Book: Сумеречные люди



Сумеречные люди

Энтони Поуэлл

СУМЕРЕЧНЫЕ ЛЮДИ

Сумеречные люди

А. Ливергант

Под музыку времени

Музейных работников Уильяма Этуотера и Носуорта, живописцев Реймонда Прингла и Гектора Барлоу, светских львиц Сьюзан Наннери и Харриет Твайнинг, да и всех остальных персонажей первого романа почти неизвестного у нас классика английской литературы XX века Энтони Поуэлла (1905–2000), «типичных» (как мы выразились бы — и не без оснований — в достославные советские времена) представителей лондонской богемы тридцатых годов прошлого века, решительно ничего в жизни не интересует. Они не предаются интеллектуальным, пусть в большинстве своем и бредовым, спорам, как герои «Контрапункта» и «Желтого Крома» Олдоса Хаксли, не пускаются с завидным легкомыслием в опасные путешествия или в рискованные предприятия, как эксцентрики Ивлина Во. Они — если воспользоваться названием цикла романов позднего Поуэлла — «танцуют под музыку времени», а музыка эта более всего напоминает, пожалуй, «Болеро» Равеля. Кстати сказать, сочинение это, столь точно передающее монотонный ритм их вымороченной жизни, любят послушать и сами персонажи книги, отдыхая в загородном коттедже от небывалой лондонской жары и светской суеты.

Весь роман — и по интонации, и по почти полному отсутствию действия, и по повторяемости мотивов и ситуаций — это литературное «Болеро», в котором герои, мигрируя с вечеринки на вечеринку, из бара в ресторан, из мастерской модного живописца на вернисаж живописца еще более модного и столь же бездарного, из музейного кабинета или студии в загородный коттедж, а оттуда в местный паб, самозабвенно сплетничают, жалуются на жизнь, обмениваются малозначащими репликами и светскими новостями, переливая из пустого в порожнее все то, что говорилось накануне и будет говориться на следующий день. Они, эти «сумеречные» или — по Т. С. Элиоту — «полые» люди, ни во что не верят, ни к чему не стремятся, ничего, по существу, не хотят, кроме развлечений, которые, впрочем, надоедают им, не успев начаться.

И в этом отношении двадцатишестилетний Поуэлл в своем первом романе выносит послевоенному «потерянному» поколению, «веку джаза», говоря словами Скотта-Фицджеральда, приговор более суровый, чем маститые Во или Хаксли. У «сумеречных» людей Поуэлла сумеречное — в медицинском, психиатрическом смысле этого слова — сознание. Их диагноз: потеря ориентации — в пространстве, во времени, в собственной личности. И хотя книга эта написана три четверти века назад, в другой стране, на другом языке, сегодняшний российский читатель наверняка обнаружит, что этуотеры, твайнинги и принглы ведут свое сумеречное существование отнюдь не только в Лондоне тридцатых годов.

А. Ливергант

Сумеречные люди

СУМЕРЕЧНЫЕ ЛЮДИ

«…как будто услышав волшебный рог Астольфо, английского герцога из Ариосто, они обезумели и со страху готовы были покончить с собой… все они не в себе, сумеречные люди…»

«Анатомия меланхолии»[1]

Сумеречные люди

Часть первая

МОНТАЖ

1.

— И когда ты его принимаешь? — спросил Этуотер.

— Рекомендуется принимать после каждой еды, — ответил Прингл, — но лично я принимаю его только после завтрака и ужина. Мне этого достаточно.

Они сидели внизу, в баре. Наверху играл оркестр, но танцы еще не начались — было рано. Потолок в баре был низкий, справа, вдоль столов и нескольких диванов, тянулась длинная стойка. Все окна напротив были раскрыты, но выходили они в узкий, огороженный кирпичной стеной двор, и в комнате было очень душно и пахло аммиаком. Несколько знакомых сидели за стойкой, Этуотер и Прингл, однако, выбрали столик в углу.

— Если заплатишь за виски и дашь мне три шиллинга и девять пенсов, будем квиты.

Этуотер вспомнил, сколько коньяка они выпили за ужином, и ничего не ответил. Коньяк был плох. И все-таки он дал Принглу полкроны, шиллинг и три пенса. Они сидели молча, пока официант не взял заказ у расположившейся в другом конце комнаты большой компании, и не подошел к ним.

— Я буду коньяк, — сказал Прингл.

— Два раза? — спросил официант.

— Два раза, — сказал Этуотер.

— Что до меня, — сказал Прингл, — то женщины мне осточертели. Хочу на природу и писать. Кстати, я тебе не говорил, что собираюсь снять загородный дом?

Этуотер ничего не ответил. Он открыл газету, которую кто-то оставил на столе и, мельком взглянув на карикатуру, пробежал глазами заметку «Аристократка под колесами». Это был долговязый, тощий молодой человек с шевелюрой цвета соломы, который два раза подряд неудачно пытался устроиться в Форин Офис. Иногда, чтобы скрыть легкое косоглазие, он надевал очки в роговой оправе и недавно с помощью влиятельных знакомых получил место в музее. Его отец, бывший государственный служащий, жил в Сассексе и вместе с женой разводил кур.

— И давно этот бар открылся? — поинтересовался Прингл.

— Недавно. Он очень популярен.

— Правда?

— Да, очень. Кто только сюда не ходит.

Познакомились они три года назад, в Париже, когда Прингл целыми днями делал наброски с завсегдатаев «Коларосси», а Этуотер жил с семьей в Сен-Клу, куда поехал учиться говорить по-французски. Встретились они однажды вечером в баре «Куполь». Поначалу они друг другу не понравились, однако уже в первый вечер соотечественники проявили куда больше терпимости, чем могли бы проявить в иных обстоятельствах. По какой-то неизвестной причине отношения сохранились, и когда Прингл приезжал в Лондон, они довольно часто встречались, напрочь позабыв тот день, когда им приходилось мириться с причудами друг друга. Отец Прингла, предприимчивый коммерсант из Ольстера, в 1911 году приобрел картину Сезанна. Но это было только начало. Потом он развелся с женой. Потом — ударился в религию и спрыгнул с висячего моста. И хотя во времена увлечения религией детям от него сильно доставалось, он всем им кое-что оставил, и Прингл, не слишком склонный сорить деньгами, имел приличный доход. Человек по природе замкнутый и угрюмый, он и художник был крайне невыразительный, однако иногда, в погоне за парижской модой, покупали и его. Принглу было двадцать восемь лет; невысокий, с огненно-рыжей шевелюрой, из-за которой над ним часто подсмеивались в школе, он был вылитый Иуда. На нем была голубая блуза, из тех, в какой ходят французские живописцы, и лакированные туфли. Временами по лицу его пробегала нервная судорога, и он начинал суетливо перебирать по столу пальцами.

— В женщинах плохо то, — изрек он, — что им совершенно нельзя доверять.

Ольга бросила его две недели назад, и, хотя стоила она ему немало, он никак не мог скрыть своего раздражения.

— Скажете, когда хватит, сэр, — сказал официант, взяв со стола его бокал.

— Достаточно, благодарю. Если б мне удалось сейчас пожить за городом и пописать, весной можно было бы устроить еще одну выставку.

Этуотер, не отрывая глаз от газеты, протянул ему свой портсигар. В перевернувшемся «бентли» была жена баронета, авария произошла на Брайтонском шоссе.

— Что ты на это скажешь?

— Я бы так и поступил, — раздумчиво ответил Этуотер, пригубив коньяк.

— Ты что-нибудь слышал про Андершафта? — спросил, решив поменять тему, Прингл. К тому, что он уже сообщил о своих планах в очередной раз изменить жизнь, добавить ему было решительно нечего, да и Этуотер, обсуждавший с ним эти планы только что, за ужином, продолжать разговор был явно не готов.

— Он в Нью-Йорке.

— Играет на пианино?

— Играет на пианино.

Этуотер отложил газету и огляделся. Харриет Твайнинг сидела за стойкой бара рядом с мужчиной с толстым загривком. Пиджак и строгая юбка ей очень шли. Блондинка со смуглой кожей, Харриет ужасно нравилась мужчинам; многие сходили по ней с ума и в первый же вечер предлагали ей руку и сердце. Она, однако, всегда в последний момент давала задний ход: либо ее избранник успевал ей надоесть, либо сам говорил, что не в силах «за ней угнаться», либо у него попросту кончались деньги. Она помахала Этуотеру, с которым была знакома, и направилась к их столику.

— Вы сегодня будете на вечеринке? — спросила она Этуотера, даже не взглянув на Прингла.

— Не могу. Еле жив. На какой вечеринке?

— Обязательно приходите.

— Меня не звали.

— Пойдете с нами. Мы возьмем вас с собой.

— Кто это «мы»?

— Я и мой толстяк.

— Кто это, Харриет?

— Его зовут Шейган.

— Вот как?

— Он американский издатель.

— А что он здесь делает?

— Будет издавать мою книгу. Когда я ее допишу.

— Его-то вы с собой на вечеринку берете?

— Да, он обожает ходить в гости. Говорит, что все ирландцы такие. Страсть как любят развлечения.

Она повернулась и направилась обратно к стойке бара. Идет, чуть сутулясь и немного — совсем немного — покачиваясь. Мужчина с толстым загривком сидел за стойкой, подавшись вперед; казалось, в следующую секунду он взберется на табурет и через нее полезет. Он курил сигару.

— Ты что, с ней незнаком? — спросил Этуотер.

— Они для меня все на одно лицо, — буркнул Прингл. — Андершафт тебе пишет?

— Он живет с цветной.

— В Нью-Йорке?

— Говорит, она недурна собой.

— Не могу сказать, чтобы мне очень уж нравился твой клуб, — сказал Прингл. — Душно здесь.

— Да, жарко.

— Да и люди какие-то…

— Люди как люди. Оттого, что клуб открылся недавно, люди другими не станут.

— Мне это место не нравится.

— Не нравится это — пойдем в другое.

— Нет, — сказал Прингл, — сначала выпьем еще по одной.

— Пойдем куда-нибудь еще.

— Нет. А вот и Гектор.

— Я требую, чтобы ты повел меня в другой клуб, — сказал Этуотер.

Но тут Гектор Барлоу — он был с каким-то неизвестным мужчиной — увидел их и через всю комнату направился к их столику.

— Как живете? — спросил он, попыхивая трубкой. Гектор Барлоу, коренастый, светлоглазый человек с низкой челкой коротко остриженных черных волос и в толстом, светлом, цвета мешковины пиджаке, тоже был художником. Этуотер познакомился с ним, как и с Принглом, в Париже; в свое время Прингл и Барлоу вместе учились в Слейде[2].

— Садись с нами, — сказал Этуотер.

— Вы не против, если я подсяду к вам вместе с братом? — спросил Барлоу. — Он у меня моряк. Сегодня у него последний день отпуска. Завтра возвращается обратно, на корабль.

— Так точно, завтра, — подтвердил брат. Он был очень похож на Барлоу, только почище, помиловиднее, к тому же волосы у него были не черные, а светлые и зачесаны назад. Барлоу младший был в синем костюме военного образца.

— Что будете пить? — спросил Этуотер. — Официант, принесите членский бланк. Мистер Прингл хочет вступить в клуб.

— Нет-нет! — воскликнул Прингл. — И не подумаю.

— Ты должен вступить. Не могу же я платить за тебя весь вечер.

— Конечно, вступай, Реймонд, — поддержал Этуотера Барлоу.

В вопросах интеллектуальных Прингл, делая над собой неимоверное усилие, прислушивался к мнению Барлоу, хотя не уставал повторять, что считает его художником «разбрасывающимся». Свою зависимость от друга Прингл компенсировал тем, что постоянно ссужал Барлоу деньгами, причем возвращения долга требовал всякий раз именно тогда, когда Барлоу оказывался в стесненных обстоятельствах. Когда же Барлоу процветал, он всегда во всеуслышание возражал Принглу и заставлял его делать вещи, которые тому не нравились. Уговорив Прингла купить дорогой лимузин, он счел это своей величайшей победой, однако, стоило ему уехать на Рождество в Париж, как Прингл тут же лимузин продал и вновь пересел на свою любимую «колымагу»; возвращение же Барлоу из Парижа без гроша за душой и вовсе подорвало его влияние. Прингл поддержал друга и на этот раз, однако Барлоу никак не мог примириться с тем, что Прингл ни разу не купил ни одной его картины — и это был главный козырь в колоде Прингла.

— Как живешь? — спросил Этуотер, когда Барлоу сел рядом.

— В трудах, — ответил Барлоу. — Сегодня вот встал ни свет ни заря.

— Писать портрет жены посла?

— Именно.

— Зачем мне вступать в клуб? — недоумевал Прингл.

— Тебе это, в конечном счете, обойдется дешевле, — объяснил Этуотер. — Джин на флоте недорог, верно? — спросил он у Барлоу младшего.

— Я сегодня вечером возьму брата с собой на вечеринку, — сказал Барлоу. — А ты пойдешь? Сегодня ведь у него последняя ночь на берегу, сами понимаете.

— Нет, — ответил Этуотер. — Я — не пойду.

— Зачем мне быть членом клуба? — конючил Прингл.

— Вступай, чего там, — сказал Барлоу. — Мы ведь все тебя просим.

— Боюсь, придется. Уильям получил письмо от Андершафта. Он в Нью-Йорке, живет с цветной и играет на пианино.

— Зарабатывает?

— Пишет, что дела идут неплохо. Я правильно понял?

К их столику подошла Харриет Твайнинг.

— Приходится время от времени отдыхать от моего дружка, — пожаловалась она.

— Приводите его к нам, — сказал Этуотер.

— Кто этот красавчик? — спросила Харриет достаточно громко, чтобы все слышали.

— Брат Гектора. Служит на флоте.

— Моряк?

— Вроде того.

— Возьмите его с собой на вечеринку.

— Я на вечеринку не иду, — сказал Этуотер. — Домой пойду — еле жив.

— Дайте мне шиллинг, — сказала Харриет.

— У меня нет шиллинга.

— Поищите хорошенько.

Шиллинг нашелся. Харриет вставила его в стоявший у стойки бара игровой автомат, резко потянула на себя ручку и ударила кулаком по стеклу. Автомат вздрогнул, забился в конвульсиях, и из отверстия со звоном высыпалась горсть монет. Харриет собрала монеты и положила их себе в сумочку.

— Отдайте шиллинг, — напомнил ей Этуотер.

Харриет протянула ему монету.

— Это франк.

— О черт! — воскликнула она. — Тут, должно быть, одни франки.

Она порылась в сумочке, отыскала шиллинг и вернулась к стойке. Мужчина с толстым загривком взял ее за локоть и притянул к себе.

— Крошка что надо, — промычал Барлоу младший.

— Я вас с ней познакомлю, — сказал Этуотер.

— Да ну? Вот спасибо, дружище.

— Только не одалживайте ей денег.

— Не развращайте мне моего брата, — сказал Барлоу. — Ему завтра в море. У него отпуск кончается.

— И как же ее зовут? — поинтересовался Барлоу младший.

— Харриет Твайнинг.

— Это опасная женщина, — сказал Барлоу. — Держись от нее подальше.

Барлоу младший натужно засмеялся, и на его шее у него выступил пот. Народу в баре прибавилось, и стало совсем душно. Люди входили, смотрели, есть ли свободные столики, и снова выходили. Некоторые из тех, кто не сумел сесть, разговаривали стоя или разглядывали друг друга. Запах аммиака постепенно растворялся в сигаретном дыму. Вошел Уолтер Брискет. Чем-то он был явно недоволен. На его маленьком личике застыло вопросительное выражение. Он подошел и, подбоченившись, сказал:

— Привет, Уильям.

— Привет.

— Я вас сегодня увижу на вечеринке?

— Нет.

— Кто этот блондин?

— Брат Гектора. Служит на флоте.

— Господи! В самом деле?

— Так он говорит.

— А он сегодня на вечеринку пойдет?

— Если захочет.

— Я слышал, Андершафт в Бостоне, живет с цветной.

— Не в Бостоне, а в Нью-Йорке. Я получил от него письмо.

— Когда увижу его, выскажу ему все, что я о нем думаю.

— Насчет чего?

— Насчет его женщин.

— В этом клубе ужасный запах, — сказал Прингл.

— Да, неважнецкий.

— Здесь всегда так пахнет, — сказал Барлоу. — Я как-то спросил об этом секретаря. Тот сказал, что делается это специально. А почему, я забыл.

— Теперь, раз я член клуба, обязательно напишу жалобу, что в клубе плохо пахнет, — сказал Прингл.

— У вас на флоте выпивка, надо полагать, дешевая? — спросил Брискет у младшего Барлоу.

— Как Софи? — поинтересовался Прингл у Барлоу, перегнувшись к нему через стол.

— Неплохо.

— Она сегодня вечером идет с тобой на вечеринку?

Барлоу лениво посмотрел на Прингла, словно прикидывая, что тот имел в виду. Он что, к ней неравнодушен или просто бестактен?

— Она не любит ходить в гости, — ответил он.

— Эй, а как устроены эти игровые автоматы? — спросил его брат.

— Я вам покажу, — сказал Брискет. — Послушайте, не пора ли нам на вечеринку? — И он оттянул рукав Барлоу младшего, чтобы тот посмотрел на часы и убедился, что уже поздно. К их столику опять подошла Харриет Твайнинг.

— Пора идти, — сказала она. — Можно мы к вам подсядем? Вы должны познакомиться с моим американским другом. Его зовут Маркиз. Мило, правда? — И она улыбнулась младшему Барлоу своей обворожительной улыбкой.

— Давайте сюда вашего толстяка, — сказал Барлоу. — Он может сесть мне на колени. Или же Реймонд уступит ему свое место, а сам сядет на пол.

Харриет поманила пальцем мужчину с толстым загривком, и тот медленно сполз с табурета и, слегка покачиваясь, двинулся к их столику.

— Познакомьтесь, это мистер Шейган, — сказала Харриет.

Она представила Шейгану всех сидящих за столом. Найти американцу стул, хоть и не сразу, но удалось. Мистер Шейган был совершенно лыс, но его это, судя по всему, нисколько не смущало. В руках у него была початая бутылка джина, и передвигался он не без труда.



— Рад встрече, мистер Этуотер, — сказал он. — Надеюсь, вы извините меня за эту бутылку. Привычка, ничего не поделаешь.

— Ерунда. Сейчас попросим чистые стаканы.

Внезапно мистер Шейган стал садиться, и стул ему подставили в самый последний момент. Ему, по всей видимости, было лет пятьдесят, и дышал он довольно тяжело. Подбородок у него был лиловый.

— Что там ни говори, — изрек он, — а мы все здесь люди-человеки.

— Что, Андершафт и в самом деле в Америке и живет с цветной? — спросила Харриет.

— Это одна новость. А вот вторая. Сьюзан Наннери ушла от Гилберта, — сказал Этуотер.

— Она прелесть.

— На любителя.

— Не скажите, она очень мила, — сказала Харриет. — Я ее обожаю. А вы, Уильям, неужели не находите ее обворожительной?

— Я с ней незнаком, — отозвался Этуотер.

— Вы наверняка ее видели.

— Нет, никогда.

— Не может быть.

— Нет же.

— Эй, — сказал младший Барлоу. — Кто-нибудь из вас когда-нибудь ходил в ночной клуб «Сорок Три»?

— Бросьте вы сплетничать, — сказал мистер Шейган. — Давайте радоваться жизни. Будем веселиться.

— Расскажите ему про ваш музей, — сказала Этуотеру Харриет. — Он любит культуру. Скоро уже пора на вечеринку.

— Как вам Англия, мистер Шейган? — спросил Этуотер.

— Черт, с тех пор как я пересек океан, я не устроил еще ни одной вечеринки. В Сент-Джеймс у меня есть небольшая квартирка, приходите, разопьем как-нибудь бутылочку винца.

Прингл все это время во все глаза разглядывал Харриет и из всей фразы услышал только несколько последних слов, а потому спросил:

— На вечеринке будет только выпивка?

— Советую тебе прихватить бутылку, — сказал Барлоу, — на тот случай если пить будет нечего.

— А эта блондиночка на вечеринке будет? — шепотом спросил Этуотера младший Барлоу.

— Я бы на твоем месте принес бутылку джина. Можешь купить ее здесь, — посоветовал Принглу Барлоу.

— Полбутылки будет вполне достаточно, — сказал Прингл. — Хотя я не совсем понимаю, с какой стати я должен что-то приносить, раз меня не приглашали.

— Вы, англичане, никогда не умели развлекаться, — сказал мистер Шейган. — А вот я хочу познакомиться с настоящими ребятами. Хочу пожить в свое удовольствие.

— На вечеринке таких будет немало, — успокоил его Этуотер. — Получите все возможные удовольствия. Жаль, что я этого не увижу.

— По-моему, пора двигаться, — сказала Харриет.

— Нет, не приходить же раньше всех.

— Давайте перед уходом выпьем еще по одной. А то, может, на вечеринке пить будет нечего.

И мистер Шейган, вылив последние несколько капель джина в стакан Харриет, бросил пустую бутылку на пол. Бутылка не разбилась и, громко звеня, закатилась под соседний столик, где и осталась, ибо никто не взял на себя труд ее оттуда извлечь, и это притом что сам мистер Шейган несколько раз просил об этом собравшихся и даже порывался встать.

— Вы неотразимы, — сказал он Харриет, перегнувшись к ней через стол.

— Осторожней, стол не опрокиньте, — сказала Харриет.

Мистер Шейган вновь взял ее под локоть. Атмосфера клуба передалась и ему.

— Бэби, ты еще совсем крошка, вот ты кто… — промурлыкал он.

— Держите себя в руках.

— Бэби…

Этуотер вновь обратился к газете, однако из вежливости опустил ее на колени, под стол. Жара в комнате становилась невыносимой.

— Когда у тебя выставка, Реймонд?

— В четверг.

— Не забудьте послать приглашение и мне, — сказал Брискет. — Не могу же я пропустить такое событие!

— Ну вот, — возмутился мистер Шейган, — опять вы за свое. Все о деле, да о деле. Давайте-ка лучше веселиться. От души. Я всех зову к себе в гости. Хочу устроить вечеринку. И мистер Этуотер хочет устроить вечеринку. И мы все хотим устроить вечеринку. А вместо этого сидим в этой богом забытой дыре и говорим о делах. Я хочу общаться. Общаться хочу.

— Общение вам обеспечено, — сказал Барлоу. — И вы его заслужили, мистер Шейган, после стольких часов, проведенных в этом клубе.

Когда все вставали из-за стола, мистер Шейган опрокинул два бокала, и они разбились, зато шел он теперь без всякого труда.

— За вами с позавчерашнего вечера счет, мистер Барлоу. Не желаете оплатить? — обратился к Барлоу официант.

— Желаю, но не особенно.

— Секретарь сказал, что вы его очень обяжете, если расплатитесь, мистер Барлоу.

— Единственное, что я могу вам предложить, голубчик, это выписать чек. Но это пустая трата времени для нас обоих.

— В этом клубе вечно пристают с глупостями, — сказал Брискет. — Ни минуты покоя.

— Не думаю, что им следует в этом потворствовать. Передайте секретарю, что я все улажу, когда приду в следующий раз.

Официант угрюмо покачал головой и удалился.

— Поехали, мальчики, — сказал мистер Шейган. — Я желаю устроить вечеринку.

— Да, — подхватил Барлоу. — И пообщаться. Поехали.

— У вас была шляпа? — спросила мистера Шейгана Харриет.

— У меня? — Мистер Шейган был искренне удивлен. — Шляпа?!

— Кто-нибудь! Найдите его шляпу.

— Вот она, мисс, — сказал портье.

— Наденьте ее ему на голову, — распорядилась Харриет. — А я должна привести подкрасить губы.

Они вышли на улицу. Было так же жарко, но дышать стало легче. У выхода слонялись без дела два шекспировских убийцы, а если точнее, мелкие головорезы из анонимной пьески. На их разбойничий свист подъехали два такси.

— И все-таки, по-моему, идти мне не стоит, — сказал Этуотер.

Все ждали Харриет.

— Эй, — подал голос младший Барлоу. — Ничего, что мы не при параде?

В дверях клуба показалась Харриет.

— Вот адрес, — сказала она, — на обороте этого конверта.

Она и мистер Шейган сели в первое такси, остальные — во второе. Прингл вступил в пререкания со вторым убийцей относительно того, заслужил ли тот вознаграждение, а если заслужил, устроит ли его три пенса. Заплатил Прингл и за такси, однако с остальных пассажиров сумел собрать достаточно, чтобы в накладе не остаться.

2.


Они приехали как раз к началу вечеринки, которая удалась на славу, если не считать того, что квартира была слишком мала и не могла вместить всех желающих. Этуотеру квартира показалась довольно симпатичной, особенно ему понравились современные осветительные приборы. Вместе с тем места было маловато, к тому же, когда они пришли, уже царил некоторый беспорядок. Часть гостей была в маскарадных костюмах, несколько человек — во фраках и вечерних платьях. У тех, кто вырядился во фраки и вечерние платья, вид был какой-то испуганный, да и сам хозяин, краснолицый мужчина в белом галстуке, к таким многолюдным сборищам явно не привык. Зато его жена — прием устраивала она — то и дело твердила ему, чтобы он перекинулся с гостем словом или принес вино, — тогда у него не останется времени вмешиваться не в свое дело и жаловаться на гостей, если ему не нравится их поведение. Жена была высокой, дородной, видной дамой, вот только нос у нее был, пожалуй, несколько великоват. Одета она была превосходно.

— Ничего, что мы все вместе заявились? — поинтересовался Барлоу младший.

Барлоу представил его всем стоявшим поблизости гостям.

— Это мой брат, — сказал он. — Служит на флоте. Завтра возвращается на корабль.

После этого он сел рядом с Этуотером на диван в дальнем углу комнаты и сказал:

— Реймонд считает, что я должен жениться на Софи. Художник он, прямо скажем, никудышный. Но нас с Софи он знает хорошо. Или он ревнует? Может, он хочет таким образом помешать моей карьере?

— А нельзя с этим повременить?

— Если я женюсь на Софи, — сказал Барлоу, — то смогу видеться только со своими ближайшими друзьями. Если женюсь на Джулии, то буду видеться только с ее друзьями. Есть, правда, еще Мириам, но она может в последний момент отказаться выходить за меня замуж. Кроме того, в этом случае пришлось бы жить за городом.

— В покое и мире с самим собой?

— Во всяком случае, в роскоши.

— Что ж тут скажешь? Решать тебе.

— Эти евреи — отличные ребята. Самое главное, принципиальные. Когда имеешь с ними дело, всегда знаешь, на каком ты свете.

— Мириам — славная девушка.

— Да, я женюсь на ней, — сказал Барлоу. — Женюсь — и стану еврейским художником. Все говорит в ее пользу.

— С ней тебе будет хорошо.

— Я так и поступлю.

— И правильно сделаешь.

В середине комнаты танцевали, было шумно, играла музыка, пахло косметикой. Харриет потеряла интерес к Барлоу младшему, который выпивал в соседней комнате с какими-то новыми знакомыми. Она танцевала с мистером Шейганом. Кто-то остановил пластинку, и Брискет, уже несколько минут сидевший за пианино, ударил по клавишам. Барлоу поднялся с дивана и пошел танцевать. Прингл, стоявший рядом и по обыкновению нервно теребивший в руке бокал, сел на его место рядом с Этуотером и сказал:

— Бедный Гектор.

— Чем же он бедный?

— Насколько мне известно, на прошлой неделе он сделал предложение сразу трем женщинам. Все — не нашего круга. И все три его предложение приняли.

— В самом деле?

— Разумеется, такого рода договоренности в наше время большого значения не имеют, но отношения, в которые он с ними вступил, усложняют дело.

— Да, отношения с женщинами он устанавливает быстро. Что верно, то верно.

— Все было бы не так плохо, будь его живопись более интересной.

На диване было тесно. Гостей набилось в комнату столько, что танцующие то и дело наступали им на ноги. У Этуотера болела голова. «И зачем только я пошел!» — думал он. Он заметил, как в дверях, громко смеясь, появился младший Барлоу. Как видно, он завел себе здесь много новых друзей.

— А где мистер Шейган? — спросил Этуотер.

— В соседней комнате. Со своей девушкой. Забыл, как ее зовут.

— Харриет Твайнинг.

— Пойду, пожалуй, приглашу ее танцевать.

— Давай.

— Как ты думаешь, пойдет?

— Вот не знаю.

— Как тебе кажется?

С женщинами Прингл был робок, но настойчив, и, случалось, они с ним сходились и даже испытывали к нему симпатию. Когда он начинал им нравиться, он всегда их бросал. Происходило это не часто, но их симпатия внушала ему страх и отвращение. Стоило женщине проникнуться к нему чувством, как он терял к ней интерес. Больше того, он начинал ее ненавидеть. С Ольгой все было иначе. С ней он натерпелся.

— На этот вопрос я ответить не берусь. Худшее, что тебе грозит, — это отказ.

И тут, когда Прингл мучительно размышлял над тем, чего ждать от Харриет, ему на колени упал стакан с пивом. Стакан был полон, его уронила какая-то девушка, стоявшая у дивана. Кто-то толкнул ее и выбил стакан у нее из рук. Пиво вылилось на Прингла и с его ног потекло на пол.

— Простите, — сказала девушка.

Прингл вытер пиво с колен носовым платком, и без того довольно грязным. Он передернулся, и на лице его, сливаясь с рыжими волосами, заалели красные пятна.

— Пожалуйста, простите, — сказала девушка.

Лицо у нее было придурковатое, но от этого тем более запоминающееся. Такие лица бывают у гномов или у испорченных детей. За сосредоточенностью в них кроется удивительная, безграничная доверчивость. Кроличье выражение лица предполагало наличие крупных, выступающих вперед передних зубов, но зубы у нее были вполне нормальные; а впрочем, даже если б они и выступали вперед, на выражении лица это бы не отразилось.

— Вы случайно не сели на мою сумочку? — спросила она.

— Нет, ответил Прингл, — не сел.

Он встал и, насупившись, воззрился на прилипшие к ногам мокрые брюки. Но ничего не сказал. Передернулся и с застывшим от бешенства лицом затерялся среди танцующих. Девушка села на диван рядом с Этуотером.

— Ваш друг рассердился? — спросила она.

— Да.

— Я искала свою сумочку.

— Вот как?

— Стакан совершенно неожиданно вылетел у меня из рук, и пиво вылилось прямо на него.

— Он весь мокрый.

— Надо полагать, он найдет, чем вытереться.

— Будем надеяться.

— Вы не принесете мне выпить?

— Что бы вы хотели?

— На ваш вкус.

Добраться до стола с бутылками и стаканами с каждой минутой становилось все трудней. Когда Этуотер пробился к столу, на нем не оказалось ни одного чистого стакана, поэтому он взял стакан с какой-то красной жидкостью на дне, сполоснул его содовой и двинулся в обратный путь. На то, чтобы добраться до дивана, ушло несколько минут. Продираясь сквозь толпу, он следил глазами за сидящей на диване девушкой. Одета она была во что-то несуразное, и ему показалось, что он уже ее где-то видел. Учится, должно быть, в художественной школе, подумал он, и сюда попала совершенно случайно. Она явно стремилась к тому, чтобы походить на женщин с ранних рисунков Джона[3], но стиль этот несколько видоизменила, сообразуясь с требованиями сегодняшней моды. Получилось не слишком убедительно. Он протянул ей стакан с пивом.

— Меня зовут Лола.

— Что, правда?

— Да.

— И кто же зовет вас Лолой?

— Я сама зову себя Лолой.

— Но ведь это не ваше настоящее имя?

— Нет.

— Должно же у вас быть настоящее имя, верно?

— А как зовут вас?

— Уильям, — сказал Этуотер. — Меня так назвали родители. Это мое настоящее имя.

— «Уильям». Какое хорошее имя.

Здесь тоже становилось невыносимо жарко. Брискет кончил играть и сидел перед пианино, уставившись в ноты. Бокал с вином стоял перед ним на клавиатуре; он курил. Этуотер видел, как хозяин дома, мужчина с красным лицом, подошел к Брискету и сказал ему:

— Патефон сломался, моя жена говорит, чтобы вы продолжали играть.

— Никто все равно не слушает, — возразил Брискет. — Все разговаривают.

— Она говорит, что вам это ничего не стоит.

— Я знаю, что меня никто не просил играть, — сказал Брискет с обидой в голосе. — Но не могу же я играть все время!

— Понимаю вас. Это ее слова, не мои.

— Гости будут слушать, если я заиграю снова?

— Сделаю для этого все возможное.

— Поймите, я ведь играю не только для себя.

— Во всяком случае, не для меня, — сказал хозяин дома. — Лично я терпеть не могу музыку. Даже Гилберта и Салливена[4]. Это все жена.

И Брискет заиграл опять — очень громко и быстро.

— Я никого здесь не знаю, — сказала Лола. — Меня привел Вочоп.

— Правда?

— Да.

— Вы его знакомая?

— Я хожу на его занятия.

— Вы художница?

— Плакатистка.

— Какие же плакаты вы рисуете?

— Хотите придти посмотреть?

— Конечно.

А гости все прибывали и прибывали. Мистер Шейган танцевал с Харриет. «Ты моя малютка, — нашептывал он, — вот ты кто.» Этуотер видел, как младший Барлоу расталкивает танцующих локтями и ждет, когда танец кончится, чтобы на следующий пригласить Харриет. В гостиной он появлялся всякий раз, когда Брискет вновь начинал играть, а Харриет и Шейган — танцевать. В его движениях уже не было прежней уверенности.

— Вы читали Бертрана Рассела?[5] — спросила Лола.

— Почему вы спрашиваете?

— Когда меня одолевает тоска, — сказала она, — я всегда читаю Бертрана Рассела.

— О Господи.

— Особенно когда он пишет про ментальные похождения. Когда читаешь про это, то поневоле испытываешь душевный подъем, вдохновение.

— Вдохновение какого рода?

— Просто вдохновение.

— А сейчас вы тоскуете?

— Да, пожалуй.

— В самом деле?

— Немного.

— Давайте поедем ко мне, — сказал Этуотер. — Выпьем что-нибудь.

— Зачем?

— Посидим, поговорим.

— О чем?

— Мало ли. О вдохновении и всем прочем.

— А здесь разве нельзя поговорить?

— Здесь слишком шумно, вам не кажется?

— Пожалуй.

— У меня есть кое-какие старые книги. Раритеты. С удовольствием показал бы вам их, — сказал Этуотер.

— Нет, я должна ехать домой. Я устала.

— Так ведь и я устал, — сказал Этуотер. — Это же не помешает нам побеседовать у меня дома.

— Нет, боюсь, не получится.

— Неужели вы не интересуетесь книгами?

— Ужасно интересуюсь.

— Так поехали.

— Нет, сказала она. — Я, правда, не могу.

Толпа танцующих затолкала краснолицего хозяина дома за диван, на котором они сидели, и он застыл в неестественной позе, прижавшись к стене. Полная дамочка в матроске подошла к нему и взяла за локоть.

— Вы хозяин или нет?! — выпалила она. — В ванной две девицы лишились чувств и не могут выйти.

— Чепуха, этого не может быть.

— Говорят же вам, не могут.

— Ванная не запирается, — возразил краснолицый. — Я сам снял замок перед началом вечеринки.

3.


Вновь заиграла музыка. Сейчас было уже не так многолюдно, но гостям, судя по всему, танцевать надоело. Кто-то свалился в углу. Этуотер не мог разглядеть, кто это, но, судя по покрою костюма, это был мистер Шейган. Харриет исчезла. Барлоу младший бродил по квартире, методично допивая то, что еще оставалось в бокалах. Прингл вернулся и сел на диван. Брюки у него были еще мокрые, кто-то надел ему нос из папье-маше, отчего выражение его лица сделалось вдруг величественным. Лола по-прежнему сидела на диване рядом с Этуотером.

— Я только что видел, как твоя подруга Харриет уехала в машине Гослинга, — сказал Прингл.



— Правда?

— Да.

Этуотер, впав в прострацию, неотрывно наблюдал за дверью напротив. Вечеринка ему надоела, но и желания ехать домой не было тоже. Тут в дверях появилась девушка; прежде чем войти в комнату, она остановилась на пороге и огляделась. Невысокая, глаза большие; кажется, будто она одновременно и чем-то обрадована, и в то же время разочарована. Складывалось впечатление, будто все получилось именно так, как она ожидала, и при этом она была потрясена, увидев, что собой представляют человеческие особи. Кроме того, она как-то не вписывалась в эту компанию, была сама по себе. С ее приходом словно все изменилось. Так бывает, когда портрет пишется на воображаемом фоне, даже на фоне воображаемого пейзажа, когда совмещаются совершенно разные планы, и портрет будто накладывается сверху. Этуотер не спускал с нее глаз.

— От нее веет какой-то угрозой, — сказал Барлоу. Он лениво жевал сэндвич и рассматривал стоящую в дверях девушку.

— Кто это?

— О ком речь? — спросил Прингл, в который уже раз нервно поправляя нос из папье-маше.

— Сьюзан Наннери, — ответил Барлоу.

— Так это и есть Сьюзан Наннери? — искренне удивился Прингл и добавил: — Видите, брюки мои погибли, носить их я уже не смогу.

Лола приникла к плечу Этуотера.

— Мне здесь надоело, — сказала она.

— Сейчас пойдем, — отозвался Этуотер, глядя, как Сьюзан Наннери идет через комнату и как к ней подходит и что-то говорит какой-то мужчина. Они начали танцевать. Вновь появилась полная дамочка. На ее матроске видны были следы от салата.

— Одна из девиц и в самом деле лишилась чувств, — сказала она. — Но из ванной ее извлекли.

Хозяин, по-прежнему зажатый между диваном и стеной, сказал:

— Вот как? И кто же ее извлек, позвольте узнать?

— Наоми Рейс и Вочоп с помощью водителя такси, на котором приехала Наоми, и полицейского — он выпивал внизу.

— Если она лишилась чувств, — недоумевал хозяин, — зачем было ее оттуда извлекать? Для таких, как она, лучшего места, чем ванная, не придумаешь. А здесь эти подонки ее затопчут. Ее кто-нибудь приглашал или она явилась по собственной инициативе?

— Подруга уверяет, что приглашали их обеих, — сказала полная дамочка. — Теперь, должно быть, жалеют, что угодили в этот вертеп.

— Пойду посмотрю, что с ними, — сказал хозяин. Похоже, вечеринка надоела и ему.

— Зачем ты надел этот нос? — спросил Барлоу у Прингла.

— Его дала мне Наоми Рейс.

— Я бы на твоем месте с ним не расставался.

— Что, носить его постоянно?

— Каждый божий день.

— Не валяй дурака.

— Да, да, я не шучу, — сказал Барлоу. — Кто-нибудь видел моего младшего братца?

— А как нам быть с Шейганом? — спросил Этуотер. — Харриет ведь уехала.

— По-моему, ему на полу очень неплохо. Пусть проспится.

— Его надо немного передвинуть, — сказал Прингл, — а то гости об него спотыкаются. Лежит на самом ходу. Мне кажется, он всем надоел.

— Ерунда, — сказал Барлоу. — Приятно на него посмотреть. Благодаря ему у комнаты теперь обжитой вид.

— А он не шокирует гостей?

— Гостей он шокировал куда больше, когда стоял на ногах.

— Будет тебе.

— А что думает Сьюзан? — поинтересовался Барлоу у Сьюзан Наннери. Танец кончился, и она стояла неподалеку с незажженной сигаретой во рту.

— О чем?

Барлоу молча указал пальцем на Шейгана.

— Поедем? — сказала Этуотеру Лола.

— Да, скоро поедем.

Глядя на Шейгана, Сьюзан Наннери заметила:

— Лапочка, он так устал. У вас есть спички?

— Попробую найти, — сказал Барлоу.

Сьюзан Наннери посмотрела на Этуотера и сказала:

— Давайте я прикурю от вашей сигареты. Я дотянусь, — добавила она, когда Этуотер привстал, снимая руку с плеча Лолы.

— Разве можно, Сьюзан? — сказал Прингл.

— Один раз можно.

— Давайте поедем к вам и у вас выпьем, — вновь подала голос Лола.

— Так и поступим, — согласился Этуотер.

Хозяин появился вновь. Он был краснее обычного.

— Пойдемте потанцуем, Сьюзан, — предложил он. — Должен же и я получить свое удовольствие.

Барлоу зевнул. Брискет подошел к нему и спросил:

— Где твой брат?

— Спит. Как я ему завидую!

Комната почти опустела. Танцевала только одна пара: Сьюзан Наннери и хозяин квартиры. Он тяжело ходил вокруг Сьюзан кругами, его рука, лежащая на ее спине, напоминала нарост на каком-то экзотическом фрукте. За ними, слева, начал подниматься с пола мистер Шейган. Гости, то и дело наступавшие ему на лицо, наконец-то его разбудили. Сначала он встал на четвереньки, затем поднялся на ноги. Некоторое время он стоял и тер глаза, а затем нетвердой походкой направился к дивану, где сидел Этуотер.

— Вечеринка не в дугу, — сообщил ему мистер Шейган.

— Вы находите?

— Ага.

— Как бы то ни было, она подходит к концу, поэтому оставаться здесь вовсе необязательно.

— Здесь одна пьянь собралась, — пожаловался мистер Шейган. — Послушайте, ребята, хотите пойдем ко мне? Славно проведем время.

Как выяснилось, охотников идти в гости к мистеру Шейгану не нашлось, однако втолковать это самому мистеру Шейгану оказалось не так-то просто. Потом ему пришлось объяснять, что Харриет уехала без него. В это он поверить отказывался наотрез.

— Но ведь она сказала, — твердил он, — что скоро вернется пожелать мне спокойной ночи.

— Ничего не поделаешь, такова жизнь, мистер Шейган, — сказал Барлоу. — Странно, что вы до сих пор этого не поняли.

Но мистер Шейган, судя по всему, до сих пор этого не понял и был очень, очень зол. Барлоу принес американцу выпить в надежде, что спиртное поднимет ему настроение, однако мистер Шейган загрустил еще больше. Он опустился в кресло, и по его щекам побежали скупые мужские слезы.

— Моя крошка сбежала. Бросила своего старого Шейгана, — сокрушался он.

Он всплакнул, и, чтобы его успокоить, ему дали полстакана содовой.

— Я бы на вашем месте, — посоветовал ему Барлоу, — выкурил сейчас сигару. Вот увидите, вам сразу полегчает.

Мистер Шейган сказал, что они — отличные ребята, и было решено, что все присутствующие в самом скором времени встретятся у него в квартире. Тут только Этуотер заметил, что Сьюзан Наннери исчезла. Он слышал, как Барлоу сказал мистеру Шейгану:

— Мой вам совет: держитесь от женщин подальше.

Они спустились вниз и помогли мистеру Шейгану сесть в такси. Он тут же вылез, но они втолкнули его обратно, такси отъехало, и было видно, как Шейган высунулся в окно и что-то говорит водителю. Когда такси заворачивало за угол, дверца распахнулась, однако мистер Шейган почему-то из машины не выпал.

— В такси он ездить явно не привык, — заключил Барлоу.

Возвращаясь обратно, они повстречали Сьюзан Наннери, спускавшуюся по лестнице им навстречу. Ее сопровождали двое незнакомцев.

— Спокойной ночи, — сказал ей, проходя, Этуотер.

— Спокойной ночи. — Было довольно темно, и она не разобрала, с кем говорит. Но потом вдруг остановилась, повернулась вполоборота, взглянула на Этуотера и сказала:

— А, это вы? Спокойной ночи.

Когда она и сопровождавшие ее незнакомцы прошли, Барлоу сказал Принглу:

— Зачем ты рылся в кармане у Шейгана? Нашел что-то ценное?

— Да нет, просто положил ему свою карточку.

— Визитную?

— Да, с адресом мастерской.

— Мысль хорошая. Он купит у тебя все твои картины, можешь не сомневаться. — Барлоу вздохнул: — Жаль, что я не догадался дать ему свой адрес. — И добавил: — Отличная мысль, ничего не скажешь. — Сообразительность Прингла потрясла его.

Когда они вернулись, гостиная опустела. Лола по-прежнему в той же позе сидела на диване. Этуотер забыл про нее и очень удивился, обнаружив ее на том же самом месте. Он испытывал чувство полного безразличия ко всем представителям рода человеческого. В тот вечер ему ни с кем не хотелось больше разговаривать; хотелось одного: поскорей вернуться домой и лечь в постель.

— Вы поймали вашему знакомому такси? — спросила Лола.

— Да, поймали.

— Думаю, нам тоже скоро надо ехать.

— И поедем.

Этуотер попытался вспомнить, куда они собирались ехать. Сейчас ведь наверняка все уже закрыто. Краснолицый хозяин квартиры прошелся по комнате. Его дородная жена с длинным носом куда-то подевалась.

— Умоляю, отправляйтесь домой спать, — призвал оставшихся гостей краснолицый. — Вы что, не знаете, который час? Или вы собираетесь здесь завтракать?

— Можно вас попросить стакан содовой? — обратился к нему Барлоу. — Если мы больше не увидимся, хочу искренне вас поблагодарить за замечательный вечер. Превосходная вечеринка, не правда ли? — обратился он за поддержкой к Этуотеру.

— Великолепная.

— Просто великолепная вечеринка, — подтвердил Барлоу. — Жаль, что не было Андершафта.

— Да.

— Как ты думаешь, ему бы понравилось?

— Думаю, да.

— И мне тоже так кажется, — сказал Барлоу. — Наверняка бы понравилось.

— Так мы едем к вам или нет? — спросила Лола.

— Поехали, — отозвался Этуотер. Его тянуло в сон, но он заставил себя встать с дивана и пойти в находившуюся по другую сторону холла спальню, где он оставил свою шляпу. В спальне, на постели, лицом вниз лежал какой-то человек. Этуотер перевернул его на спину и обнаружил, что это Барлоу младший. Кто-то наступил Этуотеру на шляпу, и ему пришлось сесть на стул, чтобы ее разгладить. Ему безумно хотелось спать, он был зол. Младший Барлоу открыл глаза и посмотрел на Этуотера.

— Спокойно, ребята, — буркнул он.

Этуотер вышел в холл. В холле, разглядывая висевшие на стене литографии, стоял Барлоу.

— Ты случайно не видел моего братца моряка, а? — спросил он.

— Видел, — ответил Этуотер. — Он в спальне. Почивает.

4.


Они вышли на улицу и некоторое время шли пешком. Было прохладно. Кто-то бросил на тротуар пустую бутылку, и осколки хрустнули под ногами Этуотера. Подъехало такси, они сели. Лола задремала, положив голову Этуотеру на плечо. Интересно, подумал он, она выпила лишнего, или ее просто разморило на свежем воздухе? Улицы были пусты, если не считать каких-то людей в ковбойских шляпах и высоких сапогах, которые поливали мостовую водой из шлангов. Мотор у такси ревел так, что казалось, он вот-вот взорвется.

— Вы живете недалеко отсюда? — спросила, проснувшись, Лола.

— Да.

— И я тоже.

— Я работаю в музее, — сказал Этуотер. Он чувствовал, что засыпает, и счел, что должен сказать еще что-то. Настроение у него с каждой минутой становилось все хуже.

— У вас, должно быть, очень интересная работа, да? — сказала Лола.

— Нет.

— Не может быть!

— Я подумываю наняться на корабль и уйти в море.

— Что ж, это, наверно, очень интересно.

— Вы находите?

— Да, — сказала Лола, — мне так кажется.

Только бы не начала опять про Бертрана Рассела, подумал Этуотер.

Такси остановилось. Они вышли и стали подниматься по лестнице.

— Так вот вы где живете!

— Да.

— Какая чудная комната! — воскликнула Лола, входя в квартиру Этуотера и садясь на диван. Она проснулась окончательно. Этуотер тоже сел на диван, но лишь потому, что все стулья в комнате были ужасно неудобные. Ему невыносимо хотелось спать, и он никак не мог вспомнить, с какой стати пригласил эту девушку к себе домой. Он посмотрел на нее и подумал, что она похожа на гнома.

— Выпить хотите?

— А что у вас есть?

— Есть вроде бы немного джина.

— А еще что?

— Содовая.

— Буду джин с содовой.

Этуотер смешал ей в бокале джин с содовой.

— Странно, что мы раньше не встречались, — сказала Лола.

— Странно.

— Вы знаете Гвен Паунд? — спросила она.

— Мы знакомы.

— Мы вместе живем.

— Вот как.

— Я вам нравлюсь? — спросила она.

— Ты прелесть.

— Странно, что мы раньше не встречались.

Интересно, почему я потерял к ней всякий интерес, подумал Этуотер.

Лоле явно опять захотелось спать, и она прилегла на диван.

— Мне ужасно нравится твоя квартира, — сказала она. — Сколько в ней комнат?

У нее были отличные лодыжки. Этуотеру хотелось спать, ему все было безразлично.

— Хочешь еще выпить? — спросил он.

Она сделала глоток джина с содовой и скорчила гримаску.

— Где же обещанные книги?

Этуотер встал. Демонстрировать свою библиотеку он был не в состоянии — ужасно хотелось спать.

— У меня их много. Всяких. На все вкусы, — сказал он.

— Милый, — сказала она.

— Милая, — сказал он, погладил ее по голове и поцеловал.

— Ты много читаешь? — спросила она.

— Случается.

— И я.

— И ты?

Она допила джин с содовой и снова скорчила гримасу.

— Милый, меня тошнит.

— Только не здесь, — поспешил сказать Этуотер. — Это как-никак гостиная.

— А что если меня все-таки стошнит?

— И не думай. Нельзя.

— В любом случае пить больше не буду.

— Тогда выкури сигарету.

— И сигарету не хочу.

— Наверно, тебе стоило бы лечь спать.

— Ты считаешь?

— Ну да, раз ты неважно себя чувствуешь.

— Может, ты и прав.

— Да, я бы советовал тебе поехать домой и лечь спать.

Лола выглядела неважно: бледная, растрепанная, на носу густой слой пудры. И все же в придурковатом выражении ее лица было что-то неуловимо привлекательное. Ей явно хотелось общаться, но сил не было.

— Может, мне действительно лучше поехать домой?

— Думаю, да.

— Сейчас поеду.

— Вызвать такси?

— Нет.

— Мне и самому пора ложиться, — сказал Этуотер, — а то завтра буду вареный, ничего не смогу делать.

— Тогда я поехала.

— Надо будет встретиться снова.

Они спустились по лестнице и вышли на улицу. Уже светало, и дома казались серыми, точно задник в театре. Все было каким-то нереальным, иллюзорным и недолговечным. Дышалось пока легко, но день опять обещал быть очень жарким. В конце улицы у тротуара стояло свободное такси.

— Отвезти тебя? — без уверенности в голосе спросил Этуотер.

— Нет, — ответила Лола, — пойду пешком.

— До свидания.

— До свидания.

Они поцеловались. Она дошла до перекрестка и, поворачивая за угол, помахала ему на прощанье. Этуотер тоже ей помахал. А затем повернулся и вновь поднялся по лестнице. Бутылку джина он поставил в буфет, вошел в спальню и задернул занавески. Сквозь них уже пробивалось солнце, но в комнате стоял полумрак, и пришлось включить свет. Он почистил зубы, разделся и лег. В саду за домом уже вовсю пели птицы, их пение долго не давало ему заснуть.

5.


Этуотер сидел в своем кабинете, в музее и читал книгу. Стены комнаты были выкрашены в светло-желтый и оливково-зеленый цвет. Он читал и одновременно вспоминал вечеринку, на которой был накануне.

«…изоморфическая связь между окружностью бокала и отверстием гитары — результат одностороннего сравнения, поскольку связь существует между двумя предметами, практически идентичными…», — прочел он.

Приглашать к себе Лолу было ошибкой — теперь он это понял. Ведь лег он под утро и сегодня никакого интереса к теоретическим выкладкам не испытывал. Ни малейшего. Он сидел, раздумывая, куда мог этот интерес подеваться, когда в комнату вошел Носуорт.

— Доброе утро, Этуотер. Вы бледны, — сказал Носуорт.

— Вчера вечером съел омара. Отравился, должно быть.

— Я и сам себя неважно чувствую, — пожаловался Носуорт. — Боли в спине. Старая история.

— Да?

— Да. — Носуорт вздохнул. Это был очень высокий, желтушный человек лет пятидесяти. Считалось, что он хороший археолог. Носил он твердые отложные воротнички слишком большого размера. На фоне светлых стен лицо его казалось еще более желтым. Он стоял, не двигаясь и не говоря ни слова, с несколькими толстыми фолиантами под мышкой и напоминал каменное изваяние или же экспонат из комнаты ужасов.

— Мне нужен вращающийся стул, — сказал Этуотер. — Вы не могли бы поставить об этом в известность начальство?

— Попробую. На то, чтобы приобрести такой стул мне, ушло девять лет. Но я постараюсь. Здесь трудно работать — и прежде всего из-за разницы температур. То сумасшедшая жара, то лютый холод.

— Спинка стула должна менять угол наклона.

— Вращающиеся стулья все такие, — сказал Носуорт. Он подсел к письменному столу Этуотера и начал что-то записывать в своем блокноте.

«…по существу, лишь постигнув эту метафору, он приступает к ее реализации на, так сказать, механическом уровне, — вновь взялся за чтение Этуотер. — Этот, несомненно, лучший на сегодняшний день специалист по пластику, самым тщательным образом ее изучает, организует, координирует и эксплуатирует. Таким образом, никакая терминология, и уж тем более стилизация…»

— Эти боли начались у меня лет пять назад, — продолжал Носуорт. — Я тогда отправился в пеший поход по Озерному краю с приятелем из Кембриджа.

Говоря это, Носуорт что-то писал в своем блокноте. Писал он очень быстро, словно пытался таким образом отвлечься от телесных тягот. Этуотер вспоминал вчерашнюю вечеринку, и переключиться на распознавание симптомов болезни Носуорта не получалось. В то же время он внимательно следил за тем, как Носуорт пишет. Тут в комнату вошел посыльный с карточкой и вручил ее Этуотеру. На мятой визитной карточке из грубой бумаги значилось: «Доктор Дж. Кратч».

— Что ему надо?

Посыльный, болезненного вида лопоухий, веснушчатый подросток, стоял посреди комнаты, не зная, куда девать свои большие руки.

— Что ему надо? — повторил Этуотер и, заметив, что подросток что-то жует, отвернулся.

Немного подумав, подросток выдавил из себя:

— Он хочет вас видеть.

— Именно меня?

— Кого-нибудь.

— У него есть студенческий входной билет?

— М-м-м.

Этуотер повернулся к Носуорту — тот по-прежнему что-то писал.

— Вы не хотите с ним встретиться? — спросил он.

— Нет.

— Передайте ему, что мы принимаем посетителей только по предварительной договоренности, — сказал Этуотер посыльному. — Если будет настаивать, выясните, в чем дело.

Посыльный ушел. Этуотер очень надеялся, что он не вернется.

— Иногда боль такая, что я не в силах заснуть, — сказал Носуорт. — С трудом засыпаю часа в два-три ночи, а в четыре просыпаюсь. В это время боль начинается снова. Идет снизу и поднимается вверх по позвоночнику. Иногда болит еще и левая нога.

— Сегодня утром, — сказал Этуотер, — у меня рябило в глазах. Надеюсь, это пройдет.

— Вы неважно выглядите, — сказал Носуорт и уже собирался было продолжить разговор о своей болезни, когда посыльный возник в дверях вновь. У него опять было что-то во рту. Наверно, жвачка, решил Этуотер.

— Этот джентльмен, — доложил посыльный, — хотел бы поговорить с кем-то относительно образцов в комнате 16.

Этот Кратч, как видно, был большим занудой.

— Образцов в отсеке Б.?

Посыльный кивнул. Этуотер разозлился. О том, чтобы читать серьезную книгу, когда Носуорт жалуется на здоровье, и не дают покоя посетители, не могло быть и речи. Носуорт оторвался от своего блокнота и сказал:

— Я предупредил комиссию, что у нас возникнут проблемы с фигурами, занятыми в церемониях посвящения. Разумеется, к моему совету никто не прислушался. Все сказали, что в полутемной комнате их никто не заметит.

— Я, во всяком случае, их заметил, — сказал Этуотер. — Особенно стоящего слева.

— На днях, — сказал Носуорт, — повторится то же, что произошло в этой комнате два года назад.

— Или что-нибудь похуже.

— И все-таки, по-моему, вам бы стоило с ним встретиться.

— Пусть подождет, — сказал Этуотер посыльному. — Я приму его, как только смогу. Предложите ему стул.

— Он качается.

— Кто качается?

— Не кто, а что. Стул в приемной.

Посыльный направился к двери.

— Подождите, — сказал Носуорт. — Что сегодня утром случилось с Миллфом?

— Варикозное расширение вен, — сказал посыльный. — Этим страдает вся его семья.

И с этими словами он удалился.

— Это здание как-то бестолково построено, — сказал Носуорт. — На редкость бестолково. Но я не жалуюсь. Просто констатирую.

Этуотер закрыл книгу. В такие дни он был к чтению не расположен. На страницах появлялись и исчезали какие-то лица.

— Ужасно душно, — сказал он.

— Вот именно, — согласился Носуорт. — Когда болят спина и ноги, чертовски сохнет во рту. Если во рту сухо, я уже знаю, что дело дрянь. Такое иногда бывает по два раза в неделю.

— Да, вам не позавидуешь.

— Я вижу, я утомил вас разговорами о своем здоровье. Что вы делаете сегодня вечером? Могли бы вместе поужинать, а потом сходить в кино. Хочу посмотреть «Она всегда говорила „да“».

— Я приглашен на ужин к миссис Рейс.

Носуорт покачал головой:

— О Боже. Что ж, желаю вам хорошо провести вечер.

Посыльный вернулся и вручил Этуотеру какую-то засаленную, вчетверо сложенную пачку бумаг. Как лицо подчиненное держался он от Этуотера на почтительном расстоянии. Этуотер взял бумаги.

— Что это?

— Джентльмен поручил передать это вам.

Этуотер развернул бумаги. Это был буклет с броским заглавием «Краткое вступление к трактату, являющемуся разъяснением и одновременно критическим исследованием ранее заключенных международных соглашений по унификации краниометрических и цефалометрических расчетов, а также некоторые инструкции и рекомендации по сбору более точной информации и пригодных образцов для антропометрических измерений, ведущихся на живых объектах для физической антропологии». Автор — Дж. Кратч, магистр естественных наук.

Этуотер молча передал брошюру Носуорту, решив, что чтение вслух займет больше времени. Носуорт мельком взглянул на брошюру и сказал:

— Теперь я вспоминаю: сей труд он впервые принес лет пять назад, когда Хинтли — это он с ним беседовал — еще был жив.

— Сумасшедший какой-то.

— О да. Безумец. Но времени у вас он много не отнимет, не беспокойтесь.

Этуотер положил книгу на стол, сунув между страниц обрывок промокательной бумаги, и вышел в соседнюю комнату.

Посетитель, человек лет шестидесяти, в макинтоше и в очень странного вида шляпе, стоял в дверях и тихо чему-то улыбался. Свой макинтош он, надо полагать, купил еще совсем молодым человеком и носил его всю жизнь, не снимая. У него были седые усы и крайне неопрятный вид.

— Чем могу служить? — спросил Этуотер.

— Служить? Мне?!

— Ну да, — сказал Этуотер, — служить вам, кому ж еще.

— А, ну да, конечно, конечно.

Поскольку в приемной был всего один стул, да и тот сломанный, оба продолжали стоять.

— О чем же вы хотели поговорить? — поинтересовался Этуотер.

Старик с белыми усами, он же мистер Кратч, отвернулся и как-то смущенно улыбнулся.

— Так, пустяки, — сказал он, помолчав.

После чего тихим, вкрадчивым голосом рассказал Этуотеру всю свою жизнь, дав понять, что такой человек, как он, мог бы принести музею немалую пользу. Интересно, подумал Этуотер, сколько времени будет продолжаться этот монолог. Он сумасшедший или это очередной доброхот-рационализатор? Этуотер не слушал старика, он знал, что тот будет повторять одно и то же бессчетное число раз. Пока Кратч вещал, Этуотер размышлял о том, что ничто так не способствует полету отвлеченной мысли, как монолог школьного учителя. Этуотер с головой погрузился в самоанализ; старик же, доктор Кратч, все говорил и говорил; казалось, он растворяется в собственных словах. Этуотеру начинало мерещиться, что и Кратч тоже присутствовал на вчерашней вечеринке… Наконец старик выдохся и замолчал.

— Как видите, — подытожил он, — профессиональных навыков у меня немало.

— К сожалению, одних профессиональных навыков недостаточно.

— Недостаточно?!

— Абсолютно недостаточно.

— Стало быть, вы думаете, что вам от меня мало проку?

— Боюсь, что немного. Разумеется, если вы соблаговолите оставить свой адрес…

— Я мог бы, если понадобится, проводить исследования в домашних условиях…

— Боюсь, в настоящее время в этом нет необходимости.

— Я бы хотел также, — сказал доктор Кратч, — поговорить с вами об образцах в комнате 16.

— Слушаю вас.

— Видите ли, сейчас я пишу книгу как раз на эту тему. Вы, разумеется, понимаете, о какой теме идет речь.

— Разумеется.

— Это одна из тех тем, которые требуют особой тщательности и, я бы сказал, деликатности.

— Пожалуй.

— Мне кажется, я мог бы этой работой заняться.

— На эту тему ведь есть классическая, общепризнанная работа.

— Моя работа явилась бы дополнением к общепризнанной.

Этуотер слегка качнулся, перед глазами у него на мгновение возникла и тут же исчезла какая-то решетка. Во рту пересохло. Сколько же времени это будет продолжаться? В ушах шумели голоса вчерашних гостей. А старик, продолжая думать о своем, сказал:

— Сомневаюсь, чтобы вы читали мои книги.

— Увы. Совершенно нет времени читать.

— Ничего удивительного. Вы ведь, надо полагать, и сами тоже пишете?

Беседа явно зашла в тупик.

— Пишу, — ответил Этуотер. — Но и писать времени, честно говоря, не остается тоже. Я постоянно занят.

— Вдохновение, — заметил доктор Кратч, — посещает нас лишь изредка, — и, бросив на Этуотера быстрый взгляд, добавил: — Надеюсь, я не отнимаю у вас время?

— Не в моем времени дело. Мое время всегда в вашем распоряжении. Но в данном случае речь идет о времени общественном. О долге перед государством. Pro bono, так сказать, publico[6].

— Стало быть, вы не можете мне помочь?

— Постараюсь, если вы объясните мне, чего вы хотите.

— Что ж, если вы готовы уделить мне еще немного времени, то речь идет вот о чем, — начал доктор и, выдержав паузу, задумчиво заглянул Этуотеру в глаза.

— О чем же?

— Я хотел сказать, что мог бы в интересах музея использовать образцы, находящиеся в комнате 16.

Перед глазами Этуотера сомкнутым строем прошествовали, одна за другой, все неприятности, какие у него возникнут, если доктор Кратч получит возможность исследовать вышеназванные образцы.

— Боюсь, — сказал Этуотер, — получить разрешение забрать образцы из музея будет непросто. Пройдет немало времени, прежде чем этот вопрос будет вынесен на Правление, но и в этом случае положительное решение отнюдь не гарантировано.

На лице доктора вновь появилась смущенная улыбка.

— Я имел в виду, что вы мне их предоставите…

Ситуация разом прояснилась. Этуотер постарался скрыть облегчение, которое он испытал, несмотря на то, что в ушах гудело, а в глазах мелькали яркие всполохи. Этой фразой старик доказал, что он самый настоящий сумасшедший, а вовсе не увлекающийся рационализатор, готовый взяться за любое дело. Он — псих, самый натуральный псих. Конец теперь был уже близок.

— Торговать музейными экспонатами мы права не имеем. Видите ли, мы никогда ничего не продаем.

— В самом деле?

— Никогда, — сказал Этуотер и добавил: — И никому. На этот счет существует специальный закон, принятый Парламентом.

— Правда? — недоумевал доктор Кратч. — Специальный закон, говорите?

— Именно.

— У нас действует слишком много законов. Хорошо бы от некоторых избавиться.

— Полностью с вами согласен.

— Мне совершенно необходимы эти образцы. Они нужны мне для моей книги. Я мог бы дать за них хорошую цену.

— К сожалению, это невозможно.

— Может быть, как-то все-таки удастся выйти из положения?

— Боюсь, ничего не получится. Ваше предложение неприемлемо.

Настало время действовать.

— К сожалению, у меня сейчас встреча. Простите, что ничем не сумел вам помочь, — сказал Этуотер.

И он быстрым шагом вышел из приемной. Не исключено, что на этот раз он своего добился. Надо надеяться, что теперь доктор Кратч появится не раньше, чем через пять лет.

Этуотер вернулся к себе за стол. Носуорт ушел в свой кабинет. Впереди был еще целый рабочий день, и Этуотер прикинул, что ему предстоит сделать в первую очередь. Во-первых, надо было дописать протокол о тотемах. Это, впрочем, было не срочно, тотемы могли и подождать. Ему пришло в голову сочинить роман, однако соображал он сегодня плохо, и все равно ничего бы не получилось. Еще нужно было ответить на несколько писем. Стол был завален никому не нужными приглашениями, счетами, заявлениями о материальной помощи. Сегодня утром он чувствовал себя неважно, поэтому и письма тоже могут полежать день-другой. Можно, конечно, чтобы взбодриться, написать письмо в Нью-Йорк Андершафту. Такие письма ведь всегда прочищают мозги. Когда описываешь сплетни на бумаге, все становится на свои места. К тому же, ему хотелось подробнее узнать про китаянку. А можно написать письмо сестре, которая неудачно вышла замуж за офицера-кавалериста из индийского корпуса. Но и эти письма писать не хотелось. Вместо этого он откинулся на спинку стула и принялся размышлять о жизни.

Через некоторое время зазвонил телефон. Этуотер вздрогнул. Еще несколько минут — и смысл существования, его высшая ценность, открылись бы ему в полной мере. А теперь, из-за этого звонка, правда жизни была от него так же далека, как и раньше. Понадобятся годы мучительных раздумий, годы тяжкого труда, годы разгульной жизни, чтобы лишь приблизиться к тому открытию, к которому он подошел, можно сказать, вплотную… Он поднял трубку.

— … Алло… простите, не слышно… кто?… кто?… кто?…

Голос на противоположном конце провода был еле слышен. Этуотер потерял к звонившему всякий интерес. Опять зашумело в голове. Он прислушался к голосу в трубке. Чье это такое странное, непривычное женское (или мужское?) имя прозвучало в трубке? И тут он сообразил. Это же Лола.

— …да… конечно, с удовольствием… да… да… нет, конечно нет… значит, во вторник… — Этуотер положил трубку. Мир вновь заявил о себе. Материальный, вещественный мир. Он открыл блокнот и записал, что во вторник с ней встречается. Что мне с ней делать, подумал Этуотер и вспомнил унылый роман, который он завел с женой своего зубного врача сразу после приезда в Лондон.

Из более срочных дел предстояло еще отдать в перевод скучнейшую лекцию финского профессора, причем сделать это надо было срочно — лекцию назначили на следующую пятницу. Найти переводчика было не так-то просто. Имелось, впрочем, и еще одно, и тоже неотложное, дело: освежить в голове деловую переписку в связи с установлением в его квартире газовой колонки. Переписка эта состояла из его писем владельцу квартиры и владельца квартиры к нему, из его писем в газовое управление и ответов на них, а также из обмена с водопроводчиком. Ситуация осложнялась еще и тем, что водопроводчик, человек немолодой и нездоровый, недавно умер, и теперь вместо него действовала новая, перекупившая права фирма, с которой ему приходилось иметь дело. Кроме того, в газовом управлении произошли существенные административные изменения, отчего процесс установки газовой колонки затягивался, а переписка между тем росла. Этуотер решил, что если он разберет все эти письма, а заодно даст резкую отповедь владельцу квартиры, отошедшему от дел галантерейщику, живущему в Беркхэмстеде, то в голове у него прояснится. Однако не успел он взяться за это письмо, прикидывая в уме, каковы будут первые строки, как в комнату вновь вошел посыльный и вручил ему неказистую, мятую визитную карточку, на которой значилось: «Доктор Дж. Кратч».

Юный болван извлек ее из кармана с видом фокусника, деловито показывающего давно и хорошо известный, при этом довольно скучный фокус, который он хочет поскорей закончить и перейти к чему-то более увлекательному.

— Что, опять?

— Он хочет получить назад свою книгу.

— Свою книгу?!

— Книгу, которую он вам дал.

— А разве он давал мне книгу?

— В сложенном виде. Я вам ее приносил, — настаивал юнец, мучительно вдумываясь в смысл сказанного и переложив то, что он смачно жевал, за правую щеку, отчего щека раздулась, как будто у него был флюс.

— Буклет! — вскричал Этуотер. — Боже! Буклет!

Буклет исчез. На столе Этуотера громоздились отчеты общества «Стародавние обычаи» за 1906–1908 и за 1911–1913 годы. Здесь же лежали кое-какие письма, несколько подержанных книжных каталогов, какие-то графики, карта вин, вырезки из газет, фотографии одежды минойского периода, конверты в коробках, мелко нарезанная промокательная бумага и несколько музейных бирок. Мусорная корзина под столом тоже была полна. Этуотер принялся искать буклет. Он искал его на полу, в мусорной корзине и по карманам. Посыльный не сводил с него глаз, словно помогая ему взглядом. Буклета как не бывало. Этуотер отправился в кабинет Носуорта. Носуорт что-то писал.

— У вас буклет?

— Какой буклет?

— Об унификации краниометрических расчетов.

Носуорт продолжал писать. Он переводил за деньги датские стихи.

— Мой дорогой Этуотер, — сказал он, — о чем вы?!

— О буклете, который нам оставил этот безумец.

— Безумец?!

— Он приходил сегодня утром.

— Сэр Грегори Уильямс?

— Да нет же. Тот, про кого вы сказали, что он приходил пять лет назад.

— Я разве что-то вам про него рассказывал?

— Доктор Кратч.

— О да, — сообразил наконец Носуорт, не выказывая при этом ровным счетом никакого интереса.

— Вы представляете, что будет, если мы его не найдем?!

— Что?

— Он будет приходить сюда каждый божий день, пока его не упекут в психушку, что может произойти очень и очень нескоро.

— Ничего, вы с ним разберетесь.

Все это время Носуорт продолжал писать.

— Мне нужен эпитет к слову «море», ну, например, «чернильное», — сказал он. — Нет, не подходит. Не придумаете ли что-нибудь подходящее?

Этуотер отчаялся.

— Скоро у меня отпуск, — сказал он.

Носуорт оторвал перо от бумаги и поднял на него глаза.

— С чего вы взяли, что буклет у меня?

Они обыскали комнату. Посыльный, не отходивший от Этуотера ни на шаг, тоже внимательно смотрел по сторонам. Буклета не было.

— Посмотрите в карманах, — сказал Этуотер.

Носуорт вывернул карманы. В карманах было много всякой всячины, но буклета не было. Носуорт даже заглянул в бумажник. Буклет, сложенный вчетверо, лежал между двух десятишиллинговых купюр.

— Кто бы мог подумать… — сказал Носуорт и вновь взялся за перевод.

Этуотер передал буклет посыльному.

— Быстрей, а то джентльмен не дождется и уйдет, — распорядился он.

Этуотер медленным шагом вернулся к столу. Утро выдалось непростое. Тем не менее, он взял ручку и начал писать длинную жалобу владельцу квартиры относительно газовой колонки. Его не покидало какое-то тревожное чувство. Дописывая первый абзац, он почувствовал, что кто-то стоит рядом. Это был посыльный, он издал странный звук одновременно губами, языком и зубами, нечто вроде всхлипа, имевшего, вероятно, своей целью привлечь внимание Этуотера и в то же время указывавшего на то, что рот его в этот момент был, против обыкновения, почти пуст.

— Ну?

— Джентльмен оставил записку, что ждать больше не может. Он придет завтра или послезавтра.

— Черт бы его взял!

Посыльный вышел. В комнату вошел Носуорт.

— Какой сегодня день недели? — спросил он.

— Суббота.

— Точно?

— Кажется, да.

Утро подходило к концу. Этуотер порвал начатое письмо владельцу квартиры. Он подошел к окну, открыл его и, высунувшись, стал смотреть на проходивших внизу людей. По листьям деревьев пробежал легкий, точно слабый вздох, ветерок. Под окном, по газону прохаживались студенты-индусы в светло-серых фланелевых брюках. До него доносились их голоса:

— Прекрасно, старина! Как это мило с вашей стороны.

И тут, раздумывая о дружеских чувствах, Этуотер вспомнил, что сегодня днем он пьет у Барлоу чай. Он вернулся к столу, взял книгу и вновь погрузился в чтение:

«…отдавая, пусть и не вполне осознанно, отчет в том, что его воображение претерпевает постоянные изменения, он внимательно следит за тем, чтобы использованный продукт этого воображения не лег в основу его новых трудов. Форма, которую он придает определенной метафоре или же неким специфическим связям между близко или далеко отстоящими друг от друга полотнами, никогда не передается элементам картины a priori, а развивается в соответствии с требованиями композиции…»

6.


В квартире Барлоу было две комнаты и кухня. В одной комнате стояла кровать, и по полу были разбросаны многочисленные предметы туалета. Другую, побольше, Барлоу использовал под мастерскую. Здесь посередине стоял диван-канапе викторианских времен, в одному углу, у стены, был матрац, в другом, напротив, лежали холсты, в рамах и без. Дверь открыла Софи. Она здесь не жила, но Барлоу дал ей ключ.

— Привет, Уильям, — сказала она, увидев Этуотера.

— Привет, Софи.

— Барлоу еще нет.

Она улыбнулась. Полненькая блондинка, Софи была типичной подружкой художника, вроде Евы у Тинторетто[7]. Работала она в магазине женской одежды. Они прошли в мастерскую. Этуотер снял шляпу и присел на диван. Софи, подперев руками пышные бедра, стояла поодаль и смотрела на него. Что-что, а продемонстрировать свои стати она умела ничуть не хуже любой профессиональной натурщицы.

— Гектор писал тебя последнее время? — спросил Этуотер.

— Ты еще не видел вот этот портрет, Уильям, — сказала Софи. К друзьям Барлоу она обращалась по имени; к друзьям, но не к самому Барлоу — он был для нее слишком значителен. Среди сложенных у камина холстов она отыскала свой портрет: обнаженная Софи сидит на табурете на фоне стены, обтянутой вощеным ситцем.

— Нравится? — спросила она.

— Вставь холст в раму.

Она вставила холст в одну из прислоненных к стене рам и поставила его на мольберт, после чего отступила на несколько шагов, взглянула на портрет невидящим взглядом и слегка улыбнулась про себя, словно бы удивляясь тому эффекту, какой производит нанесенная на холст краска.

— Пойду поставлю чайник. Барлоу скоро придет.

Она вышла на кухню, и до Этуотера донесся звон тарелок: Софи была неловка.

— Как тебе вечеринка? — спросила она из кухни. Барлоу никогда не брал ее с собой на вечеринки, и они вызывали у нее живой интерес.

— Было неплохо.

— Барлоу здорово напился.

— Правда?

Этуотер осмотрелся. В комнате было пустовато, и в то же время казалось, что она набита вещами. Все здесь было каким-то временным, недолговечным; впечатление создавалось такое, словно вещи, здесь находившиеся, кто-то по случайности забыл или ленится переложить на другое место. Картины Барлоу были хороши, но их было слишком много. А вот книг было наперечет, на глаза Этуотеру почему-то попалась «Так говорил Заратустра»[8]. Не успела Софи принести чай, как пришел Барлоу.

— Прости, что опоздал, — сказал он. — Весь день сегодня мутит. Чуть не вырвало по дороге.

Он поцеловал Софи и спросил:

— Чай готов?

— Только что заварила, — ответила Софи. — Уильям пришел минуту назад.

— Я прямо от Прингла, — сказал Барлоу. — Демонстрировал мне все свои работы за последние пять лет.

— Он позвонил мне сегодня утром и позвал выпить чаю к себе в мастерскую, — сообщила Барлоу Софи.

— Черт бы его взял. Позвонил в магазин?

— Да.

— Откуда он узнал телефон? Ты говорила ему, как называется магазин?

— Ты же сам на днях упомянул о моем магазине. А номер он узнал по телефонной книге.

— И что ты ему сказала?

— Сказала, что придти не смогу, потому что пью чай с тобой.

— А он что?

— Сказал, что еще позвонит.

— Я бы на твоем месте не ходил, — сказал Барлоу. — Он, в сущности, мерзкий тип. Тебе он не понравится.

— Меня он мало интересует.

— Он ужасен.

Софи вновь взяла чайник для заварки и начала разливать чай. Барлоу повернулся к Этуотеру и сказал, закатив глаза:

— Съешь пирожное. Оно, впрочем, довольно черствое.

— Ты хорошо знаешь Сьюзан Наннери? — спросил Этуотер.

— Что она поделывает?

— Кто-то вспоминал о ней вчера вечером.

— Да, знаю. Она ведь была вчера на вечеринке?

— Да.

— Она по-прежнему живет с Гилбертом?

— А разве она жила с Гилбертом?

— Не знаю, — сказал Барлоу. — Может, и не жила. За такими девицами, как она, не уследишь.

Этуотер пил чай. Софи вышла на кухню поставить чайник.

— Вчера здесь была Мириам, — сказал, понизив голос, Барлоу. — Стоило бы, наверно, на ней жениться.

— С какой стати? Ты что, ее обесчестил?

— Нет.

— Что так?

— Сдается мне, ей этого не слишком хотелось.

— Она славная.

— Да, я непременно на ней женюсь.

— Ты ее часто видишь?

— Нет, не особенно.

В комнату вошла Софи.

— Чайник течет, — сообщила она. — Надо купить новый.

— Купим, — сказал Барлоу. — Я не говорил тебе, — обратился он к Этуотеру, — что на прошлой неделе мне удалось продать несколько своих вещиц. В том числе и маленький портрет Софи.

— На нем я очень на себя похожа, — сказала Софи.

— Да, тот самый.

— Как твой брат? Пришел в себя?

— Да, сегодня утром уехал на поезде.

— И как он?

— Вроде бы в порядке.

— Я бы не сказала, что он в порядке, — вмешалась Софи. — Бедный мальчик…

— За завтраком у него немного тряслись руки.

— Выглядел он не приведи Господь, что и говорить! — сказала Софи и, в подтверждение своих слов, энергично встряхнула головой.

— Ничего, придет в себя, — сказал Барлоу. — Попадет в кают-компанию, или на бак, или в кубрик — сразу станет самим собой!

— Вчерашняя вечеринка удалась.

— С кем это ты уехал?

— Ее зовут Лола.

— Кто она такая?

— Плакатистка.

— Я так и думал, — сказал Барлоу. — Имей в виду, теперь, ты от нее не отделаешься. От девиц, которые так одеты, отделаться невозможно. Как она тебе?

— Говорит, что читает Бертрана Рассела.

— Ты от нее в жизни не отделаешься. А как она попала на вечеринку?

— Ее Вочоп привел.

— Очередная подружка Вочопа?

— Она ходит на его занятия.

— Вочоп приводит на вечеринки своих девиц, — сказал Барлоу. — А потом таким, как мы с тобой, приходится тратить на них все свое время и деньги.

— Точно.

— Собираешься с ней встретиться?

— Она звонила сегодня утром.

— Ну, что я говорил!

— А мне она, пожалуй, нравится.

— Не сходи с ума. А впрочем, не будем спорить о таких мелочах. Пойдешь сегодня вечером с нами в кино?

— Я ужинаю у Наоми Рейс.

— Ужин — вещь хорошая, — сказал Барлоу. — Утоляет муки голода. По крайней мере, в большинстве случаев. Помню, правда, один раз этого не произошло. Это было во время экономического кризиса. Я подъел, помнится, весь имевшийся в наличии соленый миндаль.

Софи поднесла к сигарете Этуорта тлеющий жгут. Внизу раздался звонок.

— Подойди к окну и посмотри через занавеску, кто это, Софи, — распорядился Барлоу.

Софи поставила чашку на стол, подошла к окну и выглянула на улицу из-за занавески. Некоторое время она всматривалась в стоящую под окном фигуру, а потом сказала:

— Фозерингем.

— Фозерингем? В самом деле?

— По-моему, он меня видел. Он мне помахал.

— Он не пьян, как тебе показалось?

— Нет.

— Ты уверена?

— Ну, конечно. — Софи засмеялась.

— Пойди открой ему дверь, — сказал Барлоу. — Если только он не пьян в стельку.

— Я пару раз встречал его у Андершафта, — сказал Этуотер.

— Да ты его тысячу раз видел! Стоит мне выйти на улицу, как он тут как тут.

— Как-то вечером я сидел с ним и с Андершафтом, и он уговаривал Андершафта написать в его газету статью про оккультную музыку.

— Да, он один из издателей спиритуалистической газеты. Сам он, по его словам, спиритуалистов ненавидит. А впрочем, большого значения это не имеет — в газете он отвечает только за рекламу, да и работа эта, как он сам говорит, временная, поэтому жаловаться нечего. В газете он работает всего-то пять лет.

— В целом, работа, надо полагать, неплохая.

— Он хотел, чтобы я сделал серию карандашных портретов известных спиритуалистов, но потом почему-то раздумал.

Голоса поднимающихся по лестнице Фозерингема и Софи приближались. Фозерингем, коренастый молодой человек с розовыми щечками, вошел в комнату первым. Он был небрит, в одной руке держал котелок, в другой — несложенный зонтик. Журналистикой от него веяло за версту.

— Послушай, старичок, — с порога заговорил он с некоторой, впрочем, нерешительностью в голосе, — буду груб и прям. Ты ведь не станешь возражать, Гектор, если я первым делом воспользуюсь твоим телефоном?

— Вон он, на ящике.

Фозерингем поднял трубку, назвал номер и улыбнулся Софи.

— Ради Бога, извини, Софи, — сказал он, — я ужасно себя веду, — а затем, уже в трубку, выпалил: — «…Привет, любимая… да, я знаю… мне очень жаль… ужасно виноват… правда… совсем немного… нет, боюсь, не смогу… да, конечно… в другой раз… до свидания, любимая… до свидания.» — И положил трубку.

— Бедняжка, — сказал он, — ужасно не хотелось ее огорчать. Но ничего не поделаешь. Иногда приходится быть жестоким — из лучших соображений, да… звучит это, конечно, пошло, но другого выхода нет.

— Вы знакомы? — спросил Барлоу.

— Мы встречались у Андершафта, — сказал Этуотер. — Вы слышали, что он в Америке?

— Да, — отозвался Фозерингем, — и, кажется, неплохо устроился.

— Кое-что зарабатывает.

— Надеюсь, мы с ним скоро увидимся, — сказал Фозерингем. — Я и сам туда собираюсь.

— И когда же? — поинтересовалась Софи.

Фозерингем ей нравился. Это был единственный мужчина, способный отвлечь ее, пусть ненадолго, от Барлоу, и в то же время единственный мужчина, который почему-то не вызывал у Барлоу ревность, не воспринимался как потенциальный соперник.

— День отъезда еще не установлен. Но будет это довольно скоро.

— И вы уходите из газеты?

— Газета — тупик, в ней мне делать нечего.

— Почему ты не пришел на вечеринку? — спросил Барлоу. Он взял со стола нож и начал точить карандаш.

— На вечеринку? — переспросил Фозерингем. — Какую вечеринку?

— Вчерашнюю.

— А, вчерашнюю… Я было собрался, но так и не доехал. Разговорился с каким-то типом в маленьком баре за Стрэндом. Этот бар мало кто знает.

— И проговорил с ним весь вечер?

— Он повел меня в клуб под названием «На огонек». Свое название этот клуб не оправдывает.

— Софи, дай гостю чаю, — сказал Барлоу, кладя нож на стол. — И перестань пожирать его глазами.

— Нет, нет, нет, — сказал Фозерингем. — Спасибо. Чай я не пью.

— И чем же ты, интересно, собираешься заняться? — спросил Барлоу. Он снова взялся за нож; говорил Барлоу таким тоном, как будто на самом деле предпочел бы не знать, чем Фозерингем собирается заняться. Он бы с удовольствием оказывал на Фозерингема такое же влияние, как и на Прингла, однако Фозерингем отличался определенной, хорошо скрытой проницательностью и к его советам оставался невосприимчив.

— Больше всего мне бы хотелось работать на свежем воздухе, — сказал Фозерингем. — Просыпаешься на рассвете посвежевшим и отдохнувшим, трудишься в поте лица часов до одиннадцати, в одиннадцать возвращаешься, выпиваешь кружку пива в пабе, а затем трудишься снова до обеда. А остаток дня валяешься на кровати и перечитываешь классику.

— Классику?

— Ну да, Марло и всех прочих… Вийона[9], к примеру.

— Как жаль, что мы никогда не ездим загород, — сказала Софи.

— Ты же знаешь, я всегда заболеваю, даже если уезжаю из Лондона совсем ненадолго, — сказал Барлоу.

— Понимаете, — сказал Фозерингем, — у меня не остается времени на чтение, серьезное чтение. Поверь, Гектор, эти спиритуалисты продыху мне не дают. Я часто завидую вам, художникам, — у вас столько свободного времени.

— Все наше свободное время, все наши жизненные силы уходят на то, чтобы продавать свои работы. И ты это хорошо знаешь.

— Жизненная сила, витальность! — подхватил Фозерингем. — В ней-то все дело. Если хочешь знать, в Америку я еду отчасти потому, что там у них, говорят, потрясающая витальность.

— Вам надо познакомиться с нашим приятелем, его зовут Шейган, — сказал Этуотер. — Вот у кого витальность!

— А он найдет мне работу?

— Обязательно, — сказал Барлоу, — при условии, что в этот момент вы оба будете трезвы.

— Только не подумайте, что я деру нос, — сказал Фозерингем, — но, мне кажется, я заслуживаю лучшей работы, чем моя теперешняя.

— Продавай мои картины, и с каждой выручки будешь получать тридцать три и три десятых процента комиссии.

— Послушай, что я тебе скажу. Возможно, я не так талантлив, как ты, Гектор, и не так хорош собой, как Софи, но, согласись, я ведь еще человек не конченый.

— Еще нет.

Фозерингем рассмеялся.

— Ты все шутишь, — сказал он. — А я с тобой серьезно.

— И я серьезно. Тебе очень повезло, что у тебя вообще есть работа.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что сказал.

— Вздор! — сказал Фозерингем. — Когда ты говоришь такое, я тебе не верю.

— Никакой не вздор.

— Как бы то ни было, мне нужна новая работа. Где бы я мог общаться с людьми. С людьми именитыми, влиятельными. С писателями, например.

— Мы с Софи сегодня вечером идем в кино, — вздохнув, сказал Барлоу. — Сеанс в половине седьмого. После фильма отправимся в ресторан. А сейчас, может, пойдем куда-нибудь выпьем?

— Нет, погоди, Гектор, ты что, в самом деле считаешь, что я не зря работаю в этой газетенке?

— Зря не работаешь даже ты.

— По-моему, ты хочешь меня обидеть, Гектор.

— И нисколько этого не отрицаю.

— Послушай, всему есть предел. Люди, которые не знают тебя так, как знаю я, никогда бы не догадались, что ты шутишь.

Барлоу взял смешную маленькую шляпу, лежавшую на коробке возле телефона.

— А сейчас мы идем выпить, — объявил он и надел шляпу.

— Нет, ты безнадежен, — сказал Фозерингем и опять засмеялся.

— Пошли.

Они спустились по лестнице и вышли на улицу.

— Куда пойдем? — спросил Барлоу.

— Я знаю одно местечко, — сказал Фозерингем.

— Это далеко?

— За углом.

Фозерингем шел впереди, размахивая несложенным зонтиком и что-то насвистывая. В баре, довольно уютном заведении с тяжелыми, отделанными стеклярусом занавесками, никого, кроме них, не было. На голове у официантки красовался изысканный перманент.

— Как самочувствие, молодой человек? — обратилась она к Фозерингему.

— Мейзи, я должен перед тобой извиниться за вчерашний вечер.

— Будет вам.

— Правда, Мейзи.

— И что вы можете сказать в свое оправдание?

— Ну-с, — сказал Барлоу, — что будем пить?

— Учтите, плачу я, — сказал Фозерингем.

Мейзи принесла выпивку.

— Глаза б мои вас не видели, — буркнула она Фозерингему.

— Перестань, Мейзи, не надо так говорить.

— Смотрите, спиртное не пролейте, — сказала она.

— Мейзи, я, правда, вел себя вчера безобразно?

— Не то слово.

— Какой ужас, — сказал Фозерингем и, обращаясь к Барлоу, пожаловался: — Выпил-то всего две порции — и уже безобразен!

— Ты находишься у опасной черты, за которой безобразничать начинают не после двух порций, а до них.

— Хватит, Гектор, прошу тебя, — сказал Фозерингем и, повернувшись к Этуотеру, спросил:

— Вы сегодня вечером свободны?

— Нет, я ужинаю у Наоми Рейс.

— А то могли бы поужинать вместе. Что ж, Наоми от меня привет. Может, загляну к ней попозже вечером.

— Нам с Софи пора идти в кино, — спохватился Барлоу. — Может, успеем еще по одной?

Они выпили еще по одной. Барлоу и Софи встали.

— До свидания, старичок. До свидания, Софи, любовь моя.

— Заходи как-нибудь, — сказал Барлоу.

— Зайду, зайду.

Они вышли.

— Какая прелесть эта Софи! — воскликнул Фозерингем. — Вот бы и мне такую.

— На ней свет клином не сошелся.

— Вы правы, не сошелся. Весь вопрос в том, где их брать.

Этуотер ничего не ответил. Он огляделся. На стенах висели зеркала, много зеркал, с красными, синими и золотыми надписями на стекле. На стене напротив он заметил фотографию принца Уэльского, закуривавшего сигарету.

— Ах, — вздохнул Фозерингем. — Où sontelles, vierge souvraine? Mais où sont les neiges d’antan?[10]

— В самом деле, где?

— По-моему, эта девушка влюблена в Гектора.

— По-моему, тоже.

— Нет, я вовсе не собираюсь ее у Гектора отбивать. Просто забавно.

— Да.

Мейзи, которая стояла за стойкой, подперев голову обеими руками и не отрываясь смотрела на них, сказала:

— Между прочим, мистер Фозерингем, вы еще толком не извинились.

— Не приставай, Мейзи.

— Это я к вам пристаю?!

— Ты, Мейзи, ты.

— Тоже скажете!

— Будет, Мейзи, всему свое время.

Официантка засмеялась. Потом взяла тряпку и вытерла стойку: она положила Этуотеру в джин слишком много мяты, и джин вылился. Хорошенькой ее назвать было трудно, но у нее было смышленое личико и вьющиеся волосы. Насухо вытерев стойку, она подошла к той части бара, где находились холодные закуски, и стала делать сэндвичи с ветчиной. Фозерингем вздохнул.

— Иногда, — сказал он, — я думаю о том, что молодым людям вроде нас с вами будущее не сулит ничего хорошего.

И он повертел стакан в пальцах. Вид у него сделался вдруг печальный.

— Еще джина? — спросил Этуотер.

— Да, пожалуйста. Что мы видим перед собой? Пивные, сотни, тысячи пивных с тошнотворным запахом. Армии мертвецки пьяных журналистов.

— Выбросьте вы их из головы.

— Миллионы официанток, которые говорят одно и то же.

Этуотер кивнул.

— Выпивка, которая так ужасна, что от нее с души воротит. Женщины, которые причиняют одни страдания.

— А Америка?

— Ах, — вздохнул Фозерингем. — Америка! Но день отъезда еще не установлен.

— Разве это имеет значение?

— Как знать.

— Почему?

— И вы еще спрашиваете меня, почему, — недоумевал Фозерингем. — А позвольте спросить вас, даже если я и поеду в Америку, что, собственно, это изменит? — Теперь он был мрачнее тучи. — Что это изменит? — повторил он. — К чему приведет? Я вас спрашиваю, Этуотер.

— Не знаю.

— Вот именно, не знаете. И я не знаю. Никто не знает. Мы просто продолжаем жить, как жили. Живем себе и живем.

— Согласен.

— Сидим здесь, а ведь в это самое время мы с вами могли бы задумать и осуществить нечто грандиозное.

— Вы в этом уверены?

— Вы вот знаете, чем мы сейчас занимаемся?

— Нет.

— Сказать вам?

— Да.

— Мы прожигаем нашу молодость.

— Вы находите?

— Каждую минуту улетают драгоценные секунды. Бьет час. С каждым мгновением мы все ближе и ближе к роковому концу.

— И что же он собой, этот роковой конец, представляет?

— Вы не боитесь узнать правду?

— Нет.

— Я не могу сказать вам правду. Всю правду. Она слишком ужасна.

— Я настаиваю.

— Для одних это боковые места в клубах, где прячешься за мятой газетенкой. Для других — оглушительные, пронзительные до боли голоса маленьких детей.

— Но у нас с вами есть настоящее.

— Да, сегодняшнее, сиюминутное, — сказал Фозерингем. — Я — человек, искалеченный своим будущим. Для меня настоящего и прошлого не существует.

— Постарайтесь об этом не думать.

— Теперь я начинаю понимать, что имел в виду Гектор, когда говорил, что для своей работы я слишком хорош.

— Он никогда ничего не имеет в виду.

— Верно, — сказал Фозерингем. — Верно. Как же мило, как же трогательно, что вы это говорите. Но если слова Гектора ничего не значат для него самого, для меня они значат, и значат очень много, поверьте! Вот человек! Талант. Гений — не побоюсь этого слова. Красивые женщины без счета. Мир у его ног. А кто такой я? Что делаю я? Что я могу сказать? Знаете, я часто удивляюсь, что люди вроде вас с Гектором во мне нашли?

— Мой дорогой Фозерингем…

— Я серьезно говорю.

— Вы не должны так думать.

— А я думаю.

— Не говорите так.

Фозерингем поднял два стакана.

— Буду говорить. Скажу — и не раз.

— Нет, нет, не говорите.

— Скажу, — сказал Фозерингем. — И повторю не один раз, как мне повезло, что у меня такие друзья, как вы; и что бы там не говорили про дружбу, никто не знает лучше, чем я, что, хотя качество это в наши дни часто ценится не так высоко, как сиюминутные, чувственные связи между полами, которые строятся на песке, — тем не менее, это та вещь, от которой в конечном счете более всего зависит счастье людей вроде вас и меня, — вы, надеюсь, простите, что равняю вас с собой, — людей, для которых жизнь — это постоянная борьба, безумный Армагеддон, неистовое, лихорадочное сопротивление; и когда мы, наконец, окажемся в этой серой, жуткой и страшной пустыне безнадежного отчаяния, непереносимой тоски и полного отсутствия чувства юмора, в пустыне, в которую нас влекут спиртное, долги, женщины, бесконечное курение и нежелание двигаться, а также тысячи безнадежных, бессмысленных, утомительных и незапоминающихся удовольствий нашей пустой, я бы даже сказал, тщетной жизни; когда нескончаемый и непроницаемый туман банальности, а у некоторых и догмы, покроет нас с головой; когда мы прекратим последние, слабые попытки оставаться самими собой и опустимся на самое непроницаемое дно деградации, страданий, невзгод и унижений, чем кончают все те, кто готов продать за кружу пива свое имя, свой ум, свою любовницу, свою старую школу, даже собственную честь; когда любовь выродится в самую вымороченную похоть; когда власть будет приравнена к бессмысленным мешкам денег; когда слава уподобится самой вульгарной публичности; когда мы ощутим, что навсегда изгнаны с изумрудных пастбищ жизнерадостной беспечности (прошу простить, что так выспренно выражаюсь), что явится, на мой взгляд, единственным возможным оправданием нашего разнузданного, несообразного существования, — тогда и только тогда мы осознаем, поймем в полной мере, что мы узнаем, и узнаем наверняка… О чем я? Я, кажется, сбился…

— О дружбе.

— Ну да, конечно. Простите… Так вот, мы поймем, что значит дружба для каждого из нас в отдельности и для всех вместе взятых, и почему только благодаря ей есть смысл…

— Смысл в чем?

Фозерингем красноречиво взмахнул рукой.

— Во всем, — сказал он.

— Ну, например?

— Я ведь человек не религиозный. В такого рода вещах я мало что смыслю. Но я знаю одно: в жизни имеет значение не только один секс.

— Бесспорно.

— Вы того же мнения?

— О да. Примерно того же. Какого же еще?

— И что бы вы сказали?

— Трудно сказать что-то определенное.

— То-то и оно.

— А отчего вы так расстроились?

— Расстроился?

— Ну да, расстроились.

Фозерингем залпом допил джин.

— Наверно, я говорил что-то очень невеселое. Наверное, обед был слишком сытный.

— Скорее всего.

— Сами ведь знаете, как портится настроение, когда переешь.

— Особенно во второй половине дня.

— Да, — согласился Фозерингем, — особенно во второй половине дня. Боюсь, я вам здорово надоел.

— Ничуть.

— А мне кажется, вы от меня устали. Вы должны меня извинить. Вы меня извиняете? Скажите, что извиняете, Этуотер.

— Извиняю.

— В такую погоду лучше в середине дня столько не есть.

— С кем вы обедали?

— С Джорджем Наннери. Вы его наверняка знаете.

— Он случайно не родственник девушки с этой фамилией?

— Ее отец. Ее-то вы знаете?

— Да, мы знакомы.

— Она хороша собой, согласитесь? Никак не могу решить, кто лучше, она или Харриет Твайнинг.

— Да они обе прехорошенькие.

— Вы должны познакомиться со стариком Наннери.

— Был бы рад.

— Это один из тех блестящих людей, у кого в старости совершенно отказали мозги, — сказал Фозерингем.

— Правда?

— Можете вообразить, какой он превосходный собеседник.

— Да, действительно.

— Когда мозги в таком состоянии, человек просто не может надоесть.

— Об этом можно только мечтать!

— Вот именно, можно только мечтать.

— И когда же вы нас познакомите?

— В любое время. Позвоните мне.

— Обязательно, — сказал Этуотер. — А теперь мне надо идти.

— Почему?

— Я ведь ужинаю у Наоми Рейс.

— Нет, не уходите.

— Но мне пора.

— Нет, — сказал Фозерингем. — Ради бога, не уходите.

— Я вынужден.

— Вы не можете оставить меня в таком состоянии.

— Поверьте, я с радостью бы остался.

— Выпьем еще по одной?

— Нет.

— Да. Да. Прошу вас.

— Нет, не могу.

— Я настаиваю, Уильям, — сказал Фозерингем. — Теперь я буду называть вас «Уильям». Я настаиваю.

— Нет, нет, не могу.

Неожиданно Фозерингем смирился и обронил:

— Так я жду звонка. — И, повернувшись к официантке, сказал: — Мейзи, чем резать ветчину, скажи-ка лучше, что я учинил вчера вечером.

7.


— Я начала заниматься ужином чуть позже, — сказала миссис Рейс. — У меня не было времени дать вам знать.

Она еще не переоделась, но в тот вечер выглядела великолепно; Этуотер заметил, что у нее новая прическа. Никто не знал, сколько ей лет и чем занимался покойный Рейс; известно было лишь, что он был знаком с Россетти[11] и что миссис Рейс вскоре после свадьбы присутствовала вместе с мужем на праздновании первого юбилея[12]. Этуотер ужинал у нее примерно раз в два месяца.

— Вчера видел вас на вечеринке, — сказал Этуотер. — Хотел поговорить, но было столько народу — не пробиться.

— Они все придут сегодня, — сказала миссис Рейс. — Харриет Твайнинг, Уолтер Брискет, Вочоп. Будет одна дама, чью фамилию я никак не могу запомнить. Зовут ее Дженнифер. Вам она не понравится. Она и мне тоже не нравится.

— Зачем же вы ее позвали?

— Она печатает мои труды. Ей очень хотелось познакомиться с Вочопом. Она его обожает.

— Как художника?

— Да. Особенно его символистские работы.

— Больше никого не будет?

— Больше никого, — сказала миссис Рейс. — А теперь мне надо переодеться. Можете смотреть книги. Спиртное в буфете.

Она накинула китайский халат и поднялась наверх. Этуотер слышал, как она зовет служанку. Он подошел к книжной полке, снял «Просчеты Господа» из серии «Лейтмотив» и сел с книгой в кресло. Он еще читал историю про деревенского дурака и бродячий цирк, когда приехала Дженнифер, крупная тридцатидвухлетняя женщина в терракотовом костюме и в бусах. Этуотер налил ей шерри и дал папиросу. У миссис Рейс всегда были папиросы, пахнувшие клубникой и сливками. Они немного поговорили, и Дженнифер сказала, что работать в музее, должно быть, ужасно интересно.

В это время вошли Харриет и Брискет.

— Когда я подъезжала к дому, — принялась со смехом рассказывать Харриет, — Уолтер стоял на улице и спрашивал полицейского, какой это номер дома. Правда, дорогой? Так, будто ты не был здесь, по крайней мере, раз десять.

— А вот и Наоми, — сказал Брискет. — Вечно ты меня подначиваешь.

Миссис Рейс, в черном платье, обвешенная украшениями, на мгновение остановилась перед дверью в гостиную, чтобы войти поэффектнее.

— Как поживаете, Харриет, дорогая? А вы, Уолтер? — с порога заговорила она.

— Какие у вас блестки на платье, Наоми! — вскричал Брискет. — Я от них без ума.

— Познакомьтесь, это Дженнифер, — сказала миссис Рейс. — Все остальные, разумеется, знакомы, так ведь?

— Кого мы ждем, Наоми? — спросила Харриет.

— Как кого? — Миссис Рейс искренне удивилась. — Вочопа, конечно! Он всегда опаздывает.

Она подлила Дженнифер шерри.

— Нет, нет, прошу вас! — воскликнула Дженнифер. — А то я ужасно опьянею.

В ожидании Вочопа Брискет рассказывал, куда он собирается летом, а Харриет говорила о том, как лучше всего провозить контрабандой духи.

— У меня есть балканский ликерчик, — похвасталась миссис Рейс. — Нечто бесподобное. Вы все обязательно после ужина должны его попробовать.

— Кто этот тип с рыжей шевелюрой, который вчера вечером был с вами, Уильям? — поинтересовалась Харриет.

— Его зовут Реймонд Прингл.

— Вот как?

Слышно было, как приехал Вочоп и как его смех на лестнице звучит все громче и громче. Ворвавшись с оглушительным хохотом в гостиную, он поцеловал миссис Рейс в лоб, а затем, взяв руки Харриет в свои, стал поворачивать их ладонями верх и вниз, приговаривая:

— «Мы орешки собираем, в мае, в мае собираем».

У Дженнифер возбужденно сверкали глаза. Ведь она оказалась в самом центре жизни. Настоящей жизни.

— А вы потолстели, Вочоп, — сказала Харриет. — И потом, что, черт возьми, случилось с вашим лицом?

— Ага! — еще больше обрадовался Вочоп. — Я так и знал, что вы заметите. Я сегодня сделал массаж лица. Через пару месяцев смогу отрастить бороду.

— Знаете, — сказала Дженнифер, — по-моему, мужчины должны носить бороду, хотя у некоторых при этом вид довольно смешной.

Этуотер принялся рассуждать о роли бороды в истории. Никто его не слушал. Харриет сказала, что не любит бород — ни у мужчин, ни у женщин. Служанка объявила, что ужин подан, и гости спустились в столовую, небольшую комнату в глубине дома. На стене висел очень приличный рисунок Кондера[13], а на камине стояла фигурка Святого Петра из стаффордширского фарфора. Вочоп сел справа от миссис Рейс, рядом с Харриет, а Брискет — слева, рядом с Дженнифер. Этуотер занял место в конце стола.

— Ну, и как мы себя чувствуем после вечеринки? — подал голос Вочоп.

И опять громко, раскатисто засмеялся.

— Некоторым из нас сегодня не очень-то по себе, — вздохнул Вочоп и стал рассказывать, как проводил время на вечеринке он. Брискет вставлял реплику через равные промежутки времени.

— Как прелестно выглядела Сьюзан Наннери, — сказала миссис Рейс. — Нет, в самом деле, она была неотразима. Сьюзан обещала, что сегодня зайдет, только попозже.

— Да, — подтвердил Вочоп, — Сьюзан — девушка что надо.

— Она поссорилась с Гилбертом, — сообщила Харриет. — И я ее не виню. Этого Гилберта расстрелять мало. Задушила бы его собственными руками.

— Сьюзан его подруга? — спросил Этуотер.

— Дорогой мой, вы что, с луны свалились? Или откуда-нибудь еще? — Харриет хмыкнула.

— По-моему, она очень ветрена, — сказала миссис Рейс.

— Souvent femme varie[14], — сказал Вочоп. — Но что бы мы без них делали?

— Вы и в самом деле считаете, что мы все ветрены, мистер Вочоп? — спросила Дженнифер.

Вочоп слишком долго думал, что бы ответить, и в результате заговорил одновременно с телефонным звонком. Миссис Рейс встала, подошла к столику, где под куклой в розовом кринолине стоял телефонный аппарат, и сняла трубку.

— Это вас, Харриет, — сказала она.

— На Харриет большой спрос, — прокомментировал Брискет.

Миссис Рейс передала трубку Харриет, которая подсела к столику.

Дженнифер заговорила о том, как ей нравятся картины Вочопа.

— … да, дорогой… с удовольствием… могло быть хуже… приду обязательно… — ворковала по телефону Харриет.

Она вернулась к столу.

— Боюсь, — сказала она, — мне придется уйти сразу после ужина, Наоми. Вы не будете в претензии?

— Очередная вечеринка? — поинтересовался Брискет.

— Уж не рассчитывал ли ты, дружок, что я возьму тебя с собой?

— Я бы все равно не пошел, — сказал Брискет. — Не пойду же я куда ни попадя. У меня, между прочим, тоже есть своя гордость, хотя, быть может, ты и другого мнения.

Вочоп смерил Брискета уничижительным взглядом. Брискет перехватил его взгляд и вперился в него с видом оскорбленной невинности. Миссис Рейс рассуждала о книгах — чего только ей не приходилось в жизни читать! За вычетом хорошего, хотя и теплого, «сотерна», ужин никуда не годился.

— Вы ведь, кажется, знаете Носуорта, Наоми. Он работает вместе со мной в музее, — сказал Этуотер.

— Я говорила мистеру Этуотеру, что у него, должно быть, очень интересная работа, — сказала Дженнифер Вочопу.

— Ну, разумеется, он — такая лапочка, — сказала миссис Рейс. — Когда-то у него были такие прелестные лодыжки. А впрочем, сама не знаю, зачем я это говорю, — я же не видела его с войны. Как он?

— Хворает.

— Этот человек — ходячая добродетель, — сказала миссис Рейс. — Хотя, должна заметить, один раз я поразила его до глубины души. Это было в Брайтоне, где я тогда жила, много-много лет назад. Поразила тем, что поздно вечером пыталась прокрасться в Раудин[15]. Он сказал, что приехал в Брайтон на экскурсию.

— По-моему, вы неравнодушны к школам для девочек, — сказал Брискет, пристально глядя на Вочопа. Вочоп сделал вид, что не слышит.

— Мой дорогой Уолтер, — сказала Харриет, — перестаньте валять дурака.

Дженнифер разговаривала с Вочопом про его картины. Харриет говорила с миссис Рейс про обувь.

— Попробуйте мой ликерчик, — сказала миссис Рейс. — Он приехал к нам с Балкан. Непременно попробуйте. Некоторые считают, что он превосходен. Хотите, Вочоп?

Этуотер разговаривал с Брискетом про последнюю пассию Прингла.

— Вы же знаете, Наоми, я никогда не отказываюсь, когда мне предлагают выпить, — сказал Вочоп.

Харриет сказала, что пьет только коньяк, Брискет, извинившись, сказал, что доктор запретил ему спиртное. Остальные гости разлили «ликерчик» по рюмкам.

— Salute, — сказала миссис Рейс.

— За ваше здоровье, подруги и жены, — провозгласил Вочоп.

Все выпили. Этуотер не выплюнул «ликерчик» только потому, что привык пить что попало, к тому же он его только пригубил; впрочем, выпей он и больше, он бы все равно его не выплюнул, чтобы не обидеть миссис Рейс. Вочоп осушил свою рюмку залпом, вскочил из-за стола и прикрыл рукой рот. Со своего места Этуотер видел, как шея Вочопа наливается краской.

— Постучать вас по спине? — спросил Брискет у Вочопа, однако сделать это не осмелился. Все видели, как покраснело у Вочопа лицо, как раздулись вены у него на лбу.

— Вам не понравилось? — искренне удивилась миссис Рейс. — А мне говорили, что ликер очень недурен.

— Пожалуй, чуть-чуть сладковат, — процедил Этуотер, закуривая еще одну сигарету и заедая ликер оставшейся на дне чашки кофейной гущей.

А вот Дженнифер испытание выдержала. Правда, она, как и Этуотер, только пригубила ликер и теперь сидела с застывшей улыбкой на покрасневшем лице.

— Вам скоро полегчает, Вочоп, — сказала Харриет. — Не надо было пить его залпом.

— Женщина в красном платье это и есть Сьюзан Наннери? — спросил Этуотер.

— Неужели вы ее не знаете? — в очередной раз удивилась миссис Рейс. — Может быть, она сегодня придет. Выпейте воды, Вочоп. Вам сразу станет легче.

— Простите, Наоми, но я должна бежать, — сказала Харриет. — Скоро увидимся. Я вам позвоню.

— Посидите еще, Харриет.

— Рада бы, дорогая, право. — И, послав сидевшим за столом воздушный поцелуй, она исчезла.

— Необыкновенно хороша, не правда ли? — сказала миссис Рейс, обращаясь ко всей компании. — Совершенно сумасшедший темперамент, конечно, но в наши дни это не недостаток. Перед ней открываются любые двери.

— А вот нам тщеславия порой так не хватает, — пожаловался Брискет.

— Я бы на вашем месте снял воротничок, — сказал Этуотер Вочопу. — Уверяю вас, Наоми возражать не будет.

— Конечно, Вочоп, снимайте, — поддержала Этуотера миссис Рейс. — Если вам и вправду не по себе. Вы ужасно закашлялись. Мы сейчас пойдем наверх — там и снимите.

— Давайте я возьму вас под руку, — предложил Брискет, но Вочоп — он по-прежнему не мог произнести ни слова — только отмахнулся.

Когда гости перешли в гостиную, миссис Рейс включила патефон. В одиночестве она любила слушать Вагнера, сегодня же поставила пластинки, которые купила еще во время войны. В основном это была бравурная музыка, и она увеличила звук, чтобы не было слышно, как надрывно кашляет Вочоп.

— Поройтесь в этой пачке, — попросила Брискета миссис Рейс. — Сегодня у меня что-то со зрением, а я хочу поставить вам «Бельгия показала кукиш кайзеру».

— Как же я люблю эти старые военные мелодии! — вздохнула Дженнифер. — А вы, мистер Вочоп? — «Ликерчик» она допивать не стала и вскоре пришла в себя. Миссис Рейс настояла, чтобы Этуотер взял бокал с недопитым ликером с собой наверх, однако он, сделав вид, что роется в пластинках, потихоньку вылил остатки ликера в вазу с тюльпанами. Вочоп ничего не ответил, но кивнул головой, тем самым словно бы подтверждая, что ему лучше. Он сидел, откинувшись на стуле, без воротничка, с очень красной шеей.

— Куда, интересно знать, упорхнула Харриет? — спросил Брискет.

— К Гослингу, надо полагать, — ответила миссис Рейс. — Долго, впрочем, эти отношения не продлятся — она ведь совершенно непредсказуема.

— Вчера она была с американцем по имени Шейган.

— Правда? Ну как, вам получше, Вочоп? — справилась миссис Рейс.

— Ощущение такое, будто я жабу проглотил, — прохрипел Вочоп. Впрочем, балканский ликер подействовал на него умиротворяюще. Несыгранных пластинок оставалось все меньше.

— А вот одна из лучших пластинок в моей коллекции, — похвасталась миссис Рейс, ставя «Йип-Ай-Эдди-Ай-Эй».

Вочоп молча сидел в кресле без воротничка, угрюмо уставившись в пустоту.

— Наоми, вы слышали про Андершафта? — спросил Брискет.

— Она — китаянка?

— Сиамка.

— Очень мудро с его стороны, — рассудила миссис Рейс.

Остаток вечера прошел довольно вяло. Вочопу немного полегчало, но сидел он по-прежнему без воротничка. Этуотер и Брискет говорили о Прингле. Дженнифер рассматривала пластинки. Внизу позвонили. Вошла служанка.

— Мисс Наннери, — доложила она.

В гостиную быстрым шагом вошла Сьюзан Наннери. Она была в повседневном платье и в шляпе.

— Привет, Наоми, — сказала она. — Простите, не знала, что у вас гости. Я на минутку — сказать спокойной ночи. Я так устала, что должна немедленно лечь спать.

— С Дженнифер вы, кажется, незнакомы, — сказала миссис Рейс. — Всех остальных вы знаете.

— Да, всех остальных я знаю, — сказала Сьюзан и бросила взгляд на Этуотера. И ему опять показалось, что она не вписывается в эту комнату, в эту атмосферу. Она была сама по себе, точно человек, находящийся в другом измерении. Он встретился с ней глазами и вновь подумал, что она словно отделена от остальных высоким забором. Интересно, почему она производит такое впечатление?

— Почему вы без воротничка, Вочоп? — спросила Сьюзан Наннери.

— У Вочопа только что был апоплексический удар, — объяснил Брискет. — Мы уж прикидывали, куда девать тело.

— Ах, Сьюзан, — сказал Вочоп, — мы что-то совсем перестали видеться.

За последние несколько минут он полностью пришел в себя и почти перестал кашлять.

— И чем же вы это объясняете? — отозвалась Сьюзан.

— Если бы Вочоп умер, — продолжал Брискет, — нам пришлось бы зашить его останки в мешок и бросить в Темзу.

— Здесь была Харриет, — сказала миссис Рейс, — но она рано ушла.

— Харриет Твайнинг?

— Она плохо кончит, если не образумится.

— Что она поделывает?

— Ведет себя крайне предосудительно, — ответила миссис Рейс. Вероятно, ей не понравилось, как Харриет сегодня вечером держалась.

— Пойду-ка я в постельку, — сказала, зевнув, Сьюзан Наннери. — А то я уже месяц толком не сплю. Я ведь, собственно, зашла сказать «спокойной ночи».

— Я вас отвезу, Сьюзан, — сказал Вочоп. — Мне тоже пора. Погодите, вот только надену воротничок.

— Как, вы уже уходите, мистер Вочоп?! — воскликнула Дженнифер.

— Не беспокойтесь, — сказала Сьюзан Наннери. — Вам с ним не по пути.

Вочоп сделал знак рукой, давая понять, что подвезти Сьюзан на такси ему совсем не трудно и даже доставит удовольствие. Он окончательно пришел в себя.

— Спокойной ночи, Наоми, — сказала Сьюзан Наннери и повернулась к двери.

— До свидания, — сказала миссис Рейс.

Вочоп подошел к ампирному зеркалу посмотреть, не съехал ли у него галстук. Несколько секунд он внимательно рассматривал серые тени от галстука, лежавшие на его лице.

— Мне помочь вам, мистер Вочоп? — предложила Дженнифер.

— Когда я увижу вас снова? — спросил Этуотер у Сьюзан Наннери.

— Можем как-нибудь встретиться.

— Ваше имя есть в телефонной книге?

— Да, есть. На «Джордж Наннери».

— Вы уж сегодня присмотрите за Вочопом, — сказал Брискет. — Он неважно себя чувствует. Моя автобусная остановка там же, где стоянка такси, поэтому я вас провожу. Кстати, а почему бы вам меня не подвезти? Нам по дороге.

— О чем речь, — сказала Сьюзан.

— До свидания, — сказала миссис Рейс. — Вы все должны придти ко мне снова. В самом скором времени.

В гостиной остались миссис Рейс, Этуотер и Дженнифер.

— Какой симпатичный человек мистер Вочоп, — сказала Дженнифер. — Ужасно славный. А ведь обычно от таких, как он, великих людей ожидать можно чего угодно.

— Да, Вочоп очень мил, — согласилась миссис Рейс. — Вот только говорит слишком громко. Многим не нравится, что он говорит. А мне — как.

— Такой знаменитый художник — и как просто держится! — продолжала восхищаться Дженнифер. — Не задается. Великие люди ведь как дети, правда, мистер Этуотер?

— Да.

— А впрочем, все мужчины — на самом деле взрослые мальчишки. Я не устаю твердить об этом своему брату, а он уверяет меня, что я не права. Вы, надо думать, с ним солидарны, ведь солидарны же, мистер Этуотер?

— Да.

— Вы-то знаете, что в душе все вы мальчишки.

— Вы в этом убеждены?

— Ну, естественно, — сказала Дженнифер. — Вы со мной согласны, миссис Рейс?

— У вас сонный вид, Уильям, — сказала миссис Рейс.

8.


— А как миссис Рейс? — спросил Носуорт.

— В добром здравии, — ответил Этуотер.

— Кто еще был?

— Вочоп.

— Вот как? Ну-ну.

— Насколько мне известно, вы очень избирательны в своих дружеских связях, я прав?

— Люди, которые выбирают, с кем общаться, а с кем нет, — дикари. Светские дикари.

А за окном шел дождь. Нескончаемый дождь. Дождевая вода бурным потоком неслась по желобам, и вскоре в углу, на потолке, над письменным столом Этуотера, образовалось влажное пятно. В тот день музей был полон, люди спасались здесь от дождя и сырости; они никогда прежде в музеях не бывали, брели по залам, оставляя после себя на паркете лужи, тупо разглядывали экспонаты и шепотом перешучивались. Этуотер — он почти все воскресенье пролежал в постели — испытывал усталость. Некоторое время он раздумывал о том, отчего он так устал, а затем взял и позвонил Сьюзан Наннери и пригласил ее в ресторан. Чуть позже позвонила Лола и перенесла их встречу на другой день.

Сумеречные люди

Часть вторая

ПЕРИГЕЙ

9.

Когда Этуотер пришел в гости к Лоле, дверь ему открыла Гвен Паунд, про которую Андершафт как-то сказал, что она похожа на школьника, который готовится к выпускному экзамену по химии. Этуотер знал ее в лицо.

— Лола дома?

— Она вышла.

— Вероятно, она скоро вернется?

— Она вас ждала?

— Да, — сказал Этуотер. — Она мне звонила.

— Вот как?

— Да.

— Заходите, — сказала Гвен Паунд. — Она скоро будет.

Этуотер вошел. Стены комнаты были завешены какими-то рисунками и фотографиями, на камине стояли две больше красные свечи.

Сидеть в комнате можно было только на большой софе — стулья отсутствовали.

— Хотите сигарету? — предложила Гвен Паунд. — Выпить, боюсь, у нас нечего.

Этуотер сел.

— Вы здесь впервые? — спросила она.

— Да. А вы с Лолой давно здесь живете?

— Почти два года, — ответила Гвен и добавила: — Вы уж простите, что у нас нечего выпить.

— Я не хочу, спасибо.

— Иногда мы и сами здесь выпиваем, — сказала Гвен. — Выпиваем — не напиваемся, — пояснила она.

— Естественно.

— По-моему ужасно, когда не можешь предложить гостю выпить.

— Ну что вы.

— Нет, правда, я этого терпеть не могу, — сказала она. — Лола, должно быть, скоро будет.

— Не сомневаюсь, — сказал Этуотер, — ведь мы договорились с ней на это время.

— Она вам позвонила?

— Да, позвонила.

— Вы не возражаете, если я буду гладить, — сказала Гвен Паунд. — Эту юбку я должна надеть сегодня вечером.

— Ну, разумеется, — сказал Этуотер. — Какие симпатичные свечи.

— Правда? Вам нравятся?

— Я люблю, когда в комнате свечи.

— Да, я тоже.

— Я, правда, пользуюсь свечами, только когда света нет, но бывает это, прямо скажем, нередко.

— А вот мы их часто зажигаем. Свет от них какой-то особенный.

Вскоре пришла Лола. Она принесла бутылку шерри.

— Ты уже давно здесь, Уильям? — спросила она, улыбнувшись.

— Хорошо, что ты принесла шерри, — сказала Гвен Паунд. — Я как раз говорила, что терпеть не могу, когда в доме нечего выпить.

— Где штопор? — спросила Лола.

— Давай я открою, — сказала Гвен.

— Давайте лучше я, — сказал Этуотер.

— Нет, я открою.

— Пожалуйста, предоставьте это мне, — повторил Этуотер.

— Гвен откроет, — сказала Лола. — Она отлично открывает бутылки.

Гвен ввернула штопор в пробку и изо всех сил потянула. Так сильно, что стекло хрустнуло. Пробка почти целиком вышла наружу, и Гвен отправилась за стаканами. Лола подошла к Этуотеру. Он взял ее за руку.

— Прости, что заставила тебя ждать, — сказала она. — Как тебе Гвен?

— Понравилась.

— Правда?

— Да.

Гвен вернулась со стаканами. От усилий, вызванных вытаскиванием пробки из бутылки, щечки у нее порозовели, вся сдержанность куда-то подевалась.

— Протри чем-нибудь горлышко, Гвен, — сказала Лола, — а то пробка попадет в шерри.

Гвен обернула горлышко бутылки носовым платком и, процедив через него шерри, наполнила стаканы.

— Выпью с вами перед уходом, — сказала она.

— Ты что, уходишь, Гвен? — спросила Лола.

— Да, у меня кое-какие дела.

— Какие?

— Какая тебе разница?

— У тебя правда дела?

— Говорю же.

— Как жаль, — сказала Лола. — А то могли бы вместе поужинать.

— Нет, я должна уйти.

— А ты не торопишься? — спросила Лола у Этуотера. — Тебе никуда не надо спешить?

— Нет, совершенно не тороплюсь.

— А вот мне уже пора, — сказала Гвен. — Я просто хотела немного с вами посидеть и открыть вам бутылку.

— Как это мило с твоей стороны, дорогая, — сказала Лола. — Правда, Уильям?

Этуотер согласился, он тоже счел, что Гвен очень мила. Гвен заметно повеселела.

— Знаешь, — сказала она подруге, — мне кажется, я открываю бутылки не хуже любого мужчины.

— Ну, конечно, Гвен, дорогая, — сказала Лола. — Я в этом никогда не сомневалась. Правда, Гвен открывает бутылки ничуть не хуже любого мужчины? — обратилась она к Этуотеру.

— Безусловно, — сказал Этуотер. — Тем более что некоторые мужчины совершенно не умеют открывать бутылки. Кажется, будто они хотят не открыть ее, а в нее залезть. Я, между прочим, — не исключение.

— А вот Гвен справляется с ними отлично, — сказала Лола. — Еще ни одной не разбила, правда, Гвен?

— Что правда, то правда, разбиваются они у меня не часто, — сказала Гвен. — Эта — чуть ли не первая.

— Куда ты идешь сегодня вечером, дорогая? — спросила подругу Лола.

— Тебе это вряд ли интересно.

— И все-таки, куда?

— К этому ужасному старику.

— О, Гвен…

— Гнусная, старая развалина. Ему скоро семьдесят. Вы даже представить себе не можете, что он несет, — сказала Гвен, обращаясь отчасти к Этуотеру, который незамедлительно изобразил на лице удивление и осуждение.

— Гвен, дорогая, ты убеждена, что правильно поступаешь?

— Ты за меня не беспокойся, дорогая, я за себя постоять сумею.

— Ты в этом уверена, дорогая?

— Лучше, чем ты, моя дорогая.

— Не могу понять, почему этот старый пень в тебя вцепился.

— В сущности, — сказала Гвен, — не так уж он и плох. Зла, во всяком случае, он мне не желает и очень со мной добр.

— В самом деле?

— Да, в нем нет ничего плохого.

— Я в этом не убеждена.

— В конце концов, дорогая, это ведь мой друг, а не твой.

— Он не в моем вкусе, Гвен.

— Ну, мне пора, — сказала Гвен. — А то я уже опаздываю. До свидания, — сказала она Этуотеру.

— До свидания, — сказал Этуотер. — Надеюсь, мы скоро опять увидимся.

— Садись на софу, — сказала Лола, когда Гвен, слегка хлопнув дверью, вышла из комнаты. — Правда, Гвен милая?

— А ты как считаешь?

— Она прелесть, — сказала Лола.

Сейчас она как никогда была похожа на всезнающего школяра.

— Покажешь мне свои плакаты? — спросил Этуотер.

— Не сейчас. Давай лучше посидим.

Этуотер взял ее за руку.

— Скажи, когда ты первый раз заметил меня на вечеринке? — спросила она.

— Как только ты вошла.

— Бывает, чувство пробуждается вот так, сразу, правда?

— Правда.

— Признавайся, ты влюбчив?

— Да, есть грех.

— Вот негодник.

— В тебя нельзя не влюбиться, — сказал он.

— Не скажи.

— У меня нет в этом никаких сомнений.

— Ты считаешь, сексуальный отбор очень важен? — спросила она своим серьезным, вдумчивым тоном.

— Конечно.

— Перестань, — сказала она. — Ты мне делаешь больно. Не надо.

— Где мы сегодня вечером ужинаем?

— Где хочешь.

— А куда бы хотела пойти ты?

— Не надо, — сказала она. — Тебе сюда нельзя.

— Почему?

— Нельзя, и все.

— Нет, можно…

— …Хорошо, что мы встретились, — сказала Лола. — Но веди себя, пожалуйста, прилично.

И над унылой, избитой повседневностью стало расти громоздкое здание совращения, огромное, их собственными руками созданное, вычурное строение. С неуклюжим проворством эмоции каждого в отдельности слились воедино и стали разрастаться, неудержимо стремясь к мгновенному спаду.

Несколько позже они отправились ужинать в соседний ресторан.

10.

Прингл ходил по своей мастерской из угла в угол. Ступал он осторожно, так, словно у него были «гуттаперчевые» колени и он мог в любую минуту упасть. Шить брюки и пиджаки, которые бы хорошо на нем сидели, не взялся бы ни один портной, а потому Прингл рассудил, что лучше всего перейти на нечто вроде карнавального костюма, основу которого составляли вещи, продающиеся во французских портах. В мастерской было уютно, имелась даже горячая и холодная вода, так что, поработав, можно было вымыть руки.

— С тех пор, как я перестал встречаться с Ольгой, всякий интерес к женщинам у меня пропал.

— А что произошло с Ольгой? — спросил Этуотер.

— Сам не знаю.

— На днях я видел ее на улице.

— И в то же время у меня такое чувство, что они, пожалуй, все-таки нужны.

— Кто?

— Женщины.

— А-а…

— Да. Некоторое время без них обходишься, а потом ловишь себя на том, что опять о них думаешь.

— И ты, стало быть, опять о них думаешь?

— Сейчас — нет. Но со временем — как знать…

— Что значит «со временем»?

— Не знаю, — сказал Прингл. — Может быть, довольно скоро. — Он прошелся по комнате.

— Ты какую-то конкретную женщину имел в виду? — уточнил Этуотер.

— Нет-нет, никого конкретно.

— Лично мне Ольга нравилась.

— Да, она была недурна… поначалу, во всяком случае.

Этуотер переменил позу — у него затекла левая нога.

— Что ты все ерзаешь? — спросил Прингл.

— Стул неудобный.

— Верно, неудобный. Я сам вчера вечером на нем сидел.

— Неудобный не то слово.

— Он испанский. Я купил его по дешевке — из-за того, что фанеровка на спинке откололась.

— Какая разница, этот орнамент все равно мало заметен.

— Совсем не заметен, — поправил друга Прингл. — Ольга была одна?

— Вроде бы. Я видел ее из автобуса.

— Кто-то видел ее с чернокожим. У него был золотой зуб.

— Когда ее видел я, она была одна.

— Очень может быть, она шла к нему.

— Или от него.

— Да. Могла вполне идти от него.

— Вид у нее был такой, что она могла вполне идти от него.

— Неважно, — сказал Прингл, — у меня с ними покончено. На сегодняшний день, по крайней мере. Время от времени, конечно, видишь какую-нибудь миловидную мордашку, увлечешься… Но бывает это не часто. Например, та девица… помнишь?.. с которой мы вместе ходили на вечеринку… Харриет Твайнинг, кажется? Она очень недурна, не находишь? По-своему, конечно…

— «Недурна»?! Мужчины от нее без ума.

— Ну, это, положим, слишком, она ведь, если разобраться, совсем не красавица. Но что-то в ней определенно есть.

— Чем-то она похожа на Ольгу.

— Абсолютно не похожа. У нее фигура гораздо хуже.

— И все же она мне чем-то ее напоминает.

— Совсем другой тип.

— Я бы не сказал.

— Ничего общего, — сказал Прингл. — Надо быть сумасшедшим, чтобы предположить, будто между ними есть хотя бы отдаленное сходство.

— Ты же сам сказал на днях, что для тебя теперь все женщины на одно лицо.

— Я передумал. Что, я передумать не могу, что ли? Ты нарочно меня дразнишь.

— Не лезь в бутылку.

— Ты хочешь меня разозлить? У тебя все равно ничего не получится. Еще ни разу не было, чтобы я потерял самообладание.

— Не хватало из-за этого терять самообладание. Скажешь тоже! А злишься ты только потому, что я сказал, что Харриет похожа на Ольгу.

— Какая мне, черт возьми, разница, похожи они или нет?! С Ольгой у меня все кончено, да и Харриет Твайнинг я знать не знаю.

— Надо бы ей на днях позвонить, — сказал Этуотер.

— Кому позвонить?

— Харриет Твайнинг.

— Зачем?

— Между прочим, она обрадуется, если ты ее куда-нибудь сводишь.

— Я даже не знаю, где она живет.

— Зато я знаю.

— У тебя есть ее телефон?

— Да.

— Дай-ка мне его, — сказал Прингл. — Мало ли, может, пригодится. На тот случай, например, если устрою вечеринку…

— Я бы на твоем месте был с ней осторожен.

— Пожалуйста, за меня не беспокойся. Я себя в обиду не дам.

— Не уверен.

— Зато я уверен. Меня твое мнение мало интересует.

— Раз я даю тебе номер телефона, то изволь к моему мнению прислушиваться.

— Номер телефона возьму, а вот свое мнение оставь при себе.

— Еще пожалеешь, что меня не послушал.

— Посмотрим.

— Кстати, что с твоей выставкой?

— Картин, говорят, недостаточно, — сказал Прингл, — придется до конца следующей недели написать еще три.

— Успеешь.

— Конечно, успею. Но надоело. Да, лекарство надо принять, а то потом забуду.

— На днях я видел Барлоу, — сказал Этуотер. — У него выставка в октябре.

— Эта Софи — славная девушка, — сказал Прингл. — Ему повезло, что у него такая девушка.

— Да, повезло.

— Надо бы ему на ней жениться.

— Ты думаешь?

— Да, по-моему, он должен на ней жениться, — сказал Прингл. Он вытащил зубами пробку из флакона, вылил лекарство в фарфоровую кружку, на которой значилось «Брайтон, 1895», и сказал: — Я снял дом загородом, тот самый, о котором тебе говорил. Он недалеко от деревни, где жил Андершафт.

И с этими словами он приложил кружку к губам и, закатив глаза, залпом выпил лекарство.

11.


В ресторане царил полумрак, точно в тропиках перед тайфуном. За угловым столиком с двумя девицами сидел Вочоп. Кроме них, а также актера, в одиночестве поедавшего салат, в ресторане никого не было. Этуотер и Сьюзан Наннери сели за столик у дверей. В первый момент Этуотеру показалось, что одна из девиц, сидевших с Вочопом, — это Лола, но, присмотревшись, он понял, что девица гораздо старше. Когда они вошли, Вочоп помахал Сьюзан и наверняка опрокинул бы бутылку рейнвейна, если бы девица, похожая на Лолу, не подхватила ее в последний момент. Тогда Вочоп вставил два пальца в рот и пронзительно свистнул. Этуотер и Сьюзан сели, и через несколько минут официант принес им меню.

— Разве ж это жизнь! — пожаловался официант. — С половины девятого утра до половины первого ночи, семь дней в неделю. — Это был пожилой человек, из тех, про кого говорят: «Ему досталось в жизни».

— Хуже некуда, — согласился Этуотер.

— Бедняга, — присовокупила Сьюзан.

— Что бы вы хотели заказать? — спросил ее Этуотер.

— Все что угодно.

— Все что угодно?

— Ну да, все что угодно.

Этуотер сделал заказ. Официант сказал:

— Это блюдо готовится двадцать пять минут.

— У меня впереди вся жизнь, — отозвался Этуотер.

Официант ушел, покачав головой.

— Чем вы занимаетесь? — спросила Сьюзан.

— Работаю в музее.

— Можно как-нибудь придти к вам в музей?

— Дайте заранее знать, и я покажу вам кое-какие экспонаты, которые закрыты для публики.

— Это мило?

— Да, некоторые весьма любопытны.

— С удовольствием бы их посмотрела.

— Приходите.

— Позвоню как-нибудь утром.

— Известите меня за час до прихода. Некоторые экспонаты придется разворачивать.

Пока ждали мясо и вино, говорили мало, время при этом тянулось не так уж долго. Ресторан тем временем заполнялся. Высокая, дородная дама, хозяйка квартиры, где была вечеринка, вошла в сопровождении нескольких мужчин с усами и в белых галстуках. Ей было под сорок; статная, хорошо одетая, она, однако, могла бы и похудеть. Войдя, она улыбнулась Сьюзан. Этуотер слышал, как официант сказал сидящей за соседним столиком паре:

— Напрасно вы жалуетесь. Фрукты очень хорошие — просто сейчас не сезон.

Сьюзан наполнила свой бокал и сказала:

— А вы славный. Приезжайте как-нибудь ко мне. Я живу бог знает где, с отцом. Он вам понравится.

— Расскажите мне про него.

— Рассказывать особенно нечего. Забавный коротышка с усиками. Похож на моржа.

— Чем он занимается?

— Он неудачник.

— Неудачник в чем?

— Сейчас уже ни в чем, — сказала Сьюзан. — Неудачник на пенсии. Вы обязательно должны с ним познакомиться.

— Почту за честь.

К их столику нетвердой походкой подошел Вочоп. Шел он медленно, как бы ощупывая ногами пол. Сел, сложил руки на столе и сказал, обращаясь к Этуотеру:

— И как вам Сьюзан?

— Я читал про вас в сегодняшней вечерней газете, — сказал Этуотер.

Вочоп провел рукой по волосам.

— Вы не поверите, — сказал он. — Вы не поверите, сколь обременительна слава для человека моего склада. Как это тяжело переносить! Вы даже представить себе не можете, как тяжело!

— Надеюсь, вы пришли в себя после балканского ликерчика.

Вочоп лишь отмахнулся — его любимый жест.

— Ну-с, красавица, — сказал он, поворачиваясь к Сьюзан, — и когда же вы собираетесь опять мне позировать?

— А когда вам удобно?

— Может, на следующей неделе?

— Ради Бога.

— Как насчет четверга?

— Давайте.

— В четверг, стало быть.

— В обычное время, — сказала Сьюзан. — Если не будет получаться, я вам позвоню.

Вочоп встал и низко поклонился. Он выпил слишком много рейнвейна. Они видели, как он, хоть и не без труда, добрался до своего столика, сел и обнял сидевших по обе стороны от него девиц. В этом положении он мог беспрепятственно раскачиваться на стуле.

— Мы должны договориться, когда вы придете в музей, — сказал Этуотер.

— А когда вам было бы удобно?

Официант принес мясо.

В дверях появились Харриет Твайнинг и Артур Гослинг.

— Ты так долго искал бумажник, — говорила Харриет, — что я подумала, уж не хочешь ли ты, чтобы за такси заплатила я.

Она была в вечернем платье, и вид у нее был совершенно счастливый. Увидев Сьюзан, она сказала:

— Привет, дорогая. Какой на вас прелестный костюмчик.

— Харриет, как ты мила!

— Дорогая, ты великолепна!

— Как дела, Сьюзан? — спросил Гослинг, молодой, совершенно лысый, сильно смахивающий на загнанную гончую человек в двубортном смокинге. Вид у него был куда менее счастливый, чем у Харриет.

— Ты бы как-нибудь позвонила, — сказал он. — А то мы уже тысячу лет не виделись.

— Позвоню.

— Пошли, — сказала Харриет. — Увидимся, милочка.

Она скорчила гримаску и прошла вместе с Гослингом к своему столику. Этуотер видел, как Вочоп встал и направился к ним.

— Вы ведь друг Андершафта, не так ли? — спросила Сьюзан.

— А вы его знаете?

— Да, мы были знакомы. Говорят, белых женщин для него больше не существует.

— Он в Нью-Йорке.

— Надо бы туда съездить.

— Я возьму вас с собой.

В ресторан в своей смешной маленькой шляпе и с незажженной трубкой во рту вошел Барлоу.

— Кто-то мне говорил, что сегодня здесь будет Джулия, — сказал он, поздоровавшись с Сьюзан и Этуотером. — Вероятно, ошиблись.

— Я ее не видел.

— Неважно. Я просто решил зайти посмотреть, здесь ли она. Только и всего.

— Может, она придет позже.

— Что ж, зайду еще раз, коли так, — сказал Барлоу и удалился.

Они приступили к еде. Мясо было отменным.

Этуотер краем глаза наблюдал за Сьюзан. Маленькие белые ручки, красные ноготки, на запястье красивый браслет. Она сняла шляпу и повесила ее на вешалку за своим стулом. Теперь, когда он сидел рядом с ней, ему было легче поверить в ее существование. В полумраке ресторана она казалась более реальной, чем обычно, и, хотя она по-прежнему была непохожа на всех остальных, сегодня в ней было меньше потусторонности, эфемерности.

— Можем взять еще одну бутылку этого вина, — сказал Этуотер.

— Вы и в самом деле покажете мне ваши секретные экспонаты?

— Конечно.

Он закурил и сказал:

— Как жаль, что мы не встретились раньше.

— Теперь придется наверстывать упущенное.

— Вы так прелестны.

Она ему улыбнулась.

Он еще раз повторил, что считает ее совершенно обворожительной, и стал думать, как бы выразиться иначе, не так пошло, но тут высокая дама, та, что устраивала вечеринку, подошла к их столику и сказала:

— Я не помешаю? У меня такие скучные спутники. — И она пристально, без тени улыбки, уставилась на них обоих своими большими, водянистыми, как у коровы, глазами.

— Это мистер Этуотер, — сказала Сьюзан. — Он собирается показать мне неприличные экспонаты в своем музее.

— Так вы коллекционер? — спросила высокая дама, ничуть не удивившись.

— Я являюсь хранителем национальной коллекции, — отчеканил Этуотер.

— Как это замечательно, — пресным голосом восхитилась высокая дама. Она села за их столик, и Этуотер налил ей вина.

— Харриет сегодня совершенно неотразима, согласитесь? — сказала Сьюзан.

— Вы и сами выглядите превосходно, Сьюзан.

— Я такая толстая.

— Дорогая моя, это я толстая.

— Мне надо сесть на диету.

— Под Мюнхеном есть одно место, куда надо обязательно поехать, если хочешь похудеть. Говорят, там очень хорошо.

— Милдред туда ездила?

— У Милдред нервы.

— Там что, и нервные болезни тоже лечат?

— Милдред ездила к другому специалисту, в Версаль. Вообразите, он заставляет мыть полы. Шестимесячный курс, дорого безумно. Милдред сказала, что после этого курса она почувствовала себя другим человеком. Кроме того, по вечерам там читают вслух Кроче[16]. Если не понимаешь по-итальянски, чувствуешь себя ужасно. Впрочем, слушать заставляют в любом случае.

— Курс рассчитан только на женщин или на мужчин тоже? — спросил Этуотер.

— Я могу узнать у Милдред, если вы тоже хотите поехать, — сказала высокая дама. И смерила его безразличным взглядом своих больших водянистых глаз.

— Я — вряд ли, — произнес после минутного раздумья Этуотер.

— Вот и зря, — сказала Сьюзан.

Один из сидевших с высокой дамой мужчин встал и вслед за ней подошел к их столику. Он был того же возраста, что и высокая дама, и тоже очень хорошо и стильно одет. Черноволосый, с мешками под глазами и с мясистым носом, он, тем не менее, был совсем не дурен собой и на еврея походил мало. Усы у него были закручены так, словно он служил в Королевской конной гвардии, однако, если присмотреться к нему повнимательнее, становилось ясно, что к королевским гвардейцам он никакого отношения не имеет. Вместе с тем вид у него был вполне бравый.

— Почему вы нас покинули? — обратился он к высокой даме.

— Познакомьтесь, это мистер Верелст, — сказала высокая дама. — Вы ведь знакомы со Сьюзан, не так ли?

— Да, мы, кажется, встречались.

— Несомненно, встречались.

— Вы разрешите мне с вами посидеть? — спросил Верелст.

— Конечно, — ответил Этуотер. — Официант, еще один бокал, пожалуйста.

У одной из девиц, смазливой натурщицы с большим, уродливым ртом, сидевшей за одним столиком с Вочопом, случилась истерика. Ее визгливый смех разносился по всему ресторану. Хохотала она так громко и надсадно, что казалось, она горько рыдает. Вочоп и вторая девица, та, что была похожа на Лолу, смеялись тоже — правда, не так громко.

— Вочоп сегодня в ударе, — сказала высокая дама.

— Во время войны мы одно время служили с ним в одной роте, — сказал Верелст.

— И каким он был тогда?

— Примерно таким же, как сейчас. Мог, правда, под любым предлогом расстрелять за дезертирство.

— Не знаю, как вам, а мне мой Вочоп нравится, — сказала Сьюзан. — Вы так о нем говорите, потому что оба ему завидуете.

— Лично я ничего против него не имею, — сказал Верелст. — Правда, если долго с ним общаешься, голова кругом идет, но в целом он парень что надо.

— Я слышала, что он хочет жениться на одной из этих девиц, — сказала высокая дама.

Верелст не сводил глаз со Сьюзан. Выглядел он безупречно, вот только костюм сидел на нем слишком уж ладно, да и круги под глазами его не красили, из-за них вид у него был какой-то помятый. Вдоволь насмотревшись на Сьюзан, он сказал:

— Как нелепо, что мы так долго не виделись!

— Да, в самом деле.

— Мы обязательно должны провести вместе вечер, — сказал он и, повернувшись к Этуотеру, заметил: — Вот ведь хам, подумали, наверно, вы: уселся без приглашения за мой столик и еще даму у меня отбивает. Надеюсь, вы меня извините.

— Мы говорили о том, куда поехала Милдред подлечить нервы.

— Ее заставляли целыми днями стелить постели, верно? — вступил в разговор Верелст.

Впрочем, то, как обращались с Милдред, его нисколько не занимало.

— Вы живете там же? — спросил он у Сьюзан.

— Мой телефон есть в телефонной книге. На «Джордж Наннери».

— Откуда вы знаете, что здесь надо заказывать именно это вино? — похвалил он Этуотера. Верелст был хорошо воспитан, поэтому, разговаривая с Этуотером, на Сьюзан он старался не смотреть.

— Сегодня, по-моему, оно тяжелее обычного, — сказал Этуотер.

— Лучше всего пить вино там, где его производят. Пару лет назад я жил в тех местах.

— В самом деле?

— Если соберетесь, я дам вам адрес отличного отеля. Кухня там бесподобная, на европейском уровне.

— Обязательно дайте мне адрес. Сегодня же.

— Конечно, — сказал Верелст. — Но имейте в виду: отель забит иностранцами, а переносить их трудно. Так я вам позвоню. — Последняя фраза предназначалась Сьюзан.

— Хорошо.

— Между нами говоря, Милдред совсем не вредно мыть полы, — сказала высокая дама. — Она всегда была комок нервов.

— Скажите, — поинтересовался Этуотер, — вы знаете еще кого-то, кто обращался к этому специалисту?

— Да, но таких немного, — ответила высокая дама. — Это ведь удовольствие не из дешевых.

В дверях опять возник Барлоу.

— Джулия не появлялась? — спросил он Этуотера.

— Нет. Не было и в помине.

Барлоу по-прежнему был в своей смешной маленькой шляпе, но на этот раз трубку он держал не во рту, а в руке.

— Вероятно, пошла куда-нибудь еще, — сказал он. — Что ж, в таком случае мне остается лишь отправиться спать. — И с этими словами он отбыл.

К их столику подошли Харриет и Гослинг.

— Можно к вам подсесть? — спросила Харриет. — Мы с собой шампанское захватили. Почти полную бутылку. — Она держала в руке ведерко с шампанским, которое поставила на стол.

— Вочоп так громогласно шутит, что собственного голоса не слышно, — пожаловался Гослинг.

— Вы со всеми знакомы? — спросил Этуотер. Ему хотелось, чтобы как можно больше знакомых подсаживались к ним за столик, чтобы они пили, болтали, назначали свидание Сьюзан, давали ему советы и вступали в споры друг с другом. Тогда ему было бы веселее и не так тошно.

— Это ваш знакомый валялся на полу у меня дома? — поинтересовалась у Харриет высокая дама.

— Мой, чей же еще. Я совсем про него забыла. Симпатичный, в сущности, старичок. Зовут Шейган. Он американский издатель, собирается издать мою книгу, когда я ее допишу.

— Американцев хлебом не корми — дай повеселиться, — сказал Гослинг. — Компанейские ребята. Года два назад один такой пришел ко мне в гости и так напился, что наутро отдал богу душу, бедолага.

— От твоей выпивки любой отдаст богу душу, — сказала Харриет. — В этом смысле тебе нет равных. Ты почему-то считаешь, что гостей можно поить чем попало.

— А что? Гость в наше время всеядный пошел. Тебе, впрочем, жаловаться не на что, дорогая. Вино мы с тобой пьем отменное, согласись?

— Ты же знаешь, я ненавижу шампанское. Если б не твой день рождения, ни за что бы не стала его пить!

— Больше не пей — раз из-за него у тебя портится настроение.

— Вы сказали, что человек, который лежал на полу у меня дома, вскоре после этого умер, я правильно поняла? — поинтересовалась высокая дама.

— Ну что вы, нет, конечно! — вскричала Харриет. — Или он и впрямь умер? Он ведь не молод!

— Нет, не умер, — успокоил ее Этуотер. — Если только на обратном пути из такси не выпал.

— А почему вы не пригласили на вечеринку меня? — спохватился Верелст.

— Потому что я не могла себе представить, что вам это будет интересно.

— Хочется надеяться, что старина Шейган не помер, — сказала Харриет. — Кстати, я вам не говорила? Его зовут Маркиз.

— Умер мой американец, а не ваш, — сказал Гослинг.

— Кого это ты называешь «мой американец»?

— Того, кто был у меня в гостях.

— А, того, кто отравился твоим пойлом.

Хоть бы они все куда-нибудь сгинули, подумал Этуотер. Вечер, между тем, продолжался. Гослинг заказал еще одну бутылку. Сидевшие за столом не умолкали ни на минуту.

— Мне пора, — сказал Верелст. — Могу подвезти, машина у входа, — добавил он, многозначительно взглянув на Сьюзан: дескать, приглашаю, но не настаиваю.

— Спокойной ночи, — сказала Сьюзан. — Позвоните как-нибудь.

— Да, кстати, — спохватился Верелст. — Если есть карандаш, можете записать адрес отеля.

— К сожалению, карандаша у меня нет, — сказал Этуотер.

— Не страшно, — сказал Верелст. — Мы ведь все равно скоро увидимся, верно? А если нет, возьму ваш адрес у Сьюзан.

— У официанта должен быть карандаш, — сказал Этуотер.

— Неважно, послать вам адрес ведь ничего не стоит. Не беспокойтесь, я не забуду.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Боюсь, мне пора вернуться к моей компании. Надеюсь, я вас своим обществом не утомила, — сказала высокая дама и попрощалась со всеми с кислой улыбкой. Встала и Сьюзан.

— Вы тоже уходите? — спросила ее Харриет.

— Да, я устала. К тому же ресторан все равно скоро закроется. Отвезите меня домой, — сказала она Этуотеру и надела шляпку.

— Ну, куда поедем теперь? — спросила Харриет Гослинга.

Этуотер изучил счет и, прикинув, какое вино заказывали приходившие с ними выпить, спросил официанта:

— А что это за два бокала «мараскино»?

— «Мараскино»?

— Да.

— А, вспомнил, — сказал официант, — их вчера вечером сидевшие за вашим столиком заказывали.

Они вышли из ресторана и тут же поймали такси. Сьюзан назвала таксисту адрес.

— Нет-нет, ведите себя пристойно. Я устала.

Она и в самом деле жила «бог знает где». Машина свернула на юг, проехала «Олимпию»[17] и остановилась перед старым, невзрачным многоквартирным домом. Входная дверь оказалась не заперта, они распахнули ее и стали подниматься по ступенькам в кромешной тьме. Запах на лестнице стоял чудовищный.

— Нам на самый верх, — предупредила Сьюзан, взяв его за руку. Они поднимались все выше, спотыкаясь на каждом шагу: узкая лестница была завалена отбросами. Когда они поднялись на самый верх, она включила свет. Здесь, на самом верхнем этаже, дышалось почему-то легче.

— Вот мы и пришли.

— Даже не верится.

Несколько секунд они стояли, держась за руки, пока не услышали внизу, как громко хлопнула входная дверь: по лестнице вслед за ними, спотыкаясь так же, как и они, поднимался кто-то еще.

— Кто это?

— Отец.

— Откуда это он?

— Из гостей.

Слышно было, как мистер Наннери поднимается все выше и выше. На предпоследнем этаже он остановился, чертыхнулся и, передохнув с минуту, взлетел по крутым, скользким ступенькам, чудом не рухнув на повороте. Мистер Наннери был во фраке.

— Привет, Сьюзан, — сказал он.

— Привет.

— Вечеринка была хоть куда, — сказал мистер Наннери. — Хоть куда!

— Познакомься, это мистер Этуотер, — сказала Сьюзан. — Мы были в ресторане.

— Заходите, — сказал мистер Наннери. — Заходите — выпьем по маленькой. По-моему, у нас осталось немного виски. Что-нибудь найдем в любом случае.

— Нет, не сегодня, — сказала Сьюзан. — Уже слишком поздно, я устала. Идите спать.

— Вот видите, какая у меня дочь несговорчивая, — сказал мистер Наннери. — Надеюсь, в ресторане настроение у нее получше было. С ней это случается. Что ж, вынужден пожелать вам спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал Этуотер.

— Спокойной ночи, — сказал мистер Наннери. — Спокойной ночи.

— Старый негодник, — сказала Сьюзан. — Вам надо встретиться с ним как-нибудь в другой раз. Он вам понравится.

Слышно было, как мистер Наннери ввалился в квартиру.

— А по-моему, он очень славный.

— Спокойной ночи, дорогой, — сказала она. — И огромное вам спасибо за ужин.

— Спокойной ночи, — сказал Этуотер.

12.


Узнав Носуорта по быстрой — даже после обеда — походке, Этуотер поспешил за ним, однако догнал его, только когда Носуорт завернул за угол. Увидев Этуотера, Носуорт сказал:

— Я иду на выставку Реймонда Прингла.

— Я тоже.

— Его отца я терпеть не мог. Однажды мне довелось сидеть с ним рядом на званом обеде в Манчестере. Любопытно посмотреть, какие такие картины пишет сынок.

До галереи они дошли вместе. Поклонники живописи Прингла были немногочисленны, но настойчивы; желающих купить его картины собралось меньше, чем хотелось бы самому Принглу, но они были — и набиралось их достаточно, чтобы выставка себя окупала.

— Нет, каталог мне не нужен, — сказал Носуорт похожему на обезьяну старику в униформе, который сидел у входа и при их появлении засеменил им навстречу. Время было обеденное, и галерея пустовала. Директор галереи, молодой человек, сам только что вернулся из ресторана; он стоял посреди зала в черной шляпе и беседовал с какими-то двумя старухами. Этуотер услышал, как кто-то из них переспросил: «Учелло или Утрилло?»[18]. Носуорт быстро переходил от картины к картине и бормотал себе под нос: «О Боже, о Боже…».

Большинство картин Этуотер уже видел, но он рассматривал их вместе с Носуортом; некоторых натурщиц он знал лично, и ему хотелось лишний раз убедиться, что это именно они. Старухи ушли, а молодой человек, директор галереи, снял шляпу и, сев за небольшой столик в углу, начал перебирать вырезки из газет.

— Не сказал бы, что выставка пользуется оглушительным успехом, — сказал Носуорт. — Тем не менее, кое-что, я вижу, уже продано.

— Зал скоро заполнится. Сейчас ведь обеденное время.

Директор галереи скрепил булавкой пачку газетных вырезок и, бросив их на стоящий на столе поднос, широко зевнул, после чего встал и подошел к Носуорту.

— Не знаю, интересуетесь ли вы современным искусством, — начал он. — Современное искусство — забавная штука. Когда видишь картину первый раз, совершенно не понимаешь, что хотел сказать художник. Кажется, что картина висит вверх ногами. А потом, спустя какое-то время, к ней привыкаешь, и ее смысл постепенно проясняется.

— Спасибо, — сказал Носуорт. — Мой друг объяснит, если мне что не понятно.

— Вон та работа очень любопытна.

— Чем же?

— Отлив изображен с настроением, вам не кажется?

Носуорт некоторое время пристально вглядывался в картину, а затем отвернулся и стал смотреть в другую сторону.

— Это деревушка под Марселем, — сказал молодой человек. — Я был там.

— Вот как?

— У нас есть здесь и кое-какие рисунки художника, если они вас интересуют.

— Спасибо, в следующий раз.

— У нас вообще много интересных работ, — сказал молодой человек. — Все крупные современные живописцы. Но есть и не современные. На любой, можно сказать, вкус.

— Как-нибудь вы мне их обязательно покажете. Все до одной. А сейчас, к сожалению, я очень тороплюсь и должен, увы, бежать.

— Я к вашим услугам, — сказал молодой человек, прислонившись к стене и сунув руки в карманы. — Вам они понравятся, я в этом нисколько не сомневаюсь.

— Смею вас заверить, мне лучше знать, что мне понравится, а что нет, — не без яда заметил Носуорт, но молодой человек пропустил его слова мимо ушей.

Носуорт опустился на стул и долгое время сидел молча, глядя перед собой отсутствующим взглядом. Этуотер тем временем смотрел картины других художников — их в галерее было всего несколько. И тут в дверях возник сам виновник торжества — он был зол и взволнован.

— Привет, — сказал Прингл Этуотеру и, повернувшись к молодому человеку, спросил:

— Еще что-нибудь продалось?

— Думаю, удастся пристроить «Девичий стан».

— Кому?

— Такие сведения мы не даем.

— Не даете? — процедил Прингл. — В таком случае, раз уж я застал вас, чего мне все утро сделать не удавалось, хотел бы задать вам вопрос: что происходит с каталогом?!

— А чем вам не нравится каталог?

— Тем, что ошибок в нем не меньше, чем в школьном сочинении.

— Дали бы нам тексты заранее, не было бы ошибок; я, например, ваш почерк совершенно не разбираю, — буркнул молодой человек и, лениво оторвав спину от стены, вновь уселся за стол. Людей в галерее с каждой минутой становилось все больше.

— Утром народ был? — спросил Прингла Этуотер.

— Могло быть хуже, — обронил Прингл. Он пребывал в таком раздражении, что не мог говорить и, нервно потирая руки, молча бродил из угла в угол.

— Боюсь, мне пора обратно в музей, — сказал Носуорт.

Поклонники живописи Прингла продолжали прибывать. Появилась Лола. Она была в плаще и в разноцветном шарфе на шее. Этуотера она увидела сразу:

— Я на минутку. Убегаю, — сообщила она ему.

— Я тоже.

— А ты почему?

— Надо на работу.

— Не хочешь пойти со мной в кино?

— Нет.

— Почему?

— Работы полно.

— Но сегодня вечером ты ведь ко мне придешь?

— А как же, конечно.

— Очень хороши, правда? — сказала Лола, имея в виду картины Прингла.

— Да, очень.

— Эти портреты тебе кого-то напоминают?

— Всех сразу.

Галерея заполнилась. В воздухе чувствовалось напряжение: казалось, посетители в себе не уверены. Пришли все знакомые Прингла, было и несколько журналистов, с которыми Прингл постоянно ссорился. Сам Прингл пребывал в таком раздражении, что разговаривать с ним было невозможно; он стоял в углу и кусал ногти. Барлоу, Верелст и мистер Шейган вошли почти одновременно. Мистер Шейган купил каталог. Барлоу остановился, осмотрелся и подошел к Этуотеру.

— Реймонду удалось собрать неплохую компанию, — сказал он и внимательно посмотрел на Лолу. Этуотер их познакомил.

— Я послал Харриет Твайнинг приглашение. Как ты думаешь, она придет? — спросил Прингл, подходя к Этуотеру.

— Кто ее знает.

Про себя же Этуотер подумал, что Харриет придет вряд ли. Он слышал, как Барлоу говорит Лоле: «Зашли бы как-нибудь», и как Лола дает ему свой номер телефона.

— Сам понимаешь, мне наплевать, придет она или нет, — продолжал Прингл. — Но приглашение решил послать.

— Ну, мне пора, — сказала Этуотеру Лола. — У меня встреча.

— До свидания.

— У видимся сегодня вечером, — сказала она и вышла из зала, поправляя шарф.

— От этой девушки ты не отделаешься никогда, — сказал Барлоу.

— И что ты мне в этой связи предлагаешь? У тебя есть для меня на примете кто-то еще?

— Нет, — сказал Барлоу. — Боюсь, что нет.

Собравшиеся говорили одновременно.

— Не знаешь, как зовут вон того черноволосого, который пришел прямо перед тобой? — спросил Этуотер.

— Верелст. Он иногда покупает у меня картины, — ответил Барлоу.

Они с интересом наблюдали за тем, как наслаждается живописью мистер Шейган. Каждую картину он рассматривал очень внимательно, как будто выставлена только она одна. Когда он проходил мимо них, Барлоу сказал:

— Привет, мистер Шейган.

— Мистер Барлоу! Выставка, доложу я вам, — первый класс.

— Вы, я вижу, любитель изобразительного искусства.

— Да, обожаю картины.

— В самом деле?

— Когда я осенью был в Париже, — сказал мистер Шейган, — я заплатил тридцать тысяч франков за картину вдвое меньше этих.

— Вот человек, который их написал, — сказал Этуотер. — Он может писать и картины поменьше. — И с этими словами он ухватил за локоть Прингла, который в унынии бродил по залу.

— Рад встрече, мистер Прингл, — сказал мистер Шейган. — У вас потрясающая выставка.

— Надеюсь, вы пришли в себя после вечеринки, — сказал Прингл. Он всегда злился, когда его не узнавали.

— Для старика Шейгана такая вечеринка — пустяк. Здесь вообще веселиться от души не умеют. Но в одном вам не окажешь, ребята. Вы сразу распознали мое слабое место, раз послали мне приглашение на выставку.

— Вы же знаток, ценитель живописи — сказал Барлоу.

— Да, люблю искусство, — признал мистер Шейган. — Жить без него не могу.

— Не можете?

— Так уж я устроен.

— Не беспокойтесь. Мы вас не обидим. Вы среди друзей.

У Прингла был такой вид, как будто он хотел продать мистеру Шейгану картину втридорога, однако он ничего не сказал.

— У меня тоже есть работы, которые вам могут понравиться, — сказал Барлоу. — Приходите ко мне как-нибудь.

— Вы что, художник, мистер Барлоу?

Барлоу ответил утвердительно.

— Класс, — отреагировал мистер Шейган. — А вы, мистер Этуотер?

— Увы, нет, я не художник.

— Что ж, — сказал мистер Шейган, — всем нам создавать красоту не по силам… Взять хотя бы нас, издателей, ведь мы — люди творчески несостоявшиеся. Может, в жизни мы и не всегда поступаем по справедливости, но в мечтах мы лучше, чем в жизни, много лучше.

— Вы в этом уверены?

— Уверен, не то слово, — сказал мистер Шейган.

— Вы к себе несправедливы, мистер Шейган, — сказал Барлоу. — Как бы то ни было, давайте выйдем отсюда и чего-нибудь выпьем. Выпьем за справедливость, за то, чтобы наши мечты сбывались. Ты сейчас можешь отлучиться, Реймонд?

— Нет, — ответил Прингл, — я жду одного человека.

— А ты, Уильям?

— А я должен вернуться в музей. У меня работа стоит.

— Ну что ж, нет, так нет, — сказал Барлоу. — Нам-то с мистером Шейганом ничто не помешает выпить. Не сейчас, так в следующий раз.

Носуорт по-прежнему сидел на стуле — его обступили несколько недавно пришедших знакомых, и его за ними не было видно. Верелст — все это время он разговаривал с молодым человеком, директором галереи, — прошел через комнату. Сегодня он был еще меньше похож на еврея, чем накануне вечером. Одет он был безупречно. Этуотер заметил, какие у него дорогие туфли.

— Вот мы и встретились, — сказал ему Верелст.

— Добрый день, — отозвался Этоутер и познакомил Верелста с Принглом.

— Почти на всех картинах я вижу красные ярлычки, — сказал Верелст.

— Это потому, что в большинстве своем они позаимствованы из частных коллекций, — объяснил Прингл. Он был угрюм, очень нервничал и все время грыз ногти.

— Картины очень хорошо развешены, — сказал Верелст. Выставка, скорее всего, показалась ему совершенно никчемной, однако Прингла он обижать не хотел. Прингл же всегда чувствовал, когда кому-то не нравились его картины. Эти люди действовали ему на нервы. Он подолгу разъяснял им смысл своих работ, и чем сложнее оказывалось убедить их в своем таланте, тем настойчивее он требовал, чтобы они вникали в мельчайшие особенности его живописи. Он творил исключительно ради тех, кто пел ему дифирамбы. Таким зрителям он часто предлагал ему позировать, но сегодня он был в отвратительном настроении, и обратить Верелста в свою веру не стремился.

— Лучше всего смотрятся работы, висящие в дальнем конце комнаты, — только и сказал он.

— Да, у дверей свет падает неудачно, — согласился Верелст. — А мы вчера вечером неплохо повеселились, правда ведь? — заметил он, обращаясь к Этуотеру.

— Вам понравилось?

— Я смотрю, вы со Сьюзан хорошие друзья. А вот я вижусь с ней очень редко. Она ведь нарасхват.

— Да, у нее расписан каждый день.

— Кстати, мы договорились встретиться на следующей неделе, — сказал Верелст. — Впервые за много месяцев.

— Неужели?

— Именно так. За много месяцев. До этого, собственно, мы встречались всего один раз, да и то в гостях.

— А знакомы вы давно?

— О, нет. Познакомились мы недавно, а потом я уехал заграницу, вот почему я так обрадовался, когда вчера вечером вас увидел.

— В этом ресторане кого только не встретишь.

— Что верно, то верно. Там все бывают.

Тут к ним быстрой походкой подошел молодой человек, директор галереи, и сказал Верелсту:

— Есть еще одна работа, которую я мог бы позаимствовать из частного собрания. Очень недурна. Барнхейм мечтал ее заполучить.

— Великолепно, — сказал Верелст. — Дайте мне знать.

— Постараюсь прислать вам фотографию.

— Вы покупаете много картин? — спросил Верелста Этуотер.

— Приходите как-нибудь — увидите. К сожалению, большая часть не развешена.

— В таком случае я пришлю вам письмо, — сказал молодой человек, директор галереи.

— Да, — сказал Верелст. — Изложите мне все в письменном виде. — Держался он с безразличием истинного коллекционера и рассеянного аристократа — и даже слегка переигрывал.

— Не хотите ли как-нибудь на днях со мной позавтракать? — спросил он Этуотера.

— Был бы рад.

Носуорт встал со стула, на котором просидел все это время, и направился к выходу, не отвечая на приветствия знакомых.

— На сегодня с меня хватит, — сказал он. — К тому же, я обещал дать интервью одному чеху.

— Мне тоже надо идти, — спохватился Этуотер. — До свидания, — сказал он Верелсту.

— До свидания, — сказал Верелст. — Обязательно приходите завтракать — я дам вам адрес отеля, о котором зашел разговор вчера вечером.

— Так значит, у тебя нет времени пропустить стаканчик со мной и с мистером Шейганом? — спросил Этуотера Барлоу.

— Не могу.

— Вы что, уже уходите, мистер Этуотер? — искренне удивился мистер Шейган. — Вы не забыли, ребята, что я жду вас к себе в гости?

— Пошли, — сказал Барлоу мистеру Шейгану. — А то кафе закроется.

— Закроется? — переспросил мистер Шейган. — С чего это оно закроется?

— Долго объяснять, — сказал Барлоу. — Я вас не обманываю. Я еще зайду, Реймонд.

Барлоу и мистер Шейган вышли из галереи. Носуорт и Этуотер последовали за ними, но не так быстро.

Когда они проходили мимо молодого человека, директора галереи, Носуорт сказал:

— Всего вам наилучшего.

Старик в дверях прошамкал беззубым ртом: «Такси, сэр?» и криво ухмыльнулся. Улица была залита солнцем.

— Придется ехать в музей на автобусе, — сказал Носуорт. — А то я уже опаздываю.

— Это какой-то важный чех?

Носуорт кивнул.

— С кем это вы разговаривали? — спросил он.

— Его зовут Верелст.

— О да, — сказал Носуорт. — У него есть пара отличных вещиц.

— Вы что-нибудь про него знаете?

— Он коллекционер.

— А что еще?

— Я думаю, он еврей, а вам как кажется?

— Думаю, да.

Из-за дорожных работ автобус ехал какими-то закоулками. Когда они приехали в музей, оказалось, что чех уже некоторое время ждет Носуорта. Это был робкого вида человек, не желавший говорить ни о чем, кроме науки. Когда его познакомили с Носуортом, он спросил:

— Êtes vous professeur?

— Non.

— Pourquoi pas?

— Parce-que c’est trop difficile[19].

Чех сел и стал вынимать бумаги из блестящего черного портфеля. Носуорт задумчиво смотрел на чеха. Этуотер удалился к себе в кабинет.

13.

Рассуждая о недостатках и достоинствах общих друзей, Барлоу сказал Этуотеру:

— Прингл был задуман природой как мужчина, из которого женщины тянут деньги, и, в качестве компенсации, Господь даровал ему темперамент человека, которому этот процесс доставляет удовольствие.

— Ты имеешь в виду Ольгу?

— Вместо одной Ольги со временем будет другая.

Барлоу поддел спагетти и, накрутив на вилку, отправил в рот.

— Его выставка имеет большой успех. Я был бы рад, если бы моя осенняя пользовалась такой же популярностью.

— Шейган что-нибудь у тебя купил?

— Он хотел приобрести у меня две вещицы и прислать деньги из Америки, когда вернется. На его счету в здешнем банке средств оказалось недостаточно.

— И ты согласился?

— Кончилось тем, что он купил у меня рисунок и заплатил один фунт в счет причитающейся суммы.

— Широкая натура.

— Он помешан на красоте, — сказал Барлоу. — Это его собственные слова.

— Как у него с Харриет?

— Она его к себе не подпускает. У нее остался его золотой портсигар. Он ужасно расстроен.

— Да, Харриет палец в рот не клади.

— Харриет — славная девушка, — сказал Барлоу. — Но для меня, пожалуй, чересчур умная.

— Как Софи?

— Софи уехала к сестре. Когда вернется — неизвестно.

— Так тебе кажется, что Реймонд влюбился в Харриет?

— Теперь, по крайней мере, он перестанет целыми днями звонить Софи. Я не боюсь, что он ее уведет, но эти звонки мне не нравятся.

— Он что, и сейчас часто звонит ей?

— Нет, не думаю, — сказал Барлоу. — А впрочем, не знаю. Говорят, ты вчера вечером ужинал с Сьюзан Наннери?

— Да.

— Она славная, — сказал Барлоу. — Не мой тип. Но славная.

— Мне она нравится.

— Официант, черный кофе, — сказал Барлоу. — Будешь черный кофе? Два черных кофе. И я выкурю одну дешевую сигару. У тебя какие?… Вообще-то, я хотел поговорить с тобой не о женщинах, а о картине, которую на днях приобрела Наоми Рейс.

— Да, вещица что надо.

— В хорошем состоянии?

— Немного sfumato[20]. Чем-то напоминает Вальдеса[21].

14.

Этуотер сидел внизу в баре. Сидел на высоком табурете у стойки и ел чипсы.

— Что будете пить, сэр? — спросил его бармен.

Этуотер никак не мог вспомнить, как зовут бармена, Джордж или Джон.

— Я жду одного человека, — сказал он.

В баре было пусто, если не считать двух молодых людей, с виду сутенеров, сидевших у другого конца стойки.

— А все из-за прохудившихся резиновых прокладок, — сказал один. — Я это сразу понял.

— Тебе лучше знать, — сказал другой и добавил — уже бармену: — Как ты после вчерашнего, Джордж?

— Вы-то сами как, сэр?

— А ты мне в четверг неплохой коктейль смешал, командир.

— Наш специальный, сэр?

— «Старый итонец» называется.

— Да, это хороший коктейль, ничего не скажешь, сэр.

— Хороший — не то слово, Джордж.

— Пришелся, значит, вам по душе, сэр?

Молодой человек облокотился о стойку и заметил:

— Я вот что тебе скажу, Джордж. После двух таких коктейлей я на ногах не стоял. Факт.

Сказано это было с такой же уверенностью в голосе, как говорят: «Вчера вечером у меня так развязался язык, будто я год слова никому не сказал!» Этуотер ел чипсы. В бар вошел старик в оранжевом галстуке. Чем-то он напоминал военного. Судя по его виду, в свое время он мог состоять на медицинской службе в какой-нибудь балканской армии. Старик поглядел по сторонам и подсел к стойке.

— Что будем пить сегодня, сэр? — спросил бармен.

— Как обычно, Джордж, — отозвался старик и покосился на Этуотера.

— Как идут дела, Джордж? — спросил бармена один из молодых людей.

— Не жалуемся, сэр.

Бармен стал переставлять бутылки под стойкой. Старик поерзал на своем табурете, сделал глоток из стоявшего перед ним стакана и сказал:

— Сегодня не так парит.

— Да, пожалуй.

— Вы не передадите мне маслины?

Этуотер подвинул старику маслины, чипсы и соленый миндаль, а также коробку спичек и заказал себе мартини.

— По-моему, мы знакомы, вам не кажется? — подал голос старик.

— Боюсь, что нет.

— Может, я ошибаюсь.

— Я, во всяком случае, вас не помню.

— Выпить не хотите?

— Благодарю, я только что заказал.

— Повторим?

— Нет, спасибо. Я жду одного человека.

Этуотер ел чипсы. Старик ушел. Как видно, ненадолго: на стойке остался его недопитый стакан, а рядом лежали лиловые перчатки и потрепанная книга в мягкой обложке под названием «L’Ersatz d’amour»[22]. Неужели ему придется ждать Сьюзан в баре всю ночь? Молодые люди выпили еще по одной.

— Славно посидели, — сказал один.

— Славно, ничего не скажешь, — отозвался второй.

— Я тебе одно скажу: за прокладкой нужен глаз да глаз, — сказал первый.

— Это точно.

Старик вернулся. Он вновь подсел к стойке, закурил и предложил сигарету Этуотеру, который, поблагодарив, отказался.

— Похоже, ваш друг уже не придет, — сказал он.

— Женщины считают своим долгом заставлять себя ждать.

— А, так это женщина?

— Да, — сказал Этуотер. — Женщина.

Старик деликатно покашлял.

— В кино бываете? — спросил он.

— Очень редко, — ответил Этуотер, сделав глоток мартини. — И без кино развлечений хватает.

Надо было купить газету, подумал он. А вдруг она вообще не придет? Молодые люди выпили по последней и слезли со своих табуретов.

— Бывай, командир.

— Спокойной ночи, сэр.

— Держись, Джордж.

— И вам того же, сэр.

Этуотер допил мартини. Он с удовольствием заказал бы еще порцию, но тогда надо было бы либо угостить старика в оранжевом галстуке, либо дать тому возможность угостить себя. Ему же не хотелось ни того, ни другого. Бармен принялся мыть стаканы. Протерев стакан, он поднимал его на свет и пристально в него вглядывался, словно стремясь убедиться, что спиртное, которое в него наливали, не разъело поверхность стекла.

— Автомобилями тоже не интересуетесь? — спросил старик в оранжевом галстуке.

— Не особенно, — ответил Этуотер.

Придет сегодня эта девчонка или нет? Очень похоже на то, что не придет. Старик стал рассказывать, что он часто по воскресеньям отправляется в длинные автомобильные прогулки. «Чтобы нагулять аппетит», — выразился он. Этуотер ел чипсы. Бармен отошел к дальнему концу стойки и раскрыл вечернюю газету, которую достал из маленького бумажного пакета. Старик тяжело вздохнул и сказал:

— Уже поздно.

— Да.

— Вы не обидитесь, если я скажу вам всю правду?

— Обижусь, и очень, — сказал Этуотер. — Терпеть не могу, когда мне говорят всю правду. Джордж, еще один мартини.

— Сухой, сэр?

— Сухой.

В бар вошел молодой человек в сопровождении двух девиц. Они сели за столик, и одна из девиц сказала:

— Я заставила ее встать передо мной на колени и извиниться.

Судя по выражению ее лица, эта маленькая толстушка в галстуке офицера артиллерийского полка говорила чистую правду.

— Несколько месяцев счастья — даже не месяцев, а недель. И на том спасибо, — сказала вторая девица.

— Живи сам и дай жить другим — вот моя жизненная философия, — сказал молодой человек. Он одернул свой двубортный пиджак, подошел к стойке и заказал два «Кловер Клаба» и «Сайдкар». Где-то за стеной зазвонил телефон. Вошел официант.

— Мистер Уотер? — спросил он. — Здесь есть джентльмен с такой фамилией?

— Да, — сказал Этуотер, — скорее всего, есть.

— Вас к телефону, — буркнул официант и, повернувшись к бармену, сказал: — Нерон-то проиграл.

— Ты его, надеюсь, не сыграл?

— Еще как сыграл.

— Иди ты!

— Эта лошадь, помяни мое слово, будет вторым Тиши, ничуть не хуже, — сказал официант.

— В следующий раз будешь умнее, — сказал бармен.

Официант вытер рот тыльной стороной ладони. Этуотер вышел из бара и направился к телефону. В трубке, где-то очень далеко, раздался голос Сьюзан:

— Мне ужасно жаль, но сегодня вечером мы не увидимся. Я загородом.

— Понятно.

— И никак не могу уехать.

— Что значит, не можете?

— Вы на меня не в обиде, скажите?

— В обиде.

Она засмеялась.

— Нет, этого не может быть.

— Ладно, я на вас не в обиде.

— Я себя чувствую ужасно виноватой, — сказала она. — Гадкой маленькой сучонкой, вот кем я себя чувствую.

— Вы прощены, — сказал Этуотер. — Я не сержусь.

— Нет, правда, мне ужасно стыдно.

— Не стыдитесь раньше времени.

Она снова засмеялась.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания.

— Позвоните мне на днях, — сказала Сьюзан.

Этуотер повесил трубку. Проходя мимо него к выходу, старик в оранжевом галстуке остановился и сказал:

— Спокойной ночи. Увидимся.

Этуотер вернулся в бар. Двух мартини на ужин было явно не достаточно, и, поскольку ложиться спать Этуотер еще не собирался, он сел за угловой столик и заказал себе яичницу с беконом. Покончив с яичницей, он позвонил нескольким знакомым, но их либо не было дома, либо они не подходили к телефону. Бар по-прежнему пустовал. Было поздно. Оставалось только одно — зайти к Носуорту. Телефона у Носуорта не было — такими хлопотами, как установка телефона, он себя не обременял, но он почти наверняка был дома.

На улице шел дождь. На Черинг-Кросс-Роуд Этуотер впрыгнул на ходу в автобус, воспользовавшись тем, что тот, пропуская такси, притормозил. Интересно, Сьюзан было весело загородом или нет? В такую погоду загородом вряд ли очень уж весело. С другой стороны, погода там, вполне может быть, совсем другая. Автобус доехал до Тотнем-Корт-Роуд и повернул в сторону Кингз-Кросс. Носуорт жил на верхнем этаже большого дома на северо-востоке Блумсбери. Этоутер сошел с автобуса и повернул в переулок. Дождь прекратился, но тротуары еще не высохли и переливались всеми цветами радуги. Этуотер позвонил в звонок, и привратник открыл входную дверь. Он поднялся по лестнице и постучал в квартиру, где жил Носуорт. Дверь открыл сам хозяин. Он был во фрачных брюках и в нательной рубашке овсяного цвета с длинными рукавами.

— Заходите, — сказал он.

— Вы собирались уходить? — спросил Этуотер.

— Я должен идти на прием в честь чеха, — сказал Носуорт. — Только что отвратительно поужинал в ресторане Павези.

— Я могу у вас посидеть, пока вы будете одеваться?

— У меня на белом жилете какие-то пятна — сию минуту обнаружил. Как вы думаете, прилично будет вместо белого жилета надеть черный?

— Боюсь, что не очень.

— Это не модно.

— Да.

Комната была завалена книгами. В углу лежал камень — Носуорт нашел его во время раскопок в Малой Азии; говорили, что он являлся символом Артемиды Эфесской[23].

— А вот у меня, — сказал Этуотер, — ужин в последний момент отменился.

— Ужин с женщиной, разумеется, — сказал Носуорт. — Как вы считаете, подтяжки надевать?

— О да.

— Вы очень злитесь?

— Очень.

— Я тоже когда-то злился, — сказал Носуорт. — Но с возрастом понял, что требовать от женщин того, что мне надо, бессмысленно: качествами, которые я ценю, они никогда не обладали и обладать не будут. Боже, как они растянулись с тех пор, как я надевал их в последний раз!

— Почему вы пришли к такому выводу?

— Скажу вам прямо: больше я с ними дела не имею. В Париже я иногда посещаю одно заведение на рю де Льеж, но всякий раз прихожу к выводу, что это пустая трата денег. Вы не передадите мне мой белый галстук? Он в верхнем ящике комода. Боюсь, он не слишком чист. Должно быть, после ужина с архиепископами я забыл отдать его в чистку.

Носуорт прицепил все свои медали, почистил щеткой брюки и сказал:

— Говорят, правда, что единственное средство от женщин — это женщины.

— Мало ли что говорят, — сказал Этуотер.

— Я же не утверждаю, что разделяю эту точку зрения.

— Не разделяете?

— Нет ничего хуже этих фраков и смокингов, вы не находите?

— Пожалуй.

— Но без них никуда.

— О да.

— Этот смокинг я купил в Афинах еще до войны. Стоил он сумасшедшие деньги, но зато, как видите, ему сносу нет. Я ничего не забыл?

— Ключ?

— Да, — сказал Носуорт, — ключ. Поскольку времени у меня еще достаточно, а здесь мне предложить вам нечего, давайте по дороге зайдем в «Пламерс Армз». Я не хотел бы приходить раньше всех.

Когда они вышли на улицу, дождь начался снова. Перед входом в «Пламерс Армз» какой-то человек играл на корнете. Он сыграл «Тайнами жизнь полна», после чего вошел в бар с маленьким бархатным мешочком в руках и собрал с посетителей деньги. Носуорт бросил в мешочек несколько полупенсовиков.

— Ну, мне пора, — сказал он.

Они вышли из бара, и Этуотер отправился домой под дождем.

15.

— Привет, Уильям, — сказала Лола.

Всякий раз, когда Этуотер приходил к ней, в ее голосе сквозило удивление, как будто она его совершенно не ждала. Происходило это, даже если он звонил ей с улицы за десять минут до прихода и говорил, что скоро будет.

— Ты меня совсем забыл, — сказала она.

Этуотер сел и оглядел глазами комнату; по стенам висели муаровые японские гравюры. «Мне нужен цвет», — имела обыкновение говорить Лола. Она легла на софу и сказала:

— Почему ты совсем ко мне не приходишь?

— Вот же, пришел.

— Ты никогда не приходишь.

— Прихожу, как только у меня выдается свободная минута.

— Ты ужасно себя со мной ведешь.

— Мужчины вообще ужасно ведут себя с женщинами, — сказал Этуотер. — Могла бы уже заметить.

На столе лежала вилка для поджаривания хлеба, он поднял ее и пару раз несильно ударил Лолу вилкой по руке. Потом встал и пересел к ней на софу; она же продолжала повторять, что он ее «совсем забыл».

— А где Гвен?

— Уехала на выходные.

— Вон как.

— Ты ей не нравишься.

— Знаю, что не нравлюсь.

— И что же ты собираешься в этой связи предпринять?

— Ничего. Ровным счетом.

Потом она говорила об искусстве. Говорила долго. Об искусстве и литературе. Этуотер слушал и курил.

— С кем это ты познакомил меня на выставке?

— Ты имеешь в виду Гектора Барлоу?

— Он симпатичный.

— Находишь?

— Тебе так не кажется?

— Не знаю.

Софа скрипнула. Лола сказала:

— Нет, милый, нет.

— Да.

— Нет, говорю же, нет.

— Да.


— Тогда задерни занавески.

Задергивая занавески, Этуотер видел, как по оконному стеклу сбегают капли дождя, а в доме напротив человек в пальто играет на пианино. Лола сказала:

— В современной скульптуре влияние Архипенко невозможно переоценить[24].

16.

— Если ты действительно не можешь без нее жить, почему бы не сделать ей предложение? — сказал Барлоу. — Я иногда так поступаю. Девушкам это нравится. К тому же, тебе ничего не грозит. Сомневаюсь, чтобы она согласилась. А можно выбить из музея аванс за три месяца вперед и свозить ее на выходные в Брайтон. Впрочем, в Брайтон она тоже не поедет. Наверняка найдутся дела поважней.

— От брайтонского воздуха у меня болит печень, — сказал Этуотер.

— Тогда женись. Старик Наннери в качестве тестя с лихвой окупит тебе все хлопоты и затраты.

17.

Выходя из музея, Этуотер видел, как Носуорт стоит у входа в лучах заходящего солнца в окружении группы негров, которые, судя по всему, еще совсем недавно скакали по деревьям.

— Если вы приходите сюда, — наставлял их Носуорт, — то должны следовать правилам. «Не курить». Написано же черным по белому.

На пожелание Этуотера спокойной ночи он не ответил.

Этуотер направился к метро. Поезда были переполнены: сегодня он вышел из музея позже обычного и попал в «час пик». «Еду к Сьюзан на коктейль, даже не верится», — подумал он. Поезд был переполнен, и ему пришлось всю дорогу стоять. Как это бывает при искусственном освещении, некоторые женщины смотрелись очень неплохо. Этуотер рассеянно наблюдал за ними. На остановке он первым вышел из вагона и первым вошел в лифт, однако лифтер не закрывал дверцы лифта до тех пор, пока из поезда не вышли все пассажиры. Квартира находилась неподалеку от станции. Дверь в подъезд была открыта, на ней висело объявление, приглашавшее гостей подниматься наверх. На лестнице пахло так же дурно, как и в прошлый раз, но валявшийся под ногами мусор убрали, и подниматься теперь было гораздо легче. Когда он дошел до середины лестницы, сверху до него донеслись звуки музыки. Дверь в квартиру на верхнем этаже тоже была открыта, Этуотер вошел и положил шляпу на столик в холле. В дверях, с шейкером в руке, стояла Сьюзан.

— Привет, дорогой.

— Привет, — сказал Этуотер.

— Выпить не хотите?

Она протянула ему коктейль — очень крепкий и малоприятный на вкус. Затем повернулась к нему спиной, пересекла комнату и угостила коктейлем кого-то еще. Этуотер осмотрелся. В комнате собралось много народу, лица некоторых гостей были ему знакомы. Мистер Наннери стоял, облокотившись на камин, и что-то пил из высокого бокала. Он беседовал с Фозерингемом. Этуотер направился к ним. Мистер Наннери кивнул ему и дружески улыбнулся, хотя, по всей вероятности, забыл, что они знакомы. Не успел Этуотер раскрыть рот, как Фозерингем схватил его за руку:

— Мой дорогой Уильям, позвольте мне закончить этот разговор — он для меня жизненно необходим, а потом я должен сказать вам что-то очень важное, — воскликнул он, после чего повернулся к мистеру Наннери и сказал:

— И какие же мои слова вы процитируете в «Нэшнл Инкорпорейтед»?

Мистер Наннери глубоко вздохнул и сказал:

— На этот вопрос я сейчас ответить не готов. Если не можете пить это пойло — вот виски. — Последняя фраза предназначалась Этуотеру.

— А еще ведь рудники? — сказал Фозерингем, видимо, продолжая прерванный разговор.

— Для человека с техническим образованием рудники — вещь неоднозначная.

— Я говорил вам, Уильям, что подумываю сменить работу? — спросил Фозерингем Этуотера.

— Что-то припоминаю.

— Не мог я вам об этом говорить. Это решение я принял только что.

— Сменить работу и уехать в Америку?

— В перспективе, да. Впрочем, Америку можно отложить на год-другой. Мы с мистером Наннери говорили про Сити. Он полагает, что работа в Сити по мне.

— В Сити, спору нет, можно неплохо заработать. А можно и разориться, — изрек мистер Наннери.

— По-моему, мне давно пора начать зарабатывать деньги, — сказал Фозерингем. — Неважно, что у меня нет опыта, и я плохо считаю. Зато у меня есть нюх. Я могу по названиям фирм определить, поднимутся их акции или упадут. Я постоянно просматриваю финансовые разделы газет и в прогнозах ошибаюсь редко.

— Не ошибаетесь в течение длительного времени? Вот ведь что важно.

— Вы будете смеяться, — сказал Фозерингем, — но если вы дадите мне двадцать тысяч фунтов, то к концу года я эту сумму берусь удвоить.

— Очень жаль, что мы не можем сотрудничать. С моим опытом и вашей энергией мы могли бы горы своротить, — сказал мистер Наннери.

Его тусклые глаза сверкнули. Возможно, в молодости он был хорош собой, однако Сьюзан была на него совершенно непохожа.

— Финансы ведь вас не слишком интересуют? — спросил он Этуотера.

— Я мало что в них смыслю.

— Увлекательное дело, доложу я вам, — сказал мистер Наннери. — Даже слишком увлекательное. Отнимает все силы. Возможно поэтому, я и перестал заниматься финансами. А еще потому, что у меня не осталось денег.

— В том-то и штука, — сказал Фозерингем. — И у меня тоже нет денег. Поэтому и иду в Сити.

— У меня было все ровно наоборот. У меня не осталось ни пенса — поэтому я и бросил финансы. Весь вопрос в том, как вы на это смотрите.

— И все-таки что вы думаете о моих планах?

— Все надо тщательно обдумать и взвесить.

— И я того же мнения, — сказал Фозерингем. — Кстати, Уильям, вот о чем я хотел вас спросить. На тот случай если я не стану капиталистической акулой, смог бы ваш музей отправить меня в какую-нибудь командировку?

— Куда?

— О, куда угодно. Это совершенно несущественно. На Суматру или в Гвиану. Туда, где идут раскопки.

— Я предложу вашу кандидатуру, если услышу о чем-то подобном.

— Был бы вам очень признателен. Понимаете, моя нынешняя работа не дает мне никакого удовлетворения. В ней нет размаха.

— Люди по-настоящему одаренные карьеру делают редко, — сказал мистер Наннери. — Они вызывают зависть — в этом вся беда.

— Я бы не причислял себя к «по-настоящему одаренным», — сказал Фозерингем. — Сейчас я уже не тот, но в свое время мне было чем похвастаться.

Этуотер не сводил со Сьюзан глаз. Она стояла в противоположном конце комнаты рядом с Верелстом и, поигрывая шейкером, с нескрываемым интересом слушала собеседника. Верелст стоял, прислонившись к стене; одет он был хуже обычного и, очевидно, накануне лег спать лишь под утро. Это его старило. Сьюзан слушала, чуть повернув голову набок. Верелст говорил хорошо и даже жестикулировал, однако убедить Сьюзан в правоте своих слов явно не стремился. Вид у него при этом был такой, словно он бы очень обиделся, если бы Сьюзан пропустила хоть слово из того, что он говорил. Если стоять с ним рядом, можно было заметить, что в его взгляде сквозила боль, таилась глубоко запрятанная тоска, но было ли это национальной чертой или чем-то благоприобретенным, douceur, передавшимся ему от многочисленных подружек, Этуотер сказать затруднялся. Пробираясь сквозь толпу гостей к Сьюзан, Этуотер обменивался репликами со знакомыми. Когда он подошел к ней, Верелст сказал:

— Не проходит и дня, чтобы мы с вами не встретились.

— Да, действительно.

— Как выставка вашего друга Прингла? Имеет успех?

— И немалый.

— Сьюзан собирается ко мне посмотреть картины, которые я приобрел буквально на днях, — сказал Верелст. — Буду рад, если придете и вы.

— Ему достались великолепные рисунки, — подтвердила Сьюзан. — Вчера мне довелось увидеть некоторые из них. Обязательно приходите.

— Конечно, с удовольствием.

— Пойду налью себе чего-нибудь выпить, — сказал Верелст и направился к столу с бутылками.

— Сядьте и поговорите со мной, — сказала Этуотеру Сьюзан.

— Вы сегодня со мной не поужинаете? — спросил Этуотер.

— Не могу.

— Когда я увижу вас снова?

— Не знаю.

— Почему не знаете?

— Я уезжаю.

— Надолго?

— Нет, — ответила она. — Ненадолго.

— Я совсем вас не вижу.

— Я знаю, — сказала она. — Когда вернусь, будем видеться чаще.

— А когда вы возвращаетесь?

— Не знаю. Довольно скоро.

— Я обязательно должен увидеть вас перед отъездом. Можно я увижу вас перед отъездом? Я и сам скоро уезжаю, и тогда мы не увидимся тысячу лет.

— А зачем вообще нам встречаться?

— То есть как, зачем? Мне это доставляет удовольствие.

— Но ведь я в вас не влюблена. Говорю же, я ненавижу влюбляться. И не хочу.

И она встряхнула шейкером, который по-прежнему держала в руке, и бросила Этуотеру в стакан то, что осталось от апельсина, в основном — мякоть и косточки.

— Если вам так уж хочется, давайте встретимся перед отъездом, — сказала она.

— Конечно, хочется.

— Хорошо, договорились. Но влюбляться в вас я не стану, так и знайте.

— Хорошо.

— Уезжаю я скоро, поэтому мне это, если честно, не очень удобно.

И она воззрилась на него своими огромными глазами.

— Как жаль, что вы уезжаете, — сказал Этуотер.

— Думаю, ненадолго. Но мне хочется уехать. А теперь, — сказала она уже громче, — давайте все напьемся до чертиков!

Гости остались очень довольны вечеринкой и разошлись поздно. Сьюзан куда-то подевалась, но ушла она с Верелстом или с кем-то еще, Этуотер не знал. Что вечеринка подошла к концу, он понял, только когда вдруг обнаружил, что в комнате их осталось всего трое: он, Фозерингем и мистер Наннери.

— Мы где-то встречались, — сказал Этуотеру мистер Наннери. — Вот только где, не соображу.

— Это было поздним вечером, несколько недель назад. Мы встретились в дверях вашей квартиры, на верхнем этаже. Мы со Сьюзан возвращались из ресторана.

— Ну конечно, конечно же! — вскричал мистер Наннери. — Именно так. Не могу вам передать, как я здорово в тот вечер повеселился.

Фозерингем, который весь вечер не закрывал рта, теперь слонялся по комнате в поисках чистого стакана.

— Вы со Сьюзан часто встречаетесь? — спросил Этуотера мистер Наннери.

— Ваша дочь совершенно неуловима, — ответил Этуотер.

— Знаю, знаю, — сказал мистер Наннери. — Я и сам ее почти не вижу. Кстати, она мне сегодня заявила, что уезжает. И вы думаете, я знаю, куда? Ничуть не бывало. Вы, надо полагать, тоже не знаете?

— Боюсь, что нет.

— Я так и думал, — сказал мистер Наннери. — Разумеется, это не моего ума дело, но я решил, что спрошу вас, вдруг вы в курсе…

— Нет, не в курсе.

— С моей стороны это не более чем любопытство, не думайте…

Фозерингем встал на четвереньки и полез под диван посмотреть, нет ли там случайно чистых стаканов. Потом вдруг вскочил и бросился к Этуотеру:

— Уильям, Уильям, где чистые стаканы? Мне очень нужен чистый стакан.

— Зачем?

— Микробы. Береженого Бог бережет.

— Надо посмотреть, осталась ли какая-нибудь еда, — сказал мистер Наннери, — и, если осталась, немедленно ее съесть. Надеюсь, вы оба не торопитесь.

— Я вам еще не надоел? — спросил Фозерингем.

— Нет, не надоели.

— Вы уверены?

— Более чем.

— Правда?

— Да.

— Если вы и в самом деле уверены, что я вам еще не надоел, я, так и быть, остаюсь. И если найду чистый стакан.

Мистер Наннери отыскал сыр и банку сардин.

18.


— Разумно ли это? — усомнилась миссис Рейс. — Стоит ли игра свеч?

— Разумно — вряд ли, — сказал Этуотер. — Но, пожалуй, удобно.

— И давно у него этот дом?

— Только что снял. Он узнал про него у Андершафта, который жил поблизости.

— Жить загородом с Андершафтом — это одно, — рассуждала миссис Рейс. — С Принглом — совсем другое.

— Риск был бы в обоих случаях, — сказал Этуотер. — Меня он позвал потому, что Апфельбаум, галерист, разорился. Об этом я узнал от Реймонда. Поэтому меня зовут на тех же условиях.

— И каких же?

— На условиях целесообразности.

— А там уютно?

— Не сказал бы.

— Даже не знаю, что вам и посоветовать, — сказала миссис Рейс.

— Очень удачно, что доктор Апфельбаум приехать не сможет. Ведь если бы Реймонд жил с ним в одном доме, он так бы ему хамил, что наверняка нажил бы себе врага на всю жизнь. А теперь он, глядишь, когда-нибудь Реймонду и пригодится.

— Подумать только, чем платят нам за наши услуги, — вздохнула миссис Рейс. — Вы помните Дженнифер?

— Да.

— Так вот, Вочоп не выходит у нее из головы, поэтому она, в надежде его повидать, по вечерам является ко мне не меньше трех раз в неделю.

— И как вы вышли из положения?

— Пришлось нанять другую машинистку, только и всего, — сказала миссис Рейс. — Хотя новая куда дороже.

19.

— Возможно, вам будет любопытно, — сказал Этуотер.

— Очень может быть, — сказала Сьюзан.

— Ну что, пойдем?

— Давайте пойдем.

— А потом где-нибудь поужинаем, хорошо?

— Почему бы и нет.

— Тогда поехали. А то ведь это далеко, на другом берегу реки.

Когда они приехали, было уже почти восемь, и в кассу стояла небольшая очередь. Они повернули налево и поднялись по лестнице на галерею.

— Никогда еще не была на боксе, — сказала Сьюзан.

— Сегодня вы получите удовольствие. Когда встречаются чемпионы, не так интересно.

По другую сторону от ринга, там, где места были незарезервированы, народу набралось полно. Зарезервированные места тоже были в основном заняты, но два стула в первом ряду у прохода, рядом со Сьюзан, пока пустовали. За ними сидела какая-то женщина, еще несколько женщин заняли места перед ними, возле самого ринга. Одна из них, в бежевой шляпке, была очень недурна собой, женщина же, сидевшая рядом выше, была, напротив, некрасива. Ее сопровождал мужчина крохотного роста с седыми усами и с большой булавкой фальшивого жемчуга в галстуке.

— Когда мы входили, кто-то сказал, что сегодня будет отличный бокс, — заметил он.

Черные квадратные абажуры на лампах над рингом были обклеены газетными вырезками, на канатах вокруг ринга были развешены красно-белые плакаты, рекламирующие программу на следующую неделю.

— Надо надеяться, эти плакаты поснимают, когда начнется бокс? — спросила у своего спутника сидевшая сзади женщина.

— Можешь не беспокоиться, — отозвался коротышка с усами.

Светло-желтый куполообразный потолок был едва виден из-за поднимавшегося вверх густого табачного дыма. Вокруг галереи, где они сидели, на равном расстоянии располагались шоколадного цвета колонны с завитушками на карнизах, очень напоминавшие театральную декорацию. Этуотер купил программу. Всего за вечер должно было состояться пять боксерских матчей.

— Первых двух боксеров зовут Юный Мосс и Джек Эванс, — проинформировал свою спутницу Этуотер. — Мосс — из Кингз-Кросс.

— А второй откуда?

— Сказано только, что из Уэллса.

— И что они собой представляют?

— Мальчишки.

Человек в белом свитере начал снимать с канатов развешенные вокруг ринга плакаты. Вечер был прохладный, однако в зале, особенно внизу, у ринга, было очень жарко.

— Вы по-прежнему в тех же мыслях? — спросил Этуотер.

— Да.

— Почему?

— Сама не знаю, — сказала Сьюзан. — Так уж я устроена.

На ринг поднялся юный Мосс. У него были блестящие черные волосы. Следом за ним в проходе появился Джек Эванс. Оба были худы и в одинаковых черных халатах. Ведущий прокричал их имена, и грянул гонг. В первых двух раундах ничего особенного не произошло: противники прыгали по рингу и колотили друг дружку что было сил.

— Еврей смазливее, — сказала Сьюзан. — Но второй мне нравится больше.

— Он и боксирует лучше.

В третьем раунде Мосс хуком правой отправил Эванса в нокдаун, но тот, когда рефери досчитал до пяти, поднялся и нанес противнику один за другим несколько весьма ощутимых ударов.

Сил у обоих хватало, а вот обороняться ни тот, ни другой нужным не считал. Когда зазвучал гонг, лицо у Эванса покраснело, Мосс же даже не вспотел.

— И долго они будут колошматить друг друга? — поинтересовалась Сьюзан.

— Этот бой продолжается всего восемь раундов.

— А остальные?

— Пятнадцать.

Ведущий не особенно следил за тем, что происходит на ринге; он стоял в проходе и болтал с друзьями. Мосс и Эванс старались изо всех сил. В седьмом раунде Эванс выглядел предпочтительнее, но победу одержал Мосс. Боксеры пожали друг другу руки и расцеловались.

— Нет, вы видали?! — воскликнула Сьюзан. — Они целуются.

— Это у них часто бывает.

— Правда?

— Да.

— Как это мило, согласитесь?

Мосс и Эванс нырнули под канаты, спустились с ринга и направились вверх по проходу в раздевалку.

— Стало быть, я вам не нравлюсь, да? — сказал Этуотер.

— Не валяйте дурака.

— Я и не думаю валять дурака.

— Опять вы за свое.

— Хорошо, не буду.

Следующими на ринг вызвали тоже совсем еще мальчишек, но эти двое были постарше и покрупнее. Ни тот, ни другой филигранной техникой, прямо скажем, не отличались, они, как и первые двое, махали кулаками, не слишком заботясь об обороне. После шестого раунда оба все чаще входили в клинч, и зрители даже начали свистеть; бой между тем продолжался, противники явно утомились, оба сопели и тяжело дышали. Сидевший сзади мужчина с фальшивым жемчугом в галстуке решил их подбодрить и крикнул:

— Давай, ребята. Жми.

— Ты видел Карнеру после проигрыша? — спросила сидевшая рядом с ним женщина.

— Карнеру? — переспросил ее спутник с таким искренним изумлением, словно ее вопрос лишен был всякого смысла, — то ли потому, что он видел Карнеру каждый божий день, то ли потому, что никогда его не видел. Бой закончился, и парень из Кэннинг-Тауна одержал победу по очкам над своим противником из Хокстона.

— Ну как? — спросил Этуотер. — Нравится?

— Нравится. Забавное зрелище.

— Следующая встреча будет более важной.

— Почему?

— Встречаются боксеры второго полусреднего веса.

Один боксер был в красных трусах и в бежевом халате, второй — в зеленых трусах с какой-то вышивкой, напоминающей пентаграмму. Вместо халата на нем было длинное женское пальто, тоже зеленого цвета, но темнее, чем трусы. Перед тем, как выйти на середину ринга, он поцеловал рукав своего пальто, а также какую-то вещь, которую держал в руке, что-то вроде куска материи или детали туалета. Когда грянул гонг, секундант забрал у него эту вещь вместе с зеленым пальто. Сьюзан спросила:

— Как это понимать?

— Это пальто его девушки, — сказал Этуотер. — Поцеловал он его в надежде, что оно принесет ему счастье.

— Как это романтично.

— А, по-вашему, нет?

— А что было у него в руках?

— Бюстгальтер, насколько я понимаю.

— Вы шутите.

— Нисколько.

— Бюстгальтер его девушки?!

— Не знаю. Может быть, у него две девушки: у одной он позаимствовал пальто, у другой — эту вещицу…

— Трогательно.

— Трогательно, что у него две девушки?

— Нет, трогательно, что он целует эти вещи.

— Я бы вам больше нравился, если б сделал то же самое?

— Вы мне и так нравитесь, — сказала Сьюзан. — Просто в том, что мы нравимся друг другу, нет никакого смысла.

— Почему?

— Нет, и все тут.

— Может, вы и правы.

— Ну конечно, права. Скажите, тот, у кого рисунок на трусах, — еврей, как вам кажется?

— Похоже на то.

— Как его зовут?

— Эрни Хаймс. Он из Бермондси.

— Мне евреи нравятся.

— Я это заметил.

— Они все так себя ведут, — пояснила Сьюзан. — Целуют пальто, и все такое прочее.

— Я знаю.

Она засмеялась.

— Откуда вы знаете?

— В любом случае он вряд ли победит.

— Не его ли девушка сидит вон там, внизу?

— Не исключено.

И действительно, сильнее оказался боксер в красных трусах. С низким лбом, расплющенным носом и надувшимися, как на анатомическом рисунке, бицепсами, он словно сошел с карикатуры восемнадцатого века. Звали его Динамит Хаскинс; удар у него был сильнее, чем у еврея, зато Хаймс был проворнее и увертливее. Хаскинс бил куда попало, и бил сильно; в результате, в середине десятого раунда Хаймс схватился обеими руками за левый бок, и тут же прозвучал свисток рефери. В зале недовольно загудели. Сидевшая сзади женщина прокомментировала:

— Ничего страшного. Все с ним в порядке.

— А ты откуда знаешь? — полюбопытствовал ее спутник.

— Он, как Сьюзан Ленглен, — сказала женщина. — Не хочет проигрывать.

— Что за вздор, — сказал мужчина с булавкой из фальшивого жемчуга в галстуке. — Один раз Хаскинс уже ударил его ниже пояса.

— Не было такого.

— Говорю же, ударил, — стоял на своем мужчина. — Он отличный боксер, вот только бьет куда придется.

— Неправда, он чисто выигрывает.

— В тот раз, повторяю, он ударил его ниже пояса, — сказал мужчина. — Зуб даю.

Зрители продолжали выражать свое недовольство, кто-то крикнул: «Мало ему! Дал бы ему по хребту — и дело с концом!»

Секунданты, рефери и ведущий обступили Хаймса. Зрители по-прежнему выражали недовольство. Хаскинс отошел в свой угол, сел на табурет, а потом встал и перешел в угол Хаймса, что-то ему сказал, после чего поднял руки над головой и, опустив голову, развел руками в перчатках, давая тем самым понять, что поступил нехорошо. По залу прошел смешок, кто-то зааплодировал. Победителем был признан Хаймс. Объявили перерыв.

— Да, кстати, раз уж я так вам нравлюсь, — сказала Сьюзан, — как там поживает ваша подружка, которая так смешно одевается?

— А что вас интересует?

— Вы с ней еще видитесь?

— Изредка.

— Господи, не все ли мне равно! — воскликнула Сьюзан.

— Я знаю, что вам все равно.

— Думаете, я не понимаю?

— А что, понимаете?

— Да, — сказала она. — Но от этого ничего не меняется.

— Почему?

— Не знаю. Так мне кажется.

— Ясно.

— Вообще-то вы милый, — сказала она.

— Вы находите?

— Да, я это чувствую.

— В любом случае, я почти вас не вижу, поэтому не все ли равно…

— А что если мне не все равно?

— Вам совершенно все равно.

— Не будьте таким, — сказала она.

— Каким?

— Мне это не нравится.

— Ерунда.

— Да, — повторила она, — не нравится.

— Что ж, меня не переделать.

— Зануда вы.

— Знаю.

— Будьте со мной поласковее. Вы ведь бываете милым.

— Сегодня я не в настроении.

Перерыв кончился. Ведущий объявил следующую встречу — любительский матч из трех раундов. Сьюзан спросила:

— Кто выйдет на ринг?

— Любители. Это их первый бой. Зарабатывают себе на хлеб чем-то другим, но хотят стать боксерами. А может, просто подраться любят. Вы слышали их имена?

— Нет.

Оба боксера были высокими, плечистыми парнями. Один из них, по всей вероятности, был моряком, второй мог оказаться кем угодно. Лицо у него было грубое, но на профессионального боксера он был непохож. Волосы у него торчали во все стороны, а макушка была лысой, как у японской куклы. Прозвенел гонг. Противники сошлись в центре ринга и обменялись первыми ударами. В отличие от предыдущих боксеров, эти двое, совершенно позабыв о защите, колошматили друг друга на чем свет стоит, били куда попало и как попало. Вскоре тот, что походил на японца, подбил моряку глаз. Зрители веселились от души.

— Море крови, — сказала Сьюзан.

— Погодите, скоро они оба и в самом деле будут залиты кровью с головы до пят, вот увидите.

— Не люблю вида крови.

— В поединке всего три раунда.

Первый раунд завершился. Тот, кто был похож на японца, один раз упал, но не успел он подняться, как грянул гонг. Последовала долгая пауза.

— Что случилось?

— Бог его знает.

«Японцу» принесли другие трусы — свои он порвал, когда упал в конце первого раунда. Он натянул новые трусы поверх старых, и матч возобновился. Противники по-прежнему осыпали друг друга градом ударов. В какой-то момент тот, кто был похож на японскую куклу и боксировал в двух парах трусов, нанес моряку, казалось бы, несильный удар прямой в челюсть, отчего моряк медленно, точно куль с мукой, повалился на ринг и после того, как рефери досчитал до десяти, был поднят и унесен в раздевалку. Зрители смеялись, аплодировали, некоторые улюлюкали. Кто-то бросил на ринг шестипенсовик, и ведущий, поднырнув под канаты, подобрал монетку. Следом и другие зрители стали бросать на ринг мелкие монеты, пока их не образовалась целая груда. Ведущий собрал все монеты до одной.

— Это им?

— Да.

— Зачем?

— Деньги как-никак.

После любительских матчей на ринг опять вышел валлиец, на этот раз, правда, не худой, а полный и высокий парень из Баттерси с очень не глупым лицом. Оба боксировали совершенно иначе, чем подростки, постоянно перемещаясь по рингу и уходя от ударов противника. Наблюдать за ними было не так интересно: хотя в боксе они, безусловно, были более искушены, чем их предшественники, ни тот, ни другой по-настоящему высокого боксерского искусства не демонстрировал. Зрители опять заскучали, время от времени из зала раздавались недовольные выкрики. В момент удара валлиец притопывал негнущейся левой ногой. Один раз, в шестом раунде, он нанес сопернику сильный, хотя и неточный, удар левой в голову, от которого тот отлетел на канаты. Такая «разведка боем» продолжалась до двенадцатого раунда, после чего оба немного взбодрились, однако к тому времени слишком устали, чтобы предпринять что-то существенное. Валлиец постоянно прибегал к одному и тому же приему: откидывался на канаты, а затем, оттолкнувшись от туго натянутых веревок и набрав дополнительную скорость, вновь вылетал на середину ринга. Прием этот, впрочем, ничего ему не дал, и победителем по очкам стал высокий парень из Баттерси. В проходе появился мальчик, продававший фрукты.

— Яблоки, вкусные яблоки, — заученно твердил он. — Всего два пенса.

— Хотите яблоко? — спросил Этуотер.

— Нет, съешьте вы.

— Съем.

Этуотер дал мальчику два пенса и стал есть яблоко. Оно было зеленым и совершенно безвкусным. С тем же успехом можно было есть воздух.

— Вы ведь знаете: того, что называется успехом, не бывает, — сказала Сьюзан.

— С чего вы взяли, что я это знаю?

— Ну конечно, знаете.

— Вы — прелесть, — сказал он, бросая черенок под сиденье. — Мы ведь увидимся, когда вы вернетесь, правда?

— Да, — сказала она. — Когда это еще будет!

— Но вы же сами сказали, что это будет скоро, разве нет?

— Да, скоро. Сама не знаю, зачем я это сказала.

— Вы хотите сказать, что уезжаете очень надолго?

— Нет, совсем ненадолго.

— Мы ведь встретимся, когда вы вернетесь?

— Не знаю. В наших встречах есть что-то обязательное. Деловое.

— Тогда, может, нам и вовсе не встречаться?

— Пожалуй, и в самом деле лучше не встречаться.

— Вы, правда, уезжаете ненадолго? Скажите.

— Да, — сказала Сьюзан, — ненадолго.

Перед последней встречей на ринг вышел ведущий и объявил, что он очень сожалеет, но сегодня Джо Коннор выступить не сможет, поскольку он растянул запястье. Вместо него и его противника выступят два других боксера той же весовой категории.

Ведущий охрип, поэтому имен боксеров они не разобрали.

— Лучшего боя мы, черт возьми, так и не увидим, — посетовал мужчина, сидящий за ними, и его спутница с ним согласилась. «Могли бы заранее предупредить», — проворчала она.

«Зачем мы вообще приходили!» — в сердцах выкрикнул кто-то из зрителей.

Ведущий еще раз назвал имена боксеров, не обращая никакого внимания на выкрики из зала. И опять из-за поднявшегося шума они не расслышали имен боксеров. Ведущий сошел с ринга и продолжал начатый разговор. Последнего боя — в нем встретились какие-то маловыразительные спортсмены, которых, впрочем, завсегдатаи, по всей видимости, хорошо знали, — пришлось ждать довольно долго. Оба боксера были не первой молодости, боксировали они неплохо, но сам матч ничем не запомнился.

— Когда вы уезжаете? — спросил Этуотер.

— Точно не знаю. Совсем скоро.

— В таком случае мы увидимся не раньше, чем через месяц. Что-нибудь в этом роде.

— Этот поединок, по-моему, был не слишком интересен. Что скажете?

— Да. И боксеры ужасно нехороши собой. Уроды.

— Вы находите?

— Что один, что другой.

— Сьюзан, может быть, вы передумаете, когда вернетесь?

— Умоляю вас, хватит.

— Простите.

— Мы же решили, что больше встречаться не будем.

— Верно. Я забыл.

Бой наконец закончился. Все встали и двинулись к выходу. Этуотер и Сьюзан ждали, пока толпа в проходе поредеет. Когда они спускались по лестнице, кто-то сказал:

— Ого! Какая встреча!

— Вот уж не ожидала вас здесь встретить, Уолтер, — сказала Сьюзан.

Уолтер Брискет — его сопровождал очень бледный молодой человек — сказал:

— И напрасно. Теперь это модное место. Благодаря мне.

— Вам, Уолтер?

— Разумеется. Кому же еще?

Сообразив, что иного выхода нет, Этуотер сказал:

— Мы все едем в одном такси?

20.

В разгар лондонского лета довольно приятно, хотя и немного тоскливо, сидеть у открытого окна. Полотер «Миддл Уэст» раскатывал по коридорам музея.

— Но почему только во вторник? — допытывался Носуорт у человека, который пришел починить стул в приемной.

— Раньше вряд ли успеем.

— И чем же вызвана задержка?

— Таковы наши сроки.

Человек ушел. Носуорт спросил у Этуотера:

— Вы ведь на следующей неделе уезжаете?

— Да.

— За границу?

— Сначала ненадолго домой, а потом к Реймонду Принглу — у него дом загородом.

— Это тот, у кого была выставка?

— Да.

— И как выставка? Имела успех?

— Вполне.

После паузы Носуорт сказал:

— Нет сил переносить эту жару.

Из-за того, что окно было широко раскрыто, и подоконник, и письменный стол Этуотера, и его бумаги покрылись толстым слоем копоти. Где-то сейчас Сьюзан, думал Этуотер, лежит, наверно, где-нибудь далеко-далеко на пляже и загорает… Доктор Кратч, надо надеяться, в такую жару не заявится, дождется, пока станет прохладнее. От жары бумаги на столе завились спиралью, а светло-желтая темпера на стенах полопалась и, казалось, покрылась волдырями.

Сумеречные люди

Часть третья

ПАЛИНДРОМ

21.

Этуотер огляделся: Прингла на платформе не было — еще не приехал. Платформа была пуста, если не считать престарелого носильщика, глухого и, как видно, потерявшего рассудок, — он ни про Прингла, ни про его дом ничего не слышал, поэтому Этуотеру оставалось лишь сесть на скамейку и ждать. Поездов в обратном направлении не было, а до дома, если верить старику, добраться можно было только пешком. Этуотер решил не тащить чемодан через дюны, сел и закурил. Носильщик медленно катил бидоны с молоком с одного конца платформы на другой. А потом покатил обратно. «Тепло сегодня», — сказал ему Этуотер, но носильщик ничего не ответил.

Появился Прингл через три четверти часа. Он был в шортах цвета хаки и в желтой рубашке с открытым воротом; его огненно-рыжие волосы в сочетании с рубашкой смотрелись довольно странно. Не стригся он уже несколько недель.

— Машина никак не заводилась, — сказал он. — Клади чемодан назад. Осторожней! В пакете яйца. Если разобьешь, завтра утром нам есть будет нечего.

Этуотер сел в машину.

— Ехать далеко?

— Миль пять.

Дорога шла среди дюн. Вдоль нее тянулись проволочные изгороди и телеграфные столбы, трава у столбов была покрыта белой пылью. Пыль от колес подымалась в воздух и оседала облаком над утесником и над дюнами, за которыми виднелись очертания насосной станции.

— Как вы там живете? — спросил Этуотер. Ему поскорей хотелось узнать, кто гостит у Прингла.

— Живем себе. Без особых происшествий, — ответил Прингл. — Вчера вечером у нас было нечто вроде вечеринки.

— Правда?

— Черт! — вскричал Прингл. — С трудом въехала в гору. Надо будет отдать эту колымагу в ремонт.

Вдоль дороги стояли коттеджи, проволочная изгородь неожиданно кончилась, замелькали деревья, и они в облаке пыли свернули налево и покатили по заросшей травой узкой улочке.

— Ну вот, слава богу, доехали, — с облегчением вздохнул Прингл.

В низине, в окружении нескольких сараев, образующих нечто вроде дворика, стоял уродливый серый домишко без сада спереди и главного входа. Прингл остановил машину.

— Забирай свои вещи, — распорядился он. — А я отгоню машину и через минуту вернусь.

— А где все остальные?

— Гектор и Софи вышли пройтись. А Харриет, должно быть, еще спит.

— Харриет Твайнинг?

— Она самая.

Этуотер вошел в дом, оставил чемодан в коридоре, где на стене висело несколько плащей, и прошел в столовую. Какая-то девица, мурлыча себе под нос «Не знаю, где мой милый прячется», неспешно убирала со стола посуду. У нее были темные волосы, неподвижное, точно маска, лицо и вздернутые бровки, как будто кто-то ее неожиданно оскорбил.

— С каждым днем все жарче и жарче, — сказал Этуотер.

— Точно, — отозвалась девица.

Некоторое время он наблюдал за тем, как она прибирается. В комнате царил беспорядок, пахло кофе и скипидаром. Повсюду стояли стаканы с остатками спиртного, через пианино были перекинуты чьи-то брюки. На полу валялся номер «Вога», Этуотер поднял журнал и начал было его листать, но тут появился Прингл. Он остановился в дверях, глядя на грязные тарелки и на две пустые бутылки из-под итальянского вермута, почему-то стоявшие на книжном шкафу.

— Не могу понять, что случилось с машиной, — сказал он, садясь на стул. — Сегодня никуда больше не поеду.

— И кто же у тебя гостит? — спросил Этуотер.

— Только Гектор с Софи и Харриет. Может, приедет еще Наоми Рейс, — ответил Прингл и, обращаясь к девице, сказал: — Яйца я оставил на кухне. Есть порошок и сода, возьмите холсты — они в ванной — и как следует их почистите. Да, чуть не забыл, водопроводчик сменил прокладку в кухонном кране, так что он теперь работает.

— Да ну? — удивилась девушка.

— Да, работает. Пошли, Уильям, — сказал он Этуотеру, — я покажу тебе твою комнату.

Они поднялись наверх.

— Девушку зовут мисс Чок, — сказал Прингл. — Этель Чок. Ее любимый киноактер — Род ля Рок. Говорю это, чтобы избавить тебя от иллюзий. Ты, вне всяких сомнений, — не ее тип. Мы ей вообще, по-моему, малоинтересны. Помыться хочешь?

— Да.

— Горячей воды нет, учти.

— В таком случае мыться не буду.

— Мы все здесь не часто моемся, — сказал Прингл. — Пошли вниз — выпьем. Посмотришь заодно, что я за это время написал.

Этуотер положил чемодан на кровать и осмотрелся. Комната была маленькая, с побеленными стенами и железным умывальником в углу.

— Надену-ка я фланелевые брюки, — решил Этуотер и раскрыл чемодан.

— Давай поскорей, — сказал Прингл, прислоняясь к двери.

Кто-то вышел из комнаты в конце коридора, хлопнул дверью и направился в их сторону. Это была Харриет. Она остановилась в дверях и стала тереть глаза. Со сна она еще краше, подумалось Этуотеру.

— Привет, Уильям, — сказала она. — Чего это вы раздеваетесь в середине дня? — добавила она и протянула ему руку.

— Как поживаете, Харриет? — спросил Этуотер, застегивая свои фланелевые брюки.

— Голова прошла, Харриет? — поинтересовался Прингл.

— Раскалывается.

— Лучше не стало?

— Говорю же, раскалывается.

— В таком случае пошли выпьем, — сказал Прингл.

Они спустились в столовую, и Прингл занялся коктейлями.

— Этель! — крикнул он. — Принесите нам стаканы, когда помоете.

Со стола было убрано, однако брюки по-прежнему висели на пианино на манер кашемировой шали, а на книжном шкафу стояли бутылки из-под вермута.

— Пойдемте в другую комнату, — сказала Харриет. — Не могу разговаривать в таком бардаке.

Они прошли по коридору в другую комнату с выходящей в сад балконной дверью, диваном, софой и столом. На стене висели картины Прингла. Харриет включила приемник и завела патефон.

— Что в Лондоне? — спросил Прингл.

— Пустует, — отозвался Этуотер.

— Вечеринок нет?

— Нет. Ни одной.

— А скандалов?

— Лично я ни о чем таком не слышал.

— А как Сьюзан? — спросила Харриет.

— В отъезде. Давно уже ее не видал.

— Вы вообще ведь часто встречаетесь, — сказал Прингл.

— Случается.

— Она такая прелестная, — сказала Харриет.

— Скажи, а кто такой этот Верелст? Он не отходит от нее ни на шаг.

— На твоей выставке я ведь вас познакомил, — сказал Этуотер.

— Да, помню. Но кто он такой?

— Обычный человек.

— Я с ним знакома, — сказала Харриет. — Он еврей и собой очень недурен.

Через балконную дверь было видно, как по лужайке к дому идут Барлоу и Софи. Барлоу, как всегда, был в своей смешной маленькой шляпе и в толстом чесучовом пиджаке. Лица у обоих были загорелые. Когда они вошли в комнату, Прингл сказал:

— В следующий раз не оставляй, пожалуйста, свои брюки в столовой.

— Прошу прощения, — сказал Барлоу. — Софи, отнеси их наверх. Как дела, Уильям?

Разговора не получалось: перекричать приемник с патефоном было не просто.

— Как дела, Уильям? — спросила Софи с той же интонацией, что и Барлоу. Иногда у нее это неплохо получалось.

— Ради Бога, выключите хотя бы что-то одно! — не выдержал Прингл. — Поговорите о диких цветах. Если вы и в самом деле так любите ботанику, снимите пластинку этого проклятого «Болеро»!

Нервы у него явно пошаливали.

— Пойду взгляну еще раз на машину, — сказал он.

Харриет села на диван и раскрыла «Вог». Софи отправилась наверх отнести брюки Барлоу.

— Пойдем в сад, — сказал Барлоу Этуотеру.

Этуотер вышел вслед за ним на лужайку, расчерченную для игры в теннис. Вдали за деревьями тянулись поля.

— Что здесь делает Харриет? — спросил Этуотер.

— Ей осточертел Гослинг. Или она ему. Вот она сюда и приехала.

— К Реймонду?

— Ну да.

— И давно она здесь?

— С неделю. Ей уже надоело.

— Неужели?

— Забавная она девица.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Забавная, — повторил Барлоу. — Никогда не знаешь, что она выкинет. — Он засмеялся. — Боюсь, у Реймонда она долго не задержится.

— Софи выглядит великолепно.

— Да, ей здесь нравится. Они с Харриет, представь, отлично ладят.

— Не может быть.

— И тем не менее. В это трудно поверить, верно?

Они направились в сторону леса, но вскоре уткнулись в проволочную изгородь и канаву. За канавой простирались поля. Они повернули обратно к дому. Вдалеке, над дюнами, из-за насосной станции, набежали облака, которые виднелись за деревьями. Когда они вернулись в гостиную, патефон играл по-прежнему, Харриет сидела одна на диване и курила. Барлоу пошел наверх, оставив Этуотера и Харриет наедине.

— Где вы были? — спросила она.

— В саду. А я и не знал, что вы знакомы с Реймондом.

— Мы знакомы тысячу лет.

— Да-да, теперь я вспоминаю, что сам вас знакомил.

— В данный момент, — сказала Харриет, — я его любовница, если это вас интересует.

— Вот как?

— Да.

— Подобные заявления выглядят довольно напыщенно.

— Да, пожалуй.

— И что вы все здесь поделываете? — спросил Этуотер.

— Ничего особенного.

— Что ж, недурно.

— Чудесно.

— Воздух здесь прекрасный, и вообще…

— Да.

— После Лондона-то.

— Да, — сказала она, — после Лондона.

— Я слышал, что в доме мыться негде, — сказал Этуотер.

— Мы купаемся. В море. — Харриет замолчала и взяла с полки книгу.

Этуотер поднялся к себе в комнату и распаковал чемодан.

22.


Причесавшись, Этуотер лег на кровать и задумался: интересно где-то теперь Сьюзан, увидит ли он ее снова. Потом встал, еще раз причесался и спустился вниз. Все собрались в гостиной.

— Не могу понять, что с машиной, — сокрушался Прингл. — Теперь она вообще не заводится.

— Скажи нам, Реймонд, как ты собираешься развлекать сегодня вечером своих гостей? — поинтересовалась Харриет.

— Может, пойдем в местный паб? — предложил Прингл. — Называется он «Козерог». В пабе с таким названием может быть забавно, вам не кажется?

Вошла Этель и, окинув присутствующих испепеляющим взглядом, объявила, что ужин готов.

— Тарелок у нас маловато, — сказал Прингл. — Несколько разбилось вчера вечером. Ну, да ничего, справимся.

— Что это вы тут вчера учинили? Признавайтесь, — сказал Этуотер.

— Ничего особенного, — сказал Прингл. — Кое-что разбили. Уж не знаю, что думает по этому поводу Этель.

— У этой девицы, — заметила Харриет, — очень циничный взгляд.

— Современная женщина, что ж вы хотите, — отреагировал Барлоу.

— Уж это точно, — сказала Софи.

— Вы, между прочим, тоже кое-что в жизни повидали, Софи, — сказал Прингл. — И кое-чему научились.

Софи посмотрела на него с улыбкой. С широкой, застывшей улыбкой, от чего рот у нее казался больше, чем был на самом деле. Она, судя по всему, вовсе не обиделась на Прингла за то, что тот напомнил ей о времени, когда Барлоу отбил ее у секретаря пригородного гольф-клуба и «кое-чему научил».

Сели ужинать. Ужин был по-своему неплох, а бордо — вполне сносным. Харриет и Софи пили джин с имбирным пивом.

После ужина Прингл сказал:

— Можем сварить кофе в кофеварке.

— Только не это, — буркнула Харриет. — На это весь вечер уйдет. Давайте лучше пойдем в паб, а то он скоро закроется.

— Не забудьте ваше лекарство, Реймонд, — сказала Софи. Она о таких вещах помнила всегда.

— Верно, чуть не забыл, — сказал Прингл и вылил несколько капель из флакона с лекарством в чашку. — Спасибо, Софи, — сказал он.

Софи улыбнулась вновь. А Харриет сказала:

— Возьми лекарство с собой. А то мы уйдем без тебя. Выбирай: либо мы, либо лекарство.

Прингл отпил микстуру прямо из флакона.

— Я готов, — сказал он, скорчив гримасу.

Софи поднялась наверх накинуть пальто — было прохладно. Луна зашла за тучи, и стало темно. Они двинулись по улочке. До деревни, сказал Прингл, идти минут двадцать. Когда они вышли на дорогу, он взял Харриет под руку. Этуотер шел рядом с Софи, а Барлоу в своей маленькой шляпе возглавлял шествие; он шагал, чуть ссутулившись, руки в карманах.

— И чем эта деревня богата? — спросил Этуотер.

— Здесь есть церковь и два паба, — ответила Софи. — И больше ничего. В один паб мы пойти не можем: прошлым летом Андершафт, когда он здесь гостил, укусил официанта.

— Укусил?! Что-то на него непохоже.

— Спьяну, — пояснил Прингл. — Впрочем, «Козерог» гораздо лучше «Лорда Нельсона», так что это значения не имеет.

— Он здесь долго жил? — спросил Этуотер.

— Прошлым и позапрошлым летом снимал в деревне коттедж. Об этих местах я от него и узнал.

— В деревне, насколько я понимаю, в основном живет пишущая братия — журналисты и прочие писаки.

— В основном, да. Но они предпочитают «Лорда Нельсона», поэтому их все равно не видно. Впрочем, из-за этого мы в деревню и не ходим. Это ведь они разозлили Андершафта в тот злополучный вечер.

— Ваши соседи?

— Конечно.

Миновав два-три коттеджа и церковь, они подошли к «Козерогу». Паб стоял в стороне от дороги на живописной лужайке. Прингл толкнул дверь и пропустил вперед Харриет и Софи. Большая комната была набита битком. Завсегдатаи выпивали, играли в дартс и в полпенни.

— Шлюхи! — раздался чей-то голос на другом конце стойки, когда они вошли и сели.

— Мы не шлюхи, — сказала Харриет. — И никакого отношения к ним не имеем, не кричите.

Бармен, толстяк с усиками щеточкой, в кепке и подтяжках, густо покраснел; он был явно смущен. Прингл заказал выпивку и завел с барменом светский разговор:

— Лучше погоды не бывает. Урожай будет хоть куда, — сказал он.

— Что верно, то верно, — отозвался бармен.

Некоторое время они наблюдали за тем, как два парня в лиловых пиджаках и в туфлях из искусственной кожи с острыми носами играют в полпенни. Харриет вылила спиртное на доску.

— Простите, — сказала она и улыбнулась игрокам — вид у них был недовольный. Один из них извлек из кармана пестрый шелковый носовой платок, вытер доску, и игра продолжилась. Прингл облокотился на доску и спросил бармена:

— Чидл отсюда далеко, не скажете?

— Не, не скажу, — буркнул бармен. — Я не из этих мест.

Давая понять, что он здесь свой человек, Прингл, словно невзначай, обронил:

— У меня ведь тут дом по соседству.

— Ага, — откликнулся бармен; нельзя сказать, что эта новость очень его поразила. Он присвистнул и повел плечами, будто танцевал «чарльстон». Прингл по-прежнему стоял, облокотившись о стойку, и пил виски маленькими глотками. Молодые люди в лиловых пиджаках доиграли в полпенни, отошли от доски и закурили.

— Сыграем, Гектор? — предложил Прингл. — Я тебя вызываю.

Эти слова он произнес с каким-то надрывом и, поставив стакан на стойку, подошел к доске. Барлоу взял тряпку и стер написанные мелом цифры.

— Нет, — сказала Харриет, — мы с Гектором будем играть против тебя и Уильяма. А Софи будет судить.

— Я буду судить, — эхом отозвалась Софи.

Этуотер бросил монетку первым и выбил «два». Игра шла на равных. Барлоу и Прингл играли примерно одинаково. Этуотер ни разу меньше одного не выбивал. Харриет часто промахивалась, но пару раз выбила «пять». Нижние клетки заполнились быстро, однако после этого игра пошла медленнее, и «тройку» на «Анни» выбить никому не удавалось. Но вот пятый бросок, изящно пущенный Барлоу, угодил в «Лондон».

— Наконец-то, — сказал Барлоу.

— Попал, — сказал Прингл.

Барлоу нагнулся над доской и некоторое время тупо смотрел на монетку.

— Попал, да не совсем, насколько я могу разобрать, — сказал он.

Он обернулся, ища глазами Харриет, которая, в ожидании своего хода, отошла от стола и начала играть в дартс. За ней угрюмо наблюдали те самые парни, что играли до них в полпенни. Барлоу повернулся к Этуотеру.

— А ты что скажешь? — спросил он.

— По-моему, монетка не на линии. При таком свете разобрать трудно.

— А ты, Софи, что думаешь? Судья ведь у нас ты.

— Понимаешь, я не очень хорошо знаю правила, — сказала Софи.

— Дело не в правилах, а в зрении, — сказал Барлоу. — Монета на линии или нет?

— Даже не знаю, — замялась Софи.

— Недоделанная ты какая-то, — сказал Барлоу.

— Какая разница, — сказал Прингл. — По здешним правилам попадание в любом случае засчитывается.

— На этой доске медные деления поднимаются? — поинтересовался Этуотер.

Доска оказалась именно такой. Этуотер без труда отделил деления от доски. Полпенса оказались не на линии.

— Это не имеет никакого значения, — повторил Прингл. — Говорю же, в этих местах попадание засчитывается, и спорить тут не о чем.

— Зачем нужны деления, если их можно передвинуть?

— Понятия не имею.

— Хорошие правила, ничего не скажешь.

— Какие есть.

— Что ж, придется поверить тебе на слово.

— Спроси здесь любого, если мне не веришь.

— Еще чего, — сказал Барлоу. — Терпеть не могу разговаривать с незнакомыми людьми. Никогда ведь не знаешь, как они воспримут твои слова.

Тем временем к столу подошла Харриет.

— Моя очередь? — спросила она. В руке она держала дротик. — Представляете, я даже в мишень не попала. Дротик пролетел мимо и упал на пол.

Софи взяла у нее дротик.

— Ты же отломила кончик, — сказала она.

— То-то и оно, — сказала Харриет.

— Мы проиграли, Харриет, — сказал Барлоу.

— Какой же ты осел, Гектор.

— Ты считаешь, что во всем виноват я, да?

— А кто ж еще. Конечно, ты.

За другой стойкой жители деревни заунывно запели на три голоса: «Ой, проводи меня домой… как я устал… ночей не спал…»

— Еще по одной, и уходим, — сказал Барлоу.

— Внимание, леди и джентльмены, — провозгласил бармен. — Закрываемся.

Софи от последней порции виски наотрез отказалась. Остальные заказали пиво.

— Допиваем, леди и джентльмены, — объявил бармен. — Время.

— Еще есть пять минут, — сказал Прингл. — Не торопитесь.

— Нет, — возразил Этуотер. — Раз сказано, надо идти. Здесь вам не Лондон.

Бармен вышел за стойку.

— Время, прошу заканчивать, — сказал он.

— Нельзя торопить даму, которая заказала пинту пива, — сказала ему Харриет. — Это может плохо кончиться. Очень плохо.

Но бармен даже не улыбнулся и молча отобрал у нее недопитую кружку. Прингл, Барлоу и Этуотер залпом допили свое пиво.

— Так и быть, забирайте, — сказала Харриет. — Прошу об одном, послушайтесь моего совета, не допивайте то, что осталось. Я бы этими помоями даже машину мыть не стала.

— Закрываемся, — повторил бармен без тени улыбки. Он забрал стаканы, все до одного, и отнес их за стойку, после чего распахнул входную дверь.

— Спокойной ночи, — сказал Прингл.

— И вам того же, — отозвался бармен.

Они вышли из «Козерога» и остановились на залитой лунным светом лужайке. При свете луны видны были лица завсегдатаев паба; собравшись у входа небольшими группами, они говорили о том, о чем не договорили внутри, обменивались слухами и местными сплетнями. От одной из групп, той, что побольше, отделились двое, пожилая пара, мужчина и женщина. Они подошли к Принглу, и мужчина залепетал:

— Я это вот к чему, мистер Прингл, сэр. Такое больше продолжаться не может, вы уж извините, ведь наша Этель девушка приличная, а ее теперь и дома-то не бывает, до одиннадцати часов у вас, почитай, каждый день пропадает, а ведь это вам не Лондон, мистер Прингл. В такой деревеньке, как наша, чуть что сразу разговоры пойдут, один начнет — другие подхватят, а мы свою девочку в обиду не дадим…

— Кто вы такие?! — удивился Прингл. Кружку пива он был вынужден выпить в один присест и оказался совершенно не готов к столь эмоциональному излиянию чувств. Он с трудом, но сдержался, однако вскоре окончательно пришел в себя, и его лицо начало по обыкновению подергиваться.

— В прошлое воскресенье, мистер Прингл, — вступила в разговор женщина, — смотрю, невестка моя улыбается, спрашиваю: «Над кем это ты смеешься, Хейзел?» — «Так, — отвечает, — одна мысль в голову пришла…» Помолчала и говорит: «Сегодня, — говорит, — в газете прочла, что одна девушка из дому сбежала. Насмотрелась невесть чего в кино — и сбежала. Вот и Этель твоя, — говорит, — тоже в один прекрасный день из дому сбежит».

— Что все это значит? — воскликнула Харриет.

— А то это значит, — сказал Прингл, — что родители Этель считают, что ты на нее дурно влияешь. Пожалуйста, — сказал он, обращаясь к пожилой паре, — забирайте вашу дочь, если хотите.

— Что за вздор, — сказала Харриет. — Не можем же мы обходиться без служанки. Повысь ей жалованье, Реймонд.

— Прошу меня извинить, мисс, — опять заговорил мистер Чок. — Дело тут не в жалованье. Нашей Этель вы и без того хорошие деньги платите.

Харриет подошла к мистеру Чоку, взяла его под руку и сказала:

— Ну конечно, не в жалованье дело, мистер Чок. Лично я прекрасно вас понимаю, и я бы волновалась ничуть не меньше, будь Этель моей дочерью. Просто Этель трудится на совесть, вот мистер Прингл и будет платить ей на десять шиллингов в неделю больше.

— Чтобы все было по справедливости, — сказала миссис Чок.

— Посмотрим, — процедил Прингл, — не обещаю.

— Послушай, Реймонд, — сказала Харриет, — нехорошо быть таким жадным. Не забывай, мы ведь твои гости, и ты должен заботиться о нашем уюте. Лишние десять шиллингов в неделю для тебя погоды не сделают.

— Что бы все было по справедливости, — повторила мисс Чок и покосилась на Харриет, которая продолжала сжимать локоть ее законного супруга.

— Этель вполне устраивает такая работа, — сказал Прингл, — поэтому давайте договоримся: ваша дочь будет получать на пять шиллингов в неделю больше. Идет?

— Какой же ты все-таки жмот, Реймонд, — воскликнула Харриет.

— Итак, пять шиллингов прибавки вас устроят? — настаивал на своем Прингл.

— Зачем же вы с нами торгуетесь? — обиделась миссис Чок.

— Будет тебе, мать, — сказал мистер Чок.

— Да или нет? — сказал Прингл.

Луна вышла из-за тучи, и теперь Этуотер мог рассмотреть лицо мистера Чока. Это был невысокий старик со светлыми, постоянно мигающими глазами. Миссис Чок оказалась женщиной упрямой.

— Давайте, чтобы все было по справедливости, — повторила она в третий раз и красноречиво посмотрела на Харриет.

— Этель останется довольна, не сомневайтесь, — сказал Прингл.

— Вот и отлично, сэр, — рискнул согласиться с работодателем мистер Чок.

Напоследок Харриет похлопала мистера Чока по руке, и тот размяк окончательно. Когда они прощались, он стоял, склонив голову на бок.

Они отправились в обратный путь. Отойдя от паба на некоторое расстояние, Этуотер оглянулся. Миссис Чок что-то внушала своему мужу.

23.

Наоми Рейс приехала дня на два-три позже Этуотера. С собой она привезла много чемоданов и собаку. Когда Прингл показал ей комнату, где ей предстояло жить, она сначала подумала, что он шутит, но, в конце концов, осталась — других планов у нее все равно не было. Со временем она даже полюбила свою комнатку, настояв лишь на том, чтобы туда поставили еще два стула; один Прингл забрал у Этуотера, а другой — из комнаты, где жили Барлоу и Софи. После этого миссис Рейс все время пребывала в прекрасном настроении, изредка, правда, жаловалась, что в доме нет горячей воды. Ее собака была плохо обучена и вечно путалась у всех под ногами, однако, в конечном счете, привыкли и к ней.

Иногда играли в теннис; миссис Рейс и Барлоу — против Софи и Прингла. Миссис Рейс любила рассказывать, что в теннис научилась играть еще в детстве, вскоре после того, как в закрытых школах он заменил крокет, и Принглу никак не удавалось взять ее крученые подачи. Когда Барлоу подавал, Софи всегда смотрела на него, а не на мяч. Смотрела с каким-то тупым восторгом, словно находилась в трансе, и приходила в себя, только когда подача уже была проиграна. Вот почему, несмотря на мощные удары Прингла у сетки, выигрывали, как правило, их противники. Проигрывать Прингл не любил — отчасти еще и потому, что знал: если играть один на один, переиграть Барлоу ему большого труда не составит. К тому же игра миссис Рейс выводила его из себя: корт не был обнесен сеткой, и пущенные ею мячи то и дело улетали в кусты.

— Когда мы начали играть, их было четыре коробки, — ворчал Прингл, — а теперь осталось всего четыре мяча.

Он все время сквернословил, причем очень громко, и Этель с укоризной наблюдала за ним из окна кухни, где мыла посуду. Больше всего ей нравилось, как играет Харриет; мужчины до ее уровня «не дотягивали».

— По-моему, мяч был на линии, — сказал Барлоу.

— Нет, — возразил Прингл, — за линией.

— Неправда, на линии, — вмешалась в спор Харриет; она лежала на коврике рядом с кортом и покрывала лаком ногти. — Не выдумывай, Реймонд, нас не обманешь.

— Мяч был за линией, — настаивал Прингл.

— Ничего подобного, — не уступала Харриет.

— А может, и за линией, — неожиданно сдался Барлоу. — Солнце било в глаза, и я не разобрал.

Игра возобновилась. В кусты улетели еще два мяча, один после скрытой, крученой подачи Прингла, другой после «свечи», пущенной Софи. Миссис Рейс играть отказалась, заявив, что возобновит игру, только при наличии трех мячей, не меньше. Игра, таким образом, прервалась. Прингл шарил в кустах в поисках мячей, через некоторое время к нему присоединилась Софи. Этуотер заложил страницу в «Похоронах урны»[25] серебряной бумагой, вырванной из пачки сигарет, которые курила Харриет, и последовал за Барлоу в дом. Перед балконной дверью стоял мольберт с последней работой Прингла. Они остановились перед мольбертом и некоторое время внимательно разглядывали холст.

— Бедняга Реймонд, — вздохнул Барлоу. — Бездарен до последней степени. Не владеет даже рисунком. Я часто думаю о школьных учителях, — продолжал он, помолчав. — Люди, которые мог ли бы безо всякого труда зарабатывать миллионы на сцене мюзик-холла, предпочитают за гроши учить детишек математике.

— На это у них наверняка есть свои причины.

— Вне всяких сомнений.

В гостиную, волоча за собой коврик, ленивой походкой вошла Харриет. Она тоже подошла к мольберту и, обхватив себя за плечи обеими руками, посмотрела на картину.

— Она у вас стоит верх ногами, — сказала она.

Барлоу взял ее на руки и отнес на диван.

— Ну, что будем делать? — сказал он.

— Может, пойдемте купаться? — предложила Харриет. — Все вместе.

— Уильям, ты пойдешь купаться?

— Да, выкупаюсь, пожалуй.

Барлоу опять подошел к балконной двери. Прингл и Софи по-прежнему искали в кустах теннисные мячи. Миссис Рейс сидела в шезлонге и обмахивалась веером.

— Купаться идете? — крикнул им Барлоу.

Его слова услышала только миссис Рейс, которая, не раздумывая, сказала:

— Нет, разумеется.

— А вы идете купаться? — вновь крикнул Барлоу. На его крик из кустов вышли Софи и Прингл; они нашли довольно много мячей. Некоторые потерялись несколько дней назад и сильно отсырели.

— Куда идете? — переспросил Прингл.

— Купаться.

Софи покачала головой и улыбнулась. Купаться она не любила. Только один раз Барлоу удалось затащить ее в воду, но она тут же выбежала на берег и заявила, что купаться терпеть не может. С тех пор она не заходила в воду ни разу, но любила лежать на пляже и смотреть, как купаются другие.

— Нет, я не пойду. Что-то не хочется.

— Реймонд, ты ведь на меня не обиделся, когда я сказала, что ты нечестно играешь в теннис? — спросила Харриет.

— Ты думаешь, я обращаю внимание на твои слова?

— Думаю, обращаешь.

Прингл погладил ее по голове.

— Не обольщайся.

Вид у него при этом был очень довольный: ему было приятно, что Харриет спросила его, не обиделся ли он.

— Итак, мы все идем купаться, — сказала Харриет. — Ты-то идешь или нет?

— Нет, сейчас не хочется.

Принглу и в самом деле купаться не хотелось. Настроение при этом у него, против обыкновения, было хорошее.

— Мячи я сложу перед камином в кухне, — сказал он. — Они немного подсохнут, и можно будет играть снова.

И с этими словами он вошел в дом.

— Слава Богу, я, кажется, не испортила ему настроение на весь оставшийся день, — сказала Харриет.

— По-моему, он вполне доволен жизнью, — подтвердил Барлоу. — Идите наверх за купальником. Наши с Уильямом купальные костюмы на кухне.

— Когда дело касается теннисных мячей, согласитесь, ему нет равных, — сказала Харриет.

24.

В море Этуотер пробыл недолго: вечерело и становилось прохладно. Он вышел на берег, растерся полотенцем и натянул брюки; Барлоу и Харриет стояли в воде по колено и о чем-то спорили. У Барлоу было длинное туловище и короткие, сильные ноги. Его жесткие черные волосы казались совершенно сухими, а ведь он только что вынырнул из соленой воды, где долго плавал. В купальнике Харриет выглядит куда полнее, чем в платье, решил Этуотер. Он видел, как Харриет сильно толкнула Барлоу в грудь, и тот спиной назад упал в воду. Харриет повернулась и, как ни в чем не бывало, поплыла от берега. Барлоу поднялся, смахнул с ресниц соленые брызги и поплыл за ней следом. Этуотер сначала наблюдал за ними, а затем нагнулся, подобрал несколько камушков и стал бросать в море, после чего оделся, лег на спину и стал их ждать. Первым вышел на берег Барлоу.

— Черт, — сказал он, — не надо было столько времени сидеть в воде. Замерз.

Через несколько минут вышла из воды и Харриет, и они втроем двинулись обратно к дому.

25.

Машина сломалась окончательно. Прингл твердил, что надо найти механика, который бы на нее взглянул. Он даже написал письмо в гараж по соседству. Они ходили гулять, купались, Барлоу много писал. Прингл теперь нервничал куда меньше, чем раньше. Харриет была мила, однако на месте ей явно не сиделось. Вид у нее был какой-то заспанный — не то что в Лондоне.

26.

Весь день Прингл пребывал в отличном расположении духа.

— Что это с ним? — недоумевал Барлоу. — Последний раз он так радовался жизни, когда кто-то из критиков написал, что «в его трактовке воды есть доля оригинальности».

— Когда он позвонил Полин де Шабран, которая остановилась в Клариджез, — сказал Этуотер.

— Когда он сказал миссис Бимиш, что ее приемы — худшие в Европе.

— Впрочем, ни на одном из них он не был.

— От того она и пришла в такую ярость, — сказал Барлоу. — Вы в понедельник возвращаетесь вместе с нами?

— Да.

— На работу?

— Да.

— Признаться, мне жаль уезжать. Жаль, что не увижу больше Харриет.

— Она ведь в скором времени тоже вернется в Лондон.

— Да, скоро она тоже будет в Лондоне. Знаешь, я все никак не могу решить, на ком мне жениться. На Софи? Или, может, на Мириам? С Джулией ты незнаком.

В гостиную вошел Прингл. Он курил сигару.

— Этим деревенским жителям давно пора пробудиться от сна, — сказал он. — Они не живут сегодняшним днем.

— Кто пришелся тебе не по душе на этот раз?

— Девица из газетного киоска.

— В железных очках?

— Знаешь, что она мне заявила? Если вам, говорит, не нравится, что газеты приходят с опозданием, жили бы где-нибудь в другом месте. Так и сказала.

— А она недурна собой, — сказал Барлоу. — Что-то в ней есть, согласись?

— И мясник туда же, — продолжал Прингл. — Но я их привел в чувство.

— Если с этой девицы в газетном киоске снять очки, она будет очень даже ничего.

Прингл определенно находился в отличной форме. После ужина он предложил гостям погулять в дюнах. Барлоу сказал, что должен готовить холсты, и идти отказался. Софи переела персиков и отправилась спать. Харриет заявила, что на нее напала ужасная лень, а миссис Рейс — что должна закончить книгу. В результате, в дюны отправились Этуотер и Прингл. Они прошли через деревню и по песчаной просеке свернули в дюны. Прингл был очень весел, всем, кто попадался им на пути, говорил: «Славный вечер» или «Дождя, слава богу, не будет». Этуотеру он признался, что с удовольствием жил бы загородом постоянно. Жить загородом, сказал он, естественнее, чем в городе. К тому ж, можно будет сколько душе угодно ходить на этюды. Они поднялись на холм, с которого было видно море, сели под дерево и закурили. Прингл сказал:

— Я бы не стал жить с такой девушкой, как Софи. Объедается персиками, и все такое. Даже Гектор обратил на это внимание.

— Что до меня, — сказал Этуотер, — то с этой толстушкой я мог бы только дружить.

На холм, справа от них, поднялась парочка: девушка с красным лицом и мужчина в клетчатой кепке и в синем костюме; брючки у него были короткие и узкие, носки светлые, почти белые. Они взобрались на холм и сели на бревно за деревьями. Мужчина обнял девушку за талию, однако кепку снимать не стал.

— Что там ни говори, — сказал Прингл, — а в любви все равны.

— Бесспорно.

— Тебе тоже так кажется?

— Да.

— Взять хотя бы эту парочку.

Прингл принялся рассуждать о любви, Этуотер сначала внимательно его слушал, а затем, когда надоело, стал думать о Сьюзан. Увидит ли он ее в понедельник вечером, или она все еще в отъезде? Башни насосной станции переливались в лучах заходящего солнца. Свой монолог Прингл завершил словами:

— А теперь о Харриет. Что ты о ней думаешь?

— Что значит, что я о ней думаю?

— Вообще, что ты о ней думаешь?

— Как о женщине?

— Как, по-твоему, она будет хорошей женой?

— Это смотря что понимать под словом «хорошая».

— Сам знаешь, что я понимаю под словом «хорошая».

— Понятия не имею.

— Как тебе кажется, жениться на ней стоит?

— Я бы не стал.

— Для Гектора она, конечно же, слишком затейлива. Он любит женщин попроще.

— Только не подавай ему эту идею. Он и так делает предложение всем женщинам подряд.

— Напрасно ты шутишь, — обиделся Прингл. — Мы с Харриет, очень может быть, скоро поженимся.

— В самом деле?

— Да.

— Что ж, поздравляю.

— Благодарю, — сказал Прингл. — Мы очень друг другу нравимся.

— Когда мужчина и женщина друг другу нравятся, брак, как правило, бывает удачным, — изрек Этуотер.

— Это наш случай.

— Рад за вас.

— Думаю, ей повезло. В общем и целом.

Сидевшая на бревне парочка за все это время не произнесла ни слова. Девушка с красным лицом и мужчина в кепке тесно прижались друг к другу и, не отрываясь, смотрели на небо, охваченное пожаром от садившегося в море солнца.

— Жаль будет уезжать в понедельник, — сказал Этуотер.

— Я рад, что для тебя нашлась комната, — сказал Прингл. — Хотя очень жалко, что не смог приехать доктор Апфельбаум; мы с Гектором хотели поговорить с ним про ситуацию на рынке картин. Что ж, ничего не поделаешь.

— Свяжешься с ним в другое время.

— Маловероятно.

— Пойдем обратно?

Они встали. Прингл бросил на землю окурок и сказал:

— Думаю, из нее получится хорошая жена.

Молодые люди, между тем, сошли с бревна и улеглись на траву, продолжая неотрывно смотреть друг другу в глаза. Кепку мужчина так и не снял.

Прингл посмотрел на море и сказал:

— Рано утром в этих дюнах свет какой-то особенный. Я, пожалуй, поживу здесь еще, попишу. А весной, — добавил он, помолчав, — устрою еще одну небольшую выставку.

Обратно Этуотер и Прингл шли полями. Уже стемнело, и отыскивать просветы между изгородями было нелегко. Один раз Прингл угодил ногой в кроличью нору и решил было, что вывихнул лодыжку, однако хорошее настроение не покинуло его и тогда. Из-за сгустившегося тумана в низинах было и вовсе ничего не видно, и шли они на ощупь. Они дошли до сада, и им пришлось перепрыгивать через канаву и лезть через проволочный забор. Сад осветился от вспышки летней зарницы, и дом в эту минуту показался им не таким уродливым. Перепрыгивая через клумбы с цветами, они добрались до стеклянной двери, ведущей из сада в гостиную. Прингл толкнул дверь и вошел. Этуотер последовал за ним. В комнате было темно.

— У тебя есть спички? — спросил Прингл.

Этуотер чиркнул спичкой и подошел к камину, на котором стояла масляная лампа.

— Какого черта вы сидите в темноте? — крикнул Прингл.

Этуотер зажег лампу и осмотрелся. Барлоу и Харриет сидели на диване. Вид у обоих был какой-то помятый, и Прингл, который никогда не отличался особой сообразительностью, повторил:

— Чего это вы сидите в темноте? Такой прекрасный вечер.

Он поставил лампу на стол и подкрутил фитиль. Харриет нагнулась и стала надевать туфли. Волосы у нее были в беспорядке. Она никак не могла найти одну туфлю.

— Эй, послушайте… — вырвалось у Прингла. До него наконец дошло, что происходит.

— Черт, куда же задевалась эта проклятая туфля!? — воскликнула Харриет. Она встала на колени и заглянула под диван.

— Эй вы, слышите?! — Видно было, что Прингл разозлился, и разозлился не на шутку. Интересно, чем все это кончится, подумал Этуотер. Харриет нашла, наконец, вторую туфлю и стала ее надевать. Затем встала и энергично одернула платье на бедрах.

— Эй, кто-нибудь, — сказала она, — дайте мне сигарету.

Этуотер протянул ей сигарету и дал прикурить. Затем закурил сам и посмотрел на Барлоу. Волосы у Барлоу, как и у Харриет, торчали во все стороны, и вид у него от этого был какой-то удивленный. По нему, правда, это было не так заметно — слишком уж жесткие были у него волосы. Казалось, прическа у него en brosse[26].

— Я всегда это подозревал, — сказал Прингл.

Барлоу ничего не ответил, молча достал из кармана трубку и стал ее набивать. Говорить, собственно, было не о чем. Харриет поправила прическу. Потом зевнула и сказала:

— Ну-с, мальчики и девочки, вы как хотите, а я иду спать. Устала. — И с этими словами она переложила сигареты из пачки в портсигар и вышла, хлопнув дверью.

— Скотина ты, — сказал Прингл.

— Что? — переспросил Барлоу.

— Скотина, — повторил Прингл. — Скотина.

Барлоу не сразу разобрал, что тот сказал, а затем обронил:

— Знаю. Мы оба хороши. Ты же сам сказал об этом еще вчера, когда разговор зашел про Ольгу.

Прингл потерял дар речи. Он то совал руки в карманы, то вынимал их снова. Этуотер никогда не видел, чтобы у него так дергалось лицо. Барлоу начал раскуривать трубку.

— Послушай, — сказал он Принглу, — мне очень жаль, что так получилось.

— Я же видел, что к этому дело идет, — сказал Прингл.

Барлоу оторвал глаза от трубки, посмотрел на Прингла и сказал:

— Что ж ты тогда, черт возьми, меня не предупредил? Я и сам не ожидал, что все так сложится.

— Ты всегда оказывал на меня дурное влияние, — сказал Прингл. — Даже мои картины, с тех пор как мы встретились, становятся все хуже и хуже.

— Хуже в каком отношении?

— Во всех отношениях.

— Ты совершенно не прав, уверяю тебя.

— Я-то знаю, что я прав.

— И в чем же проявляется мое дурное влияние? В том, как ты наносишь краску на холст, или в том, что пишешь? — спросил Барлоу.

Он с таким нетерпением ждал, что ему ответит Прингл, что даже перестал разжигать трубку.

— Ты мне всегда не нравился, — сказал Прингл. От волнения у него срывался голос. Казалось, он вот-вот заплачет. Барлоу вновь поднес спичку к трубке.

— Я виноват перед тобой, — изрек он после долгой паузы.

— Ты?! — взвизгнул Прингл. — Виноват?!

— А впрочем, какая разница, все равно я завтра уезжаю.

Дверь открылась, и кто-то вошел в комнату. Это была миссис Рейс; на ней было какое-то экзотическое китайское одеяние изумрудного цвета, в руке она держала сигарету в длинном мундштуке.

— Что это вы расшумелись? — поинтересовалась она. — Нельзя ли потише?

— Нельзя, — огрызнулся Прингл. — Я выхожу из дома буквально на две минуты и, вернувшись, застаю этого джентльмена на диване с девушкой, с которой я помолвлен. Пропадите вы все пропадом, слышите?! Я буду шуметь столько, сколько мне хочется. — И, повернувшись к Барлоу, добавил: — А тебя я отвезу завтра на станцию к первому же поезду.

— А когда завтра первый поезд? — спросил Барлоу.

— Никогда, — ответила за Прингла миссис Рейс. — Завтра ведь воскресенье. А впрочем, какая разница, ходят поезда или нет. Мы ведь все с вами прекрасно знаем, что машина сломана, и, пока ее не починят, с места она не сдвинется. Механик обещал приехать в воскресенье вечером. А уж приедет или нет, другой вопрос.

— Тогда в понедельник, — сказал Прингл.

— В понедельник, — отозвался Барлоу.

— Если я опять пойду спать, вы мне даете гарантию, что не будете так шуметь? — спросила миссис Рейс.

— Никакой гарантии мы вам не дадим, — отрезал Прингл. — Это мой дом, и шуметь я буду столько, сколько захочу.

Миссис Рейс пожала плечами:

— С вами, мужчинами, каши не сваришь. Спокойной ночи, — сказала она персонально Этуотеру и с этими словами опять поднялась наверх.

Последовала томительная пауза. В такие минуты, подумал Этуотер, совершенно неважно, правы вы или нет, — всем неловко одинаково.

— Пойду запру дом, — прервал молчание Прингл.

Он вышел. Слышно было, как он запирает двери и задвигает засовы.

— По-моему, я сплоховал, — сказал Барлоу.

— По-моему, тоже, — согласился Этуотер.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— Что ты безумец.

Было слышно, как Прингл на кухне опрокидывает горшки и кастрюли и громко ругается. Раздался грохот — это он перевернул помойное ведро. Он перекрыл воду и захлопнул окно.

— Я свалял дурака, — сказал Барлоу.

— Вот именно, свалял дурака, — не стал спорить Этуотер.

Прингл продолжал ругаться и греметь посудой. Затем из кухни раздался истошный крик:

— Эй вы!

— Что? — откликнулся Этуотер.

— Скорей сюда!

На кухне никого не было, и Этуотер заглянул в чулан. Прингл был в чулане. Кончик его пиджака зацепился за вентиль, перекрывавший воду, и теперь он стоял на раковине, дергаясь и пытаясь высвободиться. Этуотер тоже влез на раковину и стал тянуть Прингла за пиджак. Прингл ругался последними словами.

— Смотри, не порви мне пиджак! — крикнул он.

— Не порву.

— Порвешь, если будешь так тянуть!

— Говорю же, не порву.

— А я тебе говорю, порвешь.

Оставалось только разрезать на нем одежду — в противном случае, решил Этуотер, бедняге придется простоять на раковине всю ночь, пока они утром не вызовут водопроводчика. Вскоре Этуотер выбился из сил; Прингл же оставался в том же положении: краны, рычажки и колесики словно бы оплели его со всех сторон.

— Может, позвать Гектора? — предложил Этуотер.

Прингл смачно выругался. Этуотер опять принялся из всех сил тянуть пиджак приятеля, и тут, узнать, что случилось и отчего такой шум, в кухню вбежал Барлоу.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил он.

— Можешь, — сказал Этуотер.

Вдвоем они подняли Прингла и, держа его на руках, вновь попытались отцепить пиджак от вентиля. Через несколько минут это им, наконец, удалось, они взяли свечи, стоявшие на столе в чулане, и отправились спать. Прингл был белый как мел. Никто никому не пожелал спокойной ночи.

Этуотер поднялся к себе в комнату и закрыл за собой дверь.

На подушке он заметил несколько больших пауков и стал ловить их стаканом, предназначенным для чистки зубов. Пойманных пауков он выбрасывал за окно, мотыльков же, что вились вокруг свечи, трогать не стал. Он лег в постель и, прежде чем заснуть, некоторое время думал о жизни.

27.

Наутро атмосфера в доме была накалена до предела. Сразу после раннего завтрака Барлоу ушел «на этюды». Завтракал он так рано, что, направляясь в ванную, Этуотер видел, как тот уже выходит из дому с мольбертом под мышкой. Этуотер оделся и спустился вниз одновременно с Софи. В гостиной, кроме них, никого еще не было. Софи поздоровалась и улыбнулась. Интересно, рассказал ей Барлоу, что произошло вчера? А впрочем, она ведь привыкла, что Барлоу и Прингл часто ссорятся, подумал Этуотер, и не стал ей ничего говорить. Софи налила ему кофе и сказала:

— Опять Барлоу с Реймондом что-то не поделили.

Она никогда, ни при каких обстоятельствах, не называла Барлоу по имени.

— Да, не поделили, — отозвался Этуотер.

— Какая глупость!

Вид у нее был вполне счастливый; живот, судя по всему, прошел, и она напрочь забыла, что накануне объелась персиками. За кофе она сидела молча и улыбалась чему-то своему, а после завтрака взяла корзинку с шитьем и стала штопать Барлоу носки.

— Заспались они что-то, — сказала она.

И тут появилась Харриет: губы накрашены, глаза подведены, собой владеет как никогда. Она не замолкала ни на секунду, много и с аппетитом ела, атмосфера, тем не менее, оставалась напряженной. Миссис Рейс спустилась только к обеду, Прингл куда-то исчез. После завтрака Харриет занялась ногтями, Софи по-прежнему штопала Барлоу носки. Делала она это, прямо скажем, неважно, и Барлоу вынужден был после ее штопки носки выбрасывать — такие они становились комковатые, однако уже одно то, что она их штопала, придавало им обоим уверенности в чувствах друг друга. В столь раннее время браться за «Похороны урны» не хотелось, и Этуотер — в который уж раз! — принялся читать «Вог», в том числе и рекламу средства для удаления волосяного покрова; все остальное он выучил наизусть.

— Пошли на скалы, — предложила Харриет. — Сегодня что-то не хочется сидеть дома.

Софи сказала, что с удовольствием составила бы им компанию, но обещала Барлоу встретиться с ним в полдень у старой лесопильни, и поэтому идти сейчас на море ей не имело никакого смысла.

— Вы просто обязаны меня сопровождать, Уильям, — сказала Харриет.

Этуотер и Харриет пошли на море, а Софи осталась штопать носки; она знала, Барлоу будет недоволен, если на лесопильню она придет раньше времени.

Было солнечно и прохладно. У Харриет были подведены глаза и накрашены губы, при этом она была без шляпы и без чулок. Какое-то время Харриет и Этуотер шли по дороге, а затем перелезли через проволочную изгородь и двинулись в направлении дюн. Глубоко, полной грудью вдыхая свежий, по-скандинавски ядерный воздух, они пересекли одно за другим несколько полей и улеглись на пригорке, откуда виден был морской берег, растянувшийся в обе стороны на много миль. Они лежали на траве, смотрели на море и вдыхали терпкий запах водорослей. Недалеко от берега на воде покачивалась пара лодок.

— Уильям, я так несчастна, — сказала Харриет.

— Из-за чего?

— Все складывается не так, как хочется.

— Да?

— У вас есть сигареты?

Он дал ей сигарету и некоторое время смотрел, как она лежит на траве и курит. Красивые ноги, красивые и загорелые, а вот волосы от солнца кое-где обесцветились, и два-три завитка стали светлее остальных.

— Вам не кажется, что это я все испортила, — проговорила она, полузакрыв глаза.

— Кажется.

Она засмеялась и перевернулась на живот.

— Смотрите, — сказала она, — Реймонд.

Этуотер сел и окинул глазами берег. Действительно, по берегу, у самой воды, сунув руки в карманы, шел Прингл. Шел он медленно, большими шагами, и от этого казался еще меньше, чем был.

— Как вы думаете, ему стоит отпустить бороду? — спросила Харриет.

Теперь они смотрели не на море, а исключительно на Прингла. Вскоре он почти поровнялся с ними, но они были наверху, на скалах, а он внизу, они его видели, а он их — нет. Прингл остановился, снял часы и сунул их в карман пиджака. И начал раздеваться. Раздевшись, он аккуратно сложил вещи.

— Не понимаю, что это он раздевается при свете дня, у всех на глазах?! — искренне удивилась Харриет. — Пройти ведь может кто угодно. Абсолютно кто угодно. Есть люди, которым это не понравится.

— Он забыл полотенце, — сказал Этуотер.

Раздевшись догола, Прингл некоторое время, подбоченясь, смотрел на море. Красноватая от загара шея и большая голова казались темно-коричневыми по сравнению с белым телом. На солнце шевелюра его казалась еще более рыжей.

— Сложен он неважно, — сказала Харриет.

Прингл постоял, почесался и направился к воде. Пляж был каменистый, и ступал он с осторожностью, чтобы не поранить ноги. Подойдя к воде, он остановился, обернулся и некоторое время смотрел в сторону дома.

— Вспомнил, должно быть, что забыл полотенце, — сказала Харриет.

Но Прингл вошел в воду. Ступал он медленно, задирая колени и руками отгоняя от себя волну. Он вошел в море по пояс, окунулся и поплыл на боку, залихватски выбрасывая из воды левую руку, которую вдруг выхватил из воды луч солнца. Море было изумрудно синим, на горизонте еще висел туман. Издали голова плывущего походила на какой-то смешной красный фрукт, прыгающий на волнах. Но вот Прингл заплыл в растекающееся по воде солнечное пятно и пропал из виду. Харриет встала и, потянувшись, сказала:

— Может, догуляем до леса?

— Зачем?

— Там хорошо.

— Вы находите?

— Да.

Этуотер поднялся с травы. Он посмотрел на море, но головы Прингла видно не было. Туман на горизонте сгущался. На волнах качались несколько лодок под парусами, а еще дальше чернела труба парохода, откуда валил дым. Они повернулись спиной к скалам, перелезли через живую изгородь и зашагали по вспаханному полю. Борозды были глубокие, и им приходилось перепрыгивать с одной борозды на другую, все время сбиваясь с короткого шага на длинный. Харриет поскользнулась и схватила Этуотера за локоть.

— Вы в кого-нибудь влюблены, Уильям?

— Да.

— Правда?

— Говорю же, влюблен.

— Я — тоже, но я его совсем не вижу… Какой тогда в этом смысл?

— Вам лучше знать.

Вспаханное поле кончилось, и они вошли в лес. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев; они выбрались на просеку, тянувшуюся вдоль овражка, заросшего со всех сторон вереском, и Харриет опустилась на землю.

— Вы думаете, в ближайшее время развиднеется? — спросила она.

— Нет, — ответил Этуотер, садясь рядом, — не развиднеется.

— Вот и я думаю, что нет, — сказала она и снова засмеялась.

— Чем кончится вся эта история, как вы считаете? — спросил Этуотер.

— Не знаю, — ответила она. — Пока не знаю.

— А как вам кажется?

— Не знаю.

Она полузакрыла глаза. Этуотер заметил, и не в первый раз, что косметикой она пользоваться умеет. Он обнял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал. Она засмеялась, откинулась ему на плечо и закрыла глаза. В лесу было тихо, лишь издалека до них доносился глухой шум моря.

— Хорошо здесь, правда, Уильям?

— Да.

— Скажи, в кого ты влюблен?

— Ты не знаешь.

— Не знаю?

— Нет.

— Вы часто видитесь?

— Она в отъезде.

— Вот как?

— Да.

Она лежала в его объятиях и чувствовала, как от его ласк по всему ее телу разливается тепло. В лесу пахло листьями, лежать на траве, невзирая на копошащихся вокруг насекомых, было мягко и приятно.

— А в кого влюблена ты? — спросил он.

— Это ужасно забавный человек.

— Кто он?

— Ты с ним незнаком. Он очень милый.

— Да?

— Да, — сказала она. — Вот только живет он в Испании.

Кругом пели птицы, от листьев исходил густой аромат. Сквозь ветви деревьев пробивалось солнце.

— Ты порочная девушка, Харриет.

— Знаю.

Он поцеловал ее.

— А ты, значит, не порочный?

Здесь, в лесу, все остальное казалось каким-то очень далеким. Вокруг, не переставая, жужжали насекомые.

— Уильям.

— Харриет.

— Это глупо.

— Вот и нет.

— Подожди.

— То-то же.

— Интересно, чей это лес? — неожиданно спросила она.

Он смеялся и, лежа в объятиях Харриет, ее целовал. Окружавшая их действительность куда-то вдруг отступила…

Но вот реальность вновь заявила о себе. Опять запели вокруг птицы, с берега до них опять донесся шум моря. Харриет захихикала.

— У тебя есть с собой расческа? — спросила она, вставая и встряхивая растрепавшимися волосами.

— Что это ты расхихикалась?

— Расческа у тебя есть?

— Нет.

— Пора возвращаться.

— Да.

Они вышли из леса. Стало холоднее, море шумело громче, настойчивее, набежали облака.

— Лучше пойти по дороге, — сказал Этуотер. — Будет дождь.

— Ты считаешь?

— Обязательно будет.

Они перешли через поле и вышли на дорогу.

— Не иди так быстро, — сказала Харриет.

— А что?

— Я ногу натерла.

— Только этого, черт возьми, не хватало!

Она засмеялась.

— Прежде чем войти в дом, — сказала она, — стер бы с лица помаду.

Когда они подходили к дому, закапали первые, крупные капли дождя. Небо потемнело.

— Слава богу, успели, — крикнула Харриет. — Дождь будет сильный.

— Да, успели, — отозвался Этуотер.

28.

В гостиной сидели Барлоу и Софи. Вид у них был вполне счастливый; сегодня Барлоу потрудился на славу. Он показал этюд Этуотеру. Харриет пошла наверх причесаться.

— У вас у обоих какой-то таинственный вид, — сказал Барлоу. — Чем это вы занимались?

— Ходили на скалы, любовались морем.

— И как?

— Неплохо.

Этуотер уселся на деревянный ящик, в котором привезли бордо, и закурил, а Барлоу взял тряпку, вылил на нее несколько капель скипидара и стал стирать краску с большого пальца.

— А мы видели, как купается Реймонд, — сказала Харриет; она причесалась и спустилась в гостиную. — Он забыл взять полотенце.

Миссис Рейс — она читала «Дейли миррор» — покосилась на дверь.

— Обед готов? — осведомилась она.

— Мы ждем Реймонда, — сказал Этуотер. — Надеюсь, он скоро будет. Мы видели, как он купается.

Миссис Рейс сидела на диване и читала «Дейли миррор». Софи штопала Барлоу носки, а Этуотер раскрыл было «Вог», но отложил журнал и стал смотреть в окно на дождь. Харриет завела патефон. Миссис Рейс сказала:

— Не по-хозяйски со стороны бедного Реймонда заставлять себя ждать.

Она в сердцах швырнула «Дейли миррор» на пол и вздохнула. Барлоу сказал:

— Подождем еще немного.

— Вы видели его сегодня утром? — спросила миссис Рейс.

— Еще нет. Я ведь ходил на этюды. С ним сегодня кто-нибудь говорил?

Оказалось, что никто сегодня Прингла не видел, и никто с ним не говорил. Барлоу спросил:

— Вы думаете, он обиделся?

Он немного нервничал.

— Очень может быть, — сказала миссис Рейс.

— И будет злиться? Я это имел в виду.

— Злится он, по моему разумению, всегда, — сказала миссис Рейс. — Злится и грубит.

По всей вероятности, она плохо спала. Она подняла газету и вновь погрузилась в чтение. В ожидании Прингла слушали пластинки. Прингла не было. Барлоу сказал:

— Давайте еще немного подождем. С учетом обстоятельств.

— А ведь он мог и утонуть, — высказала предположение Харриет.

— Или же у него могли украсть одежду, — сказала Софи. — Лично я ничуть не удивлюсь.

— А ведь это ему вряд ли придется по душе, согласитесь? — сказала Харриет. Она засмеялась и бросила взгляд на Этуотера, который лишь многозначительно поднял брови.

— По возвращении ему придется все с себя снять, — сказала Софи. — Он промокнет до нитки.

Подождали еще. Всем хотелось есть. С боем часов миссис Рейс поднялась с дивана и заявила:

— Вы как хотите, а я сажусь обедать. Если не считать аспирина, который я приняла в одиннадцать утра, во рту у меня сегодня маковой росинки не было. А остальные пусть поступают, как сочтут нужным.

— Почему бы нам все-таки его не дождаться? — возразил Барлоу. — Вся еда ведь все равно холодная. Когда на обед нет горячих блюд, есть можно в любое время.

Отсутствие Прингла его явно беспокоило. Харриет сказала:

— Послушайте, сколько можно ждать! Пошли обедать. Хватит!

Этуотер направился в столовую вместе со всеми. Стол был накрыт. На блюде с холодной говядиной лежал запечатанный конверт.

— Должно быть, счет от мясника, — предположила Харриет. — Этель вечно придумает что-нибудь эдакое.

Перегнувшись через стол, Барлоу взял конверт. Он вскрыл его, обнаружил внутри сложенный лист бумаги, прочел то, что было на нем написано, и передал его Этуотеру. Этуотер, в свою очередь, прочел записку, а затем, не веря своим глазам, перечитал снова. Это было письмо от Прингла. В письме говорилось, что уже несколько месяцев он находится в подавленном состоянии. Что он не преуспел в жизни. То, что произошло накануне, стало, писал Прингл, последней каплей. А потому он идет купаться, но обратно не вернется. Прингл просил их это письмо уничтожить и в заключение писал, что в верхнем правом ящике его письменного стола лежат две пятифунтовые банкноты; одной он просил расплатиться с Этель (а сдачу оставить Харриет), а другую отослать его сестре.

Этуотер опустился на стул и перечел письмо в третий раз.

— Что скажешь? — спросил Барлоу.

— Этуотер ответил, что не знает, что и думать. Только сейчас он осознал, какую ошибку совершил, когда согласился погостить у Прингла. Он передал записку Харриет, сидевшей с ним рядом. Харриет сначала прочла записку про себя, а потом вслух. Какое-то время все молчали. Говорить, по существу, было нечего. Молчание прервала Харриет:

— По-моему, он прикидывается. Это все его комплексы. А вам как кажется?

Софи была потрясена больше всех: кинематограф приучил ее к сильным эмоциям, но когда до нее дошло, что Прингл совершил самоубийство, то она не выдержала и всплакнула. Она не знала, что произошло накануне вечером; ей было известно лишь, что Барлоу и Прингл поссорились. Ссорились они и раньше, к тому же в понедельник ей нужно было выходить на работу, и они с Барлоу все равно уезжали. Но ей здесь очень нравилось, вот она и поплакала. От рыданий ее полное тело слегка сотрясалось.

— У меня с самого начала было предчувствие, что что-нибудь такое обязательно произойдет, — сказала миссис Рейс. — И зачем только я сюда поехала!

— Во всем виноват я! — воскликнул Барлоу. Вид у него был очень, очень расстроенный.

— Что будем делать? — спросил Этуотер. Ему ужасно хотелось есть, но он счел, что неудобно двигать челюстями, в то время как тело хозяина дома уносит в открытое море.

— И все же мне кажется, что это его очередная шутка — тяжеловесная, как и все остальные, — сказала миссис Рейс. — Если мы начнем есть, он появится, можете мне поверить.

— Как можно обедать после такого письма! — в сердцах вскричал Барлоу.

— Вы что же, предлагаете нам до вечера голодать?

— Стол накрыт, — сказала Харриет. — Можем поесть сейчас — и тогда это будет обед. А можем съесть то же самое в половине восьмого — и тогда это будет ужин.

— Если мы утолим голод, — сказала миссис Рейс, — нам будет легче действовать в соответствии с ситуацией. Лично я в этом убеждена.

Они сели за стол и стали есть. Разговор не клеился. Этуотер был голоден, однако ел маленькими кусочками, чтобы создалось впечатление, что есть ему совсем не хочется.

— Думаю, он вернется, — сказала Харриет, однако вид у нее был встревоженный.

— После обеда надо будет что-то предпринять, — сказал Барлоу.

— Софи, передайте, пожалуйста, свеклу, — сказала миссис Рейс. Она смотрела прямо перед собой.

Все молчали. Этуотера осенило:

— После обеда, — сказал он, — можно пойти посмотреть, лежит ли еще на берегу его одежда.

— Если, конечно, за это время он сам не вернется.

Барлоу нарезал хлеб. Софи поперхнулась, Харриет постучала ее по спине, и Софи заплакала снова. Она взяла у Барлоу носовой платок, но испачкалась оставшейся на нем масляной краской; свой платок она забыла наверху. Барлоу сказал:

— Если до вечера он не вернется, нужно будет сообщить в полицию.

Этуотер вынул сыр из серебряной бумаги, в которую он был завернут. Миссис Рейс ела вишни. В тот день она почему-то выглядела глубокой старухой.

— Я кругом виноват, — сказал Барлоу.

Варить кофе после обеда не стали. Флакон с лекарством Прингла стоял, как всегда, возле его прибора, и Харриет, вставая, случайно его задела, флакон упал на пол и разбился. Осколки подобрали совком для угля, но пятно от лекарства осталось на ковре — этот ковер в свое время преподнес Принглу один художник в счет большой суммы, которую ему задолжал.

Немного отдохнув после обеда, они направились в сторону берега. Дождь шел по-прежнему, правда, мелкий, и под зонтом шествовала только миссис Рейс. Идти до того места, где раздевался Прингл, было гораздо дальше, чем до пригорка, откуда за ним наблюдали Этуотер и Харриет; со скал на берег спуститься было нельзя, и приходилось идти в обход, берегом. Ноги скользили по мокрой от дождя гальке. Они обошли небольшой мыс, защищавший от ветра эту часть пляжа. Аккуратно сложенная одежда лежала на том же самом месте, где Прингл ее оставил, и сильно намокла от дождя. Они подошли к лежавшему на гальке костюму и стали его рассматривать. Софи то и дело сморкалась в носовой платок, который на этот раз взять не забыла.

— Заберем одежду? — предложил Этуотер.

— А как ты думаешь?

— Лучше бы взять, — сказала миссис Рейс.

Разобрав лежавшие на камне вещи, компания пустилась в обратный путь той же дорогой. Харриет несла брюки, перекинув их через плечо и держа за подтяжки. Софи несла белье, его нести было неудобнее всего. Барлоу был совершенно убит, он все время твердил: «Я во всем виноват, я во всем виноват».

— Если повторите еще раз, — с угрозой в голосе сказала миссис Рейс, — я вас ударю, имейте в виду.

— Надо, наверно, кому-то сообщить…

— Кому? — недоумевал Этуотер. — И что мы скажем?

— Сообщить в полицию…

— В полицию сообщают только в детективных романах, — заметила миссис Рейс. — И потом, что полиция в данном случае может сделать?

— Тем более что самоубийство он хотел выдать за несчастный случай, — уточнил Этуотер.

— А может, он вплавь обогнул скалу и добрался до отеля «Бунгало», где сейчас и прячется? — предположила Харриет. — Решил нас таким образом напугать.

Сама она, впрочем, вряд ли верила в справедливость собственной гипотезы.

— Его машина по-прежнему сломана, — сказал Этуотер. — Вот мы и скажем про нее, когда будем завтра возвращаться в город.

Оставшуюся часть пути шли молча.

Вернувшись, они разложили мокрую одежду Прингла на кровати в его комнате. Зачем было надевать костюм, терялся в догадках Этуотер, раз он собирался утопиться? Обычно Прингл ходил в шортах и в рубашке, а сегодня почему-то разоделся — наверно, чтобы придать своему поступку особый драматизм. Пойти топиться можно ведь было в любой одежде, не обязательно в костюме. Разложенные на кровати вещи пахли сыростью, и Этуотер поспешил выйти из комнаты Прингла и плотно прикрыл за собой дверь. Миссис Рейс сказала, что пойдет полежать. Этуотер спустился вниз — в столовой Этель убирала со стола грязную посуду. Когда Этуотер с ней расплатился, она огорчилась — терять такую работу в ее планы не входило. Харриет взяла у нее сдачу и поднялась к себе в комнату написать письмо знакомым евреям в Лестершир — возможно, они возьмут Этель на пару недель к себе. Этуотер, в свою очередь, сел писать письмо сестре Прингла, которая была замужем за директором нефтяной компании. Этуотер вспомнил, как Прингл жаловался ему, что сестра считает его чудаком, а потому она вряд ли удивится, когда узнает, что произошло. Надо, во всяком случае, надеяться, что потрясена она не будет. Прежде чем запечатать письмо со второй пятифунтовой банкнотой, он прочел его Барлоу. Пяти фунтам, подумалось Этуотеру, будут рады даже самые богатые люди.

29.

Время тянулось медленно, однако с каждым часом гости все больше и больше свыкались с мыслью о самоубийстве. Опять начался ливень, но спустя некоторое время выглянуло солнце. Было тепло, от мокрой травы поднимался пар, с лавровых кустов стекала вода. Теннисная сетка, которую никто не потрудился снять или хотя бы свернуть, намокла и провисла. Барлоу и Софи гуляли по саду и обсуждали, когда ехать домой. Было самое обычное воскресенье: вдали слышался перезвон церковных колоколов, кругом было пусто и уныло. Этуотер сидел в гостиной и читал «Трилби»[27] — Барлоу недавно подарил эту книгу Софи на день рождения. Читал он ее не в первый раз, и, хотя интрига и герои были ему знакомы, он взялся за роман снова, чтобы отвлечься. В гостиную вошла миссис Рейс. Она по-прежнему выглядела, прямо скажем, немолодо, но вид у нее, хотя она только что встала с постели, был вполне ухоженный — не то, что за обедом.

— Вы ведь толком не знали нашего покойного хозяина, я правильно понимаю? — поинтересовалась она.

— Мы знакомы года три.

— Вы удивлены происшедшим?

— Не особенно.

— Я очень, очень сержусь, — сказала миссис Рейс. — Очень. Без Харриет тут не обошлось. Впрочем, на ее месте могла быть любая другая. Это надо иметь в виду.

— Я очень сожалею о случившемся, — только и сказал Этуотер, не совсем понимая, с какой стати он должен делиться своими чувствами с Наоми Рейс.

— Разумеется, утопиться может всякий, — сказала миссис Рейс.

— Всякий.

— Вы написали об этом его сестре?

— Вкратце.

— А записку его уничтожили?

— Да.

— Боюсь, рано или поздно придется идти в полицию.

— Это мы сделаем, когда завтра поедем в город. Сегодня вечером выехать мы все равно не сможем. Машина сломана.

— В любом случае, ничего не изменится, когда бы мы им не сообщили.

— А кому сообщать? — Этуотер не смог скрыть своего раздражения. — Дежурному полицейскому, что ли?

— Что вы собираетесь делать в оставшееся время?

— Завтра мой отпуск кончается, и я все равно собирался вернуться в город.

— Эта история, стало быть, могла вас и не коснуться.

— Да.

Миссис Рейс вздохнула.

— Мы все вели себя крайне необдуманно, — сказала она.

— Согласен.

— А где все остальные?

— Софи и Барлоу в саду. Харриет наверху — пишет письма.

— Пойду немного пройдусь, попробую отвлечься.

Миссис Рейс ушла, а Этуотер вновь погрузился в чтение. Некоторое время он читал, а затем отложил книгу и задумался. Любопытный психологический нюанс: маленький Билли получал огромное удовольствие от рабочих клубов; очень жаль, что Прингл не сумел найти себе такую же отдушину. Бедный старый Прингл. Он позаимствовал худшие черты маленького Билли и Свенгали, не переняв у первого невероятную везучесть, а у второго талант гипнотизера[28]. С другой стороны, круг друзей у него более интересный, чем был у них. Жаль, конечно, что его не стало. Этуотер продолжал думать обо всем этом, а также о том, как бы Прингл домогался Трилби, если б знал ее. В гостиную из сада вошел Барлоу. Софи с ним не было.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил он.

— Что он поступил ужасно глупо.

— Ты считаешь, что виноват я?

Этуотер встал. Он вдруг почувствовал, что его сейчас вырвет. Ему хотелось одного — поскорей уехать, в противном случае он бросится в море вслед за Принглом. Но он пересилил себя и спросил:

— Механик пришел чинить машину?

— Нет еще. Но он предупредил, что может опоздать.

— Так он придет или нет?

— Не знаю, вроде бы человек он надежный.

— И тогда мы сможем завтра уехать, верно?

— А не стоит ли забрать машину сегодня вечером и сообщить кому-нибудь, что хозяин пошел купаться и не вернулся, и мы нашли на берегу его одежду.

— Забрать машину имеет смысл, только если она будет на ходу.

— Я водить не умею.

— Я — тоже.

— И как же в таком случае ты собираешься завтра уехать?

— Придется просить Харриет. Пусть нас отсюда вывезет. Под страхом смерти.

— А не стоило бы ей вернуться в Лондон сегодня вечером?

— Я бы ей это предложил, будь я на твоем месте.

— Ты считаешь?

— Если тебе так спокойнее.

— А она поедет?

— Думаешь, нет?

— Семейство Чоков присмотрит за домом, пока не объявится его сестра.

— Да.

— По правде сказать, — заметил Барлоу, — меня вовсе не удивляет, что он так поступил.

— Нам придется поставить машину в гараж где-нибудь возле станции и оставить ее там, — сказал Этуотер.

— Его сестре ты написал отличное письмо.

— Между прочим, она ожидала, что нечто подобное может произойти.

— И я тоже, — сказал Барлоу. — Но надо же было так случиться, что произошло все именно из-за меня. Он ведь всегда относился ко мне с симпатией, разве нет?

— Я, пожалуй, соглашусь с Наоми Рейс. Она считает, что он всех нас подвел.

— Она что, так и сказала?

— Что-то в этом роде.

— Что ж, в каком-то смысле она права.

— Ты с ней согласен?

— Что до меня, то я в очередной раз нехорошо поступил с Софи. Теперь я просто обязан на ней жениться. А как бы ты поступил на моем месте? Если бы у тебя вышла такая же история с Харриет?

— Что толку рассуждать, что было бы, если бы… По-моему, ты повел себя неразумно.

— И все-таки, как поступил бы ты?

— Понятия не имею. Правда.

— Думаю, ты повел бы себя столь же неразумно.

— Это твое мнение.

— Ты считаешь, что я должен остепениться и жениться на Мириам?

— В свое время это бы избавило тебя от многих неприятностей. Чего сейчас говорить!

— Как знать, — возразил Барлоу. — Такие вещи могут повторяться.

— Ты находишь?

— Факты налицо.

— Мне очень жаль, что это произошло.

— Софи ужасно расстроена.

— И неудивительно.

— Какой же я болван! — воскликнул Барлоу. — Ужасная история. Знаешь, мне кажется, Мириам мне откажет.

Этуотер опять сел. Он по-прежнему чувствовал себя неважно, однако внезапная тошнота прошла.

— Пойду обратно в сад. Пойдешь со мной? — спросил Барлоу.

— Нет.

— А им скажем завтра утром в городе, да?

— Хорошо.

— Что ты будешь делать?

— Читать.

Барлоу ушел. Этуотер выпил полный стакан воды с содой, а потом еще один. Он всех их ненавидел, и хотелось ему только одного — увидеться со Сьюзан. И где ее черти носят?! Ну, а Харриет… Он вытащил портсигар. Портсигар был пуст. В комнате, как всегда, царил беспорядок, и он принялся искать ящик с сигаретами, который обычно стоял здесь. Найти его он не смог, прекратил поиски, сел и задумался. Потом, собравшись с мыслями, сообразил, что ящик с сигаретами держат не в гостиной, а в столовой, и отправился туда. Дверь в столовую была закрыта, но внутри кто-то был, за дверью раздавались шаги. Этуотер прислушался, а затем приоткрыл дверь и вошел. Нельзя сказать, чтобы он очень удивился, увидев стоящего у стола Прингла, хотя одет хозяин дома был довольно странно. На нем был рыбацкий джемпер, вельветовые штаны и болотные сапоги. Этуотер прикрыл за собой дверь. Прингл стоял, положив руку на стол и обозревая комнату. Этуотер сказал:

— Привет.

— Привет, — отозвался Прингл, не глядя на приятеля.

— Ты что-то ищешь?

Прингл обернулся. Вид у него был усталый.

— Сегодня утром, перед уходом, — сказал он, — я написал письмо и оставил его на столе.

— На блюде с говядиной?

— Да.

— Боюсь, мы его уничтожили.

— Вы его прочли?

— Да.

— Все прочли?

— Да, все до одного.

— Я решил этого не делать, — сказал Прингл. — Меня подобрали какие-то люди в лодке. Поэтому я так одет.

— Мы принесли твои вещи, — сказал Этуотер. Он был совершенно сбит с толку. Вид у Прингла был ужасно усталый.

— Надеюсь, вы не потеряли мои наручные часы, — сказал Прингл. — Я положил их в карман пиджака.

— Софи смазала часовой механизм оливковым маслом. Они отсырели.

— Кто разбил флакон с моим лекарством?

— Харриет.

— Нарочно?

— Нет. Случайно. К сожалению, на ковре осталось пятно.

— Ковер испорчен.

— Да.

— Я все-таки решил не совершать самоубийство.

— Мы все ужасно за тебя волновались.

— Оказалось, что в море полно лодок. Некоторые рыбаки, правда, не обращали на меня никакого внимания.

— Я написал письмо твоей сестре. Но еще его не отправил. Расплатился с Этель. Сдача у Харриет.

— Кто-то в соседней лодке сказал, что пожалуется на меня в полицию за то, что я купаюсь нагишом.

Прингл опустил глаза и посмотрел себе на ноги. Джемпер и вельветовые штаны были ему велики. Рыжие волосы торчали во все стороны.

— Ты, наверно, хочешь есть, — сказал Этуотер. — Давай я скажу Софи, чтобы она сварила тебе бульону.

В эту минуту раздался громкий стук в дверь. Этуотер отошел от двери, и в столовую вошла Харриет.

— Привет, Реймонд, — сказала она, остановившись на пороге. — Чего это ты так странно одет? Собираешься на бал-маскарад? А нас с собой не возьмешь?

Она подошла к Принглу, положила ему обе руки на плечи, а голову — на грудь. И в таком положении на несколько секунд замерла.

— Как странно ты пахнешь, — сказала она.

Прингл обнял ее за талию и, опустив голову, прижался к ней щекой.

— Старый ты дуралей, — сказала она.

— Пойду скажу всем, что ты вернулся, — сказал Этуотер.

И с этими словами он вышел из комнаты, оставив Прингла и Харриет наедине. Он спустился в сад. Барлоу и Софи сидели в шезлонгах в дальнем конце лужайки. Софи штопала, а Барлоу сидел, держа на коленях «Так говорил Заратустра». Книга была раскрыта, но он ее не читал.

— Реймонд вернулся, — сказал Этуотер. — На нем рыбацкая одежда.

Барлоу вскочил с шезлонга.

— Вернулся?!

— Да, вернулся.

— Слава Богу. А то, знаешь, мне казалось, что виноват я.

Барлоу вздохнул с облегчением и стал раскуривать трубку.

— Что я кругом виноват, — повторил он.

— А вот я знала, что он вернется, — сказала Софи и улыбнулась. — А ты, Уильям?

— Да, — сказал Этуотер, — я тоже.

— Слава богу, что он вернулся, — сказал Барлоу и снова опустился в шезлонг.

— Но почему на нем рыбацкая одежда? — недоумевала Софи.

К ним приближалась возвратившаяся с прогулки миссис Рейс. Она опиралась на трость с раздвоенной, как рогатка, ручкой и в эту минуту очень походила на одну из макбетовских ведьм в современном обличье. Когда она подошла ближе, Этуотер сказал:

— Он вернулся.

— Кто?

— Реймонд.

— Вы хотите сказать, что он жив?

— Он в столовой, выясняет отношения с Харриет.

— Дайте мне сигарету, — сказала миссис Рейс. — И встаньте, Гектор. Я хочу сесть в шезлонг.

— И все-таки, почему на нем рыбацкая одежда? — не переставала удивляться Софи.

30.

— Он лег? — спросил Этуотер.

— Допил бульон, — сказала Харриет. — Скоро уснет. Он очень устал.

— Скоро я и сам пойду спать, — сказал Этуотер. — Но не сию минуту: не на полный же желудок ложиться.

— Какой выдался тяжелый день, — сказала миссис Рейс. — Признаться, я ужасно удивилась, когда вы сказали мне, что он вернулся.

— Завтра мы уезжаем вместе с вами, — сказала Харриет. — Мы оба считаем, что лондонская жизнь на короткое время нам не повредит.

— На какое время он снял этот дом? — спросил Барлоу.

— На все лето. Можно будет приехать сюда еще раз.

— Боюсь, Лондон еще совсем пуст, — посетовала миссис Рейс. — Но вы, по-моему, правильно делаете, что уезжаете. Надо сменить обстановку.

Они сидели в гостиной и курили. С моря поднялся ветер, и от сквозняка хлопнула оконная рама. В дверь постучали. Софи отложила шитье — она штопала Барлоу белье — и пошла посмотреть, кто стучал. Барлоу сказал:

— Погода что-то испортилась. Надо надеяться, ненадолго.

Софи вернулась в гостиную.

— Пришли за одеждой, — сказала она.

— Какой еще одеждой?

— Штанами и джемпером, в которых вернулся Реймонд.

— Они в ванной, — сказала Харриет.

— Я отнесу, — сказала Софи и направилась к двери.

— Он что, ждет на улице? — спросил Барлоу.

— Да.

— Надо, наверно, его отблагодарить.

— Верно, — сказал Этуотер, — стоило бы.

— Как вы считаете, Наоми, сколько ему надо дать?

— А что конкретно было сделано? — осведомилась миссис Рейс.

— Один из них вытащил Реймонда из воды, — сказала Харриет. — Правда, мы не знаем, кто именно его вытаскивал, этот человек или кто-то другой.

— Что еще?

— Дали ему одежду, в которой он вернулся.

— И это все?

— Пожалуй, да.

— Что касается одежды, то я бы сказала, что полкроны более чем достаточно, — заметила миссис Рейс.

— Не забывайте, — сказал Барлоу, — они вытащили его из воды, а это самое главное.

— В таком случае десять шиллингов, никак не больше, — сказала миссис Рейс.

— Не уверен, что этой суммы будет достаточно, — возразил Барлоу. — А, по-твоему, сколько? — спросил он у Этуотера.

— Это Реймонд сам должен решить.

Вошла Софи с вещами.

— Ну вот, — сказала она, — болотные сапоги, джемпер и штаны.

Из-за тяжелых болотных сапог она с трудом могла оторвать узел от пола.

— Вы не слышали, когда были наверху, Реймонд спит? — спросила ее Харриет.

— Я ничего не слышала.

Софи поставила сапоги на пол.

— Их тоже отдать? — спросила она.

— Скажите, Софи, Реймонд говорил вам, чем еще они ему помогли, когда вытащили из воды? — спросила миссис Рейс.

— Вытащили, и все, — ответила Софи. — Он говорил, что они причинили ему боль, когда втаскивали в лодку.

— А что за человек ждет у дверей? — спросил Барлоу. — Что он собой представляет?

— Высокий мужчина.

Барлоу встал.

— Ну, что скажете? — сказал он.

— Почему бы не спросить у Реймонда? — высказала свое мнение Харриет. — Он вряд ли уже заснул.

— Вот и спросите.

— По-моему, десяти шиллингов будет более чем достаточно, — сказала миссис Рейс.

— Даже если это всего десять шиллингов, — сказала Харриет, — их нам должен выдать Реймонд.

— У меня есть два фунта, — сказал Барлоу. — Но я должен жить на них до пятницы. Кроме того, у меня нет десятишиллинговых банкнот.

— Вы и в самом деле считаете, что десяти шиллингов достаточно? — усомнился Этуотер. — Не уверен.

— По-моему, этого мало, — сказала Харриет. — В конце концов, Реймонд доставил им массу хлопот. Думаю, этот человек преодолел немалое расстояние, добираясь до нашего дома.

— Фунта, мне кажется, будет достаточно.

— Давайте дадим ему выпить, — предложила Харриет. — Софи, спросите его, что он предпочитает.

Софи пошла узнавать, что рыбак хочет выпить.

— Лучше бы спросить Реймонда, Харриет, — сказал Барлоу.

— У меня есть фунт — если вы считаете, что этого достаточно, — сказал Этуотер. — А Реймонд потом мне его отдаст.

— Как хотите, — сказала миссис Рейс, — но, на мой взгляд, это слишком много. Тем более раз Реймонд собирается сюда вернуться. История ведь может повториться.

Софи вернулась.

— Он трезвенник, — сообщила она. — Но говорит, что чашку какао, пожалуй, бы выпил.

— А у нас есть какао?

— Нет, — сказала Софи. — Сварить ему кофе?

— Да, — сказал Барлоу, — свари ему кофе. Только не в кофеварке. На это уйдет слишком много времени.

Софи снова вышла из комнаты, и было слышно, как она ставит на кухне чайник.

— И все-таки, — сказала миссис Рейс, — лучше было бы спросить самого Реймонда.

— Почему бы вам не пойти и не спросить у него, Уильям? — сказала Харриет.

— Уж лучше вы разбудите его, чем кто-то из нас.

— Так и быть, — согласилась Харриет, — я сама у него спрошу. Но он недоволен, что я разбила флакон с лекарством. По-моему, он считает, что сделала я это нарочно.

Харриет пошла наверх. Миссис Рейс сказала:

— Такой вопрос решить труднее всего. Потом все равно будет казаться, что или переплатил, или недоплатил.

— Мне все же кажется, десять шиллингов слишком мало, — сказал Барлоу. — С другой стороны, фунта, пожалуй, много. В конце концов, они ведь только вытащили его из воды.

— Боюсь, что во всей этой истории они ощущают себя героями, — сказал Этуотер. — Этого тоже нельзя не учитывать.

Софи заглянула в комнату.

— Спросить у него, сколько кусков сахара ему положить? — сказала она.

— Да, спроси, — сказал Барлоу.

С лестницы послышался голос Харриет. Она вошла в гостиную. За ней следом, в черной пижаме и в видавшем виды трикотажном халате, вошел Прингл. Глаза у него были полузакрыты, рыжие волосы растрепались. В руке он держал бумажник. Харриет сказала:

— Он никак не мог сообразить, о чем идет речь, и я решила, пусть сам спустится и поговорит с этим рыбаком.

— Кто он такой? — прохрипел Прингл, протирая глаза.

— Это человек, который отдал вам свою одежду, — объяснила миссис Рейс. — Мы решили, что ему следовало бы немного заплатить.

— Какую еще одежду?

— Одежду, в которой вы вернулись с моря. Вы не хотите его отблагодарить?

— С какой стати?

— Не знаю.

— Что ж, — сказал Прингл, — раз вы все считаете, что я должен ему заплатить, я не против. Сколько ему дать?

— Я считаю, — сказала миссис Рейс, — что десяти шиллингов будет довольно. Остальные — что надо заплатить фунт.

— Десять шиллингов? — переспросил Прингл. — Фунт?!

— Видишь ли, — сказал Этуотер, — они наверняка вообразили себя героями.

— Да, но фунт — это огромные деньги.

— В таком случае дай ему десять шиллингов.

— Десяти шиллингов мало, — сказала Харриет. — Как ты этого не понимаешь?

— Сколько всего человек было в лодке? — спросил Этуотер.

— Двое, — ответил Прингл. — Но помогал мне вылезти из воды только один.

— А почему бы не пойти на компромисс и не дать ему пятнадцать шиллингов? — предложила миссис Рейс.

— Возможен и такой вариант, — сказал Прингл. Теперь он, судя по всему, проснулся окончательно. — У кого-нибудь есть мелкие деньги? — спросил он, роясь в бумажнике.

— Я могу дать тебе полкроны, — сказал Барлоу, — но тогда у меня совсем не останется мелких денег. А на два фунта мне жить до пятницы.

— Вот еще полкроны, — сказал Этуотер. — У тебя найдется десять шиллингов?

Софи заглянула снова.

— Он пьет кофе, — доложила она и снова села за шитье.

— Софи вы ему не передадите? — сказал Прингл, вручая ей десятишиллинговую банкноту и две монеты по полкроны. Софи взяла деньги и вышла снова. Когда она вернулась в гостиную с пустой кофейной чашкой в руке, миссис Рейс спросила:

— Что он сказал?

— «Спасибочки».

— И больше ничего?

— Больше ничего.

— Значит, сумма, скорее всего, оказалась правильной, — сказал Прингл и, туже затянув пояс халата, пошел наверх. — И больше меня не будите. Кто бы ни пришел. Я никого не желаю видеть.

— Ну вот, — с облегчением вздохнул Барлоу, — узнаю старину Прингла.

— Через несколько дней, проведенных в Лондоне, — подытожила миссис Рейс, — он станет самим собой. Вот увидите.

31.

— Ну, как было загородом? — спросил Носуорт. За то время, что Этуотер отсутствовал, он, кажется, пожелтел еще больше.

— Неплохо. Погода стояла прекрасная.

— Я говорил со Спердженом о вращающемся стуле, и он сказал, что поставит этот вопрос на Правление.

— Благодарю.

— Меня благодарить не за что. Я выполняю свой долг.

— В Лондоне что-нибудь интересное происходило?

Носуорт покачал головой. На столе Этуотера лежало несколько писем. Первые три оказались счетами за книги, четвертое — письмом от Верелста, где тот писал, что едет за границу и посылает Этуотеру адрес отеля во Франции, который забыл дать в свое время. Пятое и последнее письмо было запечатано в ярко-синий конверт; адрес на конверте был написан размашистым почерком Лолы. Он открыл письмо. Носуорт сказал:

— Пока вас не было, доктор Кратч наведывался несколько раз.

Этуотер пробежал глазами письмо Лолы. Выходит, и здесь тоже конец. Что ж, жаль. Он пометил у себя в блокноте, что надо будет написать ответ, и подумал, что Лола, должно быть, писала это письмо не без удовольствия.

— И как он держался? — спросил Этуотер.

— Последний его визит ознаменовался заметной переменой к худшему.

— Вот как? — сказал Этуотер и спрятал письмо Лолы в карман.

— Досадно, что вы забыли вернуть ему его брошюру. Впрочем, я предупредил его, что вы сегодня возвращаетесь, и он сказал, что зайдет.

— Понятно.

— Да. Думаю, он появится во второй половине дня.

— Как там Миллер? Как его варикозные вены?

— Отсутствует по-прежнему. Куда-то уехал. У нас новое правило: каждый второй понедельник с экспонатов следует стирать пыль. Вы могли бы это проконтролировать?

— В том числе и с экспонатов «Марк III»?

— Да, — ответил Носуорт, — и с экспонатов «Марк III».

— А что думает об этом Сперджен?

— Разумеется, он вне себя. В этой связи он отказался читать гранки семилетнего каталога.

— Молодец!

— В конце концов, всему есть предел.

— Мы не рабы Правления, так ведь?

— Особенно когда в музее такая запарка.

— Да, решение крайне неразумное.

— А мне ведь еще переводить эти датские стихи и писать предисловие к catalogue raisonné собрания Палманиани[29], — сказал Носуорт.

— Когда он выходит?

— Осенью, — ответил Носуорт. — Да, кстати, вам тут звонили, и не раз. Женские голоса.

— Сколько было звонков?

— Довольно много. Но ваш адрес я им не давал.

— Они что-нибудь просили передать?

— Одна из них просила вам передать, что с вами прощается.

— Она назвалась?

— Нет. И не подумала.

— Что-нибудь еще?

— От чеха масса хлопот.

— Хлопот?

— Лишней работы, — уточнил Носуорт. — Лишней работы. — И с этими словами он удалился к себе.

В дверях вырос юнец с ушами, похожими на цветную капусту.

— К вам доктор Кратч, — доложил он и переложил то, что жевал, за другую щеку.

— Проводите его в приемную.

Беседа с доктором Кратчем заняла немало времени. Когда доктор наконец ушел, Этуотер написал письмо Лоле, в банк, а также несколько писем по вопросам этнографии, после чего позвонил Сьюзан. В трубке послышался низкий, хриплый голос старого Наннери, который сообщил, что Сьюзан в отъезде.

— Какая разница, приезжайте ко мне — навестите старика, — сказал он, и в трубке раздался надсадный кашель.

— Когда?

— Сегодня вечером. Часиков в девять-десять.

— Приеду.

— Вот и славно, — сказал старый Наннери. — Чего-нибудь выпьем.

32.

Нижняя дверь была заперта. Этуотер позвонил несколько раз, но никто не ответил. Тогда он вышел на середину улицы и стал искать глазами окна квартиры, где жил Наннери. При свете луны он увидел, как в окне появилась его голова.

— Простите, — прокричала голова мистера Наннери. — Замок, наверно, сломался. Я сброшу вам ключ.

Голова в окне исчезла. Этуотер стал ждать. Через несколько минут мистер Наннери появился в окне снова и высунулся так далеко, что снизу казалось, будто он вот-вот потеряет равновесие.

«Бросаю!» — крикнул он. Казалось, это был не крик старика, донесшийся с последнего этажа жилого дома, а Божий глас, раздающийся с небес. «Бросаю!» крикнул он снова, и Этуотеру послышалось не «Бросаю», а «Бросаюсь». «С него станется», — подумал он. Ключ, завернутый в страницу «Морнинг пост», стал медленно падать с небес на бренную землю и приземлился на голову слепца, который в это самое время проходил под домом, постукивая перед собой палкой. Этуотер начал было объяснять слепому, что произошло, но потом решил не терять времени, дал ему шиллинг, вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице, вдыхая миазмы, которые, чем выше он поднимался, делались все менее ощутимыми. Дверь в квартиру была открыта. Он вошел, повесил шляпу на вешалку в холле и постучал в дверь, ведущую в гостиную.

— Входите! — крикнул мистер Наннери. Он сидел в полном одиночестве, пил портвейн и разгадывал кроссворд. Вид у него был такой, словно он стыдится самого себя.

— Привет, Этуотер, — сказал он. — Портвейну?

Он достал из буфета еще один стакан и плеснул в него из наполненного графина.

— Вы были в отъезде? — спросил он.

— Я был загородом. Славное место.

— Терпеть не могу ездить загород, — сказал мистер Наннери. — У кого вы остановились?

— У Реймонда Прингла.

— Рыжий такой, он одно время Сьюзан названивал, да?

— Да, рыжий.

— У него хороший дом?

— Нет.

— А сам он как?

— Когда я уезжал, на жизнь вроде бы не жаловался.

— Боюсь, как бы в один прекрасный день он не покончил с собой, — сказал мистер Наннери. — У него лицо самоубийцы.

— Да, пожалуй, вы правы.

— Наливайте себе еще, — сказал мистер Наннери и добавил: — «Причудливый архитектурный стиль», семь букв?

— «Барокко».

— Точно.

— Подходит?

— Абсолютно.

— Как Сьюзан? — спросил Этуотер.

— Насколько мне известно, не тужит.

В тот вечер мистер Наннери был, прямо скажем, не в лучшей форме. Наверно, запил, решил Этуотер, но виду старается не подавать.

— Я давно ее не видел.

— Она уехала. Еще не вернулась.

— Вот как.

— В Америку поехала.

— В Америку?

— В Америку, — повторил мистер Наннери. — С этим… как его… Верелстом.

— Да?

— Да, — сказал мистер Наннери. — Я бы себе такого спутника не выбрал. Но факт остается фактом.

— Давно я ее не видел.

— Она, надо правду сказать, всегда хотела в Америку.

— Да, помню, она и мне говорила.

— Вообще-то, в этом Верелсте ничего плохого нет.

— О, да.

— Оттого, что он еврей, хуже он не становится, — сказал мистер Наннери. — Я против евреев в принципе ничего не имею.

— Он славный парень.

— И на еврея-то не особенно похож.

— Совсем не похож.

— И все же я предпочел бы, чтобы она поехала в Америку с кем-нибудь другим.

— Вполне вас понимаю.

У Этуотера было такое ощущение, будто у него вот-вот отвалится низ живота. Он не мог поверить своим ушам. Нет, это какой-то вздор. Старый дурак выпил лишнего.

— Что ж вы не пьете? — сказал мистер Наннери повеселевшим голосом: он был рад, что высказал собеседнику наболевшее. — У вас печальный вид. Вы, как видно, вроде меня — деревня на вас плохо действует.

— Вовсе нет.

— Я бы не сказал, что это очень хороший портвейн, — сказал мистер Наннери. — Его принес Фозерингем, он был у меня вчера вечером.

— Как он?

— Отлично. Но вот работы может лишиться.

— Постоянной работы?

— Можно ее и так назвать.

— Жаль, что я так и не увидел Сьюзан перед отъездом, — сказал Этуотер.

— Все это произошло совершенно неожиданно, — сказал мистер Наннери. — Она у нас вообще девушка непредсказуемая.

— Вы считаете, Фозерингем в самом деле может лишиться работы?

— Если на предыдущей работе его терпели пять лет, то почему бы не потерпеть еще пятьдесят?

— И какие у него планы?

— Один американец, зовут Шейган, сказал, что попробует его устроить.

— Шейгана я знаю. Он издатель.

— Кто бы он там ни был, они вместе все равно ничего не решают.

— Фозерингем ищет работу творческую.

— Вот я и говорю, ничего не решают.

— Да, Шейган решений не принимает.

Мистер Наннери вылил остатки портвейна из графина в стакан Этуотера и сказал:

— По-моему, этот ваш Шейган любит выпить.

— Скажите, Сьюзан уехала в Америку навсегда? — спросил Этуотер.

— Что вы, думаю, она скоро вернется. Хочется на это надеяться.

Помолчали. Этуотер даже не пытался поддержать разговор. После паузы мистер Наннери сказал:

— А кто еще гостил у Прингла?

— Вы знакомы с Наоми Рейс?

— Как же, как же. Знавал когда-то.

— А с Барлоу?

— Знаю, живописец.

— А с Харриет Твайнинг?

— Вот кто мне нравится, — сказал мистер Наннери. — Как она?

— Очень хорошо.

— Я вижу, компания у вас подобралась неплохая.

— Очень даже.

Последовала еще одна пауза. Может, у меня такое состояние от портвейна, подумал Этуотер.

— Как вы думаете, зима будет теплой? — спросил мистер Наннери.

— Холодной.

— Вот и я тоже так считаю. Холодной.

— Верелст хорошо знает Америку, правда?

— Насколько мне известно, он там состояние нажил.

— Я бы и сам туда при случае съездил.

— Я бы тоже, — сказал мистер Наннери. — На Уолл-Стрит кое-что сделать можно. Там ребята на бирже хоть куда — не то что здешние старухи, черт их дери.

— Мне пора, — сказал Этуотер.

Он вдруг почувствовал, что не может оставаться здесь ни секунды.

— Что это вы? Ради Бога, не уходите.

— Нет, пора.

— Ну что ж, раз пора, какие могут быть разговоры. Простите, что не осталось больше портвейна.

— До свидания.

— До свидания, — сказал мистер Наннери. — Заходите, не пропадайте. Боюсь, как бы мне завтра или послезавтра не выключили телефон за неуплату. Обычно-то я плачу вовремя.

— До свидания.

— Погодите. Какое слово вы назвали?

— Барокко.

— И оно подходит?

— Вы сами сказали, что подходит.

— Ну да, — сказал мистер Наннери. — Сейчас его запишу, а то опять забуду.

33.

Этуотер спустился по вонючей лестнице, вышел на улицу и долго шел пешком. Какая жалость, думал он, что я совершенно не помню, как выглядит Сьюзан. Теперь, когда она уехала, и увидеться с ней он не мог, он тщился представить, что вскоре встретится с ней вновь, однако в памяти у него сохранился лишь цвет ее платья в тот день, когда он увидел ее впервые. И когда он попытался себе ее представить, даже это платье расплылось в какое-то бесцветное пятно, и в его памяти не осталось от нее вообще ничего. Они не переписывались, и ему вспоминались модуляции ее голоса в телефонной трубке — не то, что она говорила, а как. Стало быть, ее больше нет, нет больше этого странного, очаровательного существа, которое он так сильно и так безнадежно любил и которое не только теперь, но и раньше было от него так далеко. Это странное, очаровательное существо покинуло его, уехало навсегда, теперь он уже никогда больше ее не увидит, и в его памяти она останется лишь странной, безответной любовью. Этуотер дважды обошел вокруг сквера, почувствовал, что устал, и вскочил в подъехавший автобус. Он поднялся наверх и сел впереди. Она уехала в Америку, с Верелстом. Слева от него за окном тянулся парк, мелькали деревья. А может, этот старый дуралей спьяну все перепутал? Может быть, она вообще никуда не уезжала? Ему надоело ехать в автобусе, он сошел и снова зашагал пешком. Теперь он думал, как бы им жилось вместе, поведи он себя иначе. Или что было бы, если б все шло по-старому. Ведь он предпочитал сидеть у себя дома и читать, а мог бы в это время говорить с ней по телефону. Но сколько раз бывало, что он сам искал встречи с ней, а ей хотелось проводить время с другими. Сколько раз бывало, что ее не оказывалось дома, или ей надоедало общаться с ним, или она не приходила на свидание, или неважно выглядела. Что ж, пожалуй, она правильно поступила, что бросила его и уехала. Уехала с этим ублюдком Верелстом, в котором, в сущности, не было ничего плохого. И все-таки не верилось, что она уехала, уехала навсегда. В то время как он сидел, зевая, у себя в музее, или пререкался с Принглом, или занимался любовью с Лолой или с Харриет либо с какой-нибудь другой никчемной девицей, с которой познакомился на какой-нибудь никчемной вечеринке, — она была с Верелстом, а теперь вот взяла и уехала с ним в Америку. Какой же он был дурак! Какой дурак. Но ведь она же сама говорила, что у них нет будущего. И все же, что бы она там ни говорила, он думал о том времени, когда по его вине ее с ним не было. О том времени, когда она — теперь-то он это понимал — привносила смысл в его жизнь. Думал он и о том, что теперь ее с ним уже никогда не будет, и он не сможет даже видеть ее, быть с ней рядом, разговаривать с ней, смотреть на нее. О том, что теперь он будет слышать о ней лишь от этих ничтожеств, которые так любят посплетничать, посудачить, порассуждать о личной жизни таких же ничтожеств, как и они сами. Ведь теперь ее здесь нет; нет, и не будет. У них бывали свидания, когда он сам чувствовал, что вся эта история — не более чем глупая ошибка и что она — совсем не та, за кого он ее принимает, и что ему не доставляет никакого удовольствия быть с ней. Но стоило им расстаться, как он начинал понимать, что ошибался, и что ее воображаемый образ и есть истина, тогда как реальный — иллюзия. Он подошел к входу в Гайд-парк и подумал, что все это неправда, не могла она уехать. А с другой стороны, почему, собственно, не могла? Ведь говорила же она ему, и не раз, что такое может произойти, давала понять, что это вполне возможно. Какой же он был болван! Поверил этому проклятому Верелсту, его проклятому письму про какой-то там проклятый отель. Как бы то ни было, здесь ее больше нет. Он пошел по Пикадилли. Представить себе Лондон без нее было совершенно невозможно. Но ведь знакомы они были совсем недолго. Чем занимался он всю жизнь, до их встречи? А может, все дело в этом гнусном портвейне? Это из-за него он пришел в такое состояние?

Вечер был ясный, дородные джентльмены в смокингах не спеша возвращались из клубов домой. Этуотер шел вверх по Пикадилли. На углу, в окружении нескольких женщин, стоял молодой человек в котелке, с раскрытым зонтиком в руках. Когда Этуотер с ним поровнялся, молодой человек зацепил его ручкой зонтика за локоть. Этуотер поднял голову и увидел, что это Фозерингем.

— Привет, Уильям. Прости, что пристаю. Не одолжишь десятку?

— Десять фунтов?

— Будь добрым самаритянином, не откажи в любезности.

— Не откажу.

Фозерингем сунул банкноту в карман брюк, потом вынул портсигар и предложил Этуотеру сигарету.

— Я только что отужинал с директором небольшой транспортной компании, — сообщил он. — Возможно, он даст мне работу.

— Правда?

— Ужин, впрочем, был отвратительный.

— Где вы ужинали?

— У него в клубе. Очень плохой клуб. Никаких традиций. Не могу тебе передать, какую отраву мы ели. Зато этот вечер сулит мне работу.

— Да?

— Да. А что ты делаешь здесь в столь поздний час? Признавайся. Или я задаю нескромные вопросы?

— Я был в гостях у старого Наннери.

— Я сам был у него накануне, — сказал Фозерингем. — Рассматривал фотографии Сьюзан. Девушка она, доложу я тебе, хоть куда.

— Да, хороша собой, ничего не скажешь.

— Никогда не знаю, кто из них красивее, она или Харриет Твайнинг.

— Ты уже об этом как-то раз говорил.

— Пожалуй, все-таки Харриет.

— Ты полагаешь? А вот я бы отдал предпочтение Сьюзан, — сказал Этуотер.

— Такие вопросы в спорах не решаются, — сказал Фозерингем. — Одно могу сказать: последние несколько часов дались мне тяжело.

— Могу себе представить.

— У меня такое ощущение, будто я только что вышел из кабинета директора школы, где мне устроили головомойку. Иначе говоря, сейчас мне необходимо развеяться.

— Сколько можно трепаться, дорогой, — сказала ему одна из женщин. Она куталась в меха — вечер был свежий, хотя было не холодно.

— Секундочку, Айви, — отозвался Фозерингем. — Я — сейчас. — И, повернувшись к Этуотеру, сказал: — Боюсь, мне надо идти.

— О чем речь? Не смею задерживать.

— Тысячу благодарностей, Уильям. Десятку непременно верну, не беспокойся. Можем как-нибудь выпить. В пятницу, например?

— В пятницу я занят. Давай в понедельник.

— Нет, понедельник у меня традиционно тяжелый день. Завтра же отправлю тебе деньги по почте.

— Очень обяжешь.

— Так и поступим, — сказал Фозерингем. — Так и поступим. — И, повернув на Уайт-Хорсстрит, он бесследно исчез.

— Не хотите ли немного пройтись, дорогой? — обратилась к нему немолодая женщина в очень маленькой шляпке из компании Фозерингема.

— Нет, благодарю, — сказал Этуотер. — У меня своих неприятностей хватает.

— Еще бы! Вы ведь в бизнесе, а бизнес, известное дело, без неприятностей не бывает, — сказала женщина.

— Это точно, — обронил Этуотер и двинулся дальше по Пикадилли в сторону магазина Хеппелла купить зубную пасту. В этот вечер было, безусловно, холоднее, чем все последние месяцы, и Этуотер вдруг сообразил, что скоро осень. Он повернул в Сохо и зашагал по узким улочкам.

— Что-то давно вас не видно, сэр, — приветствовал Этуотера портье.

— Вы не ошиблись, — буркнул Этуотер, сдал в гардероб шляпу и вошел в бар. Портье, тихонько рыгнув ему в спину, шепнул что-то вроде: «Джентльмен называется!»

В баре было пустовато. За углом, в дальнем конце комнаты, с недовольным, как всегда, видом сидел Прингл.

— Не успел вернуться в Лондон, а уже ходишь по злачным местам? — приветствовал он друга.

— А сам-то ты?

— Неужели ты думаешь, что я здесь по собственной воле?!

— Где же Харриет?

— Нашла себе какого-то молодца и весь вечер с ним танцует.

— В самом деле?

— И он вдобавок почему-то считает, что я обязан оплачивать ему спиртное.

Этуотер сказал, что очень сожалеет, отошел и сел за угловой столик.

— Мне копченого лосося, пожалуйста, — сказал он официанту. — И большую чашку черного кофе — не выпивать же в столь поздний час.

Аппетита у него не было, но сегодня он не ужинал, да и хотелось чем-то себя занять.

Прингл взял в баре выпивку и подсел к нему.

— Андершафт вернулся, — сообщил он. — Был вчера здесь.

— Как он?

— На ногах не стоит.

— Празднует свое возвращение?

— Вероятнее всего.

Этуотер принялся за лосося. В бар вошел Уолтер Брискет с белокурым походившим на немца молодым человеком в клетчатом галстуке.

— Привет, Уильям, — сказал Брискет.

— Привет.

— Познакомься, это Фрайхерр фон Вальдеш.

Этуотер пожал немцу руку. Фон Вальдеш чуть склонил набок голову и тыльной стороной ладони провел по своим коротко стриженым волосам. Цвет лица у него — вероятно, от недостатка свежего воздуха — был какой-то нездоровый, плечи широкие, и на виске красовался большой, точно от сабельного удара, шрам.

— Боюсь, — сказал Брискет, — бедняга плохо изъясняется по-английски, но парень он неплохой.

— Вы были наверху? — спросил Прингл.

— Там так скучно, что мы спустились вниз, — сказал Брискет.

— Харриет еще там?

— Да, танцует с каким-то красавцем.

— Андершафт говорит, что Америка поразительная страна, — сказал Прингл. — Котелки они почему-то называют «дерби»[30]. Во всем Нью-Йорке нет ни одного общественного туалета.

Этуотер доел лосося и отодвинул тарелку.

— Говорят, там все время приходится пить виски, это так?

— Андершафт уверяет, что в Америке, если вам не нравится виски, полно джина.

— И давно он вернулся?

— Неделю, дней десять назад. И уже успел обзавестись новой девицей, — сказал Прингл.

— Ого.

— Зовут Лола.

— А как же китаянка? — поинтересовался Этуотер.

— Между прочим, его новая девица, — сказал Прингл, — утверждает, что с тобой знакома. Она ужасно смешно рассказывала Андершафту, что ты перевязываешь подтяжки проволокой.

— Не может быть.

— Да. Андершафт говорит, что она очень мила.

— Так и есть.

— Говорит, что она большая зануда, но собой хороша.

— Он так считает?

— Послушайте, — сказал Брискет, — сколько можно говорить про женщин? Расскажите нам лучше что-нибудь интересное.

— В Нью-Йорке Андершафт встретил Шейгана. Столкнулся с ним, когда возвращался с вечеринки в Гринвич-Вилледж.

— И что?

— Шейган сказал ему, что всех нас знает.

— Он просил Андершафта что-нибудь передать?

— Да, просил передать Харриет, чтобы она вернула золотой портсигар.

Фон Вальдешу стало скучно, он достал зубочистку и запустил ее себе в рот — к счастью, ненадолго. Чтобы чем-то его занять, Брискет заказал ему кофе. Фон Вальдеш сидел, улыбаясь чему-то своему. В эти минуты он был очень похож на Софи: выражение лица такое же умиротворенное и в то же время застенчивое.

— Андершафт видел в Америке Сьюзан Наннери, — сказал Брискет.

— Как она? — спросил Этуотер; он поймал себя на том, что сам не знает, о ком спрашивает, о реально существующем человеке или о вымышленном, о ком он когда-то читал, чью фотографию видел. Казалось, встречались они миллион лет назад.

— Она там с неким Верелстом.

— Я его знаю.

— Ее вы, конечно, тоже знаете?

— Она очень привлекательна — по своему, — сказал Брискет. — Пожалуй, слишком оригинальна, чтобы быть по-настоящему chic[31].

— И как у нее складываются отношения с Верелстом? — спросил Этуотер.

По лестнице, держа под руку высокого молодого человека, спускалась Харриет. Молодого человека Этуотер видел впервые.

— Это очень славный молодой человек, — объявила она. — Как его зовут, я не знаю, но он говорит, что один его знакомый устраивает сегодня вечеринку, и мы все можем туда пойти.

— Да, — подтвердил безымянный молодой человек, несколько смутившись оттого, что его так расхвалили, — приходите, все приходите. Не думаю, что там будет очень уж интересно, но отчего бы и не зайти, раз зовут?

— Как у Сьюзан Наннери складываются отношения с Верелстом? — повторил Этуотер свой вопрос.

— Харриет, познакомься, это Фрайхерр фон Вальдеш, — сказал Брискет. — Вы ведь не знакомы, не так ли?

— Вы пойдете на вечеринку, правда же? — спросила Харриет.

Немец церемонно поклонился.

— Очень хорошо, — сказал он. Фон Вальдеш был ужасно рад приглашению и немного напуган вопросом Харриет. Чтобы никто не усомнился в том, что приглашение им принято, он, помолчав, выговорил: — Совершенно верно.

— А ты, Уильям, пойдешь?

— Да, — сказал Этуотер. — С удовольствием.

Сумеречные люди

Примечания

1

В эпиграфе приводится фраза из трактата английского мыслителя, викария Оксфордского собора Святого Фомы Роберта Бертона (1577–1640) «Анатомия меланхолии» (1621), где автор рассматривает различные проявления меланхолии, «врожденного недуга каждого из нас», в религии, в любви, в политике. В этом отрывке Бертон ссылается на героико-комическую рыцарскую поэму «Неистовый Роланд» (1516) итальянского поэта Высокого Возрождения Лудовико Ариосто (1474–1533). Благородный английский рыцарь Астольфо, персонаж «Орландо влюбленного» (1487) Маттео Мариа Бойардо (1441?—1494) и «Неистового Роланда» Ариосто, получает от феи Логистиллы волшебный рог, повергающий в ужас всех услышавших его. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Слейд — художественное училище при Лондонском университете.

3

Имеется в виду английский художник-портретист Огастес Джон (1878–1961).

4

Имеются в виду авторы популярных в Англии комических опер: поэт и драматург Уильям Гилберт (1836–1911) и музыкант, композитор Артур Салливен (1842–1900).

5

Бертран Рассел (1872–1970) — английский философ, математик, общественный деятель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1950).

6

Ради общественного блага (лат.).

7

Якопо Тинторетто (наст. фамилия Робусти, 1518–1594) — итальянский живописец, представитель венецианской школы Позднего Возрождения.

8

В книге «Так говорил Заратустра» (1883–1884) особенно наглядно проявился столь свойственный философским сочинениям Фридриха Ницше (1844–1900) культ «сверхчеловека», сильной личности.

9

Марло Кристофер (1564–1593) — английский драматург, автор трагедий «Тамерлан Великий» (1587–1588), «Трагическая история доктора Фауста» (1604), исторической хроники «Эдуард II» (1594). Франсуа Вийон (1431 или 1432—?) — французский поэт; в стихотворениях Вийона, а также в поэмах «Малое завещание» (1456) и «Большое завещание» (1462), нашли отражение сцены из жизни парижских низов.

10

Хрестоматийные строки из «Баллады о дамах былых веков» Франсуа Вийона:

«Где эти девы без изъяна?

Где ныне прошлогодний снег?»

(пер. Ю. Корнеева)

11

Имеется в виду английский художник и поэт, основатель «Прерафаэлитского братства» (1848) Данте Габриель Россетти (1828–1882).

12

Имеется в виду т. н. «золотой юбилей» — пятидесятилетие царствования королевы Виктории (1819–1901) с помпой отмечавшийся в Лондоне в 1887 г.

13

Речь идет об австралийском художнике-акварелисте Чарлзе Эдварде Кондере (1868–1909).

14

Женщина часто себе противоречит (фр.).

15

Раудин — привилегированная частная школа для девочек в Брайтоне.

16

Бенедетто Кроче (1866–1952) — итальянский философ, историк, литературовед, политический деятель.

17

«Олимпия» — выставочный комплекс в западной части Лондона, существующий с 1886 г.; в настоящее время в «Олимпии» проводится ежегодная Лондонская международная книжная ярмарка.

18

Паоло Учелло (настоящее имя — ди Дано, (1397–1475) — итальянский живописец. Морис Утрилло (1883–1955) — французский художник-постимпрессионист.

19

«Вы профессор?» — «Нет». — «Почему?» — «Потому что это слишком сложно» (фр.).

20

Здесь: неясный, нечеткий; букв. — исчезнувший, как дым (ит.). В живописи сфумато — смягчение очертаний предметов с помощью живописного воссоздания окружающей их световоздушной среды. Сфумато разработал Леонардо да Винчи.

21

Хуан де Вальдес Леаль (1622–1690) — испанский художник, представитель позднего барокко.

22

«Эрзац любви» (фр.).

23

Артемида — в греческой мифологии дочь Зевса, богиня охоты; изображалась с луком и стрелами, иногда с полумесяцем на голове.

24

Архипенко Александр Порфирьевич (1887–1964) — украинский скульптор и живописец. Один из основоположников кубизма в скульптуре.

25

«Похороны урны» — трактат английского медика, философа, богослова Томаса Брауна (1605–1682).

26

Бобриком, ежиком (фр.).

27

«Трилби» (1894) — сентиментальный роман английского писателя Джорджа Луиса Дю Морье (1834–1896), трагическая история натурщицы, в дальнейшем знаменитой певицы Трилби О’Фаррелл.

28

Малютка Билли, Свенгали, Трилби — персонажи романа Дю Морье.

29

Здесь: каталог с примечаниями (букв. разъяснительный, «толковый» каталог) (фр.).

30

В американском варианте английского языка «дерби» (derby) означает «котелок».

31

Элегантный, шикарный (фр.).


home | my bookshelf | | Сумеречные люди |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу