически не действовала. Рискуя снова плюхнуться в зловонную воду, Питер взялся за перекладину правой рукой, а левую вытянул вверх. Коснулся пальцами ступени, сжал и подтянулся одной левой, а правую немедленно освободил от нагрузки. Успех вызвал приток адреналина. Без передышки он снова пустил в ход правую руку и согнулся в поясе, пытаясь поставить ноги на нижнюю ступеньку. Удалось! Теперь действовал принцип рычага и не требовались грубая сила и стоицизм. Обе ноги находились на нижней ступени. Питеру удалось подняться выше, и торс оказался над поверхностью. Цепляясь за ступени, он начал планомерный подъем по стене, которая, видимо, была волноломом. И пока лез наверх, размышлял над странной ситуацией. Сначала смутно, а потом все с большей ясностью вспоминая, где оказался и почему. Питер не сомневался, в чем причина боли, которую ощутил сначала в плече, а затем, по мере того как восстанавливался кровоток, в голове и пояснице. Его жестоко избили, и те, кто на него напал, считают, что он утонул. А спас его, вероятно, лишний вес, который теперь мешал забираться по лестнице. Жир смягчил удары, кроме одного – по голове. И, выполнив функции внутреннего теплоизоляционного материала, позволил дольше продержаться в воде.

Но чувствовал он себя по-прежнему паршиво. И отнюдь не в безопасности. Помедлил на верхних ступенях, опасаясь, как бы враги не заметили его и не скинули обратно в воду. Достаточно лишь легкого толчка в грудь. Еще одно ныряние ему не пережить. Темнота была его союзником. Питер высунул голову над краем стены и убедился, что поблизости никого нет. И только после этого одолел последние ступени и повалился на землю, словно выброшенный на берег кит.

Выбора не было – надо было лежать и ждать, когда пульс и дыхание обретут совместимую с жизнью частоту. А пока из различных частей тела приходили сигналы о повреждениях, которые Питер еще не сознавал. Саднило лицо. Он приложил ладонь к левому глазу и нащупал большую припухлость. Нос посередине пересекал порез.

Он не знал, сколько пробыл в воде. Какое-то время находился без сознания, а затем, вероятно, шок от погружения под воду привел его в себя.

На открытой местности темнота не бывает абсолютной. Даймонд перевернулся и вгляделся в пространство между дамбой и пакгаузом, откуда явились его мучители. Лимузин исчез. Инстинкт гонит убийц с места преступления. Но что теперь? Ему требовалось как-то добраться до полиции. Очень важно проинформировать полицейских о том, что случилось, – ведь след «Манфлекса» больше не химера. Его пытались убить, и Даймонд хотел, чтобы тех, кто на него напал, как можно скорее допросили. И выслушать объяснения Дэвида Флекснера.

Только бы продержаться на ногах. Продержаться? Даймонд сообразил, что для начала нужно подняться на ноги. Этим он и готовился заняться. Потребовалось неимоверное усилие. Стоячего положения удалось добиться путем труднейшего процесса: сначала скрючиться на корточках, затем, опираясь руками о собственные колени попытаться со стонами распрямиться. Затем, преодолевая боль, шаркающей походкой двинуться вперед, размышляя, какое все же полезное изобретение «ходунок». Даже легкий бриз мог бы сейчас свалить его с ног.

Надо было как-то вернуться на улицы, но добраться туда казалось не легче, чем пробежать марафон. Из хороших новостей – он потерял только шляпу.

Следующие двадцать минут Даймонд плелся по безлюдному, заваленному мусором пространству туда, где заканчивались уэст-сайдские улицы. Первый квартал жилых домов не показался раем для полузахлебнувшегося, жестоко избитого британца. Но он, шатаясь, приблизился к первой попавшейся двери и стал искать звонок – устройство, которое, как оказалось, здесь отсутствовало. Пришлось стучать по деревяшке костяшками пальцев. Никто не появился, и изнутри не доносилось ни звука.

Ответили только в третьем доме – вышел маленький темнокожий мальчик и уставился на него.

– Всем привет, – пробормотал Питер.

Перень не сводил с него удивленных глаз.

– Родители дома?

Мальчишка молчал.

– Где твои папа с мамой? Сынок, мне нужна помощь.

В ответ – хмурый взгляд, а затем вопрос:

– Ты откуда?

Даймонду не хотелось обсуждать это сейчас – не в нынешнем жалком состоянии, однако ответил:

– Из Англии.

– Из Англии? – Парень поднял руку, словно намеревался ударить его.

Лишь в последнее мгновение Питер понял смысл его жеста и ответил тем же. Они, здороваясь, ударили ладонью о ладонь.

Вскоре он уже сидел в плетеном кресле в гостиной полуподвальной квартиры, окруженный многочисленной афрокарибской семьей. Ему принесли сдобренный ромом кофе и залепили нос лейкопластырем. Двадцать минут забот волшебным образом возродили Питера к жизни, и он готов был двинуться в путь. Его спросили, куда ему нужно, и он назвал 26-й полицейский участок. Отец мальчика предложил отвезти его туда.

Вот так в десять часов вечера сержант Стейн наткнулся у дежурной части на вызывающее оторопь зрелище: ухмыляющийся хмырь, известный в Нью-Йорке несколькими тюремными сроками за вооруженные ограбления, нес ворох мокрой одежды, а за ним шел суперинтендант Даймонд в одеяле, с лейкопластырем на носу и с фингалом под закрывшимся левым глазом.

Объяснять, что к чему, пришлось дважды – ему и лейтенанту Истланду, которого срочно вызвали из дома принимать решения. Взглянув на Даймонда, он лишь покачал головой.

– Мы имеем связь с «Манфлексом» через мать девочки, – произнес Истланд. – Вы взялись за расследование, вас избили и бросили в реку. Но кто?

– Послушайте! – воскликнул Питер. – Там не было ни одного фонаря, кроме автомобильных фар. И девушки, которая назвалась Джоан. Суть в том, что бандитов проинструктировал сам Дэвид Флекснер. Что-то из того, что я сказал, ему сильно не понравилось.

– Вы меня удивляете, – признался лейтенант.

– Что же вы такого сказали? – поинтересовался сержант Стейн.

– Спросил, какие исследования вела в Иокогамском университете доктор Масуда на деньги «Манфлекса».

– Этого недостаточно, чтобы убить человека, – заметил Истланд. – Мы можем быть уверены, что связь существует?

– То есть?

– Откуда нам известно, что тех, кто на вас набросился, направил именно Флекснер?

– Это очевидно. Девушка сообщила, что работает на него. Ей было известно о нашей встрече, и она знала, где и когда меня найти.

– Хорошо. Мы его задержим и попытаемся разобраться, что к чему.

– Еще одно, – произнес Даймонд.

– Хотите показаться врачу?

– Отдать свою одежду в прачечную.

– Сделаем. Как вы себя чувствуете?

– Не терпится повидаться с Флекснером.

– Вам надо отдохнуть.

– Нет.

Питер все-таки прикорнул на час на раскладушке, на которой спал прошлой ночью. И когда привезли Флекснера, его пришлось будить. Отвратительное ощущение – никогда он не чувствовал себя так паршиво после короткого сна. Болела каждая клеточка тела.

Договорились, что за первой беседой Даймонд будет следить при помощи системы внутреннего телевидения. Лейтенант Истланд посчитал, что Флекснеру ни к чему знать, что Даймонду после покушения удалось остаться в живых. Принцип допроса – полицейский никогда не открывает карт.

Появившийся на экране длинноволосый молодой человек чувствовал себя явно не в своей тарелке. По его поведению можно было судить, что он взволнован вызовом в полицию. Он облизывал губы и рукой касался лица, точно переигрывающий актер в роли Гамлета. Истланд начал с обычных формальностей – сообщил, что допрос записывается, и попросил согласия. Флекснер кивнул.

– Пожалуйста, скажите вслух.

– Не возражаю.

– Хорошо.

Пока лейтенант задавал вопросы, связанные с установлением личности Флекснера и его места проживания, Даймонд внимательно рассматривал молодого человека. Для промышленного магната стиль совсем необычный: футболка, джинсы, ветровка, с гривой светлых волос до плеч. Именно таким он описал себя по телефону.

– Вы знаете человека по фамилии Даймонд? Полицейского из Англии? – спросил Истланд.

– Я знаю только фамилию. Он звонил мне сегодня днем.

– Он вам звонил? Это точный ответ, мистер Флекснер?

Молодой человек нервно провел рукой по волосам.

– Он передал мне записку, и я позвонил ему в отель.

– Давайте будем говорить правду.

– Простите, разве это имеет значение?

– Все имеет значение. Записка все еще у вас?

– Не здесь.

– Можете точно передать ее содержание?

Флекснер закрыл глаза, словно пытался представить текст.

– Даймонд написал, что он английский детектив и расследует убийство и похищение ребенка. Его интересовала информация о матери девочки, которая в восьмидесятых годах проводила в Иокогамском университете финансируемые нашей фирмой исследования. Ее зовут доктор Юко Масуда. Автор записки подписался как Питер Даймонд, суперинтендант.

– И указал номер телефона, по которому позвонить?

– В отеле «Брайтсайд». Я навел справки об этой женщине, затем позвонил мистеру Даймонду и назначил встречу в Бэттери-парке, в билетной кассе парома.

– Странное место для встречи.

Флекснер пожал плечами:

– Надо знать мои обстоятельства. Их нельзя назвать ординарными по причинам, не связанным с мистером Даймондом. Мне проще было встретиться вне здания компании.

– Почему в Бэттери-парке, а не в отеле?

– В Бэттери-парк можно быстро доехать на такси из моей конторы, и это место знает любой приезжий.

– Вы туда поехали?

– Да, но опоздал. Даймонда там не было. – Флекснер подался на стуле вперед, словно ему в голову пришла неожиданная мысль. – С этим человеком все в порядке? С ним ничего не случилось?

– Расскажите, что произошло с вами, – велел Истланд.

– Я приехал в Бэттери-парк…

– Нет. – Лейтенант не собирался упускать ни одной детали. – Я хочу знать, что вас задержало.

– Пожарная тревога.

– Что?

– В кладовой на двадцатом этаже возникло задымление.

– В котором часу?

– Около шести сорока пяти, когда я собирался уезжать. Кто-то бросил непотушенный окурок в урну, и от него загорелась бумага.

– В кладовой?

– Именно там его нашли. В результате я попал в Бэттери-парк только в двадцать пять минут восьмого, и суперинтенданта там уже не оказалось. Походил, поспрашивал, но безрезультатно.

– Ладно. Теперь давайте уточним: вы никому не поручали в какой-нибудь момент встретить детектива Даймонда?

– Нет, я же сказал, что поехал сам.

– Кто еще знал, что у вас назначена встреча? Ваш секретарь?

Флекснер покачал головой:

– Я договаривался самостоятельно.

– Ваша телефонная система безопасна?

– Насколько мне известно, да.

– Вы наводили справки о японке. Вам кто-то подбирал материал?

– Нет, у нас все в компьютере. Там есть сведения о спонсорских программах и исследовательских проектах. Я могу получить к ним доступ с помощью установленного в моем кабинете модема.

– Кто-нибудь вас видел за этим занятием?

– Нет. Я находился один. Послушайте, может, объясните, в чем дело?

– Детектива Даймонда встретила женщина, которая сказала, что ее послали вы. Вам об этом что-либо известно?

Флекснер откинулся на стуле и нахмурился:

– Я никому ничего не поручал.

– Не спешите, мистер Флекснер, подумайте. Вы уверены, что никому не упоминали о назначенной встрече?

– Абсолютно.

– Может, кто-нибудь слышал, как вы говорили по телефону?

– В кабинете, кроме меня, никого не было, и дверь оставалась закрытой.

– Тем не менее эта женщина – кстати, она назвалась Джоан – отыскала мистера Даймонда в билетной кассе, заявила, что вы не сумели приехать, и увезла на черном лимузине на берег в Уэст-Фортис, где его поджидали громилы, чтобы жестоко избить и утопить в Гудзоне.

– Не могу поверить! – Надо отдать Флекснеру должное, он произнес это вполне искренне и побледнел.

– Речь не о том, чтобы поверить. Начинайте шевелить мозгами. Постарайтесь понять, кто та женщина и почему она поступила так с человеком, с которым вы договорились встретиться. Сразу можете не отвечать.

– Он погиб?

– Прокрутите в голове, мистер Флекснер. Может, вы что-нибудь забыли. Я к вам вернусь.

Флекснер молча смотрел ему вслед. Не раздалось ни звука, кроме скрипа закрываемой двери.

– Ну что? – произнес лейтенант, войдя в комнату, откуда Стейн и суперинтендант наблюдали за допросом.

– Мне надо с ним поговорить, – ответил Даймонд. – Получить информацию, которую он собирался мне предоставить.

– Думаете, он говорит правду?

– Во всяком случае, произвел на меня неплохое впечатление.

– Неужели? – В голосе лейтенанта прозвучал сарказм. – Разве с вами ничего не случилось? Под вашим глазом нет фингала?

– И все-таки мне нужно допросить его.

– Еще не время.

– Дело очень срочное.

– Нам ничего не стоит расколоть его, – усмехнулся лейтенант. – Он утверждает, что никому не говорил о вашей встрече. Чушь.

Даймонд сдержался, но с трудом. Возникла опасность, что о несчастной Наоми забудут в угоду желанию расколоть Дэвида Флекснера. Именно расколоть, как откровенно сформулировал лейтенант. Что не имеет ничего общего с получением достоверной информации.

– Мы можем проверить правдивость его слов, лейтенант. Он договорился о встрече со мной. Это не вызывает сомнений. Следовательно, у него имелись некие сведения о матери Наоми, которыми он собирался поделиться со мной.

– Блефовал, чтобы вас подставить.

– Вот и выясним. Спросим, что он намерен нам сообщить. Если скажет правду, его информация может привести нас к Наоми.

Предложение Даймонда не произвело на американца впечатления. Он развел руками, словно его правота не требовала никаких доказательств.

– Друг мой Питер, вы спрашивали его о научной работе, которую японка вела семь или восемь лет назад. Ответ на этот вопрос не откроет нам личность того, кто удерживает девочку сегодня.

– Меня решили убрать, чтобы не стало известно, чем занималась Юко Масуда, – возразил Даймонд. – Значит, ее исследования не так далеки от сегодняшнего дня. Пусть говорит, пока у него есть желание сотрудничать. Если вы его запугаете, мы вообще ничего не получим.

– Что ж, мне его умасливать?

– Зачем? Подыграйте. Это же не займет много времени.

Истланд обдумал предложение англичанина.

– Вероятно, вы правы.

– Давайте я с ним займусь, – предложил Даймонд.

– Вы? Нет. Флекснер считает, что вас отволокли в морг. Не станем его разочаровывать. Я согласен немного поплясать под вашу дудку, Даймонд. Скажите, что вы хотели у него спросить.

Питер объяснил. Если ему и не удалось до конца убедить американца, то смягчить получилось. Через несколько минут допрос возобновился.

– Расскажите мне о Юко Масуда, – произнес Истланд.

– Я мало что знаю. Сам с ней не знаком, – ответил Дэвид Флекснер. – Она одна из тысяч, кто занимался исследованиями, которые финансировали «Манфлекс» или одна из ассоциированных компаний.

– То есть ничего серьезного она не сделала?

– Я этого не утверждал. Судя по документам, мы лет десять оплачивали ее работу. Она написала несколько статей о методах выведения из коматозного состояния, вызванного алкоголем или наркотиками, симпатомиметическими средствами.

– Чем?

– Средствами, воздействующими на симпатическую нервную систему. К ним, например, относятся адреналин и эфедрин.

– Об адреналине я слышал, – заметил лейтенант.

Вздох Флекснера показал, что он начинает терять терпение.

– Вы сказали, коматозное состояние, вызванное алкоголем? – продолжил Истланд. – А ее лекарства вытаскивают больных обратно. Приводят в чувство.

– Инспектор, вся моя информация почерпнута из файла в компьютере. Я не биохимик и не врач.

– Ладно, ладно. Что еще в вашем компьютере?

– Обычная информация: возраст, адрес, образование. Она не наш сотрудник – обычный научный работник.

– Она замужем или нет?

– Замужем. Масуда – ее фамилия по мужу.

– Дети есть?

– В файле таких данных не содержится. Это не имеет для нас значения.

– Проживает в Японии?

– В Иокогаме.

– Когда начала исследовательскую работу?

– В 1979 году.

– Давно.

– Научные проекты – долгое дело.

– Вас информируют, каковы ее успехи?

– Не лично. Компания ведет учет продвижения научных разработок.

– Вы в курсе, что два месяца назад она пропала из дома?

– Нет. Такие факты остаются вне поля нашего внимания, если нам о них не сообщают.

Возникла пауза, словно Истланду не хотелось заканчивать допрос, но он не знал, что еще спросить.

– Есть в ее деле что-то еще, о чем вы собирались проинформировать детектива Даймонда? – наконец поинтересовался он.

– Нет, – ответил Флекснер. – Я хотел помочь, но мне нечего добавить.

– Все, что вы сказали, не тянет на загадку сфинкса. К чему эта конспирация и встреча в билетных кассах, словно вы агенты ЦРУ? Не проще ли было рассказать по телефону?

Флекснер пожал плечами.

– Наверное, хотел убедиться, с кем имею дело. Мы, как правило, не предоставляем информацию.

– Вы ему не поверили?

– Я решил, что будет правильнее встретиться лично и разобраться, что к чему. К себе в кабинет пригласить не мог. Ему пришлось бы преодолеть кордоны журналистов. Они буквально осадили наше здание.

– Видел, – кивнул лейтенант. – Вам уделяют много внимания. Это из-за чудо-лекарства, производство которого собираетесь наладить?

– Это не имеет отношения к японке.

– Позвольте нам об этом судить, мистер Флекснер.

– Лекарство я бы сейчас не хотел обсуждать. Если что-нибудь преждевременно просочится в печать, это может ухудшить наше положение на бирже.

– Все, что вы мне скажете, останется в этих стенах, – пообещал Истланд, а два наблюдателя продолжали следить за допросом из соседней комнаты.

Дэвид Флекснер взволнованно провел ладонью по губам:

– Вы ставите меня в неудобное положение.

– То ли еще будет.

– Простите, не понял?

– Я об удобствах. Выкладывайте.

– Я стал председателем совсем недавно, после смерти отца. Откровенно говоря, дела уже шли не очень хорошо. В таблице лиги фармацевтов мы скатывались все ниже и ниже. Наши конкуренты, такие как «Мерк» и «Лилли», разрабатывали новые препараты. А недавно в Италии сгорел наш завод. И рейтинг акций на бирже резко упал.

– Из-за того, что было подорвано к вам доверие?

– «Манфлекс-Италия» – наша крупнейшая дочерняя компания. Расследование продолжается. Мы не исключаем версию поджога.

– Но вы надеетесь восстановить к себе доверие благодаря новому лекарству? – предположил лейтенант.

Дэвид Флекснер кивнул:

– Один завоевавший рынок препарат способен в корне изменить ситуацию. Не вдаваясь в детали, скажу, что продермолат…

– Продермолат?

– ПДМ3. Один из тысяч составов, которые мы в прошлом запатентовали. Подавляющее большинство были ни на что не пригодными. Но этот, разработанный двадцать лет назад, оказался намного эффективнее, чем можно было предполагать.

– Для чего?

– Извините, лейтенант, этого я сказать не могу. Через пару дней мы сделаем официальное сообщение, от него зависит будущее нашей компании. И тысячи рабочих мест. На нас давят, пытаются устроить утечку информации до вторника. Я не имею права откровенничать даже с вами, даже в этом месте.

– Вы не можете утаивать информацию. – Тон Истланда был скорее обиженным, чем угрожающим. – Мне необходимо знать.

– Простите, не могу…

– Решили, что утром брошусь скупать акции «Манфлекса»?

– Ну что вы…

– У меня есть дела поважнее, чем игра на фондовой бирже, мистер Флекснер. Если бы я хотел разбогатеть, у меня достаточно возможностей на этой работе.

– Я связан определенными обязательствами.

– Связаны обязательствами? – Истланд повысил голос. – А я, полагаете, нет? Мне нужно найти ребенка – кстати, ребенка-инвалида, – который в смертельной опасности. Это вам не игра в прятки. Девочку могут убить, если я ее не найду.

– Убить?

Лейтенант выдержал паузу:

– Один труп у нас уже есть.

Реакция Флекснера была моментальной. Ужас исказил лицо – он явно решил, что жертвой стал детектив Даймонд.

– Надо было с этого начинать, – пробормотал Флекснер.

– Вы не были со мной откровенны, – напомнил Истланд. – Расскажите мне об этом лекарстве. – Тон лейтенанта выдавал в нем опытного следователя.

Флекснер побледнел:

– Вы даете слово, что это дальше никуда не пойдет?

– Тайны – моя профессия.

– Хорошо. Мои познания не настолько глубоки, чтобы обсуждать потенциальные возможности препарата. Он был запатентован в 1975 году в Корнеллском университете. Первичные исследования велись при финансовой поддержке компании «Бивер-ривер кэмикл», она стала нашей «дочкой» после того, как в 1976 году ее приобрел отец. От препарата ничего не ждали. Это обычная практика. Составы регистрируют, хотя неизвестно, будет ли от них польза. В дальнейшем занимаются очень немногими, поскольку на это уходят огромные деньги. Можно потратить миллионы. Профессор Черчуорд открыл, что ПМД3 способствует регенерации нервных клеток головного мозга.

– В этом есть нечто особенное?

– Я же сказал, способствует регенерации. Ничего подобного наука не знала. Это огромный прорыв. Он означает, что мы можем обуздать процесс умственного старения.

– Лечить больных Альцгеймером?

– И это тоже, но гораздо шире. ПМД3 способствует воспроизводству новых клеток. Препарат будет поддерживать человеческий мозг на пике возможностей до самого преклонного возраста.

– У всех?

– Именно.

– Такое лекарство – надежный барыш, – заметил Истланд. – Во вторник вы предполагаете представить его публике?

– Нет-нет. – Флекснер вскинул руки, как человек, на которого наставили ружье. – До этого не менее года. Пока проведем пресс-конференцию и сообщим, что приступаем к третьей стадии доклинических исследований.

– Однако сам факт, что вы начинаете исследования, привлечет в «Манфлекс» огромные инвестиции.

– Вероятно.

– Вы упомянули фамилию профессора.

– Черчуорд из Коридонского университета в Индианаполисе. На прошлой неделе я летал познакомиться с ним. Он возглавляет команду, работающую над проектом ПДМ3.

– У вас сложилось о нем хорошее впечатление?

– В каком смысле?

– Он вам понравился?

– В этом нет необходимости.

– Вы ему верите?

– Я сужу о нем так: он хороший ученый, иначе я бы не вкладывал наши средства в данный препарат.

– То есть вы предвидите светлое будущее?

– Для человечества с таким многообещающим лекарством? Естественно.

– Для корпорации «Манфлекс»?

Флекснер обескураженно посмотрел на лейтенанта:

– Вероятно.

– Вам совершенно ни к чему быть впутанным в расследование убийства?

– Разумеется.

– И вы утверждаете, что никому не упоминали о детективе Даймонде?

– Ни одной живой душе. Можно устроить так, чтобы до вторника информация об убийстве не попала в газеты?

Истланд молчал, словно не слышал вопроса.

– Когда вы ему звонили, то сами набирали номер? – наконец спросил он.

– Да.

– К телефонистам в коммутаторе не обращались?

– Нет.

– У них есть техническая возможность подслушивать внешние разговоры?

– Уверен, что нет.

– Давайте посмотрим на проблему с другой стороны. Кто еще, кроме вас, знает о намерении сделать во вторник сообщение?

– О ПДМ3? – Флекснер уставился в потолок, словно на нем были написаны фамилии сотрудников компании. – Мой заместитель Майкл Липман и профессор Черчуорд. Оба будут присутствовать на пресс-конференции.

– Профессор в Нью-Йорке?

– Прилетел сегодня вечером. Остановился в «Уолдорф-Астории».

– Больше никто не знает о ПДМ3?

– Есть те, кто работал на различных стадиях проекта, но только Майкл и профессор владеют целостной картиной.

– А ваша жена?

– Я не женат.

– Подружка?

Флекснер покачал головой.

– Кто вам противостоит? Кому выгодно сорвать ваше великое представление?

– Имеете в виду конкурентов?

– Если угодно. Кто-то похитил девочку. Вы кого-нибудь подозреваете, мистер Флекснер?

– Нет. А наших конкурентов я бы исключил. Они бы не стали связываться с криминалом. Вам не удалось выяснить, мать девочки ничего подозрительного не заметила?

– Я же вам говорил: она пропала.

Флекснер тяжело вздохнул:

– Ничего не понимаю.

– Очевидно одно: когда вы стали договариваться с Даймондом о встрече, кто-то молниеносно отреагировал. Могу предположить, что ваш кабинет прослушивается. Вам не приходило такое в голову?

Глаза Флекснера округлились.

– Иначе им не удалось бы организовать покушение, – продолжил полицейский. – Надо было нанять целую группу: одни занялись Даймондом, другие устроили задымление в здании компании. «Крот» орудует внутри. Никаких сомнений.

Молодой человек покачал головой, но скорее от огорчения, что приходится согласиться с очевидным, чем возражая против аргументов лейтенанта.

– Где мне найти Майкла Липмана? – спросил Истланд.

– Майкла? Ему нет никакого смысла…

– Он сегодня в здании?

– Да, но…

– Пожалуйста, продиктуйте его адрес.

– Он живет где-то в Нью-Джерси.

– У вас есть номер его телефона?

– Сейчас поищу. – Флекснер порылся в заднем кармане джинсов. – Но Майкл – последний человек, который решил бы помешать нашим планам. ПДМ3 – его детище.

Глава двадцать восьмая

Такое было бы немыслимо в Англии. В глубинке нью-йоркского Чайнатауна около полуночи был открыт магазин мужского готового платья больших размеров под названием «Чанки Чанг». И патрульный приобрел там белые хлопчатобумажные брюки с окружностью в поясе пятьдесят дюймов, футболку XL, красный свитер, носки и белые кроссовки. Даймонда снова экипировали, хотя не совсем в его вкусе. И он вместе с лейтенантом Истландом и сержантом Стейном направился через тоннель Холланд в Нью-Джерси.

– Что у нас есть на этого парня? – спросил лейтенант.

Стейн получил сомнительное задание: пока они едут допрашивать Майкла Липмана, накопать на него побольше данных при помощи одного радио.

– Арестам не подвергался, – начал сержант. – Последние пять лет состоял в должности вице-председателя компании «Манфлекс». Не женат, тридцать семь лет, из Детройта. Там работал в фармацевтической фирме «Фредерикссон и Лилл». Дослужился до исполнительного директора, и в этот момент фирму поглотила компания «Манфлекс». Вот такой послужной список.

– Картина ясна, – кивнул лейтенант. – Старик Флекснер, наверное, оценил его и сделал вице-председателем.

– У Дэвида Флекснера тоже положительное мнение о нем, – вставил Даймонд, чтобы оправдать свое присутствие в компании копов. – И если ему верить – а я склонен поверить, понаблюдав за ходом допроса, – успех ПДМ3 в том числе и личная заслуга вице-председателя. Он постоянно продвигал идею внутри компании. Устроил встречу Флекснера с профессором в Индианаполисе.

– Зачем добропорядочному сотруднику компании Липману накануне важного события рисковать всем и заказывать британского сыщика? – спросил Стейн.

– То есть вопрос в том, где я перешел ему дорогу и чем мог угрожать? – уточнил Питер.

– Нет. Чем ему грозила девочка? Вы в этой игре только пешка.

Опыт подсказывал Даймонду, что в ответ на подобное обидное замечание лучше промолчать.

– Видимо, это как-то связано с новым препаратом. – По его лицу никто бы не сумел догадаться, что он обижен. – Дэвид Флекснер дал ясно понять, что ПДМ3 – джекпот всех времен. Липман изо всех сил старается, чтобы его лицензировали. Нам неизвестно, какова его доля в проекте, но не исключено, что, посчитав изобретение единственным и самым крупным в жизни шансом, он вложил все, что имел, в компанию. Его постигло страшное разочарование, когда место председателя концерна перешло по наследству Дэвиду. И он приложил весь свой опыт, чтобы великий день куша стал его компенсацией.

– Хотите сказать, что все это липа – история о чудо-препарате? – спросил Стейн.

– Нет. Трудно обмануть много людей. В фармацевтической индустрии приняты жесткие меры предосторожности. Видимо, во время доклинических испытаний действительно были получены обнадеживающие результаты. Такое невозможно подделать. Но интересное совпадение: рейтинг компании резко пошел вниз, и именно в этот момент она решила представить публике свое волшебное изобретение. Препарат, которому около двадцати лет.

– Он же объяснил, – заметил Истланд. – О полезных свойствах препарата не знали до тех пор, как с ним не начал работать профессор.

– Но и он работает с ним не первый год.

– Полагаете, до сегодняшнего дня с ним нарочно тянули?

– Пытаюсь лишь разобраться, что руководит Липманом, если злодей все-таки он. Очевидно, Мэнни Флекснер знал о ПДМ3 и сомневался в его волшебных качествах. Поэтому притормаживал работу.

– Если препарат вызывает подозрения, это нельзя долго скрывать, – произнес лейтенант. – Любая фармацевтическая компания захочет узнать формулу и изучить результаты испытаний, не говоря об аналитиках фондовой биржи.

Даймонд был убежден, что решение руководства «Манфлекса» поспешить с ПДМ3 и стало причиной преступлений, которые они расследовали.

– Да, результаты до сего момента должны быть неопровержимыми, иначе их не рискнули бы опубликовать. Допустим, что все сказанное нам о препарате, – правда, и это величайшее открытие со времен пенициллина. В таком случае разве не верно, как дважды два четыре, что криминальное братство вскоре узнает, какой все это обещает куш?

– Бандиты?

– Бароны преступного мира из любых сообществ. Те, кто отдает приказы.

– Вероятно, – протянул Истланд и, помедлив, добавил: – Похоже на правду.

– Куш что надо, – с легкой завистью протянул сержант.

А лейтенант неожиданно пошел на попятную:

– Все так, только прошу не забывать, что мы ищем пропавшую девочку, а не расследуем убийство на фондовой бирже. Единственная связь в том, что работу ее матери финансировала компания «Манфлекс».

Кому-кому, а Даймонду не надо было напоминать о Наоми, но и разубедить его оказалось непросто.

– Есть достаточно свидетельств того, что действовали профессионалы. Миссис Танака заказали. И те, кто напал на меня, были отнюдь не любителями.

– Ну и почему же убили миссис Танака? – спросил сержант Стейн.

– Моя догадка такова: ей что-то поручили, но она не справилась. И ее сочли ненадежной.

– Оказалась расходным материалом?

– Пешкой вроде меня.

– А девочка? – произнес Стейн. – Она тоже расходный материал?

– Нет! – Даймонд отогнал ненавистную мысль. – Если бы с ней хотели расправиться, то давно бы это сделали.

– Я, возможно, тупой, – усмехнулся Истланд, – но до сих пор мне никто не объяснил, почему маленький, умственно неполноценный ребенок играет в данном деле такую важную роль?

На этот вопрос у Даймонда не было ответа. Он давно понял, что лейтенанта Истланда можно назвать кем угодно, но только не тупым.

Дом Липмана был один из шести в тупике к северу от Хобокена. Это было просторное двухэтажное здание с пристроенным гаражом из тех, какими владеют люди, пока неспособные осилить престижные места с видом на Манхэттен, но не потеряли на это надежды. У ступеней веранды у них стоят гипсовые гуси, а на лужайках перед домом – флагштоки. Свет в окнах последнего дома не горел, но это никого не удивило, поскольку время было поздним – пятнадцать минут второго. В двух домах смотрели телевизор, остальные стояли темными.

Полицейская машина остановилась возле того, который принадлежал Липману. Даймонд потянулся к ручке дверцы и вскрикнул от боли – правая рука еще сильно болела.

– Не надо, – повернулся к нему лейтенант. – Вам на один вечер довольно приключений. Справимся без вас. Стейн, ты готов?

На сей раз Даймонд решил для разнообразия подчиниться и, оставшись в салоне, смотрел, как его коллеги, неслышно ступая, с оружием, приближаются к дому. Позвонив в дверь, сержант отошел в сторону, видимо помня о копах, получивших пулю сквозь створку.

Звонок в дверь не был слышен на улице. Свет в доме не зажегся. Истланд пошел в обход, оставив сержанта тщетно жать кнопку звонка. Когда свет все-таки возник, это был пляшущий кружок от фонаря лейтенанта за въездом в гараж. Он направил луч в окно передней комнаты и поманил Стейна. Встав рядом, они, как показалось Даймонду, долго всматривались внутрь.

– Наверняка что-то обнаружили, – сказал Питер водителю. – Пойду посмотрю.

Процесс извлечения себя из машины напомнил о том, что его плоти пришлось вытерпеть тем вечером. О неслышной кошачьей походке не могло быть и речи – он еле хромал. Лейтенант Истланд обернулся и направился к Питеру.

– Что вы нашли?

Он не ответил и прошел мимо него к рации в машине.

– Что там? – спросил Питер у сержанта, хотя этого вовсе не требовалось.

Передняя комната Майкла Липмана выглядела так, словно по ней пронеслось стадо буйволов. Луч фонаря выхватил из темноты поваленный на диван шкаф, разбросанные по полу книги и статуэтки, лежащий вверх экраном разбитый телевизор, стул на столе.

– Он там?

– Не видно. – Стейн по-прежнему не убирал пистолета. – Мы не знаем.

– Надо зайти посмотреть.

– Лейтенант пошел вызывать подмогу.

– Я вас поддержу. Вы проверили все двери и окна?

– Не поймите меня неправильно, но вашей поддержки Истланд не захочет.

– Почему?

– У вас есть ствол?

– Нет.

Стейн пожал плечами. Жест явно означал: «Ну, какой мне прок от безоружного?»

– Есть следы взлома? – спросил Даймонд.

– Нет.

Вернулся лейтенант и сообщил, что бригада экстренного реагирования уже в пути.

– В доме могут быть чертилы. Я не хочу рисковать.

Даймонд улучил момент и спросил Стейна, кто такие чертилы. Оказалось – убийцы. Очередной провал в его знании языка.

Через шесть минут к ним подъехал фургон, а за ним еще две машины. Вооруженные люди окружили дом. Зажглись огни. Появились кинологи с собаками и сотрудники в белых комбинезонах. После короткого совещания с Истландом дверь взломали, и полицейские проникли в дом.

Даймонд держался рядом с лейтенантом и узнавал новости из дома, как только тот получал их по рации. Из людей никого не обнаружили, но повсюду были видны признаки насилия, включая пятна крови на стене в одном из углов гостиной. Кровавые отпечатки пальцев нашли на выдернутом из розетки и сброшенном на пол телефоне. Рядом валялась бейсбольная бита с пятнами крови.

– Наверное, телефоном пользовались после того, как жертва получила удар, – раздался чей-то голос.

– Или пытались воспользоваться, – заметил Истланд. – Вы проверили все комнаты?

– Да. Беспорядок только в гостиной. На ограбление не похоже, лейтенант. Шкафы и ящики закрыты.

Несколько мгновений в динамике слышалось только потрескивание. Затем другой голос возразил:

– Я бы этого не утверждал. В гараже нет его машины.

– Забрали его машину. – Истланд повернулся к сержанту. – Посмотри по компьютеру, какой у него номерной знак.

– Когда же пустят нас? – в отчаянии простонал Даймонд.

– Еще не время, – ответил Истланд. – Место преступления нужно тщательно осмотреть.

– Сколько на это уйдет времени? Я не прошу, чтобы мне разрешили топтаться в гостиной. Пусть дадут осмотреть другие части дома.

– В чем проблема? – удивился лейтенант. – Не устраивает, как ведется осмотр?

– Хочу все увидеть своими глазами.

– Нет свидетельств, чтобы злодеи побывали где-то еще, кроме гостиной.

Даймонду разрешили войти в дом только через час, после того как эксперты закончили свою работу. Ему казалось, что Истланд отыгрывается за те вольности, которые он позволил себе на месте преступления в гостинице «Фирбанк», а может, он ошибался. У американцев свои правила, и они их строго придерживаются. Но, хромая по дорожке, Питер хмурился.

Он не представлял, что может обнаружить в доме, просто его влекла туда какая-то неведомая сила. Видимо, размышлял он, буквально понял совет библиотекаря полагаться на шестое чувство и на правое полушарие. В промозглое утро трудно было припомнить.

Наконец из дома поступило разрешение осматривать любые помещения, кроме гостиной. И, оставив на ступенях свои новые кроссовки, Даймонд вместе с лейтенантом шагнул внутрь.

– Ищете свидетельства, что здесь держали девочку? – спросил тот.

– Нет, хочу бросить беспристрастный взгляд.

– М-м-м?

Свет горел во всем доме. Типичное жилище занятого на работе холостяка, здесь скорее царил дух выставки мебели, чем уют человеческого жилья. Липман был, похоже, человеком аккуратным, предпочитал светлый дуб и приглушенные тона. Все предметы мебели имели свое назначение, почти никаких безделушек и всякого рода украшательств.

– Наверх подниметесь? – спросил Истланд.

– В спальни.

Даймондом руководила не только интуиция. Если Наоми какое-то время держали в этом доме, то там, где ее не могли увидеть соседи.

На втором этаже они заглянули в пару комнат. Внимание Даймонда привлекла гостевая спальня. Маленькая, окна выходили во двор, но никаких свидетельств, что в ней кто-то обитал. Пуховое одеяло сложено на тахте, подушка не примята. Истланд внимательно осмотрел ящики комода и только в нижнем обнаружил запасное белье.

– Удовлетворились? – обратился он к Питеру.

– Почти. – Заработала интуиция, заставив вспомнить, что́ сказала Джулия Масгрейв. Питер повернулся к американцу: – Страдающие аутизмом дети любят прятать вещи: игрушки и все, что им дорого. Если я прав, Наоми могла выбрать такие места, которые ей однажды понравились в другом доме.

Он сунул руку между матрасом и панцирной сеткой с предчувствием, подобным тому, которое испытывал лорд Карнарвон, когда исследовал гробницу Тутанхамона. Пальцы коснулись чего-то твердого, и он победоносно извлек оттуда шариковую ручку.

– Теперь я на девяносто девять процентов уверен, что Наоми здесь была.

– Знали, что найдете там ручку? – поинтересовался лейтенант.

Воодушевленный открытием, Даймонд рискнул дать еще немного нагрузки своему избитому телу и приподнял матрас. Интуиция штука хорошая, но везение обманчиво. Под матрасом не оказалось альбома для рисования. Ни единого листочка бумаги.

Причина радоваться: Наоми жива или была жива, когда прятала здесь ручку. Причина беспокоиться: ее след опять исчез. Никаких намеков, у кого она в руках на сей раз. Эксперты, возможно, найдут какие-то улики. Но, как правило, им требуется несколько дней, чтобы сформулировать выводы.

– Сержанту Стейну удалось что-нибудь выяснить о похищенной машине? – спросил он Истланда.

– Машине Липмана? У него был темно-синий «Шевроле». Номер нам сообщили. Все оборудованные рациями патрульные автомобили в Нью-Йорке получили его.

В доме их больше ничто не задерживало. Понимая, что просто рухнет, если не ляжет в кровать, Даймонд попросил подбросить его в отель.

Глава двадцать девятая

Неизвестно, что́ подумал лейтенант Истланд, когда на следующее утро прибыл в участок и обнаружил, что его кабинет занят – там находится Даймонд в расстегнутой рубашке и красных шортах в обтяжку. Толстый англичанин стоял, зажав между плечом и пухлой щекой телефон. На столе валялась кипа одежды – что-то на выброс, что-то из химчистки. Судя по груде телефонных справочников, блокнотов, ручек и скомканных бумажных платков на столе, он обосновался тут давно.

– Начнем с говядины, – произнес Даймонд в трубку. – Говядина у вас в наличии? Хорошо. Что дальше? Я думаю, печень. Барашек тоже. Вообще все, что у вас есть, только надо побыстрее. Как скоро? Боже, дай мне силы. Сегодня к обеду. Да, именно сегодня. Не сомневаюсь, сумеете. Позвоню вам около полудня. Ладно. В час. Ни в коем случае не позднее. – Он положил трубку. – Привет, лейтенант. Проспали?

Истланд посмотрел на него остекленевшими глазами с покрасневшими веками.

– Вернулась моя одежда, – сообщил ему Питер.

– Вижу.

– Пора двигать в «Шератон-центр».

– Вообще-то это мой кабинет, – заметил Истланд.

– Сборище в одиннадцать, – решительно объявил Даймонд.

– Сборище?

– «Манфлекс». Забыли? Грандиозная сходка, где объявят о новом чудо-лекарстве. Дэвид Флекснер и профессор Черчуорд там будут. И нам тоже пора.

– Что значит «нам»?

– Вам и мне. И еще сержанту Стейну.

Истланд провел пальцами по щеке, словно хотел проверить, хорошо ли он выбрит.

– Говорите, «Шератон-центр»?

– На углу Седьмой авеню и Пятьдесят третьей улицы.

– Я знаю, где находится «Шератон», – ворчливо отозвался Истланд.

– Тогда поторапливайтесь.

– Слушайте, Даймонд, у вас обхождение, как у охотничьего обреза.

В оправдание лейтенанта можно было сказать, что таким оживленным он англичанина еще не видел. Остановить его было невозможно, и через три минуты они сидели в машине и ехали в «Шератон».

– Я все прокрутил в голове, – начал Даймонд, словно объясняя свое преображение. – Вчерашняя сцена в доме Липмана выглядела неправдоподобной.

– Что именно?

– То, что мы там обнаружили.

– Шариковую ручку?

Питер удивленно посмотрел на лейтенанта:

– Нет, с ручкой все в порядке. Она настоящая. Неправдоподобно все остальное.

– Например?

– Погром в гостиной. Поначалу кажется, будто там произошло сражение. Но если вдуматься, какие потери? Один разбитый телевизионный экран, опрокинутый на диван шкаф, несколько книг и вещиц на полу, перевернутый стул на столе. И все.

– Выдернутый из розетки телефон, – добавил Истланд.

– Только выдернутый из розетки, но не сломанный. По-моему, автор этого спектакля – рачительный хозяин, который не хотел наносить ущерб своей гостиной больше, чем требовалось.

– Полагаете, разгром инсценирован?

– Вполне вероятно.

– Вы забыли про кровавые пятна.

– Отнюдь. Вспомните спальню, где держали Наоми. В комнате, кроме шариковой ручки, нет других свидетельств, что она там находилась. Даже ни волоска на подушке. Разве можно представить, что ее увозили оттуда в спешке?

– Возможно, когда началась драка, она была уже внизу, – предположил лейтенант.

– В пальто, в ботиночках… В доме нет ни одной ее вещи.

– Тот, кто увез девочку, забрал и одежду.

– Схватил окровавленными руками пальто и помог надеть. По-вашему, правдоподобно?

– У вас есть лучшее объяснение? – спросил Истланд.

– Далее – машина, – продолжил Даймонд, словно не слышал вопроса. – Каким образом погромщик оказался у дома Липмана? Пришел пешком? Если приехал на машине, то где его автомобиль? Не мог же он, уезжая после погрома, управлять двумя машинами сразу.

– А если были двое чертил? – возразил лейтенант. – Один вел свою машину, другой – машину Липмана?

– Захватив его с собой?

– Да.

– Хорошо. А зачем понадобилось брать его вместе с девочкой?

– Может, его убили. Крови в доме достаточно. И положили в автомобиль, чтобы потом избавиться от тела.

– И таким образом помешать следствию?

– Естественно, – кивнул Истланд. – Отнесли в гараж, запихнули в машину, открыли ворота и уехали с трупом на заднем сиденье. Зато не пришлось тащить на улицу на виду у соседей.

– Вы так это представляете?

– У вас есть лучшее объяснение?

– Давайте оглянемся назад. На какой-то стадии Липман, безусловно, забрал девочку к себе в дом. Мы нашли шариковую ручку там, где, как я предполагал, она должна была лежать. Согласны?

– Да.

– Теперь взглянем на положение дел с точки зрения Липмана. Вчера, когда Дэвид Флекснер договаривался встретиться со мной на пристани паромной переправы, Липман подслушивал. «Жучок» был то ли в кабинете, то ли в телефоне. У него есть связи в криминальном мире, и он попросил своих уголовных дружков встретить меня и устранить. А сам устроил в штаб-квартире компании «Манфлекс» пожарную тревогу, чтобы задержать своего босса. Логичный вывод из тех фактов, которые нам известны?

– Допустимый.

– Допустимый? Меня кинули в реку. Это у вас сомнений не вызывает?

– Нет, не вызывает.

– Липман решил, что избавился от меня, но проблема осталась. Вы, то есть полицейские, в тот же вечер вызвали на допрос Дэвида Флекснера. Он не понимал, как вы связали одно с другим, но степень опасности представлял. Вы слишком близко подобрались к его дому. Дому, где он держал Наоми.

– Визит полицейских был ему ни к чему, – оживился Истланд. – Не тот момент, когда хочется садиться за решетку.

– Именно. Если он решил наварить на ПДМ3, важно, чтобы пресс-конференция состоялась. Следите за моей мыслью?

Лейтенант пожал плечами:

– Скажем так, слушаю.

– Дальше: Липман не главный в деле с ПДМ3. Он только вице-председатель. И его присутствие на конференции необязательно. Дэвид Флекснер и профессор справятся без него. Единственно, что может помешать планам Липмана нажиться на повышении рейтинга компании, – приход полицейских, которые найдут в его доме Наоми. Это означало бы полный крах.

– И что?

– Он бежит и увозит с собой девочку, предварительно уничтожив все свидетельства того, что она жила в его доме. Прежде всего одевает и сажает в машину. Затем тщательно убирается в комнате, чтобы не осталось следов ее пребывания.

– Только не учел, что вы догадаетесь заглянуть под матрас, – добавил Истланд без насмешки, но и без особого почтения.

Даймонд прищурился и ощутил боль в заплывшем глазу. Он чувствовал, что над ним подсмеиваются, но не дал сбить себя с толку.

– Липман инсценирует нападение, валит несколько предметов мебели и разбивает экран телевизора.

– А как быть с кровью? Это кетчуп?

– Нет.

– Сам нанес себе рану?

– Не знаю.

– Вот это уж совсем не в вашем стиле.

Несколько мгновений они молчали. Даймонду требовалось перевести дыхание, а Истланд подбирал аргументы, чтобы опровергнуть его версию.

– Соорудить сценарий на основе одной-единственной шариковой ручки – это круто, – наконец произнес он. – То есть вы считаете, что Липман устроил инсценировку, чтобы мы поверили, будто его избили, а может, даже убили?

– Да. Думаю, все найденные отпечатки пальцев принадлежат только ему. Чтобы взять биту и телефон, он, видимо, надел перчатки.

– Верно. Кто бы ни дотрагивался до этих предметов, он был в перчатках, – неожиданно поддержал его лейтенант. – По крайней мере, это установлено. Так, по-вашему, Липман жив и в добром здравии? Посадил девочку в машину и куда-то отвез до того, как явились мы?

– Именно так.

– Куда?

– Ни малейшего представления. Но, по крайней мере, нам известно, кого искать. Можно распространить описание его внешности.

– Ночью сделали, – сообщил, зевнув, Истланд.

– Результаты есть?

– Никаких.

Даймонду не требовалось объяснять, насколько трудно выследить в Нью-Йорке машину.

– Ну и что скажете?

– По поводу?

– По поводу того, что я вам только что изложил.

– Я не в восторге, – честно ответил американец.

В «Шератон-центре» они поднялись на лифте на третий этаж. Вместе с ними в кабине стояли люди, у которых на груди красовались таблички с эмблемой компании «Манфлекс». Для проведения конференции выбрали георгианские аппартаменты. Девушки в красных блейзерах и белых юбках раздавали папки с информацией. Даймонд взял одну и с мрачным удовлетворением отметил, что внутрь вложен лист с поправкой: «Вести конференцию с профессором Черчуордом будет вместо вице-председателя Майкла Липмана председатель Дэвид Флекснер». Незаметно устроившись ближе к заднему ряду, Даймонд и Истланд наблюдали, как Флекснер вошел. Его сопровождал профессор – худощавый мужчина в коричневом костюме, с короткой стрижкой. Он сел на стул рядом с кафедрой. Конференцию открыл Дэвид, обратившийся к собравшимся так уверенно, словно его нисколько не встревожили события минувших суток. Поприветствовав аудиторию, он кратко изложил историю компании под руководством отца и перечислил основные лекарства, благодаря которым она получила известность. В это время еще подходили опоздавшие и присутствующие оглядывались, выискивая знакомых.

Под хлопки вежливых аплодисментов Дэвид представил мужчину в коричневом костюме – профессора Аларика Черчуорда. Мрачноватый, бледный, но владеющий собой, он несколько секунд сверлил зал голубыми глазами, затем начал выступление. Больше четырех миллионов американцев, сказал он, не помнят имен своих друзей и родственников. Забывают названия повседневных предметов – стульев, столов. Они страдают болезнью Альцгеймера, и среди них встречаются люди на ответственных и требующих полной отдачи сил постах. Список больных впечатляет и приводит в уныние. В нем актриса Рита Хейуорт, кинорежиссер Отто Преминджер, автор детективов Росс Макдональд, художник Норманн Рокуэлл. Причина заболевания неизвестна. Скорее всего симптомы вызывают нарушения в работе различных участков головного мозга. В последние пятнадцать лет ученые всего мира активно искали способы борьбы с недугом.

Профессор очертил главные цели исследований, указал на стремление найти нечто новое, революционное. Задача в том, чтобы улучшить снабжение головного мозга ацетилхолином – нейромедиатором, играющим таинственную и ключевую роль в функционировании памяти. С развитием болезни Альцгеймера снабжение мозга этим веществом стремительно снижается.

Его же подход иной, поскольку он направлен непосредственно на нервные клетки. Уже двенадцать лет группа ученых из Америки, Европы и Азии проводит эксперименты на животных с целью изучения свойств составов в роли ингибиторов, отдаляющих или даже предотвращающих смерть нервных клеток. В последние восемь лет их усилия были сосредоточены на продермолате, или иначе ПДМ3, – составе, доказавшем, что он является чем-то большим чем ингибитором.

Аларик Черчуорд был умелым шоуменом. Переходя к своему детищу, он держал публику в состоянии взволнованного ожидания. Показал фильм с заснятыми больными Альцгеймером, он тестировал их пять лет назад до применения ПДМ3.

Людям, среди которых были не только старики, – раньше Питер Даймонд считал, что Альцгеймером страдают только представители старшей возрастной группы, но перед камерой среди прочих находилась женщина сорока семи лет и мужчина пятидесяти двух, – задавали вопросы: какой теперь месяц, когда они родились и кто сейчас президент США. Интеллигентные на вид люди не знали элементарных фактов. Особенно нелепо выглядели двое мужчин, сердито требующих объяснить им, кто они такие и откуда взялись.

– Это, как я вижу, «до», – прокомментировал Даймонду Истланд.

– Что вы сказали? Боюсь, не уловил. А, теперь понял, что вы имели в виду. – Увлекшись фильмом, он и сам заговорил как умственно неполноценный. Жалкие люди на экране тронули его больше, чем он ожидал. Страх потерять память глубоко засел в нем самом, и Питер легко представил себя на месте больных.

Когда зажегся свет, профессор стал пространно излагать концепцию ПДМ3 и сыпал терминами, которые Питер почти не понимал. Он стал вспоминать трогательные образы тех, кого сняли в фильме.

Зал снова погрузился в темноту – на экране возникли кадры того, что было «после». Профессор объяснял увиденное зрителями. Части волонтеров – Черчуорд предпочитал называть их так, а не больными или объектами исследования, – давали ПДМ3, другой контрольной группе – плацебо.

У тех, кто принимал настоящее лекарство, был заметен прогресс. Они не только отвечали на вопросы, которые прежде ставили их в тупик, но без подсказок описывали перемены к лучшему в жизни. Могли сами одеваться, гулять, делать покупки в магазинах, писать письма. Стала выше на семь пунктов оценка диагностического теста на распознание речи. В контрольной группе, принимающей плацебо, наоборот, отмечалось ухудшение состояния. Потребительское отношение к людям покоробило Питера – хотелось, чтобы и этим несчастным давали не пустышку, а настоящее лекарство.

За фильмом последовала эффектная развязка. Когда зажегся свет, рядом с Черчуордом оказались двое – мужчина и женщина, которых он представил волонтерами из ролика. Их жизнь изменилась после того, как они начали принимать ПДМ3. И теперь они вразумительно ответили на два-три вопроса, продемонстрировав улучшение памяти. Они покинули сцену под непроизвольно разразившиеся аплодисменты.

Затем Дэвид Флекснер, вступив в роль ведущего, предложил задавать вопросы. Бородатый мужчина в первом ряду заметил, что известны запатентованные другими фирмами препараты, демонстрирующие потрясающие результаты в борьбе с болезнью Альцгеймера, но их эффект лишь временный. Через два года опять наступает ухудшение. Возможно ли, спросил он, что ПДМ3 обеспечивает длительное улучшение состояния?

Черчуорд ответил настолько гладко, что могло показаться, будто он сам придумал вопрос и договорился с человеком из зала. Хотя, наверное, так оно и было.

– Разумеется, сэр, я знаю об упомянутых вами средствах и согласен, что они непригодны для длительного медикаментозного лечения. На моей памяти шесть препаратов, которые проходят испытания в качестве стимуляторов холинергической системы, вырабатывающей ацетилхолин. Не вызывает сомнений, что определенный успех достигнут. Но, к сожалению, как вы отметили, срок действия крайне ограничен. Причина в том – это мое личное мнение, – что вырабатывающие ацетилхолин нервные клетки продолжают умирать. Наш подход с ПДМ3 противоположен – мы фактически регенерируем эти клетки. Эксперименты проводятся в Индиане и наших центрах в Токио и в Лондоне, и за семь лет мы не наблюдали серьезных ухудшений. Конечно, наши пациенты стареют – не забывайте, мы имеем дело главным образом с людьми из старшей возрастной группы, – но тесты и беседы обычно обнадеживают. Процесс задокументирован, и мои коллеги предоставят вам сегодня материалы. Еще вопросы?

Женщина справа от Даймонда спросила, отмечены ли побочные реакции на препарат.

– На удивление мало, – ответил профессор. – Каждое лекарство обладает побочными действиями, но в данном случае ими можно пренебречь. Большинство волонтеров не сообщали о негативных последствиях лечения.

– Может, забыли? – шутливо шепнул лейтенанту Даймонд. Его начинала раздражать накатанная гладкость презентации профессора.

– Менее двадцати процентов волонтеров сообщили, что испытывали легкое головокружение, и оно продолжалось недолго. Об этом же заявили пять процентов тех, кто принимал плацебо. Симптом не следует считать серьезной проблемой.

Даймонд наклонился к Истланду и прошептал, что ему надо выйти позвонить. Можно было заподозрить, что это отговорка курильщика, который решил выскочить на пару затяжек. Но он сказал правду. Его место было рядом с проходом, и он встал, никого не побеспокоив.

Когда через десять минут он вернулся, все еще продолжались ответы на вопросы. Кто-то спросил, можно ли причислить ПДМ3 к средствам для «прокачки мозгов».

– Это не тот термин, мадам, который используют серьезные биохимики, – произнес Черчуорд. – Но я понимаю, что вы имеете в виду, и согласен, что затронули важный аспект. Считается, что до ста тысяч американцев ежедневно принимают лекарства в надежде повысить свои умственные способности. Называйте их, как хотите: средством для повышения интеллектуального уровня или для «прокачки мозгов», однако их эффект пока не доказан. Мне попалась информация, что в настоящее время на стадии разработки находится около ста шестидесяти усилителей когнитивных функций, большинство из которых являются сосудорасширяющими средствами. Понимаете, что это значит? Они увеличивают просвет сосудов и таким образом обогащают кровью головной мозг. Но если приток крови в мозг нормальный, нет свидетельств, что употребление сосудорасширяющих средств сделает человека умнее. Еще предстоит доказать, что лекарства для «прокачки мозгов» эффективны. И тем не менее…

Черчуорд сделал паузу, слегка улыбнулся и, как проповедник, требуя внимания, подался вперед и поднял палец. В этом не было необходимости – он уже полностью владел вниманием зала.

– …ПДМ3 удивительно повышает возможности. Сегодня я приведу вам детали ограниченного эксперимента, мы провели его с группой студентов-волонтеров. Известно, что многие наделенные острым умом люди не отличаются хорошей памятью. Мы давали ПДМ3 двадцати студентам Коридонского университета в Индианаполисе. Во время теста на запоминание трое из них обычно показывали результаты ниже среднего, однако препарат повысил их умственные способности. Сейчас мы говорим не о забывчивых стариках. Это нечто иное. И вот… – Черчуорд сложил на груди руки и выдержал театральную паузу, – …я собираюсь подняться на новый уровень. На третьей стадии тестов предлагаю изучить возможности этого чудо-препарата регенерировать и продлевать умственные способности обычных людей. Если наши предварительные выводы верны, результаты для индивидуумов, для общества в целом, для экономики, для благоденствия нации грандиозны.

– Что, сносит мозги? – кто-то спросил из зала.

Черчуорд улыбнулся:

– Так и хочется сказать, что для всякого, кто принимает ПДМ3, не существует риска, что у него снесет мозги. А если серьезно, мы едва ли можем представить, какие возможности открывает препарат.

Дэвид Флекснер решил, что на этой высокой ноте можно поставить точку, и потянулся к микрофону.

– Леди и джентльмены, если вопросов больше нет…

– Есть один, если не возражаете. – Питер Даймонд неожиданно встал.

Он не собирался публично выступать и не советовался по этому поводу с лейтенантом Истландом. Решение возникло в последнюю минуту – дать бортовой залп по кораблю этих двух непотопляемых парней. Пугнуть, когда они уверены, что все под контролем, – может, запаникуют и всплывет что-нибудь нехорошее. Если они, конечно, в чем-то виноваты.

– Эту пресс-конференцию должен был вести мистер Майкл Липман, – произнес Питер. – Что означает его отсутствие?

Флекснер машинально вскинул правую руку и провел по своим длинным волосам.

– Мистер Липман… э-э-э… извините, сэр, это организационный вопрос. Мне кажется, он не имеет отношения к тому, что мы здесь обсуждаем.

– У меня другое мнение, – заявил Питер. – Известно, что имя Липмана тесно связано с данным препаратом. Он продвигал его внутри вашей компании. Больше всех потратил сил на организацию данной пресс-конференции и выработку решения о начале третьей фазы испытаний. Тем не менее его тут нет. Как прикажете понимать, мистер Флекснер? Означает ли это, что Майкл Липман охладел к проекту?

Флекснер не сводил с него взгляда:

– Сэр, будьте добры, скажите, какое вы представляете издание?

– Моя фамилия Даймонд.

Его слова произвели удивительный эффект. Люди не так часто восстают из мертвых, а Дэвида Флекснера не проинформировали, что Даймонд остался жив после своего купания в Гудзоне. Нет, его волосы не встали дыбом, но во всех других отношениях он напоминал человека, столкнувшегося нос к носу с привидением. Чтобы дать ему время вновь обрести дар речи, Даймонд продолжил:

– Уточню, кто я такой. Я детектив, работаю с лейтенантом Истландом из Управления нью-йоркской полиции, которого вы знаете. Вот он сидит рядом со мной, если вам оттуда не видно. Но вернемся к моему вопросу о мистере Липмане. Как вам, безусловно, известно, он пропал. И публика имеет право знать обстоятельства его исчезновения.

Кровь отхлынула от лица Флекснера. Он стал бледнее внезапно объявившегося перед ним призрака.

– Это все неважно, – пробормотал он.

Поднялся Черчуорд. Хотя его слова предназначались только председателю, микрофон находился близко, и они разнеслись по всему залу:

– Давайте побыстрее закругляться.

Никто не двинулся с места.

– Вы, конечно, можете закруглиться, джентльмены, но это оставит у нас нехороший осадок. Мистер Липман исчез из своего дома при подозрительных обстоятельствах. В его жилище в Нью-Джерси учинен погром. Остались следы драки. Опрокинута мебель. Видны капли крови. Об этом вам наверняка сообщили, когда вы сегодня утром пытались до него дозвониться.

Флекснер невольно кивнул.

Заметив, что председатель не может выговорить ни слова, профессор Черчуорд взял микрофон:

– У нас научная конференция, а не полицейское расследование. Мне жаль, что на Майкла напали, но при всем моем уважении это не имеет отношения к тому, что мы обсуждаем.

Даймонд отреагировал моментально:

– Ошибаетесь. Вы решили, что именно мистер Липман стал жертвой нападения?

– Вы только что сами сказали.

– Нет, профессор. Я описал обстановку в доме. Нападение было ненастоящим. Есть свидетельства, что это имитация.

Присутствующие разинули рты и повернулись, чтобы лучше слышать, о чем говорит Даймонд.

– Разумеется, оставались сомнения. Я попросил экспертов сделать анализ капель крови и несколько минут назад позвонил в лабораторию узнать результат. – Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом и наблюдая, как все сильнее разгорается любопытство публики. – Поскольку здесь так много ученых, вам, наверное, будет интересно узнать, как определяется, кому принадлежит кровь – животному или человеку. Порцию крови разжижают и вносят в нее иммунную сыворотку животного. Та вступает в контакт с человеческим протеином, и возникает реакция преципитации. Должна образоваться белая полоса. Никаких белых полос в данном случае не возникло. У экспертов собран большой банк иммунных сывороток многих животных. – Питер вновь замолчал. Умел держать аудиторию в напряжении не хуже профессора Черчуорда. – Кровь в гостиной Липмана бычья. Возможно, от телячьей печени – продукта, который найдется у многих в холодильнике. Поэтому я склонен спросить: зачем мистеру Липману понадобилось исчезать при таких странных обстоятельствах в такой важный момент?

На сей раз Черчуорд, прежде чем посовещаться с Флекснером, который в этот момент подносил к губам стакан с водой, позаботился выключить микрофон.

– Надо было мне сначала сказать, – упрекнул Даймонда лейтенант.

– Не было времени.

– Это вы с лабораторией договаривались, когда я утром вошел в кабинет?

– Да. А недавно туда позвонил. Тест на бычью кровь – первое, что пришло им в голову.

– А я решил, что заказывали сэндвичи.

Дэвид Флекснер включил микрофон и произнес:

– Нам неизвестны причины того, о чем сейчас было рассказано. Майкл Лимпан много лет верой и правдой служил на посту вице-президента компании. Мы сожалеем о том, что услышали, но считаем, что это никак не связано с делом, которое мы сейчас обсуждаем. Конференция продолжится после ланча.

Журналисты обступили Даймонда.


– Удовлетворены? – обратился Истланд к Питеру.

– Я здесь не для того, чтобы получать удовлетворение. Моя задача – выяснить, как много Флекснер и профессор знают о проделках Липмана.

– Ну, и что обнаружили?

– Флекснер, по крайней мере, искренне изумился. Что касается профессора, я не настолько уверен.

– Да, совсем иной тип. Профессор человек более зрелый, – согласился лейтенант. – Он всеми силами пытался спасти ситуацию.

– Я того же мнения. Нагловатый. О профессоре Черчуорде я пока не готов составить мнение.

– Такой не растерялся бы, даже если бы в зал забрел Кинг-Конг.

– Но от этого он виновным не становится.

– Хотите еще за ним понаблюдать? Он будет вести конференцию после обеда.

Даймонд ответил, что у него другие планы. Пока начальства нет на месте, он собирался наведаться в здание компании «Манфлекс». Хотел выяснить, не скрыл ли Флекснер чего-нибудь важного, когда накануне вечером его спрашивали о Юко Масуда.

– Без пропуска не пройдете, – предупредил Истланд. – У них система безопасности не хуже, чем в городской тюрьме.

– Спорим?

– На что?

– Кто проиграет, оплачивает обед.

– Ваш обед? Нет уж, увольте.

Оба улыбнулись. Они уже оценили друг друга.

Позднее, подкрепившись сэндвичем, Даймонд вылез из лимузина и уверенным шагом направился к корпорации «Манфлекс». Охранник – к счастью, не из тех, с кем он встречался во время прошлого визита, – потребовал пропуск. Даймонд признался, что пропуска у него нет, но есть нечто гораздо лучше.

– Что? – удивился охранник.

– Британский паспорт.

– Мистер, вы шутите?

– Нет, даю вам возможность убедиться, что я тот, за кого себя выдаю. Меня зовут Питер Даймонд.

– Я вас знаю? – проявляя осторожность, поинтересовался охранник.

– Рад, что вы задали этот вопрос. Пошевелите мозгами и ответьте на него сами. – Даймонд покосился на табличку на груди охранника и добавил: – Офицер Уильям Пинкович.

Каждый, кто увлекался подобными жесткими играми, знает, что, называя человека по имени, вынуждаешь его защищаться.

– Вы занимаете какую-то должность в бюро охраны «Сейф Хейвен»?

– Какую-то! – повторил обиженным тоном Даймонд.

– Вы работаете на нас?

– Я бы этого не утверждал, но вы на правильном пути. – Методом психологического давления на противника он нередко пользовался в различных ситуациях.

– Но вы не американец.

– Разве я не дал вам это ясно понять? «Сейф Хейвен» – дочерняя фирма компании «Даймонд шарп интернэшнл»

– «Даймонд шарп…

– …интернэшнл». Если не в курсе, справьтесь у начальства.

Уильям Пинкович чуть поколебался, но решил, что сомневаться в словах англичанина – слишком большой риск, который ему ни к чему.

– Могу я взглянуть на ваш паспорт, сэр?

– Разумеется.

– Так вы детектив-суперинтендант?

– Отлично работаете, Пинкович. Так держать! – Входя в здание, Даймонд услышал, как щелкнули каблуки охранника.

Он вышел из лифта на двадцать первом этаже, откуда, как ему сказали, Мэнни Флекснер совершил свой смертельный прыжок. В коридоре ему встретилась женщина – не из тех, которая так просто прошла бы мимо чудища с подбитым глазом и расцарапанным лицом. Лет тридцати, темноволосая, с яркой косметикой, с завитком волос посередине лба.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросила женщина.

– Мне нужны личные дела.

– Теперь они все в компьютере.

– Не мог бы я…

– Вы австралиец?

– Англичанин.

– Неужели? – Она поправила завиток на лбу. – У меня в Англии есть друзья. Вы из какой местности?

– Из Лондона.

– Неужели? Мои друзья из Уэлин-Гарден. Это далеко от Лондона?

– Достаточно близко.

– Прекрасно! Надеюсь, с вами ничего плохого не случилось в нашей стране?

– Просто упал. Все в порядке.

– Вы в отпуске?

– Занимаюсь кое-какими изысканиями. – Надо было возвращаться на первоначальный курс. Кто знает, какая выдержка у охранника Пинковича? Когда ему придет в голову похвастаться престижным знакомством с ним? – Семейная история. Мистер Липман предложил мне посмотреть личные дела, чтобы кое-что выяснить о моей дальней родственнице.

– Майкл Липман? Его сегодня нет. Это плохо?

– Отнюдь. Вот если бы вы показали, как пользоваться компьютером…

– Не знаю, найдется ли свободное рабочее место. Подождите, постараюсь что-нибудь придумать.

– А рабочее место Майкла Липмана?

– Ну, конечно! Как я могла забыть!

Женщина проводила Даймонда в кабинет Липмана, хранивший знаки долгого пребывания хозяина. Потертые ручки удобного откидывающегося кресла. Несмываемые следы от чашки на столе. Далеко не новые безделушки конторского босса, включая маятник Ньютона. Даймонд не удержался и привел его в движение. Постер с видом Стокгольма, с завернувшимися уголками. Потертые клавиши клавиатуры компьютера, установленного на отдельном столе.

Даймонд сел перед экраном, и его новая помощница включила компьютер.

– А Майкл действительно разрешил вам взглянуть на личные дела? – вдруг спросила женщина. – Очень немногие из нас знают пароль к этим файлам.

– Все в порядке, – кивнул Даймонд. – Я не собираюсь выяснять, кто из вас сколько зарабатывает и какой у вас возраст. Меня интересует одна ученая, которую спонсирует ваша корпорация.

– Ясно, – улыбнулась она. – Допуск к исследователям не такой строгий, как к постоянным сотрудникам. Как фамилия той, кого вы хотите найти?

– Масуда. Доктор Юко Масуда.

– Звучит как-то не по-английски.

– Верно. Моя кузина уехала в Японию.

– Хорошо. Наберите, как это правильно пишется.

Когда фамилия появилась на экране, надежды Даймонда на новую информацию рассыпались в прах. Двенадцать лет исследовательской работы и такой короткий отчет.

Фамилия: Масуда Юко (жен.). Доктор. Дата рождения: –

Адрес: корреспонденцию отправлять по адресу: Отделение биохимии Иокогамского университета, Япония.

Ученое звание: магистр естественных наук, доктор философии.

Начало финансирования: с сентября 1979 г.

До: по настоящее время.

Объект исследования: коматозные состояния, вызываемые действием алкоголя и наркотиков.

Исследуемое вещество: симпатомиметические средства.

Публикации: «Инсульт головного мозга: кома и ее характеристики». Диссертационная работа, 1981. «Наркотики и состояние комы». Американский журнал биохимии, май, 1981. «Лечение алкоголической комы». Тезисы доклада на Японской фармакологической конференции, Токио, 1983.

– Маловато, – вздохнул Даймонд. – Неужели с 1983 года она больше ничего не опубликовала? Я считал, что ученые постоянно печатаются.

Женщина пожала плечами:

– Возможно, не обновляли файл.

Файл хотя бы подтверждал, что Дэвид Флекснер, говоря о Юко Масуда, был с ними откровенен. Ничего нового по сравнению с тем, что было сказано в участке, Даймонд не выяснил.

– Есть способ узнать, когда был создан данный файл?

– Конечно. Существует список дат, когда в папки что-то добавлялось или из них извлекалось. – Она нажала две клавиши, и в правой стороне экрана открылось новое окно. – Две записи. Как видите, файл создан 10 сентября 1987 года, а последняя запись сделана недавно, три месяца назад.

Даймонд колебался. Что-то явно не сходилось.

– Но последняя запись относится к конференции 1983 года. Что тут нового? Для чего кому-то потребовалось входить в файл три месяца назад только для того, чтобы упомянуть опубликованную в 1983 году работу?

– Понятия не имею.

Даймонд вздохнул. Три месяца назад – это незадолго до того, как Наоми привезли в Лондон. Не исключено, что между событиями существует связь. Но обнаружить ее нельзя. Возникла новая мысль.

– Добавления в файлы может делать любой человек? – спросил он.

– Конечно. Но только в том случае, если сумеет открыть их. Лишь немногие из нас знают пароль.

– Включая председателя…

– Вице-председателя, директора по кадрам, директора по науке, старшего эксперта по системному анализу и нескольких секретарей, в том числе меня.

– Чей вы секретарь?

– Мистера Харта. Он отвечает за кадры.

– А вас как зовут?

– Молли Докерти. Я уж решила, вы никогда не спросите.

– Я Питер Даймонд. Кто у вас директор по науке?

– Мистер Гринберг. Хотите с ним познакомиться?

– Давно он у вас работает?

– Около двух лет.

– В таком случае мне нет смысла с ним встречаться. – Даймонд постучал пальцем по экрану. – Молли, в каком виде эта информация хранилась до сентября 1987 года?

– В виде картотеки. Мистер Флекснер – я имею в виду Мэнни Флекснера – был милейшим человеком, но немного отставал от компьютерной эпохи. Не доверял современным технологиям.

«Как и я», – подумал Питер.

– Следовательно, вся информация, хранившаяся на карточках, была перенесена в компьютер?

– Да. И при этом трижды перепроверялась. Я была одной из тех, кто вносил данные в компьютер.

Прежде чем задать следующий вопрос, Даймонд мысленно вознес небесам молитву. Он считал себя агностиком, но если требовалось, готов был получать помощь из какого угодно источника.

– Картотека еще существует?

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем Молли Докерти ответила:

– Где-нибудь хранится.

– Где именно?

– Наверное, в подвале.

– Вы не согласитесь меня туда сопроводить?

Молли рассмеялась тому, как он выразил просьбу.

– Надо выяснить у босса.

– Только не упоминайте меня.

– Вы, похоже, очень преданы своим родным, – заметила она, пока они спускались в лифте.

– Почему вы так решили? – удивился Даймонд, но вовремя вспомнил выдуманную причину, которая привела его в «Манфлекс». – Речь не только о том, чтобы составить семейную родословную. Я хочу узнать происхождение своих родственников. – Его слова показались неубедительными даже ему самому.

В подвале было прохладно, гулко отдавался каждый звук. Сюда свалили старую конторскую мебель: отделанные шпоном деревянные столы, популярные в шестидесятых годах серые металлические шкафы, множество стульев с потертой и разорванной обивкой. Найти картотеку оказалось нетрудно. Она хранилась в пяти железных ящиках. Ящики были заперты, но Молли предусмотрительно захватила с собой связку ключей.

– Завели лет тридцать назад, – объяснила она. – В каждом ящике не менее тысячи карточек.

– Давайте откроем первый, – предложил Питер.

Молли наклонилась и нашла тот, что требовался. И пока подбирала ключи, заметила:

– Напоминает охоту за кладом. Надеюсь, дело стоит ваших хлопот.

Она быстро провела по карточкам пальцами с длинными наманикюренными ногтями, выбрала одну и подала Даймонду.

– Пожалуйста!

– Информация не совпадает с той, что мы видели на экране компьютера, – произнес он, посмотрев текст.

– Она и не должна, – возразила Молли. – Мы иногда обновляем файлы.

– Тем, что стираете данные?

– Нет. Тем что их добавляем.

– А как быть вот с этим? – Питер протянул ей карточку.


Фамилия: Масуда Юко. Доктор.

Адрес: корреспонденцию отправлять по адресу: Отделение биохимии Иокогамского университета, Япония.

Ученое звание: магистр естественных наук, доктор философии.

Начало финансирования:

С: сентябрь 1979 г.

По: июль 1985 г.

Объект исследования: коматозные состояния, вызываемые действием алкоголя и наркотиков.

Исследуемое вещество: джантак.

Публикации: «Инсульт головного мозга: кома и ее характеристики». Диссертационная работа, 1981. «Наркотики и состояние комы». Американский журнал биохимии, май 1981. «Лечение алкоголической комы». Тезисы доклада на Японской фармакологической конференции, Токио, 1983.


– Ну и в чем проблема? – удивилась Молли.

– Здесь говорится, что спонсорство закончено в 1985 году, – объяснил Питер. – В компьютерной версии этого нет. Наоборот, констатируется, что спонсорство продолжается. Согласитесь, существенная разница.

– Наверное, был перерыв, а затем она возобновила исследования.

– Разве это не надо отражать в компьютерном варианте?

– Самое главное, что она сейчас на нас работает. Тот, кто обновлял информацию, видимо, стер дату окончания спонсорства и поставил «по настоящее время».

Даймонда ее ответ не удовлетворил:

– Создается впечатление, что она не прекращала работу. Хотя должен быть разрыв.

– На короткое время.

– Примерно на два года? Вы сказали, что компьютер установили в 1987 году, и все, что переносилось с карточек, трижды проверялось.

Словно не желая признавать, что кто-то допустил промах, Молли предложила:

– Сейчас проверю по второй карточке. Возможно, даты на двух слились в то, что мы видим на компьютере.

Но второй карточки на имя исследователя Юко Масуда не оказалось.

– И наркотик джантак также не упоминается в компьютерной версии, – заметил Даймонд. – Там говорится о чем-то совершенно ином, труднопроизносимом – симпато… Что такое джантак?

– Простите, – смутилась Молли. – Существуют сотни наркотиков. Я не могу вам ответить.

– Это продукт компании «Манфлекс»?

– Неизвестно. Но мы можем проверить.

– И еще: сделайте, пожалуйста, ксерокопию этой карточки.

– Какое отношение имеет данная информация к вашей семейной истории? – удивилась Молли.

– Боюсь, весьма отдаленное, – ответил Даймонд. – Я полицейский. Ищу пропавшую из дома маленькую девочку. Доктор Масуда – ее мать.


– Что вам удалось выяснить по поводу этого наркотика?

В своем кабинете в участке Истланд чувствовал себя непринужденно.

– О джантаке? Немного, – признался Даймонд. – Он был в списке экспериментальных препаратов компании «Манфлекс».

– Был?

– Его там больше нет. Изъяли в 1985 году.

– Когда прекратились исследования японки?

– Именно.

– Известно, почему его убрали из списка?

– Нет, но я собираюсь выяснить.

– Полагаете, это важно?

– Кто-то стер название из компьютерного файла. Меня уверяли, будто информация с карточек в компьютер переносилась абсолютно точно. Молли – женщина, которая мне помогала, утверждала, что все трижды перепроверялось. Но три месяца назад страничку в первый и единственный раз правили.

– Примерно в то время, когда вы обнаружили Наоми в Лондоне?

– Да.

Истланд откинулся в кресле:

– Где вы собираетесь узнавать о джантаке?

– Наверное, в Иокогамском университете. Там проводились исследования. Отправлю им факс.

– Прежде чем вы это сделаете, хочу вам кое-что сказать. Мы нашли машину Липмана.

– Где?

– Рядом с аэродромом. Стояла на парковке. И какое-то время там уже находилась.

– Откуда вам известно?

– Он улетел вчера вечером. Компанией «Джапан эйрлайнс», прямым рейсом в Токио. Я провел целый день, сверяя списки пассажиров.

– Вы сообщили японцам?

– Поздно. Липман успел приземлиться и пройти паспортный контроль. С Наоми.

Глава тридцатая

«Боинг-747» авиакомпании «Джапан эйрлайнс» коснулся колесами шасси полосы международного аэропорта в тридцати пяти милях к востоку от Токио. Из иллюминатора над крылом Питер Даймонд рассмотрел сторожевые вышки, пожарные брандспойты и подразделения полицейских по борьбе с беспорядками – в полной боевой готовности. Он читал о массовых волнениях в Японии в середине восьмидесятых годов – затянувшихся спорах с местными фермерами по поводу земельных законов. Но даже в такой ситуации подобные меры предосторожности обескураживали. Это натолкнуло на мысль, что паспортный контроль будет строгим. Нарита не лучший вариант из аэропортов, куда удобно прилетать, если весь багаж пассажира состоит из красного свитера, хлопчатобумажных брюк, одноразовой бритвы, полотенца, зубной щетки и пасты. Опасения подтвердились, когда унесли предъявленный им паспорт. Затем повели в допросную и на двадцать минут оставили сидеть под камерой видеонаблюдения – сами в это время, видимо, сравнивали фамилию Питера со списком тех, кому въезд в страну закрыт. Наконец появился безукоризненно изъясняющийся по-английски чиновник иммиграционной службы, и Даймонд объяснил, что он детектив и ведет расследование. Молодой человек с сомнением посмотрел на него:

– Скотленд-Ярд? Специальная служба?

– Нет. – Даймонд понимал, что все, что он скажет, будет тщательно проверяться, и поэтому не отступал от правды. – Я занимался этим делом с нью-йоркской полицией. Двадцать шестой участок.

– С нью-йоркской полицией?

– Сотрудничал с ними. У меня высокий полицейский чин. Загляните в мой паспорт, там значится…

– Уже заглянул. Детектив-суперинтендант – это ваше теперешнее звание, мистер Даймонд? – Слово «мистер» японец произнес с нажимом.

– Бывшее. Я ушел с полицейской службы.

– Следовательно, вы частный агент?

– В каком-то смысле.

– Японская полиция в курсе вашего расследования?

– Нет. Пока не в курсе. Не было времени проинформировать. Полицейские знают о данном деле, но им неизвестно, что я прилетел. Понимаете, дело очень срочное. Я иду по следу подозреваемого в похищении ребенка. Когда я выяснил, что он улетел в Токио, то сел на следующий рейс.

– Кто подозреваемый?

– Американец Майкл Липман.

– А ребенок?

– Японка.

– Японка? Но вы только что сказали, что наша полиция до сих пор не проинформирована?

Обстановка накалялась. Не пришлось бы провести целый день, рассказывая свою историю полицейским, которые вовсе не обязательно будут владеть английским так же, как этот сотрудник иммиграционной службы.

– Дело действительно срочное. Разумеется, я проинформирую полицию, но даже теперь, пока мы разговариваем, след остывает, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Да, мистер Даймонд. Вы понимаете, с какими столкнетесь трудностями, гоняясь за подозреваемым в Токио? Вы владеете японским?

– Нет.

– И никого не знаете в городе?

– Лишь одного человека.

– Кого?

– Борца сумо, его зовут Ямагата.

– Ямагата? – Имя произвело на чиновника иммиграционной службы поразительный эффект. Он ухватился за край стола, моргнул и воскликнул: – Вы знаете Озеки Ямагата?

– Да.

– Уверены?

– Не упоминал бы, если бы не был уверен.

– Вы действительно встречались с ним? – Разговор продолжился так, словно речь шла о божественном императоре.

А это шанс, подумал Даймонд. И, не особенно стараясь произвести впечатление, объяснил, что его связывает с Ямагата:

– Мы познакомились, когда он находился в Лондоне. Он платит мне жалованье. Фактически нанял меня. Лично заинтересовался в расследовании.

– Вы должны были упомянуть об этом.

– Я так и поступил.

– Ямагата Озеки? – Японец опять повторил это имя.

– Он живет в Токио. И не сомневаюсь, поручится за меня. Выясните у него?

– Непременно. – Лицо чиновника смягчилось. – Спасибо.

Предложение оказалось вдохновляющим, можно сказать, даром судьбы. Он потянулся за телефонным справочником. Книга дрожала в руках, когда он переворачивал страницы.

Набирая номер, он встал по стойке «смирно», будто солдат. Не понимая ни слова, Даймонд смотрел, как его сначала только что непроницаемое лицо разгладилось. Закончив разговор, он не отпускал телефонную трубку, продолжая ею любоваться, словно прекрасным предметом искусства.

– Все в порядке?

– Да. – Голос был мечтательным. – Я только что разговаривал с Ямагата-Зеки. – Чиновник плюхнулся на стул.

– Вы все выяснили, что хотели?

– Не знаю, как вас благодарить.

– Могу я получить свой паспорт?

Ему немедленно отдали документ.

– Я вызову вам такси. Ямагата-Зеки хочет принять вас в хейе, где он живет.

– Нет времени, – произнес Даймонд.

– Вы не можете отказаться.

Разве время для светских визитов, если он гонится за Липманом? Но размышляя, как отказаться от приглашения, Даймонд внезапно пришел к выводу, что заезд в хейю к Ямагате действительно необходим. Чиновник правильно сказал: чужак в Токио сталкивается со множеством проблем. Ему не приступить к поискам Липмана без практической помощи токийцев, однако получить ее непросто, поскольку большинство из них по-английски не говорит.

Вскоре, все еще переживая, что зря теряет время, Даймонд оказался в такси, которое везло его в хейю Ямагата – как объяснил чиновник, одну из тридцати или более «конюшен» борцов сумо, расположенных в основном в районе Риогуку к востоку от реки Сумида. Его новый друг («Ваш вечный должник, суперинтендант!») заверил, что в конце поездки платить не надо. Даймонд не понял, кто компенсирует расходы – иммиграционная служба или господин Ямагата. Не верилось, чтобы таксист повез его только потому, что считает эту миссию за честь. Но, несомненно, покровительство знаменитого борца сумо было полезно.

Он почти не обращал внимания, что за окном машины впервые в его жизни мелькали виды настоящей Японии, и размышлял над мотивами, которые привели сюда Липмана. Американцу было необходимо бежать из Нью-Йорка, это факт. Но скрываться в стране, языка которой он скорее всего не знает – странное решение. Если только он что-то не замыслил. Нечто такое, что считает важным для своего выживания.

В самолете Даймонду принесли «Нью-Йорк таймс». Репортаж о конференции в «Шератоне» он нашел в отделе деловых новостей под заголовком «Тайна директора «Манфлекса». Исчезновению Липмана автор посвятил пару абзацев, полных косвенных намеков, но рынок был еще под впечатлением сообщения Флекснера и Черчуорда о ПДМ3. Акции «Манфлекса» взлетели более чем на пять долларов, обещая большую выгоду инсайдерам, сумевшим купить их по дешевке. Теоретически возможно, что Липман не оставил мысль сколотить состояние. Для этого ему необходимо держаться подальше от закона, а куш он может сорвать, позвонив своему брокеру из Токио или откуда угодно. Но почему Япония? Может, в Липмане все-таки осталось что-то человеческое, и он приехал в Японию вернуть матери Наоми? Зачем ему ответственность за маленькую девочку? Он знал, что ее ищут. Удерживать ребенка дольше опасно и непрактично. Липман, конечно, жулик, накоротке с профессиональными преступниками, но стал бы он убивать ребенка, потому что девочка оказалось помехой на его пути? Маловероятно.

Дымовые трубы индустриального Токио постепенно менялись на городские улицы, запруженные куда-то спешащими людьми в элегантных темных костюмах. Таксист сказал что-то по-японски, причмокнул и указал на светящуюся вывеску на английском языке: «Банная страна».

– Массажный салон? – предположил Даймонд.

– Хотите? – спросил шофер.

– Нет, нет. Сумо.

Питер изо всех сил старался сориентироваться по странному набору разбросанных в уличной рекламе английских слов. Они миновали район, где было много кинозалов, театров и ресторанов и наконец оказались у станции метро «Курамае». Поблизости висела вывеска «Зал сумо Курамае-Кокугикан», но видна была только длинная белая стена и большая пирамидальная крыша.

– Это здесь?

Оказалось, что нет. Они переехали по мосту на другую сторону реки Сумида и углубились в район, перед которым стоял знак Риогуку. Хейа находилась всего в трех минутах езды от зала сумо, но по архитектуре здания казалась намного древнее. Таксист любезно вышел из машины и показал, в какую дверь войти. Даймонд предложил ему пять долларов на чай – иен у него не было – но шофер отказался. Здесь был иной мир.

Перед входом толпились девочки-подростки, явно фанатки борцов – или как это у них называлось в сумо, – и разглядывали его оценивающе, но в то же время сдержанно. По своим габаритам Питер соответствовал стандартам их любимого вида спорта, но по всем другим параметрам никак не подходил. За дверью стоял стол, за которым сидел молодой человек в кимоно в полоску, со смазанным маслом пучком темных волос на макушке. Даймонд, смущаясь, поклонился:

– К господину Ямагата.

– Вы кто?

– Питер Даймонд.

– Пожалуйста, подождите.

Сесть было негде, и Питер стал рассматривать афишу предстоящих схваток, гадая, не его ли благодетелю принадлежит изображенная на плакате обширная задница.

Отделанная горизонтальными деревянными планками приемная отличалась исключительной чистотой и этим напоминала вход в элитный спортивный клуб. Даймонд опустил голову и, заметив, что его дорожная сумка порвалась, понял, что плохо подходит к этой обстановке. Из двери появился еще один массивный молодой человек в кимоно и шагнул к Питеру. Они обменялись обязательными поклонами, и он заговорил на хорошем английском:

– Добро пожаловать в нашу «конюшню», мистер Даймонд. Я – Нодо. Имею честь проводить вас к Ямагата-Зеки.

Его сандалии на ремешках чиркали по деревянному полу, пока они шли к месту тренировки, где ограниченный канатами ринг с глиняным полом был засыпан песком. На глазах дюжины борцов две массы живой плоти ломали друг друга под присмотром седовласого тренера с палкой, которую он пускал в ход и лупил ею то одного, то другого. Никто не обернулся на одетого по-западному человека, когда его вели мимо.

– Это борцы низшего ранга, – заметил Нодо, уверенный, что никто из них не говорит по-английски.

В дальнем конце на полке над радиатором отопления было сооружено нечто вроде алтаря со свечами. Проходя мимо, Нодо хлопнул в ладони и склонил голову. И перед тем, как открыть дверь, объяснил: святилище синто – камидана.

– А… – протянул Даймонд, стараясь создать впечатление, что понимает, о чем идет речь.

– Мы пришли, – сообщил его провожатый. – Господин Ямагата печатает тегата. Сейчас увидите сами.

Они оказались в другом большом помещении, где Даймонд немедленно узнал своего знаменитого покровителя. Тот, если такое можно представить, стал по сравнению с Лондоном еще мощнее: грудь колесом, широкое лицо покоится на складках плоти то ли на подбородке, то ли на шее. Ямагата сидел, скрестив ноги, между двумя помощниками. Перед ним лежала стопка больших чистых карточек, и он последовательно прикладывал ладонь к подушечке с красными чернилами, а затем шлепал рукой по стопке, оставляя отпечаток на карточке, которую сразу убирал сидевший слева помощник. Борец заметил англичанина и небрежно кивнул. Даймонд ответил на приветствие. Послышались слова на японском.

Нодо объяснил, что у Ямагата-Зеки много почитателей и спонсоров, и они хотят получить в качестве личного сувенира тегата, или отпечаток ладони. Люди присылают открытки с небольшими пожертвованиями «конюшне», и борец в ответ дарит им отпечаток руки. Приходится готовить партии до тысячи штук, поэтому, с позволения Даймонда, он будет во время разговора продолжать свое занятие.

– Он приглашает вас сесть, – перевел Нодо.

Стулья в «конюшнях» борцов сумо не приняты. Даже если бы они и стояли, то сохранились бы не надолго. Сидеть на полу со скрещенными ногами было Даймонду не под силу, но он с готовностью уселся и, подняв колени, замер напротив японца. До этого момента он чувствовал себя сторонним наблюдателем, но, ощутив дощатый пол, превратился в часть сцены.

Поначалу ритмичные удары ладони о карточки сбивали с мысли, но Даймонд взял себя в руки и с помощью Нодо сообщил борцу о своих успехах в поисках Наоми. Доклад получился обстоятельным, как в былые дни в полиции.

Японская речь сопровождалась аккомпанементом шлепков ладони по карточкам.

– Он говорит, вам нужно немедленно отправляться в Иокогаму, – перевел Нодо. – Там найдутся разгадки всех тайн.

– Согласен, – кивнул Даймонд, подумал, что не следовало ехать сюда, чтобы услышать такой совет. – Как мне туда добраться?

– В это время дня лучше на поезде, чем на такси.

– На «Пуле»? – спросил он, демонстрируя отрывочные познания японской действительности.

– Нет. Линия Иокосока быстрее. Я вызову такси, чтобы вас доставили на Центральный вокзал. Вам нужны деньги?

Пока он говорил, ученик принес на подносе телефон, и борец, не раздумывая, схватил его измазанной чернилами рукой. Нужный номер уже, очевидно, набрали. Борец выслушал и, что-то буркнув в трубку, отдал аппарат ученику, который его с готовностью принял. Затем обратился к помощникам. Сеанс печати, судя по всему, завершился, потому что чистые карточки поспешно убрали. Ямагата качнулся, готовясь подняться, уперся чистой рукой о пол и встал. Что-то сказал Нодо. Перевод не предвещал ничего хорошего.

– Звонили из иммиграционной службы аэропорта Нарита. Чиновник, который с вами разговаривал, проверил, не заметил ли кто-нибудь вчера маленькую девочку с американцем. Такие нашлись. Но оказалось, что американец с девочкой прилетели не одни. Их сопровождали два других американца – лет двадцати, ростом более шести футов, фамилии Ланци и Фрицони.

– Понимаю, – помрачнел Даймонд. – Он обзавелся телохранителями.

– Таможенники осмотрели их багаж, однако ничего предосудительного не нашли.

– Они могут достать оружие и здесь. Связи наверняка есть. Прежде я считал, что он действует самостоятельно. Но, видимо, ошибся. Ставки слишком высоки. Дело плохо.

– Ямагата-Зеки с вами согласен. Он едет с вами в Иокогаму.

В это было трудно поверить:

– Со мной?

– Говорит, что вам одному не справиться.

От такого неожиданного поворота событий Даймонд тихо присвистнул.

– Я благодарен, но не кажется ли ему, что он слишком бросается в глаза. То есть я хотел сказать, очень знаменит.

– Я полагаю, будет неразумно ставить под сомнение его решение, – отрезал Нодо.

– Вы тоже с нами?

– Нет.

– Почему? Нам понадобится переводчик.

– В этом нет необходимости. Вы в Японии.

Действие развивалось с решительностью борцовского поединка. Через несколько минут Ямагата, одетый только в яркое кимоно и сандалии втиснулся на заднее сиденье такси. Не было речи, чтобы Даймонд уместился рядом, и он расположился на соседнем с водителем сиденье. Всякий раз, когда машина притормаживала перед светофором, люди поворачивали головы, чтобы лучше разглядеть пассажира на заднем сиденье. Какие бы преимущества ни давала компания знаменитого борца сумо, о секретности можно было забыть.

На вокзале получилось еще хуже. Как только они появились, вокруг немедленно собралась толпа и сопровождала их от билетных касс до поезда. Ямагата принимал оказываемое ему внимание как удел своей жизни. Лишь хмурился – видимо, в расчете на то, что это отобьет у поклонников желание просить автографы или заводить разговоры. Они активно общались между собой, но кумира не тревожили. Когда Ямагата двинулся с места, ни одному не пришло в голову встать у него на пути.

Положительной стороной поездки со знаменитым борцом сумо было то, что в набитом пассажирами поезде им немедленно уступили места – по два на каждого. Усевшись, Ямагата, словно отгораживаясь от внимания, сразу закрыл глаза. Кто-то обратился к Даймонду по-японски, и он последовал примеру своего спутника. Заснуть не боялся – каждые несколько минут по трансляции делали объявления, причем с таким напором, что разбудили бы мертвого.

Через тридцать минут они прибыли на вокзал Иокогамы и сделали пересадку. Ямагата шел вперед и по-прежнему не обращал внимания на всеобщее внимание. Вскоре Даймонд понял, что без помощи не сумел бы разобраться в хитросплетениях японской железнодорожной системы.

Через две остановки они снова вышли и отправились нанимать такси. Люди дожидались машин, но первый в очереди, завидев знаменитого борца в ореоле славы и внимания почитателей, тут же уступил место.

В автомобиле Ямагата проинструктировал шофера. А Даймонд подумал: следующий пункт назначения – университет, иначе я совершенно запутаюсь.

Глава тридцать первая

Иокогамский университет мало отличался от токийского железнодорожного вокзала в том, как люди реагировали на появление знаменитого борца сумо. Сотрудники высыпали в холл поглазеть на прославленного гостя, а он надменно глядел в пространство перед собой, словно демонстрировал презрение к противнику. Но у конторки оживился и скороговоркой объяснил цель их приезда. Дежурившая женщина смущалась, не могла прийти в себя и почти его не понимала, и Ямагате пришлось повторять все снова и снова. Это продолжалось до тех пор, пока одна сотрудница, скромная краснеющая девушка с большими умными глазами и подкрашенными яркой помадой губками, не отвела Даймонда в сторону и не спросила:

– Вы американец?

– Англичанин. В чем проблема?

– Мы не привыкли к визитам знаменитых борцов.

– Понимаю.

– Это для нас большая честь. Но мы не подготовились, не продумали экскурсию.

– Спасибо, нам не нужна экскурсия. Все, что нам требуется, – побеседовать с человеком из отделения биохимии, занимающимся исследовательской работой. Это очень срочно.

– Он что-то сказал о пропавшей девочке.

– Да. Мы хотим поговорить с ее матерью доктором Юко Масуда. Вы можете выяснить, она сегодня в кампусе?

– Спрошу.

Вскоре она вернулась и сообщила:

– Они говорят, вам нужно пройти в научный корпус, где находится отделение биохимии.

– Как вас зовут?

Этот вопрос ее как будто испугал:

– Мисс Ямамото.

Даймонд постарался произнести это точно так, как сказала она. Он не собирался фамильярничать, хотя женщина показалась ему симпатичной.

– Можете с нами пойти и мне переводить?

Она склонила голову:

– Сочту за честь, сэр.

– Замечательно. И вот еще что.

– Слушаю.

– Неблагоразумно предупреждать миссис Масуда, кто к ней идет. Не надо ее пугать.

– Я передам.

Их провели по лабиринту галерей в научный корпус – современное железобетонное здание в несколько этажей. Весть о приезде борца сумо успела распространиться – в большинстве окон появились любопытные лица, у входа их встречали студенты, держали фотоаппараты, листы бумаги и ручки, но никто не решался подойти и попросить автограф. К этому не располагал вид Ямагата.

Отделение биохимии располагалось на втором этаже. Даймонд опасался, что лифт не выдержит такой нагрузки, но их провожатая без колебания шагнула в кабину, и механизм не подвел. Как только двери открылись, к ним приблизился седовласый мужчина в белом лабораторном халате и поздоровался на японский лад.

– Это доктор Хитоми, старший лектор аспирантского курса, – объяснила переводчица.

В кабинете отделения им предложили стулья. Ямагата посмотрел с сомнением на пластмассовую конструкцию и покачал головой. Даймонд тоже тактично остался стоять. К тому же он рассчитывал, что доктор Масуда вскоре появится и тогда все равно придется вставать.

Но его постигло жестокое разочарование. Оказалось, что мать Наоми вообще не работает в этом кампусе. Она занималась здесь исследовательской работой семь лет назад – изучала лекарство для выведения человека из коматозного состояния.

– Джантак? – уточнил Даймонд, когда ему перевели.

Доктор Хитоми кивнул.

– Но мы слышали, что она продолжает научную работу в университете при финансовой поддержке компании «Манфлекс», – не отступал Даймонд.

Его настойчивость вызвала замешательство.

– Он говорит, что доктор Масуда больше здесь не работает, – перевела мисс Ямамото. – Ее исследования закончились в 1985 году.

– Точно закончились?

– Да.

Доктор Хитоми добавил что-то еще.

– Он сказал, что лично знал доктора Масуда. Она была хорошим ученым. Ее работа закончилась, когда корпорация «Манфлекс» приняла решение прекратить эксперименты с джантаком.

– Почему? Почему их прекратили?

Когда мисс Ямамото перевела доктору Хитоми вопрос, тот, прежде чем ответить, пожал плечами:

– Она работала с джантаком более двух лет и добилась неплохих результатов в борьбе с симптомами комы, но в то же время были выявлены побочные эффекты.

– Побочные эффекты? – повторил Даймонд.

Ученый снял с полки японско-английский словарь, открыл и показал слово.

– Цирроз? Заболевание печени? – Мозг Даймонда отчаянно заработал, пытаясь вникнуть в смысл того, что узнал.

Доктор Хитоми пояснил, и мисс Ямамото перевела:

– Побочный эффект было трудно обнаружить, поскольку впадавшие в кому были из группы алкоголиков, а алкоголизм – основная причина… как, вы говорите, это слово?

– Цирроз.

– Алкоголизм сам по себе вызывает цирроз. Но доктор Масуда установила, что джантак способствует нарастанию в печени ферментов, вызывающих цирроз. Небольшой побочный эффект допустим, однако настолько серьезный исключается. Когда она сообщила «Манфлексу» о своем открытии, концерн прервал программу.

Доктор Хитоми добавил что-то еще.

– Он говорит, что мистер Мэнни Рекснер… я правильно произнесла имя?

– Флекснер.

– Мэнни Флекснер лично принял решение прекратить работу с джантаком. Он всегда заботился о безопасности пациентов.

Даймонд кивал и продолжал размышлять. То, что он сейчас услышал, противоречило информации из компьютера в штаб-квартире концерна «Манфлекс» в Нью-Йорке, но подтверждало и разъясняло написанное на карточке. Джантак оказался опасным лекарством, и исследования Юко Масуда прервали.

– Спросите, пожалуйста, доктора Хитоми, не осталось ли в отделе переписки по данному вопросу.

Доктор Хитоми снял трубку и куда-то позвонил. Оказалось, что всю корреспонденцию вернули в «Манфлекс» по запросу корпорации. Подозрительно.

– В этом году?

– Да.

В Нью-Йорке кто-то настойчиво заметал следы. Странная ситуация: его, Питера, окружали люди, которые всеми силами старались помочь, вглядывались в него, но не понимали, в чем дело. От него ждали следующего хода, но он не знал, каким он должен быть.

– Университет располагает экземплярами публикаций доктора Масуда?

Ему ответили, что они наверняка имеются в библиотеке.

– На японском и на английском?

Это было вполне вероятно.

Вскоре все перебрались в библиотеку, где волнение несколько минут мешало заняться делом. Наконец Даймонду дали доклад на английском доктора Масуда о лечении коматозного состояния, который она сделала в 1983 году на Всеяпонской фармакологической конференции в Токио. Он стал выискивать, не найдется ли в нем чего-нибудь проливающего свет на ситуацию, а присутствующие молча ждали.

Питер чуть не застонал – текст был выше его понимания. Некоторое время сидел, упершись взглядом в первую страницу, затем перелистал посмотреть, сколько их всего. Оказалось тринадцать. Затем его внимание привлек абзац ближе к концу последней страницы.


Исследования продолжаются. В настоящее время усилия сосредоточены на препарате, запатентованном концерном «Манфлекс» и получившем защищенное патентом название джантак. Предварительные результаты обнадеживают.


Даймонд посмотрел на примечания и увидел, что в них имеется химическая формула препарата.

Идеи редко рождаются вдохновением. Чаще они часами, днями, а то и годами складываются на уровнях мозга выше подсознания, и большинство из них оказываются тупиковыми. В голове с того момента, когда он стоял в подвале «Манфлекса» с Молли Докерти и глядел в карточку доктора Юко Масуда брезжила неясная мысль.

– Можно воспользоваться телефоном? Мне необходимо позвонить в Нью-Йорк.

Его отвели в кабинет старшего библиотекаря. К счастью, Даймонд помнил нужный ему номер.

– Полиция, – раздался усталый голос с американским выговором.

– Двадцать шестой участок? Мне, пожалуйста, лейтенанта Истланда.

– Кто его спрашивает?

– Питер Даймонд. Суперинтендант Даймонд. Звоню из Иокогамы.

– Лейтенанта Истланда сейчас здесь нет, сэр.

– В таком случае продиктуйте мне его домашний номер. Дело чрезвычайно срочное.

– Сэр, мы не можем сейчас его тревожить. Вы представляете, сколько времени?

Даймонд возмутился. Ему наплевать, сколько времени в Нью-Йорке! На карту поставлена жизнь ребенка, и ему необходимо переговорить с лейтенантом немедленно. Дежурная записала номер его телефона в Японии и пообещала, что лейтенант перезвонит ему в течение нескольких минут. И сдержала слово.

– Даймонд, какого дьявола… – Знакомый сердитый голос Истланда был хриплым со сна.

– Та конференция в «Шератоне»… Вы меня слушаете?

– Да, – сказал полицейский. Похоже, на сопротивление не осталось сил.

– Литература еще при вас?

– Какая литература?

– Информационные бюллетени для прессы о ПДМ3!

– Скорее всего выбросил. Может, внизу. Хотите, чтобы я посмотрел?

– Не хотел бы, не звонил.

– Не вешайте трубку. Я сейчас.

В дверь Даймонд видел, что Ямагата, решив потренироваться, принялся постукивать левой ногой по книжному шкафу, что могло обернуться настоящей катастрофой.

– Питер, вы слушаете?

– Конечно. Нашли?

– Да.

– Отлично. Откройте первую страницу голубого буклета – того, что представляет ПДМ3. Там должна быть формула. Понимаете, я о чем?

– Да. Прочитать?

– Нет. Давайте я. А вы внимательно слушайте и следите, чтобы совпадал каждый символ. «С».

– Так.

– «Н».

– Совпадает.

Сердце Даймонда учащенно билось. Он читал вслух формулу джантака.

– NOC.

– Да.

Голос Даймонда дрожал от волнения. Джантак – препарат, забракованный Мэнни Флекснером в 1985 году, – возродился в виде чудодейственного продермолата, ПДМ3.

– Это все, что вы от меня хотели? – Тон Истланда становился все менее любезным.

– Все, если только вы не сумеете дать описание внешности двух наемных убийц Ланци и Фрицони.

– Никогда о таких не слышал. Надеюсь, я могу лечь в постель?

Даймонд поблагодарил его и повесил трубку. Затем дал знак Ямагате зайти в кабинет, и великан, заботливо взяв за запястье мисс Ямамото, привел ее с собой. Вспыхнув, как умеют только японки, она почувствовала, что ей не претит его прикосновение, оказавшееся деликатным, и, когда он отпустил ее руку, осталась стоять рядом.

Было чрезвычайно важно, чтобы значение открытия понял борец сумо. И хотя вслед за ним в кабинет вошли доктор Хитоми и двое библиотекарей, Даймонд решил вести речь так, чтобы смысл его слов понял Ямагата. Он сообщил о телефонной беседе с Истландом и продолжил:

– Джантак здесь дискредитирован. Препарат опасен, и употреблять его нельзя. Но нам известно, что другая группа разработчиков под руководством профессора Черчуорда испытывала тот же состав и добилась сенсационных результатов в лечении болезни Альцгеймера. Не собираюсь рассуждать на тему, знал или не знал Черчуорд, что имеет дело с опасным препаратом, но в руководстве «Манфлекса» это свойство джантака было кому-то известно. Поэтому из досье Юко Масуды стерли даже упоминание о нем.

Даймонд сделал паузу и повторил все снова. В волнении он нагромоздил друг на друга слишком много фраз. Да и мисс Ямамото стеснялась в присутствии знаменитого борца.

– Липман? – предположил Ямагата.

– Наверное, он. Действия Липмана подтверждают его вину. Кроме того, в компьютере подверглось изменению кое-что еще. Проект доктора Масуда закрыт в 1985 году, но в ее файле утверждается, что работа пока ведется. Называются другие препараты, но это не более чем дымовая завеса. Последнее выражение можно не переводить! – бросил Даймонд мисс Ямамото.

И когда та закончила, подвел итог:

– Дело не только в фальсификации документа. Липман увяз в связях с организованной преступностью, пожелавшей крупно нажиться на ПДМ3. Этот год «Манфлекс» начал с падения. – Даймонд жестом показал, как просели продажи продуктов концерна. – Незадолго до самоубийства Мэнни Флекснера на одном из европейских заводов «Манфлекса» произошел крупный пожар. В Милане. Акции упали на бирже еще ниже. До сих пор ведется полицейское расследование, не явился ли пожар следствием поджога. Сам я считаю, что весь этот заговор готовился много месяцев.

Даймонд подождал, пока мисс Ямамото справится с переводом. Ямагата мрачно кивнул. Судя по всему, он понимал, о чем идет речь.

– Если преступники решились на такое, то тем более были способны на убийство Юко Масуда, грозившей нарушить их планы. Не могу утверждать определенно, но боюсь, что женщины нет в живых. А ее дочь, которую я знаю под именем Наоми, отдали миссис Танака, отчаянно желавшей взять на воспитание ребенка. Может, не хотели марать себя расправой над малолетней. Танака приказали увезти девочку из Японии в Европу. Она с ужасом обнаружила, что Наоми страдает аутизмом. Не смогла смириться с этим и бросила ее. – Даймонд повернулся к мисс Ямамото: – Прошу прощения, что не даю вам возможности переводить.

– Ничего. – Не сводя серьезного взгляда с борца сумо, она принялась за дело.

А когда замолчала, Даймонд продолжил:

– Как вам известно, в Англии мы предприняли все, чтобы о положении девочки узнали как можно больше людей. После моего похода на телевидение миссис Танака запаниковала и выкрала ребенка. И с этого момента оказалась в опасности. В Англии она не могла оставаться и позвонила тем, с кем ранее общалась по поводу Наоми. Ей приказали лететь в Нью-Йорк, и она послушалась. Роковая ошибка, но она этого не понимала. Решили, будто она опасна, и от нее лучше избавиться. И наняли человека, чтобы встретил ее в аэропорту и убил.

Даймонд замолчал. Он сказал большую часть того, что собирался. Все складывалось. И тем не менее…

Выслушав его, Ямагата в нескольких словах выразил суть проблемы:

– Если доктор Масуда мертва, зачем Липману ехать в Японию с Наоми и двумя громилами?

Даймонд готов был признаться, что он в тупике, но в этот момент тем же уравновешенным голосом заговорил доктор Хитоми. Мисс Ямамото переводила только для англичанина:

– Доктор Хитоми считает, что вы ошибаетесь, утверждая, что Юко Масуда мертва. На прошлой неделе он видел ее в университетском кампусе.

Даймонду стоило огромных усилий оставаться спокойным:

– Он уверен? Полиция искала ее по последнему адресу и не обнаружила.

На сей раз вступил в битву один из библиотекарей. Его английский был отнюдь не идеальным, но вполне понятным:

– Все правда. Она живая. Иногда идти в библиотеку. Хотите, показать ее фамилию в компьютере?

– Нет необходимости, – покачал головой Питер. – Я верю вам обоим.

С силой выдохнув, он произвел губами нечто похоже на «тп-р-р-р». Это немного сняло напряжение.

– Теперь мы знаем ответ на вопрос господина Ямагаты. Липман со своими подельниками приехали в Японию, чтобы завершить дело и навсегда заставить замолчать Юко Масуда.

– И девочку? – невольно вырвалось у переводчицы.

– Ребенка используют в качестве наживки. Вопрос в том, сумели ли они уже добраться до матери?

Когда его слова прозвучали по-японски, борец сумо произнес:

– Сейчас самое главное – понять, где искать Юко Масуда.

Ямагата был прав. Они начали с очевидного – проверили адрес доктора Масуды в библиотечных анналах. Он оказался тем же, что Даймонду дала японская полиция, но теперь там жил кто-то другой. Телефонный звонок подтвердил это.

– И что теперь – перевернуть всю Японию? – пробормотал Даймонд, но, к его удивлению, мисс Ямамото это перевела.

Однако на сей раз ему никто не ответил.

Это был крах – самый тяжелый момент во всем расследовании. Зайти настолько далеко и оказаться в тупике – само по себе тяжело, но невыносимо сознавать, что каждая минута бездействия грозит Наоми и ее матери смертью.

Даймонд попросил известить полицию. Его заверили, что полиция в курсе. Несколько часов назад сообщил все тот же усердный чиновник из иммиграционной службы аэропорта.

– Тогда давайте спросим, нет ли у них какой-нибудь информации.

Позвонили и выяснили, что полиции больше нечем поделиться. Там не знали, куда подевались американцы.

Предложили кофе. Даймонд отказался.

– Что еще есть в библиотечном компьютере? – обратился он к мисс Ямамото.

Там были только названия книг, которые взяли читатели.

– А что за книги? – спросил Даймонд.

Одна из них была на руках Юко Масуда. По проблемам коматозного состояния. Даймонд повернулся к собравшимся:

– В городе или в Токио есть больница, которая специализируется на лечении алкоголиков?

– Три.

– Пожалуйста, позвоните и спросите, не занимается ли в какой-нибудь из них научной работой доктор Масуда.

Во второй из трех больниц ответили, что доктор Масуда приходит к ним регулярно.

Глава тридцать вторая

Даймонду сообщили, что больница находится к югу от города в районе Ямате-Мачи, где проживают иностранцы, известном больше под названием Утес. С милю водитель такси ехал вдоль северного берега реки Накамура. Он несся с огромной скоростью, постоянно сигналя, а Ямагата – не надо было знать японского, чтобы понять, – понукал его обгонять и обгонять. Шофер не перечил. Он был фанатом сумо и этот заказ считал поездкой всей своей жизни. Если он выживет и расскажет о своем приключении, то ему позавидуют все таксисты Иокогамы.

На переднем сиденье Даймонд стиснул зубы, готовясь к неминуемому столкновению. Подобные поездки, мрачно думал он, не для таких, как он, которые самым быстрым видом транспорта считают автобус на Кенсингтон-Хай-стрит. Но все-таки надеялся, что доберется до Юко Масуда раньше Липмана и двух его подельников.

Машина, взвизгнув покрышками, повернула направо и из-за груза на заднем сиденье чиркнула по асфальту брызговиками. Они переехали через мост, виляя из ряда в ряд, миновали забитый автомобилями участок улицы в районе железнодорожного вокзала и оказались на скоростном шоссе. Боже помоги, мысленно твердил Даймонд. А такси уже неслось дальше – нырнуло в тоннель, а когда вынырнуло, слева замаячили четыре высоких корпуса больницы со своими дорожными развязками на территории.

Ямагата открыл дверцу еще до того, как они затормозили перед входом в приемный покой. Сделав Даймонду знак, чтобы тот оставался в машине, он с поразительной для такого грузного человека скоростью устремился внутрь. Интересно было бы посмотреть, что произошло в здании. Когда борец спрашивал дорогу в коматозное отделение, можно было подумать, что он с кем-то ругается.

В следующее мгновение он снова был на улице – бежал, кричал, куда надо ехать. Когда забрался на сиденье, автомобиль просел под его весом, и они рванули вперед. Здесь, где на каждом повороте стояли ограничительные знаки, скорость казалась еще более безрассудной, чем в городе. Но водитель не собирался тормозить ни перед каретами «Скорой помощи», ни перед тележками с продуктами, ни перед больными с ходунками – вилял и на полном ходу объезжал.

Они миновали амбулаторное отделение, чуть не сбили каталку с лежащим без сознания больным, которого перевозили из корпуса в корпус, протиснулись между двумя машинами и оказались перед нужным им зданием, если только указания борца что-нибудь значили. Одноэтажное, деревянное, с плоской крышей, оно напоминало пристройку. Такси со скрипом затормозило, пассажиры выскочили из салона и устремились к двери. За порогом был короткий коридор с дверями по одну сторону. Им навстречу вышла женщина.

Неожиданно Даймонду пришла в голову неприятная мысль – он понятия не имеет, как выглядит Юко Масуда, и не узнал бы ее, если бы она находилась в коридоре. И Майкла Липмана тоже никогда не видел. Он гонится за людьми, которых не знает.

– Нам требуется помощь, – сказал он Ямагате, и великан его понял, потому что заговорил с женщиной.

Когда прозвучала фамилия Масуда, по ее реакции стало ясно, что это не она. Женщина в свою очередь задала вопрос, и борец ей что-то ответил. Затем она показала на дверь.

Даймонд переступил порог и оказался в палате метров сорока длиной, разделенной на пять секций стеклянными перегородками. В ближайшей лежал человек, окруженный аппаратами контроля жизненных функций и поддержания жизни в бессознательном состоянии. Часть стены занимали фотографии и открытки, над кроватью висела картонная золотая рыбка. Сестра с невозмутимым видом регулировала капельницу. Она обернулась и от изумления вытаращила глаза.

С ней заговорил Ямагата. Она показала на дальний закуток у окна, и у Даймонда екнуло сердце. Там миниатюрная японка в белом халате разговаривала с двумя мужчинами европейской внешности. Один был высокий, светловолосый, в дорогом костюме, белой рубашке и клубном галстуке. У другого, шатена, волосы отливали рыжиной, а прическа выглядела так, словно ее подстригли взмахом косы. Он был ниже ростом, но шире в плечах и могучим в груди. Одет был проще: в замшевый пиджак и черные джинсы. Вероятно, один из замеченных в аэропорту негодяев. Если так, то второй и есть Майкл Липман. Увлеченные разговором, они не заметили, что в палату кто-то вошел.

Даймонд приблизился к ним, но так и не привлек внимания.

– Мистер Липман?

Оба обернулись.

– Что такое? Кто вы? – Светловолосый говорил с американским акцентом.

– Тот, от которого, как вы считали, избавились, – произнес Даймонд.

– А, английский коп.

Похоже, светловолосый – Майкл Липман.

– Брось!

Даймонд увидел, что громила выхватил нож.

– Размечтался.

Питер не хотел насилия, но с поддержкой борца готов был выступить против вооруженного тесаком преступника. Он сделал знак рукой японке, чтобы та отошла от американцев.

– Доктор Масуда!

Ее лицо сморщилось, словно от боли, она сжала губы, но не двинулась с места, только прижала руки к груди.

– Мы сейчас с ней уйдем, а вы пошли к черту, – заявил Липман. – Двигаем, Дино.

Юко Масуда словно застыла. А ведь могла скрыться – нож ей к горлу не приставили. Она повернулась и посмотрела куда-то. Даймонд уловил слева от себя движение. Ямагата встал в стойку, какую борцы сумо принимают перед наскоком на противника.

– Скажи толстяку, чтобы поутих! – бросил Липман. – Крошка приняла решение.

Что бы ни сказала Юко Масуда, это как будто подтверждало слова американца, потому что Ямагата распрямился и предостерегающе взял Питера за руку. Чемпион сумо отступил? В это было трудно поверить. Липман улыбнулся. Он решил, что одержал победу без драки.

– Не сказал бы, джентльмены, что встреча с вами доставила мне удовольствие. Но тем не менее желаю хорошего дня. – Он подал знак японке, чтобы та шла вперед, и Юко Масуда повиновалась. – Вот видите.

Липман шагнул за ней. Киллер, прикрывая отход и угрожая ножом, последовал его примеру. Ямагата сильнее сжал руку Даймонда. Он не собирался позволить детективу броситься в погоню.

Когда американцы отошли, стала понятна причина покорности японки. Ямагата повернул Даймонда к окну и указал на фигуру рядом с красным седаном, точнее, две фигуры, которые на первый взгляд сливались в одну, поскольку мужчина держал девочку прямо перед собой. Мертвенно-бледная, она не шевелилась и безжизненно уронила руки. На шее у нее болталась веревка. Это была Наоми.

Так тревожиться за ее судьбу в течение многих дней, столько вложить в ее поиски и увидеть такое! Это был кошмар. Непростительно бездействовать, когда она здесь и ей грозит смерть.

Липман был уже у двери и с порога повернулся к Даймонду:

– Она идет с нами, потому что хочет вернуть дочь. Не видела ее несколько месяцев.

– Ты убьешь их обеих?

– Не исключено, но она этого не знает. Не понимает ни слова из того, что мы говорим. Кстати, на случай, если тебе придет в голову гнаться за нами, я прикажу Дино посторожить дверь, пока мы не уедем.

Доктор Масуда находилась уже в коридоре, Липман последовал за ней. Киллер задержался внутри, с ножом на изготовку блокируя единственный выход. Как бы ни болело у Даймонда сердце, он понимал, что борец сумо прав. Сейчас малейшее движение с его стороны было риском для Наоми. Убийце на улице ничего не сто́ит задушить девочку. Скорее всего его и наняли, чтобы он покончил с матерью и дочерью. Одно неосторожное действие может ускорить развязку. Но каково Ямагате держать себя в руках, когда его спортивный опыт и гордость основаны на принципе боя! Даже сейчас он продолжал железной хваткой сжимать правую руку Питера.

– Боже мой, они сейчас уедут! – Разворачивающаяся за окном сцена казалась далекой, будто картинка в телевизоре. Да и окно было размером с экран портативного телеприемника. – Да отпустите же меня!

Юко Масуда бежала к дочери, вытянув вперед руки. Убийца отпустил Наоми, видимо по требованию Липмана. Тот был уже рядом. Девочка застыла и через мгновение бросилась в объятия матери.

– Слишком поздно!

Липман открыл дверцу, запихнул Масуду и Наоми на заднее сиденье и сел рядом. Другой мужчина прыгнул на водительское место. Только теперь Ямагата отпустил руку Даймонда. Тот от отчаяния и злости закричал:

– Опоздали!

Ямагата с ним не согласился. Расчет времени в поединке борцов сумо играет ключевую роль, и для него бой еще не завершился. Не успел Даймонд договорить, как великан с поразительным проворством сорвался с места. Он устремился к кровати, которая оказалась пустой, поэтому Ямагата подхватил ее снизу, перевернул и поднял, словно она была из пластмассы. Тем же движением вперед он направил кровать в оконную раму и ударил со страшной силой. Эффект был таков, что при первом касании вылетела коробка окна с куском стены, оставив дыру, обрамленную расщепленным деревом и штукатуркой. Ярость и унижение последних минут вылились в одной вспышке.

Борец чуть не свалился на приземлившуюся на клумбу кровать, но сумел удержаться на ногах и перешагнул через железную конструкцию. Кимоно наполовину соскользнуло с плеча, и он сорвал его.

Машина пришла в движение, но ей предстояло разминуться на узкой дорожке с борцом. Ямагата нагнулся, расставив ноги и потирая руки, словно приближающийся автомобиль был противником на борцовском ринге. Затем перешел к угрозам: левую руку положил на сердце, правую распрямил, правую ногу высоко поднял и с силой топнул.

Закончить ритуал не хватило времени – автомобиль был уже рядом. Ямагата снова нагнулся и ждал. Не было речи, чтобы пропустить двухтонный автомобиль – на кону стояло нечто большее, чем просто самоуважение.

Точно рассчитав момент, он бросился на машину, когда она должна была раздавить ему ноги. Массивное тело взмыло над капотом. Картина выглядела так, словно он собирался нырнуть в переднее окно. Зрелищный эффект усугубился тем, что водитель прибавил скорость, и Ямагате оставалось только пригнуться и подпрыгнуть, пока капот под ним перемещался. Головой он разбил ветровое стекло и крепко ударил водителя. Автомобиль вильнул и врезался в знак ограничения скорости.

Питер Даймонд стоял в облаке известковой пыли, завороженный тем, что только что увидел. Он не знал, остался в живых Ямагата или нет. Голова и тело борца до пояса остались в машине, а все остальное покоилось на капоте.

Даймонд встряхнулся и уже готовился лезть через обломки на помощь, когда сзади раздался предостерегающий крик. Он вовремя обернулся и увидел, что на него идет, замахнувшись ножом, второй громила Липмана.

Даймонд не был борцом сумо. И хорошей физической формой похвастаться тоже не мог. После трепки в Нью-Йорке болела рука. Но он все еще отличался хорошей реакцией и не забыл полученные в полицейской школе основы дзюдо. Ему пока не приходилось использовать бросок через плечо в настоящей схватке. Надо было ухитриться повернуться так, чтобы схватить противника за правый рукав и левый лацкан и при этом не получить удар ножом, но Питеру это удалось. Он согнул колени, чтобы оказаться ниже центра тяжести нападающего, и с силой дернул на себя. Противник совершил кульбит и со всего размаху грохнулся об пол. Неплохо для любителя. Даймонд подхватил нож, но в этом не было необходимости – противник потерял сознание.

Кричала сестра, которая ставила капельницу лежащему в коме больному. Теперь она бежала мимо Даймонда к машине. Он устремился за ней.

Открылась одна из задних дверей, и из салона, стряхивая с одежды осколки разбитого ветрового стекла, выбрался Липман. Увидев, что Даймонд держит нож, он вскинул вверх руки. Липман был не из тех, кто может постоять за себя. Питер приказал ему лечь на газон лицом вниз.

Следом из машины выскользнула Наоми – напуганная, но явно целая. За ней вылезла ее мать и прижала к себе девочку. Ямагата сильно пострадал, но, к огромному облегчению Даймонда, борец пошевелился. Медленно, но без посторонней помощи, окровавленный великан выбрался из проема окна. Уселся на помятом капоте и стал приводить в порядок волосы.

Сестра осмотрела человека за рулем, пощупала пульс, распрямилась и покачала головой. Судя по всему, у водителя была сломана шея. Он принял на себя всю силу удара головы Ямагаты.

Прибежали врачи. Одни, чтобы поглазеть и сделать снимок – известно, что японцы не расстаются с фотоаппаратами, – другие, чтобы помочь. Даймонд нагнулся и подобрал одну из сандалий Ямагаты, потерянную или сброшенную с ноги во время атаки на автомобиль. Отыскал другую. Подошел и представился говоривший по-английски врач, организовал охрану Липмана и приходящего в сознание киллера сотрудниками службы безопасности больницы, вызвал полицию.

Любопытные окружали борца сумо, пока сестра не убедила его слезть с капота и отправиться на осмотр. Он был весь в ссадинах, но повреждения оказались поверхностными. Через несколько дней не останется никаких шрамов. Даймонд пробился сквозь толпу зевак и отдал сандалии владельцу. Хотел извиниться за то, что нагрубил и пытался вырваться, но только поклонился. Они оба поклонились друг другу. А потом Ямагата широким жестом показал на громилу, которого поддерживал охранник, и, выражая одобрение, постучал по груди Питера указательным пальцем. Еще раз поклонился и церемонно вернул Даймонду сандалии. Раздались аплодисменты. Даймонд порадовался, что ничего не нужно говорить, – он боялся, что голос его подведет и дрогнет.

Ямагата огляделся – его что-то беспокоило. Наконец он заметил доктора Масуда, которая стояла неподалеку и держала за руку Наоми. Он сделал к ним шаг, обменялся поклонами и несколькими словами. Затем наклонился и поднял девочку.

Она казалась спокойной. Даже довольной.

Фотоаппараты щелкали затворами.

Глава тридцать третья

– Господи, это еще к чему? Я что, собираюсь бежать?

Надевать наручники на Майкла Липмана было необязательно, но полиция Иокогамы, разрешив Даймонду допросить его, настояла на этой формальности. Они сидели друг против друга в кожаных креслах в кабинете старшего детектива, а тот устроился за своим столом и, вызвав переводчика, наблюдал за ними.

Даймонд ждал. Он не сомневался: сколько бы Липман ни протестовал, он разговорится – ему не терпелось перед кем-нибудь оправдаться в своих поступках.

– В каком-то смысле я испытал облегчение, – наконец произнес Липман. – Я больше не был властен над собственной жизнью. Разрешите, расскажу вам, как все это вижу?

Даймонд кивнул.

– Я свалял дурака. Менее года назад все было хорошо. Я занимал должность вице-председателя и имел хорошую зарплату в процветающей компании, хотя видел, как сгущаются тучи. Мэнни – наш председатель – никогда бы не признал, что в команде фармацевтов мы откатываемся назад. Он был грандиозной личностью, прекрасным человеком и в свое время потрясающим управленцем, но, честно говоря, в современный бизнес не вписывался. Сегодня это садок с акулами, где для него не нашлось места. Я знаю фармацевтическую индустрию. Хотел получить его должность и не сомневался, что скоро добьюсь этого.

– Путем переворота в совете директоров?

– Угадали. У меня был план, как прекратить скатывание и вырваться вперед, но я понимал, что Мэнни его не одобрит. Без его ведома я дал зеленый свет исследовательским проектам, о которых он даже не подозревал. Ничего неэтичного – я считал, что мои действия помогут компании остаться на плаву. Перенаправил средства с проектов, какие мы собирались закрыть, а когда не хватало денег, добавлял из своего кармана. Выступал инвестором. Проект в Индианаполисе обещал огромную отдачу.

– Исследования Черчуорда?

Липман кивнул:

– Любая фармацевтическая компания мечтает о прорыве в области лечения болезни Альцгеймера. Аларик Черчуорд, экспериментируя с ПДМ3, получил сенсационные результаты. Я не сомневался, что нам выпала несомненная удача. И решил, что она послужит средством подсидеть Мэнни, поскольку он не поддержит проект без гарантий, которые мы не готовы были предоставить. Совет директоров был им недоволен. Я претендовал на его место и, заняв пост председателя, поддержал бы проект. «Манфлекс» снова превратился бы в топовую компанию.

– У вас была поддержка в совете?

– Разумеется. Но о ПДМ3 они не знали. Проект оставался моим тайным козырем. Я о нем никому не рассказывал.

– Кроме мафии?

– Мне требовались деньги на исследования.

– И вы не погнушались взять их у бандитов?

Липман комичным жестом попытался развести скованные браслетами руки, словно хотел сказать, что действовал из лучших побуждений.

– Сначала я не понимал, что они мафия. Эти люди подобрались ко мне по-тихому. Я хотел обеспечить большие вливания и не вызвать вопросов. Переговорил со знакомым, тот пообещал свести меня с человеком, который не боится рисковать вкладывать деньги в новые предприятия, ну, а дальше – пошло-поехало. Однажды нам поступило много денег. Я не знал, что они бандитские, пока не явились хозяева. Так я оказался лицом к лицу с Массимо Гати, который всем известен как мафиозо.

– Но вы все равно не пошли на попятную?

Липман сверкнул глазами:

– Попробовали бы вы перечить такому человеку, как Гати!

– И таким образом оказались у него в руках.

– Они сообразили, как можно сколотить большие деньги на бирже. Началось безумие. Сожгли завод «Манфлекса» в Италии. Знаете, зачем? Чтобы сбить цену и дать им возможность купить компанию по дешевке. Поверьте, я в этом не участвовал. Услышал, когда уже все случилось. И тогда понял, что меня не туда занесло.

– В тот момент вы уже знали, что ПДМ3 представляет опасность?

– Когда занимал деньги? Нет! Вы меня принимаете за монстра?

– Вы верили профессору Черчуорду?

– Конечно. Он большой ученый. Поверьте, он не участвовал в махинации. Да, профессор знал, что препарат порой вызывает нежелательную реакцию, но считал, что ее можно свести до минимума, подбирая дозировку.

– Когда вы выяснили правду?

– О джантаке? Шесть или семь месяцев назад. Но тогда уже не осталось пути к отступлению.

– Как все обнаружилось?

– Мне позвонил Аларик и сказал, что ему стало известно, что с препаратом вели предварительную работу, а затем прекратили. В этом нет ничего необычного. Тестирование нового лекарства на биологическую активность – долгое и разочаровывающее занятие. Исследователя ожидает множество неудач, пока он выясняет, имеет ли препарат медицинскую ценность. Черчуорд интересовался, сохранилось ли что-нибудь в деле. Я пообещал проверить в компьютере. Ввел химическую формулу…

– И вам открылся файл с джантаком?

Воспоминание заставило Липмана поморщиться.

– Это был поистине удар под дых. Ключевые решения были приняты в 1985 году – за пару лет до того, как я поступил на работу в компанию. Доктор Масуда проводила в Японии исследования, как действует на состояние впавших в алкогольную кому людей препарат с такой же формулой, как ПДМ3, но только с патентованным названием джантак. Я выяснил, что Мэнни лично закрыл проект после того, как Масуда установила, что лекарство наносит вред печени. Джантак изъяли из списка препаратов, разработку которых финансировал «Манфлекс». Эта новость стала для меня ударом. К тому времени я все поставил на ущербный препарат – карьеру, личные сбережения.

– Вы сообщили о своем открытии Черчуорду?

– Нет. – Липман покачал головой. Чувствовалось, что он сожалеет о своем поступке. – Отправил факс о других исследованиях, но об этой неожиданной проблеме с джантаком умолчал. Понадеялся, что все не настолько серьезно. Иногда Мэнни слишком осторожничал – не хотел рисковать с лекарствами. Всякий препарат имеет побочное воздействие. Я убеждал себя, что алкоголизм сам по себе разрушает печень. И препарат не столь губителен для тех, кто пьет умеренно, как продемонстрировали японские тесты. Нельзя же закопать блестящие достижения Аларика с лечением болезни Альцгеймера только потому, что Мэнни перестраховывался!

– Хорошо, вы убедили себя в этом. – Даймонд начал терять терпение. – Как поступили дальше? Подтасовали записи?

– Это не составило труда. Я мог исправить их, не выходя из своего кабинета.

Питер не стал упоминать, что ему следовало бы спуститься в подвал и заняться старой картотекой.

– Информацию из компьютера удалить легко, – продолжил Липман. – Иное дело – люди.

Даймонд кивнул:

– Людей удалить не так просто.

Липман возмущенно вскинул голову:

– Я не убийца! Хотя предвидел, что доктор Масуда может стать причиной неприятностей. Она представляла серьезную опасность, если бы узнала о ПДМ3. У нее могла сохраниться неприязнь к «Манфлексу» из-за того, что он прекратил финансирование ее работы. Я навел справки и выяснил, что Масуда совершенно прекратила исследования. И больше к ним не возвращалась. И решил лететь в Иокогаму, чтобы с ней повидаться.

– На свой страх и риск? Без согласования с мафией?

– Да. Я хотел купить ее доброе расположение: привлечь к работе по прежней теме – алкогольная кома, – но с выпущенными нами в последнее время безопасными препаратами. Оставалось внести коррективы в ее файл, чтобы создать впечатление непрерывности финансирования. Однако возникло препятствие.

– Наоми?

– Простите, не понял?

– Девочка. Я так ее называю.

– Открытие, что у Масуды есть ребенок, стало шоком. Который еще более усугубился, когда я узнал, что девочка страдает аутизмом. Такое заболевание требует круглосуточного внимания. Снова привлечь Масуда к работе можно было лишь одним способом – найти девочке другую мать. Я обсудил это с ней. После семи лет непрестанных забот о ребенке без всякой ответной реакции она готова была расстаться с дочерью. Я согласился понести расходы. Масуда знала по университету женщину, у которой умер ребенок. Эта женщина хотела усыновить или удочерить чужого ребенка, но, поскольку не была замужем, агентство отказывалось с ней сотрудничать.

– Миссис Танака?

– Верно. Речь не шла о том, чтобы отдать ей девочку насовсем. Мы хотели поручить ей заботиться о ней. Например, увезти куда-нибудь на отдых. В теории все прекрасно складывалось. Миссис Танака немного знала… Как вы ее назвали?

– Наоми.

– Я дал им деньги на поездку в Англию, чтобы девочка отсутствовала, пока я свергаю Мэнни Флекснера. Поводом для его отставки должен был послужить ПДМ3.

– Не понимаю, зачем столько хлопот из-за маленькой девочки?

– Она живое доказательство того, что доктор Масуда прекратила исследования в 1985 году. Молчание Масуда я мог купить, но как объяснить существование ребенка, если кто-нибудь решил бы глубже копнуть?

– Кого вы боялись? Мэнни?

Липман покачал головой:

– Он вряд ли связал бы ПДМ3 с джантаком, хотя сам прервал исследовательскую программу. Флекснера нельзя назвать истинным ученым. Нет, я опасался других – не тех, кто работал в компании. Медицинских журналистов, биржевых аналитиков, конкурентов в фармацевтике. Вот они быстро выуживали недостатки новых препаратов. Джантаку не посвящали публикаций, но где-нибудь до кого-нибудь мог долететь слушок.

– И вы отправили миссис Танака с Наоми в Лондон?

– Это казалось мне правильным решением, но она все погубила. Буквально все. Наверное, агентствам по усыновлению было что-то известно, потому что миссис Танака не подходила на роль матери. Со страдающим аутизмом ребенком она не справилась, запаниковала и однажды оставила девочку в универмаге «Харродс». Последовала реакция прессы – журналисты клюнули на душещипательную тему. Отметилась даже «Нью-Йорк таймс». Вместо того чтобы скрыть существование ребенка, мы его всячески распропагандировали и оказались перед фактом краха нашего миллиардного проекта. И все из-за одной маленькой девчонки.

– Но никто же не знал, кто она такая, – возразил Даймонд.

– Каждый таблоид в Японии и Англии хотел дознаться, кто такая обнаруженная в «Харродсе» немая. История вызвала широкий резонанс. Ее подхватили наши газеты. Вопрос был только в том, кто тот ушлый журналист, который первым нападет на след ее матери.

– Через миссис Танака?

– Послушайте, мне грозил полный крах. Стоило кому-нибудь из журналистов подобраться к миссис Танака, и все бы пошло прахом. Она бы сразу раскололась и выложила все, что касалось доктора Масуда. Открылась бы ее связь с «Манфлексом». Всполошились бы все умники, которые копали под ПДМ3. Следовало действовать быстро. Но я не мог справиться с проблемой один.

– И вы обратились к своим друзьям из мафии, а те заказали миссис Танака?

– Они не мои друзья, и я не имею никакого отношения к убийству.

– Но вы держали их в курсе событий. Миссис Танака, прежде чем вылететь с Наоми в Нью-Йорк, должна была связаться с вами.

– Поймите, мне дышали в затылок. Когда Мэнни совершил самоубийство и назначил своим преемником Дэвида, мои планы…

– Ваши планы вылетели в окно? – Даймонд улыбнулся, хотя не рассчитывал на ответный смех собеседника. И был прав.

– Я пришел в ужас, узнав, что́ они сделали с миссис Танака. Испугался, что девочка тоже погибла.

– Я не слышал, чтобы мафия убивала детей.

– Я тоже.

– А вот меня они решили утопить в Гудзоне и подумали, что преуспели, – заметил Даймонд.

– Вы слишком близко подобрались к истине. И когда назначили встречу с Дэвидом Флекснером, им пришлось действовать.

– Но как это было организовано? Я правильно понимаю, что в кабинете нового председателя стояли «жучки» и вы снабжали своих дружков из мафии информацией?

– Меня запугали. Эти люди ничего не прощают.

– Следовательно, все так и было.

– Да. – Липман, поколебавшись, добавил: – Я должен извиняться?

Даймонд пожал плечами. Теперь он мог проявить великодушие.

– Какова ваша цель приезда в Иокогаму?

– Простая: ликвидация миссис Масуда. Но я делал это по принуждению. Сам находился на волоске от гибели. Те двое, что прилетели со мной, боевики мафии. Меня обязали привести их к цели, а Наоми служила наживкой. Они планировали убить мать, а дочь оставить в живых и где-нибудь бросить.

– Неужели вы поверили, что они вас пощадят?

Липман на мгновение задумался.

– Может, и нет. Я уже сказал, что рад, что все завершилось. И когда придет время, готов дать показания в суде. Я был полным идиотом, но не хотел никакого насилия.

Поднимаясь, Даймонд почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он был уже не той бездушной боевой машиной, что раньше.

– Вы, мистер Липман, небрежно заметили, что готовы были обречь энное число больных Альцгеймером на серьезные осложнения с печенью, а возможно, и смерть лишь для того, чтобы разбогатеть и обеспечить себе успех. По-моему, это равносильно убийству.

– Вы уезжаете? – спросил американец, пропустив мимо ушей обвинение.

– Улечу ближайшим рейсом.

– А что будет со мной?

– Этот вопрос вам лучше задать адвокату. Могу предположить, что вас со временем экстрадируют для дачи показаний против Массимо Гати и его команды.

Липман вздрогнул.

– За решеткой вы будете чувствовать себя в безопасности. Обычно в подобных случаях делают пластическую операцию.

Когда Даймонд уходил, его остановил кто-то из служащих и пригласил в другой кабинет, где его ждали пока еще незнакомая ему Юко Масуда и Наоми. Переводчица находилась рядом. Доктор Масуда держала дочь за руку. Они с Даймондом поклонились друг другу, и японка произнесла небольшую речь:

– Она говорит, что узнала о всех тех неприятностях, которые вы накликали на себя, решив помочь ее дочери, и с какой опасностью столкнулись сами. Вы спасли жизнь и ей, и Наоми.

– Это заслуга господина Ямагаты, – возразил Питер.

– Она настаивает, что обязана своей жизнью вам. И хотела бы каким-то образом отблагодарить.

– В этом нет необходимости.

– Простите, если решусь сказать от себя, – сказала переводчица. – Таковы наши обычаи в Японии. Придумайте какую-нибудь малую услугу, чтобы она могла облегчить груз долга, который вынуждена теперь нести. Нечто небольшое, но существенное.

Даймонд посмотрел на Юко Масуда:

– В таком случае я бы хотел подержать ее дочь за руку.

– Думаю, этикет будет таким образом соблюден.

Японка выслушала и кивнула. Наоми стояла рядом с матерью и смотрела в стену. Даймонд шагнул к ней и протянул руку. Доктор Наоми сказала что-то по-японски.

И девочка вложила свою ладошку в ладонь Питера. Она не подняла головы и больше ничего не сделала, но и этого было достаточно. С точки зрения японки, этикет был соблюден, а отнюдь не сентиментальный Питер ощутил ком в горле.


Потолок в цокольной квартире на Эдисон-роуд так и остался недокрашенным.

– Завтра куплю краску и займусь, – пообещал Даймонд.

– Какое снижение уровня после твоего мирового турне.

– В домашней жизни есть свои прелести.

Жена слабо улыбнулась:

– Кто это говорит? Тот самый решительный мужчина, о котором я читала утром в газете?

– Решительный мужчина? С моей-то фигурой? – Питер рассмеялся.

– Ты не воображаешь себя борцом сумо?

– Ни в коей мере.

– В газете написано, что ты перекинул вооруженного бандита через спину. Ты чемпион Британии по сумо.

– Отстань!

– Правда. Хочешь, убедись сам.

– Чепуха, мы с тобой прекрасно это знаем. Я рад, что снова дома, с тобой.

– Кстати, ты про кроссовки помнишь?

– Извини, дорогая, не представилось возможности.

– Я бы не завела этот разговор, но ты сам звонил мне из Нью-Йорка и уточнял размер.

Даймонд резко поднялся и запустил руку в сумку, где лежало все, что он привез из Японии. На свет появилась обувная коробка.

– Вот. Купил вчера в обувном магазине в Иокогаме. На вид не такие удобные, как американские, но мне сказали, что хорошо сидят на ноге. Их там называют гэта.

Жена подняла крышку и нахмурилась. Вынула пару маленьких традиционных сандалий из дерева и кожи.

– Разве это кроссовки?

Даймонд покачал головой. Он хотел назвать их японскими кроссовками, но понимал, что это было бы слишком.

Стефани сняла туфли и примерила сандалии.

– Впору?

Она прошлась по комнате.

– Ладно. – Жена шутливо ткнула Питера пальцем в живот. – Для дома сойдут.

– Вот и отлично. – Он вынул из сумки сандалии Ямагаты. – Мне подарили такие же, и я собираюсь их иногда носить.

Сноски

1

Персональный администратор. – Здесь и далее прим. пер.

2

Свенгали – человек, обладающий даром непреодолимого внушения. По имени героя романа Джорджа Дюморье «Трильби».

3

Даймонд переводится с английского как бриллиант, ромб или карточная масть бубны.

4

Артур Дейли – персонаж британского сериала.

5

Башо – турнир сумо.

6

Не отчаивайтесь (лат).

7

Секитори – борцы двух высших лиг сумо.

8

До свидания.

9

Государственный флаг Великобритании.

10

Дж. Китс. Перевод В. А. Комаровского.

11

Рип Ван Винкль – герой одноименной новеллы В. Ирвинга – житель голландской колонии в Америке, который выпил поднесенное ему гномами волшебное вино и проспал двадцать лет.

12

Трилби – мягкая мужская фетровая шляпа.


home | my bookshelf | | Пасьянс Даймонда |     цвет текста