Book: Пятнадцать жизней Гарри Огаста



Пятнадцать жизней Гарри Огаста

Клэр Норт

Пятнадцать жизней Гарри Огаста

© Claire North, 2014

© Перевод. А. Загорский, 2015

© AST Publishers, 2016

* * *

Вступление

Это мое послание тебе.

Мой враг.

Мой друг.

Ты наверняка уже все понял.

Ты проиграл.

Глава 1

Второй катаклизм начался во время моей одиннадцатой жизни, в 1996 году. Я умирал, погружаясь в теплый морфиевый туман. Так же безжалостно, как если бы по моей спине провели кубиком льда, она выдернула меня из этого блаженного состояния.

Ей было семь лет, мне – семьдесят восемь. У нее были прямые светлые волосы, стянутые в длинный конский хвост. Моя шевелюра, точнее, то, что от нее осталось, – седая, как снег. Я был одет в классический больничный халат, изобретенный, по всей видимости, для того, чтобы приучать человека к смирению. Она – в ярко-голубую школьную форму, белые гольфы и фетровую шапочку. Усевшись на край кровати, она, болтая ногами, заглянула мне в глаза. Потом посмотрела на кардиомонитор. Увидев, что я отключил сигнал тревоги, пощупала мой пульс и сказала:

– Я вас чуть не потеряла, доктор Огаст.

Она произнесла эти слова на берлинском диалекте немецкого, однако при желании могла бы обратиться ко мне на любом языке мира, как на родном. Затем принялась чесать левое колено, там, где стягивала мокрая резинка – на улице шел дождь. Не отрываясь от этого занятия, она заявила:

– Мне нужно отправить сообщение в прошлое. Вы скоро умрете. Я прошу вас ретранслировать это сообщение членам клуба, живущим в те времена, когда вы сами были ребенком, – по той же схеме, по какой оно было передано мне. – Я попытался заговорить, но не смог произнести ни звука. – Миру приходит конец, – продолжала она. – Это послание было доставлено мне через жизни многих поколений таких, как мы. Мир гибнет, и мы не можем этому помешать. Передайте это, а дальше поступайте как знаете.

Я обнаружил, что могу членораздельно говорить только на тайском языке, но и на нем в состоянии был произнести только одно слово – «почему?».

Нет, торопливо добавил я мысленно, не почему мир гибнет – почему это сообщение имеет значение?

Она улыбнулась, поняв мой так и не произнесенный вслух вопрос, наклонилась и прошептала мне на ухо:

– Мир рушится, потому что рано или поздно это должно случиться. Но дело в том, что этот процесс ускоряется.

Это было начало конца.

Глава 2

Начнем с начала.

Клуб, катаклизм, моя одиннадцатая жизнь и мои отнюдь не мирные и не благостные смерти в последующих жизнях – все это не имеет никакого значения, если не понимаешь, с чего все началось.


Меня зовут Гарри Огаст.

Мой отец – Рори Эдмонд Халн, мать – Элизабет Ледмилл, но я узнал об этом лишь уже в моей третьей жизни.

Не знаю, правильно ли будет сказать, что мой отец изнасиловал мою мать. Если бы это дело рассматривал суд, он столкнулся бы с серьезными затруднениями, решая вопрос о том, имел ли в данном случае место состав преступления. Любой более или менее умный человек мог бы склонить присяжных как в ту, так и другую сторону. Мне стало известно, что моя мать не кричала, не сопротивлялась и даже не сказала моему отцу «нет», когда он набросился на нее в кухне в ту ночь, когда я был зачат. Последующие двадцать пять минут, на протяжении которых он выплескивал наружу свой гнев и ревность, стали его местью неверной жене, которую он осуществил за счет ни в чем не повинной девушки, прислуживавшей на кухне. Если смотреть на случившееся формально, моя мать не подвергалась насилию. Однако если учесть, что она, будучи двадцатилетней девушкой, работала в доме моего отца, а ее будущее целиком и полностью зависело от выплачиваемого ей жалованья, нетрудно понять, что моя мать просто не имела возможности сопротивляться – обстоятельства, в которых все произошло, были подобны приставленному к ее горлу ножу.

К тому времени, когда беременность моей матери стала заметна окружающим, отец вернулся на военную службу во Францию, где и пробыл до конца Первой мировой войны в качестве ничем не выделяющегося майора шотландского гвардейского полка. Умение ничем не выделяться на войне, в которой за один день нередко гибли целые дивизии, было весьма завидным качеством. Так или иначе, выгонять мою мать из дома без рекомендации осенью 1918 года пришлось моей бабке по отцовской линии, Констанс Халн. Человек, которому было предначертано судьбой стать моим приемным отцом и который был для меня родителем в куда большей степени, чем тот, кто меня зачал, посадил мою мать в тележку, запряженную пони, и отвез на местный рынок. Там он снабдил ее несколькими шиллингами и посоветовал обратиться за помощью к другим обездоленным женщинам, а их в округе было немало. Кузен по имени Аллистер, на самом деле приходившийся моей матери седьмой водой на киселе, к счастью, был достаточно богат. Он взял ее на работу на свою фабрику по производству бумаги, находившуюся в Эдинбурге. Однако живот рос, а сил у матери оставалось все меньше, и в какой-то момент, когда стало ясно, что она не в состоянии справляться со своими обязанностями, на ее место взяли другую девушку. В отчаянии мать написала моему родному отцу, но письмо было перехвачено и уничтожено моей бдительной бабкой. В результате в канун нового, 1919 года, истратив последние гроши, мать купила билет на поезд, идущий из Эдинбурга в Ньюкасл. В дороге у нее начались роды.

Свидетелями моего появления на свет в женском туалете на станции Берика-на-Твиде были профсоюзный активист Дуглас Крэннич и его жена Пруденс. Впоследствии мне рассказали, что начальник станции, заложив руки за спину, стоял, сурово насупившись, в шапке, покрытой снегом, перед дверью туалета, не пуская туда ничего не подозревавших женщин. Время было позднее, день праздничный, так что никого из врачей в местной больнице не оказалось. Медик появился только через три часа, но было поздно. К этому времени кровь на полу уже загустела и запеклась. Моя мать была мертва. Пруденс Крэннич держала меня на руках. О смерти матери я знаю только со слов Дугласа. Как я понял, она просто истекла кровью. Ее похоронили на местном кладбище под могильной плитой с надписью: «Лиза, умерла 1 января 1919 года. Да упокоится ее душа с миром». Только когда могильщик спросил, как звали усопшую, миссис Крэннич вспомнила, что даже не успела спросить у моей матери ее фамилию.

Далее последовало обсуждение вопроса, как быть с внезапно осиротевшим малышом, то есть со мной. Полагаю, миссис Крэннич испытывала сильное желание оставить меня у себя, но финансовое положение ее семьи не позволяло ей этого сделать. Кроме того, этому помешало то, что мистер Крэннич предпочел в данном случае следовать букве закона. У малыша есть отец, воскликнул он, и у него как у отца есть права на ребенка. Впрочем, это заявление было бы начисто лишено практического смысла, если бы у матери не было с собой адреса человека, которому вскоре предстояло стать моим приемным отцом, – Патрика Огаста. Вероятно, мать сохранила его в надежде, что Патрик поможет ей встретиться с моим биологическим отцом, Рори Халном. Были наведены справки по поводу того, является ли Патрик Огаст моим родителем. Это вызвало в округе большой переполох, поскольку тот уже давно был женат на Харриет, женщине, которая в итоге стала моей приемной матерью, и детей у супругов не было. Их бездетный брак в захолустном местечке, где табу на использование презервативов продолжало существовать даже в начале 70-х годов XX века, всегда был темой весьма оживленных дискуссий. Теперь же шум поднялся такой, что в скором времени он достиг ушей обитателей усадьбы Халн-Холл, где в то время проживали моя бабка Констанс, две мои тетки – Виктория и Александра, моя кузина Клемент и Лидия, несчастная жена моего отца. Как я полагаю, моя бабка сразу же догадалась, чей я сын и каковы были обстоятельства моего появления на свет, но не захотела взять на себя заботы обо мне. Это сделала Александра, более молодая из моих теток, которая проявила больше благоразумия и сострадания ко мне, чем все мои остальные родственники вместе взятые. Поняв, что если будет установлено имя моей покойной матери, жители округи сразу же поймут, чей я сын, она сделала Патрику и Харриет Огаст предложение. Суть его сводилась к следующему: если они согласятся усыновить и воспитать меня, она, Александра, позаботится о том, чтобы Патрик и Харриет ежемесячно получали сумму, которая с лихвой покроет все их расходы, связанные с появлением в их семье ребенка. Кроме того, она пообещала, что, когда я вырасту, обеспечит мне вполне приличное безбедное будущее. Сделку следовало зафиксировать подписанием соответствующих бумаг – как со стороны супругов Огаст, так и со стороны семьи Халн.

Патрик и Харриет, посовещавшись некоторое время, согласились. Они воспитали меня как своего сына, и только после того, как началась моя вторая жизнь, я начал понимать, кто я и откуда.

Глава 3

Говорят, что те, чья жизнь идет по кругу, проходят три стадии – неприятия, исследования и примирения.

Разумеется, это очень широкие понятия, за которыми может скрываться множество нюансов. Неприятие, например, может подразумевать множество стереотипных реакций – таких как истерики, отчаяние, сумасшествие и даже самоубийство. Я, как и почти все калачакра, в своих ранних жизнях испытал на себе почти все эти разновидности восприятия своей сущности, и воспоминания о них все еще таятся где-то внутри меня, словно вирус, живущий в организме даже после того, как вызванное им заболевание полностью прошло.

Переход к стадии примирения оказался для меня трудным, но в целом прошел без серьезных осложнений.

Первая прожитая мной жизнь была самой обыкновенной. Как и подавляющее большинство молодых людей, я был призван в армию и принял участие во Второй мировой войне, где мне выпала роль совершенно неприметного пехотинца. Мой вклад в победу над врагом оказался мизерным, да и в моем послевоенном существовании не было ничего выдающегося. Вернувшись в Халн-Холл, я занялся тем же, чем занимался мой приемный отец – фермерским трудом. Как и Патрик Огаст, я любил землю. Мне нравился ее запах после дождя, нравилось видеть, как из семян проклевываются первые всходы. Пожалуй, мне не хватало только брата – подобное чувство испытывают многие дети, не имеющие ни братьев, ни сестер.

Когда Патрик умер, я стал хозяином принадлежавшей ему фермы. Однако к этому времени богатству и процветанию Халнов пришел конец – они были слишком расточительны и в то же время нерасторопны в ведении дел. В 1964 году поместье, а вместе с ним и мою ферму приобрел «Нэшнл траст». В результате остаток жизни я провел, показывая разным людям тропинки, по которым можно было пройти через местные торфяные болота, и наблюдая за тем, как стены усадьбы все глубже врастают во влажную черную грязь.

Я умер в одной из больниц Ньюкасла в 1989 году – том самом, когда рухнула Берлинская стена. Причиной моей смерти стала миелома, разновидность рака крови. Я был совершенно одинок – разведенный бездетный старик, живущий на государственное пенсионное пособие. До самого смертного часа я пребывал в уверенности, что являюсь сыном давно ушедших из жизни Патрика и Харриет Огаст.

Естественно, что после того, как я родился снова там же и тогда же, что и в первый раз, – на вокзале станции Берика-на-Твиде в первый день 1919 года, мой мозг, в котором хранилась память об уже прожитой жизни, не выдержал. Начав понемногу осознавать происходящее, я сначала испытал смятение, затем мучительные сомнения, потом отчаяние, которое заставило меня кричать от ужаса. Я кричал и кричал, и когда мне исполнилось семь лет, меня отдали в заведение для душевнобольных под названием «Убежище Святой Марго для несчастных», где, как я искренне считал, мне было самое место. Через полгода моего пребывания там я выбросился из окна третьего этажа.

Позднее я понял, что три этажа – это высота, которая не может гарантировать быструю и относительно безболезненную смерть, и что я вполне мог переломать себе все кости, но при этом остаться в живых. К счастью, я приземлился на голову и все закончилось.



Глава 4

Очень интересно наблюдать за тем, как весной болото просыпается и возвращается к жизни. Жаль, что вы никогда этого не видели. Увы, во время наших с вами прогулок по загородной местности мы упустили те несколько часов, в течение которых можно было бы наблюдать этот любопытный процесс. Впрочем, и погода всякий раз не слишком к этому располагала. Она была либо дождливой, и тогда со свинцово-серого неба на землю лились струи холодной воды, либо засушливой – в этом случае почва превращалась в жесткие коричневые буераки, на которых большинство растений были просто не в состоянии выжить. А однажды, помнится, пошел снег, да такой сильный, что кухонную дверь совсем завалило снаружи и мне пришлось вылезать через окно и откапывать ее лопатой. В 1949 году дождь лил целых пять дней подряд. Мне очень жаль, что вы не видели болотистые пустоши после дождя, когда на них распускаются пурпурные и желтые цветы, а все вокруг пахнет мокрой землей.

Ваш вывод о том, что я родился в северной части Англии, – вы сделали его в самом начале нашей дружбы, был абсолютно верен. Мой приемный отец, Патрик Огаст, никогда не позволял мне об этом забыть. Всю свою жизнь он был фермером на территории поместья Халнов – как и его отец и дед. Эта история началась в 1834 году, когда разбогатевшие Халны купили землю и решили осуществить свою мечту о богатстве и присоединении к правящему классу. Они стали сажать деревья, прокладывать через пустоши дороги и возводить странные строения с башенками и арками. Разумеется, все это было глупо – к моменту моего рождения эти строения заросли мхом. Прежние, более энергичные и здравомыслящие поколения Халнов действовали иначе – они разводили овец, которые паслись на обширных, покрытых сочной травой пространствах, лишь кое-где ограниченных каменными стенами. Однако XX век оказался к Халнам весьма жестоким. Их поместье пришло в упадок. Впрочем, мальчику, родители которого были постоянно заняты своими повседневными заботами, там было настоящее раздолье. Любопытно, однако, что, снова проживая свои детские годы, я был весьма осторожен и, исследуя окрестности, уже не лазал по скалам так беззаботно, как в своем первом детстве. Видимо, в моем мозгу подобные приключения уже были так или иначе связаны с опасностью, которой я, умудренный прежним опытом, старался избегать.

Покончив с собой в своей второй жизни, в третьей я решил найти ответы на кое-какие накопившиеся у меня вопросы. Полагаю, следует радоваться тому, что память по мере взросления возвращается к нам постепенно. Вероятно, по этой причине, когда в моем мозгу всплыли воспоминания о прыжке из окна, я воспринял их без всякого удивления и вполне хладнокровно. Я просто пришел к выводу, что, совершив самоубийство, не достиг ровным счетом ничего.

Мою первую жизнь, которая оказалась совершенно бесцельной, тем не менее можно считать в чем-то счастливой – если исходить из того, что незнание своей судьбы есть благо. Но мою новую жизнь я уже не мог прожить так же. Дело было не только в том, что мне заранее были известны события, которые должны были произойти. Скорее, проблема состояла в том, что я уже по-другому воспринимал окружающую меня действительность. Я видел ложь там, где раньше, в моей первой жизни, никак не мог ее заподозрить. Я понял, что мои приемные родители полюбили меня – мать гораздо раньше, чем отец. Понял я и другое – то, что для Патрика Огаста по-настоящему родным я стал только после того, как Харриет умерла.

Существует медицинское объяснение этого странного явления, но моя приемная мать никогда не умирала в один и тот же день. При этом причина ее смерти – если только в дело не вмешивались какие-то радикальные внешние факторы – всегда оставалась одной и той же. Когда мой возраст приближался к шести годам, она начинала кашлять. К моему седьмому дню рождения у нее открывалось кровохарканье. Приемные родители не могли оплатить услуги врача, но тетя Александра в конце концов наскребала нужную сумму, позволявшую моей приемной матери посетить больницу в Ньюкасле. Там ей диагностировали рак легких (как я понимаю, речь всякий раз шла об изначально появившихся в левом легком немелкоклеточных карциномах – заболевании, с которым через сорок лет медицина научится бороться, но которое в то время было неизлечимым). Больной прописывали настойку опия, и вскоре – в 1927 году – она умирала. После ее смерти мой приемный отец впадал в депрессию, переставал с кем-либо говорить и начинал подолгу бродить по окрестным холмам, иногда не возвращаясь домой по нескольку дней. Я в это время заботился о себе сам и, наученный опытом, заранее собирал запасы еды, чтобы не умереть с голоду в периоды отсутствия Патрика. По возвращении отец продолжал молчать, и даже мои детские шалости нисколько не раздражали его – просто потому, что ничто не могло вывести его из состояния оцепенения. В моей первой жизни я не понимал всей тяжести обрушившегося на него горя и того, что его странное поведение – лишь одна из возможных форм проявления его душевного состояния. Я сам тяжело переживал это время, поскольку, будучи ребенком, нуждался в помощи и советах приемного отца, но не получал ни того, ни другого. В моей второй жизни мать умерла, когда я находился в заведении для душевнобольных. По этой причине я не смог как следует осознать факт ее смерти. Однако в моей третьей жизни приближение ее конца стало для меня чем-то вроде поезда, медленно и неудержимо накатывающегося на человека, привязанного к рельсам. Меня страшно угнетала неизбежность, неотвратимость этой смерти. Я знал, что должно случиться, и ждал этого с ужасом. Однако когда мать умерла, это стало для меня своеобразным облегчением, окончанием мучительного ожидания.

В моей третьей жизни приближающаяся смерть приемной матери дала мне определенную жизненную цель. Она состояла в том, чтобы попытаться предотвратить эту смерть. Поскольку я мог объяснить происходящее только тем, что Всевышний за что-то сердит на меня, я вполне искренне решил, что, совершая благие, богоугодные поступки, смогу изменить ход событий, разорвать тот порочный круг, по которому они развивались. Не совершив никаких преступлений и вообще ничего такого, что, на мой взгляд, требовало искупления, я полностью сконцентрировался на том, чтобы как-то угодить Харриет, облегчить ее существование. Именно это подсказал мне рассудок пятилетнего ребенка (за которым незримо стоял опыт двух уже прожитых жизней).

Я без конца молился за здоровье Харриет и пытался помогать ей. Это, помимо всего прочего, давало мне возможность переносить чудовищную скуку школьных занятий. Что же касается моего приемного отца, то он был слишком занят, чтобы следить за моим времяпрепровождением. Я очень много узнал о том, как жила и чем занималась моя приемная мать, когда Патрика не было дома. Именно тогда у меня впервые возникло подозрение, что я не являюсь ему родным сыном.

Когда Харриет Огаст умерла в моей третьей жизни, на похороны собралась вся семья Халнов. Мой приемный отец произнес короткую надгробную речь. Я стоял рядом с ним – семилетний мальчик, одетый в черный пиджачок и брюки, принадлежащие моему кузену Клементу Халну. Он был на три года старше меня и в моих предыдущих жизнях любил задирать меня в те моменты, когда вспоминал о моем существовании. Констанс Халн, тяжело опираясь на трость с ручкой из слоновой кости, сказала несколько слов о верности Харриет своему долгу, о ее порядочности и силе духа и выразила сочувствие членам семьи усопшей. Александра Халн сказала, что я должен крепиться. Виктория Халн, наклонившись, поочередно ущипнула меня за обе щеки, вызвав у меня безотчетное желание укусить ее за обтянутые черными перчатками пальцы. Рори Халн молча смотрел на меня. Точно так же он смотрел на меня на похоронах Харриет в моей первой жизни. Его взгляд был слишком пристальным, но тогда я, мальчик в одежде с чужого плеча, был подавлен горем, которое никак не мог выразить, и потому не обратил на это внимания. В третьей жизни я поймал этот его взгляд и увидел в нем, словно в зеркале, самого себя – точнее того, кем я стану.

Вы знали меня не во все этапы моей жизни, поэтому позвольте мне описать себя более подробно.

В раннем детстве волосы у меня были рыжеватые. Со временем они несколько изменили свой цвет и приобрели оттенок, который доброжелательные люди, вероятно, назвали бы золотисто-каштановым. Однако на самом деле моя шевелюра была самого настоящего морковного цвета. Это было заложено в моих генах, которые также обеспечили мне хорошие зубы и идеальное зрение. В детстве я был довольно тщедушным ребенком и ростом уступал большинству своих сверстников – виной тому была не столько наследственность, сколько плохое питание. Однако когда мне исполнилось одиннадцать, я начал быстро расти. Так продолжалось до пятнадцати лет. К этому времени внешне я, к счастью, уже выглядел как большинство восемнадцатилетних юношей.

В молодости я носил довольно неопрятную бороду – такую же, как мой приемный отец Патрик. Через некоторое время, однако, я понял, что это сопряжено с рядом неудобств, и стал регулярно бриться. В результате выяснилось, что я очень похож на своего родного отца. У меня были такие же, как у него, светло-серые глаза, маленькие уши, кудри и довольно крупный нос, в пожилом возрасте подверженный частым насморкам, гаймориту и прочим неприятностям, – пожалуй, худшее из того, что досталось мне на память от Рори Хална. Выглядит мой нос, должен признать, не лучшим образом. Дело тут не в его размере, а скорее в форме. Он слишком вздернутый – настолько, что это кажется несколько неестественным. Не раз случалось так, что малыши, увидев его, начинали плакать, поскольку на картинках в детских книжках такие носы часто бывают у колдунов и злых волшебников. В старости мои волосы стали совсем седыми и цветом напоминали изображение на фотографическом негативе. Говорят, впрочем, что многие люди седеют сравнительно молодыми из-за стресса и остановить этот процесс невозможно ни при помощи лекарств, ни какими-либо другими средствами. В возрасте пятидесяти одного года мне потребовались очки для чтения. К несчастью, мой шестой десяток пришелся на 70-е годы XX века, весьма неблагоприятный период с точки зрения моды, но я, как и многие мои ровесники, стал отдавать предпочтение комфортным для себя одежде и аксессуарам и потому выбрал весьма скромные очки в старомодной оправе. Когда они сидят у меня на носу, я, глядя на себя в зеркало, кажусь себе очень похожим на пожилого университетского профессора. Лицо, которое я вижу в зеркале, ко времени третьих похорон Харриет я изучил довольно хорошо – для этого у меня было много десятков лет. Это лицо Рори Эдмонда Хална, стоящего над гробом женщины, которая не была мне родной матерью, и пристально глядящего на меня.

Глава 5

Вторая мировая война застала меня в призывном возрасте, но в большинстве моих первых жизней мне каким-то образом удавалось избежать участия в военных действиях, так что о событиях на фронтах я лишь читал в книгах и статьях в относительно комфортные и безопасные 80-е годы. Правда, проживая мою самую первую жизнь, я все же отправился на войну добровольцем, исходя из трех типичных для того времени заблуждений – что военный конфликт будет непродолжительным, что я буду защищать свою страну и что на войне я получу новые знания и навыки. Я опоздал на четыре дня к отправке во Францию и был очень разочарован тем, что меня не оказалось среди тех британских солдат, которых впоследствии эвакуировали из Дюнкерка. В то время события, разыгравшиеся на французском побережье Ла-Манша весной 1940 года, казались мне не поражением, а победой. В течение всего первого года войны меня и моих товарищей без конца муштровали: сначала на побережье Англии – тогда все, в том числе и я, ожидали германского вторжения, – а затем, когда стало ясно, что вторжения не будет и правительство начало вынашивать планы возмездия, – в горах Шотландии. В итоге нас долго готовили к высадке в Норвегии, а когда было решено, что эта высадка также не состоится, армейское начальство пришло к выводу о нашей неприспособленности к боевым действиям в условиях пустыни, и нашу часть не включили в состав группировки, высадившейся в Северной Африке: чтобы воевать в Сахаре, нам требовалась переподготовка. Таким образом, мне удалось достичь по крайней мере одной из поставленных целей: поскольку никто не собирался бросать нас в бой, я занялся самообразованием. В нашем подразделении был военный фельдшер, который, будучи по своей природе бунтарем, всерьез увлекался чтением работ Энгельса и стихов Уилфреда Оуэна. В первое время все, включая меня, считали его трусом и слабаком – до того момента, пока он однажды не вступил в открытый конфликт с сержантом, любившим показать свою силу и власть, и на глазах у всех за какую-то минуту не измолотил его так, что бедняга разом превратился в хнычущего мальчишку. Фамилия военфельдшера был Валькейт. За свою выходку он получил три дня гауптвахты и уважение всех без исключения солдат своего подразделения. Его тяга к знаниям, прежде вызывавшая лишь насмешки, теперь стала для остальных предметом своеобразной гордости. Его, как и прежде, называли умником. Но если раньше это прозвище выражало презрение, то теперь оно приобрело совсем иной, положительный оттенок. Валькейт стал нашим умником, а это было совершенно другое дело. Благодаря ему я впервые начал всерьез интересоваться естественными науками, философией и поэзией, хотя в то время никому и ни за что не признался бы в этом. Валькейт погиб через три минуты и пятьдесят секунд после того, как мы высадились на побережье Нормандии, – шрапнель разворотила ему живот. Он стал единственным погибшим в нашем подразделении в тот день, поскольку мы оказались в стороне от основных боевых действий. Орудие, которое произвело смертельный для Валькейта выстрел, было захвачено нами две минуты спустя.

В моей первой жизни я убил трех человек. Они были членами экипажа немецкого танка и погибли одновременно. Дело было в какой-то деревне в северной Франции. Нам сказали, что немцев там уже нет, и потому мы не ожидали сопротивления. Но разведка ошиблась. Мы же настолько расслабились, что заметили опасность только тогда, когда ствол танковой пушки уставился прямо на нас. Пушка выстрелила, и выпущенный ею снаряд убил на месте двух человек и ранил Томми Кена, который через три дня умер в госпитале. Я с удивительной ясностью помню свои действия в тот момент. Бросив на землю винтовку и сняв с плеч ранец, я с громким криком, даже не пытаясь хоть как-то укрыться, бросился по улице вперед. Каска, ремешок которой был расстегнут, упала с моей головы и, покатившись в сторону танка, остановилась в каких-то десяти ярдах от него. Я ясно слышал, как двигаются и переговариваются за броней танкисты, видел их лица, приникшие к смотровым щелям, уловил движение пушечного ствола, который, словно принюхиваясь, искал цель. Кроме того, по мне в любой момент могли выпустить очередь из пулемета. Но это меня не остановило. Я был уже совсем рядом с бронированной громадиной и даже успел почувствовать кожей лица исходивший от нее жар. Я с ходу бросил гранату в открытый передний люк и услышал испуганные крики и возню – вероятно, танкисты пытались укрыться от неминуемого взрыва или нащупать гранату, чтобы выбросить ее обратно. Но им не удалось ни то, ни другое. Да, я отлично помню все свои действия, но совершенно не помню своих мыслей в тот момент. Позже капитан сказал, что немецкий экипаж скорее всего просто заблудился. Остальные танки свернули налево, а тот, на который мы наткнулись, – направо. Это привело к гибели трех наших солдат и троих немцев. Меня наградили медалью, которую я продал в 1961 году, когда мне нечем было заплатить за новый водонагреватель. Должен сказать, что, когда медаль исчезла из моего дома, я испытал большое облегчение.

То была моя первая война. Записываться добровольцем во второй раз я не стал, понимая, что скорее всего меня в любом случае призовут, и надеясь воспользоваться теми навыками выживания, которые уже успел приобрести во время участия в боевых действиях. В результате в моей третьей жизни я стал наземным механиком Королевских военно-воздушных сил и при звуке сирены, сигнализировавшей о начале авианалета, бежал в бомбоубежище быстрее всех остальных членов моего подразделения. Так продолжалось до тех пор, пока Гитлер не начал бомбить Лондон, – тогда я понял, что тем, кто расквартирован на военных базах, можно не беспокоиться. В самом деле, работа наземного механика ВВС была довольно безопасной. Гибли в основном пилоты, и главным образом в воздухе. Я не видел этих смертей, и потому они не оказывали на меня никакого психологического воздействия. Пилоты практически не общались с постоянно перепачканными тавотом и машинным маслом механиками, так что мне без труда удалось убедить себя, что главная моя забота – это самолет, а человек, летающий на нем, – всего лишь прилагающееся к нему механическое устройство, о котором можно не думать. Потом на нашу базу прибыли американцы, и силы союзников начали бомбить Германию. Количество смертей в воздухе значительно возросло. Кроме того, на базе стали появляться раненые пилоты, а в кабинах их машин я то и дело стал обнаруживать лужи крови, вытекшей из их тел. Я долго размышлял над тем, как мне избежать этого зрелища, но так ничего и не придумал. Мне было точно известно, что союзники одержат победу над Германией, но я никогда специально не изучал историю Второй мировой войны. Все мое представление о ней состояло из моих личных впечатлений. Пожалуй, единственное, что я мог сделать, чтобы повлиять на развитие событий, – это предупредить военнослужащего по фамилии Валькейт, что во время высадки в Нормандии ему следует на две минуты задержаться на борту десантного судна, или шепнуть на ухо рядовому Кена, что во французской деревеньке под названием Женнимон случайно окажется немецкий танк, который по ошибке свернет не налево, а направо и в скором времени выстрелом из пушки оборвет его жизнь. Но я не обладал никакой стратегической информацией и не мог сообщить миру ничего интересного, если не считать того, что в недалеком будущем компания «Ситроен» будет выпускать весьма элегантные, но довольно ненадежные легковые машины, а жители Старого Света когда-нибудь изумятся, узнав, что Европа оказалась разделенной на две части, и всерьез задумаются над тем, что к этому привело.



Я продолжал смазывать шасси военных самолетов, которые в недалеком будущем должны были разрушить Дрезден. Время от времени моих ушей достигали слухи о том, что немецкие ученые пытаются изобрести ракетное оружие, а британские инженеры в один голос высмеивают эти их усилия. Затем в разговорах стало упоминаться немецкое «оружие возмездия» – ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2. Однако вскоре эту тему обсуждать перестали. В день победы над Германией я страшно напился бренди, который вообще-то не особенно люблю, в компании одного канадца и двух валлийцев. Я познакомился с ними всего за два дня до этой попойки и после нее никогда больше не видел.

Зато я учился – на этот раз всерьез и весьма упорно. Я изучал машины и механизмы, стратегию и тактику британских Королевских ВВС и летчиков люфтваффе, виды бомб и характер вызываемых ими разрушений – все это ради того, чтобы в следующий раз – а я был процентов на шестьдесят уверен, что он будет, – у меня за душой были не только личные воспоминания о качестве французской консервированной ветчины, но и серьезные знания, полезные для меня самого и, возможно, для других.

Однако те самые знания, которые должны были защитить меня от опасностей внешнего мира, в более поздних жизнях подвергли меня серьезной угрозе, косвенно поспособствовав моему знакомству с клубом «Хронос», а клуба «Хронос» – со мной.

Глава 6

Его звали Франклин Фирсон.

Он был вторым по счету шпионом, которого я встретил на своем жизненном пути, и отчаянно нуждался в информации.

Я познакомился с ним в моей четвертой жизни, в 1968 году.


В то время я работал врачом в Глазго. Мне было пятьдесят лет. Недавно от меня ушла жена, и от этого я чувствовал себя сломленным. Ее звали Дженни. Я любил ее и обо всем ей рассказывал. Она была хирургом – одной из первых женщин-хирургов в городе. Я был неврологом и пользовался репутацией довольно прогрессивного специалиста, а время от времени проводил не совсем этичные, хотя и вполне законные научные эксперименты. Моя супруга верила в Бога, я – нет. Я мог бы многое рассказать о своей третьей жизни, но пока ограничусь лишь сообщением о том, что моя третья смерть – а в третий раз я умер в полном одиночестве в какой-то японской больнице – убедила меня, что загробной жизни не существует. Я прожил жизнь и умер – и ни Аллах, ни Иегова, ни Кришна, ни Будда, ни духи моих предков не пришли ко мне и не избавили меня от предсмертного страха. А затем я снова родился, и все началось сначала, в то же самое время и том же самом месте, что и раньше, – в заснеженной Англии.

Моя потеря веры в Бога не стала для меня откровением и не произвела на меня тягостного впечатления. Она стала логичным продолжением долго зревшего и подтверждавшегося множеством событий предположения, что все мои попытки общения со Всевышним – не что иное, как улица с односторонним движением. Когда, умирая и рождаясь вновь, я пришел к этому выводу, я сделал это с отрешенным разочарованием ученого, которому не удался важный эксперимент.

Я провел целую жизнь, веря в Бога и моля Его о чуде, но это ни к чему не привело. После этого, умудренный опытом, я стал совсем другими глазами смотреть на часовню, выстроенную моими предками. Я понял, что при жизни ими двигали тщеславие и алчность, что за их молитвами скрывалась жажда власти, и невольно поразился суетности их стремлений, бесполезности их существования.

Итак, в своей четвертой жизни я отвернулся от Бога и стал искать ответа на занимавшие меня вопросы в лоне науки. Я учился с таким усердием, какого, наверное, не проявлял до меня ни один человек. Я пытался постичь тайны физики, биологии, изучал философию – и в итоге с блеском закончил Эдинбургский университет, а затем получил ученую степень доктора наук. Мои упорство и амбициозность привлекли внимание Дженни, а ее достижения, в свою очередь, не оставили равнодушным меня. Когда она впервые взяла в руки скальпель, скептики глумливо улыбались – пока не увидели чистоту и точность ее работы и уверенность, с которой она действовала. Мы с ней прожили десять лет в гражданском браке и поженились в 1963 году в период всеобщей эйфории, последовавшей за кубинским ракетным кризисом. Во время нашей свадьбы пошел дождь. Дженни смеялась и говорила, что мы заслужили свое счастье. Тогда я по-настоящему любил ее.

Я так ее любил, что однажды без всяких видимых причин рассказал ей о себе все.

– Меня зовут Гарри Огаст. Мой отец Рори Эдмонд Халн, а моя мать умерла, когда меня рожала. Это моя четвертая жизнь. Я уже несколько раз умирал и рождался снова, но жизнь у меня всегда примерно одна и та же.

Дженни шутливо ткнула меня в грудь и попросила прекратить нести чепуху.

Тогда я сказал:

– Через несколько недель в Америке разразится скандал, в центре которого окажется президент Никсон. В Англии запретят смертную казнь, а террористы из организации «Черный сентябрь» устроят стрельбу в афинском аэропорту.

– Это хорошо, что ты следишь за новостями, – заявила Дженни.

Через три недели после этого разговора начался Уотергейтский скандал. Поначалу он развивался довольно вяло. Однако к тому времени, когда в Англии отменили смертную казнь, президента Никсона вызвали на специальные слушания в конгрессе. А к моменту, когда боевики из «Черного сентября» открыли огонь по пассажирам в аэропорту Афин, всем уже было ясно, что Никсону не избежать процедуры импичмента и смещения со своего поста.

Дженни, осознав, что все мои прогнозы сбылись, долго молча сидела на кровати, опустив голову и ссутулив плечи. Я ждал. Чему-чему, а искусству ожидания неизбежного я за четыре жизни научился на славу. У Дженни была худощавая, даже несколько костлявая спина, теплый, гладкий живот, вызывающе короткая стрижка и улыбчивое лицо с мягкими чертами.

– Как ты узнал обо всем этом? – спросила она. – Откуда тебе стало известно, что все это случится?

– Я же говорил тебе – это моя четвертая жизнь и у меня отличная память.

– Что значит – четвертая жизнь? Разве такое возможно?

– Я не знаю, – ответил я. – Я стал доктором наук, чтобы попытаться выяснить это. Я проводил эксперименты на самом себе, изучал свою кровь, свое тело, свой мозг, старался обнаружить в себе что-то такое… что-то необычное. Но я ничего такого не нашел. Похоже, это не медицинская проблема, а если даже и медицинская, то пока у меня недостаточно знаний, чтобы разобраться, в чем тут дело. Я бы давным-давно бросил все это и занялся чем-нибудь другим, но встретил тебя. Может быть, я буду жить вечно, но сейчас я не мыслю своей жизни без тебя.

– Сколько тебе лет? – спросила Дженни.

– Сейчас, в этой жизни – пятьдесят четыре. А всего – двести шесть.

– Я не могу… не могу поверить в то, что ты говоришь. Я не могу поверить, что ты говоришь серьезно.

– Мне очень жаль.

– Ты шпион?

– Нет.

– Может быть, ты болен?

– Нет. Во всяком случае, в общепринятом смысле этого слова.

– Но тогда почему?

– Что «почему»?

– Почему ты говоришь такие странные вещи?

– Потому что это правда. Я говорю тебе правду.

Дженни обернулась, подползла по кровати ко мне, обхватила ладонями мое лицо и заглянула мне в глаза.

– Гарри, – со страхом сказала она. – Скажи мне, ты говоришь все это серьезно?

– Да, – ответил я и почувствовал прилив неизъяснимого облегчения. – Да, я говорю совершенно серьезно.

В ту ночь Дженни ушла от меня, надев пальто прямо на белье и не глядя сунув ноги в резиновые сапоги. Она переехала к своей матери, которая жила в Нортферри, неподалеку от Данди. На столе она оставила записку, в которой сообщила, что ей нужно время, чтобы подумать. Я дал ей на раздумья день, а затем позвонил. Ее мать сказала мне, чтобы я держался от нее подальше. Я подождал еще день и позвонил снова, умоляя, чтобы мать Дженни попросила свою дочь со мной связаться. Это оказалось бесполезно. На третий день, когда я набрал номер, телефон оказался отключен. Дженни забрала машину, поэтому я доехал до Данди на поезде, а остаток пути проделал на такси. Погода стояла чудесная. Гладкая, как зеркало, поверхность моря сверкала в ярко-оранжевых лучах заходящего солнца, которому, казалось, было так интересно узнать, чем все закончится, что оно не хотело опускаться за горизонт. Мать Дженни жила в маленьком белом коттедже с удивительно низкой входной дверью. Когда я постучал в нее, хозяйка дома, крохотная, словно лилипутка, женщина, лишь чуть приоткрыла ее, не сняв цепочку.

– Дженни не хочет вас видеть, – с ходу выпалила она, не дав мне раскрыть рта. – Извините, вам лучше уйти.

– Но мне необходимо с ней повидаться, – умолял я. – Мне нужно поговорить со своей женой.

– Уезжайте немедленно, доктор Огаст, – отчеканила женщина. – Мне очень жаль, но вам необходима помощь.

Дверь, также выкрашенная в белый цвет, со скрипом затворилась, лязгнув цепочкой. Я принялся молотить в нее кулаком, потом стал стучать в окна, прижимая лицо к стеклу. В доме погас свет – видно, его обитательницы не хотели, чтобы я их увидел, или надеялись, что мне скоро надоест ломиться в их жилище и я уйду. Солнце наконец зашло. Я сел на крыльцо и, зарыдав, принялся звать Дженни, умоляя ее выйти и поговорить со мной. В конце концов ее мать вызвала полицию. Меня посадили в камеру, в которой уже находился мужчина, арестованный за кражу со взломом. Он принялся насмехаться надо мной, и я избил его до полусмерти. Тогда меня посадили в одиночку и продержали там целые сутки, после чего пришел врач и принялся расспрашивать меня о моем самочувствии. Затем он выслушал мои легкие с помощью стетоскопа, что вряд ли могло помочь поставить диагноз, если речь шла о психическом заболевании.

– Вы сами считаете себя сумасшедшим? – поинтересовался доктор.

– Нет, – отрезал я. – Во всяком случае, не настолько, чтобы не отличить хорошего врача от плохого.

Должно быть, бумаги были подготовлены заранее, пока я сидел в одиночной камере, поскольку уже на следующий день меня отвезли в заведение для душевнобольных. Когда я увидел табличку над входом, я невольно рассмеялся. На ней было написано: «Убежище Святой Марго». Кто-то стер два последних слова надписи – «для несчастных», и теперь на их месте зиял пробел. Это был тот самый сумасшедший дом, где в моей второй жизни я покончил с собой в возрасте семи лет, выбросившись из окна.

Глава 7

Специалисты, занимающиеся проблемами психиатрии и психологии, к 90-м годам XX века привыкли главным образом консультировать своих пациентов и поддерживать их эмоциональную и психологическую стабильность. Я и сам пытался стать психологом, но довольно быстро понял, что проблемы моих пациентов были либо слишком серьезными и потому практически неразрешимыми, либо носили чересчур субъективный характер, чтобы о них можно было составить более или менее полное представление. В то же время инструменты для решения этих проблем, имевшиеся в моем распоряжении, были либо слишком слабы и неэффективны, либо, наоборот, излишне радикальны. Вскоре я понял и то, что по своему темпераменту я совершенно не подхожу для работы психологом. В общем, когда я во второй раз за время моего существования – и соответственно впервые в моей четвертой жизни – попал в приют для умалишенных имени Святой Марго, мои чувства представляли собой странную смесь ярости и гордости из-за того, что окружавшие меня умственно ограниченные смертные не в состоянии понять ни того, что психически я совершенно здоров, ни моего превосходства над ними.

Психиатры и психологи 60-х годов ХХ века по сравнению с их коллегами 90-х – все равно что гениальный Моцарт в сравнении с Сальери. Полагаю, мне повезло, что некоторые экспериментальные методики 60-х к тому времени, когда я снова оказался в сумасшедшем доме, не дошли до английской глубинки. Благодаря этому меня не подвергали тестам на употребление ЛСД или экстази и не предлагали обсудить мою сексуальную ориентацию: как выяснилось, единственный в приюте Святой Марго психиатр, доктор Абель, считал Фрейда безумцем. Я быстро понял это, наблюдая за тем, как в заведении обращались с пациенткой по прозвищу Судорога. На самом деле имя этой несчастной было Люси. Ее лечили от синдрома Туретта. Чтобы избавить ее от множественных тиков, санитары лупили ее ладонями по вискам, а когда в ответ женщина начинала громко кричать – что случалось довольно часто, – двое здоровенных мужчин валили ее на пол, после чего один садился ей на ноги, а другой на грудь. Вставали они только тогда, когда становилось ясно, что пациентка вот-вот потеряет сознание. Как-то раз я попытался вмешаться и был подвергнут той же «лечебной» процедуре. Пока я лежал, распластанный на полу, не в силах даже пошевелиться под тяжестью сидевшего у меня на груди Билли-Урода, главного санитара дневной смены и бывшего уголовника, а Ньюби, санитар-новичок, который за полгода работы никому не сказал, как его зовут, стоял у меня на запястьях, мне прочли целую лекцию. Билли-Урод под благосклонным взглядом Клары Уоткинс сообщил мне, что я очень нехороший, непослушный тип и если я считаю себя доктором, это вовсе не означает, что я что-нибудь понимаю в психиатрии. Когда от бессилия я стал кричать, мне отвесили мощную оплеуху. Это вызвало у меня приступ ярости, который я попытался использовать, чтобы не дать пролиться слезам, предательски подступавшим к глазам. Однако у меня ничего не вышло.

Однажды во время групповых занятий, проводившихся раз в неделю, размеренную речь доктора Абеля прервал пронзительный крик Судороги.

– Пенис! – заорала она так, что я вздрогнул от неожиданности. – Пенис, пенис, пенис!

Небольшие усики, сидевшие на верхней губе доктора, мелко задрожали.

– Послушайте, Люси… – начал он, со щелчком надев на ручку колпачок.

– Дайте мне его! – снова заголосила Люси. – Дайте мне пенис! Дайте, дайте, дайте!

Бледные щеки доктора Абеля начал медленно заливать густой румянец. Наблюдая за тем, как он краснеет, я пришел к выводу, что ему не помешали бы умеренные физические нагрузки и регулярный массаж. Такие усики, что носил доктор, вышли из моды добрых тридцать лет назад, в тот самый день, когда Гитлер вторгся на территорию Чехословакии. За все то время, что я его знал, доктор Абель сказал всего одну умную вещь. «Доктор Огаст, – заявил он как-то, – самое страшное одиночество, которое может испытать человек, – это одиночество в толпе. Он может кивать, улыбаться, говорить нужные слова, но при этом чувствовать себя так, словно находится в пустыне». Я поинтересовался, из какого печенья с предсказанием он добыл эту мудрость, а доктор Абель в ответ с озадаченным видом спросил, что такое печенье с предсказанием.

– Дайте мне его, дайте! – продолжала тем временем верещать Судорога.

– Вы ведете себя непродуктивно, – с дрожью в голосе произнес психиатр.

В ответ Люси задрала халат, выставила на всеобщее обозрение свои панталоны, которые были ей явно велики, и принялась вилять бедрами, имитируя танец. Это вызвало реакцию у других пациентов: Саймон громко разрыдался, а Маргарет принялась раскачиваться и подпрыгивать. В комнату тут же ворвался Билли-Урод с дубинкой и принялся надевать на Люси смирительную рубашку. Что же касается доктора Абеля, уши которого к этому моменту приобрели рубиновый цвет, то он поспешно ретировался.

Раз в месяц нас разрешали посещать, но к нам никто не приходил. Саймон говорил, что так даже лучше – он стыдился самого себя и не хотел, чтобы кто-нибудь видел его таким, каким он стал.

Маргарет в дни посещений кричала и царапала стены, обдирая в кровь пальцы. В итоге ее накачивали седативными препаратами и запирали в палате.

Люси, изо рта которой почти всегда стекала струйка слюны, заявляла, что нам стыдиться нечего и стыдиться должны они. Несчастная никогда не объясняла, кого она имела в виду, но это было ясно и так. Безусловно, она была права.

Через два месяца я решил, что мне пора покинуть приют для душевнобольных.

– Теперь я понимаю, – заявил я, сидя перед столом доктора Абеля, – что пережил психический срыв. Разумеется, мне потребуется наблюдение и рекомендации специалиста. Что же касается вас, то я очень вам благодарен за то, что вы помогли мне преодолеть мое болезненное состояние.

– Доктор Огаст, – сказал психиатр, проводя ручкой линию на листе бумаги, – я полагаю, что у вас был не просто психический срыв. То, что с вами произошло, на мой взгляд, говорит о весьма сложном и тяжелом психологическом расстройстве.

– И что же вы предлагаете? – поинтересовался я.

– Мне бы хотелось подержать вас здесь еще некоторое время, – ответил мой собеседник. – Сейчас появились новые, очень эффективные препараты, и, на мой взгляд, это именно то, что вам нужно…

– Препараты?

– Как раз сейчас прошли очень интересные эксперименты с фенотиазином…

– Это яд для уничтожения насекомых.

– Нет-нет, доктор Огаст, нет. Я понимаю ваше беспокойство – вы ведь врач. Но я заверяю вас, что, когда я говорю о фенотиазине, я имею в виду его производные…

– Мне бы хотелось услышать на этот счет еще чье-нибудь мнение, доктор Абель.

Мой собеседник заколебался. Мне стало ясно, что, подвергнув сомнению его компетентность как специалиста, я создал почву для конфликта.

– Я вполне квалифицированный психиатр, доктор Огаст.

– В таком случае вы должны понимать, что для успешного лечения крайне важно, чтобы пациент верил в эффективность проводимых мероприятий и процедур.

– Да, – нехотя согласился доктор Абель. – Но в этом учреждении я единственный квалифицированный врач.

– Это неправда. Я тоже вполне компетентен.

– Доктор Огаст, вы ведь больны, – заметил мой собеседник со снисходительной улыбкой. – Вы не в том состоянии, чтобы обсуждать методику лечения, тем более когда дело касается вас самого.

– Я хочу, чтобы вы позвонили моей жене, – твердо сказал я. – Она имеет полное право знать, какую методику лечения вы применяете по отношению ко мне, и либо дать свое согласие на ее использование, либо от нее отказаться. Я не хочу принимать фенотиазин, и если вы собираетесь пичкать меня им насильно, вы должны получить на это согласие моих ближайших родственников. Жена – моя ближайшая родственница.

– Насколько я понимаю, доктор Огаст, вас поместили сюда в том числе и по ее инициативе.

– Тем не менее она в состоянии отличить хорошее лекарство от плохого, – настаивал я. – Позвоните ей.

– Что ж, я подумаю.

– Не надо думать, доктор Абель, – с нажимом произнес я. – Просто сделайте это – и все.


Я до сих пор не знаю, выполнил ли доктор Абель мое требование.

Откровенно говоря, я в этом сомневаюсь.

Первую дозу лекарства персонал приюта для душевнобольных постарался дать мне, не прибегая к открытому насилию. Ко мне прислали медсестру, Клару Уоткинс, которая, судя по всему, получала злобное удовольствие от своей работы. Она вошла ко мне с подносом, на котором лежали обычные таблетки и шприц.

– Ну вот, Гарри, – произнесла Клара, стараясь не смотреть мне в глаза. – Это вам поможет.

– Что это? – спросил я, зажав таблетки в ладони и глядя на шприц, хотя уже все понял.

– Это лекарство, – пропела медсестра с фальшивой улыбкой. – Вам ведь нравится принимать лекарства, не так ли?

Стоявший у дверей Билли-Урод сверлил меня взглядом, явно готовый в любой момент применить силу. Его присутствие подтверждало мои подозрения.

– Я требую, чтобы мне показали официальный бланк согласия на прием препарата, подписанный одним из моих ближайших родственников, – заявил я.

– Выпейте лекарство, – велела Клара, схватив меня за рукав.

Сделав резкое движение, я освободился.

– Я требую присутствия юриста, защищающего мои интересы, – заявил я.

– Гарри, это не тюрьма, – продолжая улыбаться, сказала Клара и многозначительно взглянула на Билли. – Здесь нет никаких адвокатов.

– У меня есть право знать мнение независимого эксперта.

– Доктор Абель желает вам только добра. В чем проблема? Ну же, Гарри, давайте…

После этих слов Клары Билли-Урод бросился вперед и крепко обхватил меня сзади. В ту минуту я в который уже раз пожалел о том, что, прожив двести с лишним лет, я не удосужился овладеть каким-нибудь из боевых искусств. Санитар Билли, как я уже говорил, в прошлом был уголовником и считал сумасшедший дом разновидностью тюрьмы – с той лишь разницей, что в заведении для душевнобольных он был не заключенным, а надзирателем. По часу в день он также выполнял функции садовника. Этот тип принимал стероиды, отчего его лоб над бровями постоянно блестел от пота. Полагаю, он постоянно ощущал сексуальную неудовлетворенность, которую пытался компенсировать более интенсивными тренировками и, само собой, увеличением дозы анаболиков. Мне трудно было судить о состоянии его половых желез, но его руки были толще моих бедер, а потому он, обхватив сзади мое туловище, без труда сдернул меня со стула, несмотря на мои бесполезные попытки лягаться.

– Нет, – взмолился я, – пожалуйста, не делайте этого, пожалуйста…

Клара цепко ухватила меня за руку, несколько раз шлепнула по ней ладонью, отчего кожа на моем локтевом сгибе моментально покраснела, и всадила в меня иглу, но в вену не попала. Я попытался пнуть ее, но Билли-Урод сдавил меня с такой силой, что мои глаза налились кровью, а сознание начало мутиться. Я почувствовал, как игла снова вошла в мое тело, но не ощутил, как ее вынули. Билли швырнул меня на пол.

– Какой же ты глупец, Гарри! – услышал я голос Клары. – Почему ты вечно сопротивляешься тому, что принесет тебе только пользу?

Мои мучители ушли, а я, встав на колени, стал ждать, что будет дальше. Мысль моя лихорадочно работала – я пытался сообразить, какое химическое вещество может стать антидотом, способным нейтрализовать яд, который распространялся по моей кровеносной системе. Однако я побывал врачом только в одной из моих жизней и не успел изучить препараты, применявшиеся в психиатрии. На четвереньках я подполз к кувшину и выпил всю содержавшуюся в нем воду, а затем лег на спину и постарался замедлить дыхание и пульс, пытаясь если не остановить, то хотя бы задержать распространение лекарства в моем организме. Мне вдруг пришло в голову, что я должен зафиксировать, какой эффект окажет на меня препарат, и запомнить соответствующие симптомы. Бросив взгляд на висящие на стене часы, я запомнил время. Через десять минут я почувствовал легкое головокружение, однако вскоре оно прошло. Через пятнадцать минут мне стало казаться, что кто-то отпилил мои ноги и теперь они находятся где-то на другом конце света и принадлежат кому-то другому. Однако при всем том мои нервные окончания сохранили чувствительность, и я продолжал ощущать мои нижние конечности.

Подошла Судорога и склонилась надо мной.

– Ты что это делаешь? – спросила она.

Я решил, что отвечать на ее вопрос необязательно, и промолчал. Изо рта у меня потекла слюна. Я чувствовал, как она холодит кожу на моей горящей щеке, и это было приятно.

– Что ты делаешь, что ты делаешь, что делаешь?! – заверещала Судорога.

Ухватив за плечо, она встряхнула меня и отошла, однако тело мое продолжало колебаться из стороны в сторону, и это ощущение показалось мне очень странным. Я понял, что обмочился, но это не вызвало у меня никаких отрицательных эмоций, как и текущая изо рта слюна. Неприятно мне стало позже, когда моча высохла и в ноздри ударила вонь.

В какой-то момент надо мной возник Билли-Урод. Мне показалось, что кто-то размозжил ему голову, раздавил, словно перезрелый помидор. Лицо его было залито кровью и вытекшим из расколотого черепа мозгом. Целыми оставались только глаза, нос и губы. Серо-белое мозговое вещество скопилось в углу рта санитара и капало на мое лицо. Я закричал, и крик рвался и рвался у меня из груди, пока Билли-Урод не схватил меня за горло и не принялся душить. Тогда я замолчал.

Разумеется, к этому моменту я перестал следить за временем, так что эксперимент, который я пытался провести, закончился неудачей.

Глава 8

Меня навестила Дженни.

К тому моменту, когда она вошла в палату, я уже был крепко привязан к кровати и получил мощную дозу седативного препарата.

Я хотел рассказать ей, что со мной делают, но не мог произнести ни слова.

Глядя на меня, Дженни заплакала. Она протерла влажной салфеткой мое лицо, взяла меня за руку, а слезы все лились и лились из ее глаз.

Я заметил, что она все еще носит обручальное кольцо.

Потом она встала и пошла к двери. У выхода ее остановил доктор Абель и сообщил ей, что он обеспокоен ухудшением моего состояния и намерен опробовать на мне новый препарат.

Я попытался окликнуть Дженни, но не смог издать ни звука.

Она вышла из палаты. Дверь захлопнулась, и я услышал, как в замке повернулся ключ.


Когда я пришел в себя, доктор Абель сидел рядом с кроватью, приставив к губам конец ручки.

– Расскажите-ка мне все еще раз, Гарри, – произнес он.

В голосе его прозвучали повелительные нотки, которые, как мне показалось, говорили о том, что его мысли заняты не только тем, какой препарат мне лучше ввести.

– Конец нефтяного эмбарго, – услышал я у себя над ухом чужой голос. – «Революция гвоздик» в Португалии, завершившаяся отстранением правительства от власти. Обнаружение Терракотовой армии в Китае. Индия создает свою атомную бомбу. Западная Германия выигрывает чемпионат мира по футболу.


Я увидел рядом с собой Билли-Урода. Его окружала какая-то оранжевая дымка.

– Ты не такой умный, как тебе кажется, – сказал он, и в ушах у меня зазвучало многоголосое эхо. – Ты не такой уж умный, не такой уж умный, не умный. Здесь самый умный я, самый умный я, умный я…

Санитар наклонился, собираясь плюнуть мне в лицо. Я вцепился зубами ему в нос, почувствовал, как под моими челюстями захрустели хрящи, и мне стало ужасно смешно.


До меня донесся чей-то незнакомый голос, который, как мне показалось, принадлежал образованному человеку, говорившему с легким американским акцентом.

– Нет-нет-нет, – говорил он. – Так не годится.

Глава 9

Дженни.

У нее был заметный акцент, характерный для уроженцев Глазго. Ее родители надеялись, что дочь избавится от него, получив хорошее образование, но эти расчеты не оправдались. Когда отец и мать Дженни в конце концов развелись и расстались раз и навсегда, ей было восемнадцать лет, и акцент чувствовался в ее речи так же ясно, как в детстве.

Я снова встретил ее в своей седьмой жизни.

Дело было на какой-то конференции в Эдинбурге. На визитке, прикрепленной к моему лацкану, было написано: «Профессор Г. Огаст, Университетский колледж, Лондон». У нее на такой же визитке значилось: «Доктор Дж. Монро, хирург». Я сидел позади нее, на три ряда дальше от кафедры, и, слушая невероятно скучную лекцию о взаимодействии ионов кальция в периферической нервной системе, с любопытством разглядывал ее шею и затылок. Лица ее я не видел и не мог быть уверен, что это именно Дженни, но что-то подсказывало мне, что я не ошибся. На последующей вечеринке участников конференции угостили напитками, а также пережаренными цыплятами с гарниром из картофельного пюре и разваренного гороха. На сцене приглашенный ансамбль играл музыку пятидесятых. Я выждал, пока двое ее спутников-мужчин, изрядно напившись, отправились танцевать, оставив Дженни за накрытым мятой скатертью и уставленным грязными тарелками столом, и подсел к ней.

– Гарри, – представился я и протянул руку.

– Профессор Огаст, – поправила меня Дженни, пожимая мои пальцы и глядя на лацкан моего пиджака.

– А вы, как я понимаю, доктор Монро. Мы с вами уже встречались.

– Вот как? Я что-то не припомню…

– Вы изучали медицину в Эдинбургском университете и в первый год обучения жили в маленьком домике в Стокбридже. Вместе с вами там обитали четверо юношей, которых вы держали в страхе. Вы подрабатывали, приглядывая за соседскими близнецами. А стать хирургом решили, увидев, как на операционном столе у человека остановилось сердце.

– Верно, – сказала Дженни и внимательно посмотрела на меня. – Но, простите, я по-прежнему не могу вас вспомнить.

– Ничего страшного, – ответил я. – Я был лишь одним из юношей, которые так вас боялись, что не решались с вами заговорить. Может быть, потанцуем?

– Что?

– Я предлагаю вам потанцевать.

– Я… Господи, вы что же, пытаетесь ухаживать за мной? Я правильно поняла?

– Я женат и счастлив в браке, – солгал я. – Моя семья живет в Лондоне, и у меня в отношении вас нет никаких грязных намерений. Просто я восхищаюсь вашей работой, и мне не нравится, когда женщина сидит одна. Танцуя, мы можем поговорить о современных технологиях или обсудить вопрос о том, насколько важную роль в формировании и развитии нейронных связей в детском и подростковом возрасте играет генетический фактор. Ну так что, пойдемте танцевать?

Дженни заколебалась. Она повертела сидящее у нее на пальце золотое обручальное кольцо с тремя бриллиантами, гораздо более броское, чем то, которое подарил ей когда-то я. Затем посмотрела в сторону танцпола и, убедившись, что на нем полно народу, встала.

– Ладно, – согласилась она. – Надеюсь, ваши биохимические верительные грамоты в полном порядке.


Во время танца я спросил, трудно ли быть одной из первых женщин-хирургов в Глазго. Дженни в ответ рассмеялась и сказала, что только идиоты судят о ней исключительно по ее принадлежности к прекрасному полу.

– Выгода моего положения, – заявила она, – состоит в том, что я могу одновременно быть и женщиной, и блестящим хирургом. А они всегда будут только идиотами.

Я поинтересовался, не чувствует ли она себя одинокой.

– Нет, – ответила Дженни, немного подумав. И это, похоже, была правда. Она рассказала, что в ее жизни были коллеги, которых она уважала, друзья, семья.

Выяснилось, что у нее двое детей.

Дженни всегда мечтала о детях.

Я спросил, может ли между нами завязаться роман.

Дженни поинтересовалась, в какой момент я перестал ее бояться и с какой стати так осмелел на танцплощадке.

Я сказал, что перестал испытывать страх перед ней много лет назад и знаю все ее секреты.

– Разве вы не слышали, как я сказала, что у меня есть друзья, коллеги, семья, дети?

Разумеется, я это слышал и теперь уговаривал себя отступиться, оставить Дженни в покое, не усложнять ей жизнь. Насколько же сильной была моя тяга к ней, если я, несмотря на все это, продолжал шептать ей в ухо ласковые, волнующие слова, не оставляя надежды соблазнить ее!

Я уговаривал ее убежать со мной всего на одну ночь, обещая, что это все изменит, все перевернет, что никто ее не осудит и что люди скоро обо всем забудут.

В какой-то момент мне показалось, что она готова сдаться. Но затем рядом возник ее муж, взял ее за руку, и волшебство закончилось. Дженни снова превратилась в разумную, довольную своей жизнью женщину, любящую супругу. И я понял, что ее заинтересовал не я, а возможность приключения.

Интересно, повел ли бы я себя иначе, если бы знал, что ждет Дженни Монро? Вероятно, нет. Впрочем, сейчас трудно утверждать что-либо определенно.

Глава 10

Но вернемся в приют для умалишенных.

Франклин Фирсон появился в моей четвертой жизни для того, чтобы избавить меня от прописанного мне комплекса сильнодействующих препаратов – не ради моего блага, а ради своего. Именно его голос я услышал над собой, лежа в полубессознательном состоянии на больничной койке. Он произнес: «Что вы давали этому типу? Вы сказали, что он более или менее вменяемый».

Именно его рука придерживала каталку, когда меня вывезли через главный вход больницы и запихнули в ожидавшую на улице машину «Скорой помощи» без опознавательных знаков.

Я отчетливо слышал стук его каблуков о мраморные ступени лестницы какого-то шикарного отеля, пустого по случаю межсезонья. В отеле меня положили на кровать, застеленную мягкой пуховой периной, накрыли бургундским одеялом и дали возможность прояснить рассудок с помощью простейшего способа – безудержной рвоты.

Резкий отказ от любых сильнодействующих препаратов вызывает неприятные ощущения. Когда же человек разом перестает принимать лекарства, применяющиеся в психиатрии, он испытывает такую боль, словно попал в ад. Мне хотелось умереть, но те, кто доставил меня в отель, крепко связали меня, чтобы не дать наложить на себя руки. Я понимал, что мне вот-вот придет конец, что я проклят и обречен, и хотел только одного – окончательно сойти с ума и стать настоящим душевнобольным. Даже сейчас – при том, что моя память хранит в своих глубинах множество событий, – я не могу вспомнить самое страшное из того, что происходило со мной в то время, а остальное запечатлелось в моем мозгу так, словно я был не я, а совершенно другой человек. Конечно же, я прекрасно понимаю, что в моем сознании есть нечто вроде тщательно огороженного колодца, к которому я стараюсь не приближаться и в черноту которого можно падать бесконечно. Говорят, что человеческий мозг не может хранить воспоминания о боли. Но от этого ничуть не легче, потому что, даже если мы не помним физические болевые ощущения, наш организм хранит воспоминания о том ужасе, которым сопровождается боль. Сейчас мне совсем не хочется умереть, но я точно знаю, что были моменты, когда я страстно желал собственной смерти.

Когда я пришел в себя, я сразу почувствовал себя выздоровевшим. Не было ни луча света в темноте, ни ощущения, будто я медленно всплываю от дна к поверхности. Я просто стал осознавать происходящее, словно человек, который долго спал и проснулся. Те, кто увез меня из больницы, привели меня в человеческий вид. На мне была чистая одежда, руки мои были свободны. Запястья и лодыжки, изувеченные кандалами, очистили от струпьев и запекшейся крови и надлежащим образом обработали и продезинфицировали. Мне разрешили самостоятельно есть, сначала в кровати, затем у окна – правда, и то и другое под наблюдением. Затем – также под контролем – спускаться по лестнице и гулять во внутреннем дворике, откуда были хорошо видны расположенные напротив площадка для игры в крокет и сад. При этом сопровождавший меня человек старался делать вид, что он не охранник, следящий за каждым моим движением, а просто мой приятель. Убрав все колющие и режущие предметы из моей комнаты и из ванной, мне позволили по-настоящему помыться. Я стоял под душем до тех пор, пока моя кожа, напитавшись влагой, не сморщилась, словно изюм, а бойлер наверху не начал дребезжать от перегрузки. Я обнаружил, что на лице у меня выросла неряшливая, всклокоченная борода. Присланный ко мне парикмахер при виде ее издал недовольное восклицание и тщательно побрил меня, после чего смазал мой подбородок итальянским кремом и громко произнес с той интонацией, с которой взрослые обычно обращаются к непослушным детям:

– Лицо – это ваше достояние! Берегите его!

За всем этим стоял Франклин Фирсон. Я вскоре догадался об этом, хотя сам он старался это не афишировать. Он сидел за одним из столиков неподалеку, когда я ел. Именно он оказался в конце коридора, когда я вышел из ванной, приняв душ. Он же, по всей видимости, наблюдал за мной из соседнего помещения через специальное зеркало, когда я находился в своей комнате. Как я понял, все мои действия фиксировались через то же зеркало еще и камерой наблюдения, которая тихо, но явственно жужжала, меняя фокус.

Однажды во время завтрака Фирсон подсел ко мне за стол и сказал:

– Теперь вы выглядите намного лучше.

Отпивая маленькими глотками чай (я пил маленькими глотками все, что мне предлагали, проверяя, не добавили ли мне в чашку или стакан какой-нибудь препарат), я ответил:

– Я и чувствую себя лучше. Благодарю вас.

– Возможно, вам будет приятно узнать, что доктора Абеля уволили.

Фирсон произнес эти слова небрежным тоном, с рассеянным видом созерцая кроссворд в лежащей у него на коленях газете. По этой причине до меня не сразу дошел смысл сказанной им фразы. Поэтому я чисто автоматически ответил:

– Спасибо.

– Мне вполне понятны его намерения, – продолжил Фирсон, – но методы, которые он использовал, ни в какие ворота не лезут. Вы хотите повидаться с женой?

Прежде чем ответить, я мысленно сосчитал до десяти, а затем сказал:

– Да. Очень хочу.

– Она очень расстроена. Ей неизвестно, где вы, она думает, что вы сбежали. Вы можете ей написать. Это ее успокоит.

– С удовольствием.

– Она получит финансовую компенсацию. Возможно, доктора Абеля будут судить – если будет подан иск.

– Я хочу повидать мою жену, – произнес я вместо ответа.

– Скоро это будет возможно. Мы постараемся отнять у вас как можно меньше времени.

– Кто вы?

Мой собеседник энергичным жестом швырнул газету на стол, словно с нетерпением ждал моего вопроса и наконец дождался.

– Меня зовут Франклин Фирсон, сэр, – представился он и протянул мне плоскую розовую ладонь. – Для меня большая честь познакомиться с вами, доктор Огаст.

Я посмотрел на его руку, но не стал ее пожимать. Он резким движением согнул пальцы и отдернул ладонь с таким видом, словно и не помышлял о рукопожатии. Затем взял со стола газету и развернул ее на странице, повествующей о новостях внутри страны. Я провел ложкой по поверхности каши и увидел, как под ней образовалась молочная лужица.

– Итак, вам известно будущее, – сказал Фирсон.

Я аккуратно, без стука положил ложку на стол рядом с тарелкой, вытер губы салфеткой, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.

Мой собеседник продолжал смотреть в газету.

– Нет, – ответил я. – Это был психопатический бред.

– Что-то вроде приступа?

– Поймите, я был болен. Мне нужна помощь.

– Ага-а-а, – пропел Фирсон, постукивая пальцами по газете. Затем на его губах появилась легкая улыбка, и он с явным удовольствием, словно смакуя произносимые им слова, заявил: – Все это чушь собачья.

– Кто вы такой? – снова спросил я.

– Франклин Фирсон, сэр. Я ведь уже говорил.

– Кого вы представляете?

– Разве я не могу представлять самого себя?

– Но это не так.

– Я представляю несколько заинтересованных организаций, государств, партий – называйте это как хотите. В основном это хорошие парни. Вы ведь хотите помочь хорошим парням, не так ли?

– Предположим, но каким образом я могу это сделать?

– Как я уже сказал, доктор Огаст, вам известно будущее.

Наступила долгая и тяжелая пауза. Фирсон больше не делал вид, что читает газету, а я открыто рассматривал его лицо. Наконец я сказал:

– Есть несколько очевидных вопросов, которые я должен задать. Подозреваю, что ответы на них мне известны, но поскольку, как я полагаю, мы должны быть откровенны друг с другом…

– Разумеется. Между нами должны быть честные взаимоотношения.

– Скажите, если я захочу отсюда уйти, мне это позволят?

– Хороший вопрос, – ухмыльнулся Фирсон. – Позвольте мне ответить на него вопросом: если вас отпустят, куда вы отправитесь?

– Я не знаю. А если бы я в самом деле мог предсказывать будущее – это не так, но предположим, что я обладаю такой способностью, – как бы вы этим воспользовались?

– Это зависит от того, что вы мне расскажете. Если вы сообщите мне, что Запад одержал верх в нынешнем противостоянии и плохие парни пали, сраженные нашим праведным клинком, я угощу вас шампанским и устрою праздничную вечеринку в любом ресторане по вашему выбору. Но с другой стороны, если окажется, что вам известны даты и места будущих массовых убийств, войн, терактов и других подобных событий, наша беседа – не буду врать – может сильно затянуться.

– Я вижу, вы склонны верить в то, что мне что-то известно о будущем, хотя все остальные, включая мою жену, считают, что это у меня такая мания.

Фирсон вздохнул и сложил газету.

– Доктор Огаст, – сказал он, наклонившись ко мне через стол и подперев подбородок ладонями, – позвольте мне спросить у вас кое-что. Во время ваших путешествий – ваших долгих путешествий – вам никогда не приходилось слышать о клубе «Хронос»?

– Нет, – вполне искренне ответил я. – Не приходилось. А что это такое?

– Это миф. Одна из тех сносок, которыми академики снабжают самые скучные абзацы в своих работах. Что-то вроде сказки, напечатанной мелким шрифтом на листке бумаги, который кто-то засунул между страниц непрочитанной книги.

– И о чем же говорится в строчках, напечатанных мелким шрифтом?

– В них говорится… – Фирсон устало выдохнул, словно человек, которому часто приходится рассказывать одну и ту же историю. – В них говорится о том, что среди нас есть люди, которых можно назвать бессмертными. Они рождаются, живут, умирают, а потом рождаются снова – и так проживают одну и ту же жизнь тысячу раз. Иногда эти люди, пребывая в зрелом возрасте, образуют группы, или, вернее, сообщества. Время от времени они… Впрочем, в разных вариантах сказки, о которой я говорю, на этот счет есть разные версии. Согласно одним, они организуют тайные собрания, на которые приходят в белых одеждах. Согласно другим – устраивают оргии, на которых зачинают таких же бессмертных. Я лично не верю ни в то, ни в другое.

– И эти люди являются членами клуба «Хронос»?

– Да, сэр, – ответил Фирсон и широко улыбнулся. – Клуб «Хронос» – это что-то вроде ордена иллюминатов или масонской ложи, самовоспроизводящееся сообщество, существующее бесконечно долго. Мне пришлось заниматься расследованием, а точнее, изучением этой гипотезы, потому что кто-то из начальства заявил, что эту тему пытаются копать русские. Все, что мне удалось выяснить, свидетельствовало об одном и том же – все это пустые фантазии, бредни чьего-то параноидального сознания. И вдруг… вдруг появляетесь вы, доктор Огаст, и вся проделанная мной работа летит ко всем чертям.

– Вы считаете, что если мои маниакальные представления имеют какое-то отношение к тем бредням, о которых вы только что рассказали, то в этих бреднях что-то есть?

– Да нет же! Я думаю иначе – что если ваши маниакальные представления совпадают с реальностью, то в этом действительно что-то есть. Вот такие дела. – И Фирсон снова жизнерадостно улыбнулся.

Возраст – не всегда синоним мудрости. Мудрость необязательно подразумевает высокий уровень развития интеллекта. Меня, как оказалось, вполне можно морально подавить. Фирсону, во всяком случае, это удалось.

– Я могу попросить у вас немного времени, чтобы подумать? – спросил я.

– Само собой. Выспитесь сегодня как следует, доктор Огаст, а завтра утром скажете мне, что вы обо всем этом думаете. Кстати, вы в крокет не играете?

– Нет.

– Если захотите попробовать, здесь рядом есть прекрасная площадка.

Глава 11

Поговорим немного о памяти.

Калачакра, или уробораны, то есть те, кто многократно проживает приблизительно одни и те же периоды времени, хотя их жизни могут отличаться друг от друга, – или, другими словами, члены клуба «Хронос», – забывают то, что с ними происходит. Некоторые считают это даром судьбы, дающим им возможность всякий раз заново переживать события, которые раньше с ними уже случались, и благодаря этому сохранять способность удивляться многообразию существующего мира. При этом у самых старших членов клуба временами возникает ощущение дежавю, когда они вдруг понимают, что уже видели то, что предстает перед их взором, или переживали происходящее с ними, но при этом не могут вспомнить, когда это было. Некоторые считают это доказательством того, что мы, при всех наших странных особенностях, остаемся людьми. Наши тела стареют и испытывают боль, а когда мы умираем, представители последующих поколений членов клуба при желании могут отыскать места наших захоронений и даже, раскопав наши могилы, увидеть бренные останки. Однако кто при этом сможет ответить на вопрос, куда делась душа того, кто покоится в могиле? Это слишком сложная тема, чтобы обсуждать ее здесь и сейчас, но мы всегда упираемся в нее. Именно душа или, если хотите, интеллект, сознание делают возможным повторение наших путешествий во времени, в то время как наша плоть неизбежно подвержена смерти и тлению. Наша суть – это именно наш разум, а человеческому разуму, который не является совершенным, присуще свойство забывать. Поэтому подавляющее большинство из нас не помнит, кто именно основал клуб «Хронос», хотя каждый сыграл в его создании определенную роль. Вероятнее всего, тот уроборан, который это сделал, и сам забыл об этом и вместе с другими гадает, кто стоял у истоков нашего сообщества. Когда мы умираем, для нас происходит нечто вроде обнуления счетчика времени, и лишь наша несовершенная память остается свидетелем того, что с нами происходило до этого момента.

Я же помню практически все, причем с удивительной ясностью и четкостью. Сейчас, когда я обращаюсь к вам, я отлично помню солнце, заливавшее своими лучами все вокруг, и дымок над трубкой Фирсона, сидящего во дворике под моим окном, глядя на пустующую площадку для игры в крокет. Я не могу восстановить в памяти ход моих мыслей в ту минуту, но могу точно сказать, где я находился и что видел в момент, когда принял решение. Я сидел на кровати и, глядя в окно, созерцал фермерские домики на окрестных холмах, прислушиваясь к лаю резвившегося неподалеку спаниеля.

– Что ж, я согласен, но у меня есть условие, – сказал я.

– Какое именно?

– Я хочу знать все, что вам известно о клубе «Хронос».

Фирсон задумался, но всего лишь на мгновение.

– Ладно, – согласился он.


Так началось мое первое – и едва ли не единственное – вмешательство в привычное течение происходящих событий. Фирсон пришел в восторг, узнав от меня о крахе Советского Союза, но его радость была омрачена подозрением, что я, стараясь доставить ему удовольствие, говорю то, что ему хотелось бы слышать. Он потребовал подробностей, и я сообщил ему о перестройке и гласности, падении Берлинской стены, гибели Чаушеску. Фирсон записывал за мной и время от времени передавал записи своим помощникам, чтобы те проверили хотя бы имена, которые я называл, – например, выяснили, есть ли среди обитателей Кремля некто по фамилии Горбачев и мог ли этот человек в самом деле оказать столь значительную помощь Западу в разрушении советской империи.

Фирсона интересовала не только политика. Примерно с полудня он начинал время от времени задавать вопросы, касающиеся науки и экономики, словно желая отдохнуть от разговоров, касающихся сугубо политических тем. Иногда нам мешала разница в наших интересах. Мне было известно, что через какое-то время появятся мобильные телефоны и Интернет. Однако я не мог сказать, кто стоял у истоков этих изобретений, поскольку они никогда меня всерьез не занимали. Для Фирсона практически никакого интереса не представляли вопросы внутренней политики. Его сомнения в том, что будущее в сфере политики международной может оказаться столь замечательным с точки зрения Запада, заставляли его все больше и больше погружаться в подробности моей жизни, которые, с его точки зрения, могли бы подтвердить или, наоборот, опровергнуть мои рассказы. Он мог, например, начать расспрашивать меня о путешествии на поезде из Киото в 1981 году.

– Бог мой, сэр! – воскликнул он как-то в сердцах. – Вы либо величайший в мире лжец, либо у вас чертовски хорошая память!

– Моя память совершенна, – ответил я. – Я помню все, что со мной происходило, с того момента, когда впервые осознал, что я не такой, как большинство людей. Я не помню своего рождения – вероятно, человеческий мозг так устроен, что не может осознать и зафиксировать подобные события. Но я помню, как я умирал, в том числе моменты, когда жизнь в моем теле останавливалась.

– Расскажите, – попросил Фирсон, в глазах которого сверкнул такой живой и неподдельный интерес, какого я не замечал раньше.

– Момент смерти совсем не страшен. Сердце просто останавливается – и все. Но вот то, что этому предшествует, переносить трудно.

– Вы что-нибудь видели в моменты смерти?

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего, кроме работы угасающего сознания.

– Может, вы просто не придавали значения каким-то вещам?

– Не придавал значения? По-вашему, когда человек умирает, он не придает этому значения? – С трудом сдержавшись, я отвернулся и на какое-то время замолчал. – Боюсь, все дело в том, что мне не с чем сравнить эти впечатления, – подытожил я после паузы. Мне хотелось сказать Фирсону, что ему трудно меня понять, но я этого не сделал.


Я не лгал, но мне никак не удавалось полностью удовлетворить любопытство Фирсона.

– Но каким образом произошло советское вторжение в Афганистан? Там ведь не с кем воевать!

Его знания о прошлом были почти так же скудны, как его представления о будущем, но у него было то преимущество, что он мог проверить кое-какие из моих утверждений. Я посоветовал ему внимательно проштудировать учебник истории, почитать что-нибудь о пуштунских племенах, изучить географическую карту. Я втолковывал ему, что могу назвать даты и названия мест, но разбираться в причинах будущих исторических событий – это уж его дело.

В свободное от бесед с Фирсоном время я занимался самообразованием. В частности, прочитал материалы о клубе «Хронос». Фирсон не соврал – о нем было известно очень мало. Если бы не мой личный опыт, я бы счел все это обыкновенной мистификацией. В материалах были упоминания о некоем закрытом обществе, возникшем в Афинах в 56 году нашей эры, члены которого якобы состязались друг с другом в ораторском искусстве. Деятельность общества была окружена тайной, однако было известно, что через четыре года после его возникновения его члены были изгнаны жителями Афин и покинули город с большим достоинством. Один римский летописец сообщал, что на углу улицы, на которой он жил, располагалось здание, которое часто посещали почитатели культа Хроноса – изысканно одетые мужчины и женщины. Если верить его хроникам, за два года до падения Рима эти люди стали предупреждать всех, что в Вечном городе не следует оставаться, а затем здание опустело – и через какое-то время в Рим пришли варвары и разграбили его. Имелось в материалах также сообщение о том, что некий мужчина в Индии был обвинен в убийстве, однако в преступлении так и не сознался и, находясь в заключении, перерезал себе горло со словами, что его понапрасну опозорили, но он, подобно змее, откусывающей свой собственный хвост, когда-нибудь воскреснет, родившись снова. Упоминалась также группа людей, которые жили в Нанкине и держались крайне скрытно, а в 1935 году покинули город. При этом некая дама, владевшая огромным состоянием – об источниках ее богатства никто ничего не знал, – приказала своей любимой служанке вместе с семьей бежать из города как можно дальше, потому что в скором времени начнется война и бывшая столица Китая сгорит. Загадочных людей, о которых шла речь, одни называли пророками, другие – демонами. Как бы то ни было, члены клуба «Хронос» имели удивительное чутье на неприятности и умели оставаться в тени.

В каком-то смысле материалы о клубе «Хронос», собранные Фирсоном, в конечном счете сыграли против него – потому что, читая их, я впервые задумался о проблеме времени.

Глава 12

Я уже упоминал о некоторых стадиях, которые мы проходим, пытаясь понять, кто мы такие. В моей второй жизни я, действуя не слишком оригинально, покончил с собой, а в третьей попытался найти ответ на интересующий меня вопрос, обратившись к Богу.

Я говорил, что в свое время позаботился о том, чтобы во время Второй мировой войны не подвергать себя чрезмерному риску. Однако я не рассказал о том, что война дала мне возможность выяснить кое-что о пределах моих познаний о мире. Например, от одного инженера с Ямайки, носившего странное прозвище Пятничный Парнишка, я услышал о призраках, которые не дают людям покоя, если к ним не относятся с должным почтением. Один офицер американской армии по имени Уолтер С. Броди посвятил меня в тайны баптизма, анабаптизма, мормонства и лютеранства и подытожил свои рассказы простым выводом: «Моя мать в свое время попробовала и то, и другое, и третье, и четвертое и в итоге поняла, что лучше всего общаться с Богом напрямую, без посредников».

Суданец, который служил в одном из тыловых подразделений отступающей танковой армии Роммеля и впоследствии не то дезертировал, не то попал в плен, снабдил меня еще одной дозой мудрости. Он научил меня без запинки произносить фразу «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его» – сначала по-английски, потом на ломаном арабском, а затем на ачоли, который он с гордостью объявил самым лучшим из всех языков, существующих на свете. Из этого следовало, что он сам, будучи мусульманином и представителем народности ачоли, едва ли не лучший человек на земле. Я несколько раз произнес требуемые слова на его языке, и когда мне удалось наконец добиться более или менее правильной интонации, он удовлетворенно хлопнул меня по спине и сказал: «Ну вот, теперь ты, может быть, и не сгоришь в геенне огненной».

Я думаю, именно знакомство с этим человеком в большей степени, чем мои беседы с другими людьми, поспособствовало тому, что мною на какое-то время овладела страсть к путешествиям. Он рассказывал фантастические истории о сказочных землях, лежащих за Средиземным морем, о погребенных в песках тайнах и их разгадках. Когда война закончилась, я сел на первый же попавшийся корабль и отправился в Северную Африку, откуда многие англичане, наоборот, стремились уехать. Там, нередко злоупотребляя алкоголем, я, будучи молодым, не слишком образованным человеком, наделал много разных глупостей и пережил немало приключений. В Египте я вдруг проникся верой в Аллаха и свято придерживался ее, пока трое моих единоверцев-мусульман не поймали меня в глухом переулке в Каире и не избили до полусмерти. Плюя мне в лицо, они тупыми ножами отрезали мне бороду и побрили голову, изорвали на мне белую кандуру, которую я приобрел как новообращенный мусульманин. При этом они то и дело шипели мне в ухо, что я еврейский шпион, попутно называли меня империалистом, коммунистом, фашистом, сионистом и вдобавок ко всему чужаком. После этого я провел в больнице четыре дня, а затем, когда меня выписали, отправился к мулле за утешением. Он вежливо угостил меня чаем и сказал, что мне лучше уехать. Я сделал это на следующий же день.

В недавно созданном государстве Израиль я какое-то время пытался увлечься иудаизмом, но мой статус бывшего военнослужащего британской армии превратил меня в объект ненависти. Увидев мужчин и женщин с лагерными татуировками на коже, падающих на колени перед Стеной Плача и с облегчением рыдающих только от того, что они увидели ее выжженные солнцем камни, я понял, что этот мир мне чужд.

Католический священник на вершине горы Синай, куда я вскарабкался в поисках Бога и истины, радостно приветствовал меня. Я опустился перед ним на колени, поцеловал ему руку и рассказал свою историю. После этого он пал на колени передо мной и, в свою очередь облобызав мне руку, заявил, что мое появление – это знак свыше, говорящий о том, что его жизнь не была бесцельной. Он горячо говорил о том, что благодаря мне его вера укрепилась и обрела новую силу, что я – чудо, сотворенное Всевышним, тем самым лишь усугубив и без того терзавшие меня сомнения. Он сказал, что повезет меня в Рим и покажет папе, что я должен посвятить остаток своей жизни размышлениям о моем предназначении и молитвам о том, чтобы Бог наставил меня на путь истинный и раскрыл мне тайну моего существования. Через три дня, проснувшись, я обнаружил его на полу в моей комнате, совершенно голого, если не считать четок на запястье. Оказалось, что, пока я спал, он, ползая на коленях, целовал мне руки. Священник снова принялся убеждать меня в том, что я посланец Господний, и извиняться за то, что не всегда был тверд в своей вере. Кончилось дело тем, что я еще до рассвета вылез из окна, спустился по стене в сад и убежал без оглядки.

Я отправился в Индию в надежде, что именно в этой загадочной стране, о которой слышал столько завораживающих рассказов, мне удастся понять, кто я такой и зачем существую. Я прибыл туда в 1953 году и без труда устроился на работу авиамехаником, поскольку самолеты местной авиакомпании находились в весьма плачевном состоянии. При этом сама авиакомпания то и дело разорялась и меняла название. Нередко бывало так, что, уйдя из ремонтного цеха в понедельник, во вторник я обнаруживал, что мой контракт расторгнут, и подписывал новый, который ничем не отличался от прежнего, за исключением даты и названия нанимателя. Индию, которая лишь недавно обрела независимость, в то время раздирали междоусобицы. Премьер-министром страны тогда был Неру. Как раз в тот период я влюбился как ненормальный – сначала в местную киноактрису, чьи глаза, когда она появлялась на экране, как мне казалось, всегда были устремлены только на меня, а потом в удивительно похожую на нее девушку, продававшую фрукты в аэропорту. Я буквально боготворил ее и ухаживал за ней с невероятным пылом.

Впоследствии было замечено, что даже для старейших из нас, несмотря на весь накопленный опыт, побудительным мотивом к деятельности является некий стимул. В детстве таким стимулом для меня было подсознательное стремление к росту и развитию. В подростковом возрасте им стала борьба с депрессией, которую мне помогало преодолеть желание разгадать тайны семейства Халнов. Когда же я стал мужчиной в расцвете сил, мною начало руководить желание бросить вызов существующему миру, как тореадор бросает вызов разъяренному быку. Я путешествовал по миру в поисках ответов на волнующие меня вопросы, яростно спорил с другими людьми, всем сердцем любил Мину Кумари, богиню Болливуда, живое олицетворение человеческого совершенства (любопытно, что, когда я впервые увидел фильм с ее участием, на хинди я не говорил и не понимал ни слова), и страдал от неразделенности моего чувства.

Однако ни любовь, ни Всевышний не помогли мне найти такие нужные мне ответы. Я долго говорил о воскресении из мертвых и переселении душ с браминами, и они объяснили мне, что, согласно их воззрениям, если я живу праведной жизнью, это может дать мне возможность вернуться в мир как нечто более совершенное, чем я прежний.

– А могу я вернуться в этот мир самим собой? – спросил я.

Этот вопрос привел мудрецов, являющихся последователями индуистской религии, в настоящее смятение. В конце концов один из них, обладатель огромного живота, ответил мне таким образом:

– Не смеши нас, англичанин! Ты можешь становиться лучше или хуже, но в любом случае в этом мире нет ничего неизменного!

Разумеется, этот ответ меня не удовлетворил. В итоге, сняв со счета все деньги, которые мне удалось скопить за десять лет, ремонтируя разваливающиеся пассажирские самолеты с едва ли не раз в неделю меняющейся надписью на фюзеляже, я уехал из Индии. Китай тогда был весьма негостеприимной страной, для путешествия в Тибет время было не лучшее. Я отправился путешествовать по другим азиатским странам, стараясь не попадать туда, куда в недалеком будущем должны были вторгнуться американские войска или где вскоре должна была вспыхнуть гражданская война. Побрив голову, я сел на исключительно фруктовую диету, научился громко произносить молитвы и раз за разом спрашивал у Будды во всех его возможных воплощениях, кто я такой, зачем существую на свете и будет ли моя следующая смерть последней. Постепенно я приобрел весьма своеобразную репутацию – люди стали рассказывать друг другу об англичанине, который досконально изучил все основные разновидности веры и может спорить на религиозные и философские темы, особенно о бессмертии души, с любым служителем культа, кем бы тот ни был – имамом, католическим падре или священником-лютеранином. В 1969 году меня посетил жизнерадостный человек в очках с круглыми стеклами. Усевшись напротив меня и положив ногу на ногу, он заявил:

– Добрый вечер, глубокоуважаемый сэр. Я представляю одну очень серьезную и влиятельную организацию и прибыл сюда для того, чтобы поинтересоваться, каковы ваши намерения.

В то время я жил в Бангкоке, убедившись, что никакие молитвы не спасают от грибка, который заводится в складках человеческой кожи во влажном климате тропических джунглей. Газеты тогда кричали о мудрости правительства и лишь едва слышно шептали о деятельности коммунистически настроенных партизан на далеких склонах покрытых лесом гор. Я не был уверен в том, что путь, указанный Буддой, в конце концов приведет меня к просветлению, но в то же время понимал, что в моем возрасте религиозные искания пора заканчивать. Поэтому, обрядившись в оранжевый комбинезон, я занялся ремонтом автомобилей, а в свободное от работы время размышлял о том, что буду делать, если не смогу умереть.

Лицо мистера Синя – именно так представился мой гость – напоминало отполированный каштан. Его голубая рубашка намокла от пота на спине и под мышками. Поправив пальцем очки, он, не получив ответа на свой первый вопрос, задал следующий:

– Скажите, вы приехали сюда для того, чтобы принять участие в контрреволюционной деятельности?

Я давно уже научился отвечать на любой вопрос неопределенно, с неким мистическим глубокомыслием, но это уже давно успело мне надоесть. Поэтому вместо ответа я напрямик спросил моего собеседника:

– Вы что, представляете китайскую службу госбезопасности?

– Конечно, сэр, – ответил человек, представившийся как Синь, и, как положено в Таиланде, вежливо поклонился, сложив перед собой ладони. – У нас нет серьезных интересов в этой стране, но кое-кто предположил, что вы – империалистический агент, пытающийся установить контакт с контрреволюционными силами, в частности, с буржуазным сепаратистом далай-ламой. Есть мнение, что вы собираетесь осуществлять подрывные действия, направленные против героического китайского народа.

Синь говорил об этом таким спокойным и приятным тоном, что я, не удержавшись, поинтересовался:

– А что, это плохо?

– Конечно, это плохо, уважаемый сэр! За эти действия мое правительство обязательно вас сурово покарает, – заявил Синь с жизнерадостной улыбкой. – Разумеется, ваши империалистические союзники будут пытаться защитить вас, и это, само собой, также не останется без последствий.

– О! – воскликнул я, поняв, наконец, о чем идет речь. – Выходит, вы угрожаете убить меня?

– Мне было бы очень неприятно зайти так далеко, уважаемый сэр, – тем более что лично я считаю вас просто эксцентричным англичанином, искателем приключений.

– А если бы вам все же пришлось убить меня, как бы вы это сделали? – спросил я. – Вы сделали бы это быстро?

– Скорее всего да. Какие бы небылицы ни распространяла о нас ваша пропаганда, мы вовсе не варвары.

– А вы могли бы убить меня во сне?

На лице моего собеседника промелькнул испуг.

– Было бы лучше всего, если бы нам удалось сделать так, чтобы ваша смерть была безболезненной и выглядела бы как естественная. Если вы будете бодрствовать, вы наверняка попытаетесь оказать сопротивление и на вашем теле останутся следы борьбы. А борьба за сохранение собственной жизни – это неприемлемая вещь для монаха, даже если этот монах – империалистическая свинья. Скажите, вы ведь… не империалистическая свинья, правда?

– Я англичанин.

– Есть хорошие англичане – например, коммунисты.

– Но я вовсе не коммунист.

Синь принялся жевать нижнюю губу и осторожно оглядывать стены моей хижины, словно сквозь ее бамбуковые стены вот-вот должен был просунуться винтовочный ствол.

– Я все-таки надеюсь, что вы не империалистический агент, глубокоуважаемый сэр, – снова заговорил он после паузы, понизив голос. – Мне приказали собрать материалы, свидетельствующие против вас. Однако все, что мне удалось о вас выяснить, говорит о том, что вы – всего лишь безобидный сумасшедший со старомодными взглядами на жизнь. Если выяснится, что вы все-таки шпион, у меня могут быть неприятности.

– Я совершенно точно не шпион, – заверил я моего собеседника.

Лицо Синя выразило явное облегчение.

– Спасибо, сэр! – воскликнул он, вытерев рукавом пот со лба, и принялся бормотать извинения за то, что позволил себе столь непристойный жест в моем присутствии. – Я и сам думал, что это маловероятно, но необходимо все делать добросовестно, особенно в такие времена, как сейчас.

– Хотите выпить чаю? – предложил я.

– Нет, благодарю вас. Меня могут обвинить в том, что я нахожусь в панибратских отношениях с врагом.

– Вы же сказали, что не считаете меня врагом.

– С точки зрения идеологии вы человек совершенно испорченный, – поправил меня Синь, – но при этом безвредный.

Сказав это, он снова поклонился, встал и направился к выходу.

– Мистер Синь, – окликнул я его. Он остановился у самой двери и обернулся с видом человека, который очень не хочет, чтобы ему поручили решение еще одной трудной задачи. – Видите ли, я бессмертен. Точнее, я рождаюсь, живу, умираю, а затем рождаюсь снова. При этом я всякий раз проживаю более или менее одну и ту же жизнь. Вашему правительству известно о подобном явлении что-то такое, что может представлять интерес для меня?

Синь с облегчением улыбнулся.

– Нет, уважаемый сэр. Спасибо за сотрудничество, – сказал он и, подумав немного, добавил: – И удачи вам в разрешении ваших проблем. – С этим словами мой визитер исчез.

Он был первым шпионом, с которым мне довелось встретиться. Франклин Фирсон оказался вторым. Если бы у меня была возможность выбирать, я бы предпочел иметь дело с Синем.

Глава 13

Лет через семьдесят после нашей первой встречи Фирсон сидел напротив меня за столом в той же усадьбе в Нортумберленде и сверлил меня злобным взглядом.

– Сложность – вот оправдание вашего бездействия. Сложность, неоднозначность событий и всего того, что им предшествует, – вот в чем проблема. Какой толк вам от той информации, которую вы от меня получаете? – спросил я.

На улице шел дождь, настоящий ливень, начавшийся после двухдневной удушающей жары. Незадолго до этого Фирсон ездил в Лондон. Вернувшись, он существенно расширил список вопросов и был настроен куда агрессивнее, чем раньше.

– Вы от нас кое-что утаиваете! – раздраженно бросил он. – Вы утверждаете, что произойдут те или иные события, но при этом не говорите, как это случится. Рассказываете о компьютерах, мобильных телефонах, окончании холодной войны – и ни слова о том, каким образом все это превратится в реальность. Мы хорошие парни, и мы хотим усовершенствовать существующий миропорядок. Вы это понимаете? Мы хотим сделать мир лучше!

На виске Фирсона от гнева вздулась толстая голубая вена, но его лицо, вместо того чтобы покраснеть, стало серым. Обдумав его претензии, я пришел к выводу, что они необоснованны. Я ведь не был историком. К тому же события, которые мы с ним обсуждали, для меня происходили не в будущем, а в настоящем, так что у меня просто не было возможностей для серьезного ретроспективного анализа. Поэтому я и излагал их, словно диктор, зачитывающий с телеэкрана шестидесятисекундный выпуск новостей. Мешало мне и отсутствие у меня каких-либо серьезных технических знаний. Не будучи специалистом по компьютерным технологиям, я не мог подробно изложить Фирсону принцип действия персональной ЭВМ.

И все же кое-что я действительно утаивал – по крайней мере, относительно некоторых событий. Главным уроком, который я усвоил, прочитав материалы о клубе «Хронос», было то, что его члены старались не распространяться ни о своих необычных качествах, ни о том, что узнали в своих предыдущих жизнях. Более того, если они, как и я, знали, что случится в будущем, по крайней мере в пределах их жизненного пути, то вполне могли это будущее существенно изменить. Однако они предпочли этого не делать. Интересно почему?

– Все дело в сложности, многокомпонентности происходящих событий, – повторил я, глядя на Фирсона. – Мы с вами – всего лишь индивидуумы и не можем контролировать социально-экономический прогресс. Любая попытка внести в будущее малейшие изменения приведет к тому, что общий ход событий будет нарушен и все пойдет не так, как я описал, а по какому-то другому, неизвестному пути. Я могу рассказать вам о том, что профсоюзам при Тэтчер придется несладко, но я не в состоянии объяснить, какие именно экономические рычаги повлияли на это, и не в моих силах в нескольких словах изложить, почему общество позволило разрушить целые отрасли промышленности. Я не могу представить, что именно происходит в сознании людей, празднующих падение Берлинской стены, или сказать, кто именно будет стоять у истоков джихада в Афганистане. Спрашивается: зачем вам получаемая от меня информация, если любая попытка изменить будущее приведет к его уничтожению?

– Мне нужны конкретные имена и места! – рявкнул Фирсон. – Понимаете? Имена и места!

– Зачем? – спросил я. – Вы собираетесь убить Ясира Арафата? Вы собираетесь убивать детей за преступления, которых они еще не совершили? Заранее вооружать афганских моджахедов?

– За всеми событиями стоят политические решения.

– Но вы собираетесь принимать политические решения, исходя из событий, которые еще не произошли!

Мой собеседник в отчаянии всплеснул руками.

– Человечество эволюционирует, Гарри! – воскликнул он. – Мир не стоит на месте. За последние два века в жизни людей произошли более радикальные изменения, чем за предшествующие две тысячи лет. Процесс эволюции и самого человека, и человеческой цивилизации ускоряется. И мы, хорошие парни, должны стараться держать этот процесс под контролем и добиваться того, чтобы человечество избегало войн и катастроф! Вы хотите повторения Второй мировой войны или Холокоста? Мы можем изменить будущее, и ни то, ни другое не случится.

– Значит, вы считаете себя достойным того, чтобы надзирать за будущим?

– Да, черт побери! – взревел Фирсон. – Потому что я защитник демократии! Потому что я сторонник либеральных свобод и хороший парень! И еще потому, что кто-то должен этим заниматься!

Я откинулся на спинку стула. За окном крупные капли дождя с громким шелестом падали на траву. На столе в вазе стояли свежие цветы, а рядом со мной – остывшая чашка с кофе.

– Извините, мистер Фирсон, – сказал я после долгого молчания. – Я не могу понять, чего еще вы от меня хотите.

Мой собеседник резким движением придвинул свой стул к столу и наклонился ко мне.

– Почему мы не победили во Вьетнаме? – спросил он свистящим шепотом. – Что мы делаем не так?

Я в отчаянии обхватил руками голову и застонал, а затем, спустя секунды, выкрикнул моему собеседнику в лицо:

– Потому, что вас не хотят там видеть! Потому что вьетнамцы не хотят, чтобы вы захватили их страну! И китайцы этого не хотят! Более того, даже американцы не хотят войны во Вьетнаме! Нельзя выиграть войну, которой никто не хочет!

– А что, если мы сбросим на вьетнамцев атомную бомбу? Одна бомба – и Ханоя как не бывало.

– Я не знаю, что из этого получилось бы, потому что этого не было. А этого не было, потому что это мерзко! – заорал я и вскочил со стула. – Вам нужно не знание, вам нужно, чтобы кто-то оправдал ваши гнусные, безрассудные, бесчеловечные действия! Извините, но в этом я вам ничем помочь не могу. Когда я давал согласие на сотрудничество с вами, я думал… что вам необходимо что-то другое. Видимо, я ошибался. Мне нужно… еще раз как следует все обдумать.

Наступила тишина. Фирсон тоже вскочил и стоял в напряженной позе, стараясь сдержать ярость, но его выдавало дыхание, со свистом вырывавшееся из груди.

– К чему вы клоните? – спросил он наконец вполне нейтральным тоном, взяв себя в руки, хотя, судя по его взгляду, с удовольствием перегрыз бы мне глотку. – Вы считаете, что происходящее в мире вас не касается, доктор Огаст? Думаете, что вы умрете – и дело с концом? Но вам ведь известно, что для вас все начнется сначала! – Фирсон хлопнул ладонью по столу с такой силой, что фарфоровая кофейная чашка звякнула о блюдце. – Это мы, простые смертные, уйдем в небытие, и для нас действительно все закончится. Вы что же, считаете себя богом, доктор Огаст? Единственным живым существом в этом мире? Вы в самом деле полагаете, что если вам известны кое-какие события, которые произойдут в будущем, то ваша боль важнее, чем боль других людей? Вы полагаете, что только ваша жизнь имеет какое-то значение? Вы правда так думаете?

Фирсон говорил спокойно, не повышая голоса, но его дыхание стало еще более тяжелым, вздувшаяся вена на виске явственно пульсировала, а пальцы сжались в кулаки. Я понял, что мне нечего ему сказать.

– Ладно, – снова заговорил он, не дождавшись от меня ответа. – Ладно, доктор Огаст. Мы оба немного устали и испытываем некоторое разочарование… Пожалуй, нам следует сделать перерыв. Почему бы нам не отдохнуть сегодня весь остаток дня? Это даст вам возможность подумать. Так и сделаем. Отлично. Увидимся завтра. – И с этими словами Фирсон, не оглянувшись, вышел из комнаты.

Глава 14

Мне надо было бежать.

Эта мысль зародилась и крепла в моем сознании уже давно и теперь сформировалась окончательно. Я не ждал ничего хорошего от моих бесед с Фирсоном. Разумеется, я понимал, что не смогу просто взять и покинуть усадьбу через главный вход. В то же время я знал и то, что наиболее простые планы побега зачастую оказываются самыми лучшими.

Почему, с досадой спрашивал я себя, проведя столько лет в Азии, я не удосужился освоить хотя бы элементарные навыки восточных единоборств – например, того же кунг-фу?

Сидя в своей комнате, я дожидался сумерек. Само собой, усадьба охранялась. Я достаточно хорошо знал распорядок дня, поэтому мне было известно, что на территории одновременно находится не менее пяти охранников, одетых в штатское. Обычно они рассредотачивались таким образом, чтобы их присутствие в доме и на участке не слишком бросалось в глаза. В семь часов вечера на вахту заступала новая смена. Это происходило сразу после ужина, а потому вечерняя команда церберов, как правило, выглядела более расслабленной и благодушной, чем дневная. Под моим окном росли кусты вереска и можжевельника. Мне было известно, что молочник, регулярно доставлявший в усадьбу молоко, говорил с заметным северным акцентом. Этого было достаточно. Я сам вырос в северной части Англии и знал, как выжить на болотистых вересковых пустошах. Что же касается Фирсона и его помощников, то я давно уже понял, что они были сугубо городскими людьми, непривычными к охоте в диких условиях. Так что главным для меня было оказаться за пределами усадьбы.

Когда к семи часам вечера на улице начало смеркаться, я быстро собрался. Набор вещей, которые я решил прихватить с собой, был нехитрым: кухонный нож, украденный во время обеда, оловянная чашка, небольшая оловянная тарелка, коробок спичек, кусок мыла, зубная щетка, зубная паста и пара свечей – вот и весь походный комплект. Фирсон снабдил меня бумагой, на которой я должен был фиксировать свои воспоминания, и перед тем, как бежать, я написал два письма. Завернув собранные вещи в одеяло, я с помощью простыни сделал из него некое подобие рюкзака. В пять минут восьмого, когда уже почти совсем стемнело, я осторожно открыл дверь своей комнаты и стал спускаться вниз по лестнице.

Я понимал, что у главного входа и у входа на кухню наверняка есть охрана. Однако мне было известно и что охранники нередко дремлют на своем посту. К тому же никому не приходило в голову наблюдать за комнатами, где жили помощники Фирсона. Проникнув в одну из них, я раздобыл прекрасный плащ и носки, а также разжился небольшой суммой денег, которую нашел на прикроватной тумбочке. Затем направился в ту часть дома, где находилась дверь черного хода. Через одно из окон оттуда можно было без труда выбраться на крышу угольного сарая. Открыв окно, я, балансируя на подоконнике, осторожно вытянул вниз ноги и спрыгнул. При приземлении посуда у меня за спиной издала металлический лязг. Я присел и затаился, выжидая.

Убедившись, что вокруг по-прежнему тихо, я слез с крыши сарая и осторожно зашагал по дорожке из гравия, огибавшей дом. Бежать я даже не пытался, так как в этом случае почти наверняка привлек бы к себе внимание. Сердце мое отчаянно колотилось. Наконец я оказался за образовывавшими подобие живой изгороди тисовыми деревьями.

Теперь можно было передвигаться бегом, не опасаясь быть обнаруженным, что я и сделал. Я никогда не имел хорошей формы, а вынужденное пребывание на территории усадьбы в компании Фирсона и его подчиненных лишь ухудшило мое физическое состояние. Но груз, который я нес за плечами, был невелик, а ликование, охватившее меня, когда мой план увенчался успехом, чувство свободы и знакомые с детства запахи вересковых болот придали мне сил. На некотором расстоянии от усадьбы ее окружала стена из желтого кирпича, однако она была предназначена скорее для того, чтобы не допустить проникновения на территорию незваных гостей, чем для предотвращения побегов. Я без труда нашел дуб, нижняя ветка которого нависала над стеной, и, вскарабкавшись на дерево, спрыгнул по другую сторону каменной преграды.

Казалось, я мог считать себя свободным. Однако все было не так просто. Я прекрасно понимал, что меня вполне могут найти, схватить и отвезти обратно в усадьбу – особенно учитывая то обстоятельство, что я не имел необходимого опыта и не представлял, что следует делать в той ситуации, в какой мне довелось оказаться.

Тем не менее я знал, что первым делом следует выяснить, где я нахожусь. От этого во многом зависели мои дальнейшие действия. Проселочная дорога шла через густой лес. Я пошел по ней направо. Заслышав звук приближающейся машины, прятался за деревьями. За несколько часов моего пешего путешествия это случилось три раза. Лес был обитаем – я не раз слышал неподалеку от себя хруст веток под ногами животных. По всем расчетам, тревогу в связи с моим исчезновением должны были поднять лишь через три часа. Впрочем, при неблагоприятном развитии событий это могло произойти и раньше.

Через некоторое время я вышел к месту, где проселочные дороги образовывали Т-образный перекресток. Неподалеку протекал ручей с переброшенным через него узеньким кирпичным мостиком. Это помогло мне сориентироваться. В пяти милях находился городок под названием Хоксли, в семи – Уэст-Хилл. Я выбрал Хоксли, который был ближе, и, приняв решение, зашагал через лес параллельно дороге. Однако вскоре деревья стали редеть, а затем сменились полями, через которые в разных направлениях тянулись сложенные из камня невысокие ограды, обозначавшие границы фермерских владений. Я пошел вдоль одной из них, ведущей в том же направлении, что и дорога. Теперь, едва заслышав вдали шум мотора, я пригибался и, прячась за каменной оградой, выжидал, пока машина не отъедет на безопасное расстояние. В небе была видна лишь половина лунного диска. Это был идеальный для меня вариант, поскольку лунный свет позволял мне без труда различать дорогу, но в то же время не был слишком ярким, снижая вероятность моего обнаружения. Хотя днем стояла жара, ночью воздух стал настолько прохладным, что из моего рта при дыхании вырывался парок. После дождя все вокруг было покрыто вязкой грязью, она налипла мне на брюки почти до колен. Я промочил ноги, и при каждом шаге ботинки издавали громкий чавкающий звук. На небе я нашел Северную звезду, пояс Ориона, Кассиопею и Большую Медведицу. Кассиопея находилась почти у меня над головой, а Большая Медведица низко, практически у самого горизонта. Когда первая машина с преследователями с ревом пронеслась мимо, было уже за полночь. Мне повезло: как я и рассчитывал, мое отсутствие обнаружили лишь через несколько часов после побега. Так что теперь Фирсону и его людям оставалось одно – ездить по округе с зажженными фарами в надежде наткнуться на меня в темноте. Я же мог спокойно идти своей дорогой, ориентируясь по звездам, – разумеется, соблюдая осторожность.

Хоксли представлял собой небольшой поселок, каменные дома которого расположились на склоне холма. Когда-то в нем жили шахтеры, но теперь он пришел в упадок. Оказавшись в Хоксли, я принялся петлять по его улочкам. Хотя население поселка составляло не более четырехсот человек, на крохотной центральной площади возвышался монумент в память о жителях, погибших в двух мировых войнах. Рядом был припаркован серебристый легковой автомобиль с включенными фарами, на переднем сиденье смутно угадывалась фигура водителя. Очевидно, машина притормозила у расположенного в двух шагах от памятника паба. Пассажир, по всей видимости, разбудил хозяина заведения, и теперь тот, возмущенный тем, что его подняли с постели, о чем-то с ним говорил. Я осторожно двинулся прочь от площади по центральной улице поселка. Миновав несколько лавок и почтовое отделение, вышел к окраине Хоксли. Там я нашел полуразрушенный сарай, раздвинул разболтанные доски, забрался внутрь и спрятался в копне сена рядом с какой-то ржавой тележкой, возле которой на полу валялись куриные перья.

Несмотря на то что стояла глухая ночь, спать мне не хотелось.

Глава 15

Дождавшись рассвета, я просидел в своем убежище еще час, а затем выбрался наружу.

В это утро я стал первым посетителем местной почты. Когда я подошел к зданию отделения в одежде, покрытой грязью, клочками сена и куриными перьями, служащая, женщина с круглым красным лицом, недовольно хмурясь, отпирала ключом входную дверь. Я купил два конверта и пару марок, расплатившись украденной в усадьбе мелочью. Запечатав заранее написанные письма, отдал их почтовой работнице.

– Спасибо, вы очень любезны, – сказал я, стараясь изобразить шотландский акцент.

Женщина удивленно приподняла брови.

Разумеется, моя попытка маскировки выглядела довольно жалко. Однако я исходил из того, что, если мои преследователи придут на почту и станут расспрашивать сотрудницу о том, не видела ли она чего-нибудь подозрительного, ее рассказ хоть немного их запутает. Убедившись, что женщина положила мои письма в свою кожаную сумку, я ушел.


День выдался солнечным и жарким.

К моему большому сожалению, мне пришлось избавиться от плаща, который ночью защитил меня от холода. Однако сделать это было необходимо, поскольку он привлекал внимание и нес на себе слишком явные следы моих ночных приключений. Выбросив его, я превратился во вполне нормального, почти респектабельного джентльмена – правда, в изрядно перепачканной грязью одежде.

Серебристый автомобиль, который я видел ночью, прочесывал улицы поселка. Присев, я спрятался за каменной оградой и проводил взглядом дорогую, рокочущую мощным двигателем машину. Было очевидно, что мне пора покинуть Хоксли и спрятаться там, где вероятность встретить людей была бы минимальной.

Повинуясь спонтанному решению, я пошел на север и в течение нескольких часов чувствовал себя прекрасно, однако затем стал ощущать голод и жажду. Меня начал раздражать неприятный привкус во рту, и я вспомнил, что с утра не почистил зубы. Увидев неподалеку неглубокую лощину, густо заросшую деревьями, я спустился в нее и обнаружил, что по ее дну протекает небольшая речка, русло которой было усеяно круглыми плоскими камнями. Сполоснув водой лицо, руки и шею, я напился, воспользовался зубной щеткой и пастой. Затем пересчитал оставшиеся деньги и стал думать о том, насколько далеко может находиться ближайший населенный пункт и сколько человек будут меня там поджидать. Отдохнув еще немного, я продолжил свой путь.

До следующего поселка я добрался вскоре после полудня. Людей Фирсона там было, как мух на потной лошади. В поселке имелась пекарня, и от запаха горячего теста, распространяющегося по округе, у меня потекли слюнки. Дождавшись, пока мои преследователи, постоянно перемещавшиеся по территории поселка, отошли от пекарни на достаточно большое расстояние, я решительно вошел внутрь и весьма небрежным тоном произнес:

– Дайте мне, пожалуйста, булочку с маслом.

Огромный пекарь с величественной медлительностью обернулся ко мне.

– Не положить ли в нее кусок свиного сала, сэр? – спросил он.

Я ответил, что не возражаю – при условии, что это не займет много времени.

– Вы, видно, нездешний, сэр? – поинтересовался пекарь.

Верно, согласился я и пояснил, что прогуливаюсь по окрестностям с друзьями и теперь хочу как можно скорее снова присоединиться к ним.

– Хорошая сегодня погода, сэр.

Я кивнул и сказал, что было бы неплохо, если бы солнечные дни постояли подольше.

– Это ваши друзья приехали в поселок сегодня утром, сэр? Они говорят, что кого-то ищут. – Пекарь говорил так медленно, так любезно, что в его словах невозможно было различить ни малейшего оттенка подозрительности.

Я спросил, были ли люди, о которых он упомянул, одеты по-охотничьи. Пекарь ответил отрицательно.

Что ж, заключил я, значит, это не мои друзья. Затем поблагодарил радушного хозяина пекарни за хлеб и за сало и собрался уходить, как вдруг…

– Гарри! – окликнул меня знакомый голос.

Оказывается, Фирсон был не так прост, как я думал. Я застыл на месте, держа в руке булку с салом. Фирсон подошел ко мне и дружески обнял за плечи.

– Я так беспокоился, что мы с вами разминемся! – воскликнул он с плохо скрываемой радостью. – Вы появились очень вовремя.

Его машина, серебристый рычащий зверь, была припаркована в каких-нибудь двадцати ярдах от входа в пекарню. Задняя дверь была открыта. Ее предупредительно придерживал один из охранников – вполне возможно, тот самый, которого я совсем недавно обокрал. Я посмотрел на машину, а затем, повинуясь неожиданному порыву, выпустил из руки хлеб и согнутым локтем изо всех сил нанес стоящему прямо передо мной Фирсону удар в лицо. К моему удовольствию, я услышал хруст, а отведя руку, увидел на рукаве пятно крови. К сожалению, в этот момент от пекаря меня отделяло не более десяти ярдов. С неожиданной для человека таких крупных габаритов быстротой он бросился вперед, отработанным движением регбиста-защитника сбил меня с ног и уселся мне на голову.

Глава 16

Препараты.

Снова препараты, еще и еще.

Меня привязали к кровати, как при докторе Абеле. Однако в отличие от него мои новые мучители не слишком хорошо разбирались в лекарствах и потому сделали главный упор на ремни и веревки. Меня били, но лишь для того, чтобы заставить прийти к выводу, что у меня нет другого выхода, кроме полного и безоговорочного подчинения. Помню, как Фирсон сказал: «Мне жаль, что нам приходится прибегать к подобным методам, Гарри, искренне жаль. Я надеялся, что вы все поймете и без этого».

От скополамина я безудержно хохотал, от темазепама – забывался долгим тяжелым сном без сновидений. Когда мне ввели амитал натрия, я долго заливался слезами, хотя вроде бы не испытывал чувств, которые могли бы заставить меня заплакать. Потом мне дали слишком большую дозу барбитуратов, и от тахикардии сердце едва не выскочило у меня из горла. Дозу уменьшили, и Фирсон несколько часов просидел рядом со мной, внимательно слушая, как я безостановочно несу совершенно бессмысленную ахинею.

– Мы вовсе не хотим причинить вам вред, Гарри, – заявил он. – Я не из таких, можете мне поверить. Я один из хороших парней. Мы не хотим, чтобы вы страдали, но вы должны понять, что речь не обо мне и не о вас, а о гораздо более важных вещах. Об очень, очень важных вещах. – Потом из гаража принесли провода для зарядки аккумулятора, и Фирсон, приблизив свое лицо к моему, произнес: – Гарри, не заставляйте меня это делать. Давайте же, помогите мне. Вместе мы сможем сделать мир лучше, вы и я.

Когда я ничего на это не ответил, меня накачали нейролептиками и подключили провода к розетке. Однако один из парней, находившихся в комнате, сделав неловкое движение, задел оголенную часть проводов, и его тряхнуло током. Он взвыл, словно персонаж мульфильма про Тома и Джерри, и подскочил в воздух на добрый фут. Его увели вниз, чтобы приложить лед к руке, на которой проступил ожог, и больше в тот вечер меня не пытались лечить электричеством.

– Ну, давайте же, Гарри, – прошептал мне в ухо Фирсон, вернувшись. – Выполните свой долг. Сделайте правильный выбор! Правильный, слышите?

Одурманенный препаратами, я в ответ лишь рассмеялся.

Глава 17

«Сложность и неповторимость деталей каждого события – вот оправдание вашего бездействия».

Именно эту мантру постоянно твердили члены клуба «Хронос», и теперь я говорю то же самое вам. В следовании этому правилу нет ни благородства, ни храбрости, ни добродетели. Просто когда имеешь дело с историей, с самим временем, табличка с этими словами должна висеть на вашей двери. Я попытался объяснить это Фирсону, но он оказался не в состоянии меня понять.

Я уже говорил, что, проживая наши жизни, мы проходим через три стадии. Первая из них – отторжение, неприятие нашей природы. Полагаю, я полностью прошел ее к тому моменту, когда Фирсон, явившись ко мне в очередной раз, накачал меня галлюциногенами. Ситуация, в которой я оказался, не позволяла мне смириться с мыслью о моей исключительности. Однако мне кажется, что я делал все возможное, чтобы изучить себя и понять, кто я такой. В моей третьей жизни я попытался прибегнуть для этого к помощи Бога, в четвертой – к помощи биологии. К моей пятой жизни мы вернемся позже, но в шестой я попробовал найти ответы на мои вопросы в области физики.

Вы должны понять, что в тридцатые годы я был еще мальчиком, юношей. Более того, я был всего лишь незаконнорожденным сыном человека, которого так же мало интересовал научный прогресс, как меня – родословная его любимых лошадей. Я понятия не имел о революции в науке, которая происходила в ту эпоху, о теории относительности и ядерной физике и даже не подозревал о существовании таких ученых, как Эйнштейн, Бор, Бланк, Хаббл и Гейзенберг. У меня было смутное представление о том, что наша планета имеет форму шара, как яблоко, а также что существует сила тяжести, которая притягивает предметы к земле. Однако в течение многих лет моих первых жизней даже само время казалось мне таким же неинтересным, как металлическая линейка. Только в девяностые годы я начинал интересоваться концепциями, родившимися в тридцатые, и тем, как они повлияли не только на окружающий меня мир, но и на мое понимание того, кто я есть.

В моей шестой жизни я защитил докторскую диссертацию уже к двадцати трем годам – не потому, что был талантлив, а по той причине, что у меня была возможность существенно сократить скучную фазу получения базовых знаний и почти сразу же перейти к изучению проблем, которые меня интересовали. Я получил приглашение принять участие в Манхэттенском проекте и долго и мучительно размышлял над тем, следует ли мне его принять. Этические проблемы меня не волновали – я прекрасно понимал, что атомная бомба в любом случае будет создана и применена, что бы я по этому поводу ни думал. Притягательной же для меня была возможность близкого общения с величайшими учеными того времени. Однако в конечном итоге осторожность взяла верх. Я побоялся стать объектом слишком пристального внимания и, кроме того, не хотел подвергать себя другой опасности: в те времена средства радиационного контроля находились на начальной стадии своего развития и не обеспечивали надлежащей защиты. Ответив на предложение отказом, я во время войны занимался изучением разработок гитлеровской Германии в сфере создания оружия возмездия – в частности новых, более мощных видов бомб, а также ракетных двигателей и ядерного реактора.

Винсента я встретил в конце 1945 года. К тому времени война закончилась, Германия и ее союзники были побеждены, но нехватка продуктов все еще давала о себе знать. Я понимаю, это очень глупо – расстраиваться из-за того, что в молодые годы мне частенько приходилось недоедать, а центральное отопление получило повсеместное распространение так поздно. Однако я ничего не могу с собой поделать и переживаю по этому поводу. В 1945 году я работал преподавателем в Кембриджском университете и конкурировал с одним из моих коллег за место заведующего кафедрой – должность, для которой я был слишком молод, но которой тем не менее заслуживал в гораздо большей степени, чем мой пятидесятитрехлетний соперник по имени П. Л. Джордж. Этот человек получил определенную известность лишь благодаря своим математическим ошибкам и заблуждениям. Должность, однако, в итоге досталась ему. Научному совету не понравилась моя приверженность немодной тогда теории Большого взрыва и принципу корпускулярно-волнового дуализма, а также моя молодость. Должен признать, что это решение следует признать справедливым, поскольку мои научные взгляды базировались на фактах, которые в то время еще не были известны науке по причине отсутствия технологий, позволяющих их установить.

И именно это привело ко мне Винсента.

– Доктор Огаст, – твердо сказал он, как только я открыл ему дверь, – я хочу обсудить с вами проблему множественных вселенных.

Это было весьма неожиданное заявление. Увидев, что на улице начинается снегопад, а уходить Винсент явно не собирается, я решил впустить его, хотя был не в настроении для научной дискуссии.

Когда мы познакомились, Винсенту Ранкису было не больше восемнадцати лет, однако выглядел он как мужчина среднего возраста. Несмотря на жесткую норму продовольственного обеспечения, он был круглым и мягким, точнее, каким-то дряблым, хотя назвать его толстым было бы преувеличением. Вопреки молодости его неопределенного цвета волосы уже редели на макушке, которая в скором времени обещала украситься самой настоящей лысиной. Взгляд ярких серо-зеленых глаз, выделявшихся на полном, бесформенном лице, казался внимательным и сосредоточенным. Плохо отглаженные штанины брюк всегда были подвернуты снизу. Он круглый год ходил в одном и том же твидовом пиджаке. Его утверждение, что этого пиджака ему хватит на тысячу лет, я еще мог понять, но заявления о том, что подвернутые штанины дают возможность без всякого ущерба для брюк ездить на велосипеде, на мой взгляд, не выдерживало никакой критики: по вечерам на улицах Кембриджа было запрещено движение любого колесного транспорта.

Войдя, Винсент с сопением опустился в старое кресло, стоящее у камина, и, прежде чем я успел устроиться напротив, с ходу заявил:

– Позволить философам применять их банальные аргументы к теории множественной вселенной означало бы подорвать целостность современной научной теории.

Чтобы выиграть время и успеть обдумать ответ, я потянулся за стаканом и бутылкой шотландского виски. Преподаватель внутри меня вступил в бой с искушением выступить в роли адвоката дьявола – и проиграл.

– Верно, – сказал я. – Согласен.

– Теория множественной вселенной не имеет никакого отношения к индивидуальной ответственности за те или иные действия, – продолжил Винсент. – Она всего лишь является частью парадигмы, базирующейся на теории Ньютона, согласно которой, в частности, любому действию всегда есть равное ему противодействие. А также на концепции, утверждающей, что если абсолютного покоя не существует, невозможно понять природу элементарных частиц.

Винсент говорил с такой горячностью, что я, желая успокоить его, снова кивнул и сказал:

– Тоже верно.

Брови Винсента раздраженно задвигались. У моего собеседника была странная особенность – в разговоре он выражал свои эмоции исключительно с помощью бровей и подбородка, в то время как остальные части лица оставались практически неподвижными и бесстрастными.

– Тогда почему вы потратили пятнадцать страниц вашей последней научной работы на обсуждение этических аспектов квантовой теории?!

Я отхлебнул виски и стал ждать, когда брови Винсента займут исходное положение. Когда это наконец произошло, я заговорил:

– Вас зовут Винсент Ранкис. И я знаю об этом только потому, что когда университетский сторож сделал вам замечание за то, что вы ходите по газону, вы представились именно так. Помнится, вы тогда сообщили сторожу, что в будущем его должность станет предметом насмешек новых поколений студентов и преподавателей, а затем ее вообще упразднят. На вас тогда, если я не ошибаюсь, была эта же рубашка оливкового цвета. Что же касается меня, то я в тот момент, по-моему, был одет в…

– На вас была голубая рубашка, серый костюм и серые носки. Вы очень быстро шли по направлению ко входу, из чего следует, что вы опаздывали на лекцию.

Я бросил на Винсента еще один взгляд, на этот раз более пристальный, и отметил все детали его внешности и поведения, на которые уже обратил внимание раньше, но на бессознательном уровне. Потом сказал:

– Очень хорошо, Винсент, давайте обсудим этические моменты и научный метод…

– Тут нечего обсуждать. Этические нюансы носят субъективный характер, а научный метод верен.

– Если вы настолько во всем уверены, я не совсем понимаю, зачем вам нужно знать мою точку зрения.

Мой собеседник едва заметно улыбнулся, слегка приподняв уголки губ, на его лице выразилось смущение.

– Извините меня, – сказал он после долгой паузы. – По пути сюда я немного выпил. Я знаю, что иногда кажусь чересчур… прямолинейным.

– Представьте себе, что человек предпринимает путешествие в прошлое, – начал я и, увидев гримасу отвращения на лице Винсента, предостерегающим жестом поднял руку. – Я имею в виду гипотетически. Проведем что-то вроде мысленного эксперимента. Итак, представьте себе, что человек предпринял путешествие во времени и, оказавшись в прошлом, стал свидетелем событий, которых никогда не видел и которые были скрыты для него так же, как скрыто будущее. Он выходит из своей машины времени…

– И тем самым немедленно вносит в прошлое какие-то изменения! – вставил Винсент.

– …и первым делом отправляет по почте самому себе – более молодому самому себе – имена наездников, победивших на скачках в Ньюмаркете. И что в результате?

– Парадокс, – твердо ответил Винсент. – Он не может помнить имена жокеев-победителей, поскольку в прошлом, будучи более молодым, не выигрывал на скачках в Ньюмаркете. А если бы он в прошлом действительно выиграл, он скорее всего не изобрел бы машину времени и не отправился из будущего в прошлое. Логический парадокс!

– И что это означает?

– Что ситуация, описанная вами, невозможна!

– Попробуйте предложить другие варианты.

Винсент сердито фыркнул, после чего сказал:

– Возможных вариантов три. Первый: в тот самый момент, когда он принимает решение отправить себе в прошлое выигрышную комбинацию, он вспоминает, что получил ее, и вся хронология его жизни меняется. Он как бы ограниченно замыкает течение времени и делает свое существование вечным, поскольку не мог бы создать машину времени, не получив выигрышную комбинацию. Парадокс здесь состоит в том, что ничто не может возникнуть из ничего. Однако, я полагаю, в данном случае о логике мы можем не думать. Второй вариант: происходит вселенская катастрофа. Я понимаю, что это звучит чересчур мелодраматично, но если исходить из того, что время не может течь вспять, то ничего другого предположить нельзя. Немного стыдно, однако, осознавать, что все сущее может в одночасье разрушиться и исчезнуть из-за какой-то удачно сделанной ставки на скачках в Ньюмаркете. И третий вариант: в тот самый миг, когда наш гипотетический человек принимает решение отправить себе в прошлое победную комбинацию имен, возникает параллельная вселенная. В той вселенной, в которой наш индивидуум существует изначально, он возвращается домой, не выиграв на скачках в Ньюмаркете даже кислого яблока. В параллельной же вселенной он вдруг с изумлением обнаруживает, что стал миллионером и живет в свое удовольствие. И к каким же последствиям такое раздвоение может привести?

– Понятия не имею, – ответил я. – Я просто хотел проверить ваши способности к нестандартному мышлению.

Винсент снова фыркнул и, закурив, стал смотреть на огонь. Потом, помолчав какое-то время, произнес:

– Кстати, ваша работа мне очень понравилась, хотя в ней много всякой философской и религиозной шелухи. Лично я считаю, что она гораздо интереснее большинства материалов, которые публикуются в научной периодике. Собственно, это я и хотел сказать.

– Я польщен. Но если вы считаете, что этике нет места в чистой науке, то я буду вынужден с вами не согласиться.

– Да, именно так я и считаю. Чистая наука – не что иное, как наблюдения за теми или иными событиями, зачастую экспериментального характера, и формулирование на основе этих наблюдений определенных выводов. Здесь нет места плохому или хорошему, злу или добру – в науке существуют только категории «верно» и «неверно». То, какое применение находят люди научным открытиям, – другое дело. К этой сфере можно применять этические понятия. Но настоящему ученому до них нет дела. Пусть вопросами этики занимаются политики и философы.

– А вы бы застрелили Гитлера, если бы у вас была такая возможность? – поинтересовался я.

Мой собеседник нахмурился:

– Мы же только что договорились, что любое вмешательство в события прошлого скорее всего приведет к гибели Вселенной.

– Мы также пришли к выводу, что одним из возможных последствий такого вмешательства может стать возникновение параллельной вселенной, – напомнил я. – Тем самым мы гипотетически допустили вероятность существования вселенной, в которой вы, убив Гитлера, могли бы предотвратить войну и наслаждаться миром.

Винсент побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, после чего сказал:

– Здесь необходимо принять во внимание целый ряд социально-экономических факторов. Можно ли считать, что существование Гитлера было единственной причиной возникновения войны? Лично я бы не рискнул.

– Но весь ход войны…

– Вот что я думаю, – перебил меня Винсент, и его брови заняли нейтральную позицию. – Предположим, я решил убить Гитлера. Но разве я могу быть уверен, что его место не займет кто-то другой, более рациональный, не желающий вести войну в России в зимних условиях, ценой жизни сотен тысяч людей захватывать города, не имеющие стратегического значения, предпочитающий бомбардировать не Лондон, а расположенные вокруг него военные аэродромы? Другими словами, откуда я могу знать, что место Гитлера не займет другая личность, другой поджигатель войны, более расчетливый и прагматичный?

– Вы используете поливариантность, сложность происходящих событий в качестве аргумента, оправдывающего бездействие?

– Я хочу сказать… хочу сказать… – Винсент застонал и в отчаянии замахал руками. – Я хочу сказать только то, что подобный псевдофилософский словесный мусор испортил вашу в основе своей очень хорошую, глубокую работу!

Мой собеседник замолчал, и я какое-то время наслаждался тишиной – напомню, я ощущал усталость еще до того, как ко мне заявился Винсент.

– Хотите виски? – предложил я наконец.

– А какой у вас?

– Шотландский.

– Вообще-то я уже немного выпил…

– Не волнуйтесь, я не скажу сторожу, – пошутил я.

Винсент улыбнулся и, немного помедлив, сказал:

– Спасибо, не откажусь.

– Что ж, расскажите мне, мистер Ранкис, что привело вас в наше учебное заведение, – попросил я, налив виски во второй стакан и протягивая его собеседнику.

– Мне нужны ответы на некоторые вопросы, – не раздумывая, твердо ответил он. – Умные, аргументированные ответы. Я хочу знать, что такое этот мир, что и как в нем происходит. Хочу проникнуть в его тайны, которые хранят в себе протоны и нейтроны, планеты и галактики. И даже еще глубже. Если время относительно, то мерилом вселенной является скорость света, верно? Но можно ли сказать, что относительность является единственным неочевидным качеством времени? Или есть и другие?

– А я думал, что современных молодых людей интересуют только секс и музыка.

Винсент улыбнулся – второй раз за все время нашего разговора.

– Я слышал, вы хотите занять должность заведующего кафедрой.

– Мне ее не отдадут.

– Само собой, – самым любезным тоном подтвердил Винсент. – Вы слишком молоды. Это было бы несправедливо.

– Спасибо за откровенность.

– Интересно у вас получается. Сначала вы говорите, что должность завкафедрой вам наверняка не достанется, а потом обижаетесь на то, что я с вами соглашаюсь.

– Вы правы, в этом нет никакой логики. Вы действительно кажетесь слишком… прямолинейным… для студента последнего курса.

Винсент пожал плечами:

– Мне жаль времени на всякие околичности. Я должен многое успеть. Между тем есть многие вещи, которые общество не позволяет делать тем, кому нет тридцати.

Слова собеседника задели во мне, двадцатипятилетнем, болезненную струну.

– Значит, вы интересуетесь временем? – уточнил я.

– Верно, – ответил Винсент. – Его основные качества – сложность и простота. Время кажется простой субстанцией. Мы можем делить ее на части, измерять, расходовать – скажем, на приготовление обеда или беседу за стаканом виски. С ее помощью мы можем формулировать идеи об устройстве видимой части вселенной. Но если мы попробуем простым, примитивным языком рассказать ребенку, что такое время, у нас ничего не получится. По большому счету единственное, что мы умеем делать со временем, – это его тратить.

Сказав это, Винсент залпом опустошил свой стакан. Я же вдруг почувствовал, что вкус виски стал мне неприятен.

Глава 18

Сложность и неповторимость деталей каждого события, – вот оправдание вашего бездействия.

Мне следовало выкрикнуть эти слова Фирсону в лицо. Я должен был гвоздями приколотить его к стене и заставить выслушать мой рассказ о том, какие несчастья пришлось пережить многим поколениям, в какую кровавую мясорубку нередко превращалась история человечества из-за попыток вмешаться в ее ход. Однако я не знал, какими были на самом деле его планы изменения прошлого, и не представлял, насколько далеко он может зайти, пытаясь добиться от меня ответов на интересовавшие его вопросы.

Когда в моей четвертой жизни Фирсон и его люди в конце концов стали пытать меня по той причине, что мне были известны некоторые события будущего, поначалу они действовали не слишком решительно. Нет, они, разумеется, были готовы для получения нужного результата использовать самые жестокие методы. Однако в первое время, видимо, боялись переборщить. Все-таки я был уникальным индивидуумом, и вряд ли в их руки мог когда-нибудь попасть кто-то еще, кто обладал бы такими же необычными качествами. Мой потенциал все еще был недостаточно ими изучен и, по сути, им неизвестен, а потому они опасались причинить мне серьезный физический, а тем более морально-психологический ущерб. Понимая это, я старался кричать как можно громче, кашлять как можно сильнее и корчиться от боли как можно убедительнее. Это их напугало, и они на время отступились. Но потом ко мне подошел Фирсон и сказал: «Мы делаем это ради всего человечества, Гарри. Ради будущего». И за меня принялись снова, уже всерьез.

К концу второго дня истязаний меня приволокли в душ и включили ледяную воду. Сидя на полу, я думал о том, можно ли сильным ударом разбить стекло душевой кабины, чтобы осколком перерезать себе вены на руках.

На третий день в действиях моих мучителей стала появляться сноровка. Уверенность Фирсона в своей правоте оказалась заразительной, и теперь его помощники делали все очень старательно. При этом Фирсон никогда не присутствовал при пытках – за несколько минут до их начала он всегда куда-то уходил и появлялся через несколько минут после того, как истязания заканчивались. Под вечер третьего дня, когда я, истерзанный, лежал в кровати, глядя на оранжевые закатные блики на потолке, он вошел в комнату, сел рядом со мной, взял за руку и сказал:

– Господи, Гарри, мне так жаль. Мне так жаль, что вы так себя ведете. Если бы вы знали, как мне хочется все это прекратить.

Я ненавидел Фирсона, но удержаться не смог. Соскользнув с кровати, я упал перед ним на колени, прижал его руку к своему лицу и разрыдался.

Глава 19

Я написал два письма. Вот текст одного из них:

Дорогая Дженни!

Я люблю тебя. Наверное, мне следовало бы сказать тебе гораздо больше, чем эти простые слова. Но сейчас, когда я пишу эти строки, я понимаю, что эти три слова – главные. В мире нет более правдивых и более точных слов, чем эти. Я тебя люблю. Мне очень жаль, что я тебя напугал. Я жалею о многом из того, что было сказано и сделано. Не знаю, будут ли мои дела в этой жизни иметь какие-либо последствия в будущем, но если тебе придется и дальше жить без меня, не вини себя ни в чем. Будь свободна и счастлива. Я люблю тебя. Это все.

Гарри

Запечатывая письмо, я написал на конверте адрес одного моего приятеля на случай, если почту Дженни просматривают.

Второе письмо было адресовано доктору С. Балладу, неврологу, с которым у меня изредка случались научные споры, в том числе за бутылкой виски. Ни он, ни я никогда не произносили этого вслух, но мы оба считали, что нас объединяет то, что принято называть мужской дружбой. Вот что говорилось в письме:

Дорогой Саймон!

В ближайшие месяцы ты услышишь обо мне много такого, что вызовет у тебя сомнения и вопросы. Это письмо лишь умножит их, так что прости меня за это. Я не могу сейчас вдаваться в подробности ситуации, в которую попал, и излагать во всех деталях, что мне нужно. Я просто прошу тебя об одной услуге. Прости меня за то, что я создаю тебе сложности и при этом ничего не объясняю, но ради нашей дружбы и взаимного уважения, а также ради моей надежды на то, что когда-нибудь наступят лучшие времена, выполни, пожалуйста, мою просьбу. В конце письма ты увидишь текст небольшого объявления. Мне нужно, чтобы ты отправил его по почте в раздел частных объявлений центральных газет, причем в один и тот же день и в одно и то же время. Какой именно день ты для этого выберешь, не важно – главное, чтобы это было сделано по возможности скорее. Если у меня будет такой шанс, я возмещу тебе все расходы и сделаю все возможное для того, чтобы отблагодарить тебя за потраченное время.

Когда ты будешь читать это письмо, у тебя могут возникнуть некоторые сомнения по поводу того, стоит ли тебе делать то, о чем я тебя прошу. Вполне возможно, что у тебя появятся вопросы, касающиеся мотивов, которыми я руководствуюсь, и того, можно ли считать, что наши дружеские отношения накладывают на тебя какие-либо обязательства в отношении меня. Что ж, если ты решишь оставить мою просьбу без внимания, уговорить тебя выполнить ее не в моих силах. Но я все же надеюсь, что ты, зная меня достаточно хорошо, поверишь в мои добрые намерения и сделаешь то, о чем я тебя прошу. Если же нет, мне страшно даже подумать, что со мной будет. Поэтому, умоляю, отнесись к моему письму с должным вниманием.

Передай мои наилучшие пожелания твоей семье.

Твой друг Гарри

В конце послания я приписал следующее:

Клуб «Хронос»

Я – Гарри Огаст.

26 апреля 1986 года произошел взрыв четвертого

реактора.

Помогите мне.

Это предупреждение было опубликовано в разделе частных объявлений в «Гардиан» и «Таймс» 28 сентября 1973 года, а три дня спустя исчезло из всех архивов.

Глава 20

Фирсон сломал меня.

Я стараюсь не вспоминать, как тогда, в моей четвертой жизни, я, рыдая, ползал у его ног и умолял сделать так, чтобы меня перестали истязать.

Он сломал меня.

Да, я был сломлен – и это принесло мне облегчение.

Я превратился в автомат, в робота, произносящего вслух газетные заголовки, которые когда-то попадались мне на глаза, и рассказывающего, что я видел или о чем мне доводилось читать, в том числе в моих прошлых жизнях – во всех подробностях. Иногда, вспоминая о своих путешествиях, я переходил на иностранные языки. Время от времени, говоря об очередной кровавой резне или государственном перевороте, вдруг сбивался на цитирование высказываний Будды или синтоистских догм. Фирсон никогда не останавливал и не поправлял меня. Он сидел, откинувшись на спинку стула, а перед ним стоял включенный магнитофон с двумя большими вращающимися бобинами – кажется, их следовало менять каждые двадцать минут. Фирсон мастерски применил метод кнута и пряника. Кнут он больше не использовал, а пряником для меня было то, что меня избавили от боли. Вот я и старался ему угодить, хотя прекрасно понимал, что именно этого он и добивался.

Я рассказывал ему все без утайки, моя безупречная память превратилась для меня в проклятие. Так продолжалось три дня, а потом пришла она.

Несмотря на усталость и одурманенность лекарствами, я почувствовал ее появление, уловив, что в здании началась какая-то суета. Затем услышал властный женский голос, который громко произнес:

– Господи боже!

Я в это время находился в одной из комнат для отдыха. Сидя, как обычно, рядом с магнитофоном, я нудно излагал все, что мне было известно о покушении на президента Рейгана. Она ворвалась в комнату, словно ураган. Помнится, меня поразили длинные рукава ее одежды, выглядевшие так, словно передо мной была гостья из Средневековья, и седые кудряшки ее волос, которые вздрагивали при каждом шаге и, казалось, жили своей, не зависимой от хозяйки жизнью. Красноватая кожа ее лица была покрыта глубокими морщинами. На пальцах сверкали многочисленные кольца и перстни.

– Эй, вы! – рявкнула она, глядя на Фирсона, который инстинктивно выключил магнитофон. – Убирайтесь отсюда!

– Кто, черт побери, вы… – начал было Фирсон, вставая со стула.

Неожиданная гостья прервала его небрежным жестом и щелкнула пальцами.

– Давайте, звоните своему начальству, жалкий вы человечишка, – презрительно процедила она. – Чем это вы здесь занимаетесь? Вы что же, не понимаете, что теперь все это бесполезно?

Фирсон снова открыл рот, пытаясь что-то сказать, но ему и на этот раз не дали произнести ни слова.

– Идите и звоните! – приказала она.

Поняв, что возражения бесполезны, Фирсон, нахмурившись, вышел из комнаты и раздраженно захлопнул за собой дверь. Женщина села в кресло напротив меня и с рассеянным видом стала тыкать пальцем в кнопки магнитофона. Я молча смотрел в пол – типичное поведение для напуганного человека, ожидающего наказания за свою провинность и не надеющегося на прощение.

– Весьма неприятная ситуация, – сказала она наконец. – Выглядите вы неважно – под стать вашему состоянию. Меня зовут Вирджиния, если хотите знать. Вы ведь хотите, верно?

Она разговаривала со мной так, как люди разговаривают с испуганными котятами. Чувством, которое заставило меня поднять на нее взгляд, было удивление. Первым делом мне бросились в глаза вышитые бисером браслеты и длинное ожерелье, свисавшее с шеи почти до середины живота. Наклонившись вперед, женщина внимательно посмотрела мне прямо в лицо, а затем сказала:

– Клуб «Хронос». Я – Гарри Огаст. Двадцать шестого апреля восемьдесят шестого года произошел взрыв четвертого реактора. Помогите мне.

Я затаил дыхание. Значит, она прочла мое послание! Впрочем, то же самое мог сделать и Фирсон – как и любой другой человек, просматривающий раздел частных объявлений в газетах, в которых Саймон по моей просьбе опубликовал произнесенный неожиданной посетительницей текст. Что это – внезапная помощь или возмездие? Спасение или ловушка?

А впрочем, подумал я, какая разница?

– Вы создали нам серьезную проблему, – сказала женщина. – Хотя это не ваша вина, милейший. Выглядите вы в самом деле ужасно, так что вас можно понять. Теперь, когда все позади, вам, наверное, потребуется помощь психолога. На вид вам… наверное, лет пятьдесят. Я угадала? Это значит, что вы родились в начале двадцатых годов. Ужасное время. Тогда развелось огромное количество последователей идей Фрейда. Ваша мать, вероятно, подвергалась сексуальным преследованиям и домогательствам. Но не смейте, не смейте! – Гостья несколько раз с силой стукнула по столу указательным пальцем. – Не смейте убеждать себя в том, что ваше состояние не такое уж тяжелое. Вы находитесь в кошмарном состоянии, дорогой Гарри, и ваше благородное молчание ничего вам не даст.

Я не мог отвести взгляд от ее лица, размышляя о том, может ли эта пожилая женщина в шифоновом кардигане с длинными красными рукавами, обвешанная украшениями, с выпирающим животом, быть моим спасением? Может ли она быть одним из членов таинственного клуба «Хронос»? Поверить в это было трудно.

– У нас нет вступительного взноса, – заявила она, словно прочитав мои мысли. – Но от вас ожидают, что вы будете думать о вашем следующем воплощении – то есть держать себя в форме и все такое. Есть только одно непреложное правило, один закон – делайте что хотите, но не смейте пакостить тем, кто придет после вас. Так что, пожалуйста, не бросайте ядерную бомбу на Нью-Йорк и не убивайте Рузвельта – даже в порядке эксперимента. Мы не сможем погасить последствия подобных действий. Полагаю, вам интересно то, что я говорю. Поэтому нам обязательно надо будет встретиться еще раз.

Женщина наклонилась через стол. Я подумал, что она собирается вручить мне визитную карточку. Однако в ее руке я увидел небольшой складной перочинный ножик с деревянной ручкой.

– Скажем, в два часа дня, на Трафальгарской площади, первого июля одна тысяча девятьсот сорокового года, – произнесла она, понизив голос, и глаза ее заговорщически сверкнули. – Вас устроит?

Я посмотрел на ножик, потом на нее, затем опять перевел взгляд на ее руку. Она все поняла и встала, все еще улыбаясь.

– Лично я предпочитаю бедро, – сказала она. – Горячая ванна, конечно, помогает, но бывают обстоятельства, когда надо проявлять изобретательность. До встречи, доктор Огаст. – Она развернулась и медленно направилась к выходу.

В ту же ночь я вскрыл себе бедренную артерию и меньше чем за четыре минуты истек кровью. К сожалению, у меня не было возможности проделать все это, лежа в ванне с горячей водой. Но когда миновали первые шестьдесят секунд, я перестал чувствовать боль и даже успел получить от происходящего удовольствие.

Глава 21

В смерти для нас нет ничего страшного.

Нас пугает новое рождение. Нас мучает страх, что, несмотря на воскресение наших тел, наше сознание спасти не удастся.

Я проживал уже свою третью жизнь, когда вдруг в полной мере осознал свой статус незаконнорожденного. Это произошло, когда я стоял над гробом Харриет Огаст и смотрел в лицо моему отцу, стоящему по другую сторону от могилы.

В тот момент я не почувствовал ни ярости, ни возмущения. Вероятно, горе, которое я тогда испытывал, вызвало прилив благодарности к Харриет и Патрику, которые меня вырастили. Однако в моей душе прочно поселилась убежденность, что я не плоть от их плоти. Внимательно и хладнокровно рассматривая своего родного отца, я подумал: а что, если он такой же, как я?

Должен признать, мои попытки выяснить это были безуспешными. После смерти Харриет мой приемный отец все больше отдалялся от меня, погружаясь в свое горе и одиночество. Мне же приходилось брать на себя все больше его обязанностей, постепенно превращаясь в парня на все руки. Приближалась Великая депрессия, а семейство Халнов не проявляло должной мудрости в вопросах траты денег. Моя бабка Констанс в этом смысле была не лишена практичности, но при этом, увы, не видела дальше своего носа. Она копила деньги на топливо и работы по улучшению земель, экономя буквально на всем, но при этом ежегодно устраивала в имении пир и охоту для всех родственников и друзей Халнов, на что уходило вдвое больше средств, чем ей удавалось скопить. Моя тетушка Александра вышла замуж за довольно приятного, но слабовольного и какого-то приторного чиновника. Что же касается ее сестры Виктории, то она продолжала вести весьма расточительный и довольно скандальный образ жизни, который моя бабка, разумеется, не могла одобрить. Прохладность отношений между моим биологическим отцом и его супругой спасала их от чрезмерных расходов. Жена Рори Хална проводила большую часть времени в Лондоне, против чего никто не мог возразить по той простой причине, что деньги, которые она тратила, принадлежали ей и ее семье. Отец же проводил время в поместье или в его окрестностях, нередко принимая участие в местных политических дрязгах, что было весьма неумно. Когда же Рори и его супруга изредка встречались на территории усадьбы, они вели себя так же принужденно и с такой же показной бесстрастностью, как моя бабушка во время ежегодных пиров. Через какое-то время все начало приходить в упадок. Сначала в штате прислуги появились незаполненные вакансии, а затем всех слуг просто-напросто уволили. Моего отца выгонять не стали – из жалости, а также потому, что он все же приносил какую-то пользу. Кроме того, как я понимаю, Халны чувствовали себя обязанными Огастам за то, что те без всяких претензий и жалоб воспитывали чужого ребенка.

Я вполне окупал свое содержание и был куда более полезен в ведении хозяйства, чем в моей первой жизни. Я знал территорию поместья едва ли не лучше отца и со временем приобрел много полезных навыков, позволявших мне починить двигатель, залатать прохудившуюся трубу, найти и устранить обрыв электрического провода. Все это было весьма неплохо, особенно для подростка. Я изо всех сил старался быть вездесущим и в то же время незаметным, а также сделать свою жизнь по возможности интересной – в частности, наблюдая за теми людьми, которые, как я теперь понимал, были моими кровными родственниками. Бабка искусно игнорировала меня. Тетя Александра бывала дома редко и меня почти не видела. Виктория вполне искренне меня просто не замечала. Что же касается моего отца, Рори, то он часто исподтишка разглядывал меня, на чем я несколько раз ловил его, встретившись с ним взглядом. Однако я не мог понять, что порождало эти взгляды – любопытство или чувство вины.

Я смотрел на него, чопорного мужчину с усиками, и размышлял о том, можем ли мы быть с ним во многом похожи. Когда Халны уволили дворецкого, я в целях экономии стал прислуживать в доме вместо него. Стоя за спинкой стула отца, сидевшего во главе стола, я наблюдал за тем, как он педантично разрезает пережаренного цыпленка на множество квадратных кусочков. Я видел, как он запечатлевает ритуальный поцелуй на щеке своей супруги, когда она приезжала из Лондона, и еще один, точно такой же, когда она отбывала обратно, обновив свой гардероб. Я слышал, как тетушка Виктория в ненастную погоду шепчет, что в холод у отца болит раненое бедро. Отец в свое время получил на войне всего лишь царапину, однако со временем убедил себя, что это серьезное увечье. Тетушка Виктория знала какого-то человека в Алнике, который был знаком с другим человеком в Лидсе. Тот, в свою очередь, регулярно получал из Ливерпуля новомодный препарат под названием диацетилморфин. Выяснилось, что именно он и требуется моему отцу. Я видел через приоткрытую дверь, как отец, лежа на кровати, впервые принял его. Сначала он задрожал, потом его мышцы стали подергиваться, словно от судорог. Затем тело его расслабилось, а изо рта к уху протянулся ручеек слюны. Тут тетушка заметила меня, назвала глупым мальчишкой и, ударив тыльной стороной руки по лицу, захлопнула дверь.

Человека из Алника арестовали три дня спустя. В полицию пришло анонимное письмо. В нем говорилось, что мистер Трейнор, занимающийся торговлей бокситами, проявляет интерес к мальчикам и пристает к ним. В письмо было также вложено свидетельство одного из несчастных детей, подвергшихся сексуальным домогательствам, который подписался как Г. Если бы полицейским пришло в голову пригласить эксперта, тот наверняка обратил бы внимание на то, что почерки взрослого автора письма и несовершеннолетнего пострадавшего носят явные признаки сходства. Однако этого сделано не было. Зато следы укуса на большом пальце мистера Трейнора, обнаруженные во время допроса, были признаны отпечатками именно детских зубов. В результате, хотя никаких других улик в распоряжении полиции не оказалось, мистеру Трейнору было рекомендовано как можно скорее уехать из города.

В моей первой жизни мой биологический отец если и испытывал ко мне какой-то интерес, то внешне никак его не проявлял. Во второй жизни я слишком быстро покончил с собой, чтобы помнить что-то из того, что происходило вокруг меня. Однако в третьей жизни мое поведение во многом стало другим, и это вызвало изменения в отношении ко мне Хална. Это, в частности, выразилось в том, что между нами стала возникать некоторая духовная близость во время посещений церкви. Халны были католиками. Они за свой счет построили неподалеку от поместья часовню, в которую ходили и окрестные жители – по той простой причине, что она располагалась неподалеку от их домов. Местный священник, преподобный Шеффер, был грубоватым человеком, который предпочел забыть о своем гугенотском воспитании и сделать выбор в пользу более многообещающего, с его точки зрения, католицизма. Вместо черного одеяния он носил красное, и в его проповедях, как правило, присутствовали жизнерадостные нотки. Ни я, ни мой отец никогда не ходили в часовню, если могли застать там отца Шеффера, поскольку это означало бы, что нам придется общаться в его присутствии. Между тем, когда его не было, обстоятельства волей-неволей заставляли нас с отцом контактировать непосредственно между собой.

Про наши отношения нельзя было сказать, что они расцвели, словно цветок в весеннюю пору. Во время первых встреч в часовне мы оба молчали и лишь изредка бросали друг на друга взгляды, в которых читалось узнавание, хотя при этом ни один из нас ни разу не кивнул другому. Если мой отец в эти моменты думал о том, что могло привести в церковь восьмилетнего мальчика, то, вероятно, решил, что это скорее всего ощущение горя. Я же, в свою очередь, гадал, не является ли присутствие отца в часовне свидетельством точившего его изнутри чувства вины. Впрочем, через некоторое время эти встречи перестали вызывать у меня любопытство и, более того, стали меня раздражать – ведь как раз в это время я встал на типичный для многих новичков путь самопознания и попыток найти какую-то форму общения с Всевышним.

Мои рассуждения были типичными для всех калачакра, то есть тех, кто проживает свои жизни много раз. Я не мог найти объяснений моему необычному положению и пришел к выводу, что являюсь либо необычным научным феноменом, либо творением сил, не поддающихся моему пониманию. В своей третьей жизни я не обладал какими-либо серьезными знаниями и понятия не имел, как мое существование можно объяснить с научной точки зрения. Почему я? Множество раз я задавал себе этот вопрос и не находил на него ответа. Почему таинственные силы природы, словно сговорившись, поставили меня в такое странное, небывалое для человека положение? Есть ли в этом какой-то смысл, какая-то цель или это всего лишь случайность, результат какого-то странного сбоя? Вряд ли следует удивляться тому, что я стал искать объяснения в области сверхъестественного и обратился к Богу. Я прочел Библию от корки до корки, но не нашел в ней ничего, что помогло бы мне понять свое положение. Попытался изучать другие религии, но в то время, когда я решил этим заняться, в Англии добыть подробные сведения о других религиозных течениях было непросто, особенно ребенку. Поэтому я был вынужден обратиться к христианскому учению – не столько по причине убежденности в его истинности, сколько в силу сложившихся обстоятельств. Как-то раз во время очередного посещения часовни, когда я по обыкновению молился в надежде получить от Господа ответ на мучивший меня вопрос, я вдруг услышал чей-то голос:

– Я вижу, ты часто сюда приходишь.

Голос принадлежал моему отцу.

Я действительно часто думал о том, не унаследовал ли я свою странную природу от отца. Но, рассуждал я, если это так, почему отец мне ничего не сказал? Неужели он был настолько погружен в себя и настолько черств, что не соизволил сообщить своему родному сыну о том, какая ему выпала доля? И потом, если способность проживать раз за разом одну и ту же жизнь была наследственной, почему отец, зная события будущего, ничего не предпринимает для того, чтобы изменить его к лучшему?

– Да, сэр, – ответил я.

Это был инстинктивный ответ. Будучи ребенком, я чувствовал, что в моем положении самым правильным будет вежливо соглашаться с тем, что говорят взрослые – даже если они неправы. В тех немногих случаях, когда я пытался бунтовать, меня всякий раз называли упрямым, своевольным и самонадеянным, а иногда даже пороли. Однако позитивная нейтральность ответа «да, сэр» в то же время имела и свой недостаток – такой ответ не располагал к продолжению разговора. Тем не менее после некоторого молчания отец поинтересовался:

– Ты приходишь сюда, чтобы помолиться Богу?

Признаюсь, мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, нет ли в этом банальном вопросе подвоха. Неужели человек, который наполовину состоял из того же генетического материала, что и я, имел в виду только то, о чем спросил, – без какого-либо подтекста?

– Да, сэр, – снова лаконично ответил я.

– Что ж, хорошо. Значит, тебя хорошо воспитали.

В голосе отца прозвучало удовлетворение, которое я – по всей вероятности, ошибочно – принял за выражение родительского одобрения. Это было большим достижением для одного короткого разговора. Я решил, что отец сейчас уйдет, и спросил:

– Когда вы молитесь, о чем вы просите Бога, сэр?

В устах взрослого этот вопрос мог бы показаться бестактным. В устах же наивного ребенка он прозвучал очень мило и безыскусно. Чтобы усилить это впечатление, я придал своему лицу максимально невинное выражение, отработанное перед зеркалом путем многократных упражнений.

Отец долго раздумывал, прежде чем ответить, а затем, выбрав, по-видимому, наиболее простой из возможных вариантов, сказал:

– О том же, о чем и все люди. Я прошу у Бога хорошей погоды, пищи и любви моей семьи.

Боюсь, при этих словах мое лицо выразило недоверие, поскольку отец смутился и, чтобы загладить неприятное впечатление, потрепал меня по волосам небрежным, но в то же время неуклюжим жестом.

Это был мой первый серьезный разговор с биологическим отцом, и его вряд ли можно было считать предвестником чего-то хорошего.

Глава 22

Клуб «Хронос» – это большая сила.

Лень и апатия – вот что сдерживает использование его ресурсов. И еще, наверное, страх. Страх перед тем, что было, и перед тем, что будет. Было бы не совсем верно сказать, что мы, калачакра, проживая наши жизни, свободны от последствий, порождаемых нашими поступками.

В моей четвертой жизни я покончил с собой, чтобы убежать от Фирсона и его магнитофона, а в пятой мне в самом деле потребовалась психологическая помощь, как и предсказывала Вирджиния. Я приходил в себя довольно долго. Память восстанавливается не сразу – события начинают постепенно всплывать в моем сознании где-то начиная с третьего дня рождения, а полностью все, что со мной было, я вспоминаю примерно годам к четырем. Харриет в моей пятой жизни говорила, что маленьким я много плакал. По ее словам, такого плаксивого и грустного ребенка она никогда раньше не видела. Теперь я понимаю, что, наверное, все дело в том, что в моей детской памяти всплывали картины моих прежних мучений и гибели.

Я действительно решил обратиться за психологической помощью. Но врачи, как совершенно правильно сказала Вирджиния, не могли мне помочь – как и наш священник, от которого было еще меньше толку, чем от медиков. К тому времени, когда я вспомнил, кто я и откуда, Харриет уже начала угасать. Я видел обреченность в лице Патрика, который вынужден был наблюдать, как его жена чахнет у него на глазах. Рак – такая болезнь, с которой невозможно ничего поделать. Я был ребенком, но не мог доверить свои проблемы приемным родителям, которых по-своему полюбил. Мне была нужна помощь незнакомца, которому я мог бы все рассказать и который бы меня понял.

И тогда я стал одно за другим писать письма отцу. Возможно, это был не лучший выбор. Нет нужды говорить, что я не мог сообщить ему все. Я решил, что не стану признаваться в том, что мне известны многие из событий будущего, и не буду называть свой истинный возраст. Свои послания я писал твердым взрослым почерком и подписывал их как рядовой Гарри Брукс, который когда-то служил с отцом в одной дивизии. В первом письме я сначала извинился перед отцом, высказал предположение, что он меня скорее всего не помнит, но при этом подчеркнул, что я его помню очень хорошо. Затем, выразив надежду, что он меня поймет, перешел к делу. Я написал отцу, что во время Первой мировой войны попал в плен. Обстоятельства этого происшествия я изобразил, вспомнив все то, что читал и слышал о подобных случаях. Красок я не жалел и ярко описал побои и унижения, боль, воздействие наркотиков и нейролептиков, особое внимание уделив тому моменту, когда принял решение расстаться с жизнью. За несколько месяцев я отправил отцу целую серию писем, придумывая в случае необходимости имена и обстоятельства, чтобы сделать свой рассказ более убедительным. При этом выдал свое вполне удавшееся самоубийство за всего лишь попытку покончить с собой. «Простите меня, – написал я в конце последнего послания. – Я вовсе не думал, что не выдержу и расскажу вам обо всем».

Отец очень долго не отвечал мне. Я дал ему фиктивный адрес, прекрасно понимая, что, если потребуется отправить ответное письмо, отнести его на почту пошлют меня. Да, рядовой Гарри Брукс излил душу малознакомому человеку, живущему от него за много миль, но реакция на его послание последовала далеко не сразу. Впрочем, мне нужен был не столько ответ, сколько возможность хоть с кем-нибудь поговорить о том, кто я такой.

И все же я ждал ответа – ждал с поистине детским нетерпением. Из-за этого в присутствии отца я начал чувствовать приступы раздражения, зная, что он получил письма рядового Брукса и прочитал их. Меня удивляло, что после этого он в состоянии сохранять невозмутимый вид. Вероятно, временами мой гнев можно было прочесть на моем лице, потому что как-то моя бабка, разговаривая с Харриет, вдруг воскликнула:

– Этот ваш парнишка злобный, как волчонок! Он бросил на меня такой жуткий взгляд!

Харриет, конечно, отругала меня, но она, как мне кажется, в большей степени, чем кто-либо другой, инстинктивно чувствовала, что в моей душе кроется нечто такое, о чем я не осмеливаюсь говорить. Даже Патрик, который нередко использовал для моего воспитания ивовые розги, в той, пятой жизни реже наказывал меня за мои проступки, а двоюродный брат Клемент, славившийся своей задиристостью, предпочитал прятаться от меня в доме.

А потом отец вдруг мне ответил.

Я выкрал письмо с серебряного блюда, стоявшего поблизости от двери, и побежал в лес, чтобы прочесть его. Почему-то у меня вызвало приступ ярости то, что почерк отца оказался похожим на мой. Когда я приступил к чтению, мой гнев понемногу утих.

Дорогой рядовой Брукс!

Я получил и с большим интересом прочел Ваши письма. Я горжусь мужеством и стойкостью, с которыми Вы вынесли выпавшие на Вашу долю испытания, и благодарен Вам за то, что Вы решились правдиво рассказать о них старшим по званию. Знайте, что я не чувствую по отношению к Вам никакой враждебности в связи с тем, что Вы могли выдать врагу какие-то секреты, потому что мало кому доводилось страдать так, как Вам. Вы проявили настоящий героизм. Я восхищаюсь Вами, сэр, и отдаю Вам честь.

Мы с Вами видели такое, чему нет названия. Мы с Вами, Вы и я, научились говорить на языке насилия и кровопролития. Когда звучит этот язык, слова не проникают в сознание, музыка не достигает ушей, улыбки незнакомцев кажутся фальшивыми. На войне мы можем разговаривать друг с другом только тогда, когда лежим в грязи, под вражеским огнем, а вокруг нас слышны крики раненых и умирающих. Мы с Вами разные люди, но наша любовь к нашим матерям и женам требует, чтобы мы защитили их от того, что довелось увидеть нам. Мы – члены братства, знающего секрет, говорить о котором мы не вправе. Мы оба сломлены, морально опустошены и одиноки. Мы живем только ради тех, кого любим, как раскрашенные куклы в театральной постановке, имя которой – жизнь. Те, кого мы любим, – вот в чем смысл нашего существования. В них наша надежда. Я верю, что Вы найдете того, кто придаст Вашей жизни смысл и подарит Вам надежду.

Искренне Ваш,Майор Р. И. Халн

Прочитав письмо, я сжег его и разбросал пепел между деревьями. Больше рядовой Брукс не писал моему отцу никогда.

Глава 23

Война и бомбежки особым образом влияют на устройство жизни в городе и на саму эту жизнь. Первое их последствие – чисто бытовое. Оно сразу бросается в глаза. Нельзя не заметить перегороженные завалами улицы, закрытые магазины и мастерские, переполненные больницы, измученных пожарных, ретивых, проявляющих необычную подозрительность полицейских и нехватку даже обычного хлеба. Стояние в очередях превращается в утомительную, но привычную повседневность, и если вы не человек в униформе, рано или поздно вы окажетесь в одной из них – например, чтобы получить положенную вам раз в неделю порцию мяса, которую вы съедите медленно, смакуя каждый кусочек, чувствуя на себе осуждающие взгляды якобы никого не осуждающих женщин. Второе – это сначала незаметное, но затем все более и более явное подавленное состояние души у живущих в городе людей. Оно начинается с малого – например, с брошенного в сторону взгляда, когда вам случайно попадаются на глаза только что разрушенные дома на одной из улиц и те их обитатели, кому удалось выжить после авианалета. Эти люди, чьи близкие погибли накануне ночью, сидят на том, что осталось от их кроватей, или на бордюре, ничего не видя и не слыша, ко всему безучастные. Впрочем, для того, чтобы страх и подавленность прокрались к вам в душу, необязательно увидеть чудом оставшихся в живых – иногда достаточно детской ночной рубашки, висящей на остатках дымовой трубы. Или матери, которая, бродя по развалинам, ищет и не может найти свою дочь. Или лиц эвакуируемых, прижатых к окнам вагонов проходящего мимо поезда. При виде подобных вещей душа человека медленно умирает.

А затем наступает момент шока. Это происходит, когда погибает ваш сосед, который отправился починить велосипед и оказался в неудачном месте в неудачное время. Или когда после бомбежки пожар уничтожает ваше место работы, и вы, стоя на улице, не понимаете, куда вам теперь идти и что делать. После войны я слышал много рассказов про военное время – про то, как люди не падали духом, как пели в туннелях метро во время бомбежек… Однако те, кто рассказывал подобные истории, не говорили о том, что людям просто ничего другого не оставалось. Что, впрочем, нисколько не умаляло заслуг тех, кто сумел все это пережить.

Было что-то странное, неестественное в том, что 1 июля 1940 года выдался такой погожий день. Солнце заливало все вокруг, в ярко-голубом небе не видно было ни облачка, веял легкий ветерок, не давая сгуститься зною. Однако люди, спешащие по своим делам и торопливо пересекавшие открытое пространство площади, поглядывая вверх, ругались себе под нос, призывая дождь и туман. Я сидел на скамейке с северной стороны площади, рядом со ступеньками, ведущими вниз, к фонтану, и ждал. Было еще слишком рано – я пришел почти за час до назначенных двух пополудни, чтобы осмотреться и понять, не грозит ли мне какая-нибудь опасность. Дело в том, что я был дезертиром. Меня призвали в армию в 1939 году, и я, помня о том, что у меня назначена встреча с Вирджинией, к стыду Патрика и, вероятно, моего отца, сбежал из части. Как и многие подобные мне, в моей четвертой жизни я позаботился о том, чтобы зафиксировать пару полезных для меня событий, в том числе запомнить, кто именно одержал победу в некоторых заездах на скачках и в кое-каких других спортивных соревнованиях, на результаты которых делались ставки. Нельзя сказать, что благодаря этой информации, которую я почерпнул из спортивного альманаха 1957 года, мне удалось чудовищно и незаконно разбогатеть. Однако она позволила мне заложить основы комфортного в материальном смысле существования, что исключительно важно для человека, претендующего на хорошую и стабильную работу.

Говорить я стал подчеркнуто правильно, примерно так, как говорил Фирсон, сразу же давая почувствовать собеседникам, в том числе потенциальным работодателям, свой высокий социальный статус. Вообще же мое произношение из-за многочисленных путешествий и изучения иностранных языков стало легко и быстро меняться в зависимости от обстоятельств. Так, с Патриком я говорил как уроженец севера страны, с бакалейщиком общался на кокни, а с коллегами разговаривал как человек, мечтающий работать на Би-би-си.

Вирджиния, как оказалось, не обращала на подобные вещи никакого внимания.

– Привет, мой мальчик! – воскликнула она, и я сразу же узнал ее, хотя с того момента, когда в предыдущей жизни она сунула мне в руку небольшой перочинный ножик в доме, расположенном где-то на севере Англии, прошло двадцать два года. Разумеется, она выглядела значительно моложе, чем тогда – на вид ей было лет сорок. Тем не менее она и на этот раз была одета так, словно собралась на какую-нибудь джазовую вечеринку.

При виде ее я довольно неуклюже поднялся со скамьи. Вирджиния, однако, сразу же развеяла возникшее у меня ощущение некоторой неловкости, обняв меня за плечи и смачно чмокнув в щеку, что стало привычной формальностью в обществе гораздо позже.

– Боже, Гарри! – проворковала она. – Вы ведь сейчас совсем молодой, верно?

Мне было двадцать два года, а одет я был таким образом, чтобы меня принимали за молодо выглядящего мужчину лет под тридцать, достойного во всех отношениях, так, во всяком случае, мне казалось. На самом деле я скорее был похож на подростка, вырядившегося в отцовские вещи.

Взяв меня под руку, Вирджиния повлекла меня по направлению к Букингемскому дворцу – еще целехонькому, так как до того момента, когда он будет поврежден бомбами немецкого пикировщика «Дорнье», атаковавшего затем вокзал «Виктория», оставалось еще несколько месяцев.

– Ну, как все прошло? – поинтересовалась, сияя глазами, Вирджиния, волоча меня за собой, словно провинциальная кузина, приехавшая на праздник к столичным родственникам. – Обычно кровь из бедренной артерии бьет просто фонтаном, а нервных окончаний там почти нет. Я, конечно, хотела принести вам какой-нибудь яд, чтобы вам было полегче, но все происходило в такой спешке!

– Смерть была единственным выходом? – едва слышно спросил я.

– Дорогой мой! – воскликнула Вирджиния. – Вас бы допрашивали бесконечно. Кроме того, – добавила моя собеседница и толкнула меня локтем в бок с такой силой, что я едва удержался на ногах, – мы же должны были убедиться, что вы действительно один из нас. Вот я и назначила вам эту встречу.

Я сделал глубокий вдох, а затем медленный выдох. Эта странное рандеву стоило мне моей четвертой жизни и двадцати двух лет ожидания в пятой.

– Позвольте спросить, вы не уйдете в течение ближайших пятнадцати минут? Я интересуюсь только потому, что у меня накопилось огромное количество вопросов, и мне нужно решить, в какой очередности их задавать, – съязвил я.

Вирджиния игриво шлепнула меня по руке.

– Мой дорогой мальчик, – сказала она с улыбкой, – на то, чтобы задать интересующие вас вопросы, в вашем распоряжении еще много веков.

Глава 24

Клуб «Хронос».

Мы с тобой так много спорили на эту тему, ты и я.

Никто не знает, кто его основал.

Обычно он возникает в древнем Вавилоне примерно в 3000 году до нашей эры. Мы знаем это, поскольку основатели клуба в память об этом событии уже на протяжении многих веков строят обелиск в пустыне, в месте, рельефом напоминающем долину и не имеющем определенного названия. На обелиске они пишут свои имена и часто оставляют послание следующим поколениям членов клуба. Иногда это послание имеет вид совета. Например:

ОСТЕРЕГАЙСЯ ОДИНОЧЕСТВА

ИЩИ УЕДИНЕНИЯ

НЕ ТЕРЯЙ ВЕРЫ

В других случаях, когда основатели клуба не испытывают благоговения по отношению к своим последователям, в качестве послания они оставляют какую-нибудь непристойную шутку. Сам обелиск стал предметом шуток и розыгрышей. Скажем, одно из поколений членов клуба «Хронос» вполне может спрятать его, приглашая другие поколения поискать. Таким образом, обелиск может несколько веков стоять или лежать где-нибудь в полном забвении, после чего кто-то совершенно случайно его обнаруживает и оставляет на нем свое послание, которое тоже может быть каким угодно – от глубокомысленных изречений вроде «со временем все тайное становится явным» до прозаического и безграмотного «сдесь был Гарри».

Сам обелиск время от времени меняет свой вид. Как-то в начале XIX века он был уничтожен ревностными викторианцами по причине его чересчур фаллических, с их точки зрения, очертаний. В другой раз он утонул в морской пучине, когда его перевозили через океан в Америку. Так или иначе, он остается для клуба «Хронос» чем-то вроде реликвии, посланием из прошлого будущим членам сообщества, свидетельством того, что калачакра, существовавшие в 3000 году до нашей эры, были и останутся первыми в этом мире, пока существует Земля.

Впрочем, ходят слухи, что настоящий основатель клуба появился на свет отнюдь не в древние времена. Те, кто склоняется к такой версии, утверждают, что это женщина по имени Сара Сиобан Грей, родившаяся приблизительно в 1740 году. Сара якобы первой начала активно разыскивать других таких же необычных представителей рода человеческого, как она сама, и устанавливать с ними контакты. Прожив сотни лет и десятки жизней, она составила список тех, кто мог иметь аналогичную природу в ее родном Бостоне. В среднем на полмиллиона населения приходится один калачакра. Саре Сиобан Грей удалось найти несколько дюжин, и это достижение нельзя недооценивать.

В какой-то момент Сара Сиобан Грей догадалась, что люди особой породы, к которой принадлежала и она, образуют некое братство, существующее не только в настоящем, но также в прошлом и будущем. Она поняла, что в силу своего возраста не сможет узнать, какой была жизнь на рубеже XVII и XVIII веков, и не в состоянии увидеть своими глазами важнейшие события XIX века, например Гражданскую войну в США, равно как и познакомиться с кем-нибудь из ее непосредственных участников. С другой стороны, старику-калачакра, большая и лучшая часть жизни которого пришлась на годы, предшествовавшие ее рождению, Сара могла сказать следующее: «Мне известны события будущего. Воспользуйся этим и сделай на этом деньги!» Предположим, что собеседник ее послушался. Лет через пятнадцать после ее рождения в 1740 году он в один прекрасный день стучится в дверь ее дома и говорит: «Здравствуйте, юная Сара Сиобан Грей. Я послушался вашего совета и в самом деле разбогател. Теперь вам больше никогда в жизни не придется работать». Потом она могла бы заключить сделку с ребенком или подростком-калачакра, который наверняка должен был дожить до Гражданской войны. Ему она могла бы сказать такие слова: «Вот золото, которое я хочу положить в банк на твое имя. К тому времени, когда ты станешь взрослым, у тебя будет целое состояние. Все, о чем я прошу тебя взамен, – это чтобы ты сделал то же самое по отношению к другим подросткам, таким же необычным, как ты, когда они встретятся на твоем жизненном пути. Пусть их существование в этом сложном и неспокойном мире будет комфортным». Сторонники теории, согласно которой основы клуба «Хронос» заложила именно Сара Сиобан Грей, считают, что все было именно так. Волна пошла в обе стороны – в прошлое и будущее. Одни стали инвестировать в благополучие других, и это привело клуб «Хронос» к процветанию. Более того, он стал расти, поскольку теперь члены клуба, уже осознавшие особый характер своей природы, активно разыскивали других, тех, кто еще ничего про себя не понял. За несколько циклов рождений и смертей клуб не только увеличился в численном отношении, но и разросся во времени, поскольку его члены обнаружились и в двадцатом столетии, и в Средневековье, и в гораздо более глубоком прошлом.

Конечно, вполне возможно, что история о Саре Сиобан Грей всего лишь миф. Однако именно ее рассказала мне Вирджиния, усадив меня в синее кресло, над которым висел портрет какого-то мужчины – как радостно сообщила моя собеседница, это был давно умерший член так называемой красной ложи Лондонского отделения клуба «Хронос».

Как пояснила Вирджиния, по понятным причинам установить точные временные рамки существования клуба довольно сложно. Что же касается его дислокации в тот или иной период времени, то это тоже был довольно запутанный вопрос. Это касалось и лондонского отделения.

– На протяжении нескольких сотен лет мы заседали в Сент-Джеймсском дворце, – сообщила Вирджиния, второй раз наполняя рюмки ароматным бренди, приобретенным на черном рынке. – Но иногда мы оказываемся в Вестминстере, а в отдельных случаях в Сохо. Это все из-за управляющего комитета! В двадцатые годы девятнадцатого века им вдруг так надоело заседать в одном и том же месте, что они стали переносить наши мероприятия то туда, то сюда. А нам приходится теперь колесить по всему городу, пытаясь понять, куда переехал клуб.

Выяснилось, что теперь помещение клуба «Хронос» находилось чуть севернее Сент-Джеймсского парка, к югу от Пиккадилли, в небольшом здании, втиснутом между пошивочным ателье и заметно обветшавшими особняками. На медной табличке, висящей на двери, было написано: «Время летит. Торговцам вход запрещен».

– Это просто шутка, – пояснила Вирджиния. – Табличку сделала группа членов клуба еще в восьмидесятые годы восемнадцатого века. Каждый вечно норовит оставить что-нибудь на память следующим поколениям. Я, например, в тысяча девятьсот двадцать пятом году зарыла в землю капсулу с важным посланием для членов клуба, которые будут жить через пятьсот лет.

– И что же в этой капсуле?

– Рецепт настоящего лимонного шербета, – ответила Вирджиния и, увидев недоумение на моем лице, добавила, широко раскинув руки: – Ну да, хочется иногда и подурачиться! В конце концов, нам не так уж легко живется.

Я глотнул бренди и еще раз обвел взглядом комнату. Как и во многих других богатых домах, все здесь напоминало о тех благословенных временах, когда цвета были сочными, вкусы – простыми и понятными, а камины – мраморными. На стенах висели портреты с изображениями мужчин и женщин, одетых в костюмы прошлого века. («Наверное, когда-нибудь их можно будет довольно выгодно продать, – сказала, обведя портреты взглядом, Вирджиния. – А мне нравится Пикассо – сама не знаю почему».) Плюшевая мебель была покрыта пылью, высокие узкие окна заклеены крест-накрест полосками бумаги.

– Это для того, чтобы не раздражать местных жителей, – мимоходом заметила Вирджиния. – Поблизости от дома не взорвется ни одна бомба, но дежурные из близлежащих домов об этом не знают и, если не видят на окнах этих бумажек, вечно устраивают по этому поводу шум.

В других комнатах и залах здания стояла тишина – лишь стеклянные висюльки на люстрах и бра тихонько позванивали, когда где-то в небе пролетали самолеты. Верхний свет во всех помещениях здания был погашен, светомаскировочные шторы на окнах плотно задернуты.

– Многие уехали в пригороды, – сказала Вирджиния. – Причем большинство сделали это к июлю тридцать девятого года. Не столько из-за бомбежек, сколько из-за ощущения подавленности, которое нередко возникает, когда живешь здесь. Члены нашего клуба проходили через это столько раз, что решили отправиться в другие места – туда, где побольше солнца, воздуха, комфорта и нет всех тех неприятностей, которые связаны с войной. Многие уехали в Канаду – особенно те, кто до этого жил в Варшаве, Берлине, Ганновере, Санкт-Петербурге. Впрочем, парочка наших все еще болтается где-то здесь, но где именно, я не знаю.

Я спросил, почему она сама осталась в Лондоне.

– Чтобы присмотреть за всем и не допустить нарушения установленного порядка, мой дорогой! – ответила Вирджиния. – Сейчас моя очередь заботиться о новичках. Между прочим, вы – наш первый новичок за последние шестьсот лет. Впрочем, еще нескольким членам клуба в ближайшее время предстоит родиться. Должен же кто-то быть рядом с ними и позаботиться, чтобы у них все было в порядке – в частности, чтобы их детство не было слишком уж тяжелым. Во многих случаях возникающие проблемы можно решить с помощью денег, но иногда… – Вирджиния пригубила бренди. – Иногда приходится организовывать все лично. Бывает так, что требуется эвакуация или какая-то еще экстренная помощь. Родители порой создают столько неприятностей.

– Так, значит, этим занимаетесь вы? – уточнил я. – Вы… заботитесь о членах клуба в детском возрасте?

– Это одна из наших задач, – небрежным тоном ответила моя собеседница. – Детство – один из самых важных периодов в развитии и становлении человека, если только он не обречен на раннюю смерть и не имеет каких-либо тяжелых наследственных заболеваний. Конечно, прожив первую дюжину жизней, мы накапливаем определенный опыт. Однако подчас и у нас возникают трудности. К примеру, я советую взрослому человеку вложить все его средства в производство резины, поскольку в будущем это сделает его сказочно богатым. Однако человек мне не верит и, глядя на меня, вертит пальцем у виска и говорит в мой адрес всякие обидные слова. Да мало ли что случается! Вообще многие из членов клуба рождаются в бедности. Так вот, бывает далеко не лишним подбодрить их, сообщив, что на свете существует целая группа индивидуумов, которая позаботится о том, чтобы им не надо было носить дырявые носки и тратить по нескольку долгих лет жизни – их жизни, каждой из их жизней! – на банальное изучение алфавита. Так что тут дело не только в деньгах, но и в чувстве принадлежности к некоему сообществу.

У меня в голове роились сотни, тысячи вопросов, но я был не в силах четко сформулировать ни один из них и потому поинтересовался:

– Есть какие-то правила, которые я должен знать?

– Не пытайтесь изменить ход событий, – твердо сказала Вирджиния. – В своей предыдущей жизни вы создали нам немало затруднений, Гарри. Разумеется, вы в этом нисколько не виноваты. Однако факт остается фактом: Фирсон получил достаточно информации, чтобы попытаться изменить будущее, а этого мы никак не можем допустить. Проблема в том, что очень трудно точно предсказать, когда, в какой момент времени он может предпринять такую попытку.

– Что-нибудь еще?

– Не причиняйте вреда другим калачакра. Нас не интересует, как вы поступаете по отношению к остальным людям – если, конечно, речь не идет о чем-то запредельно безобразном, таком, что может привлечь к нам совершенно ненужное внимание. Словом, ведите себя хорошо.

– Вы говорили о неких материальных вкладах…

– Верно. Если вам повезет и вы станете обладателем огромной суммы денег, пожалуйста, отложите часть на нужды нашего детского благотворительного фонда. Будущие поколения калачакра будут вам очень признательны. И еще одно, Гарри, дорогой. Это не правило, а совет. Не говорите никому, где и когда вы родились. По крайней мере, в деталях.

– Почему?

– Потому что тот, кто узнает это, может вас убить. Конечно, я почти уверена, что с вами ничего подобного не произойдет – вы такой очаровательный молодой человек. Но подобные случаи все же бывали. Так что и сами не спрашивайте никого о времени и месте рождения, и другим такую информацию о себе не давайте. Так у нас принято.

И Вирджиния объяснила почему.

Глава 25

Первый катаклизм случился в 1642 году в Париже.

Его вызвал скромный, непритязательный человек по имени Виктор Хенесс. Он был уроборан и, прежде чем местные члены клуба «Хронос» нашли его, прошел через обычные, весьма травматичные первые фазы своей жизни. Его успокоили, объяснив, что на нем нет проклятия и он не находится во власти дьявола. Сын оружейного мастера, он своими глазами видел самые страшные события Тридцатилетней войны. Естественно, как и всегда во время подобных кровавых конфликтов, члены клуба «Хронос» в период Тридцатилетней войны пытались переместиться в более или менее безопасные регионы – в частности, в центр относительно стабильной в тот период Османской империи. Виктор Хенесс, однако, отказался отправиться вместе со всеми и решил остаться на территории Священной Римской империи. Он поклялся, что не станет принимать участия в происходящих событиях и будет лишь наблюдать за ними и вести летопись. В течение какого-то времени так оно и было. На протяжении нескольких своих жизней Виктор Хенесс снабжал историков прекрасным фактическим материалом. Те из них, кто принадлежал к роду калачакра, даже не догадывались, что попавшие в их руки ценнейшие исторические документы были делом рук такого же члена клуба «Хронос», как и они. Однако у некоторых членов сообщества эта ситуация вызывала серьезное беспокойство. Дело было не в том, что Хенесс обнаруживал какие-либо тревожные колебания, терзания души. Наоборот, он был слишком спокойным и сосредоточенным и занимался составлением хроники времен, основным содержанием которых были насилие, ужас и кровь, с удивительной бесстрастностью. Он ни с кем не заводил ни дружбы, ни даже знакомств, не принимал ничью сторону, избегал опасностей, грозивших лично ему, а в тех случаях, когда его настигала смерть – в те жестокие времена никто не мог считать, что ему гарантирована жизнь и безопасность, – принимал ее безропотно и с достоинством. Уже потом, в следующей жизни, он не без юмора говорил, что ему следовало подкупить палача, чтобы тот подсыпал пороха в костер, на котором его сожгли, или что он умер бы гораздо быстрее и без мучений, если бы ему не просто проткнули живот пикой, а вонзили ее точно в печень. Другие члены клуба попали в непростую ситуацию. В самом деле, было бы странно, если бы они стали упрекать Виктора в том, что он чересчур спокоен, неестественно хладнокровен и подозрительно, нечеловечески беспристрастен, – ведь именно к этому они его и призывали. Со временем благодаря приобретенной им славе летописца, чьи хроники можно было считать вполне достоверными историческими документами, у Виктора возникла переписка с другими членами клуба, родившимися в более поздние эпохи. Вопрос, сформулированный, скажем, в XIX или в начале XX века, передавался назад, в более раннее время, – от калачакра, который был ребенком, например, в 1850 году, к тому, кто к этому времени успел состариться, но в 1780 году был еще совсем мальчишкой. Тот, в свою очередь, передавал послание человеку, пребывавшему на склоне лет в 1710 году, и так далее – пока наконец член клуба, живший в одно время с Хенессом, не получал возможность задать вопрос лично ему. Тот писал ответ на каком-нибудь прочном, хорошо сохраняющемся материале и через членов клуба «Хронос» тем же путем передавал его в будущее. Этот способ довольно часто использовали те из нас, кто получил более или менее приличное образование. Нередко его применяли для того, чтобы добиться успеха при проведении исторических исследований и получить некий научный результат, в том числе в виде неизвестно где и каким образом раздобытых свидетельств и документов давно ушедших времен.

Проблема, однако, состояла в том, что Хенесс, снабжавший других членов клуба достоверными историческими документами, со временем сам начал задавать вопросы, посылая их в будущее. При этом, опасаясь, что бумага не выдержит путешествия сквозь время, он нередко выбивал свои послания на камнях, всякий раз стараясь выбирать для этого такие места, где влияние на ландшафт будущих войн, технического прогресса и урбанистической экспансии должно было быть минимальным. По этой причине он стал интересоваться событиями будущих эпох и со временем узнал о распаде Османской империи, Войне за испанское наследство, революциях во Франции и в Америке, а также о гораздо более поздних событиях – таких как геноцид армян, еврейские погромы и даже о временах, когда богатство и свобода стали синонимами, а Богом стали пугать детей.

Виктор воспринимал все это с тем же хладнокровным равнодушием, с каким смотрел на то, как детей режут, словно скотину, на глазах у их матерей, а выстроившиеся в шеренги мужчины, подбадриваемые командирами, поливают друг друга свинцом с расстояния в каких-нибудь сорок ярдов. Другие люди уже давно заметили его необычную отстраненность от происходящего. Более того, они успели привыкнуть к ней и почти перестали обращать на нее внимание.

И вот однажды Виктор отправился в Париж. Там он благодаря одному лишь своему красноречию сумел добиться аудиенции у французского короля. По всей вероятности, он сказал такие слова:

– Меня зовут Виктор Хенесс, и я пришел, чтобы рассказать вам о будущем. – И сделал то, что пообещал сделать.

Члены свиты французского монарха много раз спрашивали его: «Почему вы решили рассказать все это именно нам?» И он всякий раз отвечал примерно так: «Вы – все еще самое сильное государство в Европе, несмотря на внутренние конфликты и междоусобицы. Римская империя одряхлела, испанский король слаб, глава Католической церкви бессилен перед мощью оружия. А мне нужен сильный король. Я расскажу вам о том, что будет. О философских течениях, у которых еще нет названия. Я дам вам могучее оружие, победную военную стратегию, чудодейственные лекарства. Я укажу вам, кто ваш враг. От меня вы узнаете о неизвестных вам землях, потому что я много путешествовал. Я своими глазами видел Тихий и Индийский океаны. Я обедал в обществе великих моголов и китайских мандаринов, слышал, как шумят воды реки Конго, наслаждался запахом специй на восточных базарах и ел мясо акул, выловленных из-подо льда. Давайте вместе сотворим новый мир – вы и я. Давайте сделаем мир лучше».

Разумеется, поначалу подобные речи были восприняты скептически. Однако через какое-то время Виктору удалось завоевать доверие французского короля, и мир начал меняться. У Виктора не было иллюзий по поводу его замысла. Он понимал, что его реализация не может быть бескровной, и знал, что затеянная им глобальная революция вполне может уничтожить тех, кто ее начал. Карл Второй умер, не успев предъявить претензий на английскую корону, а Тридцатилетняя война внезапно закончилась раньше времени в результате неожиданного вмешательства в нее смешанной французской армии, состоявшей из католиков и гугенотов, вооруженных нарезными винтовками и использовавших тактику Наполеона. Виктор знал, что времени у него не так уж много. Даже тщательно заботясь о своем здоровье, он вряд ли мог рассчитывать на то, что проживет больше шестидесяти лет. Это означало, что он не успеет осуществить свои планы в Азии и колониях Нового Света. Поэтому он решил сконцентрировать все свои усилия на каком-то одном регионе, а именно Европе, и попытаться изменить мир к лучшему, действуя именно на европейской территории. Он понимал, что ему не удастся увидеть окончательные результаты запущенных им процессов – потому что, согласно его расчетам, ситуация должна была стабилизироваться лишь лет через сто двадцать. У него был всего один способ добиться того, чтобы измененный мир, который должен был стать плодом его деятельности, продолжил свое существование. Он состоял в том, чтобы заручиться помощью других членов клуба «Хронос». Между тем они разделились примерно пополам – одна половина поддерживала Виктора, другая, наоборот, решительно отвергала и осуждала его действия. Тех, кто готов был его поддержать, он стал называть авангардом будущего. Тех же, кто отказался ему помогать, он заточил в самые страшные тюрьмы, существовавшие на тот момент. Не убил, а именно упрятал в темницы – для того, чтобы они прожили как можно дольше в созданном им новом мире и перед смертью смогли увидеть и оценить его успехи.

К моменту смерти Виктора Хенесса карта Европы изменилась самым радикальным образом. Власть Франции распространилась на огромные территории – от Лиссабона и Кале до Кракова и Будапешта. Османская империя обратилась к Парижу с просьбой о заключении мира и, стремясь добиться благосклонности французского короля, передала ему свои владения в Северной Африке. Английский парламент, фактически не имея другого выхода, предложил Людовику Четырнадцатому британскую корону. Это привело к восстанию, которое было жестоко подавлено новым монархом. Но самые страшные и непоправимые изменения произошли в сфере технологий. Виктор, не имея более или менее ясных представлений о грядущем техническом прогрессе и его достижениях, породил процесс, который должен был изменить лицо планеты до неузнаваемости. В 1693 году испытательный пробег от Парижа до Версаля совершил первый поезд, движимый паровым локомотивом. В 1701 году бронированный военный корабль, стреляя из мощных орудий, всего за два часа уничтожил целый пиратский флот у берегов Алжира. Перед невиданными технологиями капитулировали армии и государства, но не люди, не рядовые граждане. Одних побуждала к сопротивлению вера, других – нежелание расставаться со своей землей, третьих – гордость. Так или иначе, сопротивление стало их жизненным кредо, их природой. Они отбирали невиданное оружие у своих угнетателей, обучались обращению с ним – и, что вполне естественно, совершенствовали его. Технологии развивались, а вместе с ними прогрессировали и средства уничтожения – они становились все более смертоносными. Во время бомбардировки Эдо в 1768 году защищавшие его зенитные орудия сбили треть атаковавших город самолетов. И когда наконец в 1802 году обороняющиеся, сидя в подземных бункерах, услышали в радиоприемниках последний призыв командования, он звучал так: «Сражаться до последнего человека и последнего патрона!»

Виктор Хенесс не увидел конца своей мечты. Он наступил 18 ноября 1937 года, когда группа боевиков организации «Пророки нового рассвета» захватила три пусковые установки шахтного типа в Южной Австралии и запустила три ядерные ракеты, вызвав целую серию ответных ударов. Затем последовала ядерная зима, погасившая солнце. К 1953 году жизнь на планете Земля прекратилась. А потом все началось сначала.

Глава 26

Когда другие члены клуба рассказали обо всех этих событиях Виктору Хенессу, он им не поверил.

Когда же они принялись настаивать, что это правда и что данная тема активно обсуждается в клубе, он лишь стал требовать, чтобы послания из будущего были как можно более точными, надеясь, что это даст ему возможность решать проблемы на самой ранней их стадии.

Сложность, однако, была в том, что серьезная проблема возникла внутри самого клуба «Хронос» и урегулировать ее было весьма непросто. По мнению многих членов сообщества, Виктор Хенесс был повинен в массовых убийствах. Речь шла не о том, что в результате его действий погибло огромное множество обыкновенных представителей человеческой расы. Да, он изменил ход истории, и это привело к многочисленным жертвам. Но это был лишь один из вариантов будущего, и он завершился, полностью исчерпав себя, гибелью человечества. Однако главный грех Виктора Хенесса состоял не в этом, а в том, что из-за его действий не родились целые поколения калачакра, которые должны были появиться на свет, если бы не его вмешательство в историю.

«Это не правило, а совет, дорогой Гарри. Не говорите никому, где и когда вы родились», – сказала мне Вирджиния. Когда она произнесла эти слова во время нашей встречи в Лондоне летом 1940 года, я посмотрел на нее с удивлением. А она, держа в руке бокал с бренди, после короткой паузы пояснила: «Смерть бывает двух видов. Я сейчас говорю не о той смерти, которая рано или поздно прекращает жизнь в наших бренных телах в каждой из наших жизней. Я имею в виду настоящую смерть. Она может прийти в форме Забвения. Забвение, в свою очередь, может иметь химическую, хирургическую или электрическую природу. Я говорю о полном стирании памяти, человеческого сознания. Человек со стертым сознанием не помнит ни своего имени, ни времени и места своего рождения – просто ничего. А что это для таких, как мы, если не подлинная смерть? Разумеется, мы убиваем всех, кто прошел процедуру Забвения, как только убедимся, что их сознание представляет собой чистый лист, – чтобы они не начали новую жизнь, не имея ни малейшего представления о том, кто они такие. А когда они рождаются снова, мы, находясь рядом с ними в их второй жизни, можем помочь им, направить их, научить всему необходимому и приучить их к мысли об их исключительности. Многие из нас хотя бы раз пережили Забвение. Мне говорили, что со мной это тоже было. Обычно, сообщая вам об этом, другие члены клуба выглядят смущенными.

Вирджиния помолчала немного, а потом, отхлебнув бренди, заговорила снова:

– Это нельзя назвать потерей – ведь вы не помните того, что вы потеряли. Лично я после Забвения испытала чувство большого облегчения. Вместе с воспоминаниями вы как бы стираете с себя все шрамы, залечиваете все раны, нанесенные вам жизнью. Вы избавляетесь от чувства вины. Разумеется, я не хочу сказать, что в прежних жизнях совершила много такого, за что меня должна мучить совесть. Однако же, когда я обнаружила, что на вопросы о моих прежних делах и поступках другие члены клуба неизменно молчат, мне стало казаться, что среди того, что я забыла, должно быть немало такого, о чем мне было бы неприятно вспоминать.

В комнате громко тикал старый будильник. Вскоре должны были зазвучать сирены противовоздушной тревоги. После этого на город обычно наваливался тяжелый гул бомбардировщиков, несших его обитателям смерть и разрушения.

– Вторая разновидность смерти, – продолжила Вирджиния, – это когда тот, кто должен родиться, не рождается. Это очень сложная, запутанная и неприятная для нас проблема, бросающая тень сомнения на все научные теории относительно нашей природы. Путем длительных наблюдений установлено, что если женщина, носящая в своем чреве калачакра, сделает аборт до того, как в мозгу плода зародится сознание, то этот калачакра больше никогда не родится. Это самая настоящая смерть, уничтожение и исчезновение – и тела, и сознания. В отличие от процедуры Забвения в этом случае возврата нет. Это просто конец. Так что вы понимаете, Гарри, насколько важна информация о том, кто ваши родители, и о времени и месте вашего рождения. Именно в этой информации таится угроза вашей настоящей, безвозвратной гибели. Разумеется, в один прекрасный день вы можете сами захотеть, чтобы вас уничтожили. Или подвергли процедуре Забвения. Человеческое сознание с трудом восстанавливает ощущение сладости первого поцелуя, но почему-то хранит во всех деталях воспоминания об ужасе боли, об унижениях и чувстве вины.

В моей памяти всплыло лицо Франклина Фирсона.

Я хороший парень, Гарри. Я чертовски хороший парень.

Внезапно я заметил, что костяшки моих пальцев, сжавших бокал, побелели от напряжения.

Оглядываясь назад, я спросил себя, кому точно известны время, место и обстоятельства моего рождения. Даже среди простых смертных таких людей было очень немного: мой отец, мои приемные родители, мои тетушки, моя бабка Констанс и, возможно, кто-то из родственников по линии матери. Как ни странно, мой статус незаконнорожденного, то есть появившегося на свет вне брака, был для меня хорошей защитой. Какие-либо документы, удостоверяющие и подтверждающие факт моего рождения и мое происхождение, изначально отсутствовали. Первые касающиеся меня официальные бумаги были выправлены только тогда, когда мне было уже семь или восемь лет – после того, как некая сверхбдительная школьная надзирательница вдруг обнаружила непорядок. К тому времени я уже привык к своему положению, которое подразумевало, что мне следует избегать всех попыток включить меня в какие-либо списки и реестры. Поскольку в 20-е годы XX века быть незаконнорожденным считалось позорным, особенно когда речь шла об одном из членов добропорядочной семьи с традициями, вопрос о моем происхождении обсуждался лишь в очень узком кругу. Когда же те, кто знал мою тайну, умерли, сообщать кому-либо об истинном положении вещей стало тем более глупо и бессмысленно. К счастью, в раннем детстве я был довольно мелким, низкорослым ребенком, а затем лет с тринадцати начал бурно расти. Все это осложняло задачу тому, кто захотел бы установить точную дату моего рождения. Во взрослом возрасте мое сходство с отцом благодаря действию материнских генов стало менее выраженным. Долгое время на вид мне можно было дать как двадцать два года, так и все тридцать девять – при условии что мне удавалось правильно подобрать одежду. Когда мои волосы покрылись сединой, определить мой возраст стало еще сложнее – ведь люди порой седеют не столько от старости, сколько от перенесенного стресса. Благодаря многочисленным путешествиям у меня исчез северный акцент. Я научился легко копировать выговор, характерный для жителей той местности, куда меня забрасывала судьба. Все это было мне на руку с точки зрения сохранения в секрете информации о времени и месте моего появления на свет. Слушая рассказ Вирджинии о последних днях Виктора Хенесса, я чувствовал, как в душе моей крепнет ощущение собственной безопасности.

– Виктор, – говорила тем временем Вирджиния, – в самом деле погубил целые поколения членов клуба, которые по его вине так и не родились, а значит, лишились не только первой, но и всех остальных своих жизней. Эксперимент Виктора закончился вселенской катастрофой. Однако те немногие счастливцы, которые сумели выжить в ядерной войне и в условиях последовавшей за ней ядерной зимы, заговорили о необходимости расплаты. В прошлое стали просачиваться их рассказы об исчезновении целых отделений клуба, о тысячелетиях исторического и культурного развития, которые нужно было восстанавливать с самого начала. Разумеется, плохо было и то, что преждевременно исчезло и все живое на земле помимо членов клуба «Хронос», но эта неприятность вменялась Виктору в вину в последнюю очередь.

У меня эти слова Вирджинии не вызвали никакого внутреннего протеста. Да и с какой стати я должен был протестовать? Виктор Хенесс вверг мир в четырехсотлетний кровавый кошмар войны и страданий, но потом он умер, и все это потеряло какое-либо значение – потому что, когда он родился снова, все снова пошло своим чередом, по ранее проторенной дорожке. Я сидел в помещении клуба «Хронос» в обществе женщины, бывшей одним из членов сообщества, прошлое и будущее были от меня на расстоянии вытянутой руки, и я чувствовал, что вот-вот узнаю все секреты, весь тайный смысл моего предназначения. То же, о чем говорила Вирджиния, было всего лишь словами.

– Времена раньше были жестокие, – сказала моя собеседница. – Никто ни с кем не церемонился.

Виктора Хенесса разыскали в городе Линц в одиннадцатилетнем возрасте, когда в его мозгу уже зрел план изменить течение исторических событий. Его увезли из дома и пытали в течение одиннадцати дней. На двенадцатый он не выдержал и сообщил своим мучителям точное время и место своего рождения, а также сведения о своих родителях. Пока эту информацию проверяли, что было весьма непросто, Виктора держали под стражей. Когда же стало ясно, что он сказал правду, члены клуба «Хронос» собрались вместе, чтобы решить, что с ним делать дальше.

– Жестокие времена, жестокие нравы, – прошептала Вирджиния.

Собравшиеся прекрасно понимали, что просто убить Виктора будет недостаточно. Они знали, что смерть не так уж страшна – ведь погибало только тело. Поэтому решено было уничтожить разум, сознание Виктора.

Его втиснули внутрь железной смирительной рубашки, не позволявшей ему двигаться, отрезали ему язык и уши, выкололи глаза, а когда он оправился от этих зверств, отрубили руки и ноги, чтобы он ни при каких обстоятельствах не смог бежать. Затем Виктору вогнали глубоко в глотку деревянный кол, но так, чтобы он мог дышать, и в этом виде оставили мучиться – слепого, бессловесного, обездвиженного. В таком положении его продержали девять лет, после чего он все-таки задохнулся и умер. В этот момент Виктору Хенессу было двадцать лет.

Но этим месть клуба «Хронос» не ограничилась. Когда Виктор Хенесс снова появился на свет, его сразу же после рождения забрали из колыбели и доставили в место прежнего заключения. К четырем годам он начал осознавать происходящее, и члены клуба, осматривая его, пришли к выводу, что в его мозгу уже роятся прежние крамольные идеи и его вполне можно подвергнуть наказанию за совершенные им злодеяния. И все началось сначала: отрезанные язык и уши, выколотые глаза, отрубленные конечности. Все это делалось с хирургической точностью и таким образом, чтобы в процессе изуверских манипуляций Виктор не умер – но, разумеется, без всякого обезболивания. На этот раз его удалось продержать живым в течение семи лет.

– Знаете, оказывается, ненавидеть кого-то на протяжении нескольких столетий очень трудно, – сказала Вирджиния. – Положим, Хенесс умер одиннадцатилетним. Но ведь те, кто его пытал, прожили после этого еще тридцать, сорок, пятьдесят лет. А потом, представьте, все повторилось снова. Неудивительно, что в какой-то момент обязанность истязать Виктора Хенесса стала чем-то вроде надоевшей рутины.

Тем не менее члены клуба продолжали действовать в соответствии с планом. Когда Хенесс родился в очередной раз, они снова тщательно обследовали его, пытаясь обнаружить в нем признаки его прежнего самосознания. Но на этот раз Виктор, появившийся на свет совершенно здоровым на вид, с руками, ногами, глазами, ушами и языком, был, как выяснилось, совершенно неспособен ни видеть, ни слышать, ни разговаривать, ни двигать конечностями. Вскоре после рождения его признали ребенком-инвалидом. Родители Виктора препоручили заботы о нем церкви, хотя поговаривали, что они просто выбросили его на улицу. Времена и в самом деле были жестокие, как справедливо заметила Вирджиния.

Члены клуба «Хронос» снова собрались для принятия решения. Все, кроме одного, выступили за то, чтобы окончательно покончить с Виктором Хенессом, прервав беременность его матери на раннем сроке и завершив цикл мести. Единственным, кто выступил против этого, был уроборан по имени Кох, а он…

– Мы называем их мнемониками, – пояснила Вирджиния. – Попросту говоря, это те, кто помнит все.

Моя собеседница наверняка заметила, как при этих ее словах у меня загорелись глаза. Однако если и поняла, в чем была причина такой моей реакции, то ничем не показала этого.

– Большинство из нас устроено таким образом, что через несколько столетий мы начинаем понемногу забывать какие-то события. И это вполне понятно: человеческая память не беспредельна, и по мере того, как мы снова и снова стареем, что-то стирается из нее. И это хорошо. Я, например, в возрасте шестидесяти семи лет начинаю страдать слабоумием. Так вот, должна сказать, что когда воспоминания о симптомах заболевания, пережитого в старости, возникают потом в моем сознании в совсем еще юные годы, это меня ужасно деморализует. Вообще психические расстройства – это страшная вещь для таких, как мы. Пожалуйста, Гарри, если с вами случится что-то подобное, обязательно просите о помощи.

– Я писал письма своему отцу, – признался я так тихо, что сам с трудом расслышал собственные слова.

– Прекрасно, просто прекрасно! Вот это и есть позитивное отношение к проблеме. Один из плюсов несовершенства памяти – способность человека удивляться. А другой – то, что человек может преодолевать свое прошлое, воспринимать его без душевной боли. Со временем вы поймете, что, хотя многие факты и остаются в вашем сознании, несмотря на попытки их забыть, сильные эмоции, которые они когда-то вызывали в вашей душе, постепенно начинают ослабевать. Правда, так бывает не всегда. Если вы человек гордый, кое-какие неприятные воспоминания всегда будут вызывать у вас боль, и с этим ничего нельзя поделать. Если вы сентиментальны, вы, вероятно, всегда или очень долго будете жалеть о потерянной любви – даже по прошествии нескольких жизней. Хотя, если судить по моему опыту, время стирает все. В конечном итоге все раны затягиваются, и вы благодаря бесконечному повторению одних и тех же событий со временем начинаете относиться к ним более нейтрально. Вы начинаете понимать, что все не так уж страшно – например, что любовь, об утрате которой вы так долго горевали, на самом деле всего лишь увлечение, а то и просто блажь. Нам дана привилегия видеть настоящее через призму мудрости, приобретенной нами в прошлом. Поэтому, честно говоря, со временем становится трудно относиться ко всему происходящему всерьез.

Кох, как рассказала моя собеседница, был неким отклонением от общего правила – он помнил все, даже то, что большинство членов клуба уже забыли.

– Мнемоники, – сказала Вирджиния, – обычно очень странные создания.

Мое сердце заколотилось так, будто собиралось выскочить из груди. Я так долго искал себе подобных, и вот наконец о них упомянули – вскользь, ненароком.

– Так вот, когда члены клуба обсуждали вопрос о том, как поступить с Виктором Хенессом, Кох взял слово, – продолжила Вирджиния. – И вот что он сказал: «Это не первый катаклизм, а второй. Первого вы не помните, потому что он произошел много сотен жизней и множество лет назад. Если у кого-то и сохранились воспоминания о нем, то это были скорее всего даже не воспоминания, а некий провал, черная дыра в памяти. Но я помню его, потому что прожил его от начала до конца. Тысячу лет тому назад один из нас сделал то же самое, что Хенесс, и результат разорвал будущее в клочья. Сколько нужно просуществовать на свете, чтобы выбрать из двух существующих один, правильный вариант поведения? Первый состоит в том, что вы бросаете вызов всему сущему и приносите себя в жертву ради того, чтобы этот мир стал лучше. Второй – в том, что вы живете, ни о чем не жалея, ревностно следите за тем, чтобы никто из нас не пытался что-либо усовершенствовать, и жестоко наказываете за подобные попытки. Вы уже решили судьбу Виктора Хенесса, но пусть мои слова останутся в вашей памяти как предупреждение».

Вирджиния помолчала немного, после чего снова заговорила:

– Так сказал Кох, и другие калачакра испугались его слов. Впрочем, не исключено, что многие восприняли его выступление как некую позу, рисовку, а о самом Кохе подумали, что он просто-напросто склонен к нарциссизму. Так или иначе, решение по поводу дальнейшей судьбы Виктора Хенесса действительно было принято, и слепой, глухой, изувеченный ребенок, носивший это имя, ночью был убит ударом кинжала в сердце. Его палач после этого прожил свою жизнь, дотянув до положенного ему срока, а затем родился снова – лет за пятнадцать до появления на свет Хенесса. В четырнадцатилетнем возрасте палач приехал в Линц, где должен был родиться Виктор. Нанявшись в качестве слуги в семью Хенессов, он стал внимательно наблюдать за поведением будущих отца и матери Виктора. После появления у женщины первых внешних признаков беременности он подсыпал ей в чай яд. Однако вкус чая оказался настолько отвратительным, что она проглотила всего пару глотков пойла, а остальное вылила. Тогда палач, следуя запасному плану, повалил ее на пол, вынул нож и перерезал ей горло. Убедившись в том, что женщина мертва, он положил тело на стол, оставил мужу убитой немного денег и ушел. Таким образом, – подытожила Вирджиния, – Виктор Хенесс никогда больше не рождался.

Глава 27

Я – мнемоник.

Я помню все.

Вы должны принять это во внимание, если хотите понять, перед каким выбором я стоял.

В течение какого-то времени я сомневался в том, что видения, возникающие в моем сознании, – это реальные события, а не фантазии. Мне трудно было поверить, что я обладаю способностью мысленно переноситься в любое время. В любую эпоху.

Но слишком многие свидетельства подтверждали, что дело обстояло именно так, и теперь я понимаю, что все прошлое нашего клуба, вся его история – это история бездействия.

За сотни лет, за множество жизней до моего рождения человек по имени Кох сказал, что у нас два пути – либо пытаться изменить существующий мир, либо ни во что не вмешиваться и жестоко карать тех, кто пытается это сделать. Я спрашиваю себя, какие картины ему довелось видеть, если он был так уверен в своих словах, и сможем ли и мы, и он сам когда-либо заслужить прощение.


Все это возвращает нас туда, откуда мы начали. Итак, я снова умирал, погружаясь в теплый морфиевый туман. Но тут вдруг передо мной с беспощадностью гремучей змеи, забравшейся в выстланное перьями птичье гнездо, возникла она.

Ей было семь лет, мне семьдесят восемь. Она уселась на край моей кровати и, болтая ногами, посмотрела на кардиомонитор. Заметив, что я отключил сигнал тревоги, она пощупала мой пульс и сказала:

– Я чуть не потеряла вас, доктор Огаст.

Затем Криста на своем берлинском диалекте рассказала мне о том, что наша планета гибнет.

– Миру приходит конец, – заявила она. – Послание было отправлено в будущее – через поколения, от детей к старикам. И вот теперь оно пришло обратно – из будущего, отстоящего от нынешнего времени на тысячи лет. Мир рушится, и мы не можем этому помешать. Так что все теперь зависит от вас.

Глава 28

– Вы должны понимать, – сказал Винсент, студент Кембриджского университета и мой хороший знакомый, – что сама идея перемещения во времени парадоксальна. Невозможно создать машину времени, невозможно вернуться в прошлое и оказаться, скажем, в одна тысяча пятисотом году. Только представьте: я ни с кем не говорю, ничего не делаю, всего лишь провожу в прошлом какие-нибудь десять секунд – и возвращаюсь обратно, что опять-таки невозможно. И чего я в результате добиваюсь?

– Видимо, очень немногого, но очень дорогой ценой, – предположил я, наливая себе в стакан еще виски.

Если в моей шестой жизни у меня и были представления, что мне как профессору следует большую часть времени проводить в обществе своих коллег, а не в спорах с еще не закончившими курс молодыми людьми, то после знакомства с Винсентом они быстро улетучились. Его полное пренебрежение к моему формальному статусу привело к тому, что и я стал относиться к этому статусу весьма равнодушно. Винсент был единственным человеком среди преподавателей и студентов, проявлявшим интерес к тем непривычным и дерзким идеям, которыми я терзал научное сообщество 40-х годов XX века.

– Наш гипотетический путешественник во времени за десять секунд своего пребывания в прошлом вдохнул десять литров воздуха, в котором на одну часть кислорода приходилось четыре части азота, и выдохнул восемь литров воздушной смеси, в которой несколько выросло содержание двуокиси углерода. Пребывая в прошлом, путешественник стоял на покрытом грязью участке земли, неизвестно где расположенном. При этом единственным живым свидетелем его присутствия был воробей, который при его появлении тут же улетел. Стоя на земле, наш герой смял одну маргаритку.

– Ах, маргаритку! Вот, значит, как, – сказал я с иронией в голосе.

– Да, маргаритку. И не забывайте про воробья! – парировал мой собеседник. – Путешественник спугнул его, и маленькая птичка привлекла внимание сокола. Тот спикировал. Сокольничьему, чтобы подозвать своего питомца, пришлось пробежать большее расстояние, чем обычно, а пробежав большее расстояние…

– …он увидел дочку своего хозяина в объятиях сына мясника, – подхватил я. – «Ах вы, мерзавцы!» – крикнул он при виде такого безобразия. В результате любовникам пришлось разомкнуть объятия, и девушка, которая должна была в результате этого сексуального контакта забеременеть, не забеременела.

– И не родила ребенка.

– От этого ребенка в свою очередь в положенное время не рождается другой ребенок…

– И по прошествии жизни сотни поколений людей наш путешественник во времени тоже не рождается, поскольку его предок был не вовремя вспугнут во время акта любви. Более того, по этой причине путешественник не может вернуться в настоящее. И все это потому, что он вспугнул воробья. А не родившись, он не может отправиться в прошлое и помешать своему рождению. Что же, выходит, только Бог может дать человеку выход из этого тупика?

– Бог? – с удивлением переспросил я.

– У этого парадокса может быть только два решения, – горячо заговорил Винсент. – Первое состоит в том, что Вселенная, будучи не в состоянии «переварить» подобное противоречие, просто прекращает свое существование. И второе – что Вселенная в этой ситуации каким-то непостижимым, недоступным нашему пониманию способом саморегулируется и сохраняет свою целостность. Разве не логично в этом случае сделать предположение о существовании Бога?

– Мне казалось, мы с самого начала исходили из того, что вся описанная ситуация невозможна.

– Гарри! – возмущенно воскликнул Винсент, воздев вверх обе руки. – Сколько уже мы с вами здесь беседуем?

– Я полагаю, вы спрашиваете не о том, сколько времени мы с вами провели сегодня, обсуждая весьма сложные моменты в понимании такой необычной субстанции, как время, а о том, как давно вы стали посещать мое скромное жилище, пытаясь заставить меня усомниться в незыблемости основ моего мировоззрения.

– Как только мы подходим вплотную к обсуждению самых сложных проблем сущего и наступает время сделать какие-то предположения, вы всякий раз тут же бежите от дискуссии, словно кокер-спаниель от косточки, принадлежащей бульдогу!

– Просто я не вижу смысла в том, чтобы дискутировать о проблеме, о которой современная наука не в состоянии собрать сколько-нибудь достоверных сведений, – ответил я.

– Да, конечно, мы не можем взвесить время – если, конечно, у него есть вес, – согласился Винсент, мгновенно помрачнев. – Мы не в состоянии измерить его скорость – если только она существует. Но ведь вы же не сомневаетесь в самом его существовании…

– Я делаю вывод о его существовании опосредованно, наблюдая за другими явлениями.

– Значит, вся наша дискуссия упирается в то, что у современной науки для изучения такого явления, как время, недостаточно инструментов?

– Научный спор все же должен опираться на какие-то факты, какие-то… осязаемые данные, хотя бы частично подтверждающие теоретические построения. Без них научная дискуссия превращается в дискуссию философскую, а это – не по моей части, – твердо сказал я.

Винсент вцепился в подлокотники кресла, словно только это могло удержать его от вспышки ярости.

– Ну хорошо, – произнес он, справившись с собой. – Надеюсь, вы все же не будете возражать против мысленного эксперимента?

Я сделал неопределенный жест, означавший, что, пожалуй, в порядке исключения готов пойти на уступку.

– Я хочу предложить вам воспользоваться универсальным инструментом, – сказал Винсент и замолчал.

Я ждал, но он сверлил меня взглядом, не произнося ни слова.

– Ну, продолжайте же, – не выдержал я.

– Мы уверены в существовании гравитации не потому, что видим ее или можем потрогать, а потому, что ее действие приводит к определенным последствиям, которые мы в состоянии наблюдать и которые можем предсказать, используя определенные теоретические модели. Вы с этим согласны?

– Да, – неуверенно произнес я, ожидая подвоха.

– Итак, исходя из видимых последствий, мы делаем вывод о существовании явлений, видеть которые мы не в состоянии. Мы наблюдаем, как падает яблоко, и говорим: «Это – следствие действия силы тяжести». Мы наблюдаем за рефракцией света в призме и говорим, что свет, должно быть, имеет волновую природу. На основе этого умозаключения можно построить много других умозаключений, в том числе касающихся глобальных явлений. Таким образом, приложив совсем немного усилий, вы можете, опираясь на весьма простые наблюдения, проникнуть в самую суть вещей. Не так ли?

– Если вы собираетесь предложить для изучения природных явлений лучший метод, чем те, на которые опирается современная наука…

Винсент отрицательно покачал головой.

– Нет, не метод. Инструмент, – твердо сказал он. – С очень большими, практически неограниченными возможностями. Если мы возьмем первокирпичик Вселенной – атом – и объявим, что его существование тоже приводит к определенным последствиям, которые можно наблюдать, а именно к гравитации, электромагнетизму, ядерным реакциям, то разве нельзя, изучая этот крохотный объект, прийти к выводам об устройстве всего, то есть всей Вселенной и законов, по которым она существует и которым подчиняется?

– Меня не оставляет ощущение, что мы снова вторгаемся на территорию, подвластную Всевышнему, – заметил я.

– А для чего тогда существует наука, если не для того, чтобы сделать человека всемогущим?

– Это вопрос из области этики или практики?

– Гарри! – воскликнул взбешенный Винсент и, вскочив с места, принялся яростно мерить шагами комнату. – Вы вечно уходите от ответа! Почему идеи, которые я высказываю, так вас пугают?

Я выпрямился на стуле. На этот раз возмущение моего собеседника, похоже, превысило все мыслимые пределы. К тому же в его словах мне почудилось нечто странное – что-то такое, что заставило меня более внимательно обдумывать свои слова и отвечать с большей осторожностью, чем обычно.

– Пожалуйста, определите все же более четко, что вы имеете в виду под словом «все», – сказал я. – Как я полагаю, ваш… инструмент гипотетически должен давать возможность путем умозрительных заключений детально изучить Вселенную, весь окружающий мир, в том числе не только в его нынешнем состоянии, но и в том, в котором он пребывал в прошлом и будет пребывать в будущем?

– По-моему, это было бы вполне логично.

– То есть он дает вам возможность узнать все, что было, и все, что будет?

– Если исходить из посыла, что время не является абсолютным, то да, это также вполне резонное допущение.

Я сделал рукой успокаивающий жест, в то же время напряженно размышляя. Тревога в моей душе нарастала.

– Но ведь даже просто наблюдая за будущим, вы уже его меняете, – снова заговорил я. – И мы опять оказываемся в положении вашего путешественника, который вышел из своей машины времени и какое-то, пусть даже очень короткое, время наблюдал за прошлым. Вернувшись обратно из будущего в настоящее, вы измените свое поведение, и это неизбежно окажет свое влияние на все вокруг. А если даже вы этого не сделаете, все равно ваше присутствие в будущем оставит свои следы. В результате мы снова столкнемся с парадоксом, о котором уже говорили. Вселенная не сможет существовать из-за тех противоречий, которые возникнут в результате вашего визита в грядущее. Но даже если абстрагироваться от этого, есть другая сложность. Возникает вопрос: что мы будем делать с теми познаниями о будущем, которые приобретем? Что станут делать люди, если они будут, подобно богам, видеть далеко вперед и если… если…

Я отставил в сторону стакан с виски. Винсент стоял посреди комнаты в напряженной позе, повернувшись ко мне вполоборота.

– И если постулат о существовании некой высшей силы, на который опирается ваша гипотеза, не будет четко сформулирован и доказан еще в течение лет тридцати? – мягко закончил я.

В комнате наступила тишина. Я встал с кресла, несколько напуганный тем, что мышцы Виктора продолжали оставаться напряженными и даже слегка подрагивали.

– Кварки, – сказал я.

Никакой реакции.

– Бозон Хиггса, антиматерия, «Аполлон-11»!

Мой собеседник продолжал молчать.

– Винсент, – тихо сказал я и осторожно коснулся плеча молодого человека, – я хочу помочь.

Он резким движением сбросил мою руку. В этот момент мы оба находились в крайне взвинченном, возбужденном состоянии. Затем Винсент, как мне показалось, расслабился. Голова его поникла. Он улыбнулся и слегка кивнул, давая понять, что уловил то, что я так и не решился произнести вслух.

– Я подозревал это, – сказал он, – но все же надеялся, что ошибаюсь. Значит, вы один из них? Один из членов клуба «Хронос»?

– Вам известно о существовании клуба «Хронос»?

– Да, известно.

– Тогда почему же вы…

– Вы член клуба? Ради всего святого, ответьте мне, Гарри.

– Да, я член клуба. Д-да, конечно, но это не означает, что…

И тут он ударил меня. Я ощутил не столько боль, сколько удивление. Разумеется, мне приходилось сталкиваться с насилием, но в текущей жизни мое существование было настолько комфортным, что я почти забыл те ощущения, которые когда-то испытывал, когда меня били. Если бы я был готов к нападению, мне, пожалуй, удалось бы устоять на ногах. Но поскольку Винсент застал меня врасплох, удар отбросил меня на гору книг, и я упал. Поднимаясь, я ощутил вкус крови во рту и, ощупав зубы языком, обнаружил, что один из них шатается. Я посмотрел Винсенту в лицо и увидел в его глазах холод отчуждения, к которому, как мне показалось, примешивалось выражение сожаления. Впрочем, я вполне мог ошибиться.

Затем он снова выбросил вперед кулак, и на этот раз я не успел даже удивиться.

Глава 29

– Мне очень неприятно задавать этот вопрос, – сказала она. – Но если мир гибнет, что мы должны делать?

В двенадцатой жизни, когда мне было шесть лет, я написал письмо в лондонское отделение клуба «Хронос» с просьбой прислать деньги, которые позволили бы мне добраться до Лондона, и стандартное клубное письмо с приглашением поступить в престижное учебное заведение. Деньги и приглашение, как я и просил, были доставлены в поселок под названием Хоксли, где я когда-то пытался спрятаться от Фирсона и его подручных.

Я написал прощальное послание Патрику и умирающей Харриет, в котором поблагодарил их за заботу обо мне, и отправился в дорогу. В Хоксли я забрал посылку из тайника, заблаговременно оборудованного под корнями орехового дерева.

Встреченный мной на улице пекарь – тот самый, но гораздо более молодой – приветливо улыбнулся мне. Я тут же вспомнил Фирсона и, почувствовав холодок в животе и легкое головокружение, остановился и оперся о стену, размышляя о том, почему мое тело никак не может забыть то, что мой мозг давно уже упрятал в самый дальний уголок памяти.

Я купил билет на поезд, идущий из Ньюкасла в Лондон. Когда я, добравшись до Ньюкасла, сел в вагон, кондуктор поинтересовался, кто меня сопровождает. Я показал ему письмо с приглашением поступить в школу и сказал, что в Лондоне меня встретит моя тетушка.

В роли тетушки должна была выступить Черити Хэйзелмер.

– Вот он, мой мальчик! – громко воскликнула она, когда кондуктор помог мне выйти из вагона на перрон. – Гарри, иди скорее сюда!


Есть много способов вывести ребенка из-под опеки и влияния его родителей. Один из самых распространенных – тот, который использовал я, а именно доставка денег и документов в условленное место. Он позволяет калачакра добраться до ближайшего отделения клуба «Хронос», не раскрывая информации о том, где он жил и воспитывался. Тем не менее этот способ все же сужает сферу поиска для тех, кто захотел бы разузнать о калачакра все самое сокровенное, до определенного географического региона. Поэтому более предпочтительным считается способ, когда калачакра устраивает тайник в том месте, в которое, как ему известно, родители рано или поздно обязательно его отвезут. Это сразу ликвидирует прямое указание на регион, где он родился. Единственным риском при использовании такого способа является незначительная вероятность того, что поездка по каким-то причинам не состоится.

В случаях, когда проблема сокрытия жизненно важной информации по тем или иным причинам не стоит, нередко используется прямое вмешательство. Никто не умел применять этот способ так виртуозно, как Черити Хэйзелмер. Ее аристократический нос, оперный голос и черные корсеты, которые она неизменно носила во всех своих жизнях, а также пронизывающий взгляд поверх круглых очков, сидевших значительно ниже переносицы, – все это делало ее живым олицетворением классического образа злобной школьной директрисы, вызывавшего дрожь в коленках не только у детей и подростков, но даже у многих взрослых. Она увозила калачакра из дома одного за другим, то умасливая, то запугивая их родителей, то доводя их до полного изнеможения бесконечными надоедливыми просьбами, а то и просто похищая их отпрысков. Все это делалось ради того, чтобы обеспечить им более комфортную и спокойную жизнь под ее присмотром, а также в надежде, что когда-нибудь другие калачакра будут оказывать такую же услугу представителям будущих поколений членов клуба.

Впрочем, не исключено, что кому-то подобное обоснование ее действий казалось наивным.


– Итак, вы выступаете за вмешательство, – сказала она. – Но как вы предлагаете его осуществить?

Двенадцатая жизнь.

Если бы на собрании клуба «Хронос» побывал посторонний, картина, представшая перед его взором, показалась бы ему очень странной. Члены клуба постоянно входили и выходили из помещения, где шла дискуссия. Тем не менее в каждый отдельно взятый момент времени зал был практически полон – как-никак собрались все участники регионального представительства. Все они заблаговременно получили приглашение в виде карточки с золотой каймой. В повестке дня собрания был обозначен приближающийся конец света. На момент проведения мероприятия я, шестилетний, был самым молодым участником слета, а самым старым – восьмидесятидвухлетний Уилбур Маун. Будучи ребенком, он встречался с герцогом Веллингтонским, а став молодым человеком, общался в Лондоне с людьми, одни из которых сражались за победу революции во Франции, а другие – пытались ее подавить. Именно Уилбур, которому вскоре предстояло в очередной раз умереть, должен был стать нашим очередным курьером и доставить в прошлое, в 1844 год, наше послание о том, что мир гибнет и мы не знаем, почему это происходит.

На собрании мы пытались решить вопрос о том, что нам делать в сложившейся ситуации.

– Ничего! – заявил Филип Хоппер, сын девонского фермера, искатель приключений, который шесть раз погибал в годы Второй мировой войны, два раза во время войны в Корее и один раз во Вьетнаме. – У нас очень мало информации, а факторов, которые воздействуют на окружающий мир, слишком много. Нам необходимо больше данных, но в любом случае мы вряд ли сможем понять, что является причиной происходящих изменений.

Затем слово взяла Анна, представительница российской аристократии, в 1904 году эмигрировавшая из России в поисках более комфортной жизни.

– Мне кажется, – сказала она, – проблема в том, что все процессы ускоряются. Конец света с каждой следующей жизнью приближается все быстрее. Это означает, что в мире происходят какие-то изменения. Необходимо понять, что является причиной этих изменений.

Анна посмотрела на меня. Мне предстояло выполнить функцию почтальона, который должен был доставить послание в будущее. В то же время, поскольку я был самым молодым среди собравшихся, подразумевалось, что у меня будет возможность выяснить, какой точки зрения на волнующий нас вопрос придерживается наука в конце 90-х годов XX века.

– Во всех наших жизнях, – сказал я, – мир вокруг нас не меняется. В каждой из них происходит восстание тысяча девятьсот семнадцатого года в России; всякий раз в тысяча девятьсот тридцать седьмом году начинается Вторая мировая война. Кеннеди всякий раз убивают, а поезда всегда опаздывают. Есть некие неизбежные, обязательные события, которые, насколько мы можем судить, происходят всегда. Похоже, единственный подверженный изменениям элемент – это мы сами. Если мир меняется, значит, его меняем мы.

– Это против правил клуба «Хронос»! – с яростью выкрикнула Черити.

– Следовательно, – продолжил я, глядя на свои свисающие со стула ноги, не достававшие до пола, – вопрос состоит не в том, почему мир меняется. Вопрос в том, кто его меняет.

Глава 30

Убить уроборана трудно, но убить обычного смертного, на мой взгляд, зачастую бывает еще труднее. Вы не можете, умертвив его в одной из своих жизней, считать, что расправились с ним раз и навсегда. Получается, что в каждой из ваших жизней убийство надо повторять, так что со временем оно становится таким же рутинным действием, как, скажем, чистка зубов. Но подобная последовательность в таких вещах необходима.

Был 1951 год, и я жил в Лондоне.

Ее звали Розмари Доусетт. Ей было двадцать девять лет, и она очень любила деньги. Я же был одинок, и она мне нравилась. Не стану утверждать, что нас объединяло глубокое взаимное чувство, но тем не менее наши отношения были честными. Я не требовал от нее верности, а она не делала попыток откровенно тянуть из меня деньги, хотя было очевидно, что мужчина я далеко не бедный. Однажды она не пришла на свидание. Я отправился к ней домой и обнаружил ее лежащей в наполненной водой ванне с перерезанными венами на запястьях. Полиция пришла к выводу, что это было самоубийство, и закрыла дело. Я, однако, обнаружил одну странность. Порез на правой руке оказался слишком глубоким, рассеченными оказались не только вены, но и сухожилия. С подобной травмой Розмари не удалось бы сделать разрез на левом запястье. Кроме того, характер ран был таков, что сразу становилось ясно: они были нанесены без малейших колебаний, с решительностью, которую самоубийцы в подобных случаях проявляют довольно редко. Не было обнаружено и прощальной записки. Как человек, имеющий определенный опыт самоуничтожения, я сразу понял, что в данном случае речь идет об убийстве.

Полиция отказалась проводить расследование, поэтому я занялся им сам. Обнаружить улики оказалось совсем нетрудно – надо было лишь проявить внимание. Я нашел на месте преступления отпечатки пальцев, в том числе один окровавленный. У проживавшей на первом этаже хозяйки дома имелись имена и адреса всех, с кем Розмари общалась более или менее регулярно. Кроме того, хозяйка вспомнила, что в день ее гибели она видела, как один из этих людей, некий Ричард Лисл, выходил из дома. Сделав несколько телефонных звонков, я без труда выяснил его адрес. Его отпечатки пальцев я раздобыл, пообщавшись с ним в баре и угостив несколькими пинтами пива. Главная трудность при этом состояла в том, что мне пришлось выслушивать его пошлые рассуждения о современном искусстве, которые он явно почерпнул из какой-то журнальной статьи, а также громкие замечания о мерзких пакистанцах и прочих черномазых, наводнивших Лондон. Говорил он так, как обычно говорят представители среднего класса, имеющие большие амбиции и по этой причине берущие уроки ораторского искусства. Через тридцать лет именно так будут говорить пародисты, изображая одиночек-неудачников, считающих ипподром в Аскоте священным местом, но так ни разу и не решившихся там побывать. Будь я в более миролюбивом настроении, я бы, пожалуй, даже пожалел этого человека, который безуспешно пытался заслужить внимание той части общества, представители которой его просто не замечали. Однако когда после нашей встречи в баре я отнес его бокал домой, сличил отпечатки и обнаружил, что один из следов его пальцев на стекле полностью совпадает с кровавым следом, который я обнаружил в квартире Розмари, вся моя жалость разом улетучилась.

Я отослал улики – бокал из-под пива, копию окровавленного отпечатка и образцы крови – в Скотленд-Ярд детективу Каттеру, который пользовался репутацией человека, обладавшего такими, казалось бы, взаимоисключающими чертами характера, как рассудительность и хорошо развитое воображение. Через два дня после этого Каттер допросил Лисла. Теперь, как мне казалось, его судьба была решена. Однако через два дня еще одно – повесилась проститутка, причем на ее теле, в частности на запястьях и предплечьях, были обнаружены следы борьбы, а в ее крови – хлоралгидрат. Правда, на этот раз Лисл, которого насторожил вызов в полицию, все отпечатки пальцев тщательно уничтожил.

К тому времени я еще не совершил ни одного деяния, которое могло быть квалифицировано как убийство. Тем не менее отправлять людей на тот свет мне приходилось, причем неоднократно. Шесть раз это произошло во время Второй мировой войны, еще в одном случае мне пришлось пойти на это в целях самообороны. Кроме того, я поспособствовал гибели многих сотен людей, ремонтируя шасси бомбардировщиков Б-52 и изобретя надежный таймер, который вполне можно было устанавливать на бомбы. Поразмыслив как следует над тем, смогу ли я совершить хладнокровное преднамеренное убийство, я с некоторой грустью признал, что это мне вполне по силам. Данный факт вызвал во мне чувство стыда, но в то же время в глубине души я обрадовался, что буду в состоянии убить Ричарда Лисла. И я твердо решил, что сделаю это.

Я все тщательно подготовил. На вымышленное имя приобрел лодку – утлую, покрытую плесенью посудину. Купив еды, бензина, соляной кислоты и ножовку, спрятал все это в разных местах. Потом обзавелся перчатками и резиновым комбинезоном, выяснил, когда на Темзе бывают приливы, и разузнал все, что возможно, об интенсивности автомобильного движения в ночное время. Наконец купил несколько ампул бензодиазепина и снял комнату напротив того самого бара, в котором встречался с Ричардом Лислом. Дождавшись вечера, когда туман на улицах был особенно густым – это было во вторник, – я, убедившись, что Лисл вошел в бар, отправился туда следом за ним. В баре я подсел к нему, напомнил о нашем знакомстве и поинтересовался, как у него дела. Он выглядел счастливым. Лицо его сияло, глаза блестели, говорил он быстро и громко. Это сразу меня насторожило. Я задался вопросом, что могло привести его в такое блаженное состояние, и стал его внимательно разглядывать. Через некоторое время я уловил запах мыла, исходивший от его волос, и обратил внимание на то, что его ногти были тщательно вычищены и блестели. Одежда его, несмотря на поздний час, также выглядела чистой и выглаженной. И тут я догадался, что на несколько часов опоздал. Меня охватило такое бешенство, что я разом забыл о своем тщательно продуманном плане. Тем не менее я не перестал улыбаться. Перед самым закрытием мы с Лислом, пошатываясь и спотыкаясь, обнимая и поддерживая друг друга, словно лучшие друзья, вышли из бара. Воздух пах сыростью и углем. Мы двинулись по улочке, с обеих сторон которой теснились крохотные домишки. Вдруг Лисл остановился, задрал голову кверху и захохотал. Я ударил его, потом еще раз и еще. Когда он упал, я навалился на него, схватил его за горло и спросил:

– Ну и где же она? Кто на этот раз?

Не дождавшись ответа, я снова принялся его избивать. От охватившей меня ярости весь мой замысел разом вылетел у меня из головы. Я бил и бил Лисла, не чувствуя боли в костяшках сжатых кулаков, врезавшихся в его череп. Я даже не заметил, как он достал пружинный нож и вонзил его мне в живот, пробив брюшную стенку и нижний край левого легкого. Боли я при этом почти не почувствовал. Просто в какой-то момент, замахиваясь для нового удара, вдруг ощутил, что мне не хватает воздуха. Лицо моего противника превратилось в кровавую маску, в желе, но не я убил его, а он меня. Лисл сбросил меня с себя, и я упал навзничь в жидкую грязь. Он подполз ко мне, с трудом хватая воздух ртом. Из его сломанного носа ручьем текла кровь. Только теперь я заметил у него в руке нож. Его рука три раза поднялась и опустилась, вонзая лезвие мне в грудь. Я почувствовал тупую боль, а потом все исчезло.

Глава 31

Много жизней спустя, сидя напротив Вирджинии в баре клуба «Хронос», я сказал:

– Его зовут Винсент.

– Дорогой, этого мало.

– Он один из нас. Уроборан. Я задал ему вопрос о клубе «Хронос», и он напал на меня, а потом ушел.

– Это очень по-ребячески.

– Он весьма амбициозен.

Вирджиния умела быть равнодушной, когда хотела этого. Сейчас дело обстояло именно так. Ей хотелось казаться безразличной. Закинув голову, она уставилась на потолок и принялась изучать его с таким видом, словно на свете не было и не могло быть ничего более интересного.

– Мы раз за разом получаем сообщения от будущих поколений – мир гибнет, мир гибнет. И при этом глобальные события остаются теми же, ничего не меняется. Это значит, что меняемся мы.

– Вы предполагаете, что этот ваш Винсент… может быть причиной этих изменений?

– Я… нет. Я не знаю. Я думаю, что кто-то похожий на него, один из нас и в то же время не один из нас, ищет ответ на какой-то вопрос… не подозревая о последствиях… вот что я предполагаю.

– Послушайте, Гарри, у меня такое впечатление, что у вас есть идея по поводу того, что вы собираетесь делать дальше.

– Нам надо искать аномалии, – твердо сказал я. – Членам клуба «Хронос» следует заняться выявлением событий, которые не должны были случиться в течение отведенных им временных периодов. Чего-то такого, что меняет нормальный ход вещей. Мне кажется, одну такую аномалию я уже нашел.

– Где?

– В России.

Вирджиния задумчиво сжала губы.

– Вы вступили в контакт с местными отделениями клуба? Где – в Москве? В Санкт-Петербурге? Впрочем, если я не ошибаюсь, правильнее называть его Ленинградом…

– Я отправил им сообщение через Хельсинки. Завтра утром я еду в Финляндию.

– Если вы и так уже занимаетесь этой проблемой, зачем вы рассказали об этом мне?

Я поколебался некоторое время, после чего сказал:

– Если со мной произойдет какое-то несчастье… Словом, я хочу, чтобы в этом случае вы сообщили о моих подозрениях другим. Но…

– Если я правильно понимаю, вы считаете, что один из нас меняет привычный ход вещей, а у него в клубе есть информаторы, – сказала Вирджиния и вздохнула.

Интересно, подумал я, как долго она сама думает об этом и сколько членов клуба пришли к этому же выводу? Неужели мы все настолько привыкли к обману и вероломству, что никому даже не пришло в голову открыто поднять этот вопрос? Неужели мы все считаем, что предательство – это нечто совершенно обычное? Если так, то какой смысл делиться моими подозрениями с другими?

– Милый мой, – снова заговорила Вирджиния, – вы, очевидно, доверяете мне, если решили рассказать о том, что вас беспокоит. Но вряд ли стоит делиться своими подозрениями с нашими представителями в Москве и Санкт-Петербурге. Должна вам сказать, Гарри, то, что вы довольно долго работали агентом разведки, нисколько не пошло на пользу вашей светской репутации.

– Я и не думал, что она у меня вообще есть.

– Разумеется, есть. Послушайте, Гарри, – в голосе Вирджинии зазвучали нотки неподдельной тревоги, – я понимаю, что все это, наверное, очень интригует. Вы получаете информацию о том, что мир рушится. Отличная возможность для великолепного приключения! Повторение одного и того же вызывает скуку. Для того чтобы сохранить накопленные навыки и не утратить волю, характер, необходимо как-то их стимулировать. Но правда состоит в том, что нас и события будущего разделяет неисчислимое множество обстоятельств, и количество вариантов сочетания этих обстоятельств таково, что его даже невозможно представить. Думать, что мы можем каким-то образом влиять на эти обстоятельства, на их взаимодействие друг с другом, – это просто смешно. Это ребячество. Вы можете делать все, что хотите, Гарри, я не собираюсь вам мешать – это ваша жизнь, и я знаю, что вы станете действовать так, что членам клуба не будет стыдно за вас. Но я не хочу, чтобы вы слишком втягивались во все это эмоционально.

Я задумался над словами Вирджинии. Физически она была старше меня, но для тех, у кого за плечами много жизней, такие вещи не слишком важны. Жизней она, вероятнее всего, тоже прожила больше, чем я, но по прошествии нескольких столетий большинство калачакра достигали приблизительно одного и того же уровня интеллектуального и душевного развития и практически переставали внутренне меняться. Однако Вирджиния всегда была для меня авторитетом, женщиной, которая спасла меня от Фирсона и ввела в клуб. Скорее всего, для нее воспоминания об этом рано или поздно должны были поблекнуть, но в моей памяти они оставались яркими – по крайней мере пока.

Я вдруг вспомнил, как Криста стояла около моей кровати в Берлине.

Как-то раз в 1924 году мне довелось выполнять такую же функцию. Для этого мне пришлось поехать в Ливерпуль. Там умирал человек по имени Джозеф Киркбрайр Шотболт, родившийся в 1851 году. Обычно смерть настигала его в промежутке между 1917 и 1927 годом. Чаще всего он умирал от гриппа, так называемой испанки, которая, помимо него, отправила на тот свет еще троих его близких родственников, двенадцать двоюродных братьев и сестер и почти четверть поселка на берегу моря, в котором он иногда проводил время, выйдя на пенсию. «Никак я не отделаюсь от этой дряни! – говорил он, оглушительно кашляя, в тех случаях, когда ему удавалось выжить. – Эта чертова хворь так за мной и ходит».

В тот раз, о котором я рассказываю, он все же сумел избежать заражения испанкой, в конце Первой мировой войны предусмотрительно отправившись на какой-то богом забытый остров в Микронезии. Этот остров даже еще не был нанесен на карту. В буквальном переводе с местного наречия он назывался Обтекаемое Благословение. Результат бегства Джозефа от испанки оказался, мягко говоря, не слишком удачным. Он подцепил каких-то паразитов, и его ноги покраснели и распухли до чудовищных, пугающих размеров. Это, впрочем, было еще не самое худшее. Из-за присутствия в организме паразитов в почках и печени Джозефа образовались многочисленные кисты, вызвавшие заражение крови, от которого он и умирал в тот момент, когда я с ним встретился.

Обычно калачакра при встрече узнает другого калачакра – не инстинктивно, а благодаря особым обстоятельствам его появления и некоторым деталям поведения. Если в палате ливерпульской больницы, где лежит умирающий от паразитарной инфекции старик, которого врачи не в состоянии вылечить, вдруг появляется неизвестно откуда взявшийся шестилетний мальчик – это как раз те самые особые обстоятельства, при которых представляться не нужно.

Когда-то Шотболт был настоящим гигантом, но смертельная болезнь превратила его в сморщенную развалину. Он высох, как щепка, под кожей обозначились сухожилия; суставы, казалось, вот-вот прорвут истончившуюся кожу. Анальгетики лишь еще больше усугубили дисфункцию печени, из-за чего больной весь пожелтел. У него выпали все волосы, даже ресницы и брови. Лежа на кровати, он тискал в кулаках простыни, борясь с гнездящейся глубоко внутри болью, с которой не могли справиться ни врачи, ни лекарства.

Раньше мы несколько раз встречались с Шотболтом, но он меня не запомнил. Тем не менее он сразу же понял, кто перед ним.

– Ты ведь из клуба, так? – прорычал он низким голосом, удивительно звучным для человека, находящегося при смерти. – Если они прислали мне лекарство, то оно мне ни к чему. Настойка опия – вот что мне нужно.

Я быстро просмотрел медицинскую карту, лежавшую на тумбочке у изголовья его кровати. Ему вводили в основном физраствор, чтобы хоть как-то поддержать обезвоженный организм больного. Я понял это, прочитав наклейку на установленном на штативе капельницы резервуаре – тяжелом, стеклянном, чуть подтекающем через трещину в резиновой пробке.

– О боже, – простонал больной, увидев, что я изучаю надпись на наклейке. – Ты, наверное, был врачом, так? Не выношу врачей, особенно пятилетних.

– Мне шесть, – поправил я Шотболта. – Не беспокойтесь. Вы умрете в течение недели.

– Недели! Я не могу торчать здесь целую неделю. Ты знаешь, что эти ублюдки не позволяют мне читать? Я от них только и слышу: «Вам нельзя волноваться, мистер Шотболт. Сделайте, пожалуйста, свои дела в суднышко, мистер Шотболт». В суднышко! Как тебе это? За всю свою жизнь я еще никогда не чувствовал себя таким униженным.

Поняв, что Шотболт, хоть и одурманен лекарствами, все же вполне в состоянии соображать, я решил перейти к делу. Присев на край его кровати, я сказал:

– У меня есть для вас послание.

– Надеюсь, это не какой-нибудь идиотский вопрос по поводу чертовой королевы Виктории, – пробурчал мой собеседник. – Меня уже тошнит от всяких ученых, которым не терпится узнать размер ее ноги.

– Это вообще не вопрос, – терпеливо пояснил я. – Скорее это предупреждение. Оно передается из будущего в прошлое от поколения к поколению.

– Ну и что мы натворили на этот раз? Слишком много льда и недостаточно огня?

– Что-то вроде этого. Мне немного неудобно говорить вам об этом, но у меня нет другого выхода. По всей видимости, мир гибнет. В принципе в этом нет ничего удивительного. Проблема, однако, состоит в том, что этот процесс ускоряется. Хотелось бы выяснить, по какой причине это происходит.

Шотболт некоторое время лежал молча, продолжая комкать простыни в костлявых пальцах, а затем сказал:

– Наконец-то! Нашлась-таки новая тема для разговора.


Почти ровно через тридцать лет после моей встречи с Шотболтом в Ливерпуле я сел на самолет, вылетающий из лондонского аэропорта Хитроу в берлинский Темпльхоф. Я летел на восток в поисках чего-то нового.

Глава 32

Чтобы успешно обманывать других людей, нужно следовать определенным правилам. Для меня главное и любимое из этих правил состоит в том, чтобы держаться того, что тебе точно известно. Это вовсе не означает, что в вашей лжи обязательно должен присутствовать элемент правды. Это лишь означает, что для того, чтобы вас не разоблачили, необходимо предварительно провести серьезную исследовательскую работу. В 1956 году для жителя Западной Европы попасть в Восточную Европу отнюдь не было невозможным делом – гораздо труднее было проникнуть с Востока на Запад. Однако человек, открыто представившийся западноевропейцем, неизбежно привлек бы к себе внимание и стал бы объектом весьма серьезной проверки, а этого, как я прекрасно понимал, мне лучше было избегать.

Получив послание от Кристы, в моей двенадцатой жизни, я занялся подобием того, что много позже, в 90-е годы, назвали челночной дипломатией. Правда, цели у меня были отнюдь не дипломатические. Я разъезжал по всему миру под личиной бизнесмена, выполняя простейшие поручения различных разведслужб и работая на те из них, которые могли обеспечить мне наиболее полную информацию о самых важных событиях, происходивших в мире. Еще в 1929 году, когда мировые фондовые рынки рухнули, я за бесценок скупил крупные пакеты акций и к 1933 году был единственным акционером и генеральным директором одного из самых быстро растущих инвестиционных фондов в Северном полушарии. Актер по имени Сирил Хэндли получал весьма приличную зарплату за то, что выдавал себя за меня на заседаниях совета фонда, поскольку другие члены руководства были бы удивлены, если бы увидели, что главой крупной инвестиционной компании является пятнадцатилетний подросток. Внешность у Сирила была самая подходящая – он был высок и, несмотря на слегка выпирающий живот, в целом хорошо сложен, имел безукоризненные манеры и, что также немаловажно, умел многозначительно молчать. Он прекрасно справлялся со своими обязанностями, но в 1936 году настолько вошел в роль, что начал увольнять вполне надежных сотрудников. Тогда я перевел штаб-квартиру компании в Швейцарию, полностью расплатился с Сирилом, купил ему дом на Бали и нанял другого, более молодого актера, который стал выдавать себя за моего сына, якобы сменившего меня на посту руководителя компании. Он согласился выполнять отведенные ему функции в обмен на солидный оклад и – что меня весьма удивило – регулярные занятия по изучению экономики, финансов и бухгалтерии, так что к 1938 году я мог полностью на него положиться и быть уверенным, что он сможет управлять фондом без какого-либо вмешательства с моей стороны.

Тогда же, в 1938 году, когда запахло войной, я дал ему только один совет: «Вкладывайся в американскую промышленность – производство оружия, стали, химической продукции и бензина. Продай акции «Шкоды» и убери всех иностранных сотрудников из Сингапура».

К 1948 году компания «Уотербрук и Смит» (эти два имени были выбраны по той причине, что не имели ни малейшего, даже самого отдаленного отношения ко мне) была одной из наиболее успешных компаний в Северном полушарии и имела весьма обширные, хотя порой и довольно подозрительные контакты в Юго-Восточной Азии и Африке, а также растущие интересы в Чили, Венесуэле и даже на Кубе. Компания действовала очень эффективно, не заботясь о том, насколько ее деятельность соответствовала существующим этическим принципам. Она обеспечивала меня как наличными деньгами, так и, что было еще важнее, глобальной информацией, причем таким образом, что я всегда оставался в тени.

В Россию я отправился после того, как среди сотен других сообщений, каждую неделю ложившихся на мой стол, обнаружил коротенький материал под заголовком «Портативное радио «Пи-Джи-Си 9000».

Автор заметки коротко рассказывал о том, что некая компания инвестировала средства в разработку приемо-передающего радиоустройства, которое два месяца назад появилось на рынке Германии и сразу приобрело популярность благодаря широкому диапазону и качеству сигнала. В заметке приводились некоторые характеристики устройства. Взглянув на них, я поначалу не заметил ничего необычного. И лишь через некоторое время до меня дошло, что рабочая частота устройства выходила за рамки обычного диапазона для техники, существовавшей в тот период. Разница была не так уж велика, но устройство явно опережало время. Его должны были изобрести гораздо позже – через тринадцать лет.

Глава 33

Если бы меня попросили коротко рассказать о том, как выглядела Германия в 50-е годы XX века, определение «живописно» вряд ли было бы первым, которое пришло бы мне на ум. Вторая мировая война не пощадила эту страну. Советские танки, продвигавшиеся к Берлину, оставили весьма заметные следы своего пребывания на ее территории. Не пошли стране на пользу и годы безвременья между окончанием войны и выборами 1948 года. Лишь начиная с 1950 года она наконец начала хоть как-то развиваться. Правда, в восточных районах это развитие пошло в очень специфическом направлении. Все вокруг наглядно говорило о том, что индивидуализм в Восточной Германии считался буржуазным пережитком, что во главу угла был поставлен труд на общее благо и одним из главных общественных ориентиров являлось братство народов, строящих социализм. Людям пообещали автомобили – и они получили крохотные развалюхи, которые были сделаны чуть ли не из картона и ломались на каждом шагу. Им пообещали много еды и, вырубив леса, засеяли пшеницей земли, на которых ни один здравомыслящий фермер не стал бы выращивать зерновые. Зеркальные воды северных озер от воздействия химических удобрений приобрели серо-коричневый цвет.

И все же кое-какие остатки прежних традиций сохранились. Массовая конфискация Советами немецкого промышленного оборудования, от заводских станков до крохотных фермерских грузовичков, перевозивших фрукты и овощи по сельским дорогам, привела к тому, что за городом тут и там можно было увидеть в полях женщин, которые, обвязав головы яркими косынками и низко склонившись над землей, жали при помощи ручных серпов. На первый взгляд эта картина могла показаться умилительно-пасторальной, но внимательный наблюдатель без труда мог заметить в глазах женщин голодный блеск, а в их движениях – апатию и усталость.

Я отправился в Восточную Германию, чтобы встретиться с Даниэлем фон Тилем. Купив компанию, которая продвигала на рынке необычное радио, я получил всю необходимую информацию о его происхождении. К моему удивлению, оно было изобретено именно в восточной части страны бывшим офицером связи вермахта, который в нежном девятнадцатилетнем возрасте чудом избежал бойни под Сталинградом: – обладающего выдающимися способностями молодого военнослужащего в последний момент успели эвакуировать из котла самолетом. Этот факт мог служить подтверждением того, что германское командование считало войска, попавшие в окружение на Волге, обреченными. Через десять лет после своего чудесного спасения фон Тиль, стараясь как-то устроиться в жизни, вдруг обнаружил в себе страсть к марксизму и желание учиться. При этом образование он получил не только в Восточной Германии, но и в Москве. После возвращения он сделал несколько важных изобретений, которые эксперты моей компании охарактеризовали как «прорыв в развитии средств связи», хотя, по моему личному мнению, они нуждались в доводке и усовершенствовании. Фон Тиль в каком-то смысле напоминал древнего архитектора, который, неожиданно получив в свое распоряжение колесо, использовал его для строительства пирамид, не подумав о том, что его можно применить для развития транспорта.

Я путешествовал по Восточной Германии как Себастьян Грюнвальд, журналист, пишущий статью под рабочим заголовком «Будущие герои нашей социалистической революции». Фон Тиль жил в одном из небольших городков, которые еще сохраняли свою живописность благодаря тому, что волна индустриализации не успела докатиться до них и смыть уютные коттеджи из серого камня и аккуратные церквушки, стоящие на извилистых улочках. Вместе с фон Тилем жила его сестра. По случаю приезда гостя она надела свое лучшее платье, которое немного выцвело. Когда мы с ее братом уселись в гостиной, оклеенной небесно-голубыми обоями, она принесла нам домашнее печенье и кофе.

– Этот кофе мне привезли в подарок из Вены, – сказал фон Тиль, когда я раскрыл блокнот, готовясь к интервью. – Мы здесь сейчас живем очень неплохо. Восточногерманская продукция пользуется большим спросом.

Я стал задавать ему вопросы, стараясь формулировать их таким образом, чтобы мой собеседник не понял, что меня интересует на самом деле. Как давно вы занимаетесь радиосвязью? Ах вот как, ваш отец был радиолюбителем? Да, конечно, во время войны все слушали радио – бывало так, что сирены, предупреждавшие об авианалетах, не срабатывали. Что вы чувствовали, когда добились успеха? Понимаю, вы гордились тем, что вы немец – и, конечно, что вы коммунист. Ваша сестра тоже испытывала чувство гордости? Вы не собираетесь жениться? Какие еще открытия вы собираетесь сделать на благо своей страны? У вас есть хобби? Понимаю, вы полностью погружены в работу… А что вы можете сказать о своем пребывании в России? Наверное, вы получили там много новых знаний?

– Невероятно! Невероятно много! Меня так тепло там принимали – я не ожидал ничего подобного. «Товарищ, нет больше русских и немцев. Мы все – коммунисты!» – сказал фон Тиль, изобразив русский акцент, и в его голосе прозвучала такая теплота, что я слегка вздрогнул.

Мой немецкий язык был практически совершенным, но недостаток практики все же немного сказывался – даже мы, мнемоники, сталкиваемся с этой проблемой. К тому же для того, чтобы приспособиться к местному говору, мне тоже было нужно некоторое время.

– А идея изобретения? Откуда она взялась?

На лице фон Тиля появилось шаловливо-заговорщическое выражение.

– Я работал с очень хорошими, очень умными людьми, – сказал он. – Мы все занимались одним делом, и это очень нас объединяло.

Его ответ так походил на лозунг, что я не смог сдержать улыбки. Мой собеседник улыбнулся в ответ, словно признавая шаблонность своих слов. Затем он потянулся вперед, взял у меня из руки карандаш, закрыл мой блокнот и сказал:

– У русских плохо пахнет изо рта, а их еда ни к черту не годится. Но зато наука у них на высоте. Именно благодаря науке они выиграли войну.

– Вы, вероятно, шутите, – попытался возразить я, – ведь у них огромная численность населения, мощная индустриальная база, и потом, они настолько идеологизированы…

– Все это чепуха! Я встречал в России людей, мужчин и женщин, которые делали такое… Советам было известно будущее – вот почему они победили в войне. И всегда будут побеждать. А то, что я сделал… Забудьте об этом.

– Будущее? Почему вы говорите, что русские знали будущее?

Мой собеседник рассмеялся и сказал, что уже слишком поздно и разговор пора заканчивать.

– Ну же, – прошептал я. – Окажите услугу журналисту, которому надо сделать так, чтобы его руководители были им довольны. Дайте мне имя, всего одно имя – человека, с которым вы познакомились в России и который вдохновил вас на открытие.

Подумав немного, фон Тиль улыбнулся.

– Ладно, – сказал он. – Только чур, я вам об этом ничего не говорил. Вам нужно найти одного человека, который изменит все… его зовут Виталий Карпенко. Если вы когда-нибудь поедете в Москву и встретитесь с ним, помните – он изменит мир.

Я сначала улыбнулся, а потом засмеялся и пожал плечами. Затем снова раскрыл блокнот и принялся задавать заранее подготовленные пустые, ничего не значащие вопросы. Когда я уходил, фон Тиль пожал мне руку, подмигнул и сказал, что я далеко пойду в своей работе и что Германии всегда будут нужны люди, которые умеют мыслить глобально и воспринимать великие идеи. Четыре дня спустя его нашли повесившимся на балке своего традиционного деревянного дома. В записке, лежавшей на столе, его рукой было написано, что он предал свою страну, продав ее секреты и собственную душу, и не может больше жить с таким грузом в душе. Следователь пришел к выводу, что погибший сам покончил с собой, а кровоподтеки на его ребрах и руках – не что иное, как результат ушибов, полученных уже после смерти, когда прибывшие на место происшествия полицейские вынимали его из петли.

Еще через два дня под именем Константина Прековского я поднялся на борт судна, отправляющегося в Ленинград с грузом угля. Один комплект документов лежал у меня в кармане, другой – в чемоданчике, имевшем двойное дно. Еще один паспорт, который мог пригодиться мне на случай бегства, был по моему указанию спрятан в Ленинграде – в сигнальной будке неподалеку от Финляндского вокзала. Я ехал на поиски Виталия Карпенко, человека, который мог изменить будущее.

Глава 34

Я сижу у окна в поезде, пересекающем европейскую равнину.

В кармане у меня фальшивый паспорт. В моем мозгу – путаница из двенадцати иностранных языков, и я не знаю, на каком из них заговорю, когда мне в следующий раз придется открыть рот. Я вижу свое отражение в окне вагона, и мне кажется, что это не я, а другой человек. Перед его внутренним взором одно за другим всплывают воспоминания.

Чего вы хотите, доктор Огаст?

Вам кажется, что все, что с вами происходит, – это всего лишь сон?

Когда я настроен оптимистично, я верю, что в каждой из моих жизней каждый мой шаг имеет определенные последствия. Что я не один и тот же, а всякий раз новый Гарри Огаст и, когда умираю, оставляю в мире свой след.

Но потом, поразмыслив как следует, я снова и снова прихожу к выводу, что все совсем не так, и эта мысль угнетает меня.

Чего же я в самом деле хочу?

Изменить мир – точнее, много разных миров, каждый из которых несет на себе отпечаток в том числе и моего существования? Или, наоборот, не менять ничего?

Я не знаю ответа на этот вопрос.

Незнакомец, похожий на меня как две капли воды, сидит в вагоне поезда, направляющегося в Ленинград.

Глава 35

Историки часто забывают о той роли, которую сыграл во Второй мировой войне Ленинград, и гораздо больше внимания уделяют Сталинградской битве. Многие считают ее поворотным пунктом в ходе всей кампании, и для этого, безусловно, есть основания. Однако не следует преуменьшать роль сражения за Ленинград, красивый город с широкими прямыми улицами и обилием старинных зданий. Этот город пережил блокаду, продолжавшуюся 871 день. Когда-то в нем находилась резиденция русского царя. Затем он стал колыбелью революции. Мне казалось удивительным то, что город во многом сохранил свое прежнее, дореволюционное лицо, хотя его новые районы были застроены с вопиющим архитектурным прагматизмом. История не слишком интересовала советские власти – за исключением тех случаев, когда речь шла об их победах и успехах. Вероятно, в качестве противовеса старорежимным архитектурным излишествам, ликвидировать которые они все же не решились, мраморные фасады домов в центре города были обильно увешаны стандартными коммунистическими лозунгами вроде «Слава КПСС» и «Слава труду».

Ленинградское отделение клуба «Хронос», к моему удивлению, располагалось не в одном из великолепных домов старой части города, а в небольшом, скромном здании, которое находилось за еврейским кладбищем.

– Ольга, – представилась женщина-вахтер. – А вы, должно быть, Гарри? У вас неправильная обувь. Не стойте на пороге, входите!

Ольге было пятьдесят девять лет. Она немного сутулилась. Ее длинные седые волосы доходили до талии. Должно быть, когда-то она была настоящей красавицей. Теперь же казалась карикатурой на женщину. Все двери, выходящие на лестницу, вымощенную зеленой плиткой, были плотно закрыты.

– Это для тепла, – пояснила Ольга.

Был март, и хотя погода стояла холодная, снег на улицах уже начал таять, покрываясь ноздреватой серой коркой. Лед с крыш уже почти сошел, но снег на них еще оставался – зима отступала неохотно.

– У меня есть виски, – сказала Ольга, жестом приглашая меня сесть на стул, стоящий перед электрическим камином. – Но я бы на вашем месте выпила водки.

– Что ж, водка так водка, – сказал я, с облегчением устраиваясь на мягком сиденье.

– Вы говорите по-русски с восточным акцентом. Где вы его приобрели?

– В Комсомольске, – ответил я. – Несколько жизней тому назад.

– Вам лучше говорить с западным акцентом, – с упреком заметила моя собеседница. – Иначе люди начнут задавать вопросы. И еще ваша обувь – она слишком новая. Вот, держите.

В ее руках блеснуло что-то металлическое, и мне на колени упала терка для сыра.

– Вы что, раньше никогда не бывали в России? – с удивлением спросила Ольга. – Вы все делаете неправильно!

– По русскому паспорту – ни разу, – признался я. – Раньше я приезжал сюда с американским паспортом, с британским, с швейцарским, с немецким…

– Это все не то. Ну, давайте же, работайте!

И Ольга указала взглядом на терку, давая понять, что с ее помощью мне следует сделать мою обувь более соответствующей окружающей обстановке.

– Извините, – выдавил я, глядя, как Ольга устраивается напротив меня с бутылкой водки без наклейки и двумя стаканами пугающих размеров. – Я ожидал, что в местном отделении клуба будет более многолюдно. Где все остальные?

– Несколько наших спят наверху. А Маша развлекается с очередным молодым человеком. Я лично этого не одобряю. К сожалению, нынешняя молодежь не умеет строить серьезные отношения. Сейчас все не так, как в прежние времена.

При упоминании о прежних временах в глазах Ольги промелькнуло мечтательное выражение, но она тут же опустила веки и, разливая водку, продолжила меня отчитывать.

– Ваши волосы отвратительны, – заявила она. – Как вы называете этот цвет? Морковный? Вам надо немедленно покраситься в другой.

– Я собирался…

– Документы, по которым вы сюда въехали, сожгите!

– Я их выбросил…

– Вам следовало не выбросить их, а сжечь. Сжечь, понимаете?! Приезжая сюда, вы не должны создавать нам проблем. Народу в клубе совсем мало, но бюрократии столько, что с ума можно сойти!

– Извините за вопрос, но каков статус Ленинградского отделения клуба «Хронос»? – поинтересовался я. – В последний раз, когда я сюда приезжал, в самом разгаре была гласность, но сейчас…

Моя собеседница презрительно фыркнула.

– Клуб, – сказала она, с каждом словом пристукивая донышком бутылки по столу, – находится в дерьме. В добрые старые времена всегда находились такие, кто старался пробиться в руководящие органы – хотя бы для того, чтобы у тех, кто рождается здесь, были друзья в судебной системе. Но теперь… Они без конца ноют: «Все слишком ненадежно, Ольга. Что бы мы ни делали, чью бы сторону ни принимали, мы в любом случае становимся жертвами чистки, а потом нас расстреливают. Так что все напрасно. Если мы не попадаем под чистку в тридцатые годы, это происходит во время войны, а если не во время войны, то при Хрущеве. Нам все это надоело». Вот ведь мерзкие, никчемные создания! У них нет стойкости, вот в чем дело. То и дело канючат: «Мы хотим жить хорошо, Ольга. Мы хотим увидеть мир». Я им говорю: «Вы же русские. Вы можете прожить сотню жизней и не побывать во всех уголках вашей родной страны!» Но они меня даже не понимают. – В голосе моей собеседницы звучало неприкрытое презрение. – Они, видите ли, не хотят тратить время и силы на жизнь в родной стране и эмигрируют. А когда рождаются снова, им опять требуется нянька, которая бы за ними присматривала! Жалкие слизняки.

Я невольно вздрогнул от очередного сильного удара дном бутылки по столу.

– Я здесь единственная, кто хоть что-то делает, кто заботится о тех, кто подает какие-то надежды. Вы знаете о том, что другие отделения клуба присылают в Россию финансовые пожертвования? Парижское, Нью-йоркское, Токийское. Так вот, я установила правило. Если вы забираете кого-нибудь из моих членов клуба, то все деньги, которые зарубежные отделения отправляют в Россию, поступают непосредственно ко мне. Никто не спорит, потому что все знают, что я права. Визиты гостей – единственное интересное событие, больше здесь не происходит ничего, достойного внимания.

– А… вы? – осмелился наконец спросить я. – Расскажите вашу историю.

На миг в глазах Ольги промелькнуло нечто такое, из чего можно было сделать вывод, какой красивой и энергичной женщиной она когда-то была. Но эта искорка почти сразу же погасла.

– Я русская, из дворян. Меня расстреляли в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, – сказала она и чуть выпрямилась на стуле. – Большевики выяснили, что мой отец был князем, и заявили, что я должна написать покаянное письмо, признать, что принадлежу к классу эксплуататоров, и отправиться работать в колхоз. Я отказалась. Меня сначала подвергли побоям и пыткам. Но даже когда у меня началось внутреннее кровотечение, я, стоя перед ними, бросила им прямо в лицо: «Я дочь этой прекрасной страны и ни за что и никогда не буду пособницей вашего ужасного режима!» Когда меня расстреливали, это был самый прекрасный момент в моей жизни. – Ольга тихонько вздохнула. – Конечно, сейчас, – снова заговорила она, – я отчасти понимаю большевиков. Надо было пережить революцию, чтобы осознать, как тяжело приходилось голодным крестьянам и каково жилось рабочим, у которых порой не было куска хлеба. Но в тот момент, когда мне, окровавленной с ног до головы, перед расстрелом завязывали глаза, я знала, что я права. Ход истории… Если бы вы знали, сколько я слышала всякой чуши про ход истории!

– Насколько я понимаю, у отделения клуба нет надежных контактов во властных структурах, – сказал я.

Это осложняло мое положение. Впрочем, нельзя сказать, что то, о чем рассказала мне Ольга, стало для меня сюрпризом. Один из немногих уроков, которые я усвоил, работая в разведке, состоял в том, что в описываемый мною период ни у одной разведывательной службы не было хороших, надежных источников информации в советских государственных и партийных органах – как из-за бесконечных чисток, так и из-за просчетов в работе по вербовке агентуры. Даже компания «Уотербрук и Смит» не располагала хорошими связями в России. По этой причине я и рассчитывал некоторым образом на помощь клуба «Хронос».

– Контакты, – усмехнулась Ольга. – Кому нужны контакты? Это же Россия. Здесь никто не просит помощи у других людей. Расскажите это там, у себя. Здесь нужны деньги и грязь.

– Вы располагаете грязью, которая могла бы мне помочь?

– Есть один тип, руководитель кафедры физики в академии. Он интересуется проблемой происхождения Вселенной – ему, видите ли, интересно знать, откуда мы все взялись. Вот уже пять лет он тайно переписывается с одним профессором-астрономом из Массачусетского технологического института через их общего знакомого – тот живет в Стамбуле и передает почту через своего двоюродного брата, который занимается контрабандной торговлей. Здесь нет никакой политики, но этого вполне достаточно.

– Вы когда-нибудь использовали этот… рычаг?

Ольга пожала плечами:

– Иногда. В одних случаях это работает, в других нет. Его дважды расстреливали и трижды отправляли в лагеря. Но если найти к нему правильный подход, все будет хорошо. Ну а если не сумеете – будете сами виноваты.

– Что ж, ладно, – пробормотал я. – Постараюсь не ошибиться.

Глава 36

Шантаж – дело на редкость непростое. Главная сложность – убедить жертву в том, что тот вред, который она причинит себе, выполняя ваши требования, не идет ни в какое сравнение с ущербом, который можете причинить ей вы, если предадите гласности ее секреты, каким-то образом ставшие вам известными. В большинстве случаев шантажисты перегибают палку, и это не приводит ни к чему хорошему. Между тем в подобных делах для достижения успеха очень важно тонко чувствовать, когда следует усилить нажим, а когда – немного отступить.

Для достижения своих целей я множество раз использовал грязные трюки. Должен сказать, мне всегда было непросто применять их против людей, к которым я испытывал симпатию. Профессор Гулаков определенно был мне симпатичен. Он понравился мне в первый же момент знакомства, когда открыл дверь и с вежливой улыбкой поинтересовался, кто я и с чем к нему пожаловал. Когда этот седобородый мужчина в коричневом свитере пригласил меня в заваленную книгами комнату, усадил в кресло и угостил великолепно сваренным кофе, налитым в чашку из тончайшего китайского фарфора, мое первое благоприятное впечатление о нем еще больше усилилось. В другой жизни я бы получил немалое удовольствие, побеседовав с ним о научных проблемах. Но передо мной стояла совершенно определенная задача, и он представлял собой всего лишь средство для ее решения.

– Профессор, – сказал я, сразу же беря быка за рога, – я разыскиваю человека по имени Виталий Карпенко. Вы можете помочь мне его найти?

– Я такого человека не знаю, – ответил профессор. – А зачем он вам понадобился?

– Недавно умер один его родственник. Его адвокат попросил меня разыскать Карпенко. Речь идет о деньгах.

– Разумеется, я бы вам помог, если бы у меня была такая возможность…

– Мне сказали, что Карпенко – ученый.

– Увы, я не могу быть знаком со всеми учеными страны, – рассмеялся мой собеседник и слегка покачал в руке чашку с кофе.

– Но вы бы могли навести справки.

– Видите ли, я… Впрочем, да, пожалуй, мог бы.

– Только аккуратно. Как я уже сказал, речь идет о деньгах, а его родственник умер не в России, – пояснил я, и на лице Гулакова появилось настороженное выражение – он понял, что разговор может оказаться опасным. – Как я понимаю, вы поддерживаете отношения кое с кем из зарубежных ученых.

Рука профессора с чашкой замерла в воздухе.

– Нет, – произнес он после небольшой паузы. – Не поддерживаю.

– Вот как? Разве вы не переписываетесь с неким профессором из Массачусетского технологического института? – спросил я с улыбкой, безуспешно пытаясь поймать взгляд профессора. – В этом нет ничего плохого, совершенно ничего. Для науки не должно существовать государственных границ – разве не так? Я всего лишь предполагаю, что человек с вашим влиянием и вашими связями в научных кругах при желании может без труда разыскать этого Виталия Карпенко. Его семья будет вам очень признательна.

Сделав свое дело, я тут же перевел разговор на другую тему и в течение целого часа беседовал с профессором об Эйнштейне и Боре и о нейтронной бомбе. Впрочем, профессор, погруженный в свои мысли, казалось, меня почти не слушал. Наконец я оставил его одного и стал готовить следующий ход.


Гулаков не давал о себе знать в течение трех дней. На четвертый день в помещении клуба «Хронос» зазвонил телефон.

– Константин Прековский? – услышал я в трубке голос профессора, который, как мне показалось, был сильно напуган. – Это профессор Гулаков. Кажется, у меня для вас кое-что есть.

Он говорил медленно – пожалуй, слишком медленно. Я различил на линии странные шумы, похожие на шуршание крылышек насекомого.

– Вы можете заехать ко мне через двадцать минут? – спросил профессор.

– За двадцать минут мне до вас не добраться, – солгал я. – Мы можем встретиться у метро «Автово»?

Снова пауза – чересчур долгая. И голос профессора:

– Мне потребуется полчаса.

– До встречи, – сказал я и, повесив трубку, потянулся за пальто. – Ольга! – позвал я, и мой голос отразился эхом от стен длинного пустого коридора. – У вас есть оружие?


Я никогда не мог понять, почему советское метро так отличалось от всего того, что находилось на поверхности. Казалось, что это два совершенно разных мира. К тому моменту, когда я прибыл в Ленинград, метро в этом городе просуществовало всего год. Станции его единственной тогда ветки представляли собой настоящие дворцы из мрамора и хрусталя. Величественные колонны, мозаика на стенах, вымощенный отшлифованными гранитными плитами пол – все это выглядело чересчур претенциозно, но производило сильное впечатление. Любопытно, что часы над тоннелями отсчитывали секунды не назад, показывая, сколько времени остается до прибытия следующего поезда, а вперед. Возможно, таким образом у пассажиров подземки воспитывалась подсознательная уверенность в том, что им не придется стоять на перроне больше трех минут, а заодно и в том, что все в их жизни четко спланировано и упорядочено и происходит вовремя.

Метро создавало определенные проблемы моим преследователям – если, конечно, они были. За несколько месяцев его существования они не могли как следует отработать методику слежки и задержания подозрительных лиц в метрополитене, где почти всегда находились целые толпы людей. К тому же зимняя одежда наверняка затрудняла им опознание объекта.

Я прибыл на место раньше времени, агенты – тоже. Их было двое. Узнать их не составляло никакого труда – оба были в одинаковых темных пальто и не садились в прибывающие поезда, а оставались стоять на платформе. Мне показалось, что они чувствуют себя не в своей тарелке, понимая, что привлекают внимание. Один из них делал вид, будто читает свежий номер «Правды», другой с преувеличенным вниманием изучал карту метрополитена с изображенной на ней единственной веткой. Я сел в подошедший поезд, проехал две остановки, затем вышел на перрон и проехал две станции в обратном направлении. Этот фокус я проделал дважды. Оказавшись на станции «Автово» во второй раз, я заметил также женщину, которая замаскировалась гораздо лучше. Она захватила с собой коляску, в которой лежал ребенок (или его имитация) и вела себя так, словно ничто на свете, кроме ее малыша, ее не интересовало.

Наконец появился профессор. Он заметно нервничал. Встав у стены, принялся переминаться с ноги на ногу. Под мышкой он держал книгу. Это была работа Гейзенберга «Физические принципы квантовой теории». Вспоминая об этом, я невольно думаю, не было ли это попыткой профессора предупредить меня о том, что за ним следят. В самом деле, это был странный выбор для человека, который хотел немного почитать в метро. Возможно, Гулаков надеялся, что я обращу на это внимание. Так или иначе, факт оставался фактом: профессор находился под наблюдением, но при этом скорее всего располагал необходимой мне информацией. Раз за разом проезжая через станцию «Автово», я обдумывал свой следующий ход. С одной стороны, в данном случае вступать в контакт с Гулаковым с целью получения нужных мне сведений было очень опасно. С другой – если бы наша встреча не состоялась, его могли арестовать и упрятать куда-нибудь, и тогда мой лучший шанс найти Карпенко оказался бы упущенным. Членам клуба порой бывает нелегко быстро принять решение и действовать решительно – мы избалованы тем, что в нашем распоряжении всегда много, очень много времени. Мне все же не хотелось упустить отличную возможность добиться своего. К тому же цена бездействия могла оказаться слишком высокой. Поэтому, когда поезд, в очередной раз подходя к станции «Автово», начал притормаживать, я надвинул шляпу на глаза и закричал во весь голос:

– Держи вора!

Разумеется, никакого вора в вагоне не было, но мне нужна была суматоха и толкотня, и я без труда добился своей цели. Проложив себе локтями путь к дверям, я, когда поезд уже почти остановился, еще громче выкрикнул:

– У него пистолет!

Для усиления эффекта я достал собственное оружие и выстрелил в стену вагона. Двери открылись, и началась давка. Разумеется, мои действия нельзя было назвать безупречными – хотя бы потому, что я оказался в самом эпицентре свалки. Но мне помогло то, что паника началась и на платформе, поскольку испуганные выкрики «Пистолет! Пистолет!» разнеслись по всей станции. Агенты выхватили свое оружие. Меня били локтями, толкали, сбивали с ног, но я раз за разом поднимался и продирался к тому месту, где стоял испуганно вжавшийся в стену профессор. Добравшись до него, я грубо подхватил его под руку и повлек за собой.


Поскольку выход со станции представлял собой нечто вроде бутылочного горлышка, идти быстро было невозможно. Мы с профессором, стиснутые толпой, медленно продвигались вперед вместе с ней. Прижав ствол пистолета к животу Гулакова, я прошипел ему на ухо:

– Я знаю, что они здесь. Говорите сейчас же, где я могу найти Карпенко.

– Простите меня, – дрожащим голосом проговорил профессор. – Простите!

– Где Карпенко?!

– Петрок-112! Петрок-112! Он там!

Я отпустил локоть профессора и ввинтился в толпу. Мне было видно, как мои вооруженные преследователи пытаются проверять у окружающих их со всех сторон людей документы. Снаружи на станцию один за другим вбегали милиционеры в форме, с пистолетами в руках. Один из них оказался рядом со мной.

– Господи, у него пистолет! – громко выкрикнул я прямо ему в лицо и в ту же секунду сильно ударил его в нос и ухватился за руку с оружием, выворачивая ее и направляя вверх, в потолок. Раздался выстрел, металлический корпус пистолета под моими пальцами разом стал намного теплее. Рядом кто-то отчаянно вскрикнул. Еще сильнее вывернув запястье противника, я завладел его оружием и резко пнул его в пах. Он мешком рухнул на пол. В следующую секунду нас разделила беснующаяся толпа. Преодолевая сопротивление людского потока, я стал продираться в обратном направлении, в сторону платформы. Через несколько минут отчаянной борьбы с обезумевшими людьми, рвущимися к выходу со станции, мне удалось, сунув пистолет в карман, в последний момент запрыгнуть в вагон отправляющегося поезда.


До этого мне никогда не приходилось находиться в бегах, будучи на территории России. Поначалу я испытывал нечто вроде эйфории, но затем, когда на улице стало смеркаться, а я почувствовал, что у меня промокли и замерзли ноги, ликование ушло. Я стал мечтать о горячем душе и сухих простынях. Мои документы на имя Константина Прековского теперь представляли для меня бо́льшую опасность, чем полное отсутствие каких-либо бумаг, удостоверяющих личность. Отсутствие документов, по крайней мере, обеспечивало мне некоторую отсрочку, которая потребовалась бы властям для того, чтобы попытаться установить мою личность. Предъявление же паспорта на имя Константина Прековского означало бы для меня немедленное помещение в тюрьму или смерть. Поэтому я выбросил его в темную воду канала, купил себе новую шляпу и пальто и, зайдя в букинистический магазин, принялся листать атлас Советского Союза, пытаясь найти город под названием Петрок-112. Это, однако, не дало никакого результата. Я хотел было отправиться в клуб «Хронос», однако затем решил, что мой визит и рассказ о том, что произошло – а избежать этого рассказа мне не удалось бы ни при каких обстоятельствах, – расстроил бы Ольгу и вызвал ее неодобрение. К тому же я не был уверен, что появление на станции «Автово» агентов госбезопасности было вызвано только расспросами профессора Гулакова о Виталии Карпенко. Поэтому я продолжил изучать атлас и в конце концов обнаружил Петрок-111 и Петрок-113, крохотные точки в пустынной местности в северной части страны. Решив, что они, по крайней мере, могут стать отправной точкой в моих поисках, я дождался последнего трамвая и отправился на Финляндский вокзал, чтобы забрать запасные документы. У меня их было два комплекта. Оба были спрятаны в пустующей будке сигнальщика, расположенной рядом с путями. Один комплект был на имя Михаила Камина, члена партии, эксперта по вопросам промышленности – должность была достаточно высокой, что в случае удачи могло избавить меня от чрезмерного интереса правоохранительных органов и серьезных проверок с их стороны. Второй паспорт был финским, с уже проставленной в нем отметкой о въезде. Я прикрепил его к ноге ниже колена при помощи хирургического пластыря и резиновой ленты. Ночь я провел в будке сигнальщика, прислушиваясь к шуршанию мышей, и к утру изрядно промерз. Мне предстояло отправиться на север.

Глава 37

Я уже рассказывал о своей неудачной попытке убить Ричарда Лисла. Это было за пять жизней до того, как я, находясь в Ленинграде, сел в поезд на Финляндском вокзале и отправился в путешествие, которое, как я предчувствовал, не могло не привести к кровопролитию. Лисл в свое время убил Розмари Доусетт и меня. У меня имелись серьезные подозрения, что он расправился и со многими другими людьми и его так и не поймали, но моя смерть, само собой, прервала мое личное расследование.

Лисл прикончил меня в моей восьмой жизни, а в девятой я продолжил его преследовать. Однако на этот раз я действовал хладнокровно и расчетливо. В моем распоряжении было целых тридцать лет, в течение которых я имел возможность детально все обдумать и действовать не как человек, ослепленный ненавистью, а как безжалостный профессиональный убийца, превративший свое смертоносное ремесло в настоящее искусство.

– Я понимаю ваши мотивы, но не уверена, что это вас оправдывает.

Акинлей. Родившаяся в середине 20-х годов XX века, в самых длинных из своих жизней она доживала до теракта, в ходе которого захваченные арабскими экстремистами самолеты, битком набитые пассажирами, таранили здания Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Она часто говорила, что ей очень хочется прожить дольше отпущенного ей срока и увидеть, что будет дальше. Наверное, поэтому она регулярно расспрашивала о будущем более молодых калачакра, родившихся в 80-е и 90-е годы. Но те в ответ лишь качали головой и говорили, что она ничего не потеряла. Отцом Акинлей был учитель из Нигерии, а ее мать, уроженка Ганы, работала в больнице, которой фактически управляла, – но поскольку дело было в 20-х годах XX века, все называли ее секретарем.

В отличие от многих из нас Акинлей никогда не просила членов клуба забрать ее из ее детства.

– Мои родители безумно любили меня, – часто повторяла она, – а теперь я должна встретить взрослого человека, который будет любить меня так же.

Если наши с Акинлей жизни пересекались, мы неизменно становились любовниками – за исключением случая, когда она решила попробовать стать лесбиянкой, и еще одного – когда к моменту нашей встречи оказалась замужней женщиной. Ее супругом был суданец, невероятно высокий и худой чернокожий мужчина. Он был обычным смертным и безумно ее любил.

– Я думаю, не ввести ли мне его в курс дела насчет того, кто я такая, – заявила она как-то.

В ответ я рассказал ей о Дженни, женщине, которую я любил, и о том, что случилось, когда я рассказал ей о себе все. Акинлей всплеснула руками и сказала:

– Тогда я, пожалуй, не стану.

Позже я узнал, что их совместная жизнь была долгой и счастливой и что муж Акинлей умер, так и не узнав правды о своей жене.

– Значит, человек, которого вы хотите отправить на тот свет, – убийца?

– Да, – твердо ответил я. – Правда, не в этой моей жизни, а в предыдущей.

– Но в пределах своей нынешней памяти, а не вашей – он кого-нибудь убил?

– Нет, – признался я. – Насколько мне известно, пока нет.

Мы встретились с Акинлей в 1948 году на Кубе. Она была цветущей молодой женщиной примерно двадцати лет и занималась тем, чем занималась во всех своих жизнях – путешествовала, ходила по магазинам, посещала кафе и рестораны и вступала в опасные связи с сомнительного рода мужчинами. Она говорила на безупречном английском и идеальном испанском. У Акинлей была яхта, и местные жители, глядя, как молодая, стройная, словно статуэтка, чернокожая африканка идет по набережной к пришвартованному у причала белоснежному судну с плавными обводами, переглядывались с восхищенным изумлением. Мне было известно, что Акинлей не раз преднамеренно попадала на своей яхте в тропические штормы. Тем не менее я согласился провести пару дней на борту ее судна в открытом море – мне надо было решить кое-какие вопросы, а сезон ураганов, к счастью, еще не начался.

– Что за вопросы? – капризным тоном поинтересовалась Акинлей.

– Я поступаю в британскую секретную службу, – сказал я, обдирая заусенцы на пальцах. – Мне хочется повидать Элвиса, пока он не умер. И еще я должен убить человека по имени Ричард Лисл.

– И поэтому вы идете в шпионы?

– Не только. Еще из любопытства. Интересно узнать, есть ли хотя бы доля правды в тех конспирологических теориях, о которых я постоянно читаю в газетах в более зрелом возрасте.

Немногие женщины пьют ром с удовольствием, но Акинлей относилась именно к таким.

– Я вас не понимаю, Гарри, – сказала она, сделав солидный глоток. – Мне неясно, что вами движет. Вы богаты, у вас много свободного времени, весь мир лежит у ваших ног. Тем не менее вы без конца суетитесь, вас волнуют вещи, которые вас не касаются. Что из того, что этот ваш Лисл убил нескольких человек? Он ведь в конце концов умирает, не так ли? Он всегда умирает и никогда ничего не помнит. Какое вам до этого дело? Вы что, пытаетесь мстить?

– Нет. Не совсем.

– Вы же не думаете, что я поверю, будто вы идете на все эти хлопоты ради того, чтобы спасти жизнь нескольким обыкновенным, смертным женщинам, к тому же проституткам?

– Думаю, я мог бы, – осторожно ответил я. – Боюсь, я должен.

– Но проституток всегда убивают, во все времена! Почему вы должны тратить свое время на то, чтобы разделаться с человеком, который прикончил нескольких из них?

– Не беспокойтесь, это не нарушит ход истории. События всемирного значения, которые должны произойти, произойдут.

– Но зачем вам в это вмешиваться? Ради бога, сидите себе спокойно и радуйтесь жизни.

Я откинул голову назад, чтобы лучше рассмотреть звезды над нашими головами.

– Через двадцать с небольшим лет человек ступит на поверхность Луны. Сотни тысяч погибнут во Вьетнаме без какой-либо необходимости. В этом мире людей будут пытать, убивать, в том числе детей. Кровь и слезы будут литься нескончаемым потоком. Мы знаем все это и… ничего не предпринимаем. Я не говорю о том, что мы должны изменить мир. Полагаю, мы не знаем, как это сделать. Но каково же будущее человечества, если в мире творятся и дальше будут твориться такие вещи? Мы… должны что-то делать.

Акинлей всплеснула руками.

Этот жест вызвал у меня прилив раздражения. Я отвернулся и снова запрокинул голову, разглядывая небо и пытаясь различить очертания отдельных созвездий. Откровенно говоря, мои слова и мне самому показались неубедительными. Я горячо говорил о несовершенстве окружающего мира, но каким образом я собирался сделать его лучше? Отняв жизнь у человека, который пока еще никого не убил?

– У смертных всего одна жизнь, и большинство из них не пытаются что-либо менять, – после долгого молчания сказала Акинлей. – Только некоторые. Это так называемые «великие» люди. Они или чем-то очень сильно разгневаны, или им так сильно досталось, что у них остается только один путь – бить в ответ и пытаться изменить то, что их окружает. Но, Гарри, всех людей, которых считают «великими», объединяет одно – они почти всегда одиноки.

– Верно. Но меня это не беспокоит, – ответил я. – Я ведь не принадлежу к их числу.

– Нет, не принадлежите. И я полагаю, что это делает вас самым обыкновенным убийцей.


После нашей встречи я долго гулял вдоль берега моря, глядя, как волны с рокотом накатываются на черные камни и белый песок. А Акинлей отправилась на своей яхте к следующей вечеринке, следующей выпивке, следующему приключению.

– Меня не перестает удивлять только одно, – сказала она незадолго до того, как мы расстались. – Это то, насколько откровенны становятся люди, когда чувствуют себя не в своей тарелке.

Я тихонько вздохнул. Готовность людей рассказывать другим о своих самых сокровенных секретах для меня давно уже стала чем-то совершенно обыкновенным и привычным.

Я точно знал: Ричард Лисл станет убийцей. Неужели я буду ждать, пока это случится?

Я отправился в Лондон. Розмари Доусетт жила на юге британской столицы, в Бэттерси. Этот район города по-прежнему был сильно задымленным. В свое время я стал агентом секретной службы, чтобы овладеть специфическими навыками. К тому же для меня это было чем-то вроде интеллектуального вызова. Не последнюю роль сыграло и мое желание разобраться, насколько реальны были те угрозы, с которыми спецслужбы так рьяно боролись. Так или иначе, теперь приобретенное мною умение делаться незаметным было как нельзя более кстати. Сидя за столиком, я наблюдал за тем, как Розмари атакует клиентов, словно торпеда беззащитные танкеры, и прислушивался к тянущему холодку, который неизменно возникал у меня в животе при мысли о том, что было между нами раньше. Да, конечно, в основе наших отношений лежали деньги, но когда человек одинок, он способен без труда раскрасить в романтические цвета даже такое убожество.

Я нашел Ричарда Лисла и держал его под постоянным наблюдением. Он казался вполне обычным молодым человеком. На первый взгляд ничто не выдавало в нем будущего убийцу. У него даже была довольно приятная внешность. Он спал с проститутками, расплачивался с ними по оговоренной цене и имел репутацию неплохого парня, хотя и немного странного. Его коллеги по работе поддерживали с ним вполне дружеские отношения, но близко не сходились. Проникнув в квартиру Лисла в Клэпэме и тщательно обыскав ее, я не обнаружил ни потенциальных орудий убийства, ни пыточных инструментов, ни следов крови, ни человеческих останков. Единственной неприятной особенностью жилища Ричарда был запах подгоревшего бифштекса с луком. Радиоприемник был настроен на волну внутренней службы Би-би-си, а все немногочисленные книги и журналы, которые мне удалось обнаружить, были посвящены радостям загородной жизни. Я без труда представил себе Ричарда Лисла пенсионером, мужчиной шестидесяти с небольшим, прогуливающимся с собакой на поводке по зеленому лугу, а затем заглядывающим в небольшой паб, где все его знают, называют Ричем или Диком и с удовольствием угощают пинтой-другой эля. Я увидел все это так же ясно, как до этого видел нож в его руке перед тем, как он вонзил клинок в мое тело. Однако пока он этого не сделал.

Можно ли спасти Ричарда Лисла? Я вспомнил слова Винсента, кембриджского студента, произнесенные в момент, когда мы с ним пили виски у меня в кабинете: «Вы должны задать себе вопрос: перевесит ли добро, которое вы сделаете другому человеку, помогая ему решить его проблему, – так вот, перевесит ли это добро тот ущерб, то чувство усталости и опустошенности, которыми ваша доброта грозит вам? Я знаю, это звучит не очень-то благородно, Гарри, но получается, что если вы будете вредить себе, защищая интересы других, и если так же будут поступать другие люди, это не только не улучшит мир, но даже усугубит царящий в нем хаос».

Две недели спустя я, следуя по пятам за Ричардом Лислом, увидел, как он вошел в квартиру Розмари Доусетт. Он оставался у нее в течение часа, а когда снова появился на улице, вид у него, как мне показалось, был чуть более радостный и довольный, чем обычно. В тот момент, когда он скрылся в темноте, Розмари, стоя в дверях, улыбнулась, глядя ему вслед. На следующий день я купил пистолет.

Глава 38

Мне прежде еще никогда не приходилось хладнокровно убивать.

Сидя в квартире Ричарда Лисла зимней ночью 1948 года в ожидании прихода хозяина и прислушиваясь к тому, как похрустывает намерзающий на оконных стеклах иней, я нисколько не сомневался, что в нужный момент смогу нажать на спусковой крючок. Меня беспокоило другое: то, насколько твердо я был уверен в правильности своего решения. Не стану ли я, следуя этим путем, настоящим социопатом? Я снова и снова спрашивал себя, как мне следует себя вести в сложившейся ситуации. Должен ли я плакать, кусать губы, испытывать сильное нервное напряжение? Ничего подобного не было и в помине. Я надеялся, что, быть может, мое тело каким-то образом выразит свое отрицательное отношение к тому, что я собирался сделать, подав мне какие-то сигналы в виде психосоматических расстройств, – но и тело молчало. В течение нескольких часов, сидя в темноте и тишине, я корил себя за отсутствие малейших угрызений совести, но поделать с собой ничего не мог.

В квартиру Ричарда Лисла я проник в 9.12 вечера и расположился с пистолетом на коленях на стуле в гостиной, которая служила хозяину одновременно спальней и отчасти даже кухней.

Лисл появился только в 1.17 ночи. Он был не пьян, но слегка навеселе. Когда он увидел меня, мои руки в черных перчатках и пистолет с глушителем, весь хмель разом вылетел у него из головы. Я убедился, что перед лицом смерти инстинкт самосохранения оказывается сильнее алкоголя.

Мне надо было застрелить его сразу. Но когда я увидел его стоящим в дверном проеме, с ключами, висящими на указательном пальце, в шерстяной коричневой куртке поверх грубого зеленого свитера, с посеревшим от ужаса лицом, я на какой-то миг словно оцепенел. Я вовсе не собирался с ним разговаривать – мне нечего было ему сказать. Но в тот момент, когда я положил палец на спусковой крючок, он вдруг выпалил:

– У меня почти ничего нет, но я готов отдать вам все, что имею.

Я заколебался, затем снова поднял оружие.

– Не делайте этого, пожалуйста, – почти шепотом произнес Лисл, не зная, что мое решение окончательное и ничто не может заставить меня отказаться от его осуществления. Он упал на колени, по щекам его заструились слезы. – Я не сделал ничего плохого.

Я мгновение подумал над его словами. И выстрелил.

Глава 39

Мне понравились русские поезда.

Не из-за комфорта – его в них нет и в помине. И не из-за скорости – о ней тоже смешно говорить, если учесть, какие гигантские пространства им приходится пересекать. Дело в другом. Русские поезда, по крайней мере те, в которых мне довелось путешествовать ранней весной 1956 года, понравились мне по той причине, что трудности, которые приходится преодолевать их пассажирам, создают между попутчиками атмосферу настоящего человеческого единения. Благодаря этому долгая поездка кажется значительно менее скучной и утомительной.

Мои попутчики, вместе с которыми я с новыми документами ехал из Ленинграда на северо-восток, выглядели весьма бодрыми, хотя трудно было назвать их по-настоящему жизнерадостными.

– Место, откуда я родом – настоящее дерьмо, медвежий угол, – рассказывал Петр, семнадцатилетний парень, с большим энтузиазмом воспринимавший перспективу ежедневной одиннадцатичасовой работы в литейном цеху. – И само место, и люди там – дерьмо, по-другому не скажешь. Там, куда я еду, все совсем иначе. Там я стану человеком, буду заниматься серьезным делом. Там я встречу девчонку, которая меня полюбит. У нас с ней родятся дети, и у них будет нормальная жизнь.

– Петр у нас оптимист, – вставила Виктория, девятнадцатилетняя девушка, собирающаяся заняться изучением аграрной политики. – И я тоже. Знаете, как мои родители мною гордятся? Мама у меня не умеет ни читать, ни писать.

Громыхание деревянной коробки, в которой лежали костяшки домино, возвестило о появлении Тани. Мы тут же бросились в купе и стали готовиться к игре, продумывая свою будущую стратегию не менее тщательно, чем Наполеон планировал свою военную кампанию. У меня не было никаких иллюзий по поводу моих попутчиков. Я прекрасно понимал, что их энтузиазм вызван наивностью, а их представления о внешнем мире на редкость примитивны. Я легко мог представить, как Виктория, подобно Ольге, лет через пятьдесят будет раздраженно ворчать, что добрые старые коммунистические времена прошли. Но вот вопрос: можно ли наивностью оправдывать невежество? Сидя в купе, где пар от дыхания пассажиров белым снежным налетом оседал на окне, я снова и снова задавал себе этот вопрос и не находил на него ответа.

После семи часов почти непрерывной игры в домино разговоры в купе практически прекратились. Мои попутчики то и дело задремывали в сидячем положении. Зажатый с двух сторон телами сапожника и солдата, возвращающегося домой после окончания срочной службы, я раздумывал о том, каким должен быть мой следующий шаг. Я разыскивал таинственное место под названием Петрок-112. Было очевидно, что, если кто-то захочет мне в этом помешать, он легко сможет заранее просчитать мои действия. Поэтому вряд ли стоило надеяться, что с новыми документами я не привлеку внимания. Значит, мне, возможно, следовало поискать обходные пути.

Однако у меня были чистые документы, деньги и оружие, и это вызвало у меня такой выброс адреналина, что я решил идти напролом.

На вокзале дежурили военные, местные парни, в основном в звании рядовых. Их средний возраст составлял не более двадцати трех лет. Скорее всего, им передали мой словесный портрет, но моей фотографии у них, по всей видимости, не было. Я вынул из открытого рюкзака одного из моих попутчиков почти пустую бутылку водки, прополоскал жгучим напитком рот, побрызгал им, словно одеколоном, на руки и шею, втер немного в глаза, отчего они немедленно покраснели и стали слезиться, и присоединился к выстроившимся в длинный хвост остальным пассажирам, сходившим с поезда. Солнце уже садилось – его темно-оранжевый диск почти скрылся за горизонтом. Перрон был покрыт черно-серой смесью подтаявшего снега и грязи.

– Имя! – выкрикнул охранник в солдатской форме.

– Михаил Камин, – не вполне внятно пробормотал я, дыша водочными парами в лица проверяющих. – Где я могу найти моего двоюродного брата?

Охранник изучил мой паспорт – документ не вызвал у него никаких вопросов, – после чего внимательно уставился мне в лицо. Что-то в нем, по-видимому, показалось ему подозрительным.

– Снимите шляпу! – потребовал он.

Я послушно выполнил команду. Изображая пьяного, очень легко перегнуть палку. Помня об этом, я, стараясь не переигрывать, ограничился тем, что смял в руке поля шляпы, задумчиво пожевал верхнюю губу и уставился на проверяющего бессмысленным взглядом.

– Какова цель вашего прибытия? – заученно спросил он.

– Я к двоюродному брату приехал, – ответил я. – Помирает он.

– Кто ваш двоюродный брат?

– Его зовут Николай. Он живет в большом доме. Вы должны как-то на него воздействовать. В смысле дом у него здоровенный, а когда я как-то попросился к нему пожить немного, он меня не пустил.

Я выдохнул в сторону солдата еще одну солидную порцию сивушного аромата. Он сморщился и вернул мне документы.

– Проходи! – приказал он. – И проспись как следует!

– Спасибо, товарищ, спасибо, – пробормотал я и, спотыкаясь, вышел на покрытую слякотью улицу. Жидкая грязь тут же обильно забрызгала мне брюки.

Город, если только то, что открылось моему взгляду, можно было назвать городом, назывался Плоские Пруды. Его единственная улица состояла из жалких деревянных лачуг, утопающих в грязном снегу. Все это выглядело как пародия на городок из американских вестернов. Сразу становилось ясно, что Плоские Пруды – не станция, а полустанок, куда люди приезжают только для того, чтобы пересесть с одного поезда на другой. Дорог в обычном понимании этого слова в селении не было. Ими назывались узкие полосы, где грязь была более или менее плотно утрамбована колесами автомобилей и ногами людей. К двери единственного магазина была прилеплена бумажка с надписью «Яиц нет», а на крыльце стоял инвалид с костылями. Плоские Пруды являлись, судя по всему, последним оплотом цивилизации, за которым простирались дикие, неосвоенные земли. Единственным приметным строением в городке было приземистое здание рядом с железнодорожными путями, из труб которого в небо валил густой черный дым. В нем, как оказалось, находилась печь для обжига кирпичей, из которых возводились сооружения на территориях, расположенных к северу от Плоских Прудов, в частности, в поселениях под претенциозными названиями, такими как Институт-75 или Коммуна-32.

Сунув деньги водителю грузовика с кирпичного завода, который ехал на север, в Петрок-111, я забрался в почти полностью забитый кузов. Три часа мы ехали по прямому, как стрела, проселку, и кирпичи с шорохом и стуком ерзали и подпрыгивали всякий раз, когда колеса машины попадали на неровности дороги. От еще не остывших кирпичей веяло теплом, и под шум двигателя я едва не задремал. Наконец грузовик резко затормозил, и раздался веселый крик водителя:

– Петрок-111! Надеюсь, поездка вам понравилась!

С трудом двигая затекшими руками и ногами, я выбрался из кузова, а водитель и его помощник принялись разгружать машину, перебрасывая привезенные кирпичи в большую груду точно таких же, сложенную у дороги. Осмотревшись, я увидел неподалеку тусклые огоньки поселка и не без труда различил очертания жилых домишек и магазина. Самым заметным строением в Петроке-111 была ректификационная колонна нефтеперегонного завода.

Найдя в стылом северном небе Полярную звезду, я спросил у моих спутников, как далеко находится Петрок-112.

Они громко рассмеялись.

– В двух часах езды, – ответил один из них. – Да только тебе там делать нечего, приятель. Там одни только солдаты да ученые.

Попрощавшись, я побрел туда, где, по моим расчетам, должен был находиться центр поселка.


Пытаться найти временное жилище было бы неразумно – меня наверняка уже разыскивали. Однако и ночевать на улице из-за холода было невозможно. Черные лужи талой воды к ночи покрылись коркой льда. Я бродил по неосвещенным переулкам, ощупью пробираясь между домами и ориентируясь по фонарям нефтеперерабатывающего завода, пока не наткнулся на некое подобие бара. Правда, вывески на нем не было, но внутри это место выглядело весьма типично – такие заведения есть, наверное, в любом городе и поселке любой страны. Вероятно, когда-то это был обычный жилой дом, но теперь он каким-то образом трансформировался в нечто совсем иное. В центре довольно большого помещения располагалась большая печь. Вокруг нее за столами, сколоченными из неструганых досок, сидели люди и в лунном свете, проникавшем в окна, накачивались спиртным. Мое появление вызвало удивленные взгляды, но никто из посетителей не произнес ни слова. Усевшись у печи, я протянул хозяйке заведения, беззубой старухе, несколько рублевых бумажек и получил стакан алкогольного напитка, мало чем отличающегося от антифриза, и миску с бобами и рисом.

– Я приехал к своему двоюродному брату, – сказал я. – Он умирает. Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы отвезти меня в Петрок-112?

– Завтра, завтра, – пробурчала старая карга, и на этом разговор закончился.

Глава 40

Под утро я заснул. Когда меня разбудил резкий толчок, я инстинктивно сунул руку в карман с пистолетом, полагая, что пришли меня арестовывать. Однако вместо солдат я, открыв глаза, увидел перед собой человека с круглым, как луна, лицом. Глаза его сияли. Человек с интересом рассматривал меня, улыбаясь до ушей.

– Это вы собирались ехать в Петрок-112? – спросил он, видя, что я окончательно проснулся. – Если хотите, я вас отвезу.

Названная им цена показалась мне грабительской. Транспортное средство, имевшееся в его распоряжении, представляло собой старый немецкий штабной автомобиль. Вид его вызвал у меня изумление, хотя удивить меня довольно трудно. Металл на дверях и на крыльях машины проржавел насквозь, превратившись в хрупкую оранжевую корку. Из сидений торчали пружины, небрежно прикрытые старыми одеялами. Спереди и по бокам еще угадывались белые нацистские кресты. Заметив, что при виде странного агрегата у меня слегка отвисла челюсть, хозяин авто улыбнулся еще шире.

– Мой отец убил двух немецких полковников и майора и даже краску не попортил, – пояснил он. – Бах, бах, бах! Три выстрела – три трупа. Три револьверные пули с мягким наконечником – и дело в шляпе. Потом отец погиб где-то в Польше. А машина вот осталась. Ну что, поехали?

Вскоре после того, как машина тронулась с места и набрала скорость, я убедился, что, не обладая выдающейся плавностью хода, она тем не менее вполне исправна.

– Спасибо, – пробормотал я, – за новые впечатления. На таких автомобилях мне еще ездить не приходилось.


Всю дорогу до селения под названием Петрок-112 я просидел молча. Ежась от холода – через множество щелей в салон машины без труда проникал ледяной встречный ветер, – я раздумывал над тем, что делать дальше. Было очевидно, что меня уже ищут. Возможностей проникнуть в поселок незаметно у меня не было, а удача, которая до сих пор мне сопутствовала, рано или поздно должна была от меня отвернуться. Со всей очевидностью вставал вопрос: готов ли я умереть ради того, чтобы получить нужную мне информацию? Понятно, что, будь у меня выбор, я предпочел бы быструю и легкую смерть, а не долгие допросы на Лубянке. Обдумав все еще раз, я пришел к однозначному выводу: что бы ни случилось, я не могу умереть, не получив максимум сведений о Виталии Карпенко и Петроке-112. Следовало ли считать мою миссию самоубийственной? Трудно сказать. Так или иначе, я был готов выполнить ее до конца, поскольку информация, которую я рассчитывал получить, могла с лихвой перевесить все негативные последствия моей гибели, в частности, изрядную скуку очередного проживания уже известной мне жизни. Да, моя миссия была безрассудной и опасной, но она была настоящим приключением, а в моих жизнях мне выпадало так мало приключений…

Если Петрок-111 был просто захолустным поселением, возникшим вокруг нефтеперерабатывающего завода, то Петрок-112 представлял собой нечто совсем другое. Он состоял из низких прямоугольных бетонных бараков без окон, а по периметру был обнесен забором, над верхним краем которого в несколько рядов была натянута колючая проволока. Проселочная дорога упиралась прямо в ворота, на которых огромными буквами было выведено: «ПЕТРОК-112. ПРЕДЪЯВИТЕ ПРОПУСК». В небольшой белой будке у въезда я увидел двух охранников в милицейской форме, слушавших радио. При виде машины один из них торопливо вышел наружу и махнул рукой, приказывая нам остановиться. Водителя он, судя по всему, узнал, поскольку довольно приветливо похлопал его по плечу. Однако когда он, обойдя машину, приблизился ко мне, лицо его заметно посуровело. Пальцы охранника крепче сжали ремень винтовки, висевшей у него на плече.

– Ваши документы, товарищ! – громко произнес он не терпящим возражений голосом, в котором, как мне показалось, прозвучало нечто большее, чем рутинная строгость.

Решившись на выполнение самоубийственной миссии, я заранее пообещал себе, что в любых ситуациях буду стараться держаться с достоинством. Поэтому, выйдя из машины, вплотную приблизился к охраннику и сказал:

– Ко мне надо обращаться «товарищ капитан».

Охранник с удивленным лицом встал по стойке смирно – видимо, это была инстинктивная реакция, выработавшаяся у него в результате долгой муштры. Я по опыту знал, что запугивание дает наилучшие результаты, если вести себя без грубости, но при этом держаться уверенно, а говорить негромко и спокойно.

– Где ваш командир? – спросил я. – Он ждет меня. Вам понятно?

– Так точно, товарищ капитан! – пролаял охранник. – Но я должен проверить ваши документы.

– Я Михаил Камин, из госбезопасности.

– Я обязан посмотреть ваши бу…

– Нет, – мягко прервал я охранника. – Вы должны проверять документы у крестьян, доставляющих зерно, у сержантов и офицеров – словом, у всех, кто проходит или проезжает через эти ворота. Но не у меня. Моих документов тебе лучше не видеть, сынок. Потому что это документы человека, которого здесь нет. Меня здесь сейчас нет, понятно? Потому что если бы я был здесь, у тебя, черт побери, возникли бы большие проблемы.

Мальчишка дрожал словно в лихорадке: он понимал, что оказался между двух огней. С одной стороны, ему грозила кара за невыполнение приказа своего начальства, с другой стороны – кара за неподчинение мне, суровость которой он даже не мог оценить, поскольку не знал, кто я такой. Похоже, пора было приступать к решительным действиям.

– Это хорошо, что ты добросовестно выполняешь свой долг, сынок, – сказал я, подавляя желание покровительственным жестом потрепать парня по плечу. – Но позволь тебе напомнить, что твой долг, помимо прочего, состоит в том, чтобы беспрекословно подчиняться представителям высшего командования. Поэтому будет лучше, если ты проводишь меня к своему командиру, чтобы я не стоял здесь на холоде, рискуя напрочь отморозить яйца в вашей глуши. Ну что скажешь?

Трудно сказать, что сработало в большей степени – оказанное мной на молодого охранника психологическое давление или неожиданно произнесенное грубое слово. Разумеется, часовой знал, что объявлена тревога и что экстренно разыскивается некий человек. Но как раз в этой ситуации появление на контрольно-пропускном пункте офицера госбезопасности, которому необходимо было срочно переговорить с командиром расквартированной в поселении части, казалось вполне вероятным и легко объяснимым. Видимо, мой собеседник рассудил, что человек, желающий встретиться с командиром, вряд ли мог оказаться иностранным агентом. Впрочем, возможно, он вообще не рассуждал.

– Пойдемте со мной, товарищ капитан! – сказал он, взял под козырек и, повернувшись кругом, повел меня внутрь периметра.

Глава 41

Однажды мне довелось жить в поселении, похожем на Петрок-112. Это было в Израиле. Проведя перед этим добрых сто двадцать лет в почти беспрерывных пьянках и оргиях, я вдруг решил стать праведником, в поте лица занимающимся сельскохозяйственным трудом. По иронии судьбы отправиться в Землю обетованную меня надоумила любительница сладкой жизни Акинлей – та самая, которая неодобрительно отзывалась по поводу моего намерения убить Ричарда Лисла. Она в то время – а это был 1971 год – жила в Гонконге. Мне тогда было пятьдесят два года, и я всерьез раздумывал над тем, не начать ли мне употреблять героин.

– Вы хоть понимаете, какой вы счастливец? – спросила она, лежа в шезлонге под звездным небом и наблюдая за тем, как ее служанка, бесшумно ступая, готовит шприцы для инъекций. – Вы можете делать со своим телом все что угодно. Вы можете умереть от счастья, а потом родиться снова!

– Надеюсь, они чистые? – спросил я, с подозрением глядя на шприцы, лежащие на серебряном подносике.

– Господи, Гарри, какая вам разница? Ну да, они чистые. Мне их доставил Хонг – парень, который работает на китайскую мафию.

– Как вы с ним познакомились?

– Обыкновенно. – Акинлей пожала плечами. – Парни из триад здесь контролируют все рестораны и прочие увеселительные заведения. Если у вас есть деньги и если вы достаточно общительны, вы волей-неволей знакомитесь с большим количеством людей.

Соскользнув с шезлонга, Акинлей засучила мне рукав и хихикнула, глядя, как на моей перетянутой резиновым жгутом руке вздуваются вены. Затем взяла с подносика один из шприцев, наполненный янтарного цвета жидкостью. Вероятно, в этот момент на моем лице появилось выражение беспокойства, потому что моя знакомая игриво шлепнула меня ладонью по предплечью.

– Только не говорите мне, Гарри, что вы никогда раньше этого не делали, – промурлыкала она.

– К тому времени, когда у меня появились деньги и много свободного времени, я привык думать, что употребление наркотиков – крайне вредная привычка, – твердо сказал я.

– Не следует всерьез относиться к тому, что говорят простые смертные, – заявила Акинлей. – Мы сделаны из другого теста.

Она сделала укол очень удачно – я почти ничего не почувствовал.

Ощущения, которые испытывают наркоманы, называют эйфорией. Со временем я пришел к выводу, что это совершенно пустое, ничего не выражающее слово. Впрочем, трудно, практически невозможно найти точное определение бесконечному, ни с чем не сравнимому счастью, чувству полной, ничем не стесненной свободы. Поэтому слово «эйфория» можно принять как рабочий термин, который лишь обозначает состояние наркотического опьянения, но не отражает никаких его особенностей.

Я почувствовал, как мои руки и ноги наливаются тяжестью, как у меня сохнет во рту, но никакого дискомфорта при этом не ощутил. Все это уже не имело для меня никакого значения. Я вдруг понял, что могу преобразить существующий мир, сделать его лучше. Я видел, как Акинлей сделала укол себе, а потом и служанке, которая вскоре после этого положила голову хозяйке на колени, словно ласковая кошка. Мне захотелось рассказать им, что мне пришла в голову замечательная идея, что моему уму открылась суть всего сущего, но я понял, что вряд ли смогу им что-то растолковать.

Опиаты подавляют сексуальное влечение, но я почувствовал, что Акинлей поцеловала меня. Мы уже не были молодыми любовниками, но это не имело никакого значения – наша любовь представляла собой нечто такое, что было так же трудно объяснить или описать, как состояние эйфории. Служанка начала танцевать, и вскоре мы с Акинлей присоединились к ней. Через какое-то время служанка, продолжая кружиться в танце, оказалась на носу яхты. Мои ноги были словно налиты свинцом, поэтому я последовал за ней ползком. Акинлей, подойдя к девушке, поцеловала ее в шею и стала шептать ей что-то на ухо. Служанка рассмеялась, затем перелезла через бортовое ограждение и головой вниз бросилась в воду.

Ее тело прибило волнами к берегу два дня спустя. Полиция пришла к выводу, что девушка покончила с собой.

Ее похоронили в безымянной могиле. На похороны никто не пришел, даже родственники, да и были ли они у несчастной девушки – неизвестно. Акинлей на своей яхте покинула порт, так и не сказав мне, как звали погибшую. Через три часа после того, как гроб с телом утопленницы опустили в землю, я отправился в Израиль и обосновался в одном из поселений на Голанских высотах. Я не был евреем и не испытывал особых симпатий к израильскому режиму, но ничего лучше не придумал. Какой-то фермер нанял меня ухаживать за апельсиновыми деревьями и собирать урожай. В течение семи месяцев я просыпался на рассвете, целыми днями занимался физическим трудом, питался одним хлебом, не читал газет, не смотрел телевизор, не слушал радио и не разговаривал ни с кем, кроме обитателей поселения. Жил я в деревянной хижине вместе с тринадцатью другими рабочими, спал на жестком деревянном топчане. Когда фермер был недоволен моей работой, он отчитывал меня, словно мальчишку. Члены его семьи считали меня сумасшедшим, потому что не могли понять, с какой стати светловолосый англичанин приехал в чужую страну, чтобы ползать в пыли под палящим солнцем. Иногда из соседних деревень приходили мальчишки и молча пялились на меня. Никто из нас не выходил за границы поселения в одиночку из страха, что на нас нападут люди, чьи земли мы заняли. Потом мы вообще перестали покидать его, прячась за белым каменным забором.

Я работал на плантации до того самого дня, когда ко мне подошла жена нанявшего меня фермера, села рядом и сказала:

– Я думаю, вам надо постараться забыть все плохое.

Это была крупная женщина в черном парике. На животе у нее был повязан черный передник.

– У вас на душе какая-то тяжесть, – сказала она и провела рукой по внутренней стороне моего бедра. – Я не знаю, что стало тому причиной. Но прошлое – это прошлое, Гарри. Вы должны жить настоящим. – Рука женщины скользнула выше. – Не надо ни о чем жалеть. Жалеть о прошлом бессмысленно.

Прежде чем женщина добралась до цели, я взял ее за запястье и осторожно положил ее руку ей на колени. Она вздохнула и посмотрела в сторону.

– Это была всего секунда, – сказала она. – Всего секунду ваша рука прикасалась к моей, но эта секунда прошла, и все кончилось. Прикосновение оборвалось, и оно уже никогда не повторится. Все позади, в прошлом. Оставьте то, что мучает вас, позади.

Потом женщина резко встала, отряхнула передник, одернула юбку и отправилась по своим делам.

Ночью я уехал, ни с кем не попрощавшись.

Глава 42

Пятнадцатью годами раньше и на несколько прожитых мной столетий позже Петрок-112 напомнил мне то израильское поселение. Ночной тишиной, бараками и хижинами, в которых жили работающие в нем люди, забором, отгораживающим поселок от остального мира. В Израиле над нашим поселением, словно монумент, возведенный в честь чуждого мне бога, нависали Голанские высоты. В Петроке-112 ту же роль выполняли огромные строения из серого бетона, храмы, построенные во славу новых божеств – атома и цифры.

Я шел по территории поселка не торопясь, вальяжно – так, как обычно ходят высокопоставленные проверяющие. В Петроке-112, объекты которого уходили в глубь земли как минимум на столько же этажей, насколько и вверх, к серому северному небу, охранники и часовые попадались мне на каждом шагу. Они бросали на меня подозрительные взгляды, но поскольку со мной был сопровождающий, который к тому же то и дело демонстрировал почтительное ко мне отношение, вопросов не задавали.

Мы вошли в какое-то здание с бетонными коридорами, ярко освещенными люминесцентными лампами. В коридорах не было никаких указателей, кроме малопонятных обозначений на стенах вроде В-1 или М-2. Зато я заметил предупреждающие таблички, на которых было написано, что все, кто находится в здании, должны постоянно носить счетчики радиации. Меня это несколько удивило – ведь я был не на ядерном полигоне. В одном месте я увидел на стене большой плакат с изображением ученого, солдата и рабочего, которые со счастливым видом шли по полю, залитому солнечными лучами. Навстречу нам то и дело попадались люди, в том числе гражданские. Они были одеты не в лабораторные халаты, как я ожидал, а в неуклюжие ватные телогрейки, словно мы находились не на режимном объекте, а на каком-нибудь складе промышленной продукции. Время от времени мы проходили мимо тяжелых бронированных дверей с надписью: «Посторонним вход воспрещен».

Кабинет командира спецобъекта был небольшой комнатушкой, расположенной рядом с платформой для доставки грузов. На столе в комнате стояла большая черно-белая фотография, на которой был запечатлен мужчина, держащий на весу ручной пулемет. Туловище мужчины было крест-накрест опоясано пулеметными лентами. Командир оказался болезненно худым человеком. Голова с острым, выдающимся вперед носом сидела на таком тщедушном теле, словно его обладатель пережил многомесячный голод и так и не смог восстановиться. Он сидел за столом, на котором выстроилась целая вереница телефонов. При нашем появлении глаза его злобно сверкнули.

– Это еще что такое? – сердито рявкнул он.

Я решил продолжать действовать в том же стиле, в каком начал. Роясь в карманах в поисках документов и делая вид, что никак не могу их найти, я так же громко, как хозяин кабинета, пролаял:

– Михаил Камин, госбезопасность. Вам от нас звонили.

– Никогда про вас не слышал, – немного сбавив тон, сказал командир.

– В таком случае вам надо сменить адъютанта. Я добирался сюда восемь часов и не собираюсь понапрасну терять время, – жестко заявил я. – Вы получили описание подозреваемого?

Командир перевел взгляд с меня на сопровождавшего меня рядового. Хозяину кабинета платили за то, чтобы он думал, а не просто выполнял чьи-то команды. Следовательно, он не мог позволить, чтобы посторонний в присутствии его подчиненных говорил с ним без должного почтения. Поняв, что его мысли приняли крайне нежелательное для меня направление, я ударил кулаком по столу и заорал:

– Проклятье, вы что же, думаете, что внедренный к вам вражеский агент будет сидеть сложа руки и ждать, пока вы разберетесь в своих бумажках?! Нам надо действовать быстро, чтобы его не успели предупредить о провале!

Психологическое давление порой может оказывать на людей удивительный эффект. Во взгляде командира режимного объекта появилось выражение напряженного внимания.

– Вражеский агент? Я ничего об этом не слышал. Представьтесь, пожалуйста, еще раз.

Я несколько театрально закатил глаза, затем повернулся к сопровождавшему меня рядовому и рявкнул:

– Кругом – шагом марш!

Явно растерянный, охранник, поколебавшись, выполнил мою команду. Подождав, пока за ним закроется дверь, я наклонился над столом, заглянул командиру объекта в глаза и велел:

– Вызовите мне по телефону Карпенко.

Хозяина кабинета снова начали одолевать сомнения.

– Я вас не знаю, – твердо сказал он. – Вы появляетесь здесь, чего-то требуете…

Я достал пистолет. Вместе с ним мои пальцы извлекли на свет документы на имя Михаила Камина, которые я положил в один карман с оружием, что было весьма непрофессионально. Впрочем, это мало повлияло на дальнейшее развитие ситуации. Я более уверенно сжал в ладони рукоятку пистолета, и бумаги упали на стол.

– Виталий Карпенко, – повторил я. – Позвоните и вызовите его сюда.

По лицу командира объекта было видно, что в душе его борются героизм и прагматизм. К моему облегчению, прагматизм победил. У меня не было никакого плана на случай, если бы произошло обратное.

Глава 43

Странная все-таки вещь самопожертвование. Для нас, членов клуба «Хронос», не так уж тяжело выполнить миссию, которая изначально подразумевает гибель того, кто ее осуществляет. В конце концов, самым неприятным последствием в этом случае является необходимость еще раз прожить годы, которые предшествовали нашей смерти в столь специфических обстоятельствах. Конечно, мне неприятно было осознавать, что в случае неудачи я буду вынужден прострелить себе голову. Однако поимка и последующие допросы были для меня гораздо более неприятной перспективой, так что я предпочел бы потерпеть скуку уже знакомых мне жизненных отрезков.

При этом мне не раз приходилось встречать простых смертных, которые готовы были расстаться с жизнью только потому, что им отдали соответствующий приказ. Во время высадки в Нормандии я видел, как люди в полный рост шли на пулеметы, хотя у них не было шансов родиться вновь. Не скрою, это казалось мне поразительным.

Словом, я прекрасно понимал, что вполне могу погибнуть из-за какой-то радиодетали, которую почему-то изобрели лет на десять раньше положенного срока.

Командир объекта ясно дал мне понять, какой будет моя дальнейшая участь.

– Не рассчитывайте уйти отсюда живым, – сказал он, пока мы ждали Карпенко у него в кабинете. – Думаю, для вас же будет лучше, если вы не станете еще больше усугублять свое и без того незавидное положение.

Я улыбнулся – по всей видимости, собеседник считал, что моя главная забота состоит в том, чтобы сохранить собственную жизнь.

– Для человека, который находится под дулом пистолета, вы держитесь очень спокойно, – заметил я.

– Я прожил уже немало и прожил хорошо, – сказал он. – А вы еще сравнительно молоды. У вас наверняка есть много причин, по которым вы должны хотеть жить. Вы женаты?

– Это вопрос очень благочестивого человека. Что, если я скажу, что мне нравится жить во грехе?

– Правда? Что ж, если вы поведете себя правильно, не исключено, что радости плоти еще будут вам доступны.

– Это было бы неплохо, – мечтательно вздохнул я. – Благодарю, но проблема в том, что плотские удовольствия рано или поздно приедаются. К тому же с возрастом на эти вещи начинаешь смотреть иначе. В какой-то момент к человеку приходит осознание того, что главное в жизни – не ублажать свою плоть, а думать о душе. А там недалеко и до угрызений совести по поводу того, что жизнь была прожита не так.

– Вы просто не знаете, что такое настоящие радости плоти.

– То же самое мне сказала однажды в Бангкоке профессиональная тайская массажистка.

– Вы не русский.

– Почему вы так решили? Я говорю с акцентом?

– Ни один русский не совершил бы ничего подобного.

– Вы невысокого мнения о своих соотечественниках.

– Вы меня не поняли. Вы не производите впечатления человека, который решился на подобный самоубийственный поступок, потому что ему нечего терять. Но вы непохожи и на человека, который сделал это ради служения какой-то идее. Ваши мотивы мне непонятны…

– И все-таки – почему вы подумали, что я иностранец?

Мой собеседник пожал плечами.

– Считайте, что сработал инстинкт, – сказал он. – И все же вы выглядите как человек, который не пошел бы на подобное безумство, не имея на это серьезных причин. Неужели у вас не было другого пути?

– Подходящего для меня – не было, – ответил я.

Нашу беседу прервал стук в дверь.

– Войдите! – выкрикнул командир.

Вошедший, шагая через порог, бросил через плечо кому-то в коридоре, заканчивая начатую фразу:

– …сейчас слишком занят, так что это невозможно.

Оказавшись в кабинете, человек посмотрел на командира, затем перевел взгляд на меня и улыбнулся.

– Бог ты мой, – медленно и раздельно произнес он. – Не ожидал увидеть вас здесь.

Глава 44

Много жизней назад, в то самое лето, когда мы с Винсентом Ранкисом начали всерьез прощупывать друг друга, но еще до той холодной ночи, когда он, узнав о том, что я являюсь одним из членов клуба «Хронос», наставил мне синяков и шишек, мы с ним плыли в плоскодонке вниз по течению реки Кэм, отталкиваясь от дна шестами.

Мне никогда не нравился такой способ передвижения по воде. Тем не менее он пользовался популярностью в Кембриджском университете, и студенты, а порой и преподаватели, отправляясь на прогулки, нередко использовали именно его. Для студентов подобные поездки считались прошедшими даром, если все обходилось без столкновения с каким-нибудь мостом, посадки лодки на мель, уроненного в воду шеста и хотя бы одного случая падения за борт. Возможно, именно поэтому я с предубеждением относился и к венецианским гондолам, которые казались мне на редкость ненадежными и, на мой взгляд, являлись не столько плавсредством, сколько специальным оборудованием для выкачивания денег из доверчивых туристов.

– Это ваша проблема, Гарри, – сказал Винсент. – Вы никогда не понимали, как можно делать что-то не сразу, а постепенно, по частям.

Я недовольно ворчал всю дорогу, пока мы шли к берегу реки и потом садились в плоскодонку, пока пробирались сквозь скопление других лодок и даже когда Винсент открыл свою походную плетеную корзинку и достал оттуда фляжки с джин-тоником и бутерброды с огурцами, нарезанными аккуратными кружочками.

– Бутерброды с огурцами необходимы нам, чтобы удачно сыграть отведенные нам роли.

– И что же это за роли? – мрачно поинтересовался я.

– Мы с вами являемся живым олицетворением верности теории, согласно которой интеллект и стремление к целесообразности – всего лишь рабы общепринятой модели поведения и приятного, расслабляющего действия солнечных лучей. Мы-то с вами знаем, Гарри, что то, чем мы сейчас занимаемся, – очень странное времяпрепровождение для серьезного студента, а тем более для преподавателя. Но тем не менее мы здесь, – сказал Винсент и погрузил в воду шест.

Остальные участники прогулки захихикали.

Мне не слишком понравились две девушки, которых Винсент решил захватить с собой. Я познакомился с ними только на берегу, раньше их не видел, и потому их присутствие лишь ухудшило мое и без того не лучшее настроение. Одну из них звали Летисия, другая была француженкой – ее имени я попросту не запомнил и вообще различал девиц с большим трудом. Обе наши спутницы были одеты в весьма целомудренные летние платья, их волосы были аккуратно причесаны и заправлены за уши, как у пай-девочек. Тем не менее они, конечно же, прекрасно понимали, что отправиться в летний день на лодочную прогулку с двумя мужчинами – это поступок, который их мамы наверняка бы не одобрили.

– Отец Летисии вроде как биохимик, – шепнул мне на ухо Винсент, – а за француженкой ухлестывает Хью, совершенно отвратительный парень. Но сегодня он играет в теннис. Когда дойдет до дела, Гарри, либо вам, либо мне придется поцеловать француженку в губы, причем так, чтобы Хью это заметил. Момент нужно выбрать со всей тщательностью – в противном случае придется пройти через это второй раз. Нужно, чтобы он увидел, что девушка, за которой он пытается ухаживать, целуется с кем-то другим.

Я отказался взять на себя эту тяжкую обязанность под тем предлогом, что если меня, преподавателя, увидят в лодке с учащимися, это само по себе будет не очень хорошо, а если я при этом еще и буду целоваться с одной из студенток, то это тем более ни в какие ворота не лезет. Винсент в ответ с показным смирением глубоко вздохнул. Когда мы проплывали мимо кортов, он реализовал свой план. Заставив меня и Летисию с помощью шестов удерживать лодку на месте, он принялся обниматься и целоваться со второй девицей. Эта возня привлекла внимание всех, кто находился на берегу. Вряд ли среди них нашелся хоть один человек, который не увидел, как весьма упитанный Винсент страстно прижимает к себе и лобзает стройную француженку.

К моему собственному удивлению, к тому моменту, когда я снова направил плоскодонку по течению и вытер слегка дрожащие руки о штаны, я хохотал во все горло. Ситуация была такова, что я просто не мог больше стоять с мрачным лицом и делать вид, что ненавижу все человечество. Весь мир для меня разом переменился, словно после долгого дождя из-за туч вышло солнце. Даже бутерброды с огурцами, тонкие и безвкусные, показались мне кулинарным шедевром. Дошло до того, что я забеспокоился, как бы Летисия не обиделась на меня за то, что я не последовал примеру Винсента и не попытался обнять и поцеловать ее, хотя она достаточно ясно дала понять, что ничуть против этого не возражала. Неприятность, однако, пришла не с той стороны, откуда я ее ждал: из-за того, что я, стараясь вести себя корректно, воздержался от объятий и поцелуев, в университетском городке пошли слухи, что я гомосексуалист и мои теплые отношения с Винсентом вызваны отнюдь не тем, что мне просто интересно общаться с умным студентом.

– Хорошо, что люди думают, будто хоть кому-то интересно мое тело, – заявил Винсент, когда слухи дошли до него. – Вы не представляете, как трудно в наши дни соблазнять девушек одним только интеллектом и деликатностью.

Почему я не почувствовал это сразу? Почему не понял, кто такой Винсент? Он был новатором. У него был могучий интеллект. Он мыслил нестандартно, странно и порой даже абсурдно.

Как-то раз вечером мы с ним сидели у меня и, приканчивая бутылку джина, в который уже раз обсуждали его дипломную работу.

– Не знаю, не знаю, Гарри, – сказал он. – Мне кажется, что содержание моего диплома не имеет никакого значения.

Никакого значения? Странно, подумал я. Движение звезд, движение атомов – и все это не имеет значения?

– Да-да-да, – подтвердил Винсент и хлопнул в ладоши. – Конечно, это все немаловажно. Но что такое десять тысяч слов дипломной работы? Ровным счетом ничего, верно? А мне еще и предлагают не пытаться охватить все сразу, а сконцентрироваться на какой-нибудь одной проблеме. Как будто можно понять структуру солнца, не понимая природы и особенностей поведения атома! Мы часто говорим о глобальной теории, которая объяснила бы все сущее. Но она не может быть сформулирована в течение пяти минут, по щелчку пальцев! Мы не дождемся появления второго Эйнштейна, который в один прекрасный день проснется и скажет: «Вот оно! Я все понял!» Нет, это невозможно. Это будет долгий путь. Да и невозможно создать одну глобальную теорию, которая объяснила бы все на свете. Это же чепуха.

– Чепуха?

– Цитируя доктора Джонсона, могу уточнить: чепуха всмятку.

Кажется, тогда я сказал Винсенту, что ему лучше сосредоточиться на том, чтобы успешно окончить университет, а уж потом заниматься вопросами происхождения Вселенной.

В ответ он, сложив губы трубочкой, сделал резкий выдох, издав смачный звук, выражающий презрение.

– Вот в этом-то и состоит проблема с вами, преподавателями, – заявил Винсент.

Глава 45

– Бог ты мой, – сказал он. – Не ожидал увидеть вас здесь.

Он был всего на несколько лет старше, чем тогда, когда я видел его в последний раз, – молодой человек со все еще свежим лицом, лишь недавно преодолевший тридцатилетний рубеж. На нем были серые брюки от костюма и начищенные до блеска коричневые туфли. Чересчур просторная зеленоватая гимнастерка плохо сочеталась с ними, но в то же время придавала ему вполне советский вид. Он отрастил не слишком густую кудрявую бородку – вероятно, для того, чтобы казаться старше. Его фамилия была Карпенко, хотя я знал его как Винсента Ранкиса. Следом за ним в комнату вошли двое вооруженных охранников, держа автоматы наготове. Они тут же приказали мне лечь на пол и сцепить руки на затылке, но он одним мановением руки заставил их замолчать и вытянуться в струнку.

– Все в порядке, – сказал человек по фамилии Карпенко. – Я сам этим займусь.

Да, передо мной стоял Винсент Ранкис, которого я знал когда-то как британца, студента Кембриджского университета. Теперь он говорил на безупречном русском. По тому, как он смотрел на меня, нетрудно было догадаться, что он меня помнит. В тот вечер, когда он напал на меня в Кембридже, он не вернулся в свою комнату в общежитии. Я сделал все возможное для того, чтобы его разыскать, но мои попытки оказались безрезультатными.

На какое-то время я лишился дара речи. Все приготовленные мной вопросы при виде Винсента вылетели у меня из головы. Он же сверкнул улыбкой, а затем, глядя на командира объекта, поинтересовался:

– Вы можете на какое-то время оставить нас наедине, товарищ?

Командир посмотрел на меня, встал и направился к двери. Прежде чем шагнуть за порог, он тихо, но вполне различимо сказал на ухо Винсенту:

– Он вооружен.

– Ничего страшного, – ответил Винсент. – Я справлюсь.

Кивком он отпустил охранников и, обойдя командирский стол, уверенно уселся в большое кресло. Затем закинул ногу на ногу, уперся локтем в колено и, обхватив подбородок ладонью, уставился на меня.

– Привет, Гарри, – сказал он после долгой паузы.

– Привет, Винсент.

– Я полагаю, ваше появление здесь связано с Даниэлем фон Тилем?

– Он указал мне дорогу.

– У него было гипертрофированное самомнение. И ужасно неприятная привычка рассказывать всем и каждому о собственной гениальности. Я надеялся, что он поможет мне решить кое-какие вопросы, но в конце концов пришлось его отпустить. Однако этот мелкий пакостник оказался достаточно умен, чтобы запомнить кое-что из технической спецификации. Его следовало прикончить много месяцев назад. А сюда вы, по-видимому, попали благодаря профессору Гулакову. Кстати, он вам понравился?

– Чрезвычайно.

– Боюсь, его отправили в лагеря на перевоспитание.

– Жаль это слышать. Но у вас тут, как я вижу, делаются весьма серьезные дела. Вероятно, вам пришлось прикончить многих, чтобы не допустить утечки информации?

Винсент хмыкнул:

– Вы ведь знаете, как это бывает, Гарри. Нельзя вбрасывать в мир слишком много новых технологий за короткое время, если нет возможности контролировать последствия. Всегда существует риск привлечь внимание – вы как член клуба «Хронос» должны это знать. Кстати, о клубе… Должен ли я ожидать, что здесь следом за вами вот-вот высадится целый десант?

– Членам клуба известно о моих подозрениях, и если я исчезну, они продолжат расследование.

Винсент издал стон и с раздраженным видом поднял глаза к потолку.

– Господи, если бы вы знали, как это скучно, Гарри. Люди не понимают, насколько велика в Советском Союзе степень бюрократизации на уровне среднего звена. Конечно, если вы генеральный секретарь, ваши указания выполняются быстро и беспрекословно. Но если речь идет о руководителях уровнем хотя бы чуть ниже члена Политбюро, для того чтобы начать какой-то проект, или закрыть его, или, скажем, перебазировать какое-нибудь учреждение в другое место, требуется столько согласований, столько бумаг!

– С точки зрения безопасности и конфиденциальности это не очень-то разумно, – заметил я.

– Политика. Каждый пытается добыть компрометирующий материал на всех остальных. Откровенно говоря, я бы не стал перебрасывать объект в другое место, но… Как вы думаете, если вы исчезнете, клуб найдет вас?

– Вероятно, – ответил я, пожав плечами. – А что, это уже вопрос решенный? Я исчезну?

– Не знаю, Гарри, – задумчиво сказал мой собеседник. – А вы что думаете по этому поводу?

Наши взгляды впервые встретились, и я понял, что передо мной вовсе не студент, не тот молодой человек, который целовался в лодке с девушкой на глазах целой толпы, чтобы досадить сопернику, а старый человек, вынужденный жить в молодом теле. Я достал из кармана пистолет и положил руку с оружием себе на колени, держа палец на спусковом крючке. При этом движении взгляд Винсента на мгновение метнулся вниз, после чего он снова устремил его на меня.

– Это ведь не для того, чтобы стрелять в меня, я надеюсь? – осведомился он.

– Это на случай, если у меня возникнут осложнения с возвращением обратно и представлением доклада.

– Ну да. Пустите пулю себе в голову – и дело с концом. Вы решительный человек. Но о чем, собственно, вы собираетесь докладывать?

Я вздохнул:

– Если я попрошу вас рассказать мне, что здесь происходит, это не будет невежливо?

– Вовсе нет, Гарри. Более того, я надеюсь, что, узнав все, вы, возможно, даже присоединитесь к нам.

Мой собеседник встал и жестом поманил меня к двери.

– Ну что, пойдемте? – сказал он.

Глава 46

Мой отец.

Я думаю о моем отце.

Точнее, об обоих моих отцах.

О Патрике Огасте, молча сидящем рядом со мной у очага и ловко чистящем яблоко – так, что кожура снимается одним лоскутком, ни разу не порвавшись.

О Рори Халне, старом человеке с большой опухолью на левой ноге, который в 1952 году в одной из моих жизней отправил мне письмо, в котором сообщал, что проводит отпуск на Холи-Айлэнде, и спрашивал, не присоединюсь ли я к нему. Я в то время был профессором математики. Моя жена Элизабет – экспертом по английской литературе. Лиззи очень хотела иметь детей и винила себя в том, что у нас их не было. Я любил ее – она была доброй женщиной и хорошим товарищем. Я оставался с ней до самой ее смерти в 1973 году после серии инсультов, которые привели к параличу левой части ее тела, и в моих следующих жизнях не пытался ее разыскивать.

«Я буду на Холи-Айлэнде, – говорилось в письме Рори. – Может быть, вы присоединитесь ко мне?»

– Кто такой этот мистер Халн? – поинтересовалась Лиззи.

– Он был хозяином дома, в котором я вырос.

– Вы с ним были близкими людьми?

– Нет. Не в этой жизни.

– Тогда с какой стати он хочет с тобой встретиться?

– Я не знаю.

– Ты поедешь?

– Может быть. Ему, должно быть, недолго осталось жить.

– Гарри, – возмутилась моя жена, – нельзя так говорить.

Поездка в Алнмут на поезде заняла семь часов. Мы сделали остановку в Ньюкасле – там машинист воспользовался свои законным правом на передышку. Когда он снял форменную фуражку, на его слегка закопченном лбу стала отчетливо видна красная полоса. Защитные очки оставили вокруг глаз багровые круги, похожие на гангстерскую маску. Какой-то ребенок, сидящий на коленях у матери, радостно помахал мне рукой с противоположной платформы. Я в ответ сделал то же самое и вскоре пожалел об этом – малыш, глядя на меня, бодро размахивал ручонками все пятнадцать минут, в течение которых наш поезд стоял, и мне волей-неволей приходилось то и дело отвечать на его приветствия. Когда поезд наконец тронулся, моя рука ощутимо ныла, лицевые мышцы от принужденной улыбки сводило судорогой, а в душе поселилось ощущение, что моя поездка – ужасная ошибка. Я быстро просмотрел газету, но поскольку мне уже доводилось читать ее несколько жизней назад, она не вызвала у меня ничего, кроме раздражения. Кроссворд на последней странице тоже меня разочаровал – я ответил почти на все вопросы еще три жизни назад, когда работал в Министерстве иностранных дел.

Поезд прибыл к месту назначения во время прилива, и Холи-Айлэнд в тумане почти не был виден. Я нанял старого лодочника, чтобы он перевез меня на другой берег пролива. На дне его лодки валялись пустые крабовые панцири. За все то время, что мы пересекали водную гладь, он не произнес ни слова. Когда мы добрались до противоположного берега, туман сгустился еще больше, и я лишь с огромным трудом различил несколько белых домиков, стоявших неподалеку от воды. Сквозь влажную серую пелену до меня донеслось жалобное блеяние овец. Остров еще не стал объектом массового туризма. Местное население в основном зарабатывало на жизнь продажей домашней ветчины и сделанных вручную свечей. Холи-Айлэнд был известен как место, куда люди отправлялись на склоне лет, чтобы в уединении поразмыслить о прожитой жизни и, возможно, умереть под сенью старинных кельтских крестов. Разыскать моего отца оказалось легко – приезжих на острове было немного. Мне сказали, что он живет в коттедже, принадлежащем некоей миссис Мэйсон, в комнате на втором этаже. Хозяйка коттеджа, жизнерадостная краснолицая женщина, способная двумя пальцами без труда свернуть шею курице и понятия не имевшая о существовании Национальной системы здравоохранения, встретила меня весьма приветливо.

– Вы, должно быть, к мистеру Халну? – спросила она с улыбкой. – Сейчас я принесу вам чаю.

Я поднялся по крутой лестнице, едва не ударившись головой о балку, и, открыв деревянную дверь с черным металлическим засовом, шагнул в комнату, в которой горел камин. На стенах висело несколько довольно бездарно написанных картин, изображавших море во время штиля. В углу стояла кровать, рассчитанная на одного человека, а у камина – кресло-качалка. В нем полулежал не кто иной, как Рори Эдмонд Халн собственной персоной. Было видно, что, как я и предполагал, жить ему осталось недолго. Взглянув на его желтые слоящиеся ногти и куриную шею, на которой слабо пульсировали вздувшиеся синие вены, я понял, что ему нужны только обезболивающие лекарства и средство для облегчения души. Мне не составило труда догадаться, какая роль была уготована мне.

Присев на край кровати, я поставил сумку на пол. Отец с трудом приподнял тяжелые веки и посмотрел на меня.

– Здравствуйте, мистер Халн, – сказал я.

Когда я видел его в последний раз? Кажется, в текущей жизни это было 25 мая 1925 года, в тот самый теплый весенний день, когда я полностью восстановил в памяти все, что со мной происходило раньше, и твердой рукой написал адресованное в клуб «Хронос» письмо, в котором просил забрать меня из моего скучного детства. Черити Хэйзелмер, неформальный лидер клуба, отреагировала на мое послание очень быстро, сообщив Патрику и Харриет о том, что некий богатый благотворитель намерен оплатить обучение в школе группы детей из малообеспеченных семей и что мое имя включено в список. Радость, с которой я воспринял эту новость, избавила приемных родителей от угрызений совести по поводу того, что они перепоручили заботу обо мне кому-то другому. Я пообещал писать им как можно чаще, хотя оба они с трудом читали по слогам. Они набили мой чемодан поношенной одеждой и усадили в двуколку, которая должна была отвезти меня на станцию. Рори Халн наблюдал за моим отъездом молча, стоя в дверях своего дома. В некоторых из моих жизней он в аналогичной ситуации подходил ко мне, пожимал мне руку и выражал надежду, что я стану умным и храбрым молодым человеком. Однако на сей раз этого не произошло. Я так и не смог понять, что вызвало подобное изменение в его поведении.

Все это было около тридцати лет тому назад. В тех двух случаях, когда я приезжал в дом приемных родителей – в первый раз для того, чтобы поприсутствовать на похоронах Харриет, во второй – чтобы в тягостном молчании провести Рождество с Патриком, – отца я не видел. Он уезжал куда-то то ли по делам, то ли на отдых. И вот теперь он, бессильный, умирающий, сидел передо мной в кресле в чужом коттедже на Холи-Айлэнде – жалкая человеческая развалина.

– Кто вы? – едва слышно пробормотал он непривычно тонким, срывающимся голосом. – Что вам нужно?

– Меня зовут Гарри, сэр, – сказал я и с удивлением услышал в собственном голосе нотки почтения. – Гарри Огаст.

– Гарри? Я послал тебе письмо.

– Поэтому я здесь.

– Не думал, что ты приедешь.

– Что ж… я все-таки решил воспользоваться вашим приглашением.

Я прожил на свете сотни лет. Почему же в присутствии этого человека я снова почувствовал себя ребенком, боязливо прячущим глаза?

– У тебя все хорошо, Гарри? – спросил отец после паузы, которая показалась мне нестерпимо долгой. – Ты богат?

– Я в полном порядке, – сдержанно ответил я. – Преподаю математику.

– Математику? Почему математику?

– Потому что мне это нравится. Это очень… увлекательный предмет.

– У тебя есть… дети?

– Нет. Детей у меня нет.

Отец крякнул – как мне показалось, с оттенком удовлетворения – и ткнул тощим пальцем в сторону очага, давая понять, чтобы я подбросил в камин свежее полено. Я выполнил его просьбу и, присев на корточки у огня, пошевелил кочергой обуглившиеся головешки. Когда я выпрямился, он внимательно посмотрел на меня, и я понял, что хотя тело его уже почти угасло, мозг все еще жив. Ухватив за руку, он заглянул мне прямо в глаза.

– У тебя есть деньги? – снова поинтересовался он. – Ты достаточно богат?

– Я же сказал вам, мистер Халн, я преподаю…

– Я слышал, что ты разбогател. Мои сестры… дом… – Лицо отца исказила гримаса боли, а его кисть, сжимавшая мое запястье, разжалась. – У меня скоро ничего не останется.

Я осторожно присел на краешек кровати.

– Вам нужны деньги взаймы, мистер Халн? – медленно проговорил я, стараясь сдержать гнев. Неужели через двадцать семь лет после того, как мы расстались, человек, не признавший меня одним из своих наследников, пригласил меня на Холи-Айлэнд только для того, чтобы я выступил в роли кредитора?

– Великая депрессия… – пробормотал отец. – Война… Новое правительство… Времена изменились. Констанс умерла, Виктория тоже. Александре приходится работать в магазине, где торгуют чем попало. Титул унаследует Клемент, но он пьет как сапожник. Все, все пропало. Мы продали половину земли, чтобы выплатить долги по закладной за дом. Долги, а не саму закладную! Теперь дом отберут и продадут с молотка. И ничего не останется. Ничего.

Я закинул ногу на ногу, сложил руки на груди, сдерживая захлестнувшую меня волну враждебности, и спросил:

– Вы хотите сказать мне что-то важное, мистер Халн?

– Тебе ведь всегда нравилась Александра, верно? Ты ведь помнишь, она была добра к тебе, когда ты был ребенком.

– Может, она и была добра ко мне, – с горечью произнес я. – Да только мне это не всегда было заметно.

– Клемент – отвратительный тип. Ты знаешь, что у него было три жены? Он хочет распродать все имущество и уехать в Калифорнию.

– Мистер Халн, – сказал я, повысив голос. – Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Я увидел, как в глазах отца, полуприкрытых набрякшими веками, заблестели слезы.

– Ты не должен допустить, чтобы все это умерло, – прошептал он и всхлипнул. – Это ведь и твое прошлое, твое детство, Гарри, – дом, земля. Ты ведь это понимаешь, правда? Я уверен, что ты тоже не хочешь, чтобы все это исчезло.

– Мне очень жаль вас, мистер Халн, – сказал я. – И Александру тоже. Она действительно всегда была доброй женщиной. Но Клемент всегда был мерзавцем, даже в детском возрасте, а ваш дом всегда казался мне каким-то чудовищем, каменным монстром, витриной вашего тщеславия. В нем творились страшные вещи. Констанс была злобной, деспотичной особой, которую всегда интересовала не правда, а то, что она считала правдой. Виктория была наркоманкой. А Лидия – невинной жертвой, над которой вы издевались…

– Да как ты смеешь! – Рори Халн забился в кресле-качалке, словно собирался встать и наброситься на меня, но, разумеется, у него не хватило сил, чтобы подняться, и он остался полулежать, дрожа всем телом. По его щекам вовсю катились слезы. – Как у тебя язык повернулся сказать такое! Ты не смеешь говорить о них так… Ты уехал из дома в раннем детстве. Ты бросил нас и ни разу не оглянулся назад. Как же ты можешь…

– Скажите, – перебил его я, – когда вы насиловали мою мать, она кричала?

Мои слова пригвоздили его к креслу, словно булавка бабочку к картонке коллекционера. Но я решил, что этого мало:

– Однажды я встретил женщину по имени Пруденс Крэннич. Ей довелось принимать роды в первый день нового года в женском туалете на станции Берика-на-Твиде. Во время родов мать ребенка умерла, но я нашел ее родных и поговорил с ее матерью – моей бабкой. Она рассказала мне историю Лизы Ледмилл, которая уехала из дома в поисках счастья и умерла среди чужих людей. Холод – враг тех, у кого сильное кровотечение: он снижает свертываемость и увеличивает риск смерти от кровопотери. Возможно, если бы я родился летом, моя мать осталась бы жива. Конечно, только вы и сама Лиза могли бы сказать, совершили ли вы насилие по отношению к ней. Но она была молодой одинокой женщиной, которая жила в доме своего работодателя и зависела от него. А ее работодатель, крупный, сильный мужчина, был уверен, что его жена ему изменила, и потому, вероятно, находился в психологически надломленном состоянии. Вероятно, вы схватили ее за руку и поцеловали в губы – грубо, бесцеремонно. Наверное, она испугалась и растерялась. Вы пригрозили, что уволите ее. Она стала умолять вас ее не трогать. А вы скорее всего заявили, что будет лучше, если она не станет поднимать шум, потому что в противном случае будет вышвырнута на улицу без всяких рекомендаций и – хуже того – с клеймом шлюхи. Я полагаю, вы убедили себя в том, что если она не кричит, значит, это не изнасилование. Скажите, она кричала, когда вы повалили ее на пол? Кричала или нет?

Костяшки пальцев моего отца, вцепившихся в подлокотники кресла-качалки, побелели от напряжения. Тело его по-прежнему била дрожь – но теперь, как я понял, уже не от гнева.

– Было время, – снова заговорил я, – когда мне хотелось узнать вас получше. Как-то я написал вам несколько писем, в которых рассказал об ужасах, которые мне довелось видеть, о грехах, которые я совершил, и о том, что испытываю сильную душевную боль. Вы мне были нужны. Я надеялся, что хотя вы были практически незнакомым мне человеком, голос крови заявит о себе и вы поймете меня и не станете осуждать. Тогда я все еще видел в вас отца. Вы ответили мне. Это был ответ солдата солдату. Теперь-то я понимаю, что никогда не был для вас сыном. Разве что наследником, причем незаконнорожденным, то есть живым напоминанием о совершенном вами грехе. Но не сыном. Думаю, вы вообще никогда не испытывали отцовских чувств.

Я встал, взял с пола сумку и направился к двери. Затем остановился и сказал:

– На какой-то момент мне показалось, что вы хотите предложить мне как вашему кровному родственнику унаследовать дом – ваше, так сказать, семейное гнездо. Может, подумал я, вы решили, что у меня больше теплых чувств по отношению к этому месту, чем у Клемента. А может, вы надеялись, что я приду в такой восторг от вашего подарка, что превращу усадьбу в своеобразный памятник вам. Ну так вот что я вам скажу. Если бы вы подарили мне дом и всю землю вместе с домом Патрика и Харриет, в котором я вырос, я бы все разрушил, все до основания. Камня на камне бы ни от чего не оставил. А потом построил бы на этом месте какой-нибудь роскошный пансионат для банкиров и их отпрысков. Или казино. Или просто оставил бы землю пустовать – пусть зарастает бурьяном.

Я повернулся и направился к выходу.

Когда я был уже у двери, отец окликнул меня.

– Гарри! Ты не можешь… Это твое прошлое, Гарри. Твое прошлое.

Я, не оглядываясь, шагнул за порог.


Двумя жизнями позже я стал владельцем усадьбы Халнов. Человек, который поспособствовал этому, присутствовал, как и я, на похоронах Констанс, моей бабки. Это была моя тетка Александра. До этого мне ни разу не доводилось бывать на похоронах Констанс – я просто никогда не испытывал никакого желания проводить ее в последний путь. Однако в тот раз все сложилось не так, как обычно. Тетя Александра, которая всегда, во всех моих жизнях, спасала меня, настояв, чтобы меня оставили жить поблизости, на земле, принадлежащей Халнам, поговорила со мной немного, когда мы стояли у могилы, и это несколько сблизило нас. Она была самым здравомыслящим из членов семьи и понимала, куда дует ветер. Я так и не узнал, что именно она сказала моему отцу, но за три месяца до смерти он изменил свое завещание, и дом и усадьба достались мне. Я решил ничего не ремонтировать и не менять, оставил все как есть и основал в усадьбе благотворительное заведение – что-то вроде лечебницы для душевнобольных. Разумеется, после моей очередной смерти все вернулось на круги своя и всем в доме снова стала заправлять Констанс, но мне было приятно думать, что я все же сумел хотя бы на время внести в историю дома Халнов кое-какие изменения.

Глава 47

Мы с Винсентом шли по территории советской военной базы. Если бы мистер Халн мог видеть меня в этот момент, он бы, наверное, сильно удивился.

Винсент не стал отбирать у меня оружие. Собственно, что бы я выиграл, убив его? Если бы я застрелился сам, это также ничего бы мне не дало – мне всего лишь пришлось бы снова пройти через теперь уже порядком раздражавшую меня фазу взросления. При виде Винсента люди расступались, бросая на меня взгляды, в которых нетрудно было заметить недоумение. Однако никто не задал моему провожатому ни одного вопроса. Было видно, что этот молодой человек в поношенной гимнастерке и нелепых штатских брюках занимает на объекте руководящий пост. По мановению его руки открывалась любая дверь, а вооруженные охранники вытягивались в струнку.

– Это очень хорошо, что сюда прибыли именно вы, – сказал он, пока мы спускались в подземные помещения, где воздух был холодным и влажным. – Когда я понял, что изобретенная мною технология попала на рынок раньше положенного времени, я понадеялся, что члены клуба «Хронос», занятые бесконечными пьянками, не обратят на это внимания. Меня удивило, что мой прокол заметили, но я обрадовался, что это сделали вы, Гарри. Вас по-прежнему зовут Гарри?

Я пожал плечами:

– Это имя ничем не хуже любого другого. Ну а вы? Как получилось, что вы стали Виталием?

Мой собеседник тоже неопределенно шевельнул плечами.

– В течение нескольких жизней я пытался работать на американскую промышленность. Но в Америке практически невозможно сохранить какое-либо техническое новшество в секрете. Как только человек изобретает что-то стоящее, его тут же берут за горло либо алчные бизнесмены, либо типы из Госдепартамента и пентагоновские генералы – им, видите ли, надо знать, когда и в каком количестве новые устройства можно начать производить. Американцы – очень примитивные и прямолинейные люди. Советы, по крайней мере, умеют держать какие-то вещи в тайне и понимают, что такое режим секретности.

Чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось, а провода и кабели, опутывавшие стены, казались толще и многочисленнее.

– Как сложилась ваша жизнь после того, как мы с вами расстались? – поинтересовался мой спутник. – Вы получили должность заведующего кафедрой?

– Что? А, да, в конце концов мне это удалось. Правда, после того как вопрос решился в мою пользу, Фред Хойл пригрозил избить меня, как собаку.

– Боже мой, ну и нравы в академической среде.

– Откровенно говоря, в той моей жизни только вы и Хойл были на грани применения по отношению ко мне физического насилия. И, должен заметить, вы эту грань перешли.

– Вы слишком злопамятны, Гарри, – заметил Винсент. – Вот, держите. – Он вручил мне счетчик радиации – весьма примитивное устройство, которое лишь указывало, подвергся ли его владелец облучению, но не фиксировало полученную им дозу.

– Винсент, вы слишком утонченный человек, чтобы совершенствовать ядерное оружие русских, – пробормотал я. – Чем вы все-таки занимаетесь?

– Именно этим – совершенствую ядерное оружие русских, – ответил мой собеседник и потянул на себя бронированную дверь толщиной со стену средневекового замка. – Но я, будучи человеком осторожным, делаю это таким образом, что потенциал этого оружия не может быть использован в полной мере. К тому же на стадии производства в технологический процесс сознательно вносятся кое-какие мелкие ошибки и погрешности. Благодаря всему этому в готовом виде оно не содержит прорывных характеристик и не имеет качеств, которые сделали бы его опережающим свое время. Уверен, даже в клубе «Хронос» заметили некоторое замедление глобальной гонки вооружений.

– И никто не задает вам никаких вопросов?

– Как я уже сказал, – улыбнулся мой собеседник, – у Советов в этом плане очень правильная система.

Все это время чудовищная дверь продолжала открываться – медленно и плавно, со скоростью лениво ползущего по склону горы ледника. Наконец она распахнулась до конца, и Винсент шагнул через высокий порог в открывшееся перед нами помещение, где, казалось, сходились все кабели гигантского объекта. Внутри было значительно теплее, чем в коридорах, по которым мы перед этим так долго шли. Установленные на стенах вентиляторы, размерами не уступающие гребным винтам «Титаника», медленно вращались, жужжа и обдавая нас потоками взвихренного воздуха. В центре помещения стояло исполинское сооружение. Американцы наверняка постарались бы сделать так, чтобы оно выглядело эстетично. Русских же явно интересовало только одно – функциональность. Части устройства соединяли грубые сварные швы, торчащие наружу провода во многих местах стягивала белая клейкая лента, на которой ручкой были сделаны какие-то пометки. В помещении было темновато: количество осветительных приборов явно рассчитали таким образом, чтобы можно было работать без помех – и не более того. В тени колоссальной машины копошились мужчины и женщины с белыми повязками на рукавах.

– Ну что скажете? – спросил Винсент.

Чувствуя, как пистолет оттягивает мне карман, я осторожно ответил:

– Это зависит от того, что передо мной такое.

– Гарри, – усмехнулся Винсент, – вы меня разочаровываете.

Мне стало ясно: ему хочется, чтобы я сам догадался о назначении циклопического устройства.

– Ладно, – вздохнул я. – По-видимому, это полупроводниковый компьютер, который будет изобретен только лет через пятнадцать. Вон там я вижу блоки жидкостного охлаждения, которые, насколько я понимаю, тоже начнут применяться лишь лет через семнадцать. То, что у всех присутствующих имеются счетчики Гейгера, как и то, что стены этого помещения покрыты свинцовыми пластинами, – свидетельство того, что поблизости есть источник радиоактивного излучения. Но у вас ведь здесь нет ядерного реактора, поскольку поблизости нет воды в достаточном количестве, чтобы обеспечить охлаждение системы – если только ваш реактор в технологическом отношении не опережает время на добрых пятьдесят лет.

– Нет, никаких реакторов здесь нет, – подтвердил Винсент. – Но вы правы – источник радиации здесь в самом деле имеется.

– Большое количество проводов и кабелей, подведенных к машине и отходящих от нее, – продолжил я, – а также обилие всевозможных приборов и датчиков говорит о том, что этот монстр потребляет значительное количество энергии и информации. Все это наводит на мысль, что здесь мы видим не производственный процесс, а некий эксперимент, данные которого тщательно фиксируются. В общем, похоже, вы здесь исследуете некие субатомные процессы, используя технологии, опережающие свое время на десятки лет. Все это происходит на советской военной базе. А больше всего меня удивляет то, что вам, похоже, эта ситуация нравится.

Винсент в самом деле лучился от счастья и гордости, глядя на занимающую почти все громадное помещение ЭВМ.

– Конечно, мне это нравится, Гарри, – сказал он. – Благодаря информации, которую мы получаем от этой машины, мы можем изменить все.

– Все?

– Все, – подтвердил Винсент, и по его виду я понял, что он в самом деле так думает. – У вас нет желания помочь мне?

– Помочь?

– Да, помочь. Это означает произвести некие действия, противоположные значению глагола «мешать».

– Даже если бы то, чем вы занимаетесь, не входило в прямое противоречие с основным принципом клуба «Хронос», я, скажу вам откровенно, не понимаю, чем бы я мог вам помочь.

Винсент обнял меня одной рукой за плечи и крепко прижал к себе, словно закадычного друга, с которым давно не виделся. Я не мог поверить, что передо мной тот же самый человек, который когда-то целовался в лодке со студенткой-француженкой на глазах у целой толпы и избил меня, узнав о моей принадлежности к клану калачакра.

– Гарри, – твердо сказал Винсент, – что бы вы сказали, если бы я предложил вам создать квантовое зеркало?

Глава 48

– Итак, квантовое зеркало… – начал Винсент.

– Да бросьте! – перебил его я.

– Квантовое зеркало…

– Вздор.

– Да, я предлагаю создать квантовое зеркало! – выкрикнул Винсент, и я понял, что он, как не раз случалось с ним во время наших прежних бесед, пришел в сильное раздражение. – Вы можете хотя бы меня выслушать?

– Передайте мне еще одну порцию цыпленка и картофельного пюре – тогда я буду сидеть молча и изображать на лице выражение максимального интереса, которое доступно мне на данный момент, – заявил я.

Мой собеседник с готовностью вывалил мне на тарелку солидный кусок курицы и целую гору желтой картофельной массы.

– В теории квантовое зеркало – это устройство для максимально точного и полного экстраполирования материи.

– Когда вы говорите об экстраполировании…

– Может, вы все-таки помолчите хоть немного? Ешьте и слушайте.

– Я ем, – сказал я и подцепил на вилку комок пюре.

– Вспомните Дарвина. Он отправился на остров, полностью изолированный от всех континентов и других островов, и стал наблюдать за живущими там существами и их повадками. Люди видели их до него и после него, но для Дарвина они стали отправной точкой логической экстраполяции. Посмотрите, говорил он, как живые организмы приспосабливаются к условиям их обитания. Посмотрите на птицу, которая ныряет со скалы в воду, чтобы поймать добычу. Когда-то она была очень похожей на других птиц, живущих в другой местности. Но теперь по той простой причине, что ее добыча прячется в расселинах между камнями, она отрастила длинный клюв. Взгляните на червя, на насекомое, на краба, ползающего по дну у кромки океанского прибоя, и вы поймете, что…

– То, что общеизвестно, можете опустить, – пробурчал я.

– …из всего этого вытекает самая замечательная из теорий – теория эволюции. Вот что такое экстраполирование, Гарри. Оно позволяет, исходя из отдельных, на первый взгляд незначительных фактов делать серьезные обобщения. Мы как физики и материалисты…

– Я не физик. Вы так вообще еще студент, и я не понимаю, почему я должен выслушивать белиберду, которую вы несете.

– Так вот, будучи физиками, мы наблюдаем не за живыми организмами и их поведением. Объект нашего наблюдения другой – это атом. А что, если взглянуть на эту элементарную частицу по-дарвиновски? Отталкиваясь от факта существования протонов, нейтронов и электронов, мы можем сделать вывод о наличии силы, которая удерживает их вместе и которая, следовательно, должна связывать в единое целое и всю Вселенную, все, что в ней есть, в том числе пространство и время. Таким образом, атом – это нечто вроде зеркала, в котором отражается все сущее…

– Значит, вы предлагаете создать квантовое зеркало, – подытожил я, взмахнув вилкой. – Винсент, поймите, наука – это и есть то, что отражает все сущее.

– Не согласен. Отражение всего сущего – это то, к чему наука стремится, – возразил мой собеседник. – Но инструменты познания, доступные нам, ученым, ограниченны – наше зрение может воспринимать лишь трехмерные объекты, да и наш мозг недостаточно эффективен. Нам необходим совершенно новый, куда более эффективный инструмент для познания окружающей действительности и совершенно другой метод изучения материи. Возможно, если они у нас будут, нам откроются тайны Вселенной. Ну что вы по этому поводу думаете?

– Я по-прежнему полагаю, что все это чушь.

– Гарри…

– Нет, погодите, послушайте меня. Даже если оставить в стороне теоретические, сугубо научные сложности, финансовые затруднения и прочие помехи, я считаю то, о чем вы говорите, чепухой с чисто философской точки зрения. Полагаю, вы сейчас разозлитесь, потому что, по-вашему, философия не является наукой. Но я убежден, Винсент, что человечество попросту не способно проникнуть во все тайны Вселенной и понять ее происхождение и устройство.

– Прошу вас…

– Нет, подождите, не перебивайте меня! Я полагаю, что создание устройства, о котором вы говорите, – это совершенно бесперспективное дело. Вы надеетесь, что это устройство взорвет наши нынешние представления о Вселенной и поможет создать теорию, способную дать ответ на любой вопрос – начиная с вопроса о том, как возникла Вселенная, и заканчивая куда более сложным – почему она возникла. Это ваше магическое устройство – не что иное, как некое рукотворное божество. Вы хотите создать машину, которая сделает вас всемогущим, Винсент? Вы намерены стать Всевышним?

– Господи, речь не обо мне…

– Вы хотите знать все на свете?

– В этом состоит цель науки! Оружие – это только оружие. Оно не опасно само по себе – просто люди находят ему неправильное применение…

– Что ж, в таком случае желаю вам успеха. Попробуйте сделать человеческую расу всемогущей.

– И потом, Всевышний – это настолько зыбкая категория…

– Вы правы, – сказал я несколько резче, чем собирался. – Называйте это квантовым зеркалом – тогда никто не догадается о масштабах ваших амбиций.

– Вполне возможно, что вы правы, – сказал Винсент и пожал плечами. – Очень может быть, что Бог и был квантовым зеркалом.

Глава 49

– Вы можете дать мне какое-то время на размышления? – спросил я.

– Да, конечно, – рассеянно ответил Винсент.

– Вы не будете возражать, если пистолет останется при мне?

– Разумеется, нет. Надеюсь, и вы не будете против, если я какое-то время подержу вас в камере. Здесь кругом много очень чувствительного оборудования, и если вы, решив застрелиться, забрызгаете его кровью и мозговым веществом, это может помешать чистоте эксперимента.

– Это в самом деле было бы нежелательно, – согласился я. – Что ж, ведите.

Мне показали пару камер. Как я и предполагал, секретный объект, где проводились серьезные научные исследования, не мог не иметь подобных помещений. В камерах было холодно. Бетонные койки выступали прямо из стены. Винсент пообещал, что мне дадут одеяла, и вскоре я их в самом деле получил. Еще охранник принес мне миску горячего супа с пельменями и поставил ее на пол у двери, с опаской глядя на лежащий рядом со мной на койке пистолет. Я приветливо улыбнулся ему, но не произнес ни слова.

Квантовое зеркало. Значит, Винсент Ранкис, он же Виталий Карпенко, в самом деле пытался создать квантовое зеркало, которое должно было стать чем-то вроде инструкции, по которой создавалась Вселенная. Прибор, который мог бы дать возможность, отталкиваясь от факта существования атома, сделать глобальные выводы о происхождении и устройстве всего сущего. Объяснить, откуда взялось человечество, и понять смысл его существования. И даже ответить на вопрос, почему и зачем существуем мы, калачакра.

Я устроился поудобнее на жесткой койке и стал думать. О Кембридже и наших с Винсентом спорах за бутылкой джина или виски. Об Акинлей, втыкающей мне в вену иглу. О Ричарде Лисле, убитом мною выстрелом в грудь до того, как он совершил преступления, которые должен был совершить. О Лиззи, которую я любил, и о Дженни, которую любил тоже – так же сильно, так же искренне, но совершенно по-другому.

Я вспомнил, как ползал в ногах у Фирсона, как ко мне приходила Вирджиния, посоветовавшая мне вскрыть бедренную артерию, потому что кровь из нее бьет прямо-таки фонтаном. Вспомнил Рори Хална на похоронах моей бабки и то, как я посмотрел на отца, прежде чем уйти и оставить его умирать в коттедже на Холи-Айлэнде.

Чего же я хочу, к чему стремлюсь?

Мир рушится.

Она кричала?

Это твое прошлое, Гарри. Твое прошлое.

Вы бог, доктор Огаст? Вы единственный, чья жизнь имеет значение? Вы считаете, что если вы помните пережитую вами боль, то она сильнее и нестерпимее, чем боль других людей? Вы считаете, что только ваша жизнь важна?

Что ж, хорошо! Тогда сделайте человечество всемогущим!

Какова ваша цель?

Вы бог?


Я размышлял примерно сутки. Закончив, постучал в дверь камеры. Ее открыл тот же нервный охранник, который приносил мне еду. Он со страхом воззрился на пистолет, который я держал в руке.

– Привет, – сказал я. – Передайте Карпенко, что я согласен. Мой ответ – «да».

Глава 50

Однажды я встретил калачакра по имени Фидель Гусман. Это было в 1973 году, когда я отправился в Афганистан, чтобы посмотреть на гигантские статуи Будды прежде, чем талибы придут к власти и разрушат их. Я путешествовал с новозеландским паспортом – с ним передвигаться по миру легче, чем с другими, – и планировал за время поездки подтянуть свой пушту. Мне было пятьдесят пять лет, из которых я значительную часть провел в поисках выбитых на камнях посланий членов клуба «Хронос», живших до меня. Одно время для калачакра это было чем-то вроде модной игры – разыскивать шутливые загадки, например из 45 года нашей эры, и, разгадав их, выбивать на том же камне новые. В некоторых случаях участники забавы оставляли в качестве поощрения для будущих игроков где-нибудь неподалеку от каменной плиты с загадкой клады из материалов, не подверженных действию времени, например из золота. Самым роскошным призом, несомненно, стала исчезнувшая картина Леонардо да Винчи, которая была спрятана в запечатанном кувшине с вином под фундаментом часовни, построенной высоко в Альпах в честь святой Анжелики. Местонахождение картины было зашифровано в непристойных стихах. Увлеченный подобными ребусами, я много ездил по миру. Именно по этой причине я и оказался в Афганистане, надеясь обнаружить вблизи высеченных в скале скульптур что-нибудь интересное. Там-то жизнь и свела меня с Фиделем Гусманом.

Его появление было весьма эффектным. Огромный, с бычьей шеей, он сидел на крыше кабины одного из грузовиков, колонна которых, вздымая тучи песка и пыли, въехала в небольшое селение, где я находился. Жители поселка бросились врассыпную, решив, что к ним пожаловали бандиты. Собственно, так оно и было. Я не сделал ни малейшей попытки убежать или спрятаться – светлокожему, непохожему на окружающих людей представителю западной цивилизации с новозеландским паспортом укрыться где-либо было попросту невозможно. Привлекший мое внимание мужчина и его спутники, вооруженные автоматами Калашникова, с удивлением воззрились на меня.

– Эй ты, иди сюда! – крикнул мужчина на плохом урду и жестом приказал мне приблизиться к грузовику, который из-за воздействия палящего солнца давно приобрел неопределенный, белесый цвет. Перегревшийся мотор машины работал с перебоями, из-под капота поднимались струйки пара. Я подошел, пытаясь пересчитать людей, прервавших мое любование окрестностями, и определить их национальность и род занятий. Вывод напрашивался сам собой – передо мной скорее всего была банда наемников, занимавшихся какими-то темными делами. Одеты они были так, как одеваются подавляющее большинство афганцев. Однако у каждого из них была красная бандана, которую все носили на свой лад – одни на голове, другие вокруг шеи, третьи – повязав выше локтя.

– Я вижу, ты нездешний! – проревел мужчина, который явно был предводителем вооруженной группы. На его большом, круглом лице, заросшем густой черной бородой, вдруг появилась улыбка. – Кто ты такой? Ты из ЦРУ?

– Нет, я не из ЦРУ, – устало ответил я. – Я приехал посмотреть на статуи.

– Какие еще статуи?

– На статуи Будды в Бамианской долине, – сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучали нотки презрения к человеку, демонстрирующему подобное невежество. – Они вырублены в скале.

– Понятно, – зычным басом протянул мужчина. – Я их видел. Ты правильно сделал, что приехал поглядеть на них сейчас – через двадцать лет их уже не будет.

В изумлении я сделал шаг назад и посмотрел на моего собеседника более внимательно. Он снова широко улыбнулся, приложил ладонь ко лбу и сказал:

– Что ж, рад встрече, если только ты не из ЦРУ. – Он соскочил на землю и зашагал прочь.

Я окликнул его, удивляясь собственной храбрости.

– Площадь Тяньаньмэнь, – сказал я.

Гигант резко обернулся и подошел ко мне вплотную. Тело его напряглось, взгляд стал цепким, колючим.

– Черт, – произнес он после долгого молчания. – На китайского шпиона ты тоже непохож.

– Да и вы не очень-то похожи на афганского полевого командира, – заметил я.

– Это потому, что я здесь временно и скоро окажусь где-нибудь в другом месте.

– Где-нибудь конкретно?

– Там, где стреляют. Я и подобные мне – воины, мы всегда оказываемся там, где идет война. Мы только и умеем, что воевать, но зато делаем это хорошо. В нашем ремесле нет ничего плохого – мы ведь не развязываем войны. Они начинаются без нашего участия. Зато с нашим участием они быстрее заканчиваются. Но что может делать здесь пожилой белый мужчина вроде тебя? И почему он ни с того ни с сего произносит название самой большой площади Пекина?

– Просто так. Не знаю, с какой стати я это сказал. Это всего лишь название, которое внезапно пришло мне в голову. Как Чернобыль, например.

Брови Фиделя дрогнули, но ему удалось сохранить на лице улыбку. Хмыкнув, он сделал шаг назад, а потом хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва не упал, и взревел:

– Черт тебя побери со всеми потрохами!


Потом мы вместе обедали. Членам семьи, в жилище которой мы расположились, весьма недвусмысленно объяснили, что у них будут гости. Правда, большую часть продуктов люди Фиделя привезли с собой. Мать семейства, стоя в дверном проеме, внимательно наблюдала за нами из-под голубоватой паранджи, опасаясь, как бы мы не разбили какой-нибудь из ее драгоценных горшков.

– Я родился в сороковых годах двадцатого века, – рассказывал Фидель, отрывая крепкими зубами куски мяса от бараньей ноги, – и это очень плохо, потому что я пропустил много войн, в которых мне хотелось бы поучаствовать. Обычно мне удается повоевать в заливе Свиней – ну и, конечно, во Вьетнаме. В Африке мне тоже довелось немало поработать, но там все часто сводится к запугиванию местного населения, а мне такие вещи не очень-то по вкусу. Я не какой-нибудь психопат, которому нравится убивать женщин и детишек. Дело воина – воевать. Похоже, сейчас завязывается хорошая заварушка между Ираком и Ираном. Я и на Балканах повоевал, но там тоже главным правилом было «стреляй в гражданских, прячься от танков». А я профессионал. На черта мне это надо?

– Значит, в большинстве ваших жизней вы – солдат? – спросил я.

– Да, – кивнул Фидель и откусил от бараньей ноги еще кусок. – И отец мой тоже был солдатом. Наверное, это его влияние. Я вырос на Окинаве, а люди там особенные – у них словно какой-то стальной стержень внутри. Ну да, я член клуба «Хронос», плачу взносы и все такое. Но я не могу сидеть и бездельничать, как многие из наших. Секс и политика – их любимые развлечения – мне неинтересны. Ты меня понимаешь?

– Я и сам мало общаюсь с другими членами клуба, – признался я с некоторым смущением. – Я часто отвлекаюсь на разные глупости.

– Другим членам клуба, наверное, кажется, что я нарушаю правила. Представь, однажды они меня убили, введя мне лошадиную дозу наркотика. Господи, мне было всего тридцать три, и из-за этого мне лишний раз пришлось потеть в тренировочном лагере, проходя базовую подготовку. Какого черта?

– А я в зрелом возрасте обычно занимаюсь самолечением, – признался я. – И все равно в середине шестидесятых – начале семидесятых ко мне постоянно цепляется одно и то же заболевание…

– Ты мне об этом рассказываешь? – горестно воскликнул мой собеседник. – У меня в шестьдесят семь лет вдруг – бац! Мелкоклеточный рак легких. Я и курил, и не курил, и вел здоровый образ жизни – никакой разницы. В одном и том же возрасте ко мне в любом случае прицепляется эта чертова хворь. Я как-то спросил врача – отчего бы это? И знаешь, что он мне ответил? «Трудно сказать. Такие вещи случаются». Будь я проклят, так и сказал!

– Итак, – сказал я, решив, что не стоит рассказывать Фиделю о том, что и мне приходилось быть медиком, – вы решили посвятить себя войне. Почему?

Фидель пристально посмотрел на меня.

– А тебе приходилось воевать? – поинтересовался он. – Не в обиду тебе будь сказано, ты выглядишь достаточно старым, так что по возрасту, наверное, вполне мог поучаствовать во Второй мировой.

– Я участвовал в нескольких войнах, – сказал я, пожав плечами, – но теперь стараюсь держаться подальше от боевых действий. На войне все слишком непредсказуемо.

– Черт побери, да в этом же и есть вся соль! Родившись, ты заранее знаешь, что с тобой произойдет. Получается, ты просто наблюдаешь за своей жизнью – и все. Это же чертовски скучно. Разве тебе не хочется чего-то нового, каких-то сюрпризов? Я получил семьдесят четыре пулевых ранения, и только девятнадцать из них были смертельными. Один раз я подорвался на гранате, один раз на мине, а как-то раз во Вьетнаме меня закололи заостренной бамбуковой палкой. Представляешь себе? Мы прочесывали участок джунглей в каком-то безымянном районе. Парни из ВВС перед этим как следует обработали участок слева и справа, загоняя вьетнамцев в зону поражения. Так что там, где мы вели прочесывание, их оказалась чертова прорва. Мы дрались как черти. Меня могли убить каждую минуту, каждую секунду – вот это была жизнь, это я понимаю. А того парня, который меня прикончил, я толком даже не разглядел – он выскочил неизвестно откуда, как черт из табакерки. Я успел всадить ему пулю в живот, но это его не остановило, хотя такое ранение – верная смерть. Он воткнул мне свою бамбуковую палку в брюхо – раз, другой. Вот было дело! – Фидель бросил обглоданную кость в дверь хижины, где слонялся на трех ногах в ожидании подачки хромой пес, вытер руки о рубашку, посмотрел на меня и широко улыбнулся.

– Большинство парней из клуба «Хронос» боятся что-либо менять в своих жизнях, – сказал он. – Ваша проблема в том, что вы стали слишком изнеженными. Вы привыкли к комфортной жизни, а тот, кто привык к комфорту, никогда не станет рисковать, никогда не попробует раскачать лодку. Вам надо попробовать пожить активно – это самое лучшее, что есть на этом свете.

– А вам никогда не приходило в голову, что своими действиями вы можете изменить ход событий? – спросил я. – Как вы думаете, лично вы могли повлиять на исход той или иной войны?

– Черт побери, конечно, нет! – ответил Фидель и хмыкнул. – Мы всего лишь солдаты. Мы убиваем парней, которые нам противостоят, они убивают наших парней, потом мы в ответ снова приканчиваем кое-кого из них – все это ничего не значит и ни на что не влияет, понимаешь? Отдельные люди на войне – это просто песчинки. И когда они гибнут, это всего лишь цифры на бумаге. И только когда эти цифры складываются в действительно большие числа, жирные коты, которые устраивают войны, говорят друг другу: «Ладно, хватит, давайте договариваться». Так что я вовсе не угрожаю ходу событий, я – всего лишь крохотная щепка в костре войны. А знаешь, что самое главное?

Фидель встал, бросил в угол хижины комок грязных скомканных банкнот таким же жестом, каким незадолго до этого швырнул кость собаке, и произнес:

– Все это вообще ничего не меняет в этом мире. Ни пули, ни пролитая кровь. Ровным счетом ничего.

Шагнув к выходу, Фидель на секунду задержался в дверном проеме, так что часть лица его осталась в тени, а другую его половину осветило ослепительное дневное солнце, и сказал:

– Вот что, Гарри, если тебе когда-нибудь надоест заниматься этой твоей дерьмовой археологией, или чем ты там занимаешься, найди меня. Я буду там, где стреляют, на самой передовой, на самом опасном участке.

– Удачи тебе, Фидель, – пожелал я в ответ.

Он снова улыбнулся и шагнул за порог.

Глава 51

– Я согласен, – сказал я, обращаясь к Винсенту. – Мой ответ – «да».

Мы сидели в кабинете командира секретной базы Петрок-112, который снова вышел куда-то, чтобы дать нам поговорить без помех. Скрестив ноги и сложив руки на груди, я не отрываясь смотрел Винсенту в лицо.

– Могу я спросить – почему? – поинтересовался он после долгого молчания. – По какой причине вы так резко изменили свое отношение? Ведь еще совсем недавно все, о чем я говорил, вы называли чушью?

Я поднял взгляд к потолку, обдумывая ответ, и заметил на нем вереницу клопов, которые медленно пересекали огромное, с их точки зрения, пространство.

– Что ж, постараюсь объяснить, – заговорил я. – Все дело в том, что ваша теория – это своеобразный вызов. Мною руководят любопытство и любовь к приключениям. По всей вероятности, цель, которую вы перед собой ставите, не будет достигнута. Ну и что из этого? То, что вы делаете, – это своего рода восстание против клуба «Хронос», который приказывает своим членам сидеть сложа руки и ничего не делать, а только есть, пить, совокупляться и разъезжать по миру, словно у них нет и не может быть никаких других занятий, никаких целей – и никогда не будет. Я устал жить привычной жизнью, потому что, когда я это делаю, я понимаю, что от меня в этом мире ничего не зависит. За прожитые мною столетия моя душа онемела и перестала чувствовать, а сам я не сделал ничего полезного, ничего такого, что имело бы хоть какой-то смысл. Признаюсь, я разделяю ваши амбиции. Я тоже хочу увидеть мир глазами Бога. Ведь мы в итоге стремимся к этому, не правда ли? Эта машина, это квантовое зеркало, что бы это ни означало в практическом смысле, по сути просто инструмент для познания мира, такой же, как и другие инструменты, применяемые наукой, но только способный ответить на глубинные, основополагающие, самые главные вопросы: почему и как возник весь окружающий нас мир и что он такое? Кто мы такие – калачакра, уробораны – и откуда и почему мы появились? Почему мы отличаемся от других людей? Я бы дорого дал за то, чтобы узнать ответы на эти вопросы, но никто и никогда не дал мне даже малейшего намека на то, где их искать. Вы же предлагаете на этот счет некий план. И потом, помогая вам, я смогу изменить свою собственную жизнь, чего мне хочется уже очень давно. Все остальное не важно.

Выслушав меня, Винсент улыбнулся.

– Что ж, ладно, – сказал он. – Ваш ответ меня удовлетворил.


Даже сейчас, говоря об этом, я не могу и не хочу лгать. Я проработал над созданием квантового зеркала десять лет.

Для калачакра это ничтожно короткий срок. Но на этот раз для меня все было иначе. Десять лет – это три тысячи шестьсот пятьдесят дней, и каждая минута, каждый миг на протяжении всего этого времени были для меня… открытием.

В течение многих десятков, сотен лет я не работал, а только делал вид, что работаю. В более ранних жизнях я был врачом, университетским профессором, шпионом – но все эти профессии нисколько не увлекали меня и уж тем более не способствовали познанию окружающего меня мира. Начав сотрудничать с Винсентом, я впервые узнал, какие ощущения испытываешь, когда работа на самом деле становится твоей жизнью.

Я был по-настоящему счастлив. Более того, я впервые понял, что такое счастье. Условия были далеко не идеальными – все же мы вынуждены были учитывать особенности государства, в котором нам приходилось жить, и системы, в которой нам приходилось работать. Но это не создавало мне никаких проблем. Моя кровать была мягкой, одеяло – теплым, пища – сытной, хотя ее и готовил не кулинарный гений. Дважды в день мы по настоянию Винсента поднимались наверх и проводили некоторое время на солнце. Выходили мы на улицу и тогда, когда солнца не было и с севера дул ледяной арктический ветер. «Нельзя отрываться от природы, Гарри!» – кричал в таких случаях Винсент.

Мы выходили на прогулки даже зимой. Я, ежась от ледяных укусов мороза, с заиндевевшими бровями и ресницами, бродил, подгоняемый Винсентом, по территории базы, а он шагал рядом, твердя одну и ту же фразу: «Зато представьте, как нам будет хорошо, когда мы вернемся в помещение». Я бы с удовольствием сказал в ответ что-нибудь язвительное, но на улице было так холодно, что я боялся открыть рот и потому молчал.

Коллектив принял меня хорошо – потому что меня хорошо принял Винсент. Сотрудники мало разговаривали между собой, но через некоторое время я понял, что Винсент собрал вокруг себя выдающиеся умы.

– Пять жизней, Гарри! – не раз восклицал он. – Еще каких-нибудь пять жизней, и мы добьемся своего!

Правда, произносил он эти слова только в те моменты, когда никого другого, кроме меня, поблизости не было. Мы, однако же, были еще очень далеки от каких-либо качественных прорывов в нашей работе. Поначалу мы работали над отдельными составными частями нашего будущего детища, каждая из которых была революционной для своего времени. Собранные вместе, они, по выражению Винсента, должны были «дать двадцатому веку такого пинка, чтобы он вылетел в двадцать первый».

– Я планирую создать внутренний Интернет к тысяча девятьсот шестьдесят третьему году, – говорил он, – а к шестьдесят девятому – микропроцессоры. Если нам немного повезет, микрочиповый этап в эволюции компьютерной техники мы пройдем к семьдесят первому году. А к семьдесят восьмому, если будем следовать графику, вплотную подберемся к созданию нанопроцессоров. Я умру где-то в районе две тысячи второго года. Но с учетом хорошего старта, сделанного в этой жизни, в следующий раз, надеюсь, мы создадим микропроцессоры уже к концу Второй мировой войны. В моей следующей жизни я собираюсь обосноваться в Канаде – со мной в последнее время почти не работали талантливые канадцы, надо будет восполнить этот пробел.

– Все это очень хорошо, – сказал как-то я, когда мы с Винсентом сидели у него в квартире и играли в трик-трак, – но когда вы говорите, что возьмете все открытия, сделанные в этой жизни, и воспользуетесь ими в следующей, это подразумевает, что вы сможете во всех подробностях вспомнить все спецификации, диаграммы, уравнения – словом, все детали, даже самые мелкие.

– Разумеется, – кивнул Винсент.

Я бросил кости. Сказанное Винсентом поразило меня до глубины души.

– В-вы что, м-мнемоник? – спросил я, заикаясь от изумления.

– Я – что? – переспросил мой собеседник.

– Мнемоники – это те члены клуба, которые помнят абсолютно все.

– Что ж, в таком случае да. Именно так и обстоит дело. У меня есть такая способность. Вы удивлены?

– Но ведь мы… большая редкость, нас очень мало.

– Ну да, я так и думал. Кстати, должен вам сказать, Гарри, что ваши воспоминания о том времени, когда вы были ученым, исключительно точны, просто безукоризненны. Вы для нашей команды – настоящая находка.

– Спасибо.

– Но, насколько я понимаю, вы все же кое-что забываете?

– Да, забываю. Например, я не могу вспомнить, чей сейчас ход – ваш или мой.

Почему я солгал? Может быть, по привычке, приобретенной за долгие годы?

А может, к этому меня подтолкнул рассказ Вирджинии о другом мнемонике, Викторе Хенессе, отце катаклизма, который помнил все и использовал эту свою способность для того, чтобы разрушить существующий мир? Что ж, очень возможно.

Миру приходит конец. В моей памяти всплыл разговор с Кристой в Берлине. Но это было уже не важно. Рано или поздно всегда приходит смерть. Избежать ее нельзя. Если наградой за то, что мы делаем, станет ответ на самый важный в мире вопрос – кто мы и зачем пришли в этот мир, – за это стоит заплатить смертью. Даже если она придет навсегда. Именно эти слова я сказал себе тогда во мраке русской зимы.


Мы с Винсентом достигли совершенства в умении сохранять в тайне тот факт, что наши головы были буквально набиты технической информацией, опережающей свое время. Нам обоим были известны все, даже мельчайшие детали теоретических и имеющих прикладное значение открытий, которые будут сделаны через двадцать-тридцать лет (я частенько выписывал мелом на доске кое-что из своих воспоминаний на эту тему, чтобы освежить в памяти цифры). Наше искусство состояло в незаметном внедрении уже известных нам идей в головы талантливых ученых, которых Винсенту удалось собрать в своей команде. Нам раз за разом удавалось сделать это таким образом, что научные прорывы, которые за этим следовали, становились результатом их собственных усилий. Для нас с Винсентом это стало своеобразной игрой, чем-то вроде соревнования. Нередко мы прибегали к этому фокусу для того, чтобы усовершенствовать оборудование, которое использовалось на объекте. К примеру, нам был нужен электронный микроскоп. С концепцией, положенной в основу этого устройства, мы с Винсентом были знакомы, но, разумеется, ни он, ни я не знали, как ее следует применить для того, чтобы получить революционный по меркам того времени прибор для исследований. Мы подбрасывали основную идею нашим помощникам, а они находили ей должное применение. Точно так же мы поступили, когда нам потребовался сверхмощный ускоритель элементарных частиц. Иногда для того, чтобы мысли членов нашей команды двинулись в нужном направлении и привели к искомому результату, достаточно было лишь намека, сделанного в ходе какой-нибудь дискуссии. Жадные до успеха молодые ученые были слишком увлечены, чтобы задуматься о том, почему наша лаборатория печет серьезные, а подчас и выдающиеся научные открытия, словно пирожки.

– К концу этой жизни, – говорил Винсент, – я хочу иметь в своем распоряжении технологии две тысячи тридцатого года. Видите, я мыслю по-коммунистически – любой коммунист должен иметь долгосрочный план работы.

– А вас не беспокоит вопрос о том, какое применение найдут эти технологии после вашей смерти? – поинтересовался я.

– Нет такого понятия – «после моей смерти», – мрачно буркнул Винсент.

Должен признаться, что меня это беспокоило очень сильно. Вспоминая наши предыдущие дискуссии о природе калачакра, я снова и снова задавался одними и теми же вопросами: кто мы, откуда мы взялись и зачем пришли в этот мир? А что, если в самом деле существует бесконечное количество параллельных миров, которые мы меняем своими делами и поступками? Если так, то наши действия действительно должны были иметь более чем серьезные последствия, о которых мы, однако, никогда и ничего не могли узнать. Значит, нельзя было исключать, что где-то существует вселенная, в которой Гарри Огаст в свой пятьдесят пятый день рождения повернул не направо, а налево. А где-то – вселенная, в которой после смерти Винсента Ранкиса постсоветская Россия получила в свое распоряжение технологии, опережающие свое время на десятки лет.


Мир гибнет.

Криста в Берлине.

Миру приходит конец.

Должно быть, дело в одном из нас.


– Мир гибнет, – сказал я.

Шел 1966 год. Мы с Винсентом вот-вот должны были приступить к испытаниям первого реактора холодного ядерного синтеза.

По моему мнению, технология холодного ядерного синтеза могла спасти планету. Она была способна дать человечеству возобновляемый источник энергии, отходами которого были бы водород и вода. Между тем на улицах Лондона лица прохожих были серыми от смога. Над городами висела пелена дыма от сгоревшего угля, запущенные, неухоженные пляжи в окрестностях английской столицы были изгажены пятнами нефти, вытекшей из трюма затонувшего танкера. Через двадцать лет десятки лондонцев должны были умереть от вдыхания воздуха, отравленного разрушенным четвертым реактором Чернобыльской АЭС. Погибнуть должны были и тысячи несчастных, которых назвали «ликвидаторами», – тех, кто тушил пожар на атомной станции, разгребал и вывозил радиоактивную почву, возводил бетонный саркофаг вокруг испускающего смертоносное излучение уранового сердца реактора. Все это было еще впереди, но я знал, что даже тогда, когда это случилось, то есть во второй половине 80-х годов, ядерный реактор холодного синтеза будет всего лишь мечтой. Мы с Винсентом были готовы изменить эту ситуацию.

– Мир рушится, – сказал я, но Винсент вряд ли мог услышать меня в нарастающем жужжании генераторов.

Испытания закончились неудачей. Это означало, что решить одну из главных проблем, стоявших перед наукой в XX веке, в этой жизни нам не удастся. Оказалось, что даже наши с Винсентом возможности не беспредельны. Знание не может заменить мысль гения – оно может лишь ускорить ее полет.

– Мир гибнет, – повторил я.

Мы с Винсентом стояли на галерее, наблюдая, как прототип устройства, над созданием которого мы работали, утаскивают из демонстрационного зала в цех наладки.

– О чем вы? – рассеянно спросил Винсент, изо всех сил старавшийся скрыть свое разочарование.

– Я говорю – мир гибнет. Пройдет не так уж много времени, и моря закипят, а небеса обрушатся на землю. Конец света приближается, причем гораздо быстрее, чем должен. И в этом виноваты мы.

– Вы говорите, как наши друзья из клуба «Хронос». Они ужасные зануды.

– А что, если все это в самом деле из-за нас?

Винсент искоса посмотрел на меня, и я понял, что ошибался – он с самого начала слышал меня, несмотря на шум, создаваемый работающим оборудованием.

– И что из этого? – спросил он.

Через четыре дня я попросил отпуск.

– Разумеется, – сказал Винсент. – Я вас прекрасно понимаю.

Меня подвезли на военном грузовике до Петрока-111. Оттуда на другой машине я добрался до Плоских Прудов. И только тут до меня дошло, что я не покидал лабораторию Винсента в течение целых десяти лет. Окружающий пейзаж за это время стал еще более унылым и неприветливым, чем раньше. От немногочисленных деревьев остались только пни. Мне показалось, что даже разбросанные вокруг жалкие строения выглядели еще более мрачно, чем раньше. Из Плоских Прудов отправлялся всего один поезд в сутки. Городок был не из тех, где нормальный человек мог захотеть задержаться. Водитель отвез меня в дом своей матери. Та накормила меня бобами и рыбными консервами и рассказала все последние местные сплетни. Спать меня уложили под репродукцией картины, на которой был изображен пронзенный стрелами святой Себастьян.

В поезде, идущем в Ленинград, стояла тишина. Шумных юнцов вроде тех, с которыми мне довелось ехать во время моего путешествия на север десять лет тому назад, в вагоне не было и в помине.

На вокзале в Ленинграде, когда я наконец выбрался на перрон, меня никто не встречал. По косому навесу, установленному над платформой, барабанил сильный дождь. Выйдя из здания вокзала, я отправился на поиски ночлега, отметив, что за мной неотступно следуют двое мужчин с поднятыми воротниками пальто. Доведя меня до гостиницы, они остались на улице и дежурили там под дождем всю ночь, прячась в тени здания. За те несколько дней, которые я провел в городе, я научился различать типов, которые, время от времени меняясь, ходили за мной по пятам. Всего их было шестеро. Я придумал им клички – Борис один, Борис два, Тощий, Толстый, Запыхавшийся и Дэйв. Последнего я мысленно окрестил таким образом по той причине, что он внешне был поразительно похож на одного ирландца, Дэйва Эйтона, инженера-экспериментатора из нашей лаборатории. Однажды Эйтон случайно прожег мое пальто серной кислотой и, опасаясь моего гнева, в тот же день раздобыл в магазине точно такое же новое, вышил на нем мое имя и даже попытался сымитировать пятна от кофе и химических реактивов на рукавах и на спине, которые делали мое пальто легкоузнаваемым. Помнится, меня так поразило, сколько усилий было затрачено ради того, чтобы я не обнаружил подмену, что я почти не рассердился. Советский Дэйв заслужил мои симпатии тем, что выполнял свою работу совершенно открыто, нисколько не заботясь о том, чтобы остаться незамеченным. Остальные, особенно оба Бориса, которые были похожи друг на друга как две капли воды, одинаково одевались и даже одинаково двигались, пытались вести за мной наблюдение незаметно. Дэйв же, напротив, не только не пытался маскироваться, но и, поняв, что я его увидел и узнал, широко улыбался мне с другой стороны улицы, тем самым словно бы давая мне понять, что осознает всю бесполезность своего занятия. Наверное, в другой ситуации мне было бы приятно посидеть и дружески поболтать с ним где-нибудь в ресторане – например, послушать его рассказ о том, как и почему он стал работником органов госбезопасности.

В течение нескольких дней я изображал из себя туриста. Как-то раз в одном из немногочисленных местных кафе, где посетителей кормили приготовленной на разные лады цветной капустой, я с удивлением увидел группу британских старшеклассников – разумеется, в компании сопровождающих, не спускавших с них глаз.

– Мы здесь по культурному обмену, – пояснил один из них, с сомнением ковыряя вилкой бледно-зеленую массу у себя в тарелке. – Мы уже проиграли в футбол и в хоккей. Кроме того, мы проиграли в плавании и в легкой атлетике. Завтра мы должны отправиться на морскую прогулку, где, вероятно, нас победят еще и в гребле.

– Вы что же, спортсмены? – спросил я, с любопытством глядя на парня, с которым заговорил, и его приятелей. Все они, на мой взгляд, выглядели чересчур упитанными для молодых людей, серьезно занимающихся спортом.

– Нет, что вы! – воскликнул он. – Мы изучаем иностранные языки. Я отправился в эту поездку только потому, что рассчитывал увидеть Зимний дворец. Да вот беда, вчера вечером Говард выиграл у одного из наших противников в шахматы, и это вызвало целый переполох. В общем, мы попросили Говарда больше не выпендриваться, а то нам вообще ничего не покажут.

Я пожелал всей компании удачи и, попрощавшись, вышел на улицу.

В тот вечер у дверей моего номера меня ждала проститутка. Она сказала, что ее зовут Софья и что ей уже заплатили. Затем с ходу сообщила, что является тайной поклонницей творчества Булгакова и Джейн Остин. После этого она – снова без всякого перехода – попросила меня, как человека образованного, поговорить с ней по-немецки – ей, видите ли, хотелось отшлифовать свое произношение.

Интересно, подумал я, кому пришла в голову идея ее ко мне подослать – советскому Дэйву или Винсенту. Тем не менее, поскольку она казалась вполне здоровой, я решил провести с ней время, дав ей щедрые чаевые.

– Чем ты занимаешься? – спросила она, глядя на свет фар, отражающийся на потолке.

– Я ученый.

– В какой области?

– Я ученый-теоретик.

– Теоретик? – Она рассмеялась, но тут же смущенно умолкла, видя, что я даже не улыбнулся. – И что за теории ты придумываешь?

– Теории, которые объяснили бы все на свете, – сказал я. – Когда я был молодым, я думал, что на мои вопросы ответит Бог. Не найдя ответов у Бога, я стал искать их у людей, но все они отвечали мне: «Расслабься, живи как живется».

– Живи как живется? – переспросила моя собеседница.

– То есть не пытайся изменить то, что изменить нельзя. Жизнь есть жизнь, все живут и умирают. Будь чист в помыслах, не лги, не злословь, не делай другим зла – вот и все. Будь порядочным человеком – этого достаточно.

– Каждый считает себя порядочным человеком, – тихо сказала Софья, прижимаясь ко мне.

– Люди не знают ответов на самые важные вопросы, – снова заговорил я, чувствуя тепло ее тела. – И не хотят знать. Люди хотят, чтобы их оставили в покое и дали им возможность просто жить. Но я хочу знать, ради чего я живу. Люди часто говорят: «Я живу ради любимой женщины» или «Я живу ради детей». Но меня и таких, как я, подобные ответы не устраивают. Человек должен жить, понимая, что его жизнь, его дела имеют последствия. Но я пока не вижу этих последствий. А я хочу их видеть. Я хочу узнать, для чего мы живем, – любой ценой.

Софья какое-то время молчала, а потом с улыбкой сказала:

– Расслабься. Ты говоришь о порядочных людях так, словно быть порядочным человеком – это ничего не стоит. А я считаю, что это – главное. Я не знаю, какие теории ты придумываешь, мистер Ученый. Может, ты создаешь машину, которая сделает всех мужчин добрыми, а всех женщин красивыми. Но только даже если ты придумываешь такую машину, ты, когда идешь по улице, все равно должен, увидев слепую старушку, перевести ее через дорогу. Ты понимаешь, о чем я? Даже если ты придумываешь лекарство от всех на свете болезней, или собираешься навсегда избавить человечество от голода, или хочешь покончить с ядерной угрозой, все равно – надо, чтобы у тебя был порядок не только здесь, но и вот здесь. – Софья сначала легонько постучала костяшками пальцев по моему лбу, а затем приложила ладонь к моей груди. – Потому что без душевной доброты ты будешь мертвым внутри, даже если спасешь все человечество. Человек в первую очередь должен быть добрым и порядочным, а уж потом – умным. Потому что в противном случае получится, что ты, к примеру, не людям помогаешь, а просто придумываешь свою машину.

– Это какая-то совсем не коммунистическая точка зрения, – тихонько прошептал я.

– Нет, как раз самая коммунистическая. Коммунизму нужны именно порядочные люди, душевные, добрые – не по обязанности добрые, а по своей природе, от рождения. Но как раз таких-то нам сейчас и не хватает. Мы убили свои души ради прогресса, вот в чем проблема.


Она ушла вскоре после полуночи. Я не стал ее удерживать и не спросил, куда она идет. Выждав еще какое-то время, я тихо оделся и, перехитрив Бориса Один и Запыхавшегося, которые дежурили у главного входа, через черный ход, никем не замеченный, выскользнул на улицу. Стояла глухая ночь, город был погружен в темноту. Я невольно вспомнил Ричарда Лисла и убитых им девушек. Потом мои мысли приняли другое направление. Ленинград был городом, который в свое время построил русский царь, много путешествовавший по миру и захотевший воспроизвести в своей стране многое из того, что видел за границей. А путешествовал ли по миру Брежнев? Задавшись этим вопросом, я неожиданно для себя вдруг понял, что не могу на него ответить.

Я свернул за угол, потом еще раз и еще. Улицы Ленинграда проложены как по линейке и, как правило, сходятся под прямым углом. Летом в центре города пахнет ряской, которой заросли каналы. В начале лета здесь бывают белые ночи, которые сводят людей с ума. Зимой с первыми снегопадами город становится непередаваемо прекрасным, но затем, когда морозы крепчают, его холодная красота перестает радовать глаз. Я шел, без особого труда вспоминая дорогу, и вскоре, сделав несколько лишних поворотов, чтобы оторваться от возможного наблюдения, оказался перед низкой деревянной дверью местного отделения клуба «Хронос».

Впрочем, если быть точным, я оказался там, где когда-то была дверь, ведущая в помещение клуба. Тот факт, что ее не оказалось в том месте, где я ожидал ее увидеть, поразил меня до такой степени, что я на какой-то момент даже подумал, что моя безукоризненная память меня подвела. Однако, осмотревшись, я понял, что никакой ошибки нет. Тем не менее на месте здания, в котором прежде располагалась городская штаб-квартира клуба, стояло низкое строение на грубом бетонном фундаменте. На стене я увидел каменную табличку с металлической окантовкой, на которой было выбито:

ПАМЯТИ ЖЕРТВ ВЕЛИКОЙ

ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1941–1945 гг.

И это было все.


Члены клуба «Хронос» часто оставляли друг другу послания. Выглядели они по-разному. Это могли быть вставки в справочник «Кто есть кто», адресованные будущим поколениям надписи, выбитые на камнях, стрелки и зашифрованные подсказки, размещенные на водосточных трубах и прочих местах и предметах, зачастую находящихся на виду у всех.

В течение следующих трех дней я жил как самый обыкновенный беззаботный турист – гулял, любовался городскими достопримечательностями, посещал рестораны и закусочные, а по вечерам читал у себя в номере. Однако по ночам я снова, незаметно прокравшись под самым носом у соглядатаев, отправлялся бродить по улицам, пытаясь понять, куда подевалось Ленинградское отделение клуба. Мне удалось напасть на след лишь раз, когда на одном из местных кладбищ я обнаружил могильную плиту, на которой было написано:

ОЛЬГА ПРУБОВИНА, 1893–1953.

КОГДА-НИБУДЬ ОНА СНОВА ВОСКРЕСНЕТ

Под плитой я нашел еще одно послание – на санскрите. Оно гласило:

ЕСЛИ ВЫ ОБНАРУЖИЛИ ЭТО В МЕСТЕ МОЕГО ЗАХОРОНЕНИЯ, ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО МОЯ СМЕРТЬ БЫЛА ВНЕЗАПНОЙ И НАСИЛЬСТВЕННОЙ. БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, ЕСЛИ НЕ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ С ВАМИ ПРОИЗОШЛО ТО ЖЕ САМОЕ

Глава 52

Передо мной стояла дилемма.

Что я должен был делать – остаться или уехать?

Причастен ли я каким-то образом к уничтожению Ленинградского отделения клуба «Хронос»?

Я не мог не понимать, что, вероятнее всего, Винсент так или иначе имел к этому отношение.

Как бы я ни пытался обмануть самого себя, я прекрасно сознавал, что в этом есть и моя вина – ведь я, никому ничего не сказав, исчез неизвестно куда и присоединился к тем, кого по идее должен был уничтожить.

Но я понимал и другое – то, что случившееся не так уж много значит. Разве это умаляло гениальность замысла Винсента или судьбоносное значение наших исследований? Для меня было очевидно, что наш проект, цель, которую мы преследовали, была несравненно более значимой, чем вызванные нашими действиями незначительные изменения в настоящем и будущем. Было бы абсурдом позволять подобным вещам влиять на мои решения. И все же, хотя умом я понимал это, где-то глубоко в душе я чувствовал, что они что-то изменили во мне и, вернувшись, я уже не буду тем, что прежде.

И все же я вернулся.

Сбежать из России было весьма непросто. Я прекрасно знал, что самым легким способом бегства была бы моя смерть. Зачем же в таком случае, рассуждал я, привлекать к себе внимание, пытаясь скрыться так, как это делают простые смертные? Да и от чего и зачем мне бежать? Мне необходимы были ответы на некоторые важные вопросы. Только получив их и ясно представив себе всю картину происходящего целиком, я мог позволить себе умереть. Это и стало причиной моего возвращения в Петрок-112.

– Гарри! – радостно воскликнул Винсент, когда я шагнул через порог его кабинета. – Ну как отпуск? Хорошо отдохнули? Вот и отлично. Есть кое-какие проблемы, для решения которых мне нужна ваша голова. Если мы с ними справимся, все будет чудесно, просто замечательно!

– Винсент… – начал было я.

– Нет, сейчас нет времени на переодевания. Мы немедленно, прямо сейчас идем работать – я настаиваю! У нас сейчас критический момент.

– Ладно, – твердо сказал я, – но потом нам нужно будет поговорить.


Предстоящий разговор мешал мне сосредоточиться. Видя мою рассеянность, остальные какое-то время подшучивали надо мной, говоря, что после отпуска я стал плохо соображать – вероятно, потому, что на отдыхе слишком много пил и бегал за юбками. В ответ я улыбался и кивал, но не произносил ни слова, и через некоторое время коллеги перестали обращать на меня внимание и с головой ушли в работу.

После обеда Винсент продолжал кипеть энергией, и приступить к разговору было попросту невозможно. А вечером он предложил всем не уходить, остаться в лаборатории на ночь и продолжить работу.

К тому времени, когда мне удалось убедить его, что работать всю ночь напролет – не лучшая идея, мы уже успели начать. В два часа, не выдержав, я ухватил его за рукав халата, оттащил от доски с уравнениями и, развернув лицом к себе, громко сказал:

– Послушайте, Винсент!

То, что я при всех назвал его английским именем, было грубым нарушением существующих правил. Он быстро окинул взглядом помещение лаборатории, пытаясь понять, слышал ли кто-нибудь из сотрудников мой возглас, но если это так и было, ни один из них, судя по всему, не обратил на невольно вырвавшееся у меня восклицание никакого внимания.

– Да-да, я помню, – сказал Винсент, приходя в себя после всплеска исследовательской горячки. – Мы с вами собирались поговорить, верно? Пойдемте в мой кабинет.


Кабинетом Винсенту служила его спальня, а она представляла собой такую же каморку, как и все остальные, – маленькую, без окон, с трубами, змеящимися вдоль стен, и вентилятором на потолке. Рядом с односпальной кроватью стоял круглый стол, слишком низкий, чтобы за ним можно было расположиться с комфортом, и два грубых деревянных стула. Винсент указал мне на один из них, а когда я сел, достал из-под кровати бутылку виски и две рюмки и со стуком поставил их на стол.

– Мне привезли это через Финляндию – для особых случаев, – пояснил он. – Ваше здоровье.

Мы чокнулись, но я лишь пригубил напиток и поставил рюмку обратно на стол.

– Простите мне мою настойчивость там, в лаборатории, – сказал я, – но нам в самом деле необходимо побеседовать.

– Гарри, с вами все в порядке? – поинтересовался Винсент несколько встревоженным тоном. – У вас очень озабоченный вид – кажется, я еще ни разу вас таким не видел.

Я передвинул свою рюмку в центр стола и попытался привести мысли в порядок – желание во что бы то ни стало переговорить с Винсентом несколько отвлекло меня от перечня вопросов, которые мне необходимо было с ним обсудить. Наконец, сосредоточившись и собравшись с духом, я сказал:

– Вы уничтожили Ленинградское отделение клуба «Хронос».

На какое-то мгновение на лице Винсента появилось выражение удивления, но он тут же отвел глаза.

– Да, – сказал он после небольшой паузы, глядя на свою рюмку. – Я это сделал. Мне жаль, Гарри. Но я решил перестраховаться. В отчетах агентов говорилось, что вы даже не приближались к помещению клуба. Однако мне показалось, что агенты просто пытаются скрыть свои просчеты и, в частности, то, что они не смогли предотвратить ваш визит в местный филиал. Кстати, вам понравилась Софья?

– Она показалась мне довольно приятной женщиной.

– Наверное, я сейчас скажу ужасную вещь, но я считаю, что человеку иногда нужно расслабляться, давать себе волю. Да, я уничтожил Ленинградское отделение клуба «Хронос». Что еще вы мне хотели сказать?

– Вы собираетесь сообщить мне, что это было сделано ради меня? Ради того, чтобы помешать членам клуба проследить за мной и разоблачить меня как предателя?

– Разумеется. Но только мне кажется, что «предательство» в данном случае – не самое подходящее слово. Члены клуба «Хронос» заинтересованы лишь в бесконечном повторении одного и того же настоящего. Мы с вами добиваемся гораздо, гораздо большего. Вы ведь это знаете не хуже меня, не так ли? – Винсент долил еще немного виски в мою рюмку, хотя я до сих пор не выпил ни капли, и отхлебнул из своей. Я, однако, и на этот раз не последовал его примеру. – Надеюсь, вы не слишком переживаете по поводу произошедшего? Это нужно было сделать, чтобы запутать следы. И если уж вы настаиваете на употреблении слова «предательство», то позвольте вам напомнить, что я в отличие от вас никогда не был членом клуба «Хронос». Так что предательство совершили только вы, но никак не я. И это был ваш выбор, сделанный вами без принуждения и совершенно сознательно. Если бы вы не были уверены, что то, чем мы здесь занимаемся, – дело нужное и достойное, а клуб «Хронос» проводит неверную, близорукую политику, вы могли бы вышибить себе мозги из вашего пистолета еще десять лет назад. Да и сегодня вы тоже можете это сделать.

– Будь с нами или умри?

– Гарри, – поморщился Винсент. – Не стоит в споре со мной использовать слова и выражения, которые применяют простые смертные. Поймите, руководствоваться их моралью – это абсурд. Я вовсе не хочу сказать, что для нас не должно существовать никаких правил и ограничений. Но следовать правилам, установленным для смертных, – это почти так же глупо и странно, как жить вовсе без правил.

– Мораль и этика простых смертных формировались на протяжении тысячелетий.

– Законы, по которым живем мы, Гарри, тоже создавались веками, и при этом не под прессом страха и принуждения.

– Что будет дальше, когда вы закончите свою работу? – негромко спросил я. – Что произойдет с мужчинами и женщинами, которые вам помогают, с нашими… коллегами?

Винсент повертел рюмку в пальцах.

– Вы ведь знаете ответ, Гарри, – так же тихо ответил он. – Я вижу, вас это угнетает. Мне очень жаль, я не думал, что вы так сентиментальны.

– Вы не можете сказать это во весь голос потому, что вам стыдно, или просто из деликатности?

Последовала еще одна небольшая пауза.

– Люди умирают, Гарри, – едва слышно выдохнул мой собеседник. – Таков один из основополагающих законов Вселенной. Жизнь по природе своей такова, что рано или поздно она заканчивается.

– Но на нас этот закон не распространяется.

– Верно. Все, что нас окружает, перестает существовать, когда мы умираем. Но затем мы рождаемся снова. В нашей новой жизни те, кого мы любили и чью смерть видели своими глазами, тоже снова появляются на свет. Мы помним о том, что когда-то любили их, но жизнь зачастую больше не сводит их с нами, поэтому все это не важно. Все это не имеет никакого значения – ни жизнь, ни смерть. Важны лишь идеи и достижения, которые люди оставляют после себя.

(Вы что, бог, доктор Огаст? Вы единственный, чья жизнь представляет ценность?)

– Думаю, нам лучше не продолжать этот разговор, – сказал я.

Винсент поставил свою рюмку на стол, откинулся на спинку стула, скрестил ноги и сложил руки на коленях с видом учителя, который встревожен поведением ученика, но не хочет этого показывать.

– Ну что ж, хорошо, – сказал он. – Но почему?

– Боюсь, что, продолжив, мы уничтожим собственные души.

– Мне бы хотелось получить менее поэтичный и образный, но более конкретный ответ.

– Эта… машина, – заговорил я, тщательно подбирая слова, – наши исследования, глобальная теория, которую мы создаем и которая должна ответить на все наши вопросы, решить все проблемы калачакра… все это прекрасно. Это самая великая цель, о которой я когда-либо слышал, а вы, Винсент, – единственный на свете человек, способный не только сформулировать ее, но и стремящийся ее достигнуть. Для меня большая честь работать с вами.

– Но… – подсказал Винсент, и я увидел, как на шее у него вздулись вены.

– Но мы принесли в жертву прогрессу наши души.

Последовала долгая пауза. Через некоторое время Винсент залпом опустошил свою рюмку и со стуком поставил ее на стол. И снова – тишина.

– Мир гибнет, – тихо сказал я наконец. – Это сообщение передается в прошлое от одного члена клуба к другому, от поколения к поколению. Принять идею о том, что мир рушится, непросто – как и ответить на те вопросы, которые ставите вы. Но за этим стоят люди, потерянные и искалеченные жизни. И виноваты в этом мы. Мир рушится.

Винсент снова надолго погрузился в молчание. Затем встал, прошелся по комнате взад-вперед, заложив руки за спину. А потом сказал:

– Весь вопрос в том, Гарри, о каком мире вы говорите. Мы не уничтожаем мир – мы уничтожаем лишь один из миров. Мы не какие-нибудь монстры от науки и не сумасшедшие. Нельзя отрицать, что наша деятельность оказывает влияние на течение событий – это попросту неизбежно. Но при этом меняется только один мир. Однако же мы живем, умираем и снова рождаемся, а все остальное не имеет значения.

– Не согласен с вами. Мы меняем жизни людей. Для нас это, может быть, и не важно. В глобальном масштабе жизнь одного человека, возможно, и не имеет никакого значения. Но речь идет о миллиардах людей. Да, в распоряжении каждого из обычных смертных меньше времени, чем в нашем. Но их намного больше, чем нас. Поэтому мы должны учитывать… последствия наших действий. Мы должны учитывать интересы всех. Мы не боги, Винсент, и наши знания не дают нам права играть роль Всевышнего.

Мой собеседник еще пару раз прошелся по комнате, размышляя, затем громко выдохнул и заговорил:

– Да, я согласен, мы не боги, Гарри. Но то, чем мы занимаемся, сделает нас богами, даст нам возможность стать творцами всего сущего. Вы говорите, что мы наносим миру и живущим в нем людям ущерб. Но я этого не нахожу. Послание, которое члены клуба «Хронос» передают друг другу через поколения? Но оно ничего не значит. Мы оба – и вы, и я – прекрасно осознаем, что ни путем математического, ни путем исторического анализа нельзя прийти к однозначному выводу о том, что происходящее – результат именно наших действий. Слишком уж много здесь работает самых разных факторов.

– У вашей идеи создания квантового зеркала есть обратная сторона. А что, если…

– Если, если! – раздраженно перебил меня Винсент. – А что, если мы своими действиями нанесем ущерб будущим поколениям? Что, если мы необратимо меняем существующий мир? Таких «если» можно придумать тысячи! Я думал, вы выше всего этого. – В его голосе зазвучали нотки презрения. Он ударил ладонью по стене и какое-то время стоял не двигаясь, слушая, как затихает звук хлопка. – Вы нужны мне, Гарри. Вы не просто участник проекта и даже не просто мой друг. У вас блестящий ум. Ваши знания, ваши идеи, ваша поддержка… все это мне необходимо. Еще несколько жизней – и я смогу открыть законы существования мира. Мне нужно, чтобы вы оставались со мной.

– Работа над вашим проектом была самым интересным, самым замечательным временем за все прожитые мной жизни. Наверное, так будет и в дальнейшем, если мы продолжим исследования. Но я считаю, что здесь, сейчас, мы должны остановиться – до тех пор, пока не научимся предвидеть последствия того, что мы делаем.

Винсент молчал, и это придало мне сил.

– Если мы установим контакт с руководством клуба «Хронос», – снова заговорил я и услышал, как из груди Винсента вырвался стон ярости, – мы получим возможность связаться с грядущими поколениями калачакра, которые могут быть знакомы с еще более совершенными технологиями. Мы сможем оценить воздействие, которое оказала наша работа на будущее, на людей…

– Клуб «Хронос» – это безнадежные ретрограды! – рявкнул Винсент. – Они никогда не изменятся, потому что отвергают все, что может создать угрозу их комфортному существованию. Они сразу же с нами разделаются, Гарри, может, даже сотрут все воспоминания о нас. Такие, как мы с вами, для них опасны, потому что мы не хотим без конца бездельничать, пить вино и нежиться на солнце.

– Что ж, тогда мы не будем вступать в контакт с клубом. Мы просто выбьем на камне послание, в котором попросим сообщить нужную нам информацию. При этом мы можем сохранить полную анонимность. А когда мы узнаем…

– На это уйдут тысячи лет! – заорал Винсент. – Вы готовы ждать столько времени?

– Насколько я знаю, вы работаете над своим проектом уже очень давно…

– Да, я работаю над ним десятки жизней, сотни лет, Гарри, и мой проект – это моя цель. И вы меня не остановите, Гарри, понятно вам?

Что это было – просьба или угроза? Возможно, и то и другое.

– Я всегда буду вашим другом, Винсент. Всегда, – сказал я, чувствуя, как в груди у меня набухает тяжелый комок.

Было ли это ощущение того, что мы оба в глубине души обманываем и сами себя, и друг друга?

Трудно сказать, о чем думал в это время Винсент. Он сел, откинулся на спинку стула, взял со стола рюмку, увидел, что она пуста, и с улыбкой поставил ее обратно.

– Могу я попросить вас взять небольшой тайм-аут и подумать? – спросил он. – Если в итоге вы придете к тому же…

– Разумеется. У меня в этом нет никаких сомнений.

– …то мы найдем какую-нибудь взаимоприемлемую формулу наших дальнейших отношений. Но знайте, если вы решите покинуть меня, Гарри, это будет ужасно. Не представляю, как я смогу это перенести. Впрочем, я понимаю… если вас мучает совесть…

– Что ж, давайте подождем неделю, – сказал я и пожал плечами. – В конце концов, важные решения не принимаются наспех.


Через четверть часа я был в своей комнате, повернул в скважине ключ, запирая дверь, и десять секунд спустя принялся складывать в саквояж теплую одежду, размышляя над тем, каким образом лучше всего осуществить побег.

Глава 53

Я когда-нибудь рассказывал вам о том, как меня похитили аргентинские бандиты? Я в то время был бизнесменом. Это означало, что я был главой некой компании, руководя людьми, которые делали всю черновую работу, а большую часть прибыли перекачивал в клуб «Хронос» – в полном соответствии с его основными установками. Живя в Аргентине, я наивно полагал, что не привлекаю к себе никакого внимания, а потому не ожидал и проблем.

Меня похитили, когда я ехал на рынок. Сделано это было весьма непрофессионально – автомобиль преступников врезался в мою машину сбоку с такой силой, что она перевернулась, так что я вполне мог погибнуть там же, на месте. К счастью, я отделался вывихом плеча и двумя сломанными ребрами.

Когда я выбрался из опрокинувшегося авто, из пикапа, который меня протаранил, выскочили два типа в натянутых на лица лыжных шапочках с прорезями для глаз. «Молчать! Молчать!» – заорали они на плохом английском, поволокли меня в свою машину и бросили на заднее сиденье. Все это заняло не более двадцати пяти секунд.

В течение всей поездки я, находясь в состоянии шока, лежал лицом вниз, держа руки на затылке. По тому, как машина то и дело подскакивала на ухабах, я понял, что мы катим по какому-то проселку, а когда воздух явно стал более влажным, догадался, что мы в лесу. Поэтому, когда автомобиль остановился и меня вытащили из салона, я нисколько не удивился, увидев, что нахожусь на небольшой лесной поляне. Сырая земля вокруг меня буквально кишела червями и гусеницами. Похитители связали мне руки веревкой, накинули на голову мешок, остро пахнущий жареным кофе, и повели в глубь лесного массива. Неудивительно, что я, ничего не видя перед собой, через некоторое время подвернул ногу и растянул лодыжку. Преступники начали спорить, что делать дальше. В конце концов они сделали грубые носилки из толстых веток. Меня положили на них и понесли, причем сучки, впивавшиеся в спину, причиняли мне немалые страдания. Когда мы добрались до лагеря похитителей, преступники сняли лыжные шапочки, заменявшие им маски. Меня приковали ржавой цепью к вкопанному в землю столбу, после чего сфотографировали с лежащим у моих ног свежим номером газеты. Прислушавшись к разговорам похитителей, я узнал, что за меня в качестве выкупа собираются потребовать 300 тысяч долларов.

Моя компания могла заплатить в десять раз больше. Однако по репликам, которыми обменивались преступники, все еще полагавшие, что я ни слова не понимаю по-испански, я понял, что меня в любом случае вряд ли оставят в живых. Поскольку в их глазах явно я был мягкотелым, изнеженным типом, то старательно играл отведенную мне роль и громко стонал от боли в вывихнутом плече и растянутой лодыжке, которые начали опухать под одеждой. Актерского мастерства мне для этого не потребовалось – боль была действительно нешуточная. Кроме того, похитители приковали меня цепью к столбу именно за травмированную ногу, и вскоре металл стал врезаться в мою пульсирующую плоть. В конце концов, поняв, что от мертвого заложника им не будет никакой пользы, бандиты сняли цепь, дали мне некое подобие костыля и отправили умыться к протекавшему неподалеку ручью в сопровождении какого-то юноши, которому на вид было не больше пятнадцати лет. В руках он нес автомат Калашникова, грозное оружие, распространившееся по всему миру, но мне показалось, что молодой человек держит его весьма неумело и вряд ли толком знает, как из него стрелять. Я рухнул в мелкий ручей, а когда мальчишка подошел ко мне, чтобы удостовериться, что со мной все в порядке, оглушил его ударом костыля по голове и утопил, усевшись ему на спину и упершись локтем в основание затылка.

Осмотрев травмированную ногу, я понял, что попытка побега вряд ли будет удачной, и решил, что если уж мне суждено умереть, то лучше сделать это так, как я хочу. Поэтому я поковылял обратно в лагерь, рассчитывая застать похитителей врасплох. К моему удивлению, тот из них, кого я увидел первым, беззаботно мочился под деревьями, стоя ко мне спиной. Наверное, лучше всего было бы подойти к нему сзади и без шума свернуть ему шею. Но я не прошел спецназовской подготовки и потому просто выстрелил ему в зад. Когда он заорал и на шум прибежали остальные, я залег и короткой очередью раздробил коленные чашечки тому, кто появился в поле моего зрения первым. К моему удивлению, остальные предпочли не высовываться.

Через некоторое время один из бандитов крикнул на ломаном английском:

– Мы не хотим с тобой драться!

– Вам ничего другого не остается! – ответил я по-испански.

Последовала долгая пауза. Затем похитители тоже перешли на испанский:

– Мы оставим тебе карту и воду – чистую воду! И еду тоже. Карту, воду и еду. Потом будем ждать двадцать четыре часа. За это время ты успеешь добраться до грузовика. Мы не будем тебя преследовать! И у тебя будет карта!

– Это очень любезно с вашей стороны, но я бы предпочел немного повоевать с вами, если вы не против! – крикнул я.

– Нет-нет, не надо! – услышал я в ответ и понял, что боевой дух у моих похитителей не на самом высоком уровне. – Мы будем ждать двадцать четыре часа, а потом уйдем. Мы тебя больше не побеспокоим. Удачи!

Я услышал шорох удаляющихся шагов.

Я пролежал в кустах еще около полутора часов, выжидая. В верхушках деревьев шумел ветер. Под рубашку мне то и дело заползали муравьи. Неподалеку от меня в траве проползла змея, но она, похоже, испугалась меня даже больше, чем я ее. Начало смеркаться. Из лагеря не доносилось ни звука. Молчал даже тот тип, которому я прострелил колени. Я подумал, что он, вероятнее всего, истек кровью или умер от болевого шока. В конце концов мне надоело ждать, и я, с трудом поднявшись, поковылял в лагерь, держа в одной руке автомат, а в другой костыль.

В лагере в самом деле никого не было. На вкопанном в землю столе я увидел карту, флягу с водой, жестяную консервную банку с фасолью и записку на английском языке: «Очень извиняемся». И это было все.

Сунув карту в карман, я взял со стола флягу и захромал в том направлении, где, по моим расчетам, находилась цивилизация. Похитители сказали правду – они никогда больше меня не беспокоили.

Глава 54

К сожалению, бежать с базы Петрок-112 было куда сложнее, чем из чащи аргентинских лесов. Собственно, в том, чтобы выйти за пределы объекта, не было ничего трудного. Часовые, которые хорошо меня знали, не подозревали, что у меня на уме. Знакомое лицо, дружеская улыбка – человек просто-напросто идет куда-то по своим делам. Однако передвижение по огромным пустынным пространствам за пределами базы представляло собой большую проблему. Я сразу же решил, что обычный транспорт и дороги для моих целей не подходят. Дороги наверняка будут перекрыты – для этого достаточно было одного телефонного звонка. Впрочем, даже если бы мне удалось добраться до какого-нибудь крупного города, это вовсе не было бы гарантией того, что мне удастся затеряться в толпе и скрыться. Я слишком много знал о проекте Винсента и представлял слишком большую ценность, так что на мой розыск должны были бросить все силы.

Мне оставалось только одно – пробираться по безлюдным просторам тундры. У меня был некоторый опыт жизни в диких условиях, вдали от цивилизации, но тундра – это не северная Англия, где я вырос, а тысячи километров пустого, враждебного человеку пространства. При необходимости я готов был покончить жизнь самоубийством, но смерть от голода в мои планы не входила.

Было ли у меня время на то, чтобы спланировать свои действия, как-то подготовиться к побегу? Вряд ли. Я видел, какой взгляд бросил на меня Винсент. И он, и я – мы оба знали, что я больше не являюсь его союзником. Я не сомневался в том, что человек, уничтоживший ленинградское отделение клуба «Хронос», пойдет на все ради обеспечения собственной безопасности. Поэтому я должен был опередить его, а для этого надо было действовать очень быстро.

Я собрал все самое необходимое. Деньги мне были не нужны, а вот запасной комплект одежды и носки могли потребоваться. Спички, бумага для разжигания костра, электрический фонарик и запасные батареи к нему, перочинный нож, металлическая чашка, пластиковая пленка из мусорного контейнера, нитки и иголка. Я быстро, но аккуратно упаковал все это в рюкзак, надел его и отправился в лабораторию, чтобы взять небольшой кусок магнита и отрезок медной проволоки. Дружески помахав рукой одному из сотрудников, находившемуся там, взял то, что мне было нужно, и отправился в пищеблок. Там я сбил замок с двери складского помещения и загрузил в рюкзак как можно больше банок с консервами. Внезапно до меня донесся звук, шедший со стороны столовой. Я спрятался за стеллажами и, затаив дыхание, стал ждать. Звук, однако, не повторился. Выбравшись из своего укрытия, я по лабиринту коридоров направился к арсеналу, понимая, что мне обязательно понадобится оружие, достаточно мощное и в то же время легкое. Автомат Калашникова в данном случае был бы не лучшим выбором – куда больше мне бы подошел пистолет или револьвер. Арсенал охранялся, но сержант, стоявший на посту, знал меня лично. Увидев меня, он улыбнулся. Подойдя к нему вплотную, я одной рукой схватил его за горло, а другой ударил в висок банкой сардин. Часовой рухнул как подкошенный. Я стал искать у него на ремне ключи, но не нашел. Удар, который я нанес сержанту, был не слишком силен, так что через несколько минут он должен был прийти в себя. Бормоча себе под нос ругательства, я стал пытаться взломать замок с помощью куска медной проволоки, который раздобыл в лаборатории, и перочинного ножа. Наконец раздался долгожданный щелчок, и дужка замка открылась. Распахнув дверь арсенала, я шагнул в темноту, повернул выключатель и…

– Привет, Гарри.

Передо мной, прислонившись спиной штабелю из ящиков с гранатами, стоял Винсент. Он был совершенно спокоен. Я на секунду оцепенел, чувствуя себя вором, которого застали врасплох на месте преступления. Отпираться было бесполезно – Винсент прекрасно понимал, что я задумал.

– За то время, которое мне потребуется, чтобы зарядить один из имеющихся здесь стволов и выстрелить… – начал было я.

– Нет, – покачал головой Винсент. – У вас ничего не выйдет.

Он по-прежнему стоял совершенно неподвижно. Я вздохнул. В конце концов, стоит попробовать, подумал я. Собственно, ничего другого мне не оставалось. Я схватил ближайший из лежавших на полках пистолетов, отсоединил пустой магазин, нагнувшись, взял снаряженный, со щелчком вставил его, снял оружие с предохранителя, передернул затвор и уже приготовился к выстрелу – не в Винсента, а в себя… И тут мощный удар тока парализовал все мое тело. Я забился в конвульсиях, а затем наступила темнота.

Глава 55

Я сидел на стуле в камере, стены которой были обиты войлоком.

Как получилось, что, проработав на базе столько времени, я ни разу не видел этого помещения?

В глаза мне бил яркий свет, рядом с лицом висел прозрачный мешок с какой-то жидкостью. Я не сразу понял, что это капельница. Через иглу, торчащую в вене на моем локтевом сгибе, содержимое капельницы поступало мне в кровь. Я невольно подумал о том, не попытаться ли мне выдернуть иглу, но тут же решил, что это бессмысленно. К тому же вскоре я убедился, что сделать это было не в моих силах. Ремни притягивали к стулу мои руки, опутывали ноги от лодыжек до верхней части бедер. Туловище тоже было надежно зафиксировано. Ременная петля охватывала даже мой лоб. Все было устроено таким образом, чтобы не дать мне убить себя.

Прямо передо мной молча сидел Винсент. В выражении его лица не было гнева – одна только печаль. Я невольно подумал о том, не был ли он в одной из своих жизней учителем начальных классов – в этой профессии он наверняка достиг бы совершенства.

Наконец я спросил:

– Если я откажусь есть и пить, сколько времени, по-вашему, вы сможете продержать меня живым на физрастворе, привязанным к стулу?

Винсент вздрогнул и поморщился – видимо, его смутила прямота моего вопроса.

– Через несколько лет террористы из Ирландской республиканской армии, устроив жесткую голодовку, умрут за шестьдесят дней. Я, однако, надеюсь, что мы найдем более приемлемый способ поддержания вашей жизнедеятельности, чем насильственное кормление при помощи желудочного зонда.

Теперь перекосилось уже мое лицо. Шестьдесят дней медленного, мучительного умирания без всякой надежды на спасение – это тяжелое испытание. Буду ли я способен отказываться от пищи, испытывая муки голода? Смогу ли вынести медленное угасание, когда тело мое будет молить о жизни? Этого я не знал.

– Мне нужно знать, откуда вы родом, – сказал Винсент.

Вопрос поверг меня в изумление, хотя был вполне предсказуем.

– Зачем? – поинтересовался я, чувствуя неприятную сухость во рту.

– Не для того, чтобы вас убить, – сказал Винсент. – Бог мой, Гарри, я бы никогда этого не сделал, клянусь. Но мне нужно, чтобы вы знали, что мне это известно. Мне необходимо, чтобы вы понимали, что можете быть уничтожены во чреве матери, еще не родившись. Для меня важно, чтобы вы осознавали это – тогда я смогу быть уверенным в том, что вы никому ничего не расскажете. Я знаю, что вы больше никогда не будете моим другом, но… остальное важнее.

Я задумался над словами Винсента. Он был моложе меня и, следовательно, родился в том же XX веке, но значительно позже. Это означало, что он лично не может представлять для меня угрозы, поскольку не в его силах помешать моему появлению на свет – но лишь при условии, что у него в этом деле не будет помощников. Если бы у него имелись сообщники, в 1919 году пребывавшие в достаточно зрелом возрасте, они вполне могли бы отравить мою мать еще до того, как я буду зачат. Есть ли у Винсента союзник в клубе «Хронос»?

Винсент внимательно наблюдал за мной и, вне всякого сомнения, понимал, о чем я размышляю.

– Мне бы не хотелось добывать нужную мне информацию силой, Гарри, – сказал он. – Но в случае необходимости я это сделаю.

– Вы будете меня пытать? – напрямик поинтересовался я.

– Да, если у меня не будет другого выхода. Пожалуйста, не заставляйте меня это делать.

– Я вовсе не намерен заставлять вас это делать, Винсент. Это будет полностью ваше решение. И если вы пойдете на это, вся ответственность ляжет на вас.

– Вы знаете, Гарри, что под пытками ломаются все. Абсолютно все.

Я вспомнил, как ползал у ног Франклина Фирсона, умоляя его пощадить меня. Да, это правда – пытки ломают всех. И я тоже в конце концов не выдержу и выдам Винсенту место своего рождения. Или я могу солгать – и умереть от истязаний.

– Как именно вы будете меня пытать? – спросил я. – Намерены ли вы применять специальные препараты? Должен вас предупредить, я подвергался воздействию психотропных веществ и они имели нежелательный побочный эффект. Электричество? Что ж, это вариант. Но электрошок может привести к сердечному приступу, а сердце у меня, как вам, вероятно, известно, не идеальное. Экстремальные температуры? Холод, жара, сочетание того и другого? Может быть, лишение сна? Но в этом случае тоже могут возникнуть проблемы…

– Перестаньте, Гарри.

– Я только перечисляю возможные варианты.

Винсент поймал мой взгляд. Я посмотрел ему в глаза без малейшего душевного трепета – и впервые в жизни увидел в них мольбу.

(Я хороший парень, Гарри, черт побери! Я защищаю демократию!)

– Скажите же мне, Гарри. Скажите, где и когда вы родились, пока мне не пришлось зайти слишком далеко.

– Позвольте мне указать вам, Винсент, – вы ведь на меня не обидетесь? – что вы не вполне правомерно использовали слово «пришлось». – Эту фразу произнес я, но почему-то с трудом узнал собственный голос. – Вас ведь никто не заставляет меня пытать. Так что если вы это сделаете, то по своей инициативе.

– Никто не выдерживает, Гарри.

– Я знаю. Но у вас не так много времени, Винсент. Так что давайте, принимайтесь за дело.

Винсент какое-то время колебался, но недолго. Он явно принял решение, и умоляющее выражение исчезло из его глаз. Взгляд Винсента стал жестким.

Я снова вспомнил Франклина Фирсона. Когда-то он, прервав пытку, погладил меня по волосам. В тот момент я испытал приступ любви к нему. Это было чувство, которое, вероятно, испытывает ребенок, нашедший мать, которую когда-то давным-давно потерял. Я ощущал себя сломленным и чувствовал, что Фирсон по-своему прав.

Встав, Винсент направился к двери.

– Вы что же, не будете делать это собственными руками? – бросил я ему вслед. – А как же моральная ответственность? Вы взвалите ее на кого-то другого?

– Подумайте день, – ответил он. – Всего один день. – И Винсент вышел.

Глава 56

Один день.

Один день, чтобы попытаться избежать того, что гораздо хуже смерти.

Один день, который мне предстояло провести в комнате с обитыми войлоком стенами, привязанным к стулу с набитым конским волосом сиденьем.

Ищи дефекты и слабости в системе, приказал я себе. Любые, какие угодно.

Стул был крепко привинчен к полу. Из капельницы в мою вену продолжал поступать питательный раствор. Обитая войлоком, но весьма крепкая дверь была надежно заперта. За ней дежурили охранники. Пожалуй, именно они представляли собой слабое звено. Отказавшись делать своими руками то, через что мне предстояло пройти, Винсент допустил небольшую ошибку. Я не сомневался, что он приказал охранникам не разговаривать со мной, но иногда даже бесправный, замордованный муштрой и начальством рядовой Вооруженных сил СССР способен проявить инициативу.

Раскачиваясь на стуле, я сумел добиться того, что игла выскользнула из моей вены. Кровь потекла струйкой на белый ворс покрывавшего пол ковра, и вскоре он покрылся багровыми пятнами. К сожалению, полоса скотча, охватывавшая мой лоб, не давала мне свесить голову вниз. Закрыв глаза, я принялся ждать. Увы, прошло довольно много времени, прежде чем охранники, заглянув через глазок в комнату, поняли, что что-то не так. Распахнув дверь, они вбежали в комнату и стали совещаться, как им поступить.

– Он что, без сознания? – спросил один из них. – Сколько крови он мог потерять?

– Прокол совсем невелик, – сказал старший из часовых по возрасту и, как я надеялся, по званию. – Он просто выдернул иглу из вены.

Внезапно я открыл глаза. К моему удовлетворению, тот из охранников, который стоял ближе ко мне, в испуге отскочил.

– Господа, – сказал я, – вероятно, вы получили приказ не вступать со мной ни в какие контакты. Так вот. Я прекрасно знаю вас обоих – ваши имена, звания, содержание ваших личных дел, ваши домашние адреса. Например, мне известно, что вы, рядовой, до сих пор живете с матерью, а у вас, сержант, в Москве жена, которую вы не видели уже три с половиной года, и дочь, чью фотографию вы носите в кармане и в столовой во время обеда с гордостью показываете всем подряд. И при этом говорите: «Вот мое сокровище». У меня к вам обоим один простой вопрос. Скажите, ваши родные знают, где вы служите и чем занимаетесь? Они ведь не должны знать об этом ровным счетом ничего. Подумайте об этом как следует – это очень важно. Всегда ли вы были достаточно осторожны в разговорах с ними? Потому что если они знают хоть что-нибудь, если им известна хоть малейшая деталь об этом объекте, они очень скоро могут оказаться здесь, на моем месте, вот на этом стуле. Ваша жена, ваша дочь, ваша мать – они не должны знать об объекте ничего. Это все, что я хотел сказать. А теперь будьте добры, вставьте иглу обратно и закрепите ее клейкой лентой, как было. Буду дальше дожидаться, когда меня начнут пытать, а потом убьют.

Вернув иглу капельницы на место, охранники покинули комнату, причем так торопились, что даже не удосужились зафиксировать иголку скотчем, как я просил.


Трудно сказать, сколько прошло времени – двадцать часов или всего два. В комнате снова появился Винсент. Сержант из той пары часовых, с которой я имел короткую беседу, остановился в дверях, настороженно глядя на меня через плечо своего начальника.

– Вы подумали? – спросил Винсент. – Решили что-нибудь?

– Конечно, решил, – небрежно ответил я. – Можете приступать. Вы будете пытать меня, а я в надежде остановить вас буду рассказывать вам всякую всячину, которая, по моему мнению, способна вас заинтересовать.

– Гарри, все может быть совершенно иначе. Назовите мне дату и место вашего рождения, и вам не причинят никакого вреда, клянусь вам.

– А вы понимаете, что в том, что мне предстоит, есть так называемая точка возврата? В какой-то момент ущерб, который будет нанесен моему телу, окажется настолько большим, что признание потеряет для меня всякий смысл. Вероятно, вы надеетесь сломать меня до того, как это произойдет.

Лицо Винсента потемнело.

– Что ж, как хотите, Гарри, – сказал он. – В том, что случится с вами дальше, будет только ваша вина. – С этими словами Винсент повернулся и вышел из комнаты.

Перед тем как сержант тоже шагнул за порог, наши с ним взгляды встретились.

– Они точно ничего не знают? – спросил я.

Сержант, не ответив, захлопнул дверь.


За меня взялись через несколько минут после ухода Винсента. К моему удивлению, пытка началась с применения химических препаратов. Сначала мне ввели какое-то вещество, парализующее диафрагму. В течение часа или около того я, обливаясь по́том, отчаянно боролся за каждый глоток воздуха, но каким-то чудом так и не задохнулся окончательно. Доза была рассчитана очень точно – Винсент воспользовался услугами настоящего профессионала. Мой палач, невысокий щуплый мужчина с аккуратно подбритыми усиками, демонстративно разложил перед собой на подносе орудия пыток так, чтобы я мог их видеть. После каждого этапа моих мучений он давал мне небольшую передышку. При этом он всякий раз негромко спрашивал меня, где и когда я родился, и с печальным видом покачивал головой, когда я отказывался отвечать. Вскоре я потерял всякий счет времени. В криках боли, которые я издавал, вероятно, не было ничего человеческого.

Сержант, стоя у порога, наблюдал за происходящим. Во время одного из коротких перерывов, когда мой мучитель решил освежиться, выпив воды, сержант подошел ко мне, пощупал мой пульс, проверил зрачки и едва слышно прошептал:

– Она знает, что я сел на поезд, идущий в Плоские Пруды, и поехал на нем до конечной станции. Это ничего?

Я лишь улыбнулся, дав сержанту понять, что он сам может без труда ответить на этот вопрос.

В какой-то момент, сразу после того как я снова был подвергнут пытке удушением, я увидел рядом с собой Винсента.

– Мне очень жаль, Гарри, – сказал он. – Очень.

Я попытался плюнуть ему в лицо, но в моем высохшем рту не оказалось ни капли влаги.

Винсент снова вышел.


В комнату принесли автомобильный аккумулятор – явно для того, чтобы использовать в качестве пыточного устройства. Вероятно, его тоже решили продемонстрировать мне заранее – в качестве средства психологического давления. Я в это время подвергался одновременному воздействию экстремально высокой температуры и истязанию звуком. Какой-то злой гений записал на диск невыносимую какофонию, которую меня заставляли беспрерывно слушать на протяжении бог знает какого времени. К этому добавили пытку бессонницей. Когда я, оглушенный, умирающий от жары, погружался в забытье, в комнату входили охранники и выливали мне на голову ведро ледяной воды.

– Вы добрый человек, – прошептал я, обращаясь к одному из них, когда он в очередной раз разбудил меня подобным образом. – Это то, что мне сейчас нужно.

Я то и дело терял сознание, но меня тут же приводили в себя. В какой-то момент я понял, что рядом со мной снова находится Винсент, и услышал его голос.

– Пейте, Гарри, пейте, – сказал он, и я почувствовал на губах мокрую губку. Вцепившись в нее зубами, я начал было впитывать живительную влагу, но тут же, овладев собой, выплюнул ее.

Потом палач вырвал мне ногти на ногах. Почему-то мне показалось, что его усики на этот раз были особенно тщательно подбриты и причесаны, и я представил себе, как он спит с сеткой на лице, чтобы во сне случайно не попортить безупречный внешний вид своего бесценного волосяного сокровища.

– Вы хороший человек, – шепнул я сержанту, когда он убирал у меня из-под ног залитый темной, почти черной кровью целлофан, на котором остались мои ногти. – Как скоро вы окажетесь на моем месте?

Он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что палач вышел из комнаты – немного отдохнуть и размяться.

– Я могу достать для вас яд, – прошептал сержант. – Это все, что я могу сделать.

– Этого достаточно, – ответил я.

Яд оказался обыкновенным мышьяком, каким обычно травят крыс. Меня, впрочем, это вполне устраивало. Палач, занятый дроблением мелких костей моих стоп, не сразу распознал характерные симптомы и заподозрил неладное только тогда, когда у меня отказали почки и печень и по моей коже разлилась неестественная желтизна. Когда до него наконец дошло, что происходит, я затрясся от хохота на своем стуле, обливаясь слезами.

– Идиот! – выкрикнул я. – Бездарь! Ты ни на что не годен!

Меня отвязали от стула. Палач сунул мне в горло пальцы, чтобы вызвать рвоту, но было уже слишком поздно. Когда в комнату прибежал Винсент, я лежал на полу в луже собственной крови и рвотных масс и продолжал смеяться. Сержант стоял у дверей, вытянувшись в струнку. Винсент посмотрел сначала на меня, потом на палача, потом на сержанта и понял, что произошло. Лицо его исказилось от ярости. Я думал, что он начнет кричать и топать ногами, но, к моему удивлению, этого не произошло. Он жестом подозвал из коридора двух санитаров и приказал им отнести меня в лазарет.

Его приказ был выполнен. В лазарете мне даже дали болеутоляющее. Женщина-врач, оглашая диагноз, смотрела в пол. Смеяться я уже не мог, но когда Винсент подошел к кровати, на которую меня уложили, растянул губы в улыбке.

– Все произошло очень быстро, – сказал он. – Я рассчитывал, что вы найдете способ покончить с собой не раньше чем через пять дней.

– Значит, все это продолжалось меньше пяти дней?

– Два с половиной.

– Боже правый. Кстати, сержант-охранник – хороший человек. Ему не нравилось то, что вы со мной делали. Если его расстреляют, пожалуйста, перед тем как это произойдет, извинитесь перед ним от моего имени.

Винсент выругался, просматривая мою медицинскую карту, – он все еще не мог смириться с тем, что спасти меня было уже невозможно. К этому времени приступы рвоты и судороги у меня уже прекратились. Я лежал на кровати совершенно неподвижно. Врачам удалось предотвратить паралич сердца, но моим почкам и печени пришел конец, а значит, шансов на выживание у меня не было.

– Его надо перевести в другое подразделение, – сказал Винсент. – Мне в отчетности покойники не нужны. Что ж, Гарри, теперь уже ясно, что я не смогу добиться от вас того, что мне было нужно. Мы сделаем все, чтобы ваша смерть была максимально безболезненной. Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Я бы не возражал, если бы мне ввели еще морфия.

– Боюсь, вы уже получили максимально допустимую дозу.

– Ну и что? Какое это теперь имеет значение?

Винсент плотно сжал губы. Он явно избегал моего взгляда.

Что, подумал я, что еще со мной могут сделать за то короткое время, которое мне оставалось прожить? Я ощутил приступ тревоги.

– Винсент, – прошептал я, – что вы задумали?

– Извините, Гарри. Мне очень жаль.

– Вы повторили эти слова столько раз, что, наверное, даже мои вырванные ногти поняли, что вы сожалеете о происходящем.

– Мне нужно, чтобы вы все забыли, – сказал Винсент, по-прежнему не глядя мне в глаза.

Его слова так изумили меня, что я не нашелся что ответить. Винсент покачал головой, и я подумал, что он снова начнет извиняться. У меня возникло жгучее желание ударить его, но на это у меня не было сил. Винсент отвернулся и зашагал прочь, не оглянувшись даже тогда, когда я закричал.


К счастью, пока я медленно умирал, меня накачивали транквилизаторами. Это не только успокаивало боль, но и отгоняло мысли о том, что еще мне предстояло. Мне что-то снилось, но я едва ли не впервые за все время своего существования не мог вспомнить, что именно.

Хотя меня почти избавили от боли, состояние мое продолжало ухудшаться. Когда я в очередной раз пришел в себя, в комнату вкатили на тележке какое-то незнакомое мне устройство. Для работы оно нуждалось в источнике электропитания, причем, как я понял, обычных 220 вольт устройству было недостаточно. Кто-то заспорил о том, должна ли кровать, на которой я лежал, быть заземлена. Спор продолжался до тех пор, пока наконец один из присутствующих не заявил, что наручники, которыми я был прикован к металлическим боковинам кровати, прекрасно проводят электрический ток. Мне вдруг пришла в голову мысль, что меня собираются подвергнуть дефибрилляции, но затем я понял все.

Я пытался сопротивляться, но сил у меня совсем не осталось – свой протест я мог выражать, лишь издавая нечленораздельные звуки. К моему черепу с помощью скотча прикрепили несколько электродов, а один даже запихнули мне в рот. Кто-то предложил ввести мне седативный препарат, но ему возразили – мол, это может помешать добиться нужного результата. Какой-то санитар заклеил мне глаза. После этого мне оставалось лишь воспринимать происходящее исключительно на слух. Загадочный аппарат удалось запустить только с третьей попытки. А потом через мой еще живой мозг пропустили несколько тысяч вольт, чтобы начисто стереть мою память.

Я слышал, как перед этим кто-то сказал:

– Ну что, может быть, на этот раз обойдемся без накладок? Все готовы? Ладно, начали.

Затем мое сознание погасло.

Глава 57

До этого я всего однажды присутствовал при процедуре Забвения.

Это было в 1989 году. Процедура проводилась в одной из палат частной клиники Святого Николая в Чикаго. Мне было семьдесят лет. За несколько месяцев до этого мне диагностировали множественную миелому. Это произошло значительно позже, чем в моих предыдущих жизнях, и потому на этот раз, когда мне слегка перевалило за шестьдесят, я, чувствуя себя вполне прилично, стал больше обычного заботиться о своем здоровье. Я даже впервые за все время своего существования стал членом теннисного клуба.

Я приехал в Чикаго и пришел в клинику Святого Николая не по своей инициативе. Меня туда пригласили. Сделала это одна умирающая женщина. Акинлей. Я не видел ее с той самой ночи в Гонконге, когда ее служанка прыгнула с яхты в океан и утонула.

На меня надели стерильный халат, заставили тщательно протереть руки спиртом и лишь после этого проводили в палату. Впрочем, все это было бессмысленно. Состояние больной было безнадежным. Я не мог понять, как женщина, в крови которой было так мало лейкоцитов, до сих пор жива. Войдя в палату, где лежала Акинлей и где ей в ближайшее время предстояло скончаться, я сразу почувствовал, что смерть совсем близко.

У Акинлей выпали все волосы. Ее голый череп напоминал большое шишковатое яйцо. Глаза ее глубоко запали, высохшая плоть обтянула кости. По возрасту Акинлей была моложе меня, но тогда мне показалось, что рядом с ней я выгляжу словно ребенок, пришедший навестить умирающую беспомощную старуху.

– Гарри, – прохрипела Акинлей. – Долго же ты добирался.

Я придвинул к кровати стул и сел, хрустнув коленными суставами.

– Ты хорошо выглядишь, – едва слышно пробормотала Акинлей. – Возраст тебе к лицу.

– Как ты, Акинлей? Врачи мне ничего толком не сказали.

– Они мало что могут сказать. Вопрос лишь в том, какая из моих болячек убьет меня раньше. Все дело в моей иммунной системе. Но если ты собираешься сказать, что СПИД – это болезнь образа жизни, то ты идиот.

– Я вовсе не собирался этого говорить…

– Другие люди смотрят на меня так, словно я воплощение зла. – Наверное, Акинлей хотела взмахнуть рукой, но всего лишь шевельнула кончиками пальцев. – Они считают, что тот, кто заболел СПИДом, – какой-то урод, мразь. Лучше бы поменьше морализировали, а продавали побольше дешевых презервативов и объясняли людям, что надо ими пользоваться, чтобы не заразиться.

– Я готов подписаться под каждым твоим словом.

– Правда? Я вижу, ты в порядке, Гарри. Ты всегда был в порядке. Везунчик.

– Сколько тебе осталось жить? – поинтересовался я.

– Я ставлю на то, что меня прикончит пневмония – думаю, через пару дней. Если мне очень не повезет – через неделю.

– Пожалуй, я побуду здесь. Ты знаешь, я снял номер в отеле неподалеку…

– Черт побери, Гарри! Я вовсе не нуждаюсь в твоей жалости. Я просто умираю – что в этом такого?

– Тогда почему ты вызвала меня сюда?

– Я хочу забыть, – сказала Акинлей, и было видно, что она готовила эту фразу, много раз произносила ее про себя.

– Забыть? О чем?

– Обо всем.

– Я не понимаю…

– Гарри, не будь тупым. Я знаю, иногда ты прикидываешься идиотом, чтобы другие люди чувствовали себя более свободно, но сейчас это меня раздражает. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Ты так стараешься не выделяться среди остальных, что делаешь это, даже когда разговариваешь со мной. Мне это неприятно. Зачем ты это делаешь?

– Ты вызвала меня сюда, чтобы спросить об этом?

– Нет, – ответила Акинлей и чуть пошевелилась в кровати. – Раз уж ты все равно здесь, я хочу сообщить тебе вот что. Твоя убежденность в том, что если люди находят тебя приятным человеком, пребывание в их обществе доставит тебе удовольствие, является глупой и наивной. Господи, Гарри, почему ты стал таким… лицемерным?

– Я могу уйти…

– Останься. Ты мне нужен.

– Почему я?

– Потому что ты такой любезный, такой правильный, – со вздохом ответила Акинлей. – Мне это нужно сейчас. Я хочу забыть.

Сцепив пальцы, я наклонился к ней:

– Тебе нужен кто-то, кто отговорил бы тебя от этого?

– Ничего подобного.

– И все же я чувствую, что должен попытаться.

– Ты не можешь сказать мне ничего такого, что я сама бы не сказала себе тысячу раз.

Склонив голову набок, я пощупал шов на рукаве моего больничного халата и, дернув за тесемку, затянул обшлаг на запястье. А потом сказал:

– Знаешь, я рассказал обо всем жене.

– Которой из них?

– Моей первой жене. Первой женщине, на которой я женился. Дженни. Она была простой смертной. Я рассказал ей про себя, и она меня бросила. А потом пришел мужчина, который хотел узнать будущее. Когда я ответил ему отказом, он был очень жесток со мной – настолько, что мне хотелось умереть, по-настоящему умереть, так, чтобы никогда больше ничего не видеть и не слышать. И не чувствовать. Это ответ на твой вопрос, почему я… стараюсь приспосабливаться к окружающей обстановке. Потому что это, похоже, единственно правильный вариант поведения.

Акинлей подумала немного, закусив нижнюю губу, а потом сказала:

– Глупый. Никто никогда не знает, что правильно, а что нет.


Немного о Забвении. Думаю, оно заслуживает особого внимания, потому что по сути это разновидность смерти. Пытаясь отговорить Акинлей, я рассказал ей об этом все, что она и так знала. Для нас смерть сознания – это несравненно хуже, чем смерть тела. Ее ждали боль и страх. Правда, потом, после, она не ощутила бы потери всего того, что составляло ее душу, ее суть, ведь она не помнила бы ничего из своих прежних жизней. Именно таким должен был оказаться результат процедуры Забвения. Но мы, знавшие Акинлей и считавшие себя ее друзьями, были бы очень опечалены тем, что тело ее продолжает жить, но самой ее больше нет. Впрочем, я сказал ей не все. Я не стал говорить ей, что Забвение – это бегство. Бегство от ответственности за все то, что она сделала за время своего существования. Мне показалось, что ей будет неприятно это слышать, но на ее решение это не повлияет.

Выслушав меня, Акинлей сказала:

– Гарри, ты очень добрый человек и делаешь все, что можешь. Но мы оба знаем, что я видела и сделала много такого, с чем просто не смогу больше жить. Я выключила свое сердце и отрезала то, что ты называешь душой, потому что и то и другое – слишком тяжкий груз для меня. Помоги мне, Гарри, – и, может быть, я смогу обрести их снова.

Больше я не старался ее отговорить – было слишком очевидно, что мне это не удастся.

На следующее утро я отправился в Чикагское отделение клуба «Хронос», чтобы взять все необходимое. Кроме того, я оставил там извещение о том, что Акинлей больше не будет помнить, кто она такая и что с ней было, и забудет о существовании клуба. Я также подчеркнул, что мы, члены сообщества, должны держать ее под наблюдением, но вмешиваться лишь в тех случаях, когда ей действительно будет требоваться наша помощь.

Технологии 1987 года лишь немного отставали от тех, которые Винсент использовал для того, что стереть мою память. Да, он обладал знаниями, опережавшими время. Но такими знаниями располагал и клуб «Хронос». Мы, его члены, не вмешиваемся в ход событий, но когда дело касается нас и нашего существования, будущие поколения весьма щедро делятся с теми, кто пришел в этот мир значительно раньше их.

Имевшееся в распоряжении клуба устройство было электрохимическим и воздействовало на строго определенные участки мозга. При этом в отличие от аппарата, который применил по отношению ко мне Винсент, для его эффективного использования вовсе не обязательно было, чтобы подвергаемый процедуре человек находился в сознании. Поэтому, когда я ввел в вену Акинлей мощный седативный препарат, это очень походило на убийство.

– Спасибо, Гарри, – сказала она, когда я это сделал. – В моих следующих жизнях, когда я немного попривыкну к себе новой, приходи меня навестить, ладно?

Я пообещал, что выполню ее просьбу, но ее глаза уже закрылись.

Сама процедура продолжалась всего несколько секунд. Когда она закончилась, я какое-то время посидел рядом с кроватью, наблюдая за показаниями приборов, фиксирующих физическое состояние Акинлей. Она была права – быстрее других болезней ее должна была убить пневмония. В других обстоятельствах я бы просто дал ей умереть, но процедура Забвения включала в себя еще один, крайне важный этап, без которого процесс нельзя было считать завершенным. На третью ночь после первого этапа я проснулся от громкого голоса, произнесшего какие-то слова. Они показались мне знакомыми. Хотя и не сразу, я узнал африканский язык эве – диалект, который мне не доводилось слышать уже несколько столетий. Мои познания в эве были не слишком обширными, но все же достаточными, чтобы понять сказанное. Я взял руку Акинлей в свою и шепотом произнес:

– Успокойся. Ты в безопасности.

Если Акинлей и поняла, что я сказал, она никак это не показала. Увидев меня, она отпрянула, насколько это можно сделать, лежа в кровати, и стала звать родителей и других членов своей семьи. Она явно не понимала, что происходит. Опустив взгляд, увидела собственное распростертое тело, от которого в разные стороны отходили провода и трубки, и содрогнулась. Затем снова стала звать на помощь – отца, мать, Бога.

– Я Гарри, – сказал я. – Ты знаешь меня?

– Нет, я вас не знаю! – с трудом прохрипела Акинлей. – Что происходит? Помогите!

– Ты в больнице. Ты больна, – попытался объяснить я, чувствуя, что, пожалуй, переоценил свои познания в области эве – мой словарный запас был слишком беден и я с большим трудом нашел возможность избежать фразы «ты умираешь».

– Кто я?

– Ты узнаешь об этом позже.

– Мне страшно!

– Я знаю, – пробормотал я. – Это значит, что все прошло нормально.

Я опять погрузил Акинлей в сон – прежде чем она успела спросить что-нибудь еще.

Когда на следующее утро медсестры вошли к Акинлей, чтобы поменять постельное белье, она была мертва, а меня в палате уже не было.

Глава 58

Я проснулся на больничной койке.

Рядом со мной кто-то был.

Это оказался Винсент – он спал сидя, упершись лбом в матрас, на котором лежал я.

Я пришел в себя после процедуры Забвения, то есть интеллектуальной смерти, и я… все еще был собой. Я был Гарри Огастом, и я по-прежнему помнил все.

Очнувшись, я какое-то время лежал неподвижно, боясь шевельнуться и разбудить Винсента. Мой мозг лихорадочно работал. Итак, я по-прежнему нахожусь на базе Петрок-112 в статусе арестованного. И все еще представляю угрозу для Винсента. Я по-прежнему умираю, потому что в моем организме находится яд, но мое сознание остается моим сознанием, моя память каким-то чудом сохранилась. Конечно, Винсент захочет удостовериться, что процедура Забвения прошла успешно, и постарается выяснить, не осталось ли у меня в мозгу каких-либо воспоминаний. Но я себя не выдам.

Наверное, я все же сделал какое-то движение, потому что Винсент проснулся. Выпрямившись, он уставился на меня, словно доктор, пытающийся поставить пациенту диагноз, глядя ему в глаза. Я хотел сказать что-нибудь на родном языке, как сделала после пробуждения Акинлей, но решил, что это будет перебор. Вместо этого я широко открыл рот и издал громкий нечленораздельный стон, похожий на рев животного. Он вполне соответствовал моему физическому состоянию – все мое тело, наполненное ядом, страшно болело.

– Гарри! – окликнул меня Винсент, придав своему лицу озабоченное выражение, и взял меня за руку. – Гарри, вы меня слышите?

Он говорил по-русски. В ответ я снова не то застонал, не то заревел.

– Как вы, Гарри? – Винсент перешел на английский. – С вами все в порядке?

Он явно пытался вести себя как мой друг, искренне озабоченный моим состоянием. Мне отчаянно захотелось ответить ему так, как он того заслуживал, но я подавил свой порыв – у меня было слишком мало времени. Жить мне оставалось совсем немного. Пока я был без сознания, яд продолжал делать свое дело. Повернувшись на бок, я перегнулся через край кровати, и меня вырвало кровью и желчью. К моей радости, рвотные массы забрызгали ботинки Винсента, который не успел вовремя отскочить. В голове у меня стучало, в глазах плавали огненные круги. Бедный Винсент, подумал я. У него, похоже, просто не оставалось времени проверить, сработала ли процедура. Он, однако, решил сделать все возможное, чтобы выяснить то, что сейчас интересовало его больше всего на свете.

– Возьмите его! – рявкнул он, обращаясь по-русски к двум охранникам.

Те стащили меня с кровати и, держа под мышки, поволокли, как мешок, в коридор. Следуя указаниям Винсента, они дотащили меня до душевой.

– Убейте его! – громко приказал Винсент по-английски.

На что он рассчитывал? Вероятно, на то, что если в моем мозгу сохранились какие-то воспоминания о родной речи, я, поняв смысл его слов, выдам себя какими-то действиями. Однако с другой стороны, если бы я никак не отреагировал на его приказ охранникам, это могло означать, что я отчетливо понимаю: в сложившейся ситуации смерть для меня благо, поскольку сулит облегчение. К счастью, меня выручило мое тело – оно забилось в конвульсиях, которые, судя по всему, были предсмертными. Благодаря им я не почувствовал, как мой мозг пронзила пуля.

Глава 59

Моя тринадцатая жизнь началась так, как и должна была начаться. Берик-на-Твиде, женский туалет на железнодорожной станции – все шло своим чередом. Меня отдали Патрику и Харриет, и те стали воспитывать меня как родного сына. Воспоминания о предыдущих жизнях начали возвращаться ко мне в трехлетнем возрасте, а к шести годам я был полностью готов к тому, чтобы объявить членам клуба «Хронос» о планах Винсента и о том, каким образом он собирался их реализовать.

Я отправил в Лондон письмо, адресованное Черити Хэйзелмер и клубу «Хронос», в котором рассказал обо всем. О Винсенте Ранкисе, о квантовом зеркале, о происходящем в России. Чувствуя, что времени на волокиту с перемещением меня из моей семьи нет, я сообщил Черити, что украду необходимую сумму денег, напишу для прикрытия достаточно убедительное сопроводительное письмо, самостоятельно доберусь до Ньюкасла и объясню ей все лично. Ей нужно было только дождаться телеграммы о моем приезде и встретить меня на станции. Позже я понял, что спешка, с которой я все это организовал, возможно, спасла мне жизнь.

Ответа на письмо я не получил, да я его и не ждал. Когда речь шла о детях-калачакра, на Черити можно было смело положиться. Я выкрал несколько шиллингов из ящика стола Рори Хална и сочинил очень подробное и красноречивое письмо, в котором говорилось, что его предъявитель направляется в школу в Лондоне. Письмо также содержало просьбу ко всем взрослым оказывать мне помощь, пока я нахожусь в дороге. Положив его в карман, надев свои лучшие и, откровенно говоря, единственные ботинки и прихватив с собой мешочек с ворованными фруктами, я отправился в Ньюкасл. Раздобыть транспорт непосредственно вблизи усадьбы было практически невозможно, к тому же, даже если бы мне это удалось, это было опасно – мою ложь легко могли разоблачить. Поэтому ночью я пешком дошел до Хоксли – того самого поселка, где когда-то, сотни лет тому назад, ускользнул от Франклина Фирсона. Там я показал мое письмо почтовой служащей и рассказал ей, что я сирота и направляюсь на учебу в Лондон. В результате меня не только отправили в столицу на запятках расшатанной и скрипучей почтовой повозки, где я расположился вместе с охапкой тисовых веток и ленивым лабрадором, но еще и дали в дорогу теплого хлеба с салом.

Добравшись до Ньюкасла, я прямиком отправился на телеграф. Отправка телеграммы оказалась нелегким делом, поскольку прилавок был для меня слишком высок. Однако стоявший передо мной в очереди добросердечный мужчина, оказавшийся юристом, приподнял меня и держал на весу, пока я бойким голосом излагал телеграфистке свою просьбу, объясняя, что должен известить о своем приезде тетю, а затем дождаться, пока она меня заберет. После некоторого колебания служащая отправила мою телеграмму. Руководитель почтового отделения поинтересовался, где я собираюсь ночевать. Когда я сообщил, что места для ночлега у меня нет, он поморщился и заявил, что дети моего возраста не должны путешествовать без сопровождающих. После этого он сказал, что намерен вызвать полицию, но его жена приказала ему не делать этого и заявила, что лично обо мне позаботится. Мне дали чашку бульона, одеяло и разрешили оставаться как угодно долго в комнатке за билетной стойкой. Супруга начальника сказала, что сама будет следить за тем, не приехала ли моя тетя. Я поблагодарил ее – любопытство и умиление, которые проявляли взрослые по отношению к шестилетнему ребенку, самостоятельно едущему в Лондон, начали меня утомлять. Я принялся ждать.

Чтобы добраться до Ньюкасла, Черити обычно требовалось не больше одиннадцати часов. В тот единственный раз, когда она задержалась так надолго, ей помешал сильный снегопад. Через восемь часов жена начальника почтового отделения поинтересовалась, есть ли у меня какое-то другое место, где бы я мог продолжить ожидание. Я ответил ей, что идти мне больше некуда, так как знакомых в городе у меня нет. При этих моих словах ее муж снова досадливо сморщился и сказал, что лучше все же позвонить в полицию. Я попросился в туалет, и, пока начальник отделения и его супруга дожидались меня у двери, выбрался на улицу через заднее окошко.

Следующий день я провел, наблюдая с холма неподалеку от станции за железнодорожным мостом. Увидев очередной поезд, идущий с юга, я спускался с холма и бежал на вокзал, надеясь встретить Черити. Но она так и не приехала.

Признаюсь, я растерялся. Черити никогда не подводила меня в подобных случаях и если не приехала сама, то должна была прислать кого-то другого. Однако и этого не произошло… Я был искренне озадачен. Меня словно лишили привычной опоры, которую я привык использовать в один из самых трудных периодов моей жизни. Следовало ли мне отправить еще одно письмо?

Чувство элементарной осторожности подсказывало мне, что лучше этого не делать. Слишком много вопросов оставались без ответов, слишком много опасностей меня подстерегало. Винсент пытался выяснить дату и место моего рождения. Вполне логично было предположить, что у него имелся союзник, который по возрасту был старше не только Винсента, но и меня и мог убить меня во чреве матери. Это означало, что Винсент ни в коем случае не должен был получить никакой информации, касающейся времени и места моего появления на свет, – ни прямой, ни косвенной. Мой мозг лихорадочно работал. Не было ли чего-то лишнего в моих посланиях, адресованных Черити? Когда я писал их, я не пытался что-либо скрыть, но мы с Черити пользовались отработанной схемой столько раз, что у меня не было никакой необходимости упоминать о каких-то конкретных деталях. А в моих прошлых жизнях? Я никогда не указывал точного адреса – только приблизительный район моего местонахождения. Можно ли было выяснить что-нибудь из содержания моих предыдущих писем? Разумеется, они позволяли существенно сузить зону поиска. Разыскать мальчика определенного возраста, живущего в той глухомани, где проходило мое детство, не составило бы большого труда.

Имелись ли какие-нибудь сведения обо мне в официальных документах? В этом смысле то, что я был незаконнорожденным, стало для меня большим плюсом. Обо мне нигде не должно было быть никаких упоминаний. Мой биологический отец ни за что не признал бы наше с ним родство и не допустил бы, чтобы оно было официально зафиксировано. Что же касается моего приемного отца, то он испытывал необъяснимую ненависть к всевозможным справкам и свидетельствам. Они вызывали у него неадекватную ярость – такую же, как понапрасну горящие свечи. Мог ли кто-то другой позаботиться о том, чтобы мое существование оставило какие-то следы?

Я помнил, что в моей первой жизни мне было очень трудно оформить страховку, пенсионное удостоверение – мое появление вызывало у чиновников немалое изумление. Представлялся я при этом не Гарри Огастом и не Гарри Халном, а придуманным именем. Ведь если следовать букве закона, я был сыном Лизы Ледмилл, а она, умирая в 1919 году на полу вокзального туалета, дать мне имя просто не успела.

Так или иначе, факт оставался фактом – я был жив. Меня не убили еще до того, как я родился. Если Винсент в моей нынешней жизни пытался отыскать меня и посылал своего человека – или людей, – чтобы со мной покончить, значит, у них ничего не вышло. Другими словами, определить место моего рождения им не удалось, а в моих посланиях к Черити не было сведений, которые могли бы помочь им это сделать.

Другой вопрос: что случилось с Черити? Почему она не приехала?

Именно то, что она так и не появилась, подсказало мне следующий шаг. Я снова пробрался на городской вокзал и сел в поезд, идущий из Ньюкасла в Лондон. Билет я не покупал. Шестилетнего ребенка, едущего зайцем, нельзя было подвергнуть суду.


И вот я снова в Лондоне. В 1925 году английская столица находилась на пороге больших изменений. Это чувствовали все, но никто не знал, в чем они будут состоять. Город словно застыл на краю пропасти в состоянии неустойчивого равновесия. Уличные торговцы фруктами воевали за территорию с бакалейщиками, лейбористы грызлись с либералами, а консерваторы, неохотно признав необходимость реформ, дожидались, пока их политические противники своими руками осуществят наиболее болезненные из них. Главным политическим лозунгом момента было всеобщее избирательное право. Женщины, отстаивавшие свои политические права, теперь боролись и за социальное равноправие, добиваясь того, чтобы им разрешили наравне с мужчинами курить, пить и устраивать вечеринки. Моя бабка Констанс все это наверняка бы не одобрила – но она после 1870 года не одобряла вообще ничего.

На улицах тогдашней английской столицы одинокий шестилетний мальчик не привлекал ничьего внимания. Переулки вокруг вокзала Кингс-Кросс и Холборн-стрит кишели бандами малолетних воришек. Я уверенно шел по знакомому маршруту, направляясь в клуб «Хронос». Полицейские провожали меня взглядами, но не останавливали. В воздухе сильно пахло углем. Вот и переулок, где располагалось помещение клуба, в котором когда-то мы с Вирджинией, сидя за плотно задернутыми пыльными занавесками, говорили о времени и о правилах клуба. Вот та самая дверь, через которую мы вошли в здание. Мне, однако, сразу бросилось в глаза, что медная табличка на ней отсутствовала.

Я постучал. Дверь открыла служанка в белом, сильно накрахмаленном переднике и кружевной шапочке.

– Тебе чего? – поинтересовалась она.

Инстинктивно я почувствовал, что говорить правду не следует.

– Вам апельсины нужны? – спросил я.

– Чего? Какие еще апельсины? Пошел отсюда!

– Пожалуйста, мэм, купите! Лучшие апельсины сорта «Хронос»! – выпалил я.

– Я сказала, вали отсюда, гаденыш, – прошипела служанка и, не слишком сильно пнув меня ногой, захлопнула дверь у меня перед носом.

Я в полной растерянности застыл на месте. Итак, клуб «Хронос» исчез. Я принялся осматриваться, надеясь найти хоть какие-то признаки того, что он здесь был, но ничего не обнаружил. Задрав голову, глянул вверх и увидел, как в одном из окон дрогнула занавеска. Сердце мое словно сжала ледяная рука. Ну конечно.

Глупец, глупец, глупец. Тот, кто уничтожил клуб, наверняка должен был попытаться выяснить, кто будет его искать, и потому оставил наблюдателя. Я, как последний идиот, попался на этот нехитрый трюк.

Вместо того чтобы постараться определить, кто именно смотрит на меня из-за грубых коричневых штор, я наклонил голову и бросился бежать что было сил.

Глава 60

Выбора у меня не было.

Предпринимая все возможные предосторожности, я отправился обратно в Берик.

Обратно в усадьбу, к Патрику и Харриет, к Рори и Констанс. Туда, где все началось.

Я прибыл на место через четыре дня после своего отъезда в Ньюкасл, мрачный, усталый, забрызганный грязью. Парнишка, который сбежал из дома и обнаружил, что ему некуда идти. При виде меня Харриет зарыдала, крепко прижала меня к себе и не отпускала, пока не промочила слезами мою одежду. Патрик спустил с меня штаны и выпорол так, как не порол еще ни разу. Затем от отволок меня в дом Рори Хална и заставил просить прощения у него самого и всех членов его семьи. Мне объяснили, что я должен быть благодарен, поскольку, несмотря на мой проступок, меня не вышвырнули на улицу, где я бы голодал, как бездомная собака. Я узнал, что отныне мне предстоит работать целыми днями до тех пор, пока я, гадкий и неблагодарный мальчишка, не исправлюсь.

Я молча принял порку и последующее унижение. У меня просто не было другого выхода. Обычная линия моей жизни изменила направление. Мне было шесть лет. Всего я прожил семьсот пятьдесят. На меня шла охота.

Халны отказались оплачивать мою учебу в школе, и Патрик, расстроенный и униженный моим проступком, не стал оспаривать это решение. Харриет на этот раз начала угасать раньше, чем обычно, и я решил, что невольно этому поспособствовал. До самого конца я дежурил у ее постели, молча держа ее за руку и время от времени давая ей маковый настой, украденный у моей тетки Виктории. Возможно, мое усердие в уходе за приемной матерью несколько смягчило сердце Патрика, потому что на похоронах Харриет он впервые после моего побега посмотрел мне в лицо, и с этого момента экзекуции, которым он регулярно подвергал меня после возвращения, стали не такими частыми.

Незадолго до смерти Харриет тетушка Александра стала тайком учить меня читать и писать. Разумеется, она не могла сказать или показать мне ничего такого, чего бы я не знал, но я был очень благодарен ей за общение со мной и за книги, которые она мне приносила. Через пять месяцев об этом узнала Констанс и устроила Александре скандал, который был слышен даже у пруда. К моему удивлению, Александра проявила характер, и после ее ссоры с Констанс наши занятия не только не прекратились, но даже стали более регулярными. Она удивлялась тому, как легко и быстро я впитываю знания. К счастью, не имея собственных детей, она не могла понять, что моя понятливость и способность усваивать информацию превосходили все мыслимые пределы. Ее роль в моей жизни существенно возросла, в то время как роль Патрика соответственно стала менее важной. В результате к тому времени, когда мне исполнилось двенадцать лет, мы с ним совсем перестали разговаривать.

Я не мог торопить время – прежде чем действовать по своему разумению, я должен был стать взрослым в общепринятом смысле этого слова. Когда мне исполнилось пятнадцать, я решил, что могу позволить себе приступить к делу. Заняв у Александры небольшую сумму денег, я написал ей прощальное письмо, в котором поблагодарил ее за доброту, и еще одно, точно такое же – Патрику. На следующий день после этого я без всяких сожалений покинул усадьбу.

Задача, которую мне предстояло решить, была сродни задаче ученого-историка. Мне нужно было выяснить судьбу клуба «Хронос» и при этом не обнаружить себя. Что бы ни случилось с клубом, те, кто охотился на меня, могли прятаться где-то в засаде. С другой стороны, скорее всего Винсент, каким бы сильным ни было его желание добраться до меня, мог оказать влияние на судьбу калачакра, которые были лишь на несколько поколений старше его. Значит, клуб «Хронос» должен был существовать в Лондоне если не в XX, то в XIX и уж наверняка в XVIII веке. Если же Винсент сумел запустить свою лапу даже в XVIII век, наверняка найдутся филиалы клуба в других городах. Мне необходимо было войти с ними в контакт.

Свои исследования я начал в библиотеке Лондонского университета. Мне не составило труда проникнуть в читальный зал, представившись студентом. Изучая историю Лондона, я, кроме того, с помощью посланий начал осторожно прощупывать ситуацию в других городах. Я рассылал телеграммы ученым в Париж и Берлин – тем, которые сами не принадлежали к касте калачакра, но могли догадываться о существовании некоего странного общества в их городах. Парижское направление ничего не дало, берлинское тоже. В отчаянии я стал отправлять послания в другие столицы и крупные города – Нью-Йорк, Бостон, Москву, Рим, Мадрид. Все было напрасно. Пекинское отделение клуба в тот период переживало трудные времена. В 20–40-х годах XX века оно фактически находилось на нелегальном положении, поэтому ожидать ответа из Китая не стоило. В конце концов я получил письмо от какого-то коллекционера любопытных фактов из Вены. Он сообщил, что в 1903 году некая организация, которая называла себя клубом «Хронос», устроила вечер для зарубежных послов и их жен. Однако, согласно его информации, в годы Второй мировой войны организация прекратила свое существование.

Изучив архивы прессы, я в конце концов обнаружил упоминание о клубе «Хронос» в лондонской «Газетт». В заметке говорилось, что в 1909 году клуб был закрыт «в связи с отсутствием общественного интереса к его деятельности». И это было практически все, что мне удалось отыскать. Итак, 1909 год.

Что ж, это все же давало мне какую-то зацепку. Значит, клуб «Хронос» точно существовал в Лондоне до конца XIX века и даже в начале XX. Это означало, что если у Винсента и имеются союзники, то их не могло быть много. Ребенок-калачакра, родившийся в 1895 году, к 1901 году мог стать достаточно смышленым для того, чтобы найти другого калачакра и уничтожить его до его появления на свет. Если бы подобные случаи стали частыми, к 1909 году другие члены клуба обратили бы на них внимание. К этому времени организация, которая превыше всего ставила защиту своих членов, стала бы своего рода ловушкой, представляющей угрозу для любого, кто обратился бы в нее за помощью.

Тем не менее, даже если Лондонское отделение находилось под угрозой, я не мог поверить в то, что масштабы зачистки, устроенной Винсентом, могли иметь глобальный характер. Никто, даже Винсент, не смог бы выяснить места и даты рождения сразу многих калачакра и уроборанов и устроить среди них массовую резню. Однако вслед за этой мыслью в голову мне пришла другая: Винсенту вовсе не обязательно было знать места и даты рождения членов клуба и убивать их. Достаточно было заставить их все забыть. Таким образом Винсент мог заставить исчезнуть целые поколения калачакра. Найти взрослых членов клуба было не так уж сложно, и я понятия не имел, что мог сделать с ними Винсент в течение моей предыдущей жизни, поскольку я умер слишком рано и просто не мог ничего об этом знать. После моей смерти он, вероятно, прожил лет сорок, а то и больше. Что, если за это время он отловил всех членов клуба и подверг их процедуре Забвения или пытал их, как меня, и таким образом узнал места и даты их появления на свет? Если это было так, мне нужно было найти хотя бы одного выжившего, который мог бы подтвердить мои подозрения.

Поэтому я отправился в Вену.

Глава 61

Здание Венского клуба «Хронос» стоит – точнее, стояло – на окраине австрийской столицы, на самом берегу Дуная. Широкая река несла свои воды плавно и величаво, однако время от времени на гладкой поверхности возникали вихри водоворотов, что говорило о быстроте течения. Вена была небольшим городом, который служил чем-то вроде убежища увядающей аристократии, чудом выжившей на одном из обломков Австро-Венгерской империи. В недалеком будущем этот обломок должен был стать протекторатом гитлеровской Германии. Однако пока в городе на каждом углу играли оркестры, и о том, что ждет Австрию и ее столицу, никто ничего не знал.

Я приехал в Вену по той простой причине, что местное отделение клуба было единственным, в существовании которого я мог быть более или менее уверен. В Лондоне мне не удалось обнаружить даже следов клуба «Хронос». Все мои попытки получить ответ из других городов тоже оказались безуспешными. В австрийской столице я все же надеялся найти какие-то знаки, которых Винсент мог не заметить.

Я представлялся всем студентом, изучающим историю Австрии, и старательно говорил по-немецки с легким венгерским акцентом, который очень веселил хозяев дома, где я остановился на первое время. На жизнь я зарабатывал испытанным способом, к которому прибегали многие калачакра, – предсказывал результаты скачек. Роясь в архивах в поисках свидетельств существования отделения клуба в Вене, я раз за разом задавал себе один и тот же вопрос: почему на меня не подействовала процедура Забвения?

Ответ мог быть тоже только один: я мнемоник – как и Винсент. Но тогда неизбежно возникал еще один вопрос: известно ли Винсенту об этой моей особенности? Исчезновение целых отделений клуба «Хронос» ясно говорило о том, как много он знал и как далеко готов был зайти в своих амбициях. Но что ему было известно обо мне? Он имел приблизительное представление о моем возрасте и о том, где именно в чисто географическом смысле я появился на свет. Однако он не мог быть уверен в подлинности моих имени и фамилии и не мог наверняка знать, что мне удалось сохранить память. Последнее обстоятельство давало мне большое преимущество – до того момента, пока я не обнаружу себя. Однако если бы Винсенту стало известно, что я пытаюсь раскопать сведения, касающиеся клуба «Хронос», он наверняка понял бы, что процедура Забвения не оказала на меня никакого воздействия. Сохраняя же инкогнито, я представлял для Винсента серьезную опасность.

Постоянно помня об этом, я нигде не задерживался больше нескольких дней, постоянно менял одежду, голос, даже язык, на котором говорил, и так часто перекрашивал волосы, что они вскоре стали ломкими и жесткими, словно мочалка. Я так поднаторел в изготовлении поддельных документов, что как-то мне предложили заняться этим ремеслом в интересах банды преступников, действовавших в основном во Франкфурте. Я старался не оставлять никаких следов – даже записок не писал, все держал в голове. Зарабатывал азартными играми, но ровно столько, сколько нужно для довольно скромной жизни – и не более. Не заводил близких друзей. За все время поисков я, кажется, никому не сказал о себе ни слова правды. Я собирался стать карающим мечом для Винсента Ранкиса и делал все для того, чтобы он не узнал о моих намерениях раньше времени.

Поиски заняли у меня три месяца. Руководители клуба «Хронос» явно осторожничали и тоже старались уничтожать все следы. Однако как-то раз я наткнулся на завещание некоего Теодора Химмеля, в котором он просил захоронить в изножье своей могилы какую-то металлическую коробку. Речь шла всего лишь о нескольких строках документа, составленного по воле человека, который умер более тридцати лет назад, но его мне оказалось достаточно. Ночью я пробрался на кладбище и при свете факела принялся раскапывать могилу Теодора Химмеля. Наконец лезвие лопаты звякнуло о металл.

Еще несколько минут – и в моих руках в самом деле оказался металлический ящичек. Крышка его была запаяна, так что мне потребовалось три часа, чтобы вскрыть ее при помощи ножовки.

В ящичке я обнаружил камень с выбитым на нем на трех языках текстом. Вот он:

Я, Теодор Химмель, известный подобным мне как уроборан, оставляю это послание потомкам, подобным мне, которые захотят узнать о моей судьбе. Когда я был ребенком, клуб «Хронос» из моего скучного и скудного детства перенес меня в мир роскоши и комфорта и подарил мне счастье дружеского общения с себе подобными. В зрелом и пожилом возрасте я на протяжении многих жизней многократно оказывал ту же услугу другим представителям нашей касты. Однако в моей последней по времени жизни сделать это мне не удалось.

До 1894 года представители нашей касты появлялись на свет как должно. Однако с упомянутого мною года все больше и больше их стало рождаться без воспоминаний и без представления о том, кто они и зачем пришли в этот мир, а некоторые не рождались вовсе. Возникли подозрения, что в их предыдущей жизни какая-то неизвестная злая сила уничтожила все те знания и опыт, которые они за многие годы накопили в своей памяти. Более того, судя по всему, та же сила некоторым из нас вообще не позволила появиться на свет. Это преступление против самого знания, преступление против человечества, преступление против подобных нам. Я своими глазами видел моих друзей, моих коллег, представителей нашей расы, членов нашей большой семьи, которые, пребывая в детском в возрасте, не имели ни малейшего понятия о существовании клуба «Хронос» и о том, что это такое. Мне остается лишь сожалеть о тех муках, которые им предстоит пережить в их следующих жизнях, всякий раз заново познавая то, что должно было быть им известно давным-давно.

Пусть тот, кто прочтет это, знает, что я мертв и что в моей последней по времени жизни клуб «Хронос» был уничтожен безвозвратно. Не следует пытаться разыскать его. Тот, кто попробует это сделать, попадет в ловушку. Не стоит разыскивать отдельных представителей нашей касты и не верить тем из них, кого удастся найти. В условиях, когда многие из нас забыли, кто они, а другие так и не появились на свет, вероятность столкнуться с предательством слишком велика.

Я прошу снова закопать этот камень в землю. Пусть другие, те, кто также найдет его, помолятся за то, чтобы клуб «Хронос» в наших будущих жизнях возродился снова.

При свете факела я прочел послание всего один раз, а затем, выполняя просьбу того, кто его написал, вернул на место и закопал.

Глава 62

Я должен был найти Винсента Ранкиса.

Я понимал, что сделать это будет нелегко. Более того, я отдавал себе отчет в том, что попытки сделать это в моей нынешней жизни, вероятнее всего, подвергнут меня гораздо большей опасности, чем если бы я попробовал добиться того же в следующей. Если бы меня схватили в этой жизни, сразу же стало бы понятно, что процедура Забвения никак на меня не повлияла. Я не сомневался, что если снова попаду в руки Винсента, он будет более осторожен и не позволит мне проглотить крысиный яд, не выяснив точную дату и место моего рождения. Было очевидно также и то, что если бы я привлек внимание, став слишком заметной и влиятельной фигурой в обществе, и простые смертные, и калачакра наверняка задались бы вопросом, откуда я взялся, а информация о моем происхождении была самой главной тайной, которую я должен был сохранить во что бы то ни стало. С учетом всего этого я впервые за все прожитые мною жизни стал профессиональным преступником.

Спешу пояснить, что моей целью при этом было вовсе не обогащение, а приобретение нужных связей и контактов. Мне необходимо было отыскать калачакра и уроборанов, которые смогли уцелеть и сохранить память после зачистки, проведенной Винсентом. Однако при этом я не мог пользоваться легальными каналами информации – это могло привлечь внимание тех, кто охотился за мной. Я создал несколько уровней безопасности, чтобы ни полиция, ни кто-либо другой, кого заинтересует моя персона и кто попытается выяснить, кто я такой, не смогли этого сделать. Начал я как ростовщик, используя то преимущество, что мне были прекрасно известны все секреты мира финансов, а следовательно, и то, в какие банки стоит вкладывать средства, а в какие нет. Вторая мировая война почти разрушила мой налаженный бизнес, вытеснив все сделки на черный рынок, который я практически не мог контролировать. Однако послевоенные годы оказались очень прибыльными. Это было идеальное время для жаждущих наживы. Умение делать деньги на чужих слабостях и необходимая для этого жестокость пришли ко мне так быстро, что я даже несколько разочаровался в себе. С клиентами, которые не следовали моим советам или выставляли свое богатство напоказ, что могло привлечь внимание и ко мне, я рвал без всяких церемоний. Отсекал я и тех, кто проявлял слишком много любопытства к вопросу моего происхождения. Тех же, кто неукоснительно выполнял мои рекомендации, касающиеся бизнеса, я щедро вознаграждал доходами от инвестиций. Как это ни парадоксально, легальные фирмы, которые я создавал для отмывания денег, добытых незаконными операциями, очень быстро становились более прибыльными, чем мои подпольные предприятия, благодаря которым они, собственно, и возникли. Когда это происходило, я был вынужден закрывать их или полностью обрубал их связи с криминальным бизнесом, чтобы не привлекать внимание налоговых служб тех стран, в которых они были зарегистрированы. Я никогда не общался с клиентами лично и всякий раз посылал к ним надежных посредников – так же как делал, когда действовал под прикрытием компании «Уотербрук и Смит». Я даже нанял для выполнения особенно деликатных поручений Сирила Хэндли, того самого актера, к услугам которого прибегал в предыдущей жизни. На этот раз он выполнял свои обязанности вполне добросовестно – главным образом по той причине, что мне удалось не подпускать его к выпивке. Так продолжалось до того момента, когда как-то раз в 1949 году в Марселе группа вооруженных наркодилеров ворвалась в помещение, где Сирил встречался с другими такими же наркодельцами, и перестреляла всех, кто попытался оказать сопротивление, а остальных повесила на стреле подъемного крана. Это было чем-то вроде предупреждения конкурентам, а заодно и заявкой на территорию. Преступный синдикат, в котором состояли убитые, попытался нанести ответный удар, но вскоре ему пришел конец. Я забрал с его счетов все до последнего сантима и сдал полиции легальные компании, которыми преступная группировка прикрывала свои операции, и всех работавших на синдикат бухгалтеров, отмывавших для него средства. Когда же разъяренные бандиты решили продолжить войну, отравил собаку, принадлежавшую их главарю, и прикрепил к ошейнику записку, в которой говорилось: «Я могу добраться до тебя в любом месте и в любой момент. Завтра это будет твоя дочь, а послезавтра жена».

Главарь покинул город на следующий же день, но при этом назначил за мою голову неприлично высокую награду, которую был не в состоянии выплатить. Никто из наемных убийц на нее не польстился. Никто не знал, где меня искать.

К 1953 году у меня имелись информаторы по всему миру. Еще у меня появилась жена по имени Мей. Я познакомился с ней в Таиланде во время одной из поездок в эту страну. Ей очень хотелось получить американскую визу и остаться жить в США. Благодаря мне эти ее желания исполнились. Я поселил ее в уютном пригородном домике в Нью-Джерси, где она занялась изучением английского языка, посещением светских вечеринок, благотворительностью, а также завела себе любовника – очень вежливого молодого человека по имени Тони, которого она искренне любила, но – из чувства благодарности ко мне – всякий раз удаляла из дома незадолго до моего возвращения. За то, что я взял на себя соответствующие расходы, я получал удивительно вкусную экзотическую еду домашнего приготовления, возможность человеческого общения, когда оно было мне необходимо, а также репутацию филантропа. Последнему очень поспособствовала сама Мей, которая без устали посещала самые разнообразные организации, нуждающиеся в пожертвованиях, и изучала их деятельность самым тщательным образом, чтобы мои деньги не попадали туда, куда не следует. Иногда мои доходы были так велики, что я тайком от Мей анонимно переводил средства организациям, деятельность которых она не одобряла – просто ради забавы. Между нами никогда не было физической близости – нам обоим это было ни к чему. Мы оба получили то, что хотели. Мей умерла, сохранив верность обоим – и Тони, и мне. До самой последней минуты она была уверена, что меня зовут Джейкоб и что я родом из Пенсильвании. Во всяком случае, если Мей когда-нибудь и испытывала сомнения по этому поводу, лишних вопросов она никогда не задавала.

О моей цели Мей, разумеется, также ничего не знала. Мои криминальные связи все расширялись, мои возможности получать необходимую информацию тоже росли, и к концу 50-х годов XX века моя сеть охватывала огромное количество полицейских чиновников, политиков и военных. Многих из них я либо держал под полным контролем, либо мог легко заставить действовать в своих интересах. Учитывая, что мне требовалась от них лишь минимальная и весьма конкретная информация, им следовало радоваться, что они работали именно на меня, а не на кого-нибудь другого. Я требовал от них только данные, касающиеся того или иного конкретного здания или человека. Получая их, старался, соблюдая все необходимые предосторожности, установить судьбу отделений клуба «Хронос», а также отдельных его членов по всему миру, выясняя, кто из них выжил, кто погиб, а кто подвергся процедуре Забвения. Иногда мне везло: в 1954 году я совершенно случайно наткнулся на Филипа Хоппера, сына фермера из Девона, который в своей последней по времени жизни унаследовал отцовское хозяйство и занимался производством топленых сливок из молока своих холеных, откормленных коров. Тот факт, что он зарабатывал на жизнь таким образом, да еще на земле, ранее принадлежавшей его отцу, показался мне странным: в прежних жизнях, насколько мне было известно, Филип ни разу палец о палец не ударил, не говоря уже о том, чтобы посвятить себя нелегкому фермерскому труду. Поэтому я, купив Мей все необходимое, в том числе изящную соломенную шляпку, слетал с ней в Англию, показал ей лондонский Тауэр, а затем вместе с ней сел в поезд, идущий на юго-восток. Там мы прекрасно отдохнули, гуляя по горам, и изрядно прибавили в весе, с удовольствием поедая местные лепешки с фруктовой начинкой. Лишь в предпоследний день нашего пребывания в Девоне мы с Мей, якобы случайно проходя мимо фермы Филипа Хоппера, перелезли через ограду и направились к коттеджу, делая вид, что просто хотим купить немного чудесных топленых сливок.

Филип сам открыл нам дверь, и мне сразу же, в первую же секунду стало ясно, что его память стерта. Дело было не только в том, что он занимался делом, к которому прежде не приблизился бы и на пушечный выстрел, не только в том, что он держался и говорил как настоящий фермер. Я заметил, как в тот самый момент, когда я заговорил с искусственным американским акцентом, в его глазах мелькнуло презрение. Это означало, что из его памяти исчезло все, что делало его тем, кем он был прежде. Выходит, уроборан Филип Хоппер, как и многие другие, в его предыдущей жизни в какой-то момент был захвачен и подвергнут страшной процедуре, которая безжалостно уничтожила все его воспоминания, а следовательно, и его самого как личность.

Мы с Мей купили у него сливки и отправились восвояси. Со стыдом должен признаться, что к тому времени, когда наш поезд утром следующего дня прибыл обратно в Лондон, они были выпиты без остатка.

Глава 63

Из всего этого я сделал вывод, что в моей следующей жизни будет царить хаос.

Лежа на кровати рядом с Мей в нашем уютном загородном доме, я, глядя на колеблющиеся тени листьев на потолке, предавался невеселым размышлениям.

Те калачакра, которым стерли память, в новых жизнях будут испытывать смятение и страх, граничащие с душевной болезнью. Обычно после процедуры Забвения в следующей жизни того, кто ей подвергся, появлялись другие члены клуба «Хронос», чтобы помочь напуганному ребенку пережить самые трудные для него времена. Но теперь, когда Винсенту были известны личные данные многих калачакра, память которых оставалась нетронутой, подобные действия становились весьма рискованными – угроза быть обнаруженными и также подвергнутыми страшному ритуалу возрастала во много раз. Но могли ли мы отказаться от выработанной веками практики? В этом случае будущие поколения членов клуба, пользовавшиеся покровительством и защитой калачакра, живших в XX веке, остались бы без какой-либо поддержки. Что будет с ними, если они лишатся нашей опеки?

В конце концов я пришел к выводу, что они найдут свой собственный путь в этом мире – другого выбора у них нет. Более насущным был вопрос о том, что делать мне, одному из тех счастливцев, которые вопреки всему помнили, кто они такие.

Мне необходимо было разыскать отделение клуба, которое Винсент не успел подвергнуть зачистке, – хотя бы одно.

К 1958 году стало очевидно, что единственным местом, где имело смысл его искать, был Пекин.


Это был не лучший год для посещения китайской столицы. Так называемая кампания ста цветов, подразумевавшая усиление гласности и критики, была быстро свернута после того, как коммунистические власти Китая поняли, что предоставление населению культурных и политических свобод грозит непредсказуемыми последствиями. Теперь же начиналась реализация политики Большого скачка, в ходе которой должно было погибнуть от голода от восемнадцати до тридцати миллионов человек. Для представителя западной цивилизации проникнуть в страну было практически невозможно. Однако у меня имелись обширные криминальные связи в России, благодаря которым мне удалось въехать в Китай под видом советского академика.

Говорить по-китайски с русским акцентом чрезвычайно трудно. Китайский вообще оказался самым трудным из всех выученных мною языков. Держать нужную интонацию и в то же время вести себя как неотесанный советский ученый было очень нелегким делом. Из-за этого я постоянно испытывал чувство внутреннего дискомфорта. В конце концов я сделал выбор в пользу русского акцента, наплевав на тонкости мандаринского диалекта. В результате на лицах моих собеседников-китайцев стали то и дело появляться снисходительные улыбки, а ко мне приклеилось прозвище Профессор-Бубнила.

Хотя я, строго говоря, представлял государство, которое формально являлось союзником Китая, мои передвижения по Пекину были жестко ограничены. Китайская столица была очень специфическим городом. Страна переживала период бурных перемен, которые в Пекине вылились в чудовищное социальное и имущественное неравенство и страшные перегибы. Старые кварталы сносились целиком, хотя средств для того, чтобы застроить освободившиеся земли новыми зданиями, не было. Власти начинали было возводить небоскребы, но затем работы замораживались на неопределенное время. Везде были развешаны плакаты, на все лады превозносившие достижения партии и народа, но все это выглядело, на мой взгляд, очень наивно и крайне неубедительно. Тем не менее многие мои китайские знакомые воспринимали все это всерьез и проявляли по поводу происходящего – по крайней мере на словах – немалый энтузиазм. Они раз за разом с упорством религиозных проповедников повторяли лозунги, сочиненные правительственными пропагандистами. Я знал, что через несколько лет они с таким же воодушевлением будут прославлять культурную революцию. Их поведение было яркой иллюстрацией справедливости того утверждения, что для сохранения тирании достаточно заставить безмолвствовать и бездействовать умных людей. Интересно, сколько миллионов умных и порядочных китайцев равнодушно наблюдали за тем, как их менее образованные, но более активные сограждане, одурманенные идеологическими миражами, ведут страну к голоду и разрушению?

Я занимался в основном тем, что рассказывал молодым китайским технократам все то, что знал о тогдашней российской промышленности, рисуя придуманные из головы графики и таблицы. В конце каждой лекции мне задавали вопросы, среди которых были, например, такие: «Скажите, профессор, не является ли материальное поощрение руководителей предприятий за увеличение выпуска продукции проявлением идеологической незрелости? Разве между руководителем и подчиненными не должно сохраняться полное равенство во всем?»

На это я отвечал так: «Руководитель – слуга рабочих, потому что они производят материальные блага, а он – нет. Тем не менее в каждой организации должен быть свой лидер – в противном случае невозможно собрать точную информацию о проделанной работе, о достигнутых организацией успехах или допущенных ею ошибках. Кроме того, руководители предприятий являются проводниками политики руководства страны на местах. Что касается премирования главы предприятия, мы считаем, что если не использовать этот рычаг, то это снижает мотивацию как у самого директора, так и у рабочих, и потому они могут снизить интенсивность и самоотверженность своей борьбы за достижение поставленных целей».

«Но послушайте, товарищ! – пытались возражать мои слушатели. – Разве такая постановка вопроса не противоречит коммунистическим принципам?»

В ответ я улыбался и плел какую-то чушь.


Я специально договорился о том, что проведу в Пекине не больше трех месяцев. Мне казалось, что я не смогу притворяться в течение более долгого времени. Поэтому я потребовал, чтобы для меня заранее подготовили надежные пути отхода на случай разоблачения. Кроме того, я установил контакты с триадами в Гонконге. По моей просьбе, которая вызвала немалый переполох среди их представителей, они отправили на север пять человек, которые должны были в любой момент прийти мне на помощь, если бы таковая потребовалась. Ни они сами, ни их руководители не ожидали, что я, находясь в Пекине, воспользуюсь их услугами лично: и те и другие полагали, что я, как обычно, буду действовать через посредников. Во время первой встречи с моими помощниками я был неприятно поражен тем, насколько плохо они вписывались в окружающую обстановку. Их выдавал гонконгский лоск. Все члены группы пришли на встречу в добротной начищенной обуви и чистых брюках, а от одного даже пахло дорогим лосьоном после бритья. У всей пятерки была гладкая, не обожженная солнцем кожа. Я отругал их на смеси русского и китайского, но несколько успокоился, когда убедился, что все они говорили на безукоризненном мандаринском диалекте – правда, с заметным акцентом, характерным для провинции Хунань. Пока я занимался поисками следов клуба «Хронос», они делали то же самое по своей линии, наводя справки в криминальном сообществе Пекина. Действовать им приходилось с предельной осторожностью, поскольку с пойманными преступниками власти не церемонились.

Я с самого начала не был уверен в успехе своей миссии. Дело в том, что у Пекинского отделения клуба «Хронос» была весьма специфическая, двойственная репутация. В течение долгого времени это был весьма стабильный и быстро растущий филиал. Многие другие отделения не шли с ним ни в какое сравнение по влиянию и роскоши внешних атрибутов. Так было до конца XIX века. Однако с начала XX столетия члены клуба стали подвергаться гонениям, и в 50-е годы Пекинское отделение фактически превратилось в подпольную организацию, похожую на ту, что существовала примерно в это же время в Ленинграде. К 60-м годам XX века Пекинский филиал полностью перешел на нелегальное положение, но даже при этом несколько раз, несмотря на все предосторожности, его члены подвергались репрессиям, весьма характерным для периода культурной революции.

В XX веке у Пекинского отделения были и другие проблемы, зачастую носившие идеологический характер. Его члены гордились своей страной и ее достижениями. Многие из них по крайней мере в нескольких своих жизнях сражались на полях гражданской войны. Однако в конце концов наиболее прагматичные из них поняли, что никак не могут повлиять на ход событий. Часть из них разочаровалась в своей родине и уехала за границу. Оставшееся большинство тоже испытывало серьезное разочарование в отличие от большинства простых смертных, понимая, что страна идет в тупиковом направлении, но при этом не имея возможности что-либо противопоставить мощному напору коммунистической идеологии. Именно по этой причине Пекинское отделение клуба в XX веке пользовалось несколько странной славой. Мне говорили, что в XXI столетии оно снова приобрело влияние и вес в обществе, но лично убедиться в этом у меня не было возможности, поскольку моя жизнь неизменно заканчивалась до наступления 2000 года.

При этом найти Пекинский филиал клуба «Хронос» было нелегко даже в лучшие для него времена. Что же касается конца 50-х годов XX века, то для его поисков это, пожалуй, был самый неподходящий период. Однако выбора у меня, похоже, не было.


Поиски заняли у меня два месяца. К этому времени местные студенты и преподаватели уже начали косо на меня посматривать. Более того, в университете прошел слушок, что я во многих вопросах проявляю политическую близорукость. По моим подсчетам, в моем распоряжении оставалось всего несколько недель – далее мне грозила в лучшем случае депортация.

Когда наконец мои усилия дали первый результат, я уже почти потерял надежду на успех. Под дверью моего временного жилища я нашел сложенный листок бумаги, на котором было написано: «Нашел друга. Давай выпьем по чашке чая в 6 часов вечера под фонарем».

Выражение «под фонарем» было кодовым обозначением небольшой чайной – одной из немногих сохранившихся в Пекине. Туда ходили в основном представители партийной элиты и университетские преподаватели вроде меня. Обслуживали посетителей весьма внимательные и любезные молодые официантки, которые за небольшое вознаграждение могли удовлетворить клиента во всех отношениях. Владелица заведения всегда ходила в простом белом платье. Голову ее венчала высокая прическа, державшая форму благодаря многочисленным металлическим шпилькам и гребенкам, украшенным драгоценными камнями. Мне ни разу не приходилось видеть даже тени улыбки на ее скуластом, практически круглом лице. Чтобы показать, что руководство чайной целиком и полностью поддерживает политику Большого скачка, низкие железные стулья, на которых посетители сидели раньше, были сданы в металлолом, и теперь гости устраивались на красных подушках, разложенных прямо на полу. Это вызвало одобрение со стороны партийных боссов, посещавших чайную, а один из них даже подарил заведению лакированные деревянные кресла – скорее всего по той простой причине, что от сидения на полу у него болели колени.

Я встретился с одним из моих информаторов, молодым человеком из триад, на углу узкого переулка, где находилась чайная. Шел сильный дождь, от которого черепица на крышах окрестных домов шаталась и постукивала. Увидев меня, молодой человек медленно зашагал прочь по переулку. Я последовал за ним на расстоянии примерно пятидесяти ярдов, внимательно оглядывая окрестности и пытаясь понять, не следит ли за нами кто-нибудь. Наконец минут через десять информатор замедлил шаг. Я догнал его, и мы двинулись дальше, укрывшись под его зонтом.

– Я нашел одного солдата, который отведет вас в клуб «Хронос», – прошептал молодой человек. – Он говорит, что вы должны прийти один.

– Ему можно доверять?

– Я навел о нем справки. Он не из Народно-освободительной армии, хотя носит ее форму. Он просил передать, что сейчас проживает свою седьмую жизнь – мол, вы знаете, что это значит.

Я кивнул.

– Где я должен с ним встретиться?

– Сегодня ночью, в два часа, в парке Бэйхай.

– Если я не свяжусь с вами через двенадцать часов, уходите из города, – сказал я.

– Удачи, – свистящим шепотом произнес мой собеседник и, пожав мне руку, растворился в темноте.


Весной в парке Бэйхай собираются толпы людей, приходящих туда, чтобы полюбоваться великолепными клумбами. Летом поверхность расположенного здесь озера сплошь покрыта цветущими кувшинками и лотосами.

В 1958 году, придя в парк в два часа ночи, можно было легко навлечь на свою голову неприятности. Приблизившись к западному входу, я стал ждать, чувствуя, как моя одежда быстро намокает под потоками дождя. Мне вдруг стало жаль, что я не видел парк Бэйхай во всей его красе в лучшие времена, и я решил, что если доживу до начала 90-х, обязательно приеду сюда в качестве туриста – с каким-нибудь нейтральным паспортом, датским или норвежским. В конце концов, даже самые твердолобые коммунисты вряд ли могли иметь что-то против Норвегии.

Неподалеку появилась машина, и я почувствовал, что приехали за мной. В это время суток автомобилей на улицах вообще практически не было, а потому я нисколько не удивился, когда водитель затормозил около меня.

Дверь машины открылась.

– Пожалуйста, садитесь, – услышал я.

Фраза была произнесена по-русски практически без акцента. Я нырнул на заднее сиденье.

В салоне автомобиля стоял мерзкий запах дешевых сигарет. Помимо водителя в нем находились еще два человека. Один, расположившийся на переднем пассажирском сиденье, был в низко надвинутой на лоб фуражке цвета хаки. Я повернулся к тому, который сидел сзади. Именно он открыл мне дверь. Человек был невысокого роста, седой, одетый в серые френч и брюки. В одной руке он держал пистолет, в другой – полотняный мешок, от которого также исходил удушливый запах сигаретного дыма.

– Пожалуйста, извините, – сказал он и надел мешок мне на голову.


Поездка причинила мне немало неудобств. Дорожное покрытие оставляло желать лучшего – как, впрочем, и подвеска машины. Когда мы проезжали по районам, где на улицах все еще было людно, меня вежливо просили пригнуться. Выполнять эту просьбу оказалось нелегко, так как расстояние между задними и передними сиденьями было небольшим. Наконец мы оказались за пределами города. Я сразу это почувствовал по изменившемуся звуку двигателя – теперь под колесами был проселок. Мне разрешили выпрямиться и сесть поудобнее, но мешок с головы не сняли.

Приемник в машине был включен. По радио передавали традиционную китайскую музыку вперемешку с фрагментами из выступлений Мао. Мои попутчики молчали. Мне трудно судить, сколько времени заняла поездка, но когда мы прибыли на место, уже запели птицы, из чего я сделал вывод, что совсем скоро наступит рассвет. Шорох листвы под порывами легкого ветерка говорил о том же. После того как меня, все еще с мешком на голове, вывели из машины, мы, судя по моим ощущениям, поднялись по деревянным ступеням крыльца. Затем я услышал характерный звук открывающейся двери. Вежливый пожилой мужчина, тот самый, который перед поездкой надел мне на голову мешок, попросил меня снять обувь. После того как я это сделал, меня быстро, но весьма профессионально обыскали и за руку провели в помещение, в котором слегка попахивало копченой рыбой. После того как я с помощью провожатого неловко сел на низкий деревянный стул, мои ноздри уловили аромат зеленого чая.

Затем с меня наконец сняли мешок. Оглядевшись, я обнаружил, что сижу в квадратной комнате с полом, застеленным тростниковыми циновками. Интерьер комнаты был типично китайским. Из мебели в ней имелись только низкий деревянный стол и два стула, на один из которых усадили меня. Из большого окна открывался вид на маленький, заросший тиной пруд, над которым в предрассветной мгле уже вились насекомые. В комнату вошла женщина с подносом. На нем стояли чайник и две чашки. Наполнив их, женщина поставила одну передо мной, другую – на противоположном конце стола, а чайник – посередине. Я с улыбкой поблагодарил ее и быстро осушил свою чашку.

Затем я принялся ждать. По моим подсчетам, прошло около пятнадцати минут. Затем дверь комнаты отворилась, и вошла другая женщина, точнее, девушка. Она была очень молода – на вид ей вряд ли можно было дать больше пятнадцати лет. На ней были синие шаровары, подбитая ватой куртка и плетеные камышовые сандалии. В волосах незнакомки я увидел цветок лилии. Она осторожно села на стул напротив меня, взяла в руки чашку, с улыбкой поднесла ее к лицу, вдохнула аромат уже начавшего остывать чая и принялась отхлебывать его маленькими глотками, внимательно меня разглядывая. Я в свою очередь молча изучал ее.

Наконец девушка сказала:

– Меня зовут Юнг. Я приехала сюда, чтобы решить, убить вас или оставить в живых.

Удивленно подняв брови, я стал ждать продолжения. Девушка осторожно поставила чашку на стол, сложила руки на коленях и заговорила снова:

– Клуб «Хронос» подвергся нападению. Многие из его членов были похищены, а их память стерта. Двое были убиты еще до их рождения, и мы до сих пор скорбим из-за этой утраты. Мы всегда старались не слишком привлекать к себе внимание, но сейчас находимся под угрозой. Откуда мы знаем, что вы не несете с собой эту угрозу?

– А откуда я могу знать, что вы не представляете угрозы для меня? – ответил я вопросом на вопрос. – Я тоже подвергся нападению. Меня чуть не уничтожили. Тот, кто стоял за этим, хорошо знаком с деятельностью клуба и его традициями. Речь идет об угрозе, которая растянута во времени – на сотни, а может, и тысячи лет. Так что мои опасения являются не менее обоснованными, чем ваши.

– Тем не менее это вы искали встречи с нами, а не наоборот.

– Я пытался найти отделение клуба, которому, по моим расчетам, не нанесен тяжелый ущерб. Моя цель состояла в том, чтобы узнать, есть ли у вас какая-то информация о том или о тех, кто стоит за всеми неприятностями, которые на нас обрушились.

Некоторое время моя собеседница хранила молчание. В моей душе начало закипать раздражение. Я был терпелив – чтобы выйти на представителей китайской ветви клуба, мне потребовалось добрых тридцать девять лет. К тому же, представ перед ними, я подвергал себя серьезному риску.

– Насколько я понимаю, – заговорил я, стараясь скрыть разочарование, – вы мне не доверяете. Однако правда состоит в том, что если бы я был вашим врагом, то не поставил бы себя в нынешнюю ситуацию, когда полностью нахожусь в вашей власти. Я потратил немало сил на то, чтобы скрыть, кто я такой. Но сделал это только потому, что не хочу, чтобы тому, кто пытается нас уничтожить, стали известны время и место моего рождения. Я могу кое-что рассказать о том, кто является нашим общим врагом. Надеюсь, вы понимаете, что будет лучше, если и вы поделитесь со мной той информацией, которой располагаете.

Девушка снова надолго погрузилась в молчание. Я почувствовал, что мое раздражение вот-вот вырвется наружу.

Наконец моя собеседница встала и, коротко кивнув мне, сказала:

– Я не могу ответить вам сразу. Мне необходимо как следует все обдумать.

– По легенде я – русский ученый. Если вы собираетесь думать долго, надеюсь, вы в случае необходимости обеспечите мою безопасность.

– Разумеется, – ответила она. – Мы вовсе не хотим без нужды причинять вам неприятности.

Затем девушка вышла из комнаты. Через несколько секунд появился уже знакомый мне пожилой мужчина с пистолетом.

– Надеюсь, вам понравился чай? – поинтересовался он с улыбкой, снова напяливая мне на голову мешок и поднимая меня со стула. – Тут весь секрет в том, чтобы кипятить воду на медленном огне.


Меня отвезли на то же место, откуда забрали, – к западному входу в парк Бэйхай. Занятия в университете начинались всего через полчаса, поэтому мне пришлось бежать бегом. Однако я все же опоздал на две минуты. Студенты при моем появлении лишь негромко рассмеялись – к счастью, у них, судя по всему, и в мыслях не было упрекать меня за задержку. С трудом переводя дух, я прочитал им лекцию о коллективизации сельского хозяйства и пользе применения химических удобрений. Закончив занятия на три минуты раньше положенного срока, я попрощался с аудиторией и опрометью бросился в туалет, чувствуя, что мой мочевой пузырь вот-вот лопнет.


Ждать мне пришлось четыре дня.

Все это время я пребывал в состоянии бессильного бешенства, хотя прекрасно понимал, что члены Китайского филиала клуба «Хронос» самым тщательным образом проверяют меня самого и мою легенду. Я был уверен, что они не найдут никаких сведений, которые не должны были попасть в чужие руки. Для того чтобы установить связь между Профессором-Бубнилой и реальным Гарри Огастом, нужно было потратить целую жизнь. На пятый день, когда я выходил из здания университета, собираясь отправиться домой, меня окликнули.

Обернувшись, я увидел девушку-подростка, ту самую, с которой встречался в доме на берегу заросшего пруда. Она была одета в куртку и мешковатые штаны цвета хаки. На плече болтался небольшой ранец.

– Я могу поговорить с вами, профессор? – спросила она.

На этот раз девушка показалась мне похожей на ребенка. Я кивнул и сделал рукой жест в сторону улицы, сказав:

– Позвольте мне взять мой велосипед.

Мы медленно зашагали по улице. Я чувствовал, что цвет моей кожи и необычная для местного населения форма носа, как всегда, словно магнитом притягивают к себе взгляды прохожих. То, что рядом со мной шла девушка-китаянка, лишь еще больше усиливало их любопытство.

– Я должна вас поздравить, – сказала моя спутница. – Вы очень хорошо подготовились. Все документы и все ваши контакты свидетельствуют о том, что вы именно тот, за кого себя выдаете. Это большое достижение, если учесть, что на самом деле это не так.

Я пожал плечами, внимательно разглядывая прохожих в поисках кого-нибудь, кто проявлял бы интерес к нашей беседе.

– У меня было достаточно времени, чтобы сделать все, как надо.

– По всей видимости, именно ваше умение вводить других в заблуждение помогло вам избежать судьбы многих, кому повезло меньше вас. Наверное, это ваша изворотливость позволила вам не стать жертвой процедуры Забвения.

– В предыдущей жизни я был уже мертв, когда разразился Уотергейтский скандал. Полагаю, это сыграло гораздо более важную роль.

– Наверное, вы правы. Первые признаки приближающейся катастрофы появились только в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Именно тогда члены клуба начали исчезать. Поначалу мы думали, что их просто убивают и хоронят тела в безымянных могилах. Такое случалось и раньше, когда власти начинали проявлять к нам слишком большой интерес, – и, вероятно, будет случаться и в дальнейшем. Но оказалось, что дела обстоят гораздо хуже. Те, кого похищали и убивали, перед смертью подвергались процедуре стирания памяти, а это, как вы знаете, та форма смерти, которая для клуба совершенно неприемлема. Здесь, в Пекине, процедуре Забвения были подвергнуты одиннадцать наших людей, еще трое были убиты до рождения.

– Судя по тому, что рассказывали мне члены других отделений клуба, – осторожно заметил я, – у них события развивались по той же схеме.

– Есть еще кое-какие закономерности, – кивнув, продолжила моя собеседница. – До тысяча восемьсот девяносто шестого года не было зафиксировано ни одного убийства члена клуба в утробе матери. Значит, тот, кто совершает убийства, слишком молод, чтобы творить эти страшные дела до того времени. Учитывая, что интеллект взрослого человека и способность действовать соответствующим образом появляются у таких, как мы, в возрасте четырех-пяти лет…

– …убийца родился приблизительно в тысяча восемьсот девяностом году, – тихо пробормотал я.

Моя спутница снова кивнула. Мы свернули за угол и оказались в толпе идущих нам навстречу студентов, направлявшихся на занятия. Несколько групп шли шеренгами, неся в руках большие лозунги, которые призывали студенческие массы к единению во имя успеха политики Большого скачка.

– Жертвами убийств до рождения становятся члены клуба, к тому времени достигшие зрелого возраста, – снова заговорила девушка. – Складывается впечатление, что из наших рядов пытаются выбить наиболее активных членов клуба, способных вмешаться в события, происходящие в начале двадцатого века. Разумеется, их устранение наносит тяжелый ущерб будущим поколениям, живущим в более поздние годы того же столетия. Это гораздо хуже, чем если бы устранению подверглись, к примеру, вы или я.

– Вы напрасно себя недооцениваете, – попытался пошутить я, но моя спутница даже не улыбнулась.

– В тысяча девятьсот тридцать первом году убийства наших людей до их рождения резко учащаются. Если прежде такие случаи происходили в среднем шесть раз в год, причем в большинстве своем в Европе и Америке, то в тридцать первом году их было зафиксировано уже десять, в том числе три в Африке и два в Азии.

– Убийца становится более зрелым и опытным, – предположил я. – И более активным. К тому же весьма вероятно, что к нему присоединяется еще один калачакра, родившийся позже. – Сказав это, я вздохнул. Разумеется, я знал, кто это.

– Похоже, дело обстоит именно так, – согласилась девушка. – Если случаи, о которых мы говорим, участились в тридцать первом году, значит, второй родился где-нибудь в двадцать пятом.

Мысленно я согласился с моей собеседницей – Винсент вполне мог родиться именно в том году, который она назвала.

– А что со стиранием памяти? – поинтересовался я вслух. – Здесь тоже наблюдается какая-то закономерность?

– Случаи стирания памяти начались в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году в Ленинградском отделении клуба. Сначала мы думали, что это какое-то локальное явление. Однако в шестьдесят шестом году такие же случаи стали происходить в Москве и Киеве. В результате восемьдесят процентов членов клуба были похищены, их память стерта, а тела уничтожены.

– Восемьдесят процентов?! – воскликнул я, не сумев скрыть удивления. – Неужели так много?

– Очевидно, преступник долгое время изучал деятельность клуба и занимался выявлением его участников. К шестьдесят седьмому году под удар попало большинство отделений в Европе, а также пять отделений в Америке, семь в Азии и три в Африке. Те члены клуба, которым удалось избежать нападения, перешли на подпольное положение. Филиалы клуба свернули свою деятельность и закрылись до две тысячи семидесятого года, поскольку к этому времени наш враг должен был умереть. На камнях были оставлены надписи, предупреждающие об опасности будущие поколения. Однако мы до сих пор не получили ни одного ответа.

Пока я слушал собеседницу, мой мозг лихорадочно работал. Я знал, что ситуация более чем серьезна, но не ожидал, что разрушительная деятельность Винсента может приобрести такие масштабы.

– К тысяча девятьсот семьдесят третьему году благодаря предпринимаемым нами мерам предосторожности нападения стали не такими частыми. Однако те, кто этими мерами пренебрегал, по-прежнему подвергались очень серьезной угрозе. В тысяча девятьсот семьдесят пятом году Пекинское отделение выпустило итоговый бюллетень, призывающий всех уцелевших членов клуба в интересах безопасности покончить с собой, чтобы избежать преследований в своей последней по времени жизни, а затем родиться вновь.

Девушка ненадолго замолчала – у нее задрожали губы. Затем, справившись с собой, она продолжила:

– Понимаете, мы считали, что тот, кто на нас нападает, – это организация, созданная простыми смертными, возможно, какие-то правительственные структуры, которые узнали о нашем существовании. Нам и в голову не приходило, что преступником может быть один из нас. В результате понесенные нами потери оказались просто страшными. Тот, кто уничтожал нас, действовал хладнокровно, целеустремленно, продуманно… и с какой-то зверской, необъяснимой, пугающей жестокостью. Наверное, мы слишком привыкли к комфорту и беспроблемной жизни, стали ленивыми и мягкотелыми. Но больше нас врасплох не застанут.

Некоторое время мы шли по улице в молчании. Я был настолько поражен услышанным, что просто не мог говорить. Сколько же я всего упустил из-за своей слишком ранней смерти? И в какой степени глобальная атака Винсента на клуб «Хронос» стала следствием моих действий, а именно моего отказа продолжать сотрудничать с ним и моей угрозы его разоблачить? Разумеется, атака долго и тщательно планировалась, но не я ли отчасти виноват в том, что у Винсента возникло намерение покончить с клубом?

– Послушайте, – заговорил я наконец, – если, как вы говорите, убийства членов клуба до их рождения в этой жизни начались в тысяча восемьсот девяносто шестом году, у вас было больше пятидесяти лет для их расследования. Неужели вам не удалось найти никаких ниточек?

– Нам было очень трудно этим заниматься. Наши возможности очень ограниченны. Мы не знали, где жертвы преступлений появлялись на свет в предыдущих жизнях. Единственный вывод, к которому мы пришли, состоит в том, что они просто не рождались. Впрочем, нам все же удалось составить список подозреваемых и даже несколько сузить его.

– У вас есть конкретные имена? – поинтересовался я.

– Есть. Но прежде, чем я вам их назову, я должна спросить вас, профессор, что можете предложить мне вы.

В эту минуту я был близок к тому, чтобы выложить моей спутнице все, в том числе рассказать ей о Винсенте Ранкисе, о наших с ним совместных исследованиях и о квантовом зеркале. Но я сдержал себя. Это было слишком опасно. Такая информация могла исходить только от меня, а значит, я оставил бы след, по которому меня можно было бы найти.

– Как насчет целой криминальной сети, опутавшей весь мир и способной найти кого угодно, где угодно и заплатить за информацию любые деньги? Этого будет достаточно?

Немного подумав, моя собеседница кивнула. И назвала мне имя.

Глава 64

Я несколько раз встречал Акинлей после ее процедуры Забвения. Однажды во время ее первой после этого жизни я отправился в школу, где она училась, пожал ей руку и спросил, как она поживает. Она была очень живой и умной девочкой-подростком, полной надежд. Акинлей сказала, что собирается отправиться в город и стать секретарем. Такова была ее самая сокровенная мечта. Я пожелал ей удачи.

В ее следующей жизни я снова навестил ее – на этот раз в тот период, когда она была семилетним ребенком. Она привлекла внимание отделения клуба «Хронос» в городе Аккра, в зону ответственности которого входил целый регион Африканского континента. Это произошло по той причине, что родители называли Акинлей сумасшедшей. Они перепробовали все доступные им способы лечения – от чтения молитв до услуг местных колдунов, но их дорогая дочь, согласно их утверждениям, по-прежнему оставалась не в себе. Отделение клуба в Аккре сообщило, что Акинлей находится на грани самоубийства.

Я отправился в Аккру, чтобы увидеть ее прежде, чем она покончит с собой, и обнаружил, что ее лечением занимается доктор, который привязывает пациентов к кроватям. Эпилептиков, шизофреников, матерей, видевших, как убивали их детей, мужчин с отрубленными конечностями, помешавшихся от боли и инфекции, детей, страдающих малярией, – всех держали в одном помещении. При этом все лечение состояло в ложке сиропа и ложке лимонного сока, которые несчастные должны были глотать каждые полчаса. Мой гнев был настолько велик, что, уезжая из Аккры, я попросил членов местного отделения клуба до основания разрушить больницу, в которой врач так обращался с пациентами.

– Но в других больницах дела обстоят точно так же, Гарри, – сказали они. – Такие сейчас времена!

Их ответ меня не устроил, и они, просто чтобы отвязаться от меня, снесли здание больницы и построили на ее месте другую, новую. В нее поместили тридцать пациентов, а заботу о них поручили квалифицированному психиатру. Однако уже через три месяца количество больных выросло почти до четырехсот.

Когда я навестил ее, Акинлей, худая, явно страдающая от недоедания, взглянула на меня огромными испуганными глазами.

– Помогите мне, – сказала она и разрыдалась. – Господи, помоги мне. В меня вселился демон. – Семилетняя девочка сидела, раскачиваясь, на кровати и твердила, что находится во власти злой силы.

– Вовсе нет, Акинлей, – сказал я. – Ты – это ты. Никто в тебя не вселился.

Ночью я отвез ее в местный филиал клуба, где ее приняли как старую знакомую, как следует накормили и объяснили, что она совершенно здорова.

Много лет спустя я встретил Акинлей в клинике в Сьерра-Леоне. Это была высокая, красивая женщина, высококвалифицированный врач. Волосы ее были стянуты красной лентой. Она узнала меня и проводила на террасу. Там мы уселись за столик и, попивая лимонад, стали предаваться воспоминаниям.

– Мне объяснили, что я решила забыть мои прежние жизни, – рассказала Акинлей. – И еще – что я устала быть той, кем я была. Очень странно осознавать, что все эти люди знали меня на протяжении сотен лет, а сами для меня остаются незнакомцами. Но я внушила себе, что они знали не меня, а прежнюю меня, ту, которой я когда-то была и которую забыла. А вы знали меня прежнюю, Гарри?

– Да, – ответил я. – Знал.

– Мы были… близки?

– Нет, – ответил я после долгой паузы. – Не были.

– Но… если вы меня знали… Как вы считаете, я… то есть она… приняла верное решение? Она правильно сделала, что решила все забыть?

Я посмотрел на нее – молодую, красивую, полную надежд – и вспомнил ту Акинлей, которая умирала в одиночестве в больничной палате. Ту, которая смеялась, глядя, как танцующая служанка падает за борт яхты и исчезает в водах залива Виктория.

– Да, – сказал я наконец. – Думаю, вы были правы.

Глава 65

Моя тринадцатая жизнь.

В Пекине мне назвали имя одного человека, который родился в подходящее время, в подходящем месте и имел достаточный доступ к информации, чтобы оказаться тем, кто убил огромное множество калачакра еще до того, как они успели появиться на свет. Не было никаких конкретных указаний на то, что это был именно этот человек, да и мотивов для подобных действий у него на первый взгляд не имелось. Однако чем больше я размышлял, тем сильнее становилось ощущение, что речь идет именно о том, кого я искал.

Тайно покинув Китай, я через три дня уже снова был в Нью-Джерси, в уютном доме с толстыми кирпичными стенами и красивыми коврами, в обществе моей жены и ее любовника.

Решив не торопиться, я стал распутывать клубок так, как это обычно делают представители криминального мира – стараясь не привлекать к себе внимания, но в то же время двигаясь по кратчайшему пути, в одних случаях пуская в ход деньги, а в других – грубое физическое устрашение. В мою копилку попадало все: даты и географические названия, обрывки чужих разговоров, слухи и сплетни. Постепенно начала формироваться общая картина, рисунок поведения человека, который привлек мое внимание. Даты, события, география этих событий – вся эта мозаика постепенно складывалась таким образом, что стало ясно: тот, о ком я так тщательно собирал информацию, действительно мог быть ответственным за смерть множества представителей моей расы.

Задействовав все свои ресурсы и выжав из них все возможное, потратив огромное количество времени и денег, я в конце концов нашел того, кого искал. В феврале 1960 года я выехал в Южную Африку, чтобы встретиться лицом к лицу с убийцей.


Дождавшись сумерек, мы отправились на ферму, где на коричневой почве выращивали апельсиновые деревья. Лето было в самом разгаре, и грузовик трясся и дребезжал на твердом, как камень, высушенном солнцем проселке.

Огни главной усадьбы были единственным источником света на многие мили вокруг. На воротах я увидел табличку с надписью «Ферма Мерридью». В других обстоятельствах дом с подслеповатыми окошками, стоящий под усыпанным яркими звездами небом, мог показаться мне очаровательным олицетворением уюта и своеобразной красоты. Но я прибыл сюда в компании семи вооруженных наемников и инженера не для того, чтобы восхищаться местными видами, а с совершенно другой целью. Мои спутники, как и я сам, были в закрывающих лица черных масках с прорезями для глаз. Когда мы подъехали, пес на ферме поднял лай и стал бросаться в нашу сторону, натягивая цепь. Дверь дома открылась. На пороге показался мужчина с помповым ружьем в руках. Он издал предостерегающий возглас на африкаанс. Мои люди выпрыгнули из грузовика с оружием наготове, крича, что дом окружен. К тому моменту, когда хозяин осознал, что это на самом деле так, трое моих спутников, зайдя с тыла, успели бросить внутрь дома несколько газовых гранат, которые нейтрализовали других обитателей фермы – чернокожую служанку и белую женщину, супругу хозяина. Фермер опустил оружие и стал молить о пощаде. Связав руки, его отволокли наверх. При этом он отчаянно ругался и грозил, что когда-нибудь до нас доберется.

Хозяина и служанку мы заперли в ванной на втором этаже, пристегнув обоих наручниками к трубе. Все окна дома были открыты настежь, чтобы ветер выдул из помещений остатки газа.

Жену фермера мы оставили внизу. Судя по внешности, ей было не меньше семидесяти, но в свое время я видел ее и в более преклонном возрасте. Правда, местный климат сделал ее тело сухим, словно выветрившееся дерево, так что я не обнаружил ни малейших признаков пухлости, прежде обычной для нее в старости. Наемники усадили женщину на потертый диван в гостиной, связали ей руки за спиной и надели на глаза повязку. Я быстро обыскал дом. Семейные фотографии – фермер с женой, они же рядом с их первым трактором, они же на берегу моря во время отдыха. Места, где они бывали, подарки от соседей с вышитыми на них вручную словами «В знак дружбы и любви». Счета, свидетельствующие о том, что выращивание апельсинов давало весьма скромный доход. Открытки от жившей где-то далеко родственницы, которая сообщала, что у нее все в порядке, и желала хозяевам дома того же. Обезболивающие препараты в ящике под раковиной, недавно купленные и потребляемые в больших количествах. Либо фермер, либо его жена – кто-то из них умирал. Догадаться, кто именно, было нетрудно. Рецепты выписывались на имя миссис Дж. Лилл. Интересно, подумал я, какое имя скрывается за аббревиатурой «Дж». В другой жизни я знал эту женщину под именем Вирджиния. Да, это была та самая Вирджиния, которая спасла меня от Франклина Фирсона. Вирджиния, которая ввела меня в клуб «Хронос». И вот теперь оказалось, что именно Вирджиния предала всех нас, убивая членов клуба в утробах их матерей. Если бы я выдал Винсенту чуть больше информации, она наверняка прикончила бы и меня, прежде чем я успел бы родиться.

Я вернулся в гостиную. Мой инженер уже заканчивал расставлять оборудование, которое мы привезли с собой. Наемникам было приказано не разговаривать, однако при моем появлении Вирджиния подняла голову – меня выдали скрипучие доски пола.

– Вы приехали за деньгами? – спросила она на африкаанс.

– Нет, – ответил я, присев перед ней на корточки.

Ее брови приподнялись – она явно пыталась вспомнить мой голос. Затем плечи ее поникли. Она кивнула.

– Должно быть, ваш визит – это расплата, – сказала она. – Мне было интересно, сколько времени вам понадобится, чтобы меня разыскать.

– Как видите, его потребовалось довольно много, – ответил я и, похрустев облаткой обезболивающего препарата, добавил: – Мы чуть не опоздали.

– Это все из-за моих нервов. В буквальном смысле этого слова. Моя нервная система постепенно отказывает. Я либо задохнусь, либо умру от остановки сердца после того, как меня парализует от шеи до кончиков пальцев ног.

– Мне жаль это слышать.

– Вероятно, вы хотите знать дату моего рождения? Ее нетрудно будет установить, поскольку теперь вам известно, что речь идет именно обо мне. Пожалуйста, не надо меня пытать – у меня очень быстро откажет сердце.

Не удержавшись, я улыбнулся:

– Хорошо, я не буду выяснять у вас дату вашего рождения.

– Я не могу дать вам никакой информации, – твердо сказала она. – Мне очень жаль, дорогой, но я в самом деле не могу. Именно сейчас, когда я знаю очень много такого, что действительно важно, это невозможно.

– По крайней мере, вы должны знать, зачем вы это сделали. Ради чего вы убили стольких из нас.

Женщина поколебалась, а затем сказала:

– Мы создаем нечто совершенное. Нечто вроде бога. Да-да, именно так – мы создаем божество.

Квантовое зеркало. Нужно создать соответствующие технологии, Гарри, нужно пожертвовать достаточно большим количеством жизней, подобных нам, – и мы создадим машину, которая будет в состоянии разгадать тайны Вселенной. Просто нужно смотреть на все глазами Бога. Как же легко проглотить эту наживку, подумал я.

Инженер взглянул на меня, давая понять, что все готово. Я кивнул и сделал шаг назад. Когда к ее голове прикоснулся первый электрод, Вирджиния вздрогнула.

– Ч-что вы собираетесь делать? – пробормотала она, и в ее голосе ясно послышался страх.

Я ничего не ответил. Когда к ее голове над правым глазом присоединили следующий электрод, ее словно прорвало:

– Скажите же мне! Скажите, что вы собираетесь делать?! Я всегда добросовестно выполняла свои обязанности, всегда. Я помогала молодым, помогала детям изменить их жизнь к лучшему. Я служила клубу. Вы не можете… Скажите же мне, что вы хотите со мной сделать? – По ее щекам, размывая толстый слой косметики, покатились слезы. – Вы не можете… не можете… заставить меня все забыть. Я… я не готова. Я хочу видеть… хочу видеть… Вы не можете сделать со мной такое.

Я кивнул двум державшим ее мужчинам. Она ахнула, почувствовав, как в руку ей вошла игла. Через нее в ее вену стал поступать коктейль из препаратов, который должен быть обострить чувствительность ее нервных окончаний.

– Е-если вы хотите стереть мою п-память, вы можете с-сказать мне свое имя, – пробормотала она, заикаясь. – Покажите м-мне ваше лицо!

Я не сделал ни того, ни другого.

– Пожалуйста! Выслушайте меня! Он может вам помочь! Он может помочь всем! То, что мы делаем, мы делаем ради всех калачакра! Мы делаем это ради всеобщего блага!

Я еще раз кивнул инженеру. Машина, которую мы привезли на грузовике, зажужжала. Вирджинию била крупная дрожь. В тот самый момент, когда она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, напряжение в электрической цепи достигло максимума, и я нажал кнопку, замкнув контакты. Вирджиния мешком повалилась вперед – бесчувственное тело с выжженным сознанием, уничтоженной памятью.

Глава 66

Остаток моей тринадцатой жизни я провел в безуспешной охоте за Винсентом.

Вероятно, после атаки на клуб «Хронос» он затаился, делая все возможное, чтобы не привлечь внимания калачакра, встревоженных происходящими событиями. Тем не менее я продолжал его поиски – точно так же, как и он, нисколько не сомневаюсь, пытался отыскать меня. Время от времени я нападал на след и отправлялся в разные точки земного шара. Однако след неизменно оказывался уже остывшим – я всякий раз опаздывал.

На этот раз я прожил дольше, чем обычно, закаляя свое тело и пользуясь последними достижениями медицины. Никого не удивляло, что человек, занимающийся отмыванием денег, старается получить доступ к наиболее совершенному медицинскому оборудованию. Врачи не задавались вопросом, почему я жестко диктовал им, как именно нужно строить курс моего лечения при возникновении неизбежных в силу возраста заболеваний. Я удивлялся легкости, с которой мне удавалось подкупать людей. Даже вполне порядочные из них давали слабину, стоило лишь намекнуть, что я могу сделать им подарок в виде бутылки вина или игрушки для их ребенка. Эта воронка засасывает очень быстро, и вскоре они не отказывались от отдыха за мой счет – сначала уик-энда, потом недели, а затем и от моего содействия в приобретении членства в гольф-клубе, новой машины… Отказаться им не позволяла огромная масса подарков, принятых до этого. А принятые от меня блага не позволяли отказать мне ни в чем.

Мей все это время оставалась со мной. Ее любовник сбежал в 1976 году, и она не предприняла попыток найти себе другого. Все свое время она стала посвящать борьбе за социальную справедливость, отправляя гневные письма в офисы пользующихся дурной репутацией крупных корпораций и ведя пропагандистскую работу в интересах Демократической партии. Двухтысячный год мы встретили в Нью-Йорке – наше физическое состояние уже не позволяло нам долгих путешествий. Когда кандидат от республиканцев Джордж Буш победил на президентских выборах, Мей рыдала, словно ребенок.

– Все, все пошло к чертям! – восклицала она. – Люди больше ничего не слышат и не видят!

В 2001 году мы увидели по телевизору, как рушатся башни-близнецы Всемирного торгового центра. Наблюдая за страшным зрелищем, мы сидели молча, не проронив ни звука. Затем, когда я выключил телевизор, Мей сказала:

– Я хочу купить американский флаг и повесить его у нас в саду…

Через три месяца Мей умерла. Я же впервые дожил до XXI века. Достижения медицины третьего тысячелетия меня не слишком впечатлили. Еще меньше мне понравилось то, что происходило в политике. В 2003 году, в весьма почтенном восьмидесятипятилетнем возрасте, поняв, что еще один курс химиотерапии мне ничего не даст, а обезболивающие, от которых я стал зависим, разрушают мой рассудок, я завещал половину моего состояния одному из созданных Мей благотворительных обществ, а вторую половину – любому калачакра, который сумеет ее найти. После этого прохладной октябрьской ночью я принял смертельную дозу лекарств.


Полагаю, кто-нибудь из калачакра исследовал влияние наркотиков на организм человеческого существа, проживающего множество жизней. В своей тринадцатой жизни я умер, находясь в серьезной зависимости от сильнодействующих препаратов весьма широкого спектра. Разумеется, я не мог не задумываться над тем, способны ли они каким-то образом оказать воздействие на меня при моем следующем появлении на свет все в том же 1919 году.

Тем не менее я не могу судить об этом по моей четырнадцатой жизни, поскольку не пытался восстанавливать прежние навыки и умения с обычной скоростью. В моем четырнадцатом детстве я не стал входить в контакт с клубом «Хронос» и ограничивался обычным набором трюков молодого уроборана – воровством, манипулированием людьми, азартными играми, спортивными ставками, стараясь заработать как можно больше денег: они могли мне понадобиться. Я сознательно старался не привлекать к себе внимания, не пытаясь ни бежать из дома, ни разыскивать Винсента. Вместо этого я просто жил в доме моего приемного отца Патрика Огаста, помогая ему по хозяйству, как много жизней тому назад, до того, как узнал о существовании клуба избранных. В 1937 году я написал в Кембриджский университет письмо с просьбой предоставить мне стипендию для обучения на историческом факультете. Для меня было очевидным то, что в ситуации, когда память многих уроборанов оказалась стертой, а клуб «Хронос» переживал тяжелые времена, мне будет весьма полезно знать как можно больше о событиях прошлого, а также, что еще важнее, овладеть искусством их изучения. Это могло дать мне возможность находить следы деятельности Винсента. Когда из университета пришел положительный ответ на мою просьбу, Халны были потрясены – не в последнюю очередь по той причине, что моему кузену Клементу в аналогичной просьбе было отказано, а для того времени это было почти немыслимо с учетом его происхождения и тех средств, которыми располагала его семья. Моя бабка Констанс едва ли не впервые в моей четырнадцатой жизни пригласила меня в свой кабинет.

Я заметил некую схему в отношении к себе членов семейства Халн. В большей части моих жизней мой биологический отец, Рори, просто делал вид, что не замечает меня, словно досадную болезнь, о которой не принято говорить в обществе. Моя тетушка Александра проявляла ко мне осторожный интерес. Виктория вообще не обращала внимания ни на кого, кроме тех, кого могла так или иначе использовать, а я в число этих людей не входил. Констанс же явно старалась держаться от меня подальше, но в то же время именно она обычно бранила и наказывала меня, когда я, с точки зрения членов ее семейства, того заслуживал. Во всяком случае, она делала это гораздо чаще, чем Рори, по-видимому, считая это чем-то вроде грязной, но необходимой работы.

Когда я, восемнадцатилетний молодой человек, получивший университетскую стипендию, вошел в кабинет Констанс, готовясь выслушать целую лавину упреков, она, стоя у зеркала спиной к двери, надевала серебряные серьги. Взглянув на мое отражение, она повернулась ко мне и сказала:

– А, Гарри. Хорошо, что ты зашел. Я слышала, ты собираешься в Кембридж. Конечно, это не такой модный университет, как Оксфордский, но, вероятно, для тебя это большое событие.

– Да, мэм. Я очень рад, мэм.

– Рад? Ты в самом деле рад? Что ж, полагаю, так оно и есть. Говорят, университетскую администрацию так удивило твое письмо, что они теперь пытаются выяснить, кто ты такой, верно? Надеюсь, ты не будешь посылать отцу письма с просьбой об оказании финансовой помощи? Ты ведь понимаешь, что это было бы крайне неприятно.

– Университет проявил большую щедрость, – сказал я. – К тому же у меня есть кое-какие средства.

Брови Констанс поползли вверх – на ее лице появилась гримаса презрительного удивления:

– Правда? В самом деле?

Я почувствовал сильное желание огрызнуться, ответив: «Да, моя дорогая биологическая бабушка. Я знаю всех победителей скачек «Грэнд нэшнл» с 1921 по 2004 год. К тому же мне известны результаты всех наиболее важных боксерских поединков, футбольных чемпионатов и собачьих бегов за тот же период. Так что от голода я не умру».

Но, разумеется, это было невозможно. Поэтому я промолчал.

– Конечно, сейчас не лучший момент для твоего отъезда, – снова заговорила Констанс. – Твой отец уже немолод, а работы по хозяйству столько… Думаю, ты сам прекрасно знаешь, как он ценит возможность работать на благо семьи, владеющей этой усадьбой. Я полагала, что ты пойдешь по его стопам.

Подобный разговор происходил между нами всякий раз, когда я собирался покинуть родовое гнездо Халнов – за исключением тех случаев, когда отправлялся на военную службу. Поначалу мне казалось, что они являются выражением ревности к моим возможным успехам. Однако со временем я стал понимать, что эти беседы были выражением чувства, лежавшего более глубоко, – а именно стремления сохранять контроль над юношей, появление которого на свет Констанс подсознательно считала результатом самой большой ошибки, совершенной ее сыном. Я вспомнил Холи-Айлэнд, умирающего отца в комнате на втором этаже маленького коттеджа, и мне внезапно стало стыдно за те слова, которые я ему тогда сказал.

– …Мне кажется, что бросить все и уехать – это выражение неблагодарности с твоей стороны, – закончила очередную фразу Констанс, которая между тем продолжала говорить.

Ее последние слова вернули меня к действительности. Вероятно, я пропустил изрядную часть ее очередного нравоучения, но, много лет прожив в доме фактически на положении прислуги, я подсознательно легко угадывал, когда можно без всякого вреда для себя на время отвлечься и подумать о своем.

– Неблагодарности, мэм? – переспросил я.

– Ты прожил в этом доме всю свою жизнь и практически стал частью этого поместья. А теперь вдруг ты решаешь уехать. Должна признаться, этого мы от тебя не ожидали, Гарри. Мы были о тебе лучшего мнения.

– Значит, вы разочаровались во мне из-за того, что я получил стипендию в Кембриджском университете?

– И ведь как все это было сделано – тайком, исподтишка! Ты ни с кем не посоветовался, ни у кого не спросил разрешения. Ты не занимался дополнительно. Да и средств у тебя, насколько я понимаю, нет. Подобные дела так не делаются!

Я смотрел на Констанс, слушал ее и думал о том, что она, по всей вероятности, не в себе. Нет, ее нельзя было назвать умалишенной в обычном смысле этого слова. Эта была особая разновидность сумасшествия, когда человек настолько убежден в правильности своего представления о мире, что не в состоянии видеть многие очевидные вещи – и потому фактически является помешанным. Для Констанс я был мятежником, разрушающим привычный порядок вещей. Интересно, как бы она вела себя в XXI веке, увидев, как в Нью-Йорке рушатся башни-близнецы, подумал я.

– Вы хотите, чтобы я остался? – поинтересовался я.

– Ты уже взрослый молодой человек, – сказала Констанс. – Если тебе взбрело в голову бросить своего отца на произвол судьбы и отправиться туда, где ты наверняка будешь не на своем месте, – что ж, это целиком и полностью твое решение.

Интересно, как бы я чувствовал себя во время этого разговора, если бы был обыкновенным восемнадцатилетним юношей? Сейчас мне, прожившему в общей сложности восемьсот сорок девять лет, слушать разглагольствования Констанс было смешно.

Я сообщил ей, что еще раз как следует все обдумаю. Она в ответ процедила что-то пренебрежительное и жестом дала мне понять, что я свободен.

Дойдя до конца коридора, я перестал сдерживаться и расхохотался.

Глава 67

Во время учебы в университете я, разумеется, часто предавался воспоминаниям.

Естественно, большинство из них было так или иначе связано с Винсентом.

Когда началась Вторая мировая война и меня призвали, мне удалось попасть в службу военной разведки. К 1943 году я вовсю занимался разработкой мер по введению в заблуждение немецкого командования. Главной моей заботой было понять, следует ли делать картонные и деревянные макеты танков трехмерными или же достаточно придать им рельефный вид с помощью хорошо продуманной раскраски. Задача состояла в том, чтобы создать у пилотов немецкой разведывательной авиации иллюзию сосредоточении войск совсем не в том районе, где они на самом деле концентрировались. К 1944 году я так погрузился в работу, что при каждом сообщении о вражеском самолете-разведчике, пролетевшем над побережьем графства Кент до того, как мы успели полностью разместить там наши макеты, или прошедшем над ложными районами сосредоточения на чуть более низкой высоте, чем обычно, мое сердце начинало биться вдвое чаще. На какое-то время я перестал вспоминать о Винсенте. Однако он сам напомнил о себе. В апреле 1944 года для осмотра наших фальшивых аэродромов в Англию прибыла группа американцев. Кто-то спросил меня, готовы ли макеты новых реактивных истребителей, которые можно было бы там разместить.

Вопрос застал меня врасплох. Я вдруг усомнился в собственной памяти. Реактивные истребители в 1944 году? Я знал, что реактивный двигатель еще только разрабатывается. Говорить можно было только о его испытаниях. Однако о том, чтобы использовать реактивные самолеты в боевых действиях, речь не шла. Во всяком случае, в хорошо изученной мною истории Второй мировой войны ни о чем подобном не упоминалось. В моих прежних жизнях, когда я непосредственно участвовал в боях, мне тоже ни о чем подобном слышать не приходилось. В ответ на заданный мне вопрос я пробормотал что-то невнятное и тут же перевел разговор на то, каким образом мы в графстве Кент имитировали интенсивный радиообмен, неизбежный в районе дислокации крупной группировки войск. Когда совещание закончилось и наши американские гости разошлись, я стал размышлять над странным вопросом. Чтобы прояснить ситуацию, я связался с представителями американских ВВС и стал интересоваться характеристиками некой новой, реактивной боевой машины – якобы для того, чтобы иметь возможность сделать ее макет максимально похожим на оригинал. Ответы лишь усугубили мои сомнения. Кто-то говорил, что реактивные истребители еще только создаются, кто-то – что я обратился не по адресу и мне следует связаться с парнями, сидящими в Портсмуте. Так ничего толком и не выяснив, я уже готов был плюнуть на все и забыть о странном эпизоде. Однако в декабре 1945 года, навещая своего приятеля в госпитале в Фолкстоуне, я испытал новый шок. Пожав мне руку, приятель радостно сообщил, что ему пересадили почку, и даже продемонстрировал послеоперационный шрам. Между тем мне было прекрасно известно, что первую операцию по пересадке человеческого органа должны были сделать только через пять лет.

Глава 68

Итак, мир менялся, и источником изменений была Америка.

В другой ситуации это немедленно привлекло бы внимание клуба «Хронос», и его реакция была бы весьма жесткой. Однако клуб был серьезно ослаблен. И дело было не только в этом. В те годы – а это была моя вторая жизнь после того, как калачакра в массовом порядке подверглись стиранию памяти, – многие еще только начинали понимать, что они вовсе не простые смертные.

– Нам нужна твоя помощь, Гарри, – сказала Акинлей.

Великолепная Акинлей, которая сама сделала выбор в пользу процедуры Забвения и по счастливой случайности избежала попадания в лапы Винсента, заняла в клубе одну из руководящих должностей. Она координировала деятельность «Хроноса» в Лондоне, Париже, Неаполе, а также в Алжире, мобилизуя выживших после атаки и консультируя новых членов сообщества, которые только начинали осознавать свою природу.

Акинлей была единственной из калачакра, кто знал о том, что Винсенту не удалось стереть мою память. Никому другому я не осмелился об этом рассказать.

– Я думаю, что тот, кто устроил все это, временно затаился, – сказал я. – И если я его не найду, он нападет на клуб снова.

– Для того чтобы рассчитаться с ним, времени у нас более чем достаточно. Разве не так?

– Возможно, так. А может быть, и нет. Время всегда было проблемой для членов клуба «Хронос». У нас всегда было его слишком много, поэтому мы не научились его ценить.

Я предоставил Акинлей заниматься делами клуба, а сам в 1947 году полетел в Америку в качестве эксперта по вопросам стратегической дезинформации с удостоверением небольшой британской газеты, которое должно было дать мне необходимую свободу передвижения в поисках Винсента Ранкиса.

Где бы он ни находился, для меня было очевидно, что он не бездействует. В продаже уже появились цветные телевизоры, а ученые спорили о том, когда человек впервые ступит на поверхность Луны. Америка была на подъеме – страна-победительница, несокрушимая и успешная. Началась ядерная эра, и казалось, что уже совсем скоро люди будут летать в ракетах на работу. Темной тучей на горизонте была советская угроза, но большинство американцев пребывали в уверенности, что с ней как-нибудь удастся справиться – как и приструнить тех немногих граждан внутри страны, которые стали жертвой вражеской пропаганды. Черт возьми, ведь хорошие парни всегда побеждают! Раньше мне доводилось подолгу жить в Америке, но я впервые оказался в Штатах практически сразу после окончания Второй мировой войны. Движение в защиту гражданских прав, Вьетнам, Уотергейт – все это было еще в будущем.

На этот раз меня поразила теплота оказанного мне в Америке приема. Я постоянно слышал приветственные возгласы и дружелюбные реплики в свой адрес, даже когда заходил в аптеку, чтобы купить зубную щетку («Отличный выбор, сэр!»). Не мог я не обратить внимания и на то, что в магазинах продавались товары для дома, которых еще не должно было быть в природе. Сидя в гостиничном номере и глядя на экран цветного телевизора, я невольно подумал, сможет ли сенатор Маккарти собрать вокруг себя так много сторонников, если любой может увидеть неприятные красные пятна на его лице. В черно-белом варианте сенатор выглядел куда более презентабельно и в гораздо большей степени внушал доверие.

К счастью, не я один заметил, что Америка совершила технологический прорыв. В средствах массовой информации то и дело появлялись статьи о новых научных открытиях. Журналы окрестили период с 1945 по 1950 год эпохой изобретений. Выступая по телевидению, Эйзенхауэр предупредил нацию не только о том, что военно-промышленный комплекс набирает чрезмерный вес и влияние, но и об опасностях, которые несет с собой эпоха стали, меди и беспроводных технологий. К 1953 году фонари в крупных американских городах заменили на галогенные, самым популярным антидепрессантом стал валиум, а громоздкие и неудобные очки стали уступать место контактным линзам. Я же с изумлением наблюдал, как общество 1953 года с жадностью и некоторой опаской потребляет технологии 60-х.

Больше всего меня злило то, что установить, кто именно является автором той или иной революционной идеи, было крайне сложно. Изобретения рождались практически одновременно сразу в нескольких научных центрах или компаниях. Они потом долго и яростно грызлись за обладание патентом, а новая технология тем временем неудержимо и необратимо, словно вирус, распространялась по стране. Я потратил целых два года, чтобы выявить источник появления нескольких из них, но, к моей ярости и разочарованию, так ничего и не добился. Еще одной опасной тенденцией было то, что Советский Союз самым активным образом использовал свою агентуру для кражи американских технических достижений и делал это весьма успешно. В СССР ворованные идеи продолжали разрабатываться, и это еще больше ускоряло технологическую гонку.

Ответ на беспокоящий меня вопрос удалось получить у профессора химии Массачусетского технологического института Адама Шофилда. Мы встретились с ним на симпозиуме под названием «Инновации, эксперименты и новая эра». После окончания мероприятия мы с профессором уселись за столик в баре отеля, где оно проходило, и долго говорили о машинах, книгах, спорте, грядущей президентской избирательной кампании, пока в конце концов не подошли к теме, которая являлась научной специализацией моего собеседника, – проблеме получения энергии из биомассы.

– Знаете что, Гарри? – сказал Шофилд, склоняясь к стоящей на столе бутылке портвейна, которую мы успели опорожнить наполовину. – Когда я говорю о своих научных достижениях, я чувствую себя лжецом.

– Почему же, профессор? – поинтересовался я.

– Сейчас объясню. Если у нас есть хорошая идея, мы можем благодаря ей добиться чего угодно. Но откуда идеи берутся – вот вопрос. Раньше я говорил людям, что они приходят ко мне во сне. Но это же чушь. Вы бы в такое поверили? Взять, например, ту, над которой я работаю сейчас.

– Разумеется, не поверил бы. И откуда же взялась последняя из ваших идей?

– Представьте, она была изложена в самом обыкновенном письме, которое пришло мне по почте! Там столько всего было наворочено, что мне потребовалось целых четыре дня, чтобы разобраться, что к чему. Но когда наконец до меня дошло, я был просто в шоке. Одно вам скажу: тот парень который прислал мне это письмо, кто бы он ни был, – настоящий гений.

– Значит, вы не знаете, кто он?

– Нет, – ответил мой собеседник, – но…

– А то письмо все еще у вас?

– Конечно! Я держу его в ящике стола. Когда меня об этом спрашивают, я всегда говорю все как есть – не хочу, чтобы в один прекрасный день автор письма засудил меня за то, что я воспользовался его наработками. А вот руководство факультета настаивает, чтобы я об этом не распространялся.

Вот он, тот момент, которого я так должно ждал…

– Можно мне на него взглянуть?


Профессор в самом деле держал письмо в ящике письменного стола, в конверте с надписью «Доктор А. Шофилд». На столе стояла лампа с зеленым абажуром. Кабинет профессора был обставлен и отделан в старинном стиле, совершенно не вязавшемся с современным зданием, в котором он находился.

Усевшись за стол, я внимательно изучил пять пожелтевших листков бумаги, с обеих сторон исписанных цифрами, уравнениями и графиками – такими же, какие в 1991 году можно было бы увидеть в тетради любого студента-первокурсника химического факультета. Мы, калачакра, умеем менять в себе многое, но, как ни странно, редко прибегаем к изменению почерка. Почерк Винсента я узнал сразу.

Я внимательно осмотрел сами листки, но никаких водяных знаков на бумаге не обнаружил. Так же тщательно изучил чернила и конверт в поисках хоть каких-то указаний на то, где они могли быть изготовлены. Ничего. Попытавшись представить, сколько лет может быть Винсенту, я понял, что ему лет двадцать пять. Это давало ему возможность легко раствориться в любом университетском городке на территории США. Еще вопрос: если он в качестве средства ускорения технического прогресса выбрал стимулирование исследований, проводимых учеными в различных отраслях науки, может быть, он проявил себя где-нибудь еще?

Я побывал в Гарварде, в Беркли и в ряде других университетов. Оказалось, что письма, подобные тому, которое получил профессор Шофилд, приходили и некоторым другим представителям науки. Чтобы выяснить это, мне потребовалось немало времени и большое количество дорогого алкоголя. Все послания были написаны на такой же пожелтевшей бумаге, изготовленной несколько лет назад. Иногда адресаты принимали их за чью-то шутку и не обращали на них внимания.

Разумеется, все это Винсент делал с определенной целью. Он стремился подстегнуть развитие технологий, чтобы они как можно скорее достигли уровня, который позволил бы ему возобновить свою работу по созданию квантового зеркала. Я понял, каковы его намерения, но Винсент слишком сильно меня опередил – я был уже не в состоянии остановить запущенный им процесс распространения технических достижений будущего. Мне необходимо было понять, где Винсент предпринял свою последнюю по времени акцию. Пока я занимался розыском, технологии продолжали распространяться по миру с ужасающей быстротой. В 1959 году в продаже появились первые персональные компьютеры. Создатель этого технологического чуда не нашел ничего лучше, чем назвать свое изобретение Машиной будущего. Размером она была с небольшой гардероб, а срок ее работы составлял не больше четырех месяцев – после этого внутренние компоненты устройства начинали выходить из строя. Тем не менее это была первая ласточка, за которой должны были последовать другие. Если бы я не был так занят поисками Винсента, я бы, наверное, более внимательно следил за тем, как ускорение технического прогресса влияет на события на международной арене, где также происходило нечто необычное. Впервые на моей памяти Израиль вторгся на территорию Сирии и Иордании. При этом меня изрядно удивило, что в итоге израильские силы самообороны, несмотря на их техническое превосходство, были отброшены назад, к границам создавшего их государства. Иранский шах был свергнут на несколько лет раньше, чем в моих прежних жизнях, однако больше всего от революции выиграли местные князьки, которые благодаря оружию, превосходящему аналогичные образцы 80-х годов, получили полный контроль над отдельными районами страны. Технологические новшества всегда гораздо быстрее и успешнее внедряются в военной сфере, нежели в гражданской.

К 1964 году Советы вовсю укрепляли и вооружали Варшавский договор, а США объявили об окончательной победе капитализма и построении общества потребления. Я устроился на должность редактора отдела науки в один журнал, редакция которого находилась в федеральном округе Колумбия. Помимо основной работы я выполнял обязанности информатора ФБР, снабжая ведомство сведениями о растущем числе преступлений с использованием всевозможных прослушивающих устройств. В 1965 году я сообщил федералам о первом случае компьютерного взлома. Если бы главному редактору издания стало известно о том, что я работаю на двух хозяев, меня бы наверняка уволили, но потом скорее всего взяли бы обратно – слишком уж качественными и глубокими были мои обзоры и обширными – контакты в научной среде.

Члены клуба «Хронос» упрекали меня в бездействии, видя, как на их глазах разрушается будущее. Миллиарды человеческих жизней подвергались радикальным изменениям, а это означало, что миллионы калачакра скорее всего не появятся на свет.

– Гарри, мы должны что-то сделать! – обратилась ко мне Акинлей во время нашей очередной встречи.

– Слишком поздно.

– И как же все это случилось?

– Некоторым ученым были разосланы письма, содержащие блестящие научные идеи. Вот и все.

– Но можно же как-то…

– Слишком поздно, Акинлей. Ты даже не представляешь, насколько поздно.

Надо было найти Винсента. Это был принципиально важный момент. Это необходимо было сделать во что бы то ни стало, любыми средствами, сколько бы времени это ни заняло.

Найти Винсента.

Я внимательнейшим образом изучил разработки всех компаний, занимающихся серьезными научными исследованиями, университетских центров, проверил все слухи и утечки информации, составил список оборудования, которое могло быть использовано для изготовления квантового зеркала. Я даже навел справки о деятельности всех ученых и аспирантов, которые могли бы оказаться полезными для Винсента. При этом я постоянно писал в журнал материалы об изменениях, происходящих в мире благодаря науке, и о том, каких замечательных успехов добилась Америка на пути технического прогресса.

Разумеется, при этом я соблюдал осторожность. Добывая ту или иную информацию, я действовал, прикрываясь другими именами. Само собой, если я публиковал в журнале статью о сельскохозяйственных удобрениях, то подписывался как Гарри Огаст. Однако когда некто поздно вечером звонил физику-ядерщику, чтобы задать несколько вопросов по поводу последних достижений в области создания электронного микроскопа, голос в трубке звучал не мой, и представлялся человек другим именем. Винсент полагал, что я забыл все мои жизни, прожитые до процедуры Забвения, а значит, сейчас я, по его расчетам, существовал в этом мире всего-навсего второй раз. Соответственно, если бы я столкнулся с Винсентом, это, по его представлению, могло бы произойти только случайно. При нанесении решающего удара моя кажущаяся слабость и неинформированность должны были сыграть мне на руку.

И в конце концов я нашел его. Это произошло совершенно неожиданно.

Однажды я получил приглашение принять участие в дискуссии о ядерных технологиях в эпоху управляемых ракет большой дальности, способных выходить за пределы земной атмосферы. Мой издатель хотел, чтобы я написал на эту тему статью под заголовком «Ракеты в космосе». Мне эта идея показалась довольно глупой, поскольку она предполагала, что материал будет изобиловать восклицательными знаками, а вводный абзац начинаться со слов «Существует возможность возникновения настолько ужасных идей, что…». Судя по приложенной к приглашению визитной карточке, спонсором мероприятия была некая миссис Эвелина Синтия-Райт. В тексте приглашения она от руки сделала приписку, что будет очень рада участию прессы в столь интересном разговоре.

Настроенный весьма скептически, я тем не менее отправился по указанному в приглашении адресу. Оказалось, что дискуссия должна была состояться в большом белом особняке, расположенном примерно в трех милях от реки Луизиана и окруженном пышной южной растительностью. Вечер выдался жарким. Во влажном воздухе разносилос