Book: Список убийств



Список убийств

Фредерик Форсайт

Список убийств

Морской пехоте США — подразделению очень крупному, и британским «Следопытам» — подразделению совсем небольшому.

Первым — «Semper Fi».[1] Вторым — «Лучше ты, чем я».

Слово благодарности

Душевно признателен всем, кто помогал мне с информацией, содержащейся в этой книге. Как оно зачастую бывает, примерно половина этих людей предпочитают оставаться неназванными. Однако тем из вас, кто живет при свете, а трудится в тени, досконально известно, кто вы, и благодарность моя пребудет с вами.

Действующие лица

Проповедник — террорист

Ловец — охотник

«Серый Лис» Грэй Фокс — директор СОТП

Роджер Кендрик (он же «Ариэль») — компьютерный гений

Ибрагим Самир (он же «Тролль») — компьютерный гений

Джавад — «крот» ЦРУ в Пакистанской межведомственной разведке

Бенни — начальник подразделения «Моссад» (Тель-Авив) по Африканскому Рогу

Опал — агент «Моссад», действующий в Кисмайо

Мустафа Дардари — владелец «Масала пиклз»

Адриан Герберт — СРС, Секретная разведывательная служба Великобритании

Лоренс Фирт — разведслужба МИ-5

Харри Андерссон — шведский магнат-судовладелец

Стиг Эклунд — капитан контейнеровоза «Мальмё»

Уве Карлссон — курсант контейнеровоза «Мальмё»

Аль-Африт — глава сомалийского клана, предводитель пиратов

Гарет Эванс — посредник на переговорах

Али Абди — переговорщик

Эмили Балстроуд — чайная леди

Джамма — личный секретарь Проповедника

Дэвид, Пит, Бэрри, Дей, Кудряш и Тим — Следопыты

Предисловие

В темных и тайных недрах Вашингтона существует список, короткий и засекреченный. Он содержит имена террористов, представляющих для граждан и интересов США такую опасность, что эти люди подлежат безусловной ликвидации без каких-либо попыток ареста, суда или следствия. Этот перечень именуется не иначе как «Список убийств».

Еженедельно по вторникам в Овальном кабинете этот список рассматривается на предмет возможных изменений коллегией из шести человек во главе с президентом. Должностной состав все время один и тот же — ни одним человеком больше, ни одним меньше. В коллегии неизменно присутствует действующий директор ЦРУ, а также четырехзвездный генерал, командующий самым крупным и самым грозным в мире частным воинским контингентом. Речь идет об ОКСО — Объединенном командовании спецопераций, структуре настолько засекреченной, что само ее существование до сих пор толком не подтверждено.

Холодным весенним утром 2014-го «Список убийств» пополнился новым именем. Этот человек был настолько неуловим, что как его зовут на самом деле, никто и не знал, а громадная машина антитеррора США не обладала его портретным описанием. Чем-то этот фигурант напоминал Анвара аль-Авлаки — йеменского фанатика американского происхождения, злопыхавшего своими проповедями по Интернету вплоть до момента, когда его в 2011 году сразила ракета, пущенная в небе Йемена американским беспилотником; так же, как и он, этот новый фигурант «Списка» проповедовал в Сети. И такова была сила его слов, что молодые мусульмане различных диаспор начали перетекать в ультрарадикальный ислам и совершать убийства от имени своего нового вероучителя.

Как и аль-Авлаки, свои проповеди новый фигурант излагал на безупречном английском. Имени у него не было, а потому в «Списке» он значился просто как Проповедник.

По итогам вторничной встречи была выпущена директива, которую командующий ОКСО перенаправил СОТП — службе, законспирированной настолько, что девяносто восемь процентов командного армейского состава о ней представления не имеют. СОТП — это, по сути, довольно компактное подразделение, базирующееся в Северной Вирджинии, в задачи которого входит охота на террористов, что скрываются от карающего правосудия США.

В тот день под вечер директор СОТП, известный по официальным каналам как Серый Лис, зашел в кабинет своего старшего охотника и выложил перед ним на стол лист, где значилось единственное:

«Проповедник. Выявить. Обнаружить. Уничтожить».

Внизу стояла подпись главнокомандующего, то есть президента. Что делало эту бесхитростную бумагу президентским распоряжением. Директивой.

Человек, который пристально изучил указ, являлся засекреченным подполковником морской пехоты, который в свои сорок пять был известен как этому зданию, так и внешнему миру единственно своим кодом: «ЛОВЕЦ».

Часть первая

Задание

Глава 01

Спроси его кто-нибудь, Джерри Дермотт, положа руку на сердце, готов был поклясться, что за всю свою жизнь никому не сделал зла и смертной участи никак не заслуживал. Но это его не спасло.

В Бойсе, штат Айдахо, стояла середина марта. Зима сдавала свои позиции, но делала это неохотно: горные вершины вокруг столицы штата все еще дремали под снежными шапками, а задувающий оттуда ветер был по-прежнему льдистым и пронизывающим, отчего пешеходы на улицах зябко кутались в теплые пальто. Именно такой была погода, когда из здания легислатуры штата на Вест Джефферсон-стрит 700 вышел конгрессмен.

Из главного входа в желтоватый Капитолий лестница вела вниз на улицу, где госчиновника уже ждал припаркованный лимузин. Степенно кивнув полицейскому, дежурящему на ступенях у портика, конгрессмен увидел, как Джо — шофер, долгие годы служащий ему верой и правдой, — уже обходит автомобиль, собираясь открыть заднюю дверцу. Не заметил он лишь закутанной фигуры, поднявшейся с тротуарной скамейки и неторопливо пришедшей в движение.

Перёд длинного пальто на ней был расстегнут, но полы изнутри удерживались руками. Макушку идущего обтягивала поношенная шапочка, однако в глаза (если бы кто-то посмотрел, а смотреть было некому) бросалось скорее не это, а то, что вместо джинсов или брюк из-под пальто выглядывает что-то вроде сероватого платья. Как позднее установится, арабский дишдаш.

Джерри Дермотт уже почти поравнялся с дверцей, когда его окликнули.

— Конгрессмен, — произнес мужской голос.

Джерри обернулся. Последнее, что он увидел в жизни, это смуглое лицо, смотрящее как будто сквозь него и куда-то вдаль задумчиво-маслянистым взором. Затем пальто опало, обнажив уставленные в конгрессмена стволы короткоствольного дробовика, что висел внизу под одеждой.

Позднее полиция установит, что оба ствола одновременно пальнули крупной картечью, а не дробью, которой охотятся на мелкую дичь. Расстояние составляло примерно три метра, и из-за близости разброс из укороченных стволов оказался достаточно велик. Стальные шарики угодили не только в Джерри, но разлетелись по обе стороны, попав в том числе и в шофера, который в растерянности отпрянул. Под пиджаком у него был пистолет, но руки он поднес к раненому лицу и воспользоваться оружием не успел.

Все происшедшее видел полицейский на лестнице, который выхватил табельный «кольт» и бросился вниз по ступеням. Нападавший вскинул обе руки вверх и, потрясая дробовиком, что-то пронзительно прокричал. Офицер, не зная, был ли произведен выстрел из второго ствола, сам выстрелил три раза. С семи метров, да еще и с усердной практикой в тире, промахнуться он не мог.

В грудь нападавшему ударили три пули, откинув его назад; стукнувшись спиной о лимузин, он отлетел и замертво упал лицом вниз, прямо в желоб водостока. Глазам нечаянных очевидцев, появившихся из-под портика, предстали два поверженных тела, оторопело уставившийся на свои окровавленные руки шофер, а также полицейский в боевой стойке с уставленным вниз пистолетом. Очевидцы метнулись обратно в здание за подмогой.

Оба тела доставили в городской морг, а шофера — в больницу, где врачи извлекли ему из лица три увесистых металлических горошины. Конгрессмен был мертв (свыше двух десятков шариков в сердце и легких). Мертв был и его убийца.

Последний, распростертый нагишом на каменном столе, опознанию не подлежал: каких-либо документов или бумаг, удостоверяющих личность, при нем не оказалось; если не считать бороды, то на теле, что примечательно, не было даже волос. Однако уже к вечеру его портрет, помещенный в газетах, обернулся двумя звонками. Информаторами оказались декан периферийного колледжа, где обучался этот, как выяснилось, студент родом из Иордании, а также хозяйка дешевого пансиона, узнавшая в нем одного из своих жильцов.

Прибывшие с обыском детективы вывезли из его комнаты кипу книг на арабском языке, а также ноутбук. Содержимым последнего занялись в полицейской лаборатории. И вот здесь полиции открылось нечто, с чем она прежде не была знакома. Жесткий диск ноутбука содержал целый ряд каких-то не то лекций, не то проповедей, вещала которые — причем на хорошем английском — некая фигура в маске, пламенно взирающая с экрана.

Суть послания была брутально проста. Истинно правоверный должен перековаться из вероотступничества в настоящий ислам. Исполнившись в душе стойкости, он должен истребить в себе слабость и доверчивость, проникнуться идеей джихада и стать через это истинным и верным воином Аллаха. Тогда, изыскав себе для возмездия сколь-либо значимого служителя шайтана, он должен отправить его в ад, а сам принять мученическую смерть шахида, и тогда он вознесется в рай, где вовеки пребудет с Аллахом. Таких проповедей насчитывалось добрых два десятка, все на один манер и с той же развязкой.

Материал из полиции поступил в офис ФБР по Айдахо, а оттуда его целиком переслали в Вашингтон, непосредственно в Эдгар-Гувер-Билдинг. В штаб-квартире Бюро материал удивления не вызвал. О Проповеднике там уже были наслышаны.

1968

Восьмого ноября у миссис Люси Карсон начались схватки, и ее отвезли прямиком в родильное отделение госпиталя Кэмп-Пендлтон, штат Калифорния, по месту службы ее мужа. Через два дня на свет появился ее первый и, как оказалось, единственный сын.

Его назвали Кристофером, в честь деда по отцовской линии, хотя впоследствии старший офицер морской пехоты стал зваться исключительно Крисом; младенцу при рождении еще и дали прозвище «Кит», во избежание путаницы с легендарным колонистом из приграничья. Символично, хотя тоже случайно, совпала и дата его рождения: десятое ноября — день, когда в 1775 году был основан американский Корпус морской пехоты.

Капитан Элвин Карсон в это время находился во Вьетнаме, где бои были в самом разгаре (им там суждено было громыхать еще пять лет). Впрочем, на тот момент срок службы Карсона на чужбине уже близился к концу, и на Рождество ему дали отпуск домой, повидаться с женой и двумя дочурками, а также обнять сына.

После Нового года он снова отбыл во Вьетнам, с тем чтобы в 1970-м опять — и теперь уже окончательно — возвратиться на базу морской пехоты в Пендлтон, которая к этой поре значительно расширилась. При отсутствии дальнейших назначений Элвина семья три года провела в Пендлтоне, где у отца была возможность спокойно наблюдать, как его сын из ползунка вырастает в четырехлетку.

Здесь, вдали от смертоносных вьетнамских джунглей, семья жила размеренной «городошной» жизнью, протекающей между кварталом для семейных, необременительной кабинетной службой, клубом, а также гарнизонным кафе и церковью. В свободное время Элвин учил здесь сынишку плавать в искусственной лагуне. И вообще те годы в Пендлтоне он потом вспоминал как самые счастливые и безмятежные.

В семьдесят третьем последовал очередной перевод «для семейных» в Квантико, под Вашингтон. В ту пору Квантико еще представлял собой обширную малообжитую пустошь — царство комаров и клещей, где кроха-сын увлеченно гонял по перелескам енотов и белок.

Семья Карсонов все еще пребывала на базе, когда госсекретарь Генри Киссинджер и товарищ Ле Дык Тхо из Северного Вьетнама подписали под Парижем соглашение, официально положившее конец десятилетию зверств и кровопролития, ныне известному как Вьетнамская война.

Тогда Элвин Карсон — теперь уже майор — возвратился во Вьетнам в третий раз. И снова обстановка здесь была до предела накалена: северовьетнамская армия в это время готовилась в нарушение парижских соглашений напасть на юг страны. Отбывать на родину Карсону и другим американцам пришлось скоро и в убыстренном темпе — а если точнее, то в безумной толкотне на крыше посольства, откуда в аэропорт улетал последний вертолет, на который еще надо было протолкнуться.

Все эти годы его сынишка Кит проходил все нормальные для американского мальчишки стадии роста: школа, каб-скауты, бейсбол в «малой лиге». В семьдесят шестом майора Карсона с семьей перевели на третью по величине базу морской пехоты — в Кемп-Лиджен, штат Северная Каролина.

В качестве заместителя комбата майор Карсон оказался прикомандирован к Восьмому штабу морпехов на улице «С» и вместе с женой и тремя детьми квартировал в протяженном квартале для семейных. Насчет того, кем предстоит стать его подрастающему сыну, в семье особо не обсуждалось. Мальчик рос под крылом двух семей: Карсонов и корпуса. По всей логике, он должен был последовать стезей отца и деда в курсантскую школу и по жизни носить погоны.

С семьдесят восьмого по восемьдесят первый майору Карсону выпало назначение, так сказать, «не по годам»: на море в Норфолк, где на южной стороне Чесапикского залива в Западной Вирджинии располагается крупная военно-морская база. Семья проживала на территории базы, в то время как сам майор вышел в море на линкоре «Нимиц», гордости американского морского флота. Именно с его борта он наблюдал за провалом операции «Орлиный коготь», известной также как «Пустыня Один» — неудавшаяся попытка спасти американских дипломатов, которых удерживали в заложниках студенты — поборники исламской революции аятоллы Хомейни.

Майор Карсон стоял на крыле мостика, наблюдая в морской бинокль, как восемь громоздких грузопассажирских «Си-стэллионов» с ревом снимаются с палубы и берут курс на побережье в поддержу «зеленым беретам» и рейнджерам, на которых лежала задача освободить дипломатов и доставить их в безопасное место близ побережья.

После на его глазах они кое-как возвратились, причем не все. Первые два срезались еще над иранским берегом, где угодили в песчаную бурю, не имея противопесчаных фильтров. Затем еще один, груженный ранеными с одной из тех «стрекоз», врезался в ветровое стекло «геркулеса», превратив его в пылающий болид. Память о том фиаско по вине чьего-то безрассудного плана грызла потом Карсона всю оставшуюся жизнь.

С лета 1981-го по 1984-й Элвина Карсона, теперь уже подполковника, отправили вместе с семьей через океан в Лондон, в качестве атташе морской пехоты США при посольстве на Гросвенор-Сквер. Кит поступил в американскую школу в Сент-Джон-Вуде. Это были времена Маргарет Тэтчер и ее замечательного партнерства с Рональдом Рейганом. Те годы в Лондоне мальчик потом вспоминал с большой отрадой.

Вспыхнул и заглох конфликт на Фолклендах. За неделю до того, как британский контингент вошел в Порт-Стэнли, в Лондон с государственным визитом прибыл Рональд Рейган. Послом, а также самым популярным американцем в городе стал Чарли Прайс. Чередой тянулись балы и вечеринки. Семья Карсонов в ходе официальной церемонии была представлена королеве Елизавете. Четырнадцатилетний Кит Карсон впервые втюрился в сверстницу. А его отец тем временем прошел двадцатилетний рубеж службы в морской пехоте.

Полковника Карсона повысили до командования Вторым батальоном Третьего полка морской пехоты и перевели с семьей служить на Гавайи, в Канеохе-Бэй. Для его сына-тинейджера это было самой разудалой порой серфинга, ныряния с маской, рыбалки и живейшего интереса к девушкам.

К шестнадцати он уже развился в угрожающего вида «качка», однако, судя по успеваемости, от мышц не отставал в развитии и мозг. Когда отца через год вместе с очередным повышением отправили обратно на материк, Кит Карсон уже состоял в «скаутах-орлах», а также в Учебном корпусе офицеров запаса. Словом, стало проглядывать вполне логичное жизненное предназначение: вслед за дедом и отцом пополнить ряды офицеров морской пехоты США.

Впереди уже манило поступление в колледж. Кита послали в Уильямсберг, штат Вирджиния, где он четыре года обучался в престижном Колледже Вильгельма и Марии, специализируясь на истории и химии. Ну и, понятно, были три долгих периода летних каникул, которые он посвятил обучению парашютному спорту, плаванию с аквалангом и Школе подготовки офицеров в Квантико.

Школу он окончил весной 1989-го в возрасте двадцати лет, параллельно получив диплом колледжа и одинарную «шпалу» второго лейтенанта Корпуса морской пехоты. На выпускную церемонию приехали мать с отцом (теперь уже однозвездным генералом[2]), оба разрываясь от гордости за сына.

Первое назначение последовало перед Рождеством, в Школу морской пехоты; затем до марта 1990-го было Училище пехотных офицеров, которое Кит закончил с отличием. После этого он обучался в Школе рейнджеров в Форт-Бенинге, штат Джорджия, и уже с рейнджерскими петлицами был направлен на калифорнийскую базу Твентинайн-Палмс.



Здесь он прошел обучение в Наземно-воздушном боевом центре, который именовался не иначе как «Ноги», и был на той же базе определен в Первый батальон Седьмого полка. Случилось так, что 2 августа 1990 года на Кувейт напал человек по имени Саддам Хуссейн. Тогда американские морпехи отправились на войну; в их числе был и лейтенант Кит Карсон.

1990

Когда было решено, что нападению Саддама Хуссейна на Кувейт следует дать отпор, была сформирована международная коалиция, войска которой расположились вдоль проходящей по пустыне границы между Ираком и Саудовской Аравией, от Персидского залива на востоке до иорданской границы на западе.

Американцы прибыли в виде экспедиционного корпуса морской пехоты под командованием генерала Уолтера Блумера, куда входила и Первая дивизия генерала Майка Майатта. Где-то в не различимых сверху низах служебной иерархии там присутствовал и второй лейтенант Кит Карсон. Дивизия разместилась на самой восточной оконечности коалиции; правее находились лишь синие воды залива.

Первый месяц — одуряюще жаркий август — протекал в кипучей и не сказать чтобы очень разумной активности. Дивизия со всем своим вооружением и артиллерией должна была высадиться и развернуться в назначенном секторе. Покой доселе дремливого нефтяного порта Эль-Джубайль взбудоражило прибытие целой армады грузовых судов со снаряжением, которое надлежало разгрузить, заскладировать, а затем снабжать им целую дивизию американских войск. В итоге свое боевое предписание Кит Карсон выслушал лишь в сентябре. Произнес его кислый лицом и едкий на язык пожилой майор, вероятно, пересидевший повышение в звании и ставший из-за этого брюзгой.

Итак, майор Долан со скучливой неспешностью бороздил глазами личное дело нового офицера. Наконец глаза его, похоже, выудили что-то не совсем обычное.

— Так вы подростком какое-то время жили в Лондоне? — поднял он взгляд.

— Так точно, сэр.

— Мутные они типы, эти британцы. — Майор Долан завершил ознакомление с папкой и, закрыв, положил на нее локти. — С запада мы тут соседствуем с их Седьмой бронетанковой бригадой. Называют себя «Крысами пустыни». Тоже мне: своих собственных солдат обзывать крысами… Муть.

— Видимо, сэр, не крысами, а сурикатами.

— Э-э… кем?

— Сурикаты. Африканские зверушки, чем-то похожие на мангустов. Это у англичан повелось со Второй мировой, когда они в Ливийской пустыне воевали с Роммелем. Именно он и звался Лисом Пустыни. Сурикаты же — зверьки помельче, но шустрые: так просто не ухватишь.

Майора Долана эрудированность подчиненного не впечатлила. Скорей наоборот.

— Вы мне, лейтенант, не умничайте. Нам тут с этими крысятами ютиться бок о бок, как-то ладить… В общем, генералу Майатту я ходатайствую о вашей засылке к ним офицером связи. Свободны.

Все пять месяцев, что объединенные воздушные силы коалиции «разжижали» состав иракской армии, убавляя его до половины (требование командующего генерала Нормана Шварцкопфа перед началом решительных действий), силы союзников оказались вынуждены прозябать в духоте пустыни. Часть этого времени связь между британским и американским воинскими контингентами, доложившись командиру Седьмой бронетанковой бригады британскому генералу Патрику Кордингли, обеспечивал лейтенант Кит Карсон.

Надо сказать, что американские солдаты в большинстве своем не имели ни возможности, ни энтузиазма познакомиться, а уж тем более проникнуться самобытной арабской культурой вообще и саудовцев в частности. Карсон же со своей природной любознательностью составлял, можно сказать, исключение. Среди британцев он заприметил двоих офицеров, знающих начатки арабского языка настолько, чтобы сконструировать из них несколько куцых фраз. Посещая по долгу службы Эль-Джубайль, он пять раз на дню слышал призывы к молитве и наблюдал, как фигуры в просторных халатах простираются ниц и в ходе намаза раболепно припадают лбами к земле.

Он взял себе за правило приветствовать немногочисленных саудовцев, с которыми был знаком, их исконным «салам алейкум», а на приветствие отвечать «ваалейкум ассалам». От него не укрывалось, что на эти фразы, неожиданно исходящие от иноземца, местные реагируют радостным удивлением и становятся ощутимо дружелюбнее.

Спустя три месяца британская бригада разрослась до дивизии, и генерал Шварцкопф сместил британцев дальше на восток, к недовольству генерала Майатта. Когда сухопутные силы наконец пришли в движение, война оказалась короткой, резкой и жестокой. Иракская броня оказалась смята британскими танками «Челленджер-II» и американскими «абрамсами». Господство в воздухе было полным, как, собственно, и все последние месяцы.

Пехоту Саддама обратили в окопах в пыль ковровые бомбардировки B-52, а те, кто уцелел, сдавались в плен целыми подразделениями. В Кувейт под приветственные возгласы местного населения ворвалась американская морская пехота и стремительно подкатилась к самой иракской границе, остановившись там по приказу высшего руководства. Наземная война продлилась всего пять дней.

Лейтенант Кит Карсон в эту кампанию, видимо, все же сделал что-то полезное: по возвращении летом 1991 года его как лучшего лейтенанта батальона с почетом перевели во взвод минометчиков. Все это было явным признаком того, что начальство имеет на него виды. Он же не в первый и не в последний раз в своей жизни поступил нестандартно: подал заявление на стипендию Олмстеда и получил ее, а в ответ на вопрос «зачем» попросил, чтобы его направили в Военный институт иностранных языков ВС США, расположенный в монтерейском Пресидио, штат Калифорния. На дальнейшие расспросы он признался, что желает овладеть арабским языком — решение, которое позднее изменит всю его жизнь.

Начальники Кита, хотя и несколько озадаченные, пошли своему подчиненному навстречу. С олмстедским грантом за пазухой свой первый год Кит провел в Монтерее, а на второй и третий ему были предоставлены два года стажировки на базе Американского университета в Каире. Здесь обнаружилось, что он является фактически единственным американским морпехом и вообще военным, который когда-либо принимал участие в боевых действиях.

Случилось так, что 26 февраля 1993 года, как раз во время его стажировки, йеменец по имени Рамзи Юсеф попытался взорвать в Нью-Йорке одну из башен Центра международной торговли на Манхэттене. Попытка оказалась неудачной, но проигнорированный американским истеблишментом прецедент послужил своеобразным выстрелом при Форт-Самтере,[3] ознаменовавшим начало исламского джихада против США.

Электронных СМИ тогда еще не существовало, но за происходящим по ту сторону Атлантики процессом можно было следить по радио. Кит Карсон был тогда попросту ошеломлен. В конце концов он позвонил одному из мудрейших людей из тех, кого ему доводилось встречать в Египте, — профессору Халиду Абдульазизу, профессору Университета Аль-Ажар, считавшегося чуть ли не центром по изучению Корана. Профессор иногда выступал с выездными лекциями в Американском университете. Молодого американца он принял у себя в апартаментах университетского городка.

— Зачем они это сделали? — задал вопрос Кит Карсон.

— Потому что они вас ненавидят, — невозмутимо ответил маститый профессор.

— Но за что? Что мы им такого сделали?

— Им лично? Их странам, семьям? Да ничего. Кроме разве что распределения денежного потока. Но суть не в нем, во всяком случае, применительно к терроризму. У террористов — неважно, «Фатх» ли это, «Черный сентябрь» или какое-нибудь новое религиозное течение — во главу угла ставятся прежде всего ярость и ненависть. А уже затем их оправдание. У ИРА это патриотизм, у «Красных бригад» — политика, у воинствующих салафитов — набожность. Якобы набожность.

На небольшой спиртовке ученый богослов готовил им обоим чай.

— Но ведь они утверждают, что всецело следуют священным заповедям Корана. Повинуются пророку Мухаммеду. Служат Аллаху.

Старик ученый под бурление чайничка улыбнулся. Упоминание эпитета «священный» перед словом «Коран» ласкало слух, пусть и было произнесено не больше чем из вежливости.

— Молодой человек, я из так называемых «хафизов» — тех, кто помнит наизусть все шесть тысяч двести тридцать шесть сур нашей священной книги. В отличие от вашей Библии, к которой приложили руку сотни авторов, наш Коран был написан — точнее, надиктован — всего одним, пусть и пророком. Но и там бытуют фрагменты, словно противоречащие один другому. Этим пользуются поборники джихада. Они вытягивают из контекста одну-две фразы, искажают их смысл, а затем делают вид, что те являют собой божественное оправдание. Но это не так. Во всей нашей священной книге нет ни одного места, утверждающего, что мы должны убивать женщин и детей ради того, чтобы потешить этим того, кому имя Аллах Всемилостивый и Сострадательный. Но этим занимаются все экстремисты, включая и христиан с иудеями. У вас, кстати, скоро чай остынет. А его надо пить горячим, таким, чтоб едва терпела глотка.

— Но, профессор, эти противоречия… Неужели их нельзя как-то собрать, классифицировать, рационально объяснить?

Профессор своими руками подлил американцу чаю. Можно было позвать слуг, но приятно было поухаживать за гостем самому. Да и чай сам заваривал.

— Это делается постоянно. Вот уже тысячу триста лет ученые богословы изучают и составляют толкования к этой одной-единственной книге. В совокупности своей эти комментарии именуются хадисами. Всего их около сотни тысяч.

— И вы их тоже все знаете?

— Не все. На это бы ушло с десяток жизней. Но многие. А два я написал собственноручно.

— Один из тех подрывников, Омар Абдул-Рахман, его еще называют «слепым шейхом», был… то есть есть… тоже в какой-то степени богослов.

— Да, заблудший. Но в этом нет ничего нового: это присуще всем религиям.

— Прошу извинить, но вынужден повторить вопрос. Почему они ненавидят?

— Потому что вы — не они. Они преисполнены яростью к тем, кто чем-то от них отличается. К иудеям, христианам, всем тем, кого мы называем словом «кафиры» — неверные, не подлежащие обращению в истинную веру. К их числу принадлежат и те, кто в понимании джихадистов недостаточно горит пылом праведной мусульманской веры. Скажем, в Алжире непримиримые в своей «святой войне» с алжирцами истребляют целые деревни ни в чем не повинных крестьян-феллахов вместе с женами и детьми. И все по одной причине. Помните это всегда. Вначале идут ярость и ненависть. Затем — оправдание зверствам под видом напускного благочестия и набожности. Все это обман. Мнимость.

— Желаю вам помнить то же, профессор.

— Они не вызывают у меня ничего, кроме презрения и отвращения, — со вздохом ответил старик. — Потому что, обряжаясь в одежды дорогого моему сердцу ислама, они кажут миру гнусную, искаженную злобой и ненавистью личину. Но что поделать. Коммунизм мертв; Запад изнежен, эгоистичен и одержим своей погоней за наживой и удовольствиями. А значит, их новому зову внимут еще многие.

Кит Карсон украдкой взглянул на часы: профессору скоро опускаться на молитвенный коврик. Пора откланиваться. Он встал. Старик богослов, заметив пунктуальность гостя, улыбнулся и, поднявшись, пошел проводить его до двери. Тот уже вышел наружу, когда Халид Абдульазиз со спины окликнул:

— Лейтенант. У меня есть опасение, что дорогой мой ислам вступает в долгую, темную ночь. Вы молоды и, возможно, увидите ее конец. Мне же остается возносить молитвы, что я эту скорбную пору, иншалла,[4] уже не застану.

Спустя три года старый богослов мирно скончался у себя в постели. А уже вскоре взрыв мощной самодельной бомбы в многоэтажке, где компактно проживали находящиеся в Саудовской Аравии американцы, положил начало поре массовых убийств. Тем временем из Судана в Афганистан возвратился некто Усама бен Ладен, где его с почестями встречал новый режим «Талибан», захлестнувший страну. А беспечный Запад все так и жил, наслаждаясь годами обманчивого благополучия.

День нынешний

Грэйнджкомб — городок с ярмарочной площадью в английском графстве Сомерсет — летней порой временно оживлялся за счет туристов, гуляющих по его мощеным еще в семнадцатом веке улочкам. Что, собственно, хорошо, потому как иначе, находясь в стороне от пляжно-курортных маршрутов, городок был бы местом почти безлюдным. А это обидно: ведь Грэйнджкомб мог похвастаться и своей историей, и некогда пожалованной королевской грамотой, и своим муниципалитетом, и даже мэром. В апреле 2014 года почетные обязанности городского головы исполнял его милость Джайлз Матреверс — отставной обувщик, дождавшийся-таки своего года пребывания в почетной должности, а вместе с тем и права надевать по праздникам нагрудную цепь, накидку с меховой опушкой и треуголку с плюмажем.

Как раз в эти регалии он и был облачен на церемонии открытия здания торговой палаты на Хай-стрит, когда выскочившая из небольшой толпы зевак фигура, стремглав пролетев дистанцию в десяток метров, вонзила мэру в грудь кухонный нож. Никто и ахнуть не успел.

Рядом находились двое полисменов, но ни при одном из них не было даже дубинки. С умирающим мэром возились секретарь муниципалитета и кто-то там еще, да что толку… Убийцу полисмены схватили, но он и так никуда не спешил, а лишь пронзительно, с повтором орал что-то невнятное, какой-то «аллауагбар» (как потом выяснили специалисты, «Аллах велик» на одном из арабских диалектов).

Один из констеблей при попытке унять нападавшего получил по руке ножом — слава богу, вскользь, — и преступный смутьян наконец оказался смят двумя «синими мундирами». В городок для формального допроса должным образом прибыли двое детективов из более крупного соседнего Тонтона. К тому моменту нападавший тупо сидел в участке и на вопросы реагировал таким же тупым молчанием. Одет он был в долгополый халат, поэтому из округа вызвали переводчика со знанием арабского, но успеха никакого не добились.

Преступник оказался раскладчиком товара из местного супермаркета и обитателем съемной комнаты, хозяйка которой раскрыла, что он из Ирака. Поначалу возникла версия, что преступление он совершил из недовольства политическим курсом страны, но по информации от Министерства внутренних дел выяснилось, что в Англию он прибыл как политический беженец, получавший все связанные с этим бонусы и пособия. Добавили ясности и здешние подростки, которых привезли на опознание. Оказывается, Фарух (которого здесь звали не иначе как Фредди) еще месяца три назад был завзятым гулякой и выпивохой, которого к тому же не оттащишь от девчонок. А потом он отчего-то изменился: поугрюмел, ушел в себя, стал чураться друзей, а свою прежнюю разбитную жизнь — презирать.

В его комнате не нашлось считай что ничего, помимо ноутбука, содержимое которого оказалось бы весьма знакомо полиции далекого отсюда штата Айдахо. Проповедь за проповедью из уст сокрытой маской фигуры, восседающей перед черным задником с арабскими письменами и призывающей правоверных нести смерть кафирам. Таких посланий озадаченные сомерсетские полисмены просмотрели с полдюжины (надо отметить, что загадочный вещун говорил на английском фактически без акцента).

Когда убийце предъявили обвинение (молчания он при этом так и не нарушил), ноутбук отослали в Лондон. Все детали столичная полиция передала в Министерство внутренних дел, которое в свою очередь проконсультировалось с МИ-5. Там уже, оказывается, лежал рапорт от сотрудника британского посольства в Вашингтоне насчет инцидента в Айдахо.

1996

По возвращении в США капитан Кит Карсон на три года оказался определен в родной Кэмп-Пендлтон, где когда-то провел первые четыре года своей жизни. Из последних событий можно было выделить два, одно из них печальное: в доме престарелых у себя в Северной Каролине умер дед Кита по отцовской линии — отставной полковник морской пехоты, в свое время сражавшийся за Иводзиму. А еще незадолго до смерти дед, весь в боевых ветеранских наградах, гордым орлом глядел, как отцу Кита присваивают первую генеральскую звезду.

Здесь, в Кэмп-Пендлтоне, Кит Карсон повстречал, а затем и женился на медсестре из того самого госпиталя, в котором сам когда-то появился на свет. Три года они со Сьюзан пытались завести ребенка, пока тесты не показали, что у жены это не получится. Ну да ничего, никогда не поздно будет малыша усыновить — со временем, а пока лучше подождать. Затем летом 1999-го Карсона отправили на повышение в командно-штабное училище Квантико, в 2000-м дав звание майора. По окончании училища они с женой отправились к месту его нового назначения, на этот раз в Японию, на Окинаву.

Именно здесь, за много часовых поясов от Нью-Йорка, он, посматривая перед сном вечерние новости, изумленно застыл у экрана при виде того, что будет потом обозначено скупыми цифрами: 9\11\2001.



Затем до скончания ночи они с офицерами просидели в клубе, в молчании раз за разом, в замедленном режиме отсматривая, как один из воздушных лайнеров огненным болидом пропахивает одну из башен-близнецов — Северную, а затем еще один врезается в Южную.

В отличие от сидящих рядом коллег, Кит знал арабский язык, а заодно и арабский мир с его сложностями и хитросплетениями ислама — веры, за которую на этой планете подвизается свыше миллиарда человек.

Вспомнился кроткий, обходительный профессор Абдульазиз, подающий чай и предрекающий долгую ночь исламского мира. И не только он. По мере того как всплывали детали происшедшего, вокруг взрастал гневный ропот. Чудовищный теракт — дело рук девятнадцати арабов, из них пятнадцать саудовцы. В памяти воскресли улыбки лавочников из Аль-Джубайля, лучащиеся от приветствия на их родном языке. Неужели это один и тот же народ?

На рассвете весь полк был выстроен на плацу, и перед ним выступил командир. Послание было лаконичным и жестким: это война, и Корпус, как всегда, будет защищать свою страну, где, когда и как бы ни потребовалось.

Стоя в строю, майор Кит Карсон горько размышлял о тех потерянных впустую годах, когда дерзкие нападения на Америку и американцев следовали одно за одним — в Африке, на Ближнем Востоке, — но всякий раз после недели воинственной риторики политиков все умолкало, и никто не вдавался в истинный масштаб злодеяний, замышляемых в гнездилищах афганских пещер. И уж тем более не предпринимал решительных действий.

Боль от травмы, нанесенной США этим злодеянием, переоценить просто невозможно. Все изменилось, и теперь уже никогда не будет как прежде. За истекшие сутки гигант наконец пробудился.

Безусловно, последует возмездие. Карсону очень хотелось стать его частью. Но он был утиснут здесь, на японском острове — во всяком случае, пока не выйдет срок назначения.

Однако событие, навсегда изменившее Америку, изменило и жизнь Кита Карсона. Он пока не знал, что там, в Вашингтоне, один из значимых чинов ЦРУ, ветеран «холодной войны» Хэнк Крэмптон, штудирует личные дела армейцев, моряков, летчиков и морпехов, подыскивая редкую кандидатуру. Операция именовалась «Скраб», и для участия в ней требовался действующий офицер со знанием арабского языка.

В кабинете Второго здания ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, Хэмптон сидел перед компьютерным экраном, на котором с неуловимой для людского глаза и человеческого мозга скоростью пропархивали досье. Мелькали имена и послужные списки — в основном мимо, но некоторые все же удерживались.

Вот с пульсирующей в углу экрана звездочкой высветилось имя и краткая информация:

«Майор Корпуса военно-морской пехоты, стипендиат Олмстеда, Языковая школа в Монтерее, два года в Каире, знание арабского».

«Где он», — послал запрос Крэмптон.

«Окинава», — отреагировал компьютер.

— Он нам нужен здесь, — вслух констатировал Крэмптон.

На это ушло определенное время и немного крика. Морская пехота уперлась, но Управление надавило. Директор ЦРУ подотчетен только президенту, а у начальника разведки Джорджа Тенета на Джорджа Буша имелся прямой выход. Так что пререкания морпехов Овальный кабинет пресек, и майор Карсон был в спешном порядке направлен пред светлые очи ЦРУ. Изменять своему роду войск не хотелось, но по крайней мере так можно было вырваться с Окинавы, а в душе Карсон поклялся, что в морскую пехоту возвратится при первой же возможности.

Двадцатого сентября 2001 года с аэродрома Окинавы на Калифорнию вылетел военно-транспортный «старлифтер» с Карсоном на борту. Об оставшейся внизу Сьюзан непременно позаботится Корпус, определив ее позднее на базу морской пехоты в Квантико, откуда до Лэнгли рукой подать.

Из Калифорнии майора Карсона переправили на базу ВВС «Эндрюс» под Вашингтоном, откуда согласно приказу доставили в штаб ЦРУ. Последовали опросы, тест на знание арабского, обязательное переодевание в штатское и, наконец, перемещение в укромный кабинет во Втором здании, в нескольких милях от главного здания № 1, где на верхних этажах заседало руководство Управления.

Перед ним на стол выложили кипу радиоперехватов на арабском, для прочтения и комментариев. Карсон напрягся. Вообще-то это работа для Агентства национальной безопасности в Форт-Миде, что на Балтимор-роуд в штате Мэриленд. Это у них там сидят слухачи, перехватчики и дешифровщики. А лично он в морскую пехоту шел не для того, чтобы анализировать сводки каирского радио.

А затем по зданию пронеслась информация, пока на уровне слуха: мулла Омар, экстравагантный лидер правительства талибов в Афганистане, отказывается выдать лиц, причастных к теракту Одиннадцатого сентября. То есть Усама бен Ладен со всей верхушкой «Аль-Каиды» остается в целости на территории Афганистана. Что, по всей видимости, значит: операции вторжения не миновать. Детали были разрозненны, но сходились в следующем. Морская пехота наращивает свое присутствие в Персидском заливе, при массивной поддержке с воздуха. Согласен посодействовать Пакистан, но неохотно и с кучей оговорок. На сушу американцы высаживаются только силами спецназа. Поможет еще подразделение британских коммандос.

Помимо своих шпионов, агентов и аналитиков, ЦРУ располагало еще одним подразделением по так называемым «активным мерам» — вежливый эвфемизм, маскирующий нелицеприятное занятие — а именно, убийство людей.

Кит Карсон, пользуясь обстоятельствами, немногословно, но жестко и прямо в лоб выложил свое мнение начальнику этой самой службы: вам нужен я.

— Сэр, толку в этом курятнике от меня нет. Возможно, я не говорю на пушту или дари, но настоящие наши враги — это террористы бен Ладена, все до одного арабы. Я могу их прослушивать. Могу допрашивать пленных, читать их письменные инструкции, записи. Я нужен вам в Афганистане; здесь я не нужен никому.

Так он обзавелся сторонником — и получил перевод. Когда седьмого октября президент Буш объявил о вторжении, ударные подразделения спецназа уже шли на соединение с Северным альянсом афганских полевых командиров, сражающихся с талибами. В составе спецназа был и Кит Карсон.

Глава 02

Бой в долине Шахи-Кот начался неудачно и дальше пошел по наклонной. Прикрепленный к спецназу майор морской пехоты Кит Карсон должен был в это время следовать домой, но его подразделение оказалось вызвано на подмогу.

Он уже находился в Мазари-Шарифе, когда в лагере для военнопленных вспыхнуло восстание талибов, а узбеки с таджиками из Северного альянса принялись косить их очередями. На глазах у Карсона Джони Спанн, знакомый спецназовец, пал от рук талиба. Карсон видел, как по ту сторону обширной территории лагеря британские морпехи уберегли от такой же участи товарища Спанна, Дэйва Тайсона.

Примерно в ту же пору последовал решительный бросок на юг, с целью захвата старой советской авиабазы в Баграме и быстрого взятия Кабула. После недавнего штурма пещер Тора-Бора проплаченный американцами (как видно, недостаточно) афганский полевой командир предал своих союзников и дал Усаме бен Ладену со свитой телохранителей проскользнуть через пакистанскую границу.

Потом в конце февраля из афганских источников просочилась информация, что в долине Шахи-Кот афганской провинции Пактия по-прежнему ошивается горстка недобитых талибов. Информация, как оно иной раз бывает, оказалась дезой. Талибов там оказалась не горстка, а сотни.

Побежденным талибам — преимущественно пуштунам — было куда деваться: по своим родным кишлакам. Им ничего не мешало рассредоточиться и исчезнуть. Иное дело боевики «Аль-Каиды», которые состояли из арабов, узбеков и чеченцев (последние из перечисленных самые свирепые). На пушту они не разговаривали, простые афганцы их ненавидели — им оставалось только сдаться или погибнуть с оружием в руках. Почти все они предпочли последнее.

Между тем американское командование на дезу клюнуло, решив покончить с остатками талибов в рамках небольшой операции «Анаконда», осуществить которую было поручено «Морским котикам». В Шахи-Кот направились три больших вертолета «чинук» с «котиками», полагающими, что долина пуста.

Передний «чинук», приподняв нос и опустив хвост, снижался и уже открыл метрах в трех от земли пандусные двери, как вдруг, словно из ниоткуда, появились моджахеды. Первая пущенная из ПЗРК ракета жахнула с такой близи, что пробила вертолету фюзеляж, даже не взорвавшись: при отсутствии времени на сработку она просто влетела с одного бока и, никого не поразив, вылетела из другого, оставив лишь две свищущих на ветру дыры.

А вот что нанесло ущерб, так это очередь из тяжелого пулемета, из гнезда среди заснеженных камней. Она, кстати, тоже не задела никого на борту, но прошила приборы управления в кабине пилота. За несколько минут гениального маневрирования вертолетчик сумел поднять гибнущий «чинук», как-то его выровнять, да еще и протянуть на нем три мили до более безопасного места, где вертолет совершил жесткую посадку. За ним последовали два других вертолета.

И тут один из «котиков», главный старшина Нил Робертс, уже успевший отстегнуть крепежный конец, некстати поскользнулся на лужице гидравлического масла и, вылетев через открытые задние двери, успешно приземлился прямо среди вражьего скопища. «Котики», как известно, на поле боя своих не бросают — ни живых, ни мертвых. Спешно высадившись, они взялись отбивать своего старшину. При этом успели запросить о помощи. Так завязался бой при Шахи-Кот. Он длился четыре дня и стоил жизни Нилу Робертсу и еще шестерым американцам.

Откликнуться на зов смогли три подразделения, находившиеся ближе других. С одного направления подоспела группа британских морпехов, с другого — команда американского спецназа. Самым большим контингентом был подошедший батальон Семьдесят пятого рейнджерского полка.

Дул льдистый и сухой, пробирающий морозом ветер. Дикие взвихрения снега жгли глаза. Как в таком месте смогли перезимовать арабы, оставалось лишь гадать. Но они это сделали; более того, готовы были стоять насмерть. Пленных они не брали и не ждали милосердия взамен. По словам свидетелей, они, как тараканы, вылезали из трещин в камнях, из невидимых расселин и укрытых пулеметных гнезд.

Ветераны подтвердят, что всякий бой быстро перерастает в хаос; в Шахи-Кот это произошло, пожалуй, быстрее обычного. Подразделения быстро отщеплялись от основных частей, отдельные люди — от групп. Исключения не составил и Кит Карсон, вскоре очутившийся наедине со льдом и снежной порошей.

В десятке метров от себя он завидел еще одного американца — тоже в одиночестве, — опознав его по камуфляжу и обмотанной каске. Тут из-под земли возникла фигура в долгополом одеянии и пальнула из РПГ. На этот раз граната взорвалась невдалеке, взрывной волной сбив американца с ног.

Выстрелом из карабина[5] Карсон снял гранатометчика. Но на его месте возникли еще двое и бросились на врага со своим неизменным «аллаху акбар». Выстрелами он сшиб их обоих, второго всего в трех метрах от конца ствола. Американец, когда Карсон до него добрался, был еще жив, но только и всего. Раскаленный осколок гранаты вспорол ему щиколотку, фактически отделив ступню, которая вместе с ботинком держалась лишь на лоскутах ткани и на сухожилиях; кость отсутствовала. Человек был оглушен шоком, обычно предшествующим агонии.

Припорошенная снегом униформа на раненом заиндевела, но на рукаве можно было разобрать нашивку рейнджера. Попытка вызвать кого-нибудь по рации успехом не увенчалась: в динамике лишь шипела статика. Стащив с рейнджера рюкзак, Карсон вынул оттуда пакет-аптечку и целиком вколол в оголенную голень дозу морфина.

Судя по зубовному скрежету, рейнджер начал чувствовать боль. Но тут его сморил морфин, и он свалился в полубессознательном состоянии. Было понятно, что, оставаясь здесь, они обрекают себя на гибель: видимость между порывами снежистого ветра не больше двадцати шагов, никого не видно. Взвалив рейнджера себе на спину, Карсон грузно пошагал.

Передвигался он по местности, хуже которой и не придумаешь: всюду каменюки под слоем снега, о каждый из которых можно запросто вывихнуть или сломать ногу. Помимо собственных девяноста килограммов и тридцатикилограммового ранца, он волок на себе еще и центнер веса рейнджера (рюкзак он с него предварительно снял). Плюс карабин, гранаты, боезапас и вода.

Позже он сам не мог понять, как ему удалось уплестись из того гиблого места. В какой-то момент морфин перестал действовать, и Карсон, угнездив раненого в безветренном месте возле камня, бросил ему свой припас. После, казалось, вечности где-то вверху он расслышал глухой, с присвистом рокот двигателя. Тогда занемевшими от холода пальцами Карсон вынул сигнальную ракету, поднял ее и, направив в сторону шума, зубами рванул кольцо.

Экипаж санитарного «черного ястреба» позднее рассказывал: сполох мелькнул так близко, что они подумали, не по ним ли стреляют. И лишь затем, вглядевшись, увидел внизу двоих «снеговиков»: один полусогнутый, второй отчаянно размахивает. Садиться было опасно, и вертолет завис над снегом. Двое санитаров вначале пристегнули раненого и втянули наверх, а его товарищ из последних сил вскарабкался на борт сам, после чего отключился.

«Черный ястреб» взял курс на Кандагар (ныне крупную авиабазу США, а тогда по большей части строительную площадку), где располагался эвакогоспиталь. Рейнджера там сразу определили в отделение интенсивной терапии. Встретиться с ним повторно Карсон тогда и не рассчитывал. Уже назавтра рейнджер, в горизонтали и под наркозом, держал долгий путь на базу американских ВВС в Рамштайне, Германия, где тоже был эвакогоспиталь, но мирового класса.

Там этому рейнджеру — полковнику Дейлу Кертису — ампутировали ступню, спасти которую не было никакой возможности. После аккуратной ампутации (работа, которую и без того уже фактически проделала граната) его ждала инвалидность, протез и хромота с тростью; на карьере рейнджера можно было поставить крест. Когда Дейл Кертис мог уже передвигаться самостоятельно, его отправили домой под Вашингтон, в Уолтер-Рид, для курса поствоенной терапии и подбора искусственной ступни. С Китом Карсоном они теперь встретятся только спустя годы.

Шеф ЦРУ в Кандагаре по команде «сверху» отправил Карсона в Дубаи, где Управление располагало большим представительством. Он был единственным очевидцем — более того, участником — операции в Шахи-Кот, и здесь ему устроили прогонку с подробными отчетами через целый строй высокого начальства — и морпеховского, и сухопутного, и цэрэушного.

Там в клубе он познакомился с морским офицером примерно одного с ним возраста, служащим здесь по назначению (в Дубаи есть также база ВМС США). За ужином разговорились. Офицер раскрыл, что работает в Службе криминальных расследований ВМС.

— Слушай, — между делом предложил он, — а переводись-ка ты по возвращении к нам, а?

— В полицию? — недоуменно переспросил Карсон. — Да ну, вряд ли. Хотя спасибо.

— Да ты не понял, — мотнул головой собеседник. — Мы не такая мелочь, как тебе, наверное, кажется. Думаешь, мы просто морячки в увольнении на берегу? Как бы не так. У нас и своя криминальная полиция, и контрразведка. И делами мы занимаемся крупными, не пустячными. Отслеживаем преступников, наворовавших миллионы. В одних только арабских странах у нас с десяток крупных баз. Вот эта работа тебе действительно и по плечу, и по чину. Есть где себя проявить.

Эта фраза Карсона и убедила. Если на то пошло, морская пехота тоже относится к военно-морскому ведомству, просто это означает выход во внешний, более крупный круг. В конце концов, что его ждет по возвращении в Лэнгли — пухнуть до пенсии над арабскими шифрограммами? Тем более во Втором здании для челяди. Так что по возвращении он подал заявление в СКР, куда его тут же и умыкнули.

Из щупалец ЦРУ Карсон считай что наполовину возвратился в объятия своего рода войск и получил удачное назначение в вирджинский Портсмут — точнее, в курортный Ньюпорт-Ньюс, где в местном госпитале ВМС нашлось к тому же место для Сьюзан. Отсюда было удобно ездить и к матери, которая сейчас лечилась здесь от рака груди. Жить ей, увы, оставалось три года; отец же, став вдовцом и в тот же год уйдя на пенсию отставным генералом, поселился в пансионате для престарелых возле Вирджиния-Бич, где мог теперь играть в свой любимый гольф и вместе с другими отставниками посещать встречи ветеранов, благо морпехов пенсионного возраста на этом участке побережья проживало в достатке.

Четыре года службы в СКР не прошли впустую: под прямым руководством и надзором Кита с десяток беглых жуликов с крадеными миллионами оказались изловлены и переданы правосудию. А в 2006 году Кит Карсон подал рапорт о возвращении в свой Корпус морской пехоты и уже в чине подполковника был назначен в Кемп-Лиджен, штат Северная Каролина. Как раз в те дни, при переезде к Киту через Вирджинию, его жена Сьюзан погибла по вине пьяного лихача, влетевшего на всем ходу в ее «Акуру».

День нынешний

Третье за месяц убийство было совершено в Орландо, штат Флорида. Ярким весенним утром из своего дома вышел старший офицер полиции, собираясь ехать на работу. В тот момент когда он, чуть согнувшись, открывал дверцу машины, его со спины ударили ножом. Удар пришелся в сердце, однако полицейский уже из лежачего положения сумел вытащить табельное оружие и произвести два выстрела, убив нападавшего на месте.

Убийцей оказался молодой сомалиец, тоже с располагающим к жалости статусом политического беженца; здесь он работал в городской службе по уборке улиц.

Его коллеги-мусорщики рассказали, что за два последних месяца он как-то изменился: ушел в себя, поугрюмел, стал что-то брюзжать насчет того, что Америка, дескать, живет «не так». Кончилось тем, что этот его неприступно-заносчивый вид стал раздражать остальную бригаду мусоровоза, и они его просто пнули, а общую смену настроения истолковали как тоску по исторической родине.

Но это было не так. Как показал обыск в обиталище сомалийца, угрюмость и заносчивость были у него следствием перехода в радикальный ислам, который, по словам хозяйки, буквально «тек у него из-под двери» — настолько громко он слушал те пылкие проповеди по ноутбуку. Полный отчет об этом ушел в местный отдел ФБР, а оттуда — в Вашингтон, непосредственно в Гувер-Билдинг.

Только теперь эта информация здесь уже не казалась ни диковинкой, ни новинкой. Разная по виду, но одна по сути история о переходе в «истинную веру» после интернет-проповедей какого-то ближневосточного проповедника, говорящего на чистом английском, и непредсказуемые, ничем не спровоцированные убийства местных жителей (причем значимых, статусных) в Соединенных Штатах за последнее время совершались уже четырежды, и, по данным Бюро, дважды в Великобритании.

Надлежащие проверки были уже сделаны ЦРУ, Центром антитеррора и Министерством национальной безопасности. Соответствующие досье с грифом особой важности разосланы по всем внутренним агентствам, имеющим дело — прямое или косвенное — с исламским терроризмом, но сколь-либо полезных разведданных до сих пор не поступало ни из одного источника. Кто этот человек? Откуда? Где записывает свои обращения? В наличии была только кличка — «Проповедник», а также почетно высокая строчка в рейтинге ОСМ (особо ценных мишеней).

В США проживает под два миллиона выходцев с Ближнего Востока и Средней Азии — мусульманская диаспора в первом и втором поколении; море разливанное потенциальных неофитов Проповедника, насаждающего своими речами идею пламенного джихада с призывом одним решительным броском покончить с шайтаном, вслед за чем истинно правоверных ждет вечное блаженство с Аллахом.

И вот дело дошло до того, что на вторничной коллегии в Овальном кабинете Проповедник оказался внесен в «Список убийств».


Люди справляются с горем по-разному. Для одних выходом чувств служат лишь вопли истерии. Другие превращаются в лужу из слез, причем желательно на людях (смотрите, знайте, как я скорблю). Но есть и такие, кто со своей болью уединяется, прячет ее в укромное место, как зверь свою рану.

Они горюют одни, если только нет еще одного родственника или испытанного товарища, который разделит твое горе втайне, вместе со стенами. Кит Карсон навестил в пансионате отца, но долго он там оставаться не мог: служба есть служба.

Один в своем опустелом доме на базе, он с головой ушел в работу, намеренно изматывая свое тело одинокими забегами по пересеченной местности и длительными занятиями в спортзале, с тем чтобы физическая утомленность хоть как-то притупляла боль внутреннюю — до тех пор, пока даже главврач базы не велел ему сбавить нагрузки.

А ведь он, надо сказать, был родоначальником программы «Боевой охотник», по которой морпехи проходили спецкурс выслеживания и отлова людей в пустынной и сельской местности, а также в городской среде. Через спецкурс лейтмотивом проходила мысль: никогда не становись объектом охоты, всегда оставайся охотником.

Ну а пока Кит Карсон пребывал в Портсмуте и Кемп-Лиджене, происходили примечательные события.

Одиннадцатое сентября резко, тектонически изменило отношение армии и госструктур США к любой, даже, казалось бы, отдаленной угрозе национальной безопасности. Бдительность госорганов и рядовых граждан граничила, можно сказать, с паранойей. Результатом стало бурное разрастание так называемых «разведслужб». Первоначальные шестнадцать агентств США по сбору разведданных выросли до тысячи с лишним.

К 2012 году точное число американцев с удостоверениями сотрудников разведки было уже сложно и сосчитать в силу самой их засекреченности; называлась примерная цифра 850 000. В проектах под грифом различных степеней секретности действовало свыше тысячи двухсот государственных и две тысячи частных фирм и служб, будь то антитеррор или внутренняя безопасность; по стране они разрослись архипелагом из более чем десяти тысяч островков.

В 2001 году во главу угла ставилось, чтобы разведслужбы больше никогда — боже упаси — не делились меж собой информацией, не давая таким образом девятнадцати помешанным на массовых убийствах фанатикам просеяться сквозь сито национальной безопасности. Но вот прошло десятилетие; денег оказалось вбухано столько, что не выдержал хребет экономики, а положение в сравнении с 2001-м нисколько не улучшилось. Сама громоздкость и запутанность машины самообороны породила колоссальный ком из полусотни тысяч секретных докладов ежегодно — бездна материала, непомерная даже для простого ознакомления, не говоря уже о вдумчивом анализе или сопоставлении. Эти нескончаемые листы оставалось лишь подшивать к общей кипе.

Самый же фундаментальный рост произошел в структуре Объединенного командования спецопераций, или ОКСО. Она существовала и до Одиннадцатого сентября, но неброско, где-то в тени, и для сугубо оборонительных целей. В самую крупную и грозную частную армию в мире ее преобразовали усилия фактически двоих человек.

Слово «частный» здесь вполне уместно. Эта силища — персональный инструмент президента, и никого иного. Она уполномочена вести тайную войну без всякой санкции со стороны Конгресса; ее многомиллиардный бюджет компилируется без малейшего уведомления Комитета по ассигнованиям, и она может вас уничтожить так, что Генеральный прокурор не повысит ни на йоту своего мягчайшего тона голоса: все произойдет в полной тайне.

Первым преобразователем ОКСО стал министр обороны Дональд Рамсфельд. Этот безжалостный, жадный до власти вашингтонский инсайдер воззавидовал могуществу и прерогативам ЦРУ. По своему уставу разведывательное управление было подотчетно лишь президенту, а никак не Конгрессу. По одному лишь мановению директорской длани оно могло силами своих спецподразделений осуществлять тайные операции в любой точке земного шара. Это была власть — реальная власть, — и министр обороны Рамсфельд задумал ее укротить, а еще лучше ею обладать. Однако Пентагон, увы, во всем подчинен Конгрессу и связан его бесконечной возможностью вмешиваться в дела министерства.

Чтобы составить достойную конкуренцию директору ЦРУ Джорджу Тенету, Рамсфельду нужно было оружие за пределами зоркого ока Конгресса. И этим оружием стало полностью реформированное ОКСО.

С согласия президента Буша ОКСО пошло на расширение и начало безудержно разбухать — в размерах, бюджете и своих полномочиях. Постепенно оно поглотило в государстве все силы особого назначения. Сюда вошли и Шестая команда «морских котиков» (которая позднее уничтожит Усаму бен Ладена), и уведенный из «зеленых беретов» отряд «Дельта», и Семьдесят пятый полк рейнджеров, и Сто шестой авиадесантный полк специальных операций (знаменитые «Ночные сталкеры»), и много чего еще. В том числе и СОТП.

Летом 2003-го, когда Ирак все еще полыхал из края в край и мало кто за эти края заглядывал, произошли две вещи, окончательно поменявшие формат ОКСО. Во-первых, ему был назначен новый командующий в лице генерала Стэнли Маккристала. Теперь те, кто считал, что ОКСО по-прежнему будет играть роль преимущественно внутреннего защитника, могли с этой надеждой распрощаться. А затем в сентябре 2003-го министр обороны Рамсфельд позаботился о том, чтобы президент одобрил и подписал директиву, подлежащую неукоснительному исполнению. Собственно, это был восьмидесятистраничный документ, в котором как бы между строк, в завуалированной форме, излагалась «великая находка» президента: высочайшее волеизъявление в Америке, хотя и без четкой формулировки. Суть которого, по сути, сводилась к следующему: «Творите что хотите».

Примерно к этой поре у охромевшего полковника-рейнджера Дейла Кертиса подходил к концу годичный курс поствоенной реабилитации, а заодно и оплачиваемого отпуска. Протез на левой ступне он носил так сноровисто, что хромота была фактически незаметна. Однако 75-й рейнджерский был не для протезников: на карьере можно было действительно ставить крест.

Но, как и у «котиков», у рейнджеров не заведено бросать товарищей на произвол судьбы. А генерал Маккристал тоже был рейнджером, и тоже из Семьдесят пятого, так что о полковнике Кертисе знал не понаслышке. Сам генерал только что вступил в командование ОКСО, куда теперь входила и СОТП, командир которой готовился уйти в отставку. Командная должность здесь была не обязательно полевой; руководить службой можно было и из-за кабинетного стола. Встреча с Кертисом длилась недолго: полковник в возможность послужить вцепился буквально зубами.

В мире тайных агентов есть старая, проверенная временем поговорка: «Хотите удержать что-то в секрете — не пытайтесь ничего скрыть». Все равно какая-нибудь гнида из числа репортеров докопается и выболтает. Лучше дайте своему секрету безобидное имечко и по возможности скучное рабочее описание. Аббревиатура СОТП, в частности, означает: «Служба оперативно-технической поддержки». Не «агентство» или там «администрация», а именно «служба». Что-то размеренное и занудное. А уж «служба поддержки» — и подавно. Поддержки кого, чего? Монтера при замене лампочки, лампочки при замене монтером? Или, скажем, замены неугодного политика в какой-нибудь стране третьего мира? Все может быть: служба такая. В нашем конкретном случае скорее третье, чем первое или второе.

Вообще СОТП в разных видах существовала еще задолго до Одиннадцатого сентября. К примеру, именно она приложила руку к поимке колумбийского наркобарона Пабло Эскобара. Да, такая вот служба. Охотничья рука — или нож, если хотите, — там и тогда, когда все хватаются за голову и не знают, что делать. Со штатом всего в двести пятьдесят человек и общим лагерем в Северной Вирджинии, замаскированным под предприятие по переработке высокотоксичных отходов. Чтобы не лезли.

Для вящей секретности служба время от времени меняла название. Начав с лаконичного «ИП» (информационная поддержка), она затем стала известна как «Тень Жертвенника», а еще — в разное время — «Инфоцентр», «Торн Виктор», «Могильный ветер» и «Серый Лис». Последнее, видимо, так приглянулось, что стало к тому же позывными командира службы. Так что после той судьбоносной встречи полковник Дейл Кертис как физлицо исчезает и всплывает уже как Грэй Фокс..[6] Потом была еще попытка переименовать службу в СПР («Служба поддержки разведки»), но слово «разведка» несколько мозолило глаза, и тогда название приняло свой нынешний вид: СОТП.

Грэй Фокс занимал свой пост уже шесть лет, когда в 2009-м вышел в отставку его главный охотник — и с головой, полной самой секретной информации, окунулся в рыбалку: поселился в хижинке среди гор Монтаны, а ружье охотника сменил на спиннинг рыболова. Сам Кертис мог охотиться разве что из-за письменного стола, но мощный компьютер и коды доступа ко всем узлам оборонной машины США давали ему преимущества, какими могут похвастать немногие.

Дней через пять на экране перед ним возникло лицо, при виде которого Кертис буквально подскочил. Подполковник Кристофер «Кит» Карсон — человек, который вынес его на себе из боя в долине Шахи-Кот.

Грэй Фокс прошелся по его послужному списку: боевой офицер, филолог-арабист, охотник. Рука уже тянулась к телефону.

Расставаться со своим Корпусом вторично Карсон не хотел, но аргументы телефонного собеседника опять перевесили. Спустя неделю Кит уже входил в кабинет Серого Лиса, расположенный в приземистом огороженном здании посреди леса в Северной Вирджинии. Навстречу ему, приветственно протягивая руки, с легким прихрамыванием вышел офицер с петлицами Семьдесят пятого рейнджерского полка.

— Помнишь меня? — спросил он с порога.

В углу кабинета стояла трость. В памяти у Карсона ожили шальные льдистые ветры, коварные валуны под башмаками, непомерный вес на спине и тупая усталость, от которой хочется упасть и испустить дух — здесь и сейчас, лишь бы оставили в покое.

— Давненько было дело, — уклончиво ответил он.

— Я знаю, тебе не хочется бросать Корпус, — с ходу взял быка за рога Серый Лис. — Но ты мне нужен. Здесь и сейчас. И кстати, в этом здании у нас в ходу только имена и коды. Так что для всех остальных подполковник Кит Карсон перестает существовать. Для внешнего мира ты теперь, скажем… Ловец. Да, просто Ловец.


За годы Ловец прямо или косвенно поучаствовал в поимке и устранении полудюжины злейших врагов своей страны. В 2009-м был уничтожен лидер пакистанских талибов Байтулла Мехсуд; гнев Аллаха пал на него в виде ракеты, пущенной с беспилотника в сельский дом на территории Южного Вазиристана. Такая же участь постигла в 2010 году пакистанца Абу аль-Язида, основателя «Аль-Каиды» и финансиста Одиннадцатого сентября. Именно Ловец установил в Аль-Куваити личного эмиссара бен Ладена. Шпионские дроны отследили его последний дальний путь через Пакистан, где он, на удивление, повернул не к горам, а совсем в другую сторону, к огороженному участку в Абботтабаде.

В списке обезвреженных значился и американский йеменец Анвар аль-Авлаки, проповедовавший на английском в сети. Найти его помогло то, что он пригласил своего соратника, американского редактора джихадистского журнала «Вдохновление» Самира Хана, к себе в Северный Йемен. Следы его, а также аль-Кусо, вывели к дому в южном Йемене, куда в окно спальни ночью, когда он спал, и влетела пущенная ракета «хеллфайер».

На деревьях набухали почки, когда в 2014-м Грэй Фокс зашел с президентской директивой, присланной утром с курьером из Овального кабинета.

— Еще один сетевой вещатель, Ловец. Но странный: ни лица, ни имени. Сплошные увертки. Он твой. Проси всего, чего захочешь. Директива покрывает все.

И Серый Лис, прихрамывая, вышел из кабинета.

Досье оказалось действительно тонким. Впервые в эфир со своими проповедями этот человек начал выходить два года назад, после того как первого киберпроповедника и пятерых его товарищей настигла смерть, — 2 сентября 2011 года, на обочине тропы в Северном Йемене. В отличие от Авлаки, который родился и вырос в Нью-Мексико и говорил с выраженным американским акцентом, у проповедника выговор был скорее британский.

Выявить точку его происхождения взялись две языковые лаборатории — одна из них в Форт-Миде, штат Мэриленд, где расположен большущий штаб Агентства национальной безопасности. Здесь сидят слухачи, способные ухватить любой отрывок разговора, по сотовому или стационарному телефону, имэйлу или рации в любом уголке планеты. Сюда же относятся перехваты любых факсимильных сообщений. Здесь же осуществляются переводы с тысяч и на тысячи языков и диалектов, а также шифровка и дешифровка.

Вторая лаборатория принадлежит армии и находится в Форт-Хаучука, штат Аризона. Обе сообщили примерно одно и то же. Основной версией было, что это пакистанец, родившийся в культурной и образованной семье. Слегка усеченные окончания слов намекали на колониальный британский английский. Однако имелась и проблема.

В отличие от того же Авлаки, говорившего с открытым лицом, уставленным в камеру, этот новый оратор лица не открывал. Он кутался в традиционный арабский шемаг, свободную полу которого неизменно затыкал за противоположный конец. Виднелись лишь горящие глаза. В присланной информации оговаривалось, что ткань может искажать голос, отчего распознать истинный акцент становится еще затруднительней. Компьютерная программа под кодовым названием «Эшелон» — распознаватель акцентов по всему миру — однозначно идентифицировать источник голоса отказалась.

Ловец, как водится, разослал уведомления по всем станциям и службам с призывом незамедлительно сообщать о любой возможной информации, пусть даже по крупицам. Этот призыв разошелся и по двум десяткам иностранных разведок, завязанных в борьбе с радикальным исламом. Прежде всего — точнее, особенно — британской. Британцы когда-то рулили Пакистаном и до сих пор поддерживали там неплохие контакты. Их разведслужба плотно контактировала в Исламабаде, в том числе и с машиной ЦРУ, представленной там еще плотней. В общем, информация была разослана.

Вторым шагом было скомпилировать полную фонотеку интернет-обращений Проповедника на джихажистском веб-сайте. Что означало часы и часы отслушивания проповедей, которыми этот деятель щедро потчевал киберпространство на протяжении фактически двух лет.

Суть обращений Проповедника была проста, оттого-то он с таким успехом и обращал в свой ультрарадикализм все новых и новых неофитов. Чтобы быть хорошим мусульманином, вещал он в камеру, нужно горячо и искренне любить Аллаха, да будет благословенно его имя, и пророка его Мухаммеда, да упокоится он с миром. Но одних слов для этого недостаточно. Истинно верующий должен чувствовать в себе позыв обратить свою любовь в действие.

И это действие должно быть обращено единственно на наказание тех, кто воюет против Аллаха и его народов, составляющих мировую мусульманскую умму. А главным среди врагов Аллаха являются США (Большой Шайтан) и Британия (Малый Шайтан). Наказания за то, что они проделывали и делают изо дня в день, мало быть не может, и любой наносимый им урон — это божественная кара, через которую карающий приобщается к Аллаху.

Своих зрителей и слушателей Проповедник призывал не доверяться другим — даже тем, кто, казалось бы, мыслит по тому же образу и подобию. Ведь даже в мечетях есть нечестивцы и изменники, готовые выдать истинно верующего за золото кафиров. Поэтому истинно верующий должен обратиться в подлинный ислам в тиши своего ума, никому в том не сознаваясь. Он должен молиться в одиночку и слушать лишь своего учителя, указующего Истинный Путь (то есть самого Проповедника). Этот путь и приведет каждого новообращенного к священному удару по неверному.

Он предостерегал против запутанных схем с применением странных химикатов и многих сообщников: кто-то может заметить, что вы покупаете или храните составные части взрывного устройства, или кто-нибудь из соучастников возьмет и предаст. Тюрьмы неверных полны братьев, подслушанных, подсмотренных, выслеженных или преданных теми, кому они по наивности доверялись.

Послание Проповедника было столь же просто, сколь и убийственно. Всякий истинно верующий должен подыскать себе какого-нибудь заметного в окружающем обществе кафира и отправить его в ад, а самому с благословения Аллаха погибнуть и через это, оправдав свое бренное существование, вознестись навеки в рай.

Это было своеобразным продолжением философии Авлаки «Просто сделай это», но только лучше составленной и основанной на уговорах, а не на принуждении. Рецепт подчеркнутой простоты облегчал решимость действовать в одиночку. И уже по росту числа немотивированных убийств в обеих «шайтанских» странах становилось ясно: если призыву Проповедника внимет даже небольшое число молодых мусульман — всего-то доля процента, — все равно счет пойдет на тысячи. А это уже не горстка, а целая армия.

Ловец бдительно зондировал отклики от всех агентств в США и Британии, но никто не слышал ни единой ссылки на какого-либо «Проповедника» в мусульманских странах. Кличку ему дал Запад, за неимением каких-либо других сведений, на основе которых дается прозвище.

Ответы, судя по всему, лежали в интернет-пространстве. Но бывает, что и гении разводят руками — что уж говорить о пожимающих плечами компьютерных талантах в Форт-Миде. Кто бы ни рассылал эти проповеди по киберпространству, делал он это неуловимо и оставался незамеченным; они выстреливались из одного источника за другим, после чего кружили по миру, указывая на сотни вероятных исходных мест возникновения, которые на поверку оказывались ложными.


В свое лесное логово Ловец предпочитал никого не звать — даже тех, кто был на сто процентов проверен на надежность. Ореол секретности, который, как фетиш, почитала вся служба, передался и ему. Не любил он без нужды наведываться и в кабинеты вашингтонского начальства всех мастей; если видеться и разговаривать очно, то только с тем, кто тебе действительно нужен. Он знал, что в своих методах слывет оригиналом, но для встреч предпочитал придорожные закусочные: здесь все налицо и одновременно анонимны, и хозяева и гости. В одной из таких кафешек на Балтимор-роуд он и назначил встречу с компьютерным гением из Форт-Мида.

Они сидели друг напротив друга за столиком и помешивали кофе, который считать таковым можно было лишь с большой натяжкой. Оба знали друг друга по предыдущим расследованиям. Человек, что сидел сейчас напротив, считался лучшим компьютерщиком во всем АНБ, а это, поверьте, кое-что да значит.

— Так почему вы его все-таки не можете вычислить? — спросил напрямую Ловец.

Аэнбэшник нахмурился на свой кофе и качнул головой, когда официантка с резервной емкостью с готовностью подплыла, думая подлить горяченького. Постояв журавликом, она поплыла меж столиков дальше. Любой из посетителей мог видеть сейчас в закутке двоих мужчин среднего возраста, один из которых подтянут и мускулист, а другой, расположенный к полноте, бледен бледностью плохо проветриваемых офисных помещений.

— Потому что умен он, гад, бесовски, — вздохнул тот наконец с обидчивой искренностью игрока, находящегося в проигрыше.

— Поясни, — попросил Ловец. — Если можно, на языке чайников.

— Свои опусы он, вероятно, записывает на цифровую камеру и скидывает на ноутбук. В этом ничего странного нет. И отсылает все на «Хиджру» — есть такой сайт. Так называлось переселение пророка Мухаммеда из Мекки в Медину.

Ловец посмотрел без выражения. В пояснениях насчет нюансов ислама он не нуждался.

— Но вы ведь можете взять «Хиджру» под колпак?

— Толку-то. Это всего лишь программа, средство передачи. Он ее купил у какой-то мелкой фирмы в Дели, теперь ее уж и на свете нет: разорилась. Так вот, когда ему надо разослать новую проповедь по миру, он отсылает ее на «Хиджру», а его точное местоположение остается скрытым за счет того, что проецируется от одной начальной точки к другой, нарезая по миру круг за кругом и отскакивая от одних компьютеров к другим. Таких спонтанных витков набираются сотни, причем владельцы компьютеров, безусловно, не в курсе того, какую роль они при этом исполняют. Так что в итоге проповедь может отскакивать откуда и куда угодно, как молекула в броуновском движении.

— Как же ему удается не допускать обратного прослеживания по цепочке отклонений?

— За счет прокси-сервера, создающего ложный интернет-протокол. Ай-пи — это все равно что домашний адрес с индексом. А он затем своим прокси-сервером вводит малвер или ботнет, посредством которого его проповедь скачет, как блоха, по всему свету.

— Переведи.

Аэнбэшник тягостно вздохнул. Весь его профлексикон состоял из годами накопленного компьютерного сленга, которым он всю дорогу перекидывался со своими коллегами, щебечущими с ним на одной, абсолютно понятной им «фене».

— Малвер? Ну, это от латинского «mal», то есть «плохой» или «злой» — вирус, короче. «Бот» — сокращенно от «робот» — то, что выполняет твой приказ, не задавая вопросов и не раскрывая, на кого в сущности работает.

Ловец прикинул.

— Значит, всемогущее АНБ, получается, уже не всемогущее?

Компьютерный ас нехотя кивнул, хотя слова эти ему явно не импонировали.

— Понятное дело, продолжим старания.

— Будем пытаться пробовать выяснить? — Ловец иронично хмыкнул. — А часики-то тикают. Неужто мне придется обращаться к кому-то еще?

— Да ради бога.

— А скажи-ка мне вот что. Понимаю, что слова мои нелицеприятны, но ты уж не обижайся. Допустим, если бы тем Проповедником был именно ты: кого бы тебе край как не хотелось видеть у себя на хвосте? Так, чтобы просто волосы на заду дыбом?

— Кого-нибудь, кто лучше меня.

— А такие вообще есть?

Аэнбэшник пожал плечами:

— Да кто его знает. Мир велик. Может, кто-то и есть. Скажем, из молодой поросли. Тут ведь дело такое: ветеранов в конце концов со всех жизненных поприщ вытесняют молодые, безусые.

— Ну а ты знаешь таких вот безусых? Кого-нибудь конкретно?

— Гм. Встречать я его не встречал. Но слышал не так давно на семинаре, а затем на ярмарке про одного пацана — он прямо отсюда, из Вирджинии. Информатор мне пробросил, что сам он на ярмарки не ездит; живет с родителями и из дома не выходит. Прямо в буквальном смысле — не выходит, и всё. В этом мире ему сложно: он просто комок нервов. Почти даже не разговаривает. Но зато у себя, в своем мире, ему нет равных. Пилот заоблачных высот.

— В мире? Каком, интересно?

— В киберпространстве.

— Имени его не подбросишь? А может, и адресок?

— Я знал, что вы спросите. — Компьютерщик с хитрым видом вынул из кармана свернутый листок и щелчком запустил по столешнице. — Если проку с него не будет, — сказал он, вставая, — моей вины здесь нет. В конце концов, это так, всего лишь молва. Инсайдерская трепотня среди нас, двинутых.

Когда он ушел, Ловец принялся за плюшки с кофе, после чего отправился на выход. На парковке не удержался и заглянул в бумажку. Роджер Кендрик. И адрес в Кентервилле, здесь же, в Вирджинии — один из многочисленных городков-спутников, выросших здесь за последние два десятилетия, породившие приливные и отливные волны «маятниковых мигрантов», после Одиннадцатого сентября достигшие размеров небольших цунами. Любому сыщику и детективу, где бы и на кого бы они ни охотились, непременно нужна какая-нибудь зацепка. Пусть даже за счет случайного стечения обстоятельств. Путеводная ниточка. Хотя бы одна.

Киту Карсону повезет: у него их появится целых две. Одна — это странноватый подросток, из боязни не покидающий мансарды скромного родительского дома в вирджинском Кентервилле. Другая — в виде старого афганского дехканина, которого ревматизм вынудил припрятать винтовку и спуститься с гор.

Глава 03

Пожалуй, самым неординарным (или безрассудным) поступком, который когда-либо совершил в своей жизни подполковник пакистанской армии Мушарраф Али Шах, стала женитьба. Точнее, не сам ее факт, а та особа, с которой он связал себя узами брака.

В 1979 году, еще двадцатипятилетним холостяком, он был ненадолго назначен служить на ледник Сиачен — унылую и совершенно безлюдную местность на дальнем севере страны, граница которой, как ножом, упиралась здесь в Индию, эту заклятую врагиню Пакистана. Позднее здесь завяжется вялотекущая, но затяжная пограничная война, которая продлится с 1984-го по 1999-й годы; но тогда вместо выстрелов здесь слышались лишь завывания неугомонного ветра, вымещающего свою злобу на ни в чем не повинных солдатах, заброшенных сюда немилостью судьбы. Как и большинство пакистанцев, Али Шах — тогда еще лейтенант — был родом из Пенджаба и по жизни лелеял мечту об удачной женитьбе: или на дочери вышестоящего офицера, что поможет армейской карьере, или на дочке богатого торговца, что пополнит банковский счет.

И то, и другое считалось бы большим везением, поскольку сам он женихом был незавидным. Заурядный, консервативного склада служака, буквоед-исполнитель приказов с воображением не ярче, чем у лепешки-чапати. И вот в тех самых горах он повстречал и полюбил местную девушку несказанной красоты, звали которую Сорайя. Полюбил так, что без разрешения и благословения родителей взял и женился.

Семья же девушки была очень даже довольна, полагая, что брак с армейским офицером вызовет в больших городах равнины заметный подъем над уровнем моря. Или уж, во всяком случае, обзаведение большим домом и хозяйством где-нибудь в Равалпинди, а то и в Исламабаде. Увы, Мушарраф Али Шах оказался по жизни не более чем безропотным трудягой, который за тридцать лет беспорочной службы дослужился до подполковника, но никак не выше. В 1980-м году у четы родился мальчик, которого нарекли Зульфикаром.

Лейтенантское звание Али Шаху присвоили в возрасте двадцати одного года, в 1976-м. А после первой командировки на Сиачен, что приравнивалась к службе в неблагоприятных условиях, его по возвращении оттуда с женой, которая была уже на сносях, произвели в капитаны и выделили молодоженам прескромное жилье в офицерском квартале Равалпинди, на территории военного городка в пригороде столичного Исламабада.

Больше безумств Али Шах в своей жизни не допускал. У офицеров пакистанской армии служебные командировки случаются каждые два-три года и делятся на «жесткие» и «мягкие». Назначения в города вроде Равалпинди, Лахора или Карачи считаются «мягкими» и даются обычно «семейным». Ну а посылки в гарнизоны таких мест, как Мултан, Харьяна или Пешавар, что в горловине Хайберского прохода в Афганистан, или же кишащая талибами долина Сват принадлежат к разряду «жестких», и туда посылают только неженатых. По ходу всех этих назначений и командировок мальчик Зульфикар ходил в школу.

Каждый гарнизонный город в Пакистане располагает школами для детей офицеров, которые подразделяются на три категории. Самая низкая — это государственные школы-интернаты, затем идут армейские средние школы, ну а для семей со средствами существуют элитные частые школы. Семейный бюджет Али Шахов, состоящий лишь из скромной зарплаты главы Мушаррафа, позволял отдавать Зульфикара в среднюю школу. Это довольно приличные средней руки заведения, где учителями работают многие офицерские жены, и к тому же обучение здесь бесплатное.

В пятнадцать лет мальчик успешно сдал экзамены и был зачислен в военный колледж, по настоянию отца избрав себе технические дисциплины. Диплом инженера позволял с легкостью устроиться на работу или получить офицерское звание. Все это произошло в 1996 году, когда родители впервые стали замечать в своем третьекурснике-сыне некие изменения.

Али Шах — теперь майор — был исправным прихожанином, хотя и не сказать чтобы чересчур усердным. Разумеется, было бы немыслимо не участвовать в пятничных молитвах или религиозных празднествах. Но это, пожалуй, и всё. По долгу службы и, понятно, из собственной офицерской гордости он предпочитал ходить в мундире. Если же надо было по той или иной причине одеться в штатское, то он облачался в национальный костюм мужчин: широкие штаны и длинную, наглухо застегнутую спереди блузу-тунику, вместе составляющие шальвар-камиз.

И вот отец начал обращать внимание, что сын отпустил клочковатую бороду и носит украшенную резными письменами шапочку приверженца. Все пять раз на дню юноша прилежно простирался в намазе, а завидев, что отец (бывало и такое) собирается принять стаканчик виски — привилегированный напиток офицерского корпуса, — Зульфикар в негодовании выскакивал из комнаты, всем своим видом выказывая неодобрение. Родители, впрочем, думали, что чрезмерная религиозность у сына — стадия преходящая.

Он углубленно вчитывался в литературу о Кашмире — спорной пограничной территории, отравившей начиная с 1947 года отношения Индии и Пакистана. Взгляды юноши все сильней склонялись к безудержному экстремизу «Лашкар-и-Тайбы» — террористической группы, на которую позже пала вина в Мумбайской резне.

Отец утешал себя мыслью, что его мальчик — умный и рассудительный от природы — одумается и наляжет на учебу, благо учиться ему оставалось всего год, а там можно будет поступить на военную службу или устроиться квалифицированным инженером, благо таланты в Пакистане всегда востребованы. Однако летом двухтысячного Зульфикар с треском провалил выпускные экзамены — несчастье, вызванное, по мнению отца, тем, что его сын забросил учебу ради корпения над Кораном и арабским — единственным языком, на котором позволительно изучать священную книгу мусульман.

Это событие ознаменовало первый из череды яростных скандалов между сыном и отцом. Майор Али Шах делал все, взывая к разуму Зульфикара и его, быть может, еще оставшимся сыновним чувствам, — ведь еще не все потеряно, можно преодолеть в себе душевный разлад и по новой сдать экзамены. И тут грянуло Одиннадцатое сентября.

Как в общем-то и весь мир, располагающий телевидением, семья Али Шахов в безмолвном ужасе взирала на то, как в Башни-близнецы врезаются авиалайнеры. Радовался лишь юный Зульфикар — шумно, с жадным восторгом в глазах просматривая каждый новый повтор трагических кадров. Вот тогда родители окончательно поняли, что, помимо пылкой религиозности, их начитавшийся пропагандистов джихада сын, превозносящий Саида Кутба, его ученика Аззама и свою ненависть к Индии, окончательно воспылал еще и ненавистью к Америке, а также ко всему западному.

В ту зиму США вторглись в Афганистан, где Северный альянс при мощной поддержке американского спецназа и авиации за шесть недель опрокинул правительство талибов. В то время как гость «Талибана» Усама бен Ладен бежал через пакистанскую границу в одном направлении, экстравагантный лидер «Талибана», одноглазый Мулла Омар, бежал в пакистанскую провинцию Белуджистан и обосновался со своим высшим советом — так называемой шурой — в городе Кветта.

У Пакистана все эти события вызывали отнюдь не праздное любопытство. Пакистанская армия — а если точнее, то все его вооруженные силы — эффективно контролируются межведомственной разведкой (сокращенно МВР). Все, кто здесь носит военную форму, перед нею трепещут. И, как известно, именно МВР в свое время создала «Талибан».

Более того, необычайно большой процент офицеров МВР принадлежал к экстремистскому крылу ислама и не собирался сдавать свое детище в лице «Талибана», равно как и гостей из «Аль-Каиды», для того, чтобы продемонстрировать свою лояльность к США, хотя им и приходилось делать вид. Так возникла саднящая рана, отяготившая с той самой поры отношения между США и Пакистаном. Верхние эшелоны МВР не только знали, что за стенами того строения в Абботтабаде находится бен Ладен; они его фактически для него и построили.

И вот ранней весной 2002 года высокопоставленная делегация МВР отправилась в Кветту на переговоры с Муллой Омаром и его шурой. При обычных обстоятельствах они, разумеется, не озаботились бы пригласить к себе в сопровождение скромного майора Али Шаха. Просто дело в том, что двое старших генералов МВР не говорили на пушту, а Мулла и его соратники-пуштуны не говорили на дари. Не говорил на пушту и майор Али Шах, но у него был сын, который эти языки освоил.

Жена майора Сорайя принадлежала к племени патанов с диких северных гор; ее родным языком был как раз пушту. А ее сын одинаково свободно владел в том числе и дари. Он тоже, млея от собственной значимости, сопровождал делегацию, а когда возвратился в Исламабад, у него произошла последняя грандиозная ссора с твердолобым, в его понимании, отцом, который с прямой, как шомпол, спиной стоял и невидящим взором таращился в окно, когда сын у него за спиной, уходя прочь, зло хлопнул дверью. Больше родители Зульфикара никогда не видели.


Фигура, стоявшая на пороге, когда Кендрик-старший открыл дверь своего дома, была облачена в военную форму. Не парадную, но в аккуратно выглаженный камуфляж с нашивками рода войск, петлицами с указанием воинского звания, а также с наградами. Перед дверью, судя по виду, стоял не иначе как полковник морской пехоты. Зрелище впечатляло.

На что, собственно, и делался упор. Работая в СОТП, перед своими новыми коллегами Ловец не выряжался в форму никогда: во-первых, зачем выщелкиваться, а во-вторых, привлекать к себе внимание. Иное дело перед мистером Джимми Кендриком. Этот уважаемый человек состоял при местной школе слесарем и уборщиком: отвечал за отопление и подметал коридоры. Он-то как раз не был привычен что ни утро встречать у себя на пороге полковников-морпехов. А потому должен был проникнуться.

— Мистер Кендрик?

— Я.

— Полковник Джексон. Роджер сейчас дома?

Джеймс Джексон было у Ловца одним из самых ходовых имен.

Конечно, он дома. Где ж ему еще быть, если он его никогда не покидает. Единственный сын Джимми Кендрика был для отца жестоким разочарованием. Паренек, страдающий от острой агорафобии, смертельно боялся покидать знакомое окружение своей чердачной обители, а также общество своей матери.

— Конечно. Он наверху.

— Не мог бы я перемолвиться с ним словечком? Очень вас прошу.

Кендрик-старший провел морпеховского офицера наверх. Дом был невелик: две комнаты внизу, две на втором этаже и алюминиевая лесенка, ведущая вверх на мансарду.

— Роджер, а Роджер! — кликнул он в горнюю пустоту. — Тут к тебе пришли! Спустись, а?

Наверху зашуршало, и в тесном пространстве лаза показалось лицо — бледное, как у ночного жителя, привыкшего к полусвету; молодое, уязвимое, взволнованное. Лет восемнадцати-девятнадцати, нервозное, с мятущимися глазами, избегающими прямого контакта. Взгляд был направлен не на двоих стоящих внизу, а как будто на половик между ними.

— Привет, Роджер, — подал голос Ловец. — Я Джеми Джексон. Хотел тут спросить твоего совета. Давай поговорим?

Паренек помолчал со вдумчивой серьезностью. А затем без любопытства, а просто в знак принятия просьбы необычного визитера произнес:

— Ну ладно. Вы, наверно, подниметесь?

— Да там развернуться негде, — вполголоса, углом рта пояснил Кендрик-старший, и уже громче добавил: — Да ты спустись, сынок. — А Ловцу сказал: — Поговорить лучше у него в спальне. А то в гостиную он спускаться без матери не любит, а она сейчас на работе. На кассе сидит в гастрономе.

Роджер Кендрик, спустившись по лесенке, прошел к себе в спальню. Здесь он сел на односпальную кровать и уставился в пол. Ловец уместился на стуле с высокой спинкой. Если не считать комода и небольшого стенного шкафа, это было все убранство комнаты. Настоящая жизнь паренька протекала явно на чердачном пространстве. Ловец поглядел на отца, который лишь пожал плечами.

— Синдром Аспергера, — пояснил он беспомощно. Было ясно, насколько это его угнетает. У всех сыновья как сыновья: встречаются с девчонками, учатся на гаражных механиков. А этот… Ловец кивнул: все и так понятно.

— Бетти скоро придет, — сказал Кендрик-старший. — Кофе приготовит.

И вышел.

Спец из Форт-Мида, помнится, упомянул, что парень «с гусями», но не уточнил, насколько крупными и какой породы. Перед приходом Ловец посмотрел интернет-разделы насчет синдрома Аспергера и агорафобии, боязни открытых пространств. Подобно синдрому Дауна и церебральному параличу, оба эти состояния варьировались по форме, от слабой до сильной. Несколько минут общего разговора дали понять, что Роджер Кендрик определенно не нуждается в детском сюсюканье, так что общаться с ним можно на нормальном взрослом языке, по сути на равных.

Паренек определенно робел, общаясь с глазу на глаз с незнакомцем; сюда же наслаивался и его страх перед миром, окружающим этот дом снаружи. Однако если попробовать перевести разговор в комфортное для Роджера русло — киберпространство, — то в пареньке может раскрыться совсем иная, уверенная в себе личность. Ловец не ошибся.

Ему вспомнилось дело шотландского хакера Гэри Маккиннона. Тогда правительство США затребовало его экстрадиции, но Лондон заявил, что правонарушитель слишком хрупок даже для перелета, не говоря уже о тюрьме. Что, впрочем, не помешало ему проникнуть в святую святых НАСА и Пентагона, пройдя на пути через самые изощренные брандмауэры межсетевой защиты как горячий нож сквозь масло.

— Роджер, — приступил Ловец к сути. — Где-то там, в киберпространстве, прячется человек. Он ненавидит нашу страну. Зовут его Проповедником, потому что он передает в сети проповеди, на английском. В них он призывает людей переходить в его веру и убивать американцев. И моя задача — найти его и остановить.

— А как же я смогу? Он ведь там умнее меня. Небось думает, что он самый крутой во всем Интернете.

Ерзанье прекратилось. Впервые за все время паренек поднял глаза и посмотрел собеседнику в лицо. Перед ним явно забрезжило возвращение в любимую, единственную среду обитания, которую ему оставила жестокая природа-мать. Ловец, расстегнув на ремне подсумок, вынул флэшку.

— Этот человек делает рассылки, но при этом свой интернет-протокол держит в строжайшем секрете. Если б мы его вычислили, то он бы от нас уже не ушел.

Паренек сидел, поигрывая зажатой в ладонях флэшкой.

— И я здесь, Родж, для того, чтобы попросить тебя о помощи всем нам.

— Ну… вообще-то можно попробовать, — нерешительно отозвался тот.

— Кстати, какое, Роджер, у тебя там наверху оборудование?

Паренек перечислил. В общем-то не худшее, но чувствуется, что собранное и купленное урывками, в разное время и где придется.

— Слушай, — заговорщически спросил Ловец с таким видом, будто его осенило. — А если б, допустим, к тебе кто-нибудь пришел и спросил: а какой комп тебе, дружище, хочется на самом деле? Ну вот прямо такой навороченный, со всеми пирогами, о котором тебе реально мечтается. А, Родж?

Парнишка оживился. На щеках у него выступил румянец, глаза мечтательно заблестели. Он осмелел настолько, что поглядел гостю прямо в глаза.

— Реально? Мне бы вот двойной шестиядерный процессор на тридцать два гига оперативки, да еще с дистрибутивом «Ред хэт энтерпрайз линукс» от шестерки и выше…

Записей Ловец не делал, поскольку это делал микрофончик, вмонтированный в орденскую планку. К тому же вся эта компьютерная тарабарщина шла явно мимо ушей. Ну да ничего, яйцеголовые разберутся.

— А что, я подумаю, — подытожил он, вставая. — Ну а ты пока глянь материал. А то, может, тебе это дело и не по плечу. Хотя в любом случае спасибо за старания.

Дня через два к скромному дому в Кентервилле подчалил фургон с тремя спецами и дорогущим интернет-оборудованием. Спецы довольно долго возились наверху, пока все не установили и не запустили. Тогда они уехали, оставив у плазменного экрана застенчивого парнишку, который, блаженно мерцая глазами, чувствовал себя пребывающим на небе, причем не на первом, а пожалуй, сразу на седьмом. Отсмотрев на джихадском сайте с десяток проповедей, он проворно заклацал по новенькой клавиатуре.


Убийца согнулся над свои скутером и сделал вид, что возится с мотором, а сам при этом не сводил глаз с сенатора штата, который сейчас ниже по дороге выходил из своего дома. В багажник машины он бросил клюшки для гольфа и сел за руль. Стояло великолепное, в ярких переливах света июньское утро; шел его восьмой час. Человека со скутером сенатор-гольфист, понятное дело, не заметил — во-первых, убийца находился у него за спиной, во-вторых, их разделяло расстояние. Что убийцу, в общем-то, не смущало: эту гонку он проделывал уже дважды; правда, не в теперешней в своей одежде, а в джинсах и куртке с капюшоном, что гораздо меньше бросалось в глаза. В таком виде он дважды покрывал за машиной сенатора дистанцию в пять миль через Вирджиния-Бич к площадке для гольфа. Там он следил, как сенатор паркуется и со своими клюшками исчезает в помещении гольф-клуба.

Убийца проехал мимо входа в клуб, повернул налево по Линкхорн-драйв и исчез в леске. Через двести метров вверх по Линкхорн он снова свернул влево, на Уиллоу-драйв. Здесь встречно проехала одинокая машина, но седока скутера как будто не заметила, несмотря на его экзотичный вид.

От шеи до щиколоток убийца был облачен в снежно-белый дишдаш, а обритую голову ему венчала белая тюбетейка с вышивкой. Миновав несколько сельских строений на Уиллоу-драйв, из-под рябящей сени деревьев он вынырнул под утренний свет вблизи того места, где находится метка пятой лунки, известная как «Каскад». Здесь он свернул с дороги и бросил свой скутер в высоком подлеске возле лужайки четвертой лунки, именуемой «Кипарисовой».

Вокруг других лунок уже бродили несколько ранних гольфистов, но они были так поглощены игрой, что не отвлекались вниманием ни на кого и ни на что. Молодой человек в белом невозмутимо прошел по Кипарисовой лужайке вблизи мостика через ручей, втерся в кусты настолько, чтобы его не было видно, и принялся ждать. Из прежних наблюдений он знал, что все игроки во время раунда неизменно доходят до четвертой лунки и пересекают мостик.

Он простоял с полчаса, пропустив мимо себя две пары, прошедшие Кипарисовую лужайку и ушедшие дальше на Каскад. Зорко наблюдая из глубокой тени, он проводил их глазами. Пускай идут.

Затем он увидел сенатора. Тот шел в паре с партнером такого же возраста. В клубе сенатор успел надеть сверху зеленую ветровку; такая же была и на его партнере. Форменные, значит.

В тот момент, когда пожилые люди пересекали мостик, молодой показался из кустов. Оба гольфиста шли, не сбавляя шага, лишь поглядев на незнакомца с мимолетным интересом (судя по всему, к его одеянию или, может, к тому спокойствию, которое он собой олицетворял). Он шел с американцами на сближение, пока один из них на расстоянии примерно десяти шагов не спросил:

— Чем-то помочь, сынок?

И вот тогда он выпростал из-под дишдаша правую руку и выставил ее, словно что-то предлагая — оказалось, пистолет. Как-то отреагировать у гольфистов не было ни времени, ни шанса. Несколько сбитый с толку их одинаковыми длиннокозырыми бейсболками и зелеными ветровками, молодой человек выстрелил по обоим почти в упор.

Одна пуля пришлась «в молоко»; да и бог с ней. Две другие ударили сенатора в грудь и горло, убив на месте. Еще одна саданула в грудь второго игрока. Оба один за другим молча попадали. Тогда стрелок возвел глаза к пронзительно-синему утреннему небу и, пробормотав «Аллаху акбар», сунул ствол себе в рот и нажал на спусковой крючок.

Выстрелы расслышала четверка игроков, покидающих в эту минуту Кипарисовую лужайку. Позднее они рассказывали, что разом обернулись на шум и увидели, как черным сгустком на фоне синего неба хлестанула кровь из черепа убийцы, пустившего себе пулю в рот и рухнувшего наземь. Двое припустили туда бегом. Третий уже разворачивал свой бесшумный гольф-кар, направляясь туда же. Четвертый, застыв на несколько секунд с изумленно открытым ртом, выхватил сотовый и набрал «девять один один».

Звонок поступил на узел связи, расположенный за полицейским участком на Принсесс-Энн-роуд. Дежурная телефонистка приняла все детали и немедленно подала сигнал тревоги на территорию части и в отделение «Скорой помощи». И в той, и в другой работали опытные специалисты, которые не нуждались в разъяснениях, где находится гольф-клуб Принцессы Анны.

Первой на место прибыла машина полиции, патрулировавшая в районе Пятьдесят четвертой улицы. С Линкхорн-драйв полицейские завидели растущую толпу на четвертой лужайке и, не церемонясь, проехали по священному зеленому ковру площадки к месту преступления. Через десять минут из штаба осуществлять руководство туда прибыл дежурный детектив Рэй Халл. Люди в униформе уже оцепили объект, когда из медцентра Пайнхерст, что в пяти километрах на Вайкинг-драйв, прибыла машина «Скорой».

Было установлено, что двое из пострадавших мертвы. Первым был сенатор, которого Рэй Халл опознал по отдельным снимкам в прессе, а также по церемонии награждения местной полиции с полгода назад. Вторым (если «пострадавшим» можно назвать самого убийцу) был молодой человек с кустистой смоляной бородой, опознанный шалыми от ужаса гольфистами как стрелявший. Он тоже был мертв и лежал в шести метрах от своих жертв, по-прежнему сжимая в правой руке пистолет. Второй гольфист, тяжело раненный в грудь, все еще дышал. За дело взялись трое парамедиков, а также водитель «Скорой».

Уже при первом взгляде они определили, что из трех лежащих на притоптанной травке тел их внимания требует лишь одно; остальные два могут спокойно дожидаться транспортировки в морг. Нельзя было и транжирить время на попытку реанимировать раненого так, как это делается с утопающим или отравленным газом. У парамедиков это называется «грузись и вперед».

При них была МСЖ — мобильная система жизнеобеспечения, посредством которой пострадавший стабилизируется на отрезке пятикилометрового броска до больницы Вирджиния-Бич. Так что парамедики экстренно погрузили носилки с раненым и под вой сирены умчались прочь.

Расстояние до Первой Колониальной оказалось покрыто меньше чем за пять минут. Поутру машин на шоссе было мало: в выходные пробок здесь фактически не бывает. Сирена распугивала с дороги немногочисленные авто, а водитель «Скорой» всю дорогу утапливал педаль газа в пол.

Сзади двое парамедиков как могли стабилизировали раненого, который был ни жив ни мертв, в то время как третий впереди сообщал по рации все детали, какие только удалось обнаружить. А на входе в отделение неотложной помощи уже изготовилась в ожидании бригада травматологов. В здании больницы была готова операционная с бригадой хирургов в зеленых халатах. Бросив в столовой недоеденный завтрак, спешил на рабочее место дежурный хирург-кардиолог Алекс Маккрэй.

А на лужайке четвертой лунки остался детектив Халл, один на один с двумя телами, оравой растерянных и оторопелых жителей Вирджиния-Бич, а также с ворохом загадок. На момент, когда его ассистентка Линди Миллз записала имена и адреса, более-менее прояснились две вещи. Прежде всего, все очевидцы твердо сходились в том, что киллер был только один, причем сразу же после двойного убийства покончил с собой. Так что искать сообщников вроде как и не имело смысла, тем более после того, как невдалеке в кустах был обнаружен одноместный скутер.

Вторым «положительным моментом» было то, что все свидетели оказались внятными зрелыми людьми, дающими показания четко и надежно. А вот дальше шли сплошные загадки. И прежде всего: что здесь, черт возьми, произошло, и, главное, зачем? Ведь ничего, решительно ничего подобного не случалось прежде в тихом, сонном, законопослушном Вирджиния-Бич. Кто этот убийца, и кто тот человек, что сейчас борется за свою жизнь?

Детектив Халл вначале озадачился вторым вопросом. Кем бы ни был тот пострадавший, у него ведь наверняка есть дом, где его ждут жена, семья; кто-нибудь из родственников, коли на то пошло. Кстати, судя по той ране в грудь, родственники ему нынче к ночи могут срочно понадобиться — скорее всего, на предмет составления завещания.

Кто этот партнер сенатора, никто за полосатой лентой оцепления не знал. Бумажник и удостоверение личности если не остались в клубе, то уехали на «Скорой». Оставив Линди Миллз и еще двоих фиксировать рутинную информацию, Рэй Халл попросил, чтобы его немедленно отвезли на гольф-каре в помещение клуба. Там служитель с землистым лицом закрыл один из этих насущных вопросов. Партнер погибшего сенатора был отставным генералом-вдовцом, одиноко живущим в закрытом пансионате для престарелых в нескольких милях отсюда. Реестр членов в считаные секунды выдал точный адрес.

Халл позвонил на мобильник Линди. Одного из копов он попросил остаться с ней, а другого — прислать за ним патрульную машину.

По дороге детектив Халл переговорил по полицейской рации со своим начальством. Да, полиция займется СМИ, прибывающими уже сейчас с бездной вопросов, на которые еще ни у кого нет ответов. На полицию же возложена скорбная миссия поставить в известность жену покойного сенатора, пока та сама не услышала по радио.

Его в свою очередь проинформировали, что к месту происшествия выехала еще одна машина «Скорой» — проще говоря, труповозка, — которая заберет оба тела в больничный морг, где уже готовятся к вскрытию патологоанатомы.

— Прошу заняться прежде всего убийцей, — попросил Халл в рацию. — Этот его халат с ермолкой напоминают одежду мусульманского фундаменталиста. Действовал он один, но ведь на заднем плане может скрываться еще кто-то. Нам нужно знать, кем он был — одиночкой или орудовал в стае.

Находясь на выезде в доме у генерала, Халл запросил, чтобы у убийцы сняли отпечатки пальцев и прогнали через АСР — автоматическую систему распознавания, а скутер проверили в бюро выдачи прав штата Вирджиния. Да, сейчас выходные; ну так что делать, придется вызвать людей на работу. На этом детектив ушел со связи.

По огороженной территории гольф-клуба весть о трагедии, произошедшей на лужайке четвертой лунки, известной также как «Кипарисовая», определенно еще не разнеслась. Среди лужаек и деревьев здесь находилось с четыре десятка бунгало для пенсионеров, наряду с центральным озерком и домом управляющего.

Управляющий недавно окончил свой поздний завтрак и сейчас собирался постричь газон. Он побелел как полотно, тяжело опустился на садовый стул и раз шесть с расстановкой, тяжелым шепотом пробормотал: «О, боже мой». Наконец, справившись со свалившейся новостью, он снял у себя с доски запасной комплект ключей и провел детектива Халла к генеральскому бунгало.

Оно стояло — аккуратное, ухоженное — на четверти акра подстриженного газона, опоясанного цветущим кустарником в керамических вазах. Со вкусом и вместе с тем не слишком трудозатратно. Внутри все прибрано, опрятно; жилище человека, привыкшего к порядку и дисциплине. Халл приступил к малоприятному занятию: шариться в частной жизни другого человека. Управляющий помогал чем мог.

Этот генерал морской пехоты поселился здесь лет пять назад, вскоре после того как его жена умерла от рака.

— Семья? — осведомился Халл.

Он перебирал содержимое ящиков стола в поисках писем и страховых полисов, указывающих на наличие хоть каких-то близких родственников. Похоже, генерал был из тех, кто самые приватные свои документы хранит у юриста или в банке. Между тем управляющий созвонился с близким приятелем генерала из числа соседей — пенсионера-архитектора, который жил здесь с женой и частенько зазывал к себе друга-отставника отведать истинно домашней вкуснятины.

Взявший трубку архитектор потрясенно выслушал известие и засобирался тотчас, без промедления ехать прямиком в ту больницу, но тут трубку перехватил детектив Халл и отговорил его от этого поступка: к раненому все равно не пустят. «Но, быть может, у генерала есть какие-нибудь близкие родственники?» — поинтересовался детектив. «Есть две дочери где-то на западе, — прозвучало в ответ, — и еще сын, служит в морской пехоте в звании подполковника». Но где именно, архитектор понятия не имел.

У себя в отделе Халл воссоединился с Линди Миллз и своим автомобилем без опознавательных знаков. А заодно с последними новостями. Найденный скутер пробили по компьютеру. Он принадлежал двадцатидвухлетнему студенту с явно арабским — или во всяком случае ближневосточным — именем. Сам молодой человек был гражданином США и раньше проживал в Дирборне, штат Мичиган, а теперь — точнее, до этого дня — обучался в технологическом колледже в двадцати километрах от Норфолка. Бюро транспортных средств переслало фото с выданных ему прав.

На нем не было кустистой смоляной бороды, а лицо было в целости; совсем не то, что Рэй Халл увидел на траве лужайки. Там лицо было страшно искажено ударом пули и давлением пороховых газов, начисто снесшими затылок. Тем не менее сходство было налицо.

Халл связался со штабом Корпуса морской пехоты США, что расположен по соседству с Арлингтонским кладбищем, буквально через реку Потомак от Вашингтона. В разговоре детектив проявил упорство, заявив, что будет ждать на проводе, пока с ним не заговорит офицер, отвечающий за связь с общественностью. Им оказался какой-то майор. Ему Халл объяснил, кто он, откуда звонит, и вкратце то, что произошло пять часов назад на площадке гольф-клуба Принцессы Анны.

— Нет, — сказал он, — до понедельника я ждать не буду. Не могу. Где он, мне без разницы. Мне просто нужно его слышать. Сейчас, майор, сейчас. Вы поймите: будет чудом, если его отец дотянет до рассвета.

Последовала долгая пауза. Наконец голос на том конце произнес простую фразу:

— Будьте на проводе, детектив. Я или кто-то от моего имени выйдет на вас сразу, как только появится возможность.

Звонок последовал через пять минут. Голос был другой: еще один майор, на этот раз из отдела кадров.

— С офицером, которого вы желаете слышать, нет связи, — коротко сообщил он.

Халл начинал понемногу вскипать:

— Послушайте. Если он не в открытом космосе и не на дне Марианской впадины, то связь с ним есть. И мы оба это знаем. У вас есть мой номер мобильного. Прошу вас передать его ему, вместе с просьбой перезвонить мне, причем как можно скорее.

С этими словами он повесил трубку. Пускай теперь морпехи шевелятся.

Прихватив с собой Линди, он выехал из отдела, на перекус прихватив шоколадный батончик и банку колы. До свидания, здоровое питание. По Первой Колониальной он свернул на боковую дорогу со странным названием Болотные Огни и по ней доехал до больничной травматологии. Первой остановкой стал морг, где патологоанатомы уже заканчивали работу.

На стальных лотках лежали два прикрытых простынями тела. Ассистент как раз собирался отправить их в холодильное отделение. Медэксперт остановил его и отдернул простыню на одном из них. Детектив Халл пристально вгляделся в молодое лицо — жутко обезображенное, но все же узнаваемое и сличимое с присланным из бюро фото. Спутанная борода торчит чумазым веником, глаза прикрыты.

— Вы успели выяснить, кто это? — спросил медэксперт.

— Да.

— Получается, вы знаете больше моего. Но все равно мне кажется, что я могу вас удивить. — Он стянул простыню до щиколоток. — Что-нибудь замечаете?

Рэй Халл всмотрелся еще раз долгим изучающим взглядом.

— На теле нет растительности. Только борода.

Медэксперт снова набросил простыню и кивнул ассистенту: можно отправлять труп в холодильник.

— Сам я этого никогда не видел, только на экране. Два года назад на семинаре по исламскому фундаментализму. Знак ритуального очищения, подготовка к переходу в мусульманский рай.

— Бомбист-убийца?

— Киллер-самоубийца, — поправил медэксперт. — Погуби какого-нибудь важного прислужника Большого Шайтана, и врата вечного блаженства откроются входящему в них мученику-шахиду. Мы в Штатах об этом постулате особо не знаем, но он довольно распространен на Ближнем Востоке, в Пакистане и Афганистане. У нас об этом в рамках семинара была лекция.

— Но он родился и вырос здесь, — заметил Халл.

— Значит, его кто-то обратил, — парировал медэксперт. — Кстати сказать, ваши криминалисты уже сняли и забрали отпечатки пальцев. Кроме этого, на нем ничего не было. Кроме пистолета, который сейчас, я полагаю, у баллистиков.

Следующая остановка у детектива Халла была наверху. Доктора Алекса Маккрэя он застал в кабинете, за остывшим столовским сэндвичем с сыром и тунцом.

— Что хотите знать, детектив?

— Всё, — ответил Халл.

Хирург так и сделал: взял и все выложил.

Когда тяжелораненого генерала внесли в реанимацию, доктор Маккрэй распорядился насчет немедленного внутривенного вливания. Затем он замерил основные показатели состояния организма: насыщение тканей кислородом, пульс и давление.

Анестезиолог проверил и счел хорошим венозный доступ через яремную вену, куда тут же был подведен большого сечения катетер с капельницей, а следом два пакета крови первой группы отрицательного резус-фактора для медицинской поддержки. Затем образец крови пациента был направлен в лабораторию для перекрестной пробы.

Неотложной задачей доктора Маккрэя при кратковременной стабилизации пациента было выяснить, что происходит у того внутри грудной клетки. Было ясно, что пуля угнездилась там: входное отверстие раны четко различалось, в то время как выходного не было видно. После коротких дебатов, использовать лучше рентген или томограф, решено было тело с каталки не снимать и использовать рентген, сунув пластину под бесчувственное тело и сделав снимок сверху.

Выяснилось, что пуля попала генералу в легкое и застряла вблизи хилуса (корня легкого). Это открывало три варианта, все три из них рискованные. Можно было сделать операцию с использованием искусственного кровообращения, но от этого могло еще сильнее пострадать легкое.

Второй вариант — срочная инвазивная операция с целью извлечения пули. Но она также подразумевала большой риск (истинный масштаб повреждения был все еще не ясен) и могла оказаться фатальной.

Доктор остановился на третьем: сутки подождать без дальнейшего вмешательства в надежде, что, хотя на данный момент восстановление жизненных функций налагает на организм старика тяжелейшее бремя, при дальнейшем реанимировании и стабилизации он все же сможет слегка окрепнуть. Тогда инвазивную хирургию можно будет применить с большей надеждой на выживание пациента.

Когда решение было принято, генерала перевели в интенсивную терапию, где он на момент разговора детектива с хирургом и лежал, опутанный гирляндой трубок.

С одного бока к шее подходила система для внутривенного вливания, с другого крепился катетер. К ноздрям были подведены кислородные трубки, постоянно подающие кислород. На прикроватном мониторе, пульсируя в такт сердцу, виднелись показатели кровяного давления и пульса.

Наконец, под левой подмышкой, между пятым и шестым ребром, помещался грудной дренаж. Он перехватывал постоянный отток воздуха из проколотого легкого и направлял его в большую, на треть заполненную водой стеклянную колбу на полу. Таким образом вытесненный воздух, покидая грудину, попадал под воду и пузырями поднимался на поверхность. При этом он не мог возвращаться в плевральную полость, поскольку это разрушило бы легкие и убило пациента. А так раненый мог продолжать вдыхать кислород через приставленные к ноздрям трубки.

Получив заверение, что в ближайшие дни легче попасть живьем в рай, чем повидаться с генералом, детектив Халл покинул здание больницы. На парковке возле приемного покоя он попросил Линди повести машину: надо было сделать кое-какие звонки.

Первым делом Халл позвонил в колледж Уиллоуби, где обучался Мохаммед Барре, давешний убийца. Детектива соединили с деканом факультета. На вопрос, действительно ли мистер Барре является студентом Уиллоуби, та сказала, что безусловно да. Когда же ей было рассказано о происшествии на площадке гольф-клуба Принцессы Анны, декан ошеломленно смолкла.

Достоянием гласности информация об утреннем убийстве еще не стала. Халл сказал, что через двадцать минут будет в колледже. Декана он попросил к этому времени подготовить всю информацию о студенте, а заодно обеспечить доступ в место его проживания. И, разумеется, никого пока не ставить в известность, в том числе и родителей студента в Мичигане.

Второй звонок был в отдел дактилоскопии. Да, там получили из морга первоклассные отпечатки, все десять, и провели их через автоматическую систему распознавания. Совпадений нет; при жизни студент в системе определенно не значился. Будь он иностранцем, в службе иммиграции хранилось бы его досье, заведенное в день подачи заявления на визу. Скорее всего, молодой мистер Барре был сыном родителей-эмигрантов. Но из какой страны? И каким мусульманином — урожденным или неофитом, сменившим имя?

Затем последовал звонок к баллистикам. Что за пистолет? Автоматический «Глок-17» швейцарского производства, с полным магазином, израсходовано пять патронов. Сейчас службисты пытались отследить зарегистрированного владельца — фамилия явно не Барре, живет в пригороде Балтимора, штат Мэриленд. Тогда что, пистолет украден? Перекуплен? За выяснением незаметно прибыли в колледж.

Мертвый студент оказался выходцем из Сомали. Те, кто знал его по Уиллоуби, заявили, что с полгода назад с ним начало происходить что-то странное. Из общительного, активного, хорошо успевающего студента он превратился в молчаливого, замкнутого в себе нелюдима. Думали, что это на почве религии. В кампусе жило еще два студента-мусульманина, однако с ними подобного превращения не произошло.

Вместо джинсов с майками и ветровок покойный начал носить долгополые одежды, пять раз на дню стал отлучаться с занятий на молитвы. В общем-то, к этому отнеслись с пониманием: ну уверовал человек, с кем не бывает. Веротерпимость превыше всего. Да, и еще он отрастил окладистую бороду.

Рэй Халл поймал себя на том, что уже второй раз на дню роется в чужих личных вещах. Правда, здесь все обстояло несколько иначе. Помимо учебников по специальности, в комнате обнаружилось множество исламистских текстов, в том числе на арабском. В арабской вязи детектив Халл ничего не смыслил, но все те книжки аккуратно собрал. Ну а венцом всему был ноутбук; по крайней мере, Рэй Халл знал, как с ним обращаться.

Проповедь за проповедью — не на арабском, а на самом что ни на есть чистом, убедительном английском. Лицо в полумаске, истово горящие глаза, призывы подчинить себя воле Аллаха, быть готовыми ради Него на жертвенность. Сражаться ради Него, гибнуть во имя Его. Но главное — убивать, убивать в угоду Ему.

О Проповеднике детектив Халл никогда не слышал, но оказался под впечатлением. Ноутбук он замкнул с легким щелчком, как створки раковины или старомодный кошелек. Все это добро он взял с собой, составив подробную опись конфискованного, и покинул колледж, дав разрешение проинформировать родителей покойного, но непременно сделать звонок ему, детективу Халлу, когда они назовут дату своего прибытия на юг за вещами своего сына. Полицию Дирборна он между тем проинформировал лично и, прихватив с собой два полных мусорных мешка книг, брошюр, а также ноутбук верующего студента, возвратился к себе в полицейскую управу.

В компьютере было и кое-что еще — скажем, электронная рассылка с объявлением: «Куплю пистолет, можно с рук». Что, видимо, и состоялось — без всякого оформления документов, что грозило продавцу серьезным обвинением, но это будет потом.

Примерно в восемь вечера у Халла зазвонил мобильный, и голос в трубке представился сыном раненого генерала. Своего местонахождения этот человек не назвал, сказав лишь, что получил известие и сейчас уже летит на вертолете.

Успели сгуститься сумерки; возле полицейского управления была площадка, куда в принципе можно сесть, но без подсветки снизу.

— Где у вас ближайшая база морской пехоты? — осведомился голос.

— «Океания», — назвал Халл. — Но вы можете добыть разрешение на посадку там?

— Могу, — отчеканил голос. — Через час там буду.

— Я вас встречу, — сказал Халл.

Пока он ждал, с полчаса просматривал полицейскую отчетность по стране на предмет аналогичных убийств в недавнем прошлом. На удивление, их насчитывалось аж четыре; убийство на площадке для гольфа было пятым. В двух из перечисленных четырех случаев убийцы после совершения преступления сразу кончали с собой. Двое других сдались живыми и сейчас дожидались суда за убийство при отягчающих обстоятельствах. Почерк везде был одинаков: работа в одиночку. И все до единого были в свое время обращены в ультраэкстремизм посредством интернет-проповедей.

Генеральского сына Халл встретил на территории «Океании» в девять и оттуда повез в больницу. По пути он изложил весь ход событий, начиная с семи тридцати утра. Гость дотошно расспросил его о характере находок в общежитской комнате Мохаммеда Барре.

— Проповедник, — буркнул он, выслушав.

Детектив Халл, решив, что речь идет о профессии, а не о позывных, кивнул:

— Видимо.

К больнице подъезжали в молчании.

Кто-то в регистратуре предупредил о прибытии сына пациента, лежащего в отделении интенсивной терапии, и вниз из кабинета спустился сам Алекс Маккрэй. По пути на этаж он объяснил всю серьезность обстоятельств, мешающих проведению операции.

— Надежды на выздоровление самые призрачные, — сказал он. — Все висит на волоске.

Сын вошел в палату. Бесшумно пододвинув стул, в синеватом свете ночника он оглядывал заостренное морщинистое лицо в сплетении проводов и трубок, жизнь в которое подкачивали машины. Он просидел рядом всю ночь, держа квелую ладонь полубездыханного отца в своей.

Около четырех утра глаза спящего открылись. Пульс участился. Сын не видел того, что на полу за кроватью стоит стеклянная колба, которая сейчас быстро пунцовела от прибывающей артериальной крови. Где-то в недрах грудины лопнул крупный сосуд. Генерал истекал кровью настолько быстро, что спасти его ничто не могло.

Ощутив у себя на руке легкое пожатие, задремавший было сын вскинул голову.

Отец неподвижно смотрел в потолок; губы чуть шевелились.

— Всегда верен, сынок, — прошептал он.

— Всегда верен, папа.

Изломы синусоид на мониторном экранчике постепенно сгладились в прямую линию; прерывистый писк перешел в сплошной и какой-то заунывный зуммер. В палату скорым шагом вошла бригада дежурных медиков; с ними был и Маккрэй. Словно не замечая сидящего, он прошел мимо и поглядел на колбу за кроватью, после чего, подняв руку, нежно качнул головой. Бригада медиков тактично удалилась.


Спустя несколько минут сын поднялся и покинул отделение интенсивной терапии, по пути молча кивнув хирургу. Вызванная в палату медсестра надвинула на лицо лежащего простыню. Сын, внезапно отяжелевшим шагом одолев четыре лестничных пролета, спустился на парковку.

В стоящей метрах в двадцати машине, что-то смутно почувствовав, вышел из легкой дремоты детектив Халл. На полпути через парковку сын генерала остановился и поглядел наверх, в темное ночное небо. До рассвета оставалась еще пара часов. Луна успела сесть, и небосвод было иссиня-черным; серебристыми гвоздиками поблескивали в вышине звезды — жесткие, яркие, вечные.

Эти же звезды, только неразличимые в выцветшей небесной синеве, смотрели, должно быть, и на другого человека, который сейчас призрачно присутствовал посреди далекой каменистой пустыни.

Ну а тот, который рядом, глядя на звезды, что-то произнес — вирджинский детектив не расслышал, что именно.

Между тем Ловец произнес следующее:

— Ты задел меня за живое, Проповедник. Живое, и очень личное.

Часть вторая

Вендетта

Глава 04

В мире кодовых имен с целью сокрытия имен подлинных Ловец дал своему новому помощнику позывные «Ариэль». Имя персонажа из шекспировской «Бури» слегка забавляло: летающий по пространству невидимый шалун, которому ничего не стоит выкинуть любой фортель, какой заблагорассудится.

И неважно, что Роджер Кендрик влачил в бренном мире довольно унылое существование: в мире виртуальном, сидя перед сундуком с головокружительными богатствами, обеспеченными за счет государства, он преображался до неузнаваемости. Как справедливо заметил тот технарь из Форт-Мида, паренек становился поистине асом заоблачных высот, причем за штурвалом лучшего перехватчика, какой только был нынче по карману американскому налогоплательщику.

Два дня он провел за изучением созданной Проповедником программы, позволяющей маскировать ай-пи адрес и, таким образом, свое местоположение. Посмотрел он также и проповеди, которые уже изначально убедили его вот в чем. Компьютерным гением был не тот яркоглазый, проповедующий религиозную ненависть силуэт в маске. Где-то там за виртуальной ширмой скрывался другой — настоящий противник Ариэля; вражеский ас на бреющем полете, опытный, увертливый, способный улавливать любую ошибку и укрываться таким образом от атаки.

На самом деле киберврагом Ариэля был Ибрагим Самир, уроженец Британии иракского происхождения, обучавшийся в ИНТМУ — Институте науки и техники при Манчестерском университете. Хотя Кендрик, разумеется, этого не знал и звал его про себя «Троллем».

Это он, Тролль, придумал использовать прокси-серверы для создания ложных ай-пи адресов, за которыми мог скрывать свое реальное местонахождение его хозяин. Но ведь где-то, в самом начале этих проповедей, должен был находиться подлинный ай-пи, обзаведясь которым, можно было отслеживать источник рассылки на любом краю земли.

Довольно быстро сложилось понимание, что у интернет-проповедника есть и группа приверженцев: учеников-энтузиастов, контактирующих со своим гуру по имэйлу. Что ж, имело бы смысл к ним примкнуть.

Хотя понятно, что Тролля не обставить, если не выработать себе безупречное во всех отношениях «второе Я». И Ариэль создал образ молодого американца по имени Фахад — сына эмигрантов из Иордании, рожденного и выросшего под Вашингтоном. Но вначале надо было все как следует изучить; так сказать, наработать материал.

За основу Ариэль взял биографию давно почившего террориста аз-Заркауи — иорданца, возглавлявшего «Аль-Каиду» в Ираке до того дня, как тот оказался уничтожен двумя бомбами, сброшенными с американского истребителя-бомбардировщика. Биография террориста подробнейше излагалась в Интернете. Родом он был из иорданского городка Зарка. Ариэль создал образы обоих «своих» родителей из того же городка, где он якобы жил на той же улице. При вопросах он мог описать ее по информации из сети. Создал он и «себя», родившегося у папы с мамой через два года после их переезда в США. Для описания школьных будней он взял свою реальную школу, в которую, кстати, ходило несколько мусульманских мальчиков.

По международным интернет-курсам он подучил ислам; рассказал о мечети, которую якобы посещает с родителями, а также назвал имя проповедующего там имама. После этого он обратился с просьбой о принятии в число последователей Проповедника. Последовали вопросы — не от самого Тролля, а от одного из учеников в Калифорнии. Фахад-Ариэль на них ответил. Последовали дни ожидания. Наконец он оказался принят. Все это время Ариэль держал наготове свой скрытый малвер-вирус.


В деревне неподалеку от Газни, центра одноименной афганской провинции, в неоштукатуренной комнате сидели четверо талибов. Сидели по привычке на полу, кутаясь в накидки и долгополые халаты: несмотря на май, с гор дул холодный ветер, а отопления в кирпичном здании управы не было.

Сидели там также трое правительственных чиновников из Кабула и двое ферингхов (офицеров НАТО). Горцы по самой своей природе были скупы на слова и неулыбчивы. До этого фирингхов они видели единственно через прицел «калашникова». Но то была жизнь, с которой они своим приходом в деревню намеревались расстаться. С некоторых пор в Афганистане действовала малоизвестная программа с символичным названием «Реинтеграция», запущенная в обиход британским генерал-майором Дэвидом Хуком.

Прогрессивно мыслящие умы из военного ведомства давно смекнули, что счет по головам убитых талибов ни к чему не приведет. Сколько бы англо-американское командование ни тешило себя отчетами насчет «устранения» стольких-то мусульманских боевиков — ста, двухсот, трехсот, — на их месте все равно появляются новые.

Одни традиционно берутся из среды афганских дехкан. Другие идут в моджахеды по причине того, что кто-то из их родственников (а родственные кланы в патриархальных горских общинах могут иной раз насчитывать до трехсот человек) оказался убит сбившейся с курса ракетой, ошибочно сброшенной бомбой или шальным артиллерийским снарядом; другим сражаться приказывают старейшины их родов. Как правило, это молодежь, не более чем вчерашние мальчишки.

Сюда же можно отнести студентов из Пакистана, гуртами прибывающих из своих медресе, где они на протяжении лет не изучали ничего, помимо Корана, да еще внимали экстремизму имамов, навязчиво поучающих их сражаться и погибать во имя Аллаха и его пророка.

Однако армия «Талибана» устроена весьма своеобразно. Ее части накрепко привязаны к местностям, откуда они родом. Их вера и верность своим бывалым командирам безгранична, подчинение беспрекословно. Убрать бывалых, перековать командиров, сойтись со старейшинами кланов — и вся пылавшая доселе огнем провинция просто выйдет из войны.

Годами британские и американские спецагенты под видом моджахедов скрытно кочевали по нагорьям, устраняя боевиков крупной и средней руки, мелкую же сошку не трогая из соображений, что она к террору по большей части не причастна.

В параллели с ночными охотниками, программа «Реинтеграция» была нацелена на переубеждение ветеранов, готовых принять оливковую ветвь мира от центрального правительства в Кабуле. В день, о котором идет речь, генерал-майор со своим ассистентом-австралийцем Крисом Хокинсом представляли ту самую ячейку реинтеграции, прибывшую по договоренности в деревню Кала-и-Зай. А у стены, ссутулясь, сидели четверо немолодых талибских старшин, которые поддались на уговоры и спустились с гор для возвращения к мирной сельской жизни.

Как известно, клева без наживки не бывает. Каждый «реинтегрант» должен был пройти курс деидеологизации, а за это он получал бесплатный дом, отару овец для возвращения к мирному скотоводству, амнистию, а также денежное довольствие в афгани, равное ста долларам в неделю. Целью встречи этим ярким, хотя и кусачим майским утром, была попытка убедить ветеранов «Талибана», что вся та религиозная баланда, которую им годами травили, на самом деле не более чем профанация.

Поскольку эти люди говорили на пушту, да к тому же были неграмотны, Коран для чтения был им недоступен. Как и все террористы неарабского происхождения, они довольствовались лишь тем, что принимали на слух и на веру от инструкторов-джихадистов, хитро маскирующихся под мулл и имамов, кем они, разумеется, не являлись. А потому здесь присутствовал пуштунский мулла — он же маульви, — чтобы разъяснить соплеменникам, как их обманули. Что Коран на самом деле — это книга мира, где об убийстве повествуется всего в нескольких сурах, которые террористы намеренно выдирают из контекста и трактуют на свой лад.

В углу стоял телевизор, предмет немого восхищения горцев. Показывал он, понятно, не телепередачи, а ДВД из подсоединенного к нему плеера. Оратор с экрана вещал на английском, а мулла пультом ставил изображение на «паузу» и, переведя слова мнимого проповедника, растолковывал, как и чем его словеса противоречат Святому Корану, а значит, неугодны и противны Аллаху.

Одним из четверых сидящих был Махмуд Гул — полевой командир, воевавший еще до событий Одиннадцатого сентября. Ему еще не было пятидесяти, но тринадцать лет в горах его преждевременно состарили: лицо под черным тюрбаном было изборождено морщинами, суставы пальцев разбухли и саднили от набирающего силу артрита.

В моджахеды он пошел по зову сердца, но не из ненависти к британцам или американцам, которые, по его мнению, избавили его народ от шурави. О бен Ладене с его арабами Махмуд Гул знал немногое, а к тому, что знал, относился скептически. Он слышал о злодеяниях, которые те учинили тогда, в сентябре 2001-го, в далекой Америке, и осудил их. К «Талибану» же он примкнул для того, чтобы сражаться с таджиками и узбеками из Северного Альянса.

Вина же американцев состояла в том, что они не чтили закон пуштунвали — святое правило отношений между хозяином и гостем, которое категорически запрещало Мулле Омару предавать своих гостей из «Аль-Каиды» их сомнительному милосердию. И вот они вторглись в его страну. И из-за этого он с ними сражался и сражается до сих пор. Точнее, сражался до сегодняшнего дня.

Себя Махмуд Гул ощущал старым и усталым. Он видел смерть многих людей. Тех из них, чьи раны были настолько плохи, что лишь продлевали им муки на считаные часы или дни, он из жалости приканчивал сам.

Британцев с американцами он тоже убивал, но сейчас уже не помнил, сколько именно. Его старые кости ныли и саднили, а руки постепенно превращались в клешни. Но особенно его донимала давняя трещина в бедре, и особенно долгими зимними ночами. Половина его родни была мертва, а внуков он видел лишь набегами и урывками, в спешных ночных визитах, когда надо было убираться обратно в пещеры, пока не рассвело.

Он хотел выхода. Тринадцать лет — срок достаточный. Не за горами лето. Так хотелось открыто сидеть на ласковом солнышке и играть с внучатами… И чтобы дочери о нем заботились, кормили, ведь дело к старости… И Махмуд Гул решил принять предложение правительства насчет амнистии, дома, овец и денежного довольствия. Даже если ради этого надо было выслушивать глупца-муллу и непонятное блеянье того вещателя в маске.

Когда телевизор выключился и мулла отбубнил свое, Махмуд Гул буркнул что-то на пушту. Рядом сидел Крис Хокинс, в целом владевший этим языком; правда, сельский диалект Газни был для понимания непрост: ухо вроде ловит, а смысла толком не разобрать. Когда с окончанием лекции мулла засеменил к своей машине с телохранителями, подан был чай — крепкий, черный. У офицеров-ферингхов оказался при себе и сахар. Это хорошо.

Капитан Хокинс присел на пол рядом. Какое-то время они прихлебывали обжигающе горячий чай в непринужденном молчании. Затем австралиец спросил:

— Что вы сказали, когда закончилась лекция?

Махмуд Гул повторил свою фразу. Произнесенная медленно и не под нос, она означала следующее:

— Тот голос мне знаком.

Крису Хокинсу в Газни предстояло пробыть еще два дня, в один из которых надо было съездить на еще одну встречу по реинтеграции. А затем обратно в Кабул. Там в британском посольстве у него был знакомый, наверняка связанный с МИ-6. Надо бы ему об этом пробросить.


В своей оценке Тролля Ариэль оказался прав. Иракец из Манчестера был поистине одержим честолюбием. В интернет-пространстве он был лучшим — и знал это. Всё в виртуальном мире, к чему только прикасалась его рука, имело на себе кичливую печать непревзойденности. Он на ней настаивал, провозглашал. Эдакий чванливый экслибрис: «Вот вам. Теперь понятно, кто я?»

Он не только записывал выступления Проповедника, но и самолично рассылал их по всему свету на бог весть сколько компьютеров. Он же заведовал растущей фанатской базой. Прежде чем удостоить кандидата ответа или коммента, он подвергал его дотошной проверке. Так уж случилось, что с темного чердачка в далеком Кентервилле к нему в программу проник малозаметный вирус. Эффект сработки, как и рассчитывал засыльщик, начал прослеживаться через неделю.

Малвер Ариэля подействовал так, что троллевский веб-сайт начал слегка подвисать — по чуть-чуть, но с досадной периодичностью. В результате при передаче картинка и голос Проповедника стали, на мгновение замирая, комично подергиваться. Эти отклонения от нормы, разумеется, не укрылись от внимания Тролля. Подобное было для него неприемлемым. Оно раздражало; более того, бесило.

Попытка скорректировать оплошность оказалась безуспешной. Не оставалось, видимо, ничего иного, как вместо веб-сайта № 1 создать веб-сайт № 2. Что он и сделал. После чего на новый сайт предстояло перетянуть и контент вместе с фан-базой.

До создания нового прокси-сервера с ложным ай-пи адресом он располагал адресом настоящим — тем, что служил на манер почтового. Но для переноса со страницы на страницу всего контента ему надо было пройти через свой подлинный ай-пи. Операция занимала буквально сотую долю секунды, а то и меньше.

Ровно на эту наносекунду и обнажился настоящий ай-пи. Мелькнул и пропал. Но именно этой наносекунды и дожидался Ариэль. Открывшийся ай-пи адрес выдал ему страну, а также имя владельца: «Франс Телеком».

Если перед Гэри Маккинноном не устояли суперкомпьютеры НАСА, то уж база данных «ФТ» перед Ариэлем не продержалась и подавно. Через день он уже разгуливал по ней как у себя по чердаку, никем не замечаемый и вне подозрений. Вышел он из нее не хуже заправского домушника: без следа, ничего не потревожив. А при нем теперь были широта и долгота: город.

Хотя предстояло еще связаться с полковником Джексоном. Передавать ему информацию по имэйлу было неосмотрительно: все прослушивается и проглядывается.


Капитан-австралиец был прав сразу по двум моментам. Случайную ремарку ветерана-талиба действительно не мешало довести до сведения того знакомого. А знакомый, в свою очередь, и в самом деле был частью большого и активного аппарата британской разведки при посольстве. Так что поступившим фрагментом информации занялись сразу. Она шифрограммой ушла в Лондон, а оттуда — в СОТП.

Стоит упомянуть, что в Британии с подачи этого безликого и безымянного Проповедника произошло уже три преднамеренных убийства. А также, что по всем союзническим разведкам уже была разослана просьба о всемерном содействии. Учитывая то, что Проповедник подозревался прежде всего в пакистанском происхождении, предупреждения были разосланы в первую очередь филиалам британских разведслужб в Кабуле и Исламабаде.

Меньше чем через сутки с авиабазы Эндрюс под Вашингтоном взлетел принадлежащий ОКСО «Гольфстрим-500» с единственным пассажиром на борту. Произведя дозаправку на базе Фэрфорд в британском Глостершире, он затем еще раз заправился на крупной американской базе в Дохе. Третьей остановкой стала база, которую Штаты все еще удерживали в пределах обширного Баграма, к северу от Кабула.

В Кабул Ловец решил не ездить: не было нужды. К тому же его самолету лучше и надежней было находиться под охраной в Баграме, чем в кабульском аэропорту. А вот его требования были высланы заранее. Если у программы «Реинтеграция» и были какие-то финансовые ограничения, то к ОКСО они не относились. Включалась всемогущая власть доллара. В Баграм на вертолете был доставлен капитан Хокинс. После дозаправки тот же вертолет доставил их вместе с командой рейнджеров-телохранителей в Кала-и-Зай.

Было слегка за полдень, когда они приземлились возле убогого кишлака. Махмуда Гула они застали за занятием, о котором тот давно мечтал: играл на солнышке с внучатами.

При виде рокочущего «черного ястреба» и ссыпающихся с посадочного пандуса солдат все женщины разбежались по глинобитным лачугам. Захлопали двери и ставни. На единственной улице деревушки остались каменнолицые мужчины, с молчаливой грозностью наблюдающие, как ферингхи входят в их родовое гнездо.

Рейнджерам Ловец приказал остаться у винтокрылой машины. С Хокинсом в качестве проводника и переводчика он двинулся о улице, кивая по ходу на обе стороны в традиционном «саламе». В ответ лишь несколько скупых кивков. Где живет Махмуд Гул, австралиец знал.

Пожилой моджахед сидел снаружи. Детишки вокруг испуганно разбежались; осталась лишь девчушка-трехлетка, которая, припав к дедовой накидке, смотрела на пришельцев распахнутыми глазами, в которых стояло скорее удивление, чем боязнь. Двое белых сели, скрестив ноги, напротив и учтиво кивнули ветерану. Тот тоже ответил кивком.

Бывший воитель оглядел улицу в оба конца. Солдат там видно не было.

— У вас нет страха? — невозмутимо спросил ферингхов Махмуд Гул.

— Я думаю, что пришел гостем к мирному человеку, — произнес Ловец. Хокинс перевел его слова на пушту. Моджахед кивнул и крикнул что-то вдоль улицы.

— Он говорит, что деревня вне опасности, — перевел вполголоса Хокинс.

С паузами только на перевод Ловец напомнил Гулу о той встрече с ячейкой «Реинтеграции» после пятничной молитвы. Непроницаемые темно-карие глаза афганца недвижно смотрели из-под бровей. Наконец он кивнул.

— Лет прошло много, но это был тот же голос.

— По телевизору он говорил на английском. Ты английского не знаешь. Почему ты думаешь, что это он?

Махмуд Гул пожал плечами.

— У меня на голоса память, — изрек он как истину в последней инстанции.

У музыкантов способность улавливать и в точности воспроизводить звуковые тона именуется «абсолютным слухом». Махмуд Гул хотя и был неграмотным дехканином, но его убежденность, если она обоснована, указывала именно на такую способность.

— Прошу тебя, расскажи мне, как у вас сложилось знакомство.

Пожилой моджахед умолк; взгляд его упал на сверток, который американец нес с собой по улице.

— Время подарков, — шепнул австралиец.

— Ах да, — спохватился Ловец, спешно сдергивая завязку. Он расстелил на земле подношение. Два пледа из сувенирной лавки американских индейцев: снаружи кожа бизона, а внутри теплая байковая подкладка.

— В прежние времена народ моей страны охотился на бизонов ради мяса и шкур. Это самые теплые шкуры из всех, что известны людям. Завернись в них в холода. Одну расстели снизу, а другой укройся сверху. И ты никогда не будешь мерзнуть.

Задубелое от солнца и морозных ветров лицо моджахеда расплылось в улыбке, какую капитан Хокинс видел у него впервые. Зубов у Махмуда Гула осталось всего четыре, но для широкой ухмылки их вполне хватало. Пальцы его пробежались по мягкой коже, ласковой байке. Пожалуй, и драгоценный ларец Царицы Савской не мог бы доставить ему большего блаженства. И он заговорил:

— Это было в войну против американцев, вскоре после того, как они пошли на Муллу Омара. Как раз тогда из своего змеиного гнезда на северо-востоке к нам поползли узбеки и таджики. С ними бы мы сладили, но их опекали американцы, и ферингхи направляли свои самолеты, налетавшие с неба с ракетами и бомбами. Американские солдаты могли как-то разговаривать с самолетами и сообщать, где мы находимся, так что бомбы падали прямо на нас. Редко когда мимо. Было очень плохо.

К северу от Баграма, при отступлении вниз с перевала Саланг, я оказался на открытом месте, и там меня взялся обстреливать военный самолет. Я прятался за камнями, а когда он улетел, я увидел, что бедро у меня изорвано пулей. Мои люди отнесли меня в Кабул. Там меня погрузили на грузовик и отправили дальше на юг.

Мы прошли через Кандагар и возле Спин Болдака перешли границу Пакистана. Они были нашими друзьями и дали нам убежище. Мы пришли в Кветту. Там мою рану на бедре впервые осмотрел врач.

Весной я снова начал ходить. В те дни я был молод и силен, так что кости залечивались хорошо. Но все равно была сильная боль, и я хромал с костылем. Весной меня пригласили в шуру Кветты, в сам совет Муллы Омара.

Все той же весной из Исламабада в Кветту, на переговоры с Муллой, прибыла делегация. Там были два генерала, которые не говорили на пушту, только на урду. И один из их офицеров привез с собой сына, совсем еще мальчика. А он на пушту говорил хорошо, с акцентом сиаченского высокогорья. Он переводил для пенджабских генералов. Они нам сказали, что будут делать вид, будто работают с американцами, но нас ни за что не бросят и не допустят, чтобы движение талибов было уничтожено. И слово свое они держали.

И вот там я разговаривал с тем юношей из Исламабада, который недавно говорил в телевизоре. Только теперь этот юноша в маске. Глаза у него, я помню, были янтарного цвета.

Ловец поблагодарил, и они с Хокинсом тронулись в обратный путь. Улица вела прямиком к пандусу вертолета. Мужчины на пути стояли или сидели, молча глядя незваным гостям вслед. Втихомолку поглядывали из-за ставен женщины. Из-за своих отцов и дядьев пугливо выглядывали дети. Но враждебности никто не выказывал.

Рейнджеры стояли полукругом. Обоих офицеров они тут же провели в вертолет и взошли на него сами. Винтокрылая машина поднялась в вихре пыли вперемешку с соломенной трухой и взяла курс обратно на Баграм. Там были довольно приличные офицерские апартаменты с хорошей едой, но без всякого алкоголя. Хотя Ловцу нужно было одно — как следует выспаться. Часиков эдак десять. А пока он спал, его сообщение уже шло через отдел ЦРУ в американское посольство в Кабуле.


Перед отъездом из Штатов Ловец получил информацию, что ЦРУ, несмотря на традиционное межведомственное соперничество, готово оказать ему любое возможное содействие. Что было, безусловно, кстати, хотя бы по двум причинам. Первая — это то, что Управление располагало мощным аппаратом и в Кабуле, и в Исламабаде — столице, где любой приезжий американец сразу же попадал под неусыпный надзор здешней тайной полиции. Вторая — то, что у себя в Лэнгли Управление имело превосходную базу создания подложных документов для использования за границей.

К тому времени, как Ловец проснулся, на встречу с ним из Кабула, как он и просил, уже вылетел замначальника Управления. У Ловца был заготовлен перечень просьб, к которым офицер разведслужбы отнесся очень щепетильно. Детали сразу после зашифровки должны уйти в Лэнгли, заверил он. То есть в тот же день. Затребованные документы по мере готовности из США доставит курьер. Лично, из рук в руки.

Когда цэрэушник вылетел обратно в Кабул — вертолетом с базы Баграма на территорию посольства, — Ловец взошел на ждущий его оксовский джет и скомандовал лететь на крупную американскую базу в Катаре. Между тем по официальным данным никого по фамилии Карсон в эти дни в Афганистане не значилось.

То же самое в Катаре, на берегу Персидского залива. Три дня, пока готовятся документы, можно было послоняться на закрытой территории. Сойдя с борта под Дохой, «Гольфстрим-500» Ловец отпустил обратно в Штаты, а уже с базы велел купить два авиабилета. Один — на коротенький рейс местной авиалинии до Дубаи, на имя Кристофера Карсона. Второй — совсем от другого турбюро, расположенного в пятизвездочном отеле — на перелет в бизнес-классе из Дубаи в Вашингтон через Лондон, рейсом «Бритиш эруэйз». Этот билет был на имя фиктивного Джона Смита. Получив сообщение, которого дожидался, Ловец сделал мелкий скачок до международного аэропорта Дубаи.

По приземлении он прошел прямиком в зал транзита, где на просторах кажущегося бескрайним магазина «дьюти-фри» роились тысячи пассажиров, загружая работой самую большую воздушную гавань Ближнего Востока. Не считая нужным беспокоить работников за стойкой помощи транзитным пассажирам, Ловец прошел в VIP-зал транзитной зоны.

Курьер из Лэнгли дожидался в условленном месте у мужского туалета. Последовали скупые сигналы узнавания (надо же, процедура стара как мир, а все-таки срабатывает). Они подыскали себе укромный уголок с двумя креслами.

Багажа у обоих не было; только ручная кладь в виде кейсов (в отличие от шпионских сериалов, не одинаковых). Курьер прибыл с подлинным американским паспортом на фиктивное имя и, соответственно, с обратным билетом в Америку на то же лицо. Посадочный талон ждал его этажом ниже, на стойке «Бритиш эруэйз». Прибывший в Арабские Эмираты некто Джон Смит должен был отбыть домой после изумительно короткого пребывания в этой стране, но уже другой авиакомпанией. Да, такой вот блиц-визит, представьте себе.

Помимо этого, они обменялись рукопожатием. В результате к курьеру Джону Смиту перешло что-то невразумительное, зато Ловцу перепала тележка с рубашками, парой костюмов, туалетными принадлежностями, обувью и всякими причиндалами кочующего путешественника. Среди одежды и купленных в аэропорту газет и триллеров были разбросаны различные счета, чеки и письма, подтверждающие имя владельца: Дэниел Прист.

Курьеру он передал все бумаги, которые были при нем на имя Карсона. Они должны были незримо возвратиться в Штаты. Взамен же во владение путешественнику перешло портмоне с документами, на изготовление которых у Управления ушло три дня. Там был паспорт на имя Дэниела Приста, штатного сотрудника «Вашингтон пост», с подлинной визой пакистанского консульства на въезд мистера Приста в Пакистан. Сама виза означала, что пакистанская полиция в курсе прибытия гостя и уже его ждет. Журналисты всегда представляют для одиозных режимов жгучий интерес.

Кроме того, в портмоне находилось письмо от редакции «Вашингтон пост» с подтверждением, что мистер Прист готовит серию масштабных статей под общим названием «Исламабад — современный город с успешным будущим». А еще там лежал обратный билет через Лондон. Плюс кредитки, водительские права, всякие бумаженции и пластиковые карточки, присущие порядочному американскому гражданину и штатному сотруднику солидной газеты. Ну и, наконец, бронь на номер в исламабадском отеле «Сирена», машина от которого должна уже ждать внизу.

Однако выходить из зоны досмотра аэропорта в бурлящий хаос снаружи, с дальнейшей посадкой («скорей-скорей, а то задавят») в старый таксомотор, Ловец не спешил.

Помимо вышеуказанного, курьер вручил ему корешок посадочного талона на рейс Вашингтон — Дубаи, а также неиспользованный билет из Дубаи в «Слэмми», как именуют Исламабад в братстве спецназа.

Дотошный обыск его номера (почти данность) должен будет подтвердить, что мистер Дэн Прист и в самом деле добропорядочный иностранный корреспондент из Вашингтона, с неподдельной визой и обоснованной причиной пребывания в Пакистане; поживет еще несколько деньков и улетит к себе домой.

По завершении обмена «легендами» оба спустились — теперь уже по отдельности — на разные стойки регистрации, предъявить посадочные талоны каждый на свой рейс.

Близилась полночь, но рейс EK612, значившийся у Ловца в билете, все равно вылетал в 3:25 ночи. Ловец, чтобы как-то убить время, слонялся по залу, но все равно у стойки вылета оказался за час до старта. Тогда он стал потихоньку приглядываться к попутчикам — в основном из праздного любопытства, но оно, как известно, в дороге не помеха. Тем более если от попутчиков надо будет держаться на некотором расстоянии.

Как он и подозревал, пассажиры экономкласса почти поголовно состояли из пакистанских работяг, возвращающихся домой с двухгодичных заработков на стройках. Обычно прорабы-хозяева на срок действия трудового соглашения отнимают у работяг паспорта и эксплуатируют свои невольничьи артели и в хвост и в гриву, возвращая владельцам документы лишь по истечении двух лет. Все это время работники живут в подвалах и лачугах с минимальными удобствами, а работают в рабских условиях, несносной жаре и за минимальную плату, из которой они еще умудряются что-то отсылать домой. Когда работяги гуртом повалили на посадку, на Ловца пахнуло застоялым потом со стойкой привонью азиатских приправ. К счастью, бизнес-класс находился впереди за стенкой, где Ловец окунулся в относительный комфорт обитых кресел и «чистой» публики: заливных арабов и пакистанских бизнесменов.

В семь тридцать местного, после трехчасового с небольшим перелета из Эмиратов, «Боинг 777» коснулся земли. Во время рулежки по полосе в иллюминаторе лайнера вальяжно проплыл военный «Геркулес С-130», а затем президентский «Боинг 737».

На паспортном контроле Ловца отделили от кишащей бучи местных и поставили в отдельную очередь для иностранцев. Новый документ на имя Дэниела Приста, где помимо пакистанской визы стояло всего несколько штампиков стран Евросоюза, вертели с пристрастием, и так и сяк, страница за страницей. Вопросы были вежливы и формальны, ничего сложного. К тому же Ловец предоставил бронь в отеле «Сирена». Чуть поодаль стояли и ели гостя глазами люди в штатском.

Наконец, ухватив свою тележку, Ловец стал таранить рокочущую, напирающую людскую толчею в зале для багажа. Стоит упомянуть, что даже она была, можно сказать, тевтонским порядком в сравнении с хаосом за пределами зала. Очередей в Пакистане как таковых не существует.

В районе кажущегося недосягаемым выхода брезжило солнце. Столпотворение стояло сумасшедшее, многотысячное; целые семьи пришли встречать возвращенцев с Персидского залива. Ловец вглядывался в толпу, пока не различил надпись «Прист» на табличке в руках у молодого человека в форменном блейзере отеля «Сирена». Гость отчаянно замахал — я это, я! — после чего оказался препровожден к лимузину, ждущему на небольшой VIP-парковке справа от терминала.

Поскольку аэропорт расположен в окрестностях старого Равалпинди, дорога за территорией воздушной гавани петлей вливалась в магистраль Исламабад и шла непосредственно к столице. Будучи единственной сейсмостойкой гостиницей в Слэмми, отель «Сирена» располагается при въезде в город. Ловец был удивлен, когда после совсем небольшого промежутка езды машина сделала крутой вираж вправо, а затем влево, мимо шлагбаума, служащего барьером для машин визитеров и пунктом въезда для своего собственного транспорта. Дальше лимузин вознесся по короткому крутому пандусу и остановился возле главного входа в отель.

На ресепшене его приветствовали по имени и препроводили в номер. При сопровождающем оказалось письмо для мистера Приста с логотипом американского посольства на конверте. Лучась улыбкой, гость не поскупился на чаевые, делая вид, что не подозревает о том, что номер прослушивается. Письмо оказалось от пресс-атташе посольства. Помимо слов приветствия, в нем содержалось приглашение на ужин в доме атташе. Внизу подпись: Джерри Бирн.

Оператора на ресепшене мистер Прист попросил соединить его с посольством. Соединение произошло незамедлительно, и они с Джерри Бирном обменялись обычными любезностями. Да, полет прошел замечательно, отель великолепен, номер роскошен, и на ужин он прибудет с удовольствием.

В восторге был и Джерри Бирн. Он живет в городе, в зоне Ф-7, на Сорок Третьей улице. Без знания топографии сюда так просто не добраться, так что за гостем пришлют автомобиль. Ужин без помпезности, так сказать, для своих. Гостей немного, кое-кто из друзей. Одни из Штатов, другие пакистанцы.

Оба собеседника понимали, что в разговоре незримо присутствует и третья сторона, испытывающая сейчас не восторг, а скорее скуку. Сами подумайте, какое еще чувство может навевать сиденье за пультом прослушки в подвале комплекса саманных зданий, расположенных среди лужаек и фонтанов и напоминающих больше учебное или лечебное учреждение, чем штаб тайной полиции. Именно так смотрелся комплекс на улице Хаябан-и-Сухраварди, где располагается МВР, межведомственная разведка и контрразведка Пакистана.

Ловец положил трубку. Ну ладно, пока все идет тьфу-тьфу-тьфу. Он принял душ, побрился и переоделся. Было чуть за полдень. Ловец решил пообедать пораньше и немного вздремнуть, чтобы как-то компенсировать ночной недосып. А перед обедом заказал в номер кружку ледяного пива. Для этого пришлось подписать бумагу, что он не мусульманин. Пакистан государство исламское, с неукоснительным «сухим законом», однако у отеля имелась лицензия, дающая послабление, хотя только постояльцам.

Машина пунктуально прибыла к семи: неброская (по очевидным причинам) легковушка-«японка». На улицах Слэмми таких тысячи, так что внимания не привлекает. За рулем сидел работающий при посольстве пакистанский шофер.

Дорогу он знал хорошо: вверх по проспекту Ататюрка, через Джинна-авеню, затем вдоль шоссе Назим-уддин. Знал маршрут и Ловец, но только со слов курьера из Лэнгли, давшего ориентиры в дубайском аэропорту. В качестве меры предосторожности. Хвост МВР стал заметен уже через квартал от «Сирены». Филеры добросовестно пасли «японку», пока ехали вначале мимо многоэтажек, затем вверх по Марви-роуд до Сорок Третьей улицы. В принципе, никаких сюрпризов. Сюрпризы Ловец не любил, если только они не исходили от него самого.

У дома на фасаде не хватало только надписи «охраняется государством», хотя в сущности так оно и было. Даже в США дом мог бы сойти за зажиточный городской особняк, если бы не некоторые детали. Каждое строение на Сорок Третьей улице окружали трехметровые бетонные стены вкупе с такой же высоты стальными воротами. Ворота открылись сами собой, как будто за приближением машины кто-то следил изнутри. Привратник в темной униформе и бейсболке располагал табельным оружием. Словом, обычная субурбия[7] с поправкой на местный колорит.

Особняк приятного вида, достаточно просторный, один из дюжины выделенных под жилье старшим должностным лицам за пределами посольства. На крыльце Ловца встречал сам Джерри Бирн со своей женой Линн; вместе они провели гостя на террасу в задней части дома, где всем были предложены напитки.

Здесь уже находилась одна пакистанская пара, доктор с женой. Дружно подтягивались остальные. Во двор въехало еще одно посольское авто, остальные парковались на улице. Какая-то пара была из агентства помощи, и с языка у них не сходила тема сложности уговоров религиозных фанатиков в Баджаре насчет, казалось бы, такой простой и нужной вещи, как разрешение на полиовакцинацию местным детям. Ловец знал, что здесь находится некто, с кем он, собственно, и приехал на встречу. Между тем ждали кого-то еще. Остальные гости были уже «поданы», как блюда на стол.

Наконец в сопровождении матери с отцом прибыл тот недостающий. Отец был добродушен и общителен. Он владел концессиями на добычу полудрагоценных камней в Пакистане и даже Афганистане и многословно, со смаком распространялся насчет трудностей, обступивших его бизнес в нынешней ситуации.

Его сыну было тридцать пять. В отличие от отца он был немногословен, сказав лишь, что служит в армии, хотя сам был в штатском. Насчет него Ловца тоже ввели в курс дела.

Второго американского дипломата представили как Стивена Денниса, атташе по культуре. Неплохое прикрытие. В самом деле, для пресс-атташе абсолютно естественно пригласить на ужин именитого американского журналиста и атташе по культуре.

Ловец знал, что на самом деле это второй по значимости человек в здешнем филиале ЦРУ. В отличие от него, глава Управления был разведчиком «заявленным»: ЦРУ совершенно не скрывало ни то, кто он, ни чем занимается. При любом посольстве на не вполне дружественной территории особенно интересно вычислять, кто здесь кто из так называемых «незаявленных». Как правило, у правительства имеется ряд подозреваемых, и некоторые из них — вполне обоснованно, но в целом наверняка нельзя сказать никогда. Именно эти «незаявленные» и занимаются шпионажем, обычно используя для этих целей кого-нибудь из местных, которых можно «склонить» к сотрудничеству на предмет снабжения информацией своих новых работодателей.

Атмосфера ужина была вполне непринужденная — с вином, а затем и под виски «Джони Уокер» («блэк лейбл» — излюбленный напиток всего офицерства, неважно, исламского или нет). Когда гости уже смешались меж собой за разговорами под кофеек, Стив Деннис, отправляясь на террасу, незаметно кивнул Ловцу. Тот, немного подождав, вышел следом. Третьим к ним подошел тот молодой пакистанец.

Уже вскоре по разговору стало ясно, что он не только армеец, но и агент МВР. Благодаря западному образованию, которое ему смог дать отец, он получил возможность внедряться в столичное общество британцев и американцев, доводя до слуха начальства все полезные подслушанные сведения. Однако вышло, по сути, обратное.

Постепенно его взял в обработку Стив Деннис и перевербовал. Так Джавад сделался «кротом» ЦРУ в структуре межведомственной разведки Пакистана. Именно ему и была изложена просьба Ловца. Под каким-то предлогом Джавад втихую проник в архивный отдел МВР и проштудировал записи по 2002 году вообще и Мулле Омару в частности.

— Не знаю, мистер Прист, что у вас был за источник, — негромкой скороговоркой сказал он на террасе, — но память у него хорошая. В самом деле, в две тысячи втором году состоялся тайный визит, целью которого были переговоры в Кветте с Муллой Омаром. Возглавлял делегацию генерал Шавкат. Теперь он командует всей пакистанской армией.

— А мальчик, который говорил на пушту?

— Интересно, откуда у вас эти сведения? Ведь о них даже нет подробного упоминания. Дело в том, что в делегации участвовал некий майор мотопехоты Мушарраф Али Шах. А среди пассажиров самолета и в одном гостиничном номере со своим отцом действительно значился его сын Зульфикар.

Джавад скрытно вынул свернутый листок и передал его. Там значился исламабадский адрес.

— Есть ли еще какие-то упоминания о мальчике?

— Очень скудные. Я еще раз пробил его по имени и отчеству. Похоже, отношения с родителями он порвал. Есть ссылки, что он покинул дом и отправился в северо-западную глубинку на границе с Афганистаном, чтобы примкнуть к «Лашкар-и-Тайбе». Там у нас уже много лет действуют несколько агентов. Они сообщают, что молодой человек с таким именем значился там среди числа самых ярых, воинствующих джихадистов. Его даже приняли в ряды «Бригады 313».

Ловцу доводилось слышать об этой бригаде общим числом триста тринадцать человек, по числу воинов, стоявших с Пророком в битве против сотен врагов.

— Затем он исчезает снова. Наши источники сообщают, что он мог присоединиться к клану Хаккани, чему могло способствовать его владение пушту, на котором там все разговаривают. Но где, в каком месте? Видимо, где-нибудь в пределах трех племенных районов — Северном и Южном Вазиристане или Баджаре. А затем ничего. Молчок. Упоминания об Али Шахе сходят на нет.

На террасу подышать воздухом стали выходить другие гости. Поблагодарив Джавада, бумажку Ловец прикарманил. Примерно через час посольская машина отвезла его обратно в «Сирену».

У себя в номере он проверил три или четыре мелких указателя, которые оставил перед уходом: волоски, прикрепленные слюной к зазорам между задвинутыми ящиками и замочку своей тележки. Их не было. Значит, номер обыскивали.

Глава 05

Теперь наряду с планом Исламабада, полученным в дубайском аэропорту от улетевшего Джона Смита, в распоряжении Ловца были также имя и адрес. Понятно, что назавтра, стоит только шагнуть за пределы отеля, как следом потянется хвост. Прежде чем укладываться спать, Ловец спустился на ресепшн и заказал на утро такси. Дежурный администратор спросил, с какой целью и куда гость думает в нем направляться.

— Да просто общий обзор достопримечательностей, — расплывчато ответил мистер Прист. — Места, куда в городе любят наведываться туристы.

В восемь утра такси уже ждало. Ловец, лучась обаятельной улыбкой «беспечного американца», поздоровался с водителем, и они тронулись.

— Мне, дружище, похоже, понадобится твоя помощь, — признался он, доверительно подаваясь на сиденье к шоферу. — Что ты мне рекомендуешь посетить?

Машина ехала по проспекту Конституции, мимо французского и японского посольств. Ловец, успевший запомнить план улиц, с энтузиазмом кивал, когда водитель указывал ему то на здание Верховного суда, то на Национальную библиотеку, то на резиденцию президента и парламент. Кивал, делал заметки. А сам время от времени исподтишка поглядывал в зеркальце заднего вида. Хвоста не было. Да и зачем он, если за рулем агент МВР?

Поездка выдалась долгой, всего с двумя остановками. Водитель провозил гостя мимо фасада поистине впечатляющей мечети Файзала, когда Ловец спросил, нельзя ли здесь делать снимки, и, услышав, что можно, сделал с десяток из окна машины.

Затем, во время проезда через Синюю зону с ее нарядными витринами, сделали первую остановку возле крупного магазина-ателье, известного как «Британский пошив». Здесь Ловец сказал шоферу, что слышал от одного своего знакомого, будто бы в этом месте всего за два дня могут пошить прекрасный костюм. Шофер кивнул — дескать, действительно так, — и лишь успел проводить взглядом азартно рванувшего внутрь американца.

Вышколенный персонал ателье оказался учтивым и услужливым. Ловец выбрал прекрасную шерстяную ткань, темно-синюю с тонкой бледненькой полоской. Его вкус был с достоинством отмечен приветственными возгласами и добрыми улыбками. Замеры заняли всего пятнадцать минут, после чего заказчика попросили возвратиться завтра на первую примерку. Ну а предоплата в долларах была принята и вовсе на ура. Заказчик же перед уходом, стушевавшись от неловкости, просил, нельзя ли воспользоваться туалетом.

Туалет, как и следовало ожидать, располагался на задах помещения, за залежами рулонов костюмной ткани. Рядом с туалетной дверью находилась еще одна. Когда проводивший Ловца администратор ушел, он пробно ее толкнул. Дверь выходила в проулок. Ловец ее закрыл, использовал писсуар по назначению и возвратился в магазин. Там его проводили к выходу. Такси терпеливо дожидалось.

Он не мог видеть, но догадывался, что, пока он здесь находится, водитель как пить дать сунется внутрь проверить, как там все обстоит. Все сбылось в точности. Шоферу-филеру сообщили, что клиент «занят в кабинке». Надо сказать, что примерочные здесь находились примерно в той же стороне, что и клозет. Так что водитель успокоился и возвратился в свое такси.

Еще одна остановка произошла при посещении рынка Кохсар, тоже местной достопримечательности. Здесь Ловец выразил желание пропустить кофейку, и ему для этого была указана кофейня при павильоне «Глория джинс». После кофе он заглянул в «Эй Эм Гросерс», где прикупил британских шоколадных печенюшек, и сказал водителю, что теперь, собственно, можно возвращаться в «Серену».

Рассчитавшись при входе в отель, Ловец еще и отвалил таксисту приличные чаевые (последние, понятно, пойдут в карман никак не МВР, а исключительно этого парня). Можно было не сомневаться, что в течение часа полный отчет о поездке будет уже подшит к досье, а в «Британский пошив» сделают проверочный звонок — так, на всякий случай.

У себя в номере Ловец накорябал и сложил стопочкой листы статьи для «Вашингтон пост». Назывался опус не иначе как «Утренняя поездка по достойному восхищения Исламабаду». Скука жутчайшая и, понятно, абсолютно недостойная публикации.

Компьютер он с собой в дорогу не взял: не хватало еще, чтобы сняли содержимое жесткого диска. Проще было отправить листы факсом из бизнес-центра отеля. Хотя понятно, что и их перехватит и прочтет тот же деятель из подвала, который скопировал и подшил копию письма от пресс-атташе.

Отобедав в ресторане «Сирены», Ловец прошел на ресепшн и объявил, что думает прогуляться. Когда он шел к выходу, какой-то полноватый молодой человек, младше Ловца на полтора десятка лет, но уже порядком раздобревший, соскребся с вестибюльного дивана, затушил сигарету, сложил газетку и тронулся следом.

Несмотря на изрядную разницу в возрасте, Ловец все-таки был морпехом и передвигаться любил стремительно. Через пару кварталов «хвост» был уже вынужден бежать трусцой, пыхтя и обильно потея. Потеряв в конце концов объект слежки, он с тяжелым сердцем подумал, как же ему теперь писать отчет. А затем смекнул: на втором своем выходе американец наверняка отправится в сторону «Британского пошива». А потому и он последовал в том же направлении. Мысли его были тревожны: начальство оплошностей не прощает.

Когда он сунул голову в дверь ателье, от сердца у него отлегло. Американец, по словам персонала, действительно находился здесь, только был «занят в кабинке». Поошивавшись напротив у салона «Мобилинк», филер нашел себе сравнительно удобный пункт наблюдения в подворотне, прислонился там к стенке и, развернув газету, умиротворенно прикурил. Объект под присмотром.

На самом же деле Ловец времени в примерочной не тратил. После того как его здесь с радостью встретили, он конфузливо объяснил, что желудок у него, видимо, не в ладах с местной кухней, и попросил, если можно, еще раз воспользоваться туалетом.

— Милости просим, — сказали ему.

— Вот спасибо. Дорогу я знаю. Тысяча извинений.

Ферингх с бушующим желудком в здешних краях предсказуем, как восход солнца. Между тем Ловец выскользнул через заднюю дверь ателье, просеменил по проулку и таким образом оказался на оживленном бульваре, как раз у проезжей части. На взмах руки к бордюру тут же причалило проезжее такси — теперь не подставное, с простым работягой-пакистанцем за рулем. Иностранцы здесь исконно лакомый кусок: катать этих ротозеев, пользуясь их наивной любознательностью, можно сколько угодно, а доллары капают.

Ловец знал, что путь предстоит кружной, но уж лучше так, чем с хвостом за спиной. Потратив в пути лишних полчаса и отдав в итоге двадцать долларов за пятидолларовый проезд, он вышел, где ему было нужно: стык двух улиц в Розовой зоне, на окраине Равалпинди, где во множестве расположены дома военных. Когда такси уехало, последние двести метров он прошел пешком.

Перед ним находился скромный, особнячком стоящий дом — аккуратный, но без роскошеств, с табличкой на английском и на урду: «Плк. М. А. Шах». Известно, что в армии день начинается и заканчивается рано. Ловец постучал. За дверью приглушенно зашаркали шаги. Дверь чуть приоткрылась. На сумрачном фоне — темное лицо, источенное заботами и тревогами, хотя некогда красивое. Наверное, миссис Шах? Явно не служанка; значит, хозяйство не зажиточное.

— Добрый день, мэм. Извините, что без предупреждения. Мне бы полковника Али Шаха. Он дома?

Из глубины жилища послышался мужской голос. Он что-то произнес на урду. Хозяйка, повернувшись, откликнулась. Вскоре дверь распахнулась, и на пороге предстал мужчина, нестарый. Седоватые волосы и усы аккуратно подстрижены, щеки чисто выбриты. Военная косточка видна невооруженным глазом, хотя мундир полковник, похоже, давно сменил на штатское. Но и при этом он прямо-таки источал эдакий чопорный авторитет. Видеть у себя на пороге иностранца в строгом темном костюме было для него откровенным сюрпризом. Он слегка растерялся.

— Добрый день, сэр. Я, видимо, имею честь обращаться к полковнику Али Шаху?

Вообще-то Мушарраф был подполковником, но надбавить на погоны лишнюю звездочку ни в коем случае не мешает. Да и возражений что-то не слышно.

— Да, это я.

— Как же мне сегодня везет. С моей стороны было бы тактичнее вам вначале позвонить, но у меня, к сожалению, нет вашего домашнего телефона. Уповаю лишь на то, что не очень отвлекаю вас от текущих дел.

— Да вроде бы нет… А что, собственно, э-э…

— Дело в том, полковник, что мой добрый друг генерал Шавкат вчера за ужином сказал, что в моих поисках помочь можете именно вы. Мы бы не могли?..

Ловец деликатно кивнул на дверь, на что совсем сбитый с толку офицер посторонился и распахнул ее как можно шире. Дай ему сейчас волю, он бы застыл навытяжку в салюте, как при проходе главнокомандующего. Подумать только: этот иностранец ужинал с самим генералом Шавкатом!

— Что же это я, — шутливо укорил себя Мушарраф, — забыл все законы офицерской чести. Прошу вас, проходите.

Он провел гостя в скромно обставленную гостиную. Жена неловко застыла на пороге.

— Чаю, — буркнул Мушарраф, и она заспешила выполнять приказание, которое ей давалось, видимо, только в присутствии почетных гостей.

Ловец протянул визитку на имя Дэна Приста, штатного журналиста «Вашингтон пост».

— Сэр, — начал он. — Мой редактор, заручившись полным одобрением вашего правительства, просил меня написать очерк о Мулле Омаре. Как вы понимаете, даже спустя все эти годы его фигура остается во многом завуалированной и малоизвестной. Так вот, генерал без лишних ушей довел до меня, что вы с этим загадочным затворником встречались и беседовали.

— Гм. Я, право, и не знаю…

— Да бросьте вы, полковник, не скромничайте. Мой друг генерал Шавкат сказал, что вы двенадцать лет назад сопровождали его в Кветту и сыграли там в двусторонних переговорах с Муллой Омаром неоценимую роль.

При этих комплиментах со стороны американца подполковник Али Шах заметно выпрямил спину. Значит, генерал Шавкат его действительно заметил и оценил по заслугам. Сцепив перед собой пальцы, Мушарраф робко согласился, что действительно разговаривал с одноглазым лидером «Талибана».

Жена подала чай. Когда она разливала его по чашкам, Ловец обратил внимание, какие у нее необыкновенные, нефритово-зеленые глаза. Он об этом прежде слышал: горцы из племен, проживающих вдоль линии Дюрана, этой дикой границы между Афганистаном и Пакистаном, отличаются редкой своеобразной красотой.

Известно, что две тысячи триста лет назад Александр Македонский — юный бог совсем еще молодого мира, именуемый в Азии Искандером Двурогим, — после победоносного персидского похода проходил через эти горы на пути в Индию, которую тоже думал покорить. А на обратном пути его воины, измотанные тяготами переходов и битв, стали массово дезертировать. Не имея возможности возвратиться на родные холмы Македонии, они оседали в этих горах и долинах, где обзаводились семьями и, забросив военное ремесло, начинали возделывать землю или пасти скот.

У девчурки, что в деревушке Кала-и-Зай выглядывала из-за халата Махмуда Гула, глаза были васильково-синие, а не карие, как у жителей Пенджаба. А какие они, кстати сказать, у сына Мушаррафа? Может, действительно янтарного цвета, как сообщал Махмуд Гул?

Еще толком не приступили к чаепитию, как разговор был уже закончен. Ловец даже не предполагал, что он окажется таким коротким.

— Мне говорили, полковник, что вас в той поездке сопровождал сын, который говорил на пушту.

Бывший офицер поднялся со стула с прямой, как шомпол, спиной.

— Вы ошибаетесь, мистер Прист, — с горькой уязвленностью сказал он. — У меня нет сына.

Встал и Ловец, с виноватым видом поставив чашку.

— Простите. Мне просто дали понять… Насчет молодого человека по имени Зульфикар…

Подполковник деревянным шагом прошел к окну и уставился наружу, заложив руки за спину. При этом он гневно пристукивал ступней, хотя на кого именно этот гнев направлен — на гостя или на сына, — понять было сложно.

— Повторяю: у меня нет сына. И боюсь, сэр, больше ничем вам помочь не могу.

Последовала ледяная пауза, явно намекающая иностранцу, что ему пора идти. Ловец исподтишка глянул на жену подполковника. В ее нефритово-зеленых глазах стояли слезы. Налицо была семейная драма, причем, похоже, с многолетней историей.

Промямлив что-то неловко-извинительное, Ловец направился к двери. К выходу его провожала жена Мушаррафа. Берясь за дверную ручку, он истово прошептал:

— Сожалею, госпожа. Очень, очень сожалею.

Английским она, скорее всего, не владела, равно как и арабским, но вездесущее слово «сорри» в силу его общеупотребимости могла понять. Женщина подняла полные слез глаза и, увидев в них живое сочувствие, кивнула. На этом дверь за спиной у Ловца закрылась.

Пройдя с полчаса пешком, он вышел на шоссе в аэропорт и поймал такси в город. В отеле у себя из номера Ловец позвонил атташе по культуре. Если звонок и прослушивался (что почти наверняка), то разговор звучал достаточно невинно:

— Приветствую, это Дэн Прист. Я тут подумал: у вас же где-то должны быть материалы по традиционной музыке Пенджаба и горских племен?

— Безусловно, да, — ответил цэрэушник.

— Вот здорово. У меня тут наклевывается неплохой репортаж. Вы не можете завезти мне тот материал в «Серену»? Заодно почаевничаем в вестибюле.

— Почему бы нет, Дэн. Семь вечера вас устроит?

— Более чем. Стало быть, до встречи?

Вечером за чаем Ловец объяснил, что ему нужно для завтрашнего дня. Завтра пятница, священный для мусульман день, и подполковник отправится в мечеть на общую молитву — мероприятие обязательное, пропустить которое никак нельзя. При этом жен правоверные с собой не берут. Это вам не Кемп-Лиджен.

Когда цэрэушник ушел, Ловец через консьержа забронировал себе вылет «Этихадом» в Катар, с пересадкой на рейс «Бритиш эруэйз» в Лондон. Наутро, когда Ловец налегке, с одним лишь кейсом, появился внизу, его при входе уже ждало авто — тоже малоприметное, но с посольскими номерами, препятствующими доступу посторонних и вообще контакту с пассажирами. За рулем находился седовласый американец — ветеран посольской службы, за годы езды изучивший город до тонкостей. Рядом с ним сидел молодой сотрудник госдепа, добровольно избравший дома на языковых курсах пушту в качестве своего второго иностранного языка. Ловец забрался на заднее сиденье и назвал адрес. Когда машина съехала с пандуса отеля, следом тронулся «хвост» из МВР.

На конце улицы, где стоял дом подполковника Али Шаха, они дождались, пока на пятничную молитву в мечеть не уйдут все мужчины. Лишь после этого Ловец распорядился высадить его у двери.

Открыла опять же миссис Шах, которая тут же пришла в беспокойство и стала встревоженно объяснять, что ее мужа нет дома и вернется он через час, никак не раньше. Говорила она на пушту. Молодой сотрудник посольства на это сказал, что полковник просил их дожидаться его здесь. Миссис Шах это не успокоило, поскольку ей муж таких указаний не давал. Тем не менее визитеров она впустила и провела в гостиную. Отлучиться не посмела, но не рискнула и садиться, а стояла, в неуверенности переминаясь с ноги на ногу. Тогда Ловец жестом указал на кресло, стоящее напротив.

— Очень вас прошу, миссис Шах, успокоиться и не тревожиться по поводу моего повторного визита. Я пришел извиниться за вчерашнее. Мне не хотелось обидеть вашего супруга. И в знак искренности своего сожаления я принес маленький подарок.

Он выставил на низенький столик бутылку «Джонни Уокера», знаменитый «блэк лейбл». Когда его слова были переведены, миссис Шах с нервной улыбкой села.

— Миссис Шах, увы, я и понятия не имел, что в отношениях отца и сына произошел раскол, — с чувством произнес Ловец. — Какая вопиющая бестактность с моей стороны, и какая трагедия для вас как матери! А ведь мне рассказывали, что ваш мальчик, Зульфикар, был очень талантлив. Еще бы: ведь он говорил и на английском, и на урду, и на пушту… Между прочим, готов поспорить, что своим талантом к языкам он обязан вам.

Женщина медленно кивнула; на ее ресницах снова заблестели слезы.

— Мне почему-то кажется, что он был не только умен, но и симпатичен. У вас, кстати, нет где-нибудь фотографии вашего Зульфикара, пусть даже совсем юного? Очень бы хотелось убедиться в правоте моих слов.

По ее щеке переливчатой жемчужиной скатилась слеза. В самом деле, какая мать может забыть красоту своего ребенка, которого она малышом носила у груди? Женщина снова молча кивнула.

— Вот бы взглянуть — мечтательно вздохнул Ловец. — Может, покажете? С вашего позволения, конечно.

Польщенная столь непривычной для нее учтивостью, женщина бесшумно поднялась и вышла из комнаты. Где-то в доме у нее имелся тайник, где она вопреки воле мужа держала фотографии своего давно утраченного сына. Когда она возвратилась, в ее руках находился один-единственный снимок в кожаной рамочке.

Школьный выпускной. На снимке в объектив счастливо улыбались двое юнцов. Джихадом здесь, судя по всему, еще и не пахло. Какое там: конец беспечной школьной поры, впереди не менее занятное студенческое житье… В руках путевка в жизнь в виде школьных аттестатов, а судя по тому, как подростки притиснулись друг к другу плечами, по жизни они друзья неразлейвода. Вот тебе и «неразлей»… Спрашивать, который из мальчиков Зульфикар, не было необходимости: определенно вот этот, с золотисто-янтарными глазами. Ловец, приязненно поразглядывав снимок, аккуратно его вернул.

— Да, я действительно был прав, — с кротко-задумчивой улыбкой произнес он, возвращая фотографию, а посольскому сотруднику вполголоса сказал: — Скажи по мобильнику шоферу, чтобы постучался в дверь.

— Да он и так у двери, снаружи.

— Делай, как я прошу.

Чиновник позвонил. Миссис Шах, само собой, не поняла ни слова и лишь тревожно встрепенулась, когда через считаные секунды в дверь со стороны прихожей резко постучали. Кто бы это? Во всяком случае, не муж: он еще на молитве, да и вошел бы без стука. А гостей они не ждут. Встав, она растерянно огляделась, вслед за чем выдвинула в серванте ящик и сунула фото туда. Между тем в дверь снова постучали, еще настойчивей. Женщина торопливо вышла из комнаты.

Подскочив к серванту, Ловец вынул из ящика фото и дважды щелкнул его на айфон. К моменту, когда миссис Шах возвратилась в компании явно озадаченного шофера, ее старший гость уже снова сидел в кресле, а младший стоял рядом с растерянным видом.

— Ну что, — вставая, с теплой улыбкой произнес Ловец, — пора. А то опоздаю на самолет. Жалею лишь о том, миссис Шах, что не смог дождаться вашего супруга. Передайте ему от меня самый теплый привет, а также извинения, если я невзначай задел его чувства.

Все это было пунктуально переведено, после чего гости благополучно откланялись, а хозяйка после их отъезда спрятала драгоценную для нее фотографию обратно в тайник.

По дороге в аэропорт Ловец увеличил фото на своем айфоне и какое-то время вдумчиво его разглядывал. Жестоким он не был и вовсе не имел желания обманывать ту некогда красивую женщину с нефритово-зелеными глазами. Как, скажите на милость, сказать матери, все еще плачущей по своему утерянному мальчику, что вы думаете изловить его и уничтожить за то, что он сделался таким чудовищем?

Через двадцать часов самолет произвел посадку в вашингтонском аэропорту имени Даллеса.


Согнувшись в тесном пространстве мансарды (а проще говоря, чердака) дома в Кентервилле, он неотрывно смотрел на экран. Рядом за клавиатурой восседал Ариэль — ни дать ни взять пианист перед концертным роялем. Он полностью владел и собой, и обстановкой: через поставленное СОТПом оборудование весь мир лежал у его ног. От легкого заикания у паренька не осталось и следа; пальцы уверенно порхали по клавиатуре, а образы вспыхивали и гасли, сменяя друг друга в такт его комментариям о сделанном.

— Интернет-траффик Тролля исходит отсюда, — сказал он.

Картинки были с Google Earth, но он их как-то улучшил — добавил резкости, что ли. Из ближнего космоса наблюдатель стремглав несся к Земле, словно воздушный смельчак Феликс Баумгартнер.[8] Вот экран заполонили Аравийский полуостров и Африканский Рог, но ненадолго: камера с захватывающей дух быстротой пикировала вниз и вниз, и вместе с ее снижением разворачивалась наземная панорама. Наконец пикирование прервалось, и ястребиный глаз камеры словно завис над квадратной землисто-серой крышей, которую окружал вроде как внутренний двор с воротами. На дворе были припаркованы два фургона.

— Проповедник на самом деле не в Йемене, как вы предполагали, — сказал Ариэль, — а в Сомали. Это Кисмайо, на южном побережье.

Ловец зачарованно, во все глаза смотрел. Они заблуждались — и ЦРУ, и СОТП, и Центр Антитеррора, — полагая, что объект их преследования перебрался из Пакистана в Йемен. Быть может, Проповедник какое-то время и пробыл там, но затем переместился, изыскивая прибежище не у АКАП («Аль-Каиды на Арабском Полуострове»), а у фанатиков из АКАР — «Аль-Каиды Африканского Рога», в прошлом звавшейся «Аш-Шабаб». Нынче эта организация контролирует всю южную половину Сомали, одну из самых «отвязных» стран не только Африки, но и всего мира.

Для исследований здесь был непочатый край. Как известно, за пределами охраняемого анклава, опоясывающего символическую столицу Сомали Могадишо, эта страна фактически запрещена для посещения — особенно после гибели восемнадцати рейнджеров в инциденте, получившем название «Падение „Черного ястреба“». Это происшествие намертво впечаталось в память американских военных, причем память крайне отрицательную.

В международном масштабе Сомали если чем и славилась, так это пиратами, вот уже с десяток лет промышляющими захватом и угоном кораблей у побережья с целью их дальнейшего выкупа — как самих судов, так и их грузов с экипажами — за миллионы и миллионы долларов. Но пираты орудовали в основном на северо-востоке, в Пунтленде — дикой пустынной местности, населенной воинственными племенами, которые английский писатель и путешественник Ричард Бертон еще в девятнадцатом веке окрестил «самым диким и злобным народом на свете».

Что касается Кисмайо, то он располагался далеко на юге, в двухстах километрах севернее кенийской границы. В колониальную эпоху город представлял собой преуспевающий центр торговли и ремесел, подконтрольный Италии; теперь же он выродился в облезлые, кишащие людьми и крысами трущобы, заправляли которыми фанатики джихадизма, причем такие, что оголтелыми их считали даже исламские фундаменталисты.

— Ты знаешь, что это за строение? — поинтересовался Ловец.

— Нет. Склад или большой сарай — короче, не знаю. Но вот отсюда Тролль и заведует всей своей фан-базой. Тут и его компьютер находится.

— А он знает, что тебе об этом известно?

— Нет, конечно, — хитровато улыбнулся паренек. — Он меня так ни разу и не засек. И продолжает пухнуть над своей фан-базой. Иначе, если б он узнал, что за ним следят, он сразу бы сдристнул.

Ловец осторожно спустился с мансарды по лесенке. Все данные с компьютера будут переданы в СОТП. Для этого сюда по команде выслан небольшой беспилотник, который, бесшумно и незримо кружа в вышине, будет днями и ночами неусыпно выведывать, высматривать и выслушивать все интернет-шепоты и шорохи, сканировать местность в режиме тепловизора, фиксировать все приходы и уходы. А увиденное будет в реальном времени передаваться на экраны базы ВВС «Крич» в Неваде или в Тампу во Флориде, а оттуда прямиком в СОТП. Пока же, в промежутке, можно вплотную заняться тем, что привезено из Исламабада.


Ловец часами рассматривал снимок, сделанный тайком с фотографии, бережно хранимой миссис Али Шах. По его требованию лаборатория довела изображение до отменного качества. Глядя на лица этих двоих улыбающихся юнцов, он размышлял, где же они теперь. Юноша, что справа, во внимание не брался. Пытливый взгляд Ловца был сосредоточен целиком на юноше с янтарными глазами. Так, наверное, генерал Монтгомери в годы Второй мировой разглядывал фотографию германского «Лиса Пустыни» Роммеля, рассчитывая при этом свои дальнейшие действия.

На фото юноше было семнадцать. То есть еще до того, как он пропитался ядом радикального ислама; до событий Одиннадцатого сентября, до переговоров в Кветте, до того как он порвал с семьей и ушел к убийцам из «Лашкар-и-Тайбы», «Бригады 313» и клана Хаккани. Атмосфера религиозного фанатизма, ненависти, обязательное присутствие при ритуальных казнях; тяжкая жизнь в горах, где господствуют племенные союзы, — все это должно было неизбежно сказаться на лице смеющегося мальчика.

Ловец выслал нынешнюю фотографию Проповедника (даром что в маске), а также левую половину исламабадского снимка, в ряд нужных инстанций — в частности, Информационную службу уголовной юстиции и отделение ФБР в Кларксберге, штат Западная Вирджиния, где в лаборатории есть спецотдел по изучению старения лиц. Туда он обратился с просьбой представить ему это лицо в его теперешнем виде. После этого он отправился к Грэю Фоксу.

Директор СОТП воспринял информацию с одобрением. Теперь они наконец располагают именем. А скоро появится и лицо. Есть в наличии страна и, может статься, город.

— Вы думаете, он обитает здесь, на этом складе в Кисмайо? — спросил Серый Лис.

— Сомневаюсь. У него, похоже, бзик неуловимости. Скорее всего, он проживает где-то в другом месте, а проповеди записывает на камеру в отдельной комнатушке. При этом сзади разворачивается полотнище с сурами из Корана, которое видно на экране. После этого ассистент, известный нам как Тролль, забирает запись и передает ее из Кисмайо. Пока он не в ловушке и чувствует себя вполне вольготно.

— И что дальше?

— Мне нужен беспилотик над тем складом, причем на постоянной основе. Хорошо бы низколетающий, чтобы снять этот ангар сбоку — может, там какая-нибудь вывеска с названием конторы. Хотя это мало о чем говорит; скорее всего, так, для отвода глаз. Тем не менее мне нужно установить владельца.

Перед глазами Грэй Фокса был снимок из космоса — достаточно четкий, хотя чего тут удивляться: военные технологии позволяют с высоты пятнадцати километров запросто считать заклепки.

— Я свяжусь с парнями, что командуют дронами. У них есть пусковые установки на юге в Кении, на западе в Эфиопии, в Джибути на севере, и еще ЦРУ прячет у себя установку в анклаве Могадишо. Так что снимки будут. Ну, так что: теперь, имея в распоряжении его имя и лицо, которое он так тщательно скрывает, вы намерены сорвать с него маску?

— Пока нет. У меня есть другая задумка.

— Что ж, Ловец. Ваш ход. Действуйте.

— Да, вот еще что. Думаю, нам за спиной не помешала бы поддержка в виде ОКСО. Нет ли у ЦРУ или еще у кого-нибудь тайного агента, внедренного на юге Сомали?


Спустя неделю произошли четыре события, произошли почти одновременно. Ловец в те дни погружался в исполненную трагизма историю Сомали. Когда-то их было не одно, а целых три: прежде всего так называемый Французский Берег Сомали на севере, который именовался теперь Джибути и все еще находился под сильным французским влиянием. Здесь на постоянной основе располагался гарнизон французского Иностранного легиона, а также огромная американская база, одна аренда места под которую съедала круглую сумму. Также на севере, на территории бывшей колонии Британский Сомалиленд, ныне располагалось самопровозглашенное государство (только уже без пометки «британский») — небольшое, достаточно тихое и даже демократичное, но почему-то не признанное в качестве национального. Основную же часть составляло Итальянское Сомали, которое по итогам Второй мировой было конфисковано и какое-то время управлялось британцами, а затем получило независимость. После нескольких лет обычного для здешних мест диктаторского режима некогда процветающая и в чем-то даже изысканная колония, где любили проводить отпуска зажиточные итальянцы, сорвалась в пучину гражданской войны. Клан пошел на клан, племя — на племя, воитель — на воителя; сплошной огненно-кровавый хаос в алчном стремлении к превосходству. В итоге, когда Могадишо и Кисмайо превратились фактически в груду развалин, мировое сообщество просто махнуло на эту пропащую страну рукой.

Былая слава (и опять дурная) возвратилась к ней, когда вконец обнищавшие рыбаки на севере занялись пиратством, а юг страны погряз в радикальном исламе. Поднял голову «Аш-Шабаб», причем не как побочная ветвь, а как полномасштабный союзник «Аль-Каиды», и подмял под себя весь юг. Хрупкой веточкой посреди этого бардака торчала Могадишо — чисто символическая столица этого насквозь коррумпированного, деспотичного квазигосударства, живущего на зарубежные дотации; не государства даже, а скорее анклава, чьи зыбкие границы охранялись смешанной армией кенийцев, эфиопов, угандийцев и бурундийцев. А внутри этой стены как в бездонную бочку лились иностранные деньги на какие-то там «программы помощи» да шастали всевозможные шпионы, до смешного нелепо прикидываясь кураторами этих самых программ, а также некоммерческих и неправительственных организаций.

В то время как Ловец у себя в кабинете, подперев голову руками, читал на плазменном экране информацию и отсматривал образы, в небесной вышине над Кисмайо занял позицию разведывательный беспилотник «глобал хок». Без вооружения, но и задание было не боевое, а такое, для обозначения которого существует аббревиатура ДПБВ: «дальний полет на большой высоте».

Дрон вылетел с расположенного в соседней Кении объекта, где в тропической духоте парились несколько американских солдат и техников, отлучаясь посменно отдышаться в снабженные кондиционерами домики якобы выездной съемочной бригады. В распоряжении этих «киносъемщиков» имелось четыре беспилотника RQ-4, из которых два сейчас находились в воздухе.

До поступления нового приказа в вышине парил один: наблюдал за кенийско-сомалийской границей и прибрежными водами, отслеживая случаи нападения на суда и незаконного пересечения границы. Новый приказ вменял барражирование над некогда коммерческой зоной в Кисмайо и наблюдение там за строительным объектом. Поскольку дроны дежурят посменно, это означало, что теперь задействованы все четыре аппарата.

Продолжительность полета без дозаправки у «глобал хока» составляет тридцать пять часов, так что, находясь сравнительно недалеко от базы, из них он может безотлучно кружить над мишенью все тридцать. С высоты в семнадцать километров (почти вдвое выше пассажирского авиалайнера) за день он способен охватывать площадь до семидесяти тысяч квадратных километров. При этом, если требуется узконаправленное наблюдение, он может сужать свой луч до семикилометрового пятачка и при этом выдавать изображение изумительного качества.


Беспилотник над Кисмайо был снабжен радаром с синтезированной апертурой, электронно-оптической и инфракрасной в зависимости от времени суток и условий видимости. Он же мог «вслушиваться» в передачи на любой частоте и мощности, даже самой малой, а также «вынюхивать» изменения очагов теплоты, излучаемых человеческими телами при перемещении снаружи и даже внутри строения. Все собранные данные моментально, за долю секунды переносились напрямую в Неваду.

Второе, что произошло, — это возвращение из Кларксберга скорректированных фотографий. Эксперты обратили внимание, что на экранном изображении в нижней части лица ткань маски слегка выступает вперед. Это дало повод к догадке, что там, внутри, находится пышная борода. Поэтому из спецотдела были присланы два варианта — с бородой и без.

Была также проделана работа с характерными морщинками на лбу и вокруг глаз, что придало лицу возраста, а также жесткости. В углах рта и на скулах лежала печать жестокосердия. Безвозвратно канули прежняя ребячья мягкость и веселость.

Не успел Ловец закончить изучение новых фотоснимков, как на связь вышел Ариэль.

— Там в строении, похоже, есть еще и второй компьютер, — сообщил он. — Только он проповедей не передает. Тот, кто за ним сидит — по всей видимости, Тролль, — благодарит за какой-то там чек. Какой именно, непонятно. Но кто-то с тем ангаром определенно имэйлится.

А буквально следом позвонил Грэй Фокс. С однозначно отрицательной информацией. «Крота» в «Аш-Шабабе» нет ни у кого.

— Ответ в целом такой: хотите сунуться в это пекло — действуйте на свой страх и риск.

Глава 06

Почему он не подумал об этом, еще находясь в Исламабаде? Ловец мысленно дал себе пинка за ротозейство. Джавад, тот самый «крот» ЦРУ в пакистанской межведомственной разведке, сказал, что юный Зульфикар Али Шах исчез со всех радаров примерно к 2004 году, когда влился в состав антикашмирской террористической группы «Лашкар-и-Тайба».

С той поры о нем не было ни слуху ни духу. Но — лишь под этим именем. Возможность существования альтернативной линии дошла до Ловца лишь тогда, когда он у себя в кабинете разглядывал бородатое лицо на фотографии. Он тут же обратился в ЦРУ с просьбой связаться с Джавадом и задать простой вопрос: не слыхал ли кто-либо из агентов, действующих в различных террористических группах гибельного приграничья, о некоем террористе с янтарными глазами?

Сам он с аналогичной просьбой думал сделать еще один визит, но уже не в Лэнгли.

Для этого Ловец снова воспользовался своим официальным авто, только облачился при этом в строгий костюм с сорочкой и галстуком. После Одиннадцатого сентября посольство Великобритании на Массачусетс-авеню находилось под усиленной охраной. Его величавое здание стояло рядом с Военно-морской обсерваторией, где размещалась канцелярия вице-президента, тоже тщательно охраняемая.

Вход в посольство — не через фасадный портик с колоннадой, а сбоку, из небольшой улочки. Машину Ловец остановил возле будки со шлагбаумом и подал свое удостоверение поверх приопущенного оконного стекла. Привратник взялся о чем-то консультироваться в громоздкую трубку переносного телефона. Что именно он услышал в ответ, неизвестно, но шлагбаум поднялся, давая машине возможность заехать на небольшую внутреннюю парковку. Следует отметить, что сошки помельче паркуются снаружи и заходят пешком. С местом здесь негусто.

Дверь была гораздо менее помпезной, чем на главном входе со стороны портика. По соображениям безопасности она теперь вообще использовалась нечасто, разве что при проходе самого посла и наиболее именитых американских визитеров. Внутри Ловец повернул в сторону стеклянного тамбура, где снова предъявил удостоверение на имя некоего «полковника Джеймса Джексона».

Опять консультация по телефону, а затем просьба присесть. Через пару минут разъехались створки лифта и наружу показался молодой человек, судя по всему, младший в здешней служебной иерархии.

— Полковник Джексон? — спросил он вежливо, даром что больше в вестибюле никого не было. Он тоже взыскательно оглядел удостоверение, а затем кивнул: — Прошу следовать за мной, сэр.

Как и предполагал Ловец, нужный ему офис располагался на пятом этаже, который занимал атташе по обороне. Американским уборщикам доступ сюда заказан. Уборку здесь делают хоть и низшие, но все равно британские формы жизни.

На этаже молодой человек повел Ловца коридором мимо череды дверей с табличками, указывающими имя и должность хозяина кабинета. Наконец они подошли к двери без названия и щелью для карточки вместо ручки. Молодой человек деликатно постучал и по команде изнутри провел через считывающее устройство карточку, жестом приглашая Ловца зайти. Идти за гостем следом он не отважился, лишь аккуратно прикрыл за ним дверь.

Ловец оказался в элегантном помещении с пуленепробиваемыми стеклами, выходящими на проспект снаружи. Это был кабинет, но, безусловно, не «пузырь», где проводятся лишь конференции космической значимости. Располагалась комната по центру здания, и со всех сторон ее окружала подушка вакуума без окон. Техника нацеливания на окно луча, через который по вибрациям считываются происходящие внутри помещения разговоры, применялась в годы холодной войны к американскому посольству в Москве, отчего пришлось заново перестроить все здание.

Человек, вышедший из-за стола с протянутой для пожатия рукой, был одет в костюм с полосатым галстуком, который Ловец, проведший несколько лет в Лондоне, истолковал как признак хорошего вкуса. В тонкостях он разбирался не настолько, чтобы узнать фирменные цвета Хэрроу.[9]

— Полковник Джексон? Милости прошу. Похоже, это первая наша встреча. Конрад Эрмитедж. Возьму на себя смелость предложить кофе. Как вы к этому относитесь?

Недавно прибывший из Лондона Конрад Эрмитедж был главой представительства. Ему ничего не стоило попросить принести поднос одну из гламурных молодых секретарш, работающих на этаже, но он предпочитал все делать сам. Эрмитедж был главой Секретной разведслужбы Великобритании. Нагрянувшего визитера он знал от своего предшественника и к встрече относился одобрительно. Сознавание общего дела, общего интереса и общего врага было взаимным.

— Так чем могу служить?

— Одна деликатная просьба. Попытаюсь вкратце ее изложить. Возможно, я мог бы ограничиться электронным письмом, но подумал, что рано или поздно нам все равно предстоит встретиться. Поэтому я, с вашего позволения, сразу перейду к сути.

— Всецело с вами согласен. Так в чем же деликатность?

— Располагает ли ваша служба контактом, а еще лучше постоянным агентом, в сомалийском «Аш-Шабабе»?

— Эк куда хватили! Вот уж и вправду деликатность… Эта информация мне не по зубам. У нас, понятно, есть база данных. Я могу посмотреть. Речь, я так понимаю, идет о Проповеднике?

Ясновидящим Эрмитедж не был. Он знал, кто такой Ловец и чем занимается. В Британии от рук молодых фанатиков, вдохновленных словесами Проповедника, погибли уже четверо человек. В Америке их погибло семь. И разведки обеих стран имели указания от своих правительств положить конец и злодеяниям, и самому этому человеку.

— По всей видимости, — не стал отрицать Ловец.

— Тогда очень хорошо. Как вам, вероятно, известно, у нас, как и у ваших друзей из Лэнгли, есть представительство в Могадишо. Если же у них есть кто-то в диких местах, то не удивлюсь, если они предложат совместную операцию. К утру мой вопрос будет уже в лондонском офисе.

Ждать ответа пришлось всего два дня, но он был по сути таким же, что и от ЦРУ. Так что Эрмитедж был прав: если бы хоть одна из стран имела на юге Сомали своего осведомителя, он был бы слишком ценным, чтобы им не поделиться, а вместе с ним и ценой, и результатом.

Ответ от Джавада из МВР оказался более полезным. Один из тех, кому он якобы отчитывался о своем шпионаже против американцев, имел контакт с пресловутым «Крылом С», которое во всех смыслах покрывало множество мелких и средних групп, относящих себя к джихадизму и насилию, наводняющему приграничную полосу от Кашмира до Кветты.

Для Джавада было бы весьма рискованно действовать в открытую: это сняло бы с него прикрытие и выявило, кто его истинные работодатели. Однако часть его работы в МВР состояла в официальном доступе к американцам; более того, в их компании он был завсегдатаем. И он сделал вид, что якобы подслушал на фуршете разговор между двумя дипломатами. Человек, контактировавший с «Крылом С», любопытства ради сверился с базой данных, а Джавад, стоя у него за спиной, разглядел файл, к которому у представителя был доступ.

Джаваду по завершении связи человек из «Крыла С» велел сказать янки, что ничего не видел. Джавад же позднее, к ночи, снова зашел в базу данных и проглядел тот файл.

Информация насчитывала уже несколько лет, но там кое-что упоминалось. Фактически это было сообщение шпиона МВР о «Бригаде 313» Ильяса Кашмири, состоящей из фанатиков и убийц. В ней упоминался недавно прибывший из «Лашкар-и-Тайбы» фанатик, которому набеги на Кашмир казались слишком мягкими. Тот молодой новобранец говорил на арабском, пушту и урду, что поспособствовало его приему в «Бригаду 313». Бригада состояла в основном из арабов, которые тесно взаимодействовали с говорящим на пушту Кланом Хаккани. В сообщении подчеркивалось, что этот человек полезен, но его еще предстоит опробовать как бойца. У него были глаза янтарного цвета, а представлялся он как Абу Аззам.

Теперь понятно, почему он десять лет назад исчез. Сменил террористическую группу и свое имя.

Американский центр антитеррора располагал обширной базой данных по джихадистским группировкам, и стоило вбить там имя Абу Аззама, как сведения посыпались, словно из рога изобилия.

Во времена советской оккупации в Афганистане значилось семеро главарей моджахедов, которым Запад аплодировал, гордо именуя их «патриотами», «партизанами» и «борцами за свободу». Им, и только им, уходили крупные денежные суммы и оружие, поставляемое в афганские горы для борьбы с русскими. А когда с выводом войск в Россию укатил последний советский танк, двое из этих «борцов» тут же превратились в коварных убийц, которыми они, собственно, всегда и были. Одного из них звали Гульбеддин Хекматияр, а второго — Джалалутдин Хаккани.

И когда к власти, сметя полевых командиров, пришел «Талибан», Хаккани в своей родной провинции Пактия быстро переметнулся на его сторону и стал командиром сил талибов. После поражения в противостоянии американцам и Северному союзу он снова перешел — на этот раз через границу в Вазиристан, на пакистанскую территорию, где при посредстве своих троих сыновей создал клан Хаккани, состоящий преимущественно из пакистанских талибов.

Она стала базой для атак через границу на войска США и НАТО, а также для противостояния пакистанскому правительству Первеза Мушаррафа, ставшего союзником США. К своей сети Хаккани привлек уцелевших активистов «Аль-Каиды» из тех, что еще не перебиты и не в тюрьме, а также других исламских фанатиков. Одним из них и был Ильяс Кашмири, который привел свою «Бригаду 313», часть Армии Теней.

Из всего этого напрашивался вывод, что среди них был и фанатичный, амбициозный Зульфикар Али Шах, он же Абу Аззам. Ловец не знал, что, помимо этого, Абу Аззам, избегая рискованных вылазок в Афганистан, пристрастился к убийствам и стал в «Бригаде 313» заправским, любящим свое дело палачом.

Как известно, земля слухом полнится. А потому главари клана Хаккани, «Талибана», «Аль-Каиды» и «Бригады 313» стали постепенно, один за одним, выслеживаться американцами, становясь мишенями для беспилотников. В своих горных твердынях они были недоступны для военных контратак, а пакистанская армия несла тяжелые потери. Но они не могли надолго спрятаться от дронов, которые беззвучно и незримо кружили у них над головой, все высматривая, выведывая и выслушивая. Под ударами ракет ВЦМ — высокоценные мишени — разлетались на куски. На место убитых главарей заступали другие, которых тоже разрывало на кусочки, и так без конца, пока статус полевого командира не стал фактически означать смертный приговор.

Однако старые связи «Крыла С» пакистанской разведки с «Талибаном» не умирали. Ведь МВР его фактически породила, а потому никогда не забывала одного нехитрого предсказания: у янки есть часы, но у афганцев есть время. Настанет день, подсчитали там, и американцы, собрав вещички, уйдут. И вот тогда «Талибан» сможет прибрать Афганистан обратно к рукам. Пакистану же не нужны на своих границах сразу два врага, Индия и Афганистан. Достаточно одного, и это будет непременно Индия.

В массе активированной Ловцом информации была и еще одна глава. «Бригада 313» со своими главарями, в их числе и Кашмири, частично канула в Лету, зависла на краю, но затем преобразовалась в еще более фанатичный и садистский «Хорасан» с Абу Аззамом чуть ли не по центру.

«Хорасан» состоял не более чем из двухсот пятидесяти боевиков, в основном арабов и узбеков, нацеленных на местных, что приторговывали информацией оплачиваемым США агентам, в частности сведениями насчет местонахождения моджахедовских «шишек». Иметь собственную разведслужбу у «Хорасана» не хватало таланта, однако на запугивание посредством публичных пыток и казней большого ума не надо, а материала завались.

Всякий раз, когда пущенная дроном ракета сметала очередной дом с главарем бандформирования, в деревушку прибывали молодчики из «Хорасана» и, схватив парочку местных, устраивали так называемые «суды», которым предшествовали допросы с крайними мерами воздействия: электрошок, электродрель или раскаленные докрасна прутья. Как правило, на таком суде председательствовал имам или мулла, часто самоназначенец. Признания на таких судилищах были почти всегда гарантированы, а приговоры почти без исключения смертные.

Обычным способом умерщвления здесь являлось перерезание горла — милостивая процедура вспарывания острейшим ножом. При этом быстрый боковой надрез вскрывает яремную вену, сонную артерию, трахею и пищевод, что влечет мгновенную смерть.

Однако коз так не убивают, поскольку для того, чтобы мясо становилось нежнее, нужно, чтобы максимально вытекла кровь. И тогда горло вскрывается секуще-пилящим движением спереди. Для того, чтобы осужденный помучился, а также для демонстрации презрения, используется именно «козий» метод.

После вынесения приговора мулла усаживается и наблюдает, как тот приводится в исполнение. Одним из таких исполнителей был как раз Абу Аззам.

В файле значилось и кое-что еще. Примерно в 2009 году в горных мечетях Северного и Южного Вазиристана объявляется некий странствующий проповедник. Имени в файле не значилось; лишь упоминалось, что он говорил на урду, арабском и пушту, а также что он был самым красноречивым оратором, приводящим верующих в состояние религиозного экстаза. Затем, в 2010 году, он исчезает. И больше о нем в Пакистане не слышно.


Сидящие в углу вашингтонского бара «Мандарин ориентал» двое мужчин внимания к себе не привлекали. Потому как вроде бы и нечем. Обоим на вид лет по сорок пять, оба в темных костюмах с галстуками в тон. Оба худые и прямые — похоже, что военные, с трудноуловимыми, но характерными признаками, выдающими, что оба «бывали в боях».

Одним из них был Ловец. Второй представился Саймоном Джорданом. Он не любил встречаться с незнакомцами в стенах посольства, когда это с таким же успехом можно сделать снаружи. Вот и решили встретиться в неброском баре.

На самом деле на родине его звали Шимон, а фамилия никакого отношения к реке Иордан не имела. Он был начальником отделения «Моссад» при израильском посольстве.

Просьба у Ловца была такой же, какую он высказал Конраду Эрмитеджу. Ответ прозвучал в том же духе. Саймон Джордан был прекрасно осведомлен и насчет Ловца, и насчет деятельности СОТПа, а будучи израильтянином, он приветствовал и то, и это. Но ответ из пальца не высосешь.

— Конечно, дома в разведке есть кто-то, кто курирует ту часть света, но мне надо сперва адресовать этот вопрос ему. Вы, я полагаю, торопитесь?

— Я же американец. Разве мы бываем другими?

Джордан рассмеялся с искренним воодушевлением. Самоирония ему импонировала. Типично израильская черта характера.

— Я спрошу сразу — и отвечу, как только получу информацию. — Он прикоснулся к поданной Ловцом визитке на имя Джексона.

— Номер надежный?

— Очень.

— Тогда воспользуюсь. По одной из наших проверенных линий.

Он прекрасно знал, что американцы по прослушке будут вникать в каждый шорох, исходящий из израильского посольства, но взаимная вежливость у союзников на первом месте.

На этом они расстались. Израильтянина за рулем машины ждал шофер. Доставка от дверей к дверям. Показуху Джордан не любил, но был «задекларирован», а значит, его могли узнать. Водить машину самому или брать такси было неразумно из-за возможности похищения. Уж лучше бывший коммандо бригады «Голани» и «узи» на заднем сиденье: как-то надежней. К тому же в отличие от «незадекларированного» не надо проходить муторной процедуры запутывания следов и боковых входов.

Среди привычек, вызывающих у начальства осуждающее поднятие бровей, значилась нелюбовь Ловца к автомобилям, которые водят шоферы, а пассажир мается на заднем сиденье. От таких поездок он по возможности уклонялся. Не нравилось ему и торчать часами в пробках между центром Вашингтона и лесным офисом СОТП. Ловец, где мог, пользовался мотоциклом, держа шлем с темным визором в сетке над задним сиденьем. Причем мотоцикл у него был не кресло на колесах, а ретивый «файерблэйд», с которым на дороге не поспоришь.


Прочитав файл от Джавада, Ловец пришел к выводу (хотя пока и не однозначному), что чрезмерно опасные горы афгано-пакистанского приграничья Абу Аззам поменял на вроде как менее злополучный климат Йемена.

В 2008 году АКАП — «Аль-Каида Аравийского полуострова» — была еще в зачаточном состоянии, но в числе ее лидеров значился выросший в Америке йеменец Анвар аль-Авлаки, говорящий на беглом английском с американским акцентом. Он позиционировался как блестящий интернет-проповедник, аудиторией которого было буйное молодое племя диаспор в Великобритании и США. Он же стал наставником вновь прибывшего пакистанца, тоже свободно говорящего по-английски.

Родился Авлаки в семье йеменцев в штате Нью-Мексико, где его отец изучал сельское хозяйство. Выросший фактически американцем, Авлаки впервые попал в Йемен в 1978 году, в возрасте семи лет. Здесь он получил среднее образование, после чего возвратился в Штаты для учебы в колледже в Колорадо и Сан-Диего. В 1993 году, в возрасте двадцати двух лет, он отправился в Афганистан и, судя по всему, именно там проникся идеями исламского ультрарадикализма.

Как и большинство джихадистов, классического духовного образования Авлаки не получал и Коран знал весьма поверхностно; вместо этого он сосредоточился на пропаганде экстремизма. В Штатах он тем не менее сумел стать штатным имамом мечети Рабат в Сан-Диего и еще одной, в Фолл-Чёрч, штат Вирджиния. Когда ему стал грозить арест за подделку паспорта, он не долго думая бежал в Британию.

Здесь он вольно разъезжал с проповедями. Но тут грянуло Одиннадцатое сентября, и Запад наконец пробудился. Дела пошли туго, и в 2004 году Авлаки все бросил и возвратился в Йемен. Там его арестовали и какое-то время продержали в тюрьме по обвинению в похищении и терроризме, но благодаря заступничеству одного из влиятельных племен он вышел на свободу. К 2008 году Авлаки нашел свою подлинную нишу — подстрекательские проповеди с амвона, именуемого Интернет.

И эффект от них, надо сказать, был. Целый ряд убийств был совершен руками молодых экстремистов, наслушавшихся речей, призывающих к убийству и разрушению. Вдобавок Авлаки образовал партнерство с талантливым саудовским бомбистом Ибрагимом аль-Асири. Именно Авлаки уговорил молодого нигерийца Абдулмуталлаба взорвать себя в летящем над Детройтом авиалайнере. Его, а также Асири, создавшего обманувшую детекторы бомбу, вмонтированную в нижнее белье. Самолет спасла лишь несработка — самолет, но не гениталии нигерийца.

Вместе с тем как проповеди Авлаки набирали все большую популярность (150 000 скачиваний на YouTube), Асири начинал все искуснее изготавливать свои взрывные устройства. В конце концов оба в апреле 2010 года попали в «Список убийств». К той поре к Авлаки уже присоединился его скрытный и предпочитающий держаться в тени ученик из Пакистана.

Выследить и уничтожить Авлаки пытались дважды. Один раз с помощью йеменской армии, выпустившей его из своего кольца, когда деревня террориста была окружена. Второй раз пущенной с беспилотника ракетой, уничтожившей дом, в котором он должен был находиться. Но он ушел и тогда. Справедливое возмездие в конце концов настигло его на одинокой дороге в Северном Йемене, 30 октября 2011 года. Авлаки находился в деревушке Хашеф, и его опознал младший помощник, подавший сигнал о его местонахождении за энную сумму в долларах. К этому времени над районом уже несколько часов кружил «предатор», запущенный с тайной взлетной площадки в аравийской пустыне по ту сторону границы.

В далекой Неваде за тремя припаркованными «Лендкрузерами» (облюбованная «Аль-Каидой» марка) пристально следили глаза наблюдателей. Разрешения на запуск все не давалось, поскольку вблизи на деревенской площади находились женщины и дети. Наконец на рассвете тридцатого стало видно, как Авлаки усаживается в машину. Камеры были такими мощными, что его задранное вверх лицо заполнило собой весь плазменный экран на авиабазе в Крич.

Два «Лендкрузера» тронулись, но у третьего, видимо, была какая-то неполадка с мотором. Капот у машины был поднят, и кто-то копался в двигателе. Снаружи в ожидании посадки стояли трое не известных наблюдателям людей, которые Соединенным Штатам, безусловно, тоже понравились бы. Один был тот самый взрывник Асири. Рядом с ним находился Фахд аль-Кусо, заместитель Авлаки в АКАП. Именно он стоял за гибелью семнадцати американских моряков эсминца «Коул», погибших в 2000-м в Аденском порту. Смерть от пущенной ракеты настигнет его позднее, в мае 2012-го. Третий человек был тогда американцам неизвестен. Глаз он не поднял, голова была закутана, а на лице его висела противопылевая маска, так что его янтарных глаз никто не различил.

Два передних внедорожника тянулись по пыльной грунтовой дороге в направлении провинции Джауф, держась друг от друга на некотором расстоянии, так что наблюдатели в Неваде не знали, по какой из машин открывать огонь. Через какое-то время «Лендкрузеры» остановились и припарковались рядышком. Пассажиры собирались завтракать. Всего вокруг машин расположились восемь фигур, из них двое шоферов и четверо охранников. Еще двое были гражданами США: сам Авлаки, а также Самир Хан, редактор «Вдохновления» — англоязычного интернет-журнала джихадистов.

Сержант на базе Крич сообщил начальству, что именно находится у него сейчас в рамке прицела. Женский голос из Вашингтона буркнул:

— Произвести выстрел.

Голос принадлежал женщине — майору ОКСО и большой любительнице футбола, которая как раз сейчас из-за работы опаздывала с детьми на вечернюю тренировку.

Курок был спущен в Неваде. В красивом рассветном небе Северного Йемена, на высоте семнадцати километров, от «предатора» отделились две ракеты «хеллфайер» и, хищно принюхавшись своими носовыми датчиками, ленивой дугой отклонились в сторону пустыни. Через двенадцать секунд оба «Лендкрузера» и все восемь человек были измельчены в пыль.

В течение полугода ОКСО собрало солидную базу доказательств, что Асири, которому на тот момент исполнилось всего тридцать, успешно продолжает изготавливать взрывные устройства, становящиеся все более совершенными. Он уже начал экспериментировать — ни больше ни меньше — с имплантацией взрывчатки в человеческое тело, где ее не смогут уловить детекторы.

Своего младшего братца он послал свести счеты с главой саудовской службы антитеррора принцем Мохаммедом бен-Найефом. В своем обращении юноша заявил, что ниспровергает терроризм, хочет вернуться домой, располагает уймой интересной информации и желает взять интервью. Принц согласился дать ему аудиенцию.

На входе в помещение юный Асири попросту лопнул, как надутая через соломинку лягушка. Принцу повезло: взрывной волной его всего лишь выбросило из двери, в которую он входил; мелкие порезы и ушибы не в счет.

А вот юному Асири повезло меньше. В заднепроходном отверстии у него находилось миниатюрное, но очень мощное взрывное устройство; его детонатором служил мобильник, абонент которого находился за границей. Стоит ли говорить, что это был Асири-старший, который и разработал устройство и своими руками привел его в действие.

Был последователь и у почившего аль-Авлаки. Человек, известный единственно как Проповедник, начал запускать в интернет-пространство свои проповеди — такие же сильнодействующие, такие же опасные и тоже каплющие ядом ненависти. Вскоре в ходе «арабской весны» лишился власти неэффективный президент Йемена. На посту его сменил новый — более молодой, энергичный и готовый за существенную помощь в развитии сотрудничать с США.

Нажим дронов на Йемен усилился. Выросло число проплаченных Штатами агентов. Против вожаков АКАП вышла армия. Был устранен аль-Кусо. Однако считалось, что Проповедник — или как его там — по-прежнему находится где-то в Йемене. И вот теперь благодаря парнишке с кентервилльского чердака Ловец располагал несколько обновленной информацией.


Как раз когда Ловец закрывал файл с жизнеописанием Авлаки, пришла информация от тех, кого Грэй Фокс лаконично называл «дронщиками». Для данной операции ОКСО задействовало не отряд беспилотников ЦРУ из Невады, а свое собственное подразделение с авиабазы Поуп близ Фейетвилля, штат Северная Каролина.

Сообщение было сжатым и сугубо по существу. К складу-ангару в Кисмайо приезжали грузовики: подъехали, заехали внутрь и уехали. Прибыли гружеными, уехали порожними. Два из них были с открытыми кузовами. Груз, судя по всему, фрукты-овощи. Конец цитаты.

Ловец, повернувшись, вперился в висящий на кабинетной стене портрет Проповедника. «Уж фрукты-то с овощами тебе на кой? — устало подумал он. — Или ты и им проповеди читаешь?»

Ловец потянулся сладко, до хруста, после чего встал и, разминая ноги, вышел в летнюю теплынь. Под знакомые улыбки на парковке он подошел к своему двухколесному другу, надвинул шлем с визором и, подтормаживая, вывел своего густо урчащего конягу из ворот, а там дал по газам и вымахнул на автостраду. Здесь он повернул на юг к округу Колумбия, а затем — на боковую дорогу в Кентервилль.

— Слушай, Родж, — доверительно подался он к Ариэлю в тесном сумраке чердака. — Там в Кисмайо кто-то закупает фрукты и овощи. Грузовиками. И завозит как раз на тот склад. Так вот, ты не выяснишь, откуда этот груз поступает и куда уходит?

С этой просьбой можно было обратиться и к другим компьютерщикам из технического отдела. Но перед громадным военно-промышленно-шпионским комплексом с его духом соперничества и не в меру разговорчивыми работничками Ариэль обладал двумя преимуществами, которых не купить ни за какие коврижки: он отчитывался всего одному человеку, а еще он ни с кем не разговаривал.

Пальцы паренька запорхали по клавиатуре. На экране расстелилась карта нижнего Сомали.

— Тут ведь не только пустыня, — сообщил он. — Есть и густые леса, а в Нижней Юбе по берегам долины развито земледелие. Вон тут сколько ферм.

Ловец оглядел пестрые лоскуты огородов и плантаций, живыми цветами проступающие на рыжеватом фоне пустыни. Единственная плодородная зона страны, благодатная житница юга. Если урожай собирается на этих самых угодьях, то куда он отсюда уходит, на местные рынки или на экспорт?

— А ну-ка, пройдись в портовую зону Кисмайо.

Порт, как и вся остальная инфраструктура, был изрядно порушен. Некогда процветающий промышленный объект пребывал в запустении: причал с дюжиной обрушений, проржавевшие остовы подъемных кранов покосились и печально застыли уже негодными к использованию журавлями. Быть может, какие-то грузовые суда здесь все-таки причаливают. Не для разгрузки, понятное дело. Что может ввозить и проплачивать мелкий режим-банкрот под пятой «Аш-Шабаба»? Ну, а грузиться с целью вывоза, теми же овощами-фруктами? Может быть. Только куда и зачем?

— Поищи-ка, Родж, кого-нибудь из коммерции. Может, какая-нибудь фирма ведет торговлю с Кисмайо. Кто-то, скажем, покупает выращенные в Нижней Юбе фрукты и овощи. И если да, то кто? Может, они и есть владельцы склада…

На этом они расстались, и Ловец поехал обратно в СОТП.


В самом северном пригороде Тель-Авива, в стороне от дороги на Герцлию, на тихой улице близ продовольственного рынка располагается большое, но малоприметное офисное здание, которое обитатели так и называют: Офис. Это штаб-квартира «Моссад».

Спустя два дня после встречи Саймона Джордана в «Мандарин ориентал» в кабинете у директора собрались трое мужчин в безрукавках с открытым воротом.

Эта комната, надо сказать, знала и помнила много важных встреч. Именно здесь осенью 1972 года, после убийства на Олимпиаде в Мюнхене израильских спортсменов, Цви Замир отдал приказ своим кидоним (штыкам) пуститься на розыски и уничтожить повинных в этом убийстве экстремистов «Черного сентября». Таково было решение премьер-министра Голды Меир, давшее начало операции «Гнев Божий» против палестинских террористов. Спустя сорок с лишним лет операция все еще не была довершена.

Присутствующие здесь люди были в разных чинах, но общались меж собой только по именам или прозвищам. Самый старший из них проработал здесь больше двадцати лет, но мог бы по пальцам одной руки перечислить, сколько раз на его слуху звучали фамилии. Коренастого седеющего директора здесь называли Ури, начальника оперативной службы — Давидом, а самого молодого из присутствующих, в ведение которого входил Африканский Рог, звали Бенни.

— Американцы просят нас оказать помощь, — сказал Ури.

— Надо же, какой сюрприз, — пробурчал Давид.

— Похоже, они вышли на след Проповедника.

В дальнейших пояснениях никто не нуждался. У насилия джихадистов есть обширный список мишеней, и в этом списке Израиль, так же как и США, занимает далеко не последнюю строчку. По крайней мере, первые пятьдесят позиций были известны всем здесь присутствующим (даром что на первое место, работая локтями, протискивались «Хамас» на юге, «Хезболла» на севере и головорезы из иранского «Аль-Кудс» на востоке). Целью агитации Проповедника могли быть Америка и Британия, но и Израилю от него тоже приходилось несладко.

— Есть информация, что он сейчас в Сомали и укрывается у «Аш-Шабаба». Просьбу американцев можно передать буквально в двух словах: нет ли у нас агента, внедренного на юге Сомали?

Двое старших поглядели на Бенни. Значительно моложе их по возрасту, он раньше служил в элитном отряде «Сайерет Маткаль» и на арабском говорил так хорошо, что при переходе границы мог сойти у них за своего; так называемый мистаравим, или «идущий к арабам» — израильский ответ на палестинскую интифаду. В данный момент Бенни молча вертел в пальцах карандаш.

— Ну, так что скажешь, Бенни? — нежным голосом спросил Давид. — Есть или нет?

К чему идет дело, понимали все. Те, кто заведует агентами, с крайней неохотой ссужают своих подопечных другим разведслужбам, тем более иностранным (самим-то, небось, слабо агента выпестовать).

— Есть. Но всего один. Резидент в порту Кисмайо.

— Как ты с ним связываешься? — спросил директор.

— С большим трудом, — недовольно ответил Бенни. — И медлительностью. На все уходит время. Телеграмму туда не пошлешь, праздничную открытку от него тоже не получишь. Имэйлы — и те мониторятся. У них там теперь тоже есть свои спецы, с западным образованием. Поумнели, черти, технологий нахватались… А что?

— Если он понадобится янки, связь придется активизировать, — рассудил Давид. — Миниатюрный дуплексный приемопередатчик, это как минимум. Думаю, этот наш парень влетит им в копеечку.

— «Копеечка» — слово русское, — прозорливо заметил директор. — Но что влетит, так это точно. Это я, пожалуй, возьму на себя. Скажу, что, мол, «вроде как имеется», а там, глядишь, обсудим и цену.

Он имел в виду не деньги. Есть ведь и другие способы оплаты: та же иранская ядерная программа, выпуск новейшего шпионского оборудования… Шопинг-лист, собственно, давно был готов.

— А звать-то его как? — полюбопытствовал Давид.

— Опал, — ответил Бенни. — Агент Опал. Счетовод на рыбацком привозе.


Грэй Фокс времени даром не терял.

— Ты, помнится, разговаривал с израильтянами? — напомнил он в разговоре.

— Было дело. От них уже что-то есть?

— Ох, и ушлые они, эти семиты. Вначале сказали, что человек у них вроде как есть. Внедрен глубоко, сидит в Кисмайо. И помогать они вроде как готовы, но требования выкатили такие, что… В общем, оправдывают себя. У кого-то зимой снега не выпросишь, а у этих — песка из Синайской пустыни.

— Но к торгу они все же готовы?

— Да уже сторговались, — Грэй Фокс досадливо поморщился. — Правда, не на нашем уровне, а за спиной, поверх голов. Их главный в посольстве вышел прямиком на командующего ОКСО.

Очевидно, имелся в виду адмирал Уильям Макрэйвен.

— Ну и как? Он их осадил?

— Если бы… Пошел на все как миленький. Обстоятельства, говорит, требуют. Так что наверху все согласовано, можешь действовать. Твой визави у них там за начальника. Ты с ним знаком?

— Ну так, поверхностно.

— Тогда можешь приступать. Говори им, чего тебе нужно, а они попытаются обеспечить.


По возвращении в кабинет Ловца ждало сообщение от Ариэля.

— Есть один скупщик сомалийских фруктов, овощей и специй. Фирма «Масала пиклз». Изготовляет соусы чатни, маринады, острые приправы вроде карри, популярные у британцев. Продукция бутилируется, консервируется или фасуется в заморозку на заводе в Кисмайо, а оттуда уходит на головное предприятие.

Ловец отреагировал звонком. Для непосвященного слушателя их обмен звучал полной бессмыслицей, так что шифроваться было незачем.

— Твое сообщение получил. Молодчина. Еще одна деталь: где, ты говоришь, находится то головное предприятие?

— А, точно. Забыл сказать. В Карачи.

Карачи. Пакистан. Ну да, как же иначе.

Глава 07

Незадолго до рассвета с военного аэродрома Сде Дов к северу от Тель-Авива взлетел винтовой «кинг эйр»; взяв курс на юго-восток, двухмоторник стал набирать высоту. Пролетев над Беэр-Шевой, он миновал бесполетную зону над АЭС в Димоне и покинул воздушное пространство Израиля южнее Эйлата.

На снежно-белом фюзеляже двухмоторника было выведено «Организация Объединенных Наций», а хвост украшали крупные литеры МПП — «Международная продовольственная программа». Любой, кто вздумал бы проверить регистрационный номер самолета, получил бы неопровержимое свидетельство, что данное воздушное судно принадлежит нефтяной компании, базирующейся на Каймановых островах и имеющей прочные связи с МПП. Хотя все это был сущий вздор.

Двухмоторник принадлежал «Метсаде» — особому подразделению «Моссад» — и содержался в том самом ангаре аэродрома Сде Дов, где когда-то стоял черный «спитфайер» Эзера Вейцмана, основателя ВВС Израиля.

К югу от залива Акаба «кинг эйр» лег на курс между землей Саудовской Аравии на востоке и египетско-суданским пограничьем на западе. Вдоль протяженности Красного моря он летел по международному воздушному пространству, пока не пересек береговую линию Сомалиленда, а затем и Сомали. Средствами перехвата ни одно из этих государств не располагало.

Белый самолет повторно пересек линию сомалийского побережья, омываемого к северу от Могадишо Индийским океаном, и сменил курс, держась параллельно берегу на юго-запад в полутора километрах над прибрежной полосой. Любой наблюдатель предположил бы, что это воздушный борт с какой-нибудь ближней базы гуманитарной помощи — ведь у самолета не было видно внешних топливных баков, а значит, дальность его полета сильно ограничена. Этот же наблюдатель не мог видеть того, что большую часть кабины и салона как раз и занимали два здоровенных бака с топливом.

Непосредственно к югу от Могадишо приготовил съемочное оборудование оператор и начал съемку после того, как самолет миновал Марку. От Марки открывался прекрасный вид на всю прибрежную полосу — три с лишним сотни километров белопесчаного пляжа вплоть до точки в семидесяти километрах к северу от Кисмайо.

Когда оператор прекратил съемку, «кинг эйр» стал повторно набирать высоту и лег на обратный курс, переключившись с внутренних баков на основной запас топлива. На нем он и возвратился домой. После двенадцати часов лёта борт, дотянув до аэропорта Эйлата, заправился и полетел в Сде Дов. Там его уже дожидался мотоциклист, который с отснятым материалом поспешил с аэродрома в отдел «Моссад», занимающийся фотоанализом.

Чего Бенни хотел — и получил, — это безошибочно четкая точка пересечения на прибрежной дороге, где можно будет встретиться с агентом Опалом для передачи свежей информации и необходимого оборудования. Точка должна была годиться и для подъезда по шоссе, и для подлета на быстрой надувной лодке с моря.

С появлением точки настала пора готовить сообщение Опалу.


Начальник тюрьмы Догерти безусловно заботился, чтобы его исправительное учреждение состояло на хорошем счету. И, конечно же, при учреждении была часовня. Но чтобы в ней венчалась его дочь, он по понятным причинам не хотел. Как отец невесты, он готов был заплатить за то, чтобы священный день бракосочетания оказался для нее памятным событием, а потому свадебную церемонию намечено было провести в католической церкви Святого Франциска Ксаверия, после чего в отеле «Кларендон» в центре Феникса должен был состояться банкет.

Упоминание о времени и месте свадьбы было помещено в колонке светской хроники «Феникс рипаблик», а потому неудивительно, что к появлению новобрачных у дверей церкви наряду с доброжелателями собралась изрядная толпа любопытных.

Никто не обратил внимания на присутствие в толпе смуглого юноши в длинных белых одеждах и с мечтательно отстраненным взором. Во всяком случае, до того момента, пока он сквозь принаряженную толпу не рванулся к отцу невесты, держа что-то в правой руке на манер, кто его знает, подарка. Но это был не подарок, а «кольт» сорок пятого калибра. Из него юноша четырежды выстрелил в Догерти, которого мощь выстрелов отбросила, словно тряпичную куклу. Он упал неподвижной кучей.

Как оно обычно бывает при сценах неподдельного, только что произошедшего ужаса, секунду-другую над толпой висела оторопелая тишина. Затем грянула реакция, тоже типичная: визг, крики, а в данном случае еще и выстрелы: огонь открыли двое дежурных полицейских. Нападающий тоже неподвижно упал. Остальная публика среди общего хаоса кидалась наземь. Билась в истерике миссис Догерти; плачущую невесту увели, а умолкший перезвон колоколов сменил вой полицейских сирен и «Скорой помощи». Паникующая толпа разбегалась во все стороны.

Затем за дело взялась «система». Место происшествия опоясала полосатая лента, орудие убийства подобрали и сунули в полиэтиленовый пакет для вещдоков. Начали устанавливать личность убийцы. Вечером теленовости из Аризоны разнеслись по всей стране: это произошло снова. А на ноутбуке убийцы, изъятом из съемной квартирки-скворечника (работал он внизу в гараже, а обитал непосредственно над ним), обнаружилось море разливанное интернет-проповедей все того же фанатично блещущего глазами человека в маске. Назовем его Проповедник.


В США войсковая бригада киносъемки сокращенно именуется КАПО (Команда армейской подготовки и обучения). Квартирует она в Форт-Юстисе, штат Вирджиния, а в обычные ее предписания входит съемка учебных и документальных фильмов, которые разъясняют и расхваливают все аспекты армейской службы и быта. Так что начальник команды не колеблясь согласился встретиться с неким полковником Джеми Джексоном из штаба ОКСО в Форт-Брэгге, штат Северная Каролина.

Даже в войсковой структуре Ловец не видел резона раскрывать, что на самом деле он не кто иной, как полковник Кит Карсон из СОТП, штаб-квартира которой находится в том же штате, причем всего в нескольких милях. Аргумент простой: а зачем?

— Мне нужен небольшой фильм, — сказал он при встрече. — Но он будет проходить под грифом высокой секретности, так что конечный продукт будет доступен лишь крайне ограниченному кругу лиц.

Командир был впечатлен и даже чуточку заинтригован, но волнения не выказал. Своей съемочной группой он обоснованно гордился. Правда, столь странных просьб прежде не поступало, но это делало задание лишь еще более интересным. Так сказать, добавляло специй. А съемочное и звуковое оборудование имелось у него прямо на базе. Так что никаких досогласовок не требовалось.

— По длительности это будет даже не фильм, а скорее ролик, — пояснил визитер. — Всего одна сцена, без указания места. Даже более того: о месте съемок никто не должен догадываться. Оборудования нужен минимум: всего один камкордер со встроенным звуком. Потому как просмотр если и будет возможен, то только по Интернету. А значит, и состав съемочной группы должен быть минимальным, от силы человек шесть. Со всех возьмется подписка о неразглашении. Режиссером надо бы кого-нибудь из молодых, выросших на шпионских фильмах.

Желаемое Ловец получил в виде капитана Дэмиана Мэйсона. Начальник съемщиков, наоборот, желаемого не получил: хоть бы один ответ на свои многочисленные вопросы. А получил лишь звонок от трехзвездного генерала,[10] лаконично сказавшего: в армии приказ командира — закон для подчиненного. Так что приказы полковника выполнять беспрекословно. Без всяких вопросов.

Дэмиан Мэйсон был молод, энергичен и действительно собаку съел на фильмах. Завзятым киноманом он был еще тогда, когда ходил пешком под стол у себя в пригороде Нью-Йорка. Отслужив в КАПО, Мэйсон всерьез думал отправиться на запад штурмовать Голливуд, чтобы снимать настоящие фильмы, с сюжетами и звездными актерами.

— Это будет учебный фильм, сэр? — уточнил он.

— Учебный не учебный, но по-своему показательный, — ответил полковник-морпех. — Скажите, существует ли в природе хоть один справочник, где указаны все актеры, какие только есть в стране?

— Вот это размах… Вы, наверное, имеете в виду справочник «Актеры кино»? Я думаю, это настольная книга во всех киностудиях, у любого директора по кастингу.

— А у вас на базе он есть?

— Вряд ли, сэр, — вздохнул Мэйсон. — Мы не приглашаем профессиональных актеров.

— Хочу вас поправить: теперь — да. Хотя бы одного. Ну, так как насчет справочника: добудете?

— А то. Приказ командира — закон для подчиненного.

Через два дня справочник прибыл по «Федексу» — толстенный фолиант, сплошь состоящий из лиц актеров и актрис всех мастей, размеров и типажей, от юниоров до ветеранов киноиндустрии.

Еще одна вещь, практикуемая полицией и разведками всего мира: сличение лиц — наука, помогающая детективам отслеживать беглых преступников, что пытаются изменить свою внешность. То, что когда-то было не более чем интуитивными полицейскими наработками, за счет компьютеризации оказалось скомпилировано в стройную систему. В США софтвер под названием «Эшелон» ныне помещен в электронный поисковик ФБР в Квантико, штат Мэриленд.

Суть этой программы в том, что с лица мгновенно снимаются, а затем архивируются сотни мельчайших замеров. Например, одни только уши подобны отпечаткам пальцев: у каждого индивида они свои, и никогда между собой не совпадают. Правда, их не всегда бывает видно из-под длинных волос. Примерно то же со зрачками: расстояние между ними, замеренное в микронах, может в долю секунды устранить любое ложное «совпадение» или, наоборот, его подтвердить. Не поддается «Эшелон» и обману матерых преступников, сделавших себе экстенсивную пластическую операцию. Угодивший в объективы дронов террорист за секунды идентифицируется именно как топовая мишень, а не какая-нибудь сумчатая шахидская особь со взрывчаткой. Это экономит дорогостоящий боезаряд.

Со справочником под мышкой Ловец полетел на восток и задействовал тот самый поисковик, поставив ему задачу найти двойника предлагаемой фотографии — понятное дело, Проповедника. Без бороды: ею можно озадачиться потом.

Просканировав примерно тысячу мужских лиц, «Эшелон» остановился на одном, более-менее похожем на пакистанца Абу Аззама. Невольным двойником террориста оказался этнический латино по имени Тони Суарес. В резюме указывалось, что он снимался в таких-то и таких-то эпизодах и массовках, преимущественно как статист, а один раз даже сказал несколько слов в рекламном ролике жаровни для барбекю.

Ловец, довольный результатом, возвратился к себе в СОТП. Здесь его ждало сообщение от Ариэля. Кендрик-старший невзначай набрел на лавочку, торгующую заморскими продуктами, и принес в дом две баночки «Масала пиклз»: маринад и манговый чатни. Компьютер указал, что почти все плоды и специи выращены на плантациях долины Нижняя Юба.

И еще. Поиск по коммерческим базам данных выявил, что «Масала пиклз» — фирма очень даже преуспевающая; ее продукция успешно реализуется в Пакистане, на Ближнем Востоке, а также в Великобритании, где блюда со специями и соусы карри пользуются большой популярностью. И все это предприятие находится в единоличном владении мистера Мустафы Дардари, у которого, наряду с прочим, есть особняк в Карачи и таунхаус в Лондоне. Наконец, здесь же было помещено и увеличенное фото магната, переснятое, видимо, с рекламной брошюры.

Со снимка лучился улыбкой гладкий, дородный, чисто выбритый господин, отчего-то смутно знакомый. Из ящика стола Ловец вынул изначальную распечатку сделанного в Исламабаде снимка. Лист был согнут пополам, чтобы отсечь ненужную половинку. Сейчас она, как ни странно, понадобилась. Со снимка улыбался школяр пятнадцатилетней давности.

Будучи в своей семье единственным сыном, Ловец знал, что такая вот неразрывная школьная дружба, бывает, остается у людей на всю жизнь. Вспомнилось и предупреждение Ариэля о том, что кто-то по имэйлу общается с тем складом в Кисмайо. И что Тролль благодарит за какой-то там чек. Значит, у Проповедника есть друг на Западе.


Мэйсон пытливо разглядывал портрет Проповедника (он же Абу Аззам, а до этого Зульфикар Али Шах), присланный из лаборатории в скорректированном виде. А в другой руке у капитана находилось фото ничего не подозревающего Тони Суареса, безработного артиста-статиста, обитающего нынче в сквоте[11] на Малибу-Бич.

— Думаю, что получится, — после долгой паузы вынес вердикт Мэйсон. — С гримом, причесоном, одежонкой, контактными линзами. Да еще если со сценарием порепетировать, суфляж пустить бегущей строкой… Все будет тип-топ. — Он постучал ногтем по фото Проповедника: — А этот парень, он с голосом или без?

— Да вроде как разговаривает, иногда.

— Вот как? — Мэйсон напрягся. — За голос ручаться не могу.

— Ничего, — успокоил Ловец. — Голосом я сам займусь.


Капитан Мэйсон — теперь уже просто мистер Мэйсон в элегантном цивильном костюме — вылетел с прессом баксов в Голливуд и обратно возвратился уже в компании мистера Суареса. Артиста поселили в комфорте сетевого отеля, всего в получасе езды от Форт-Юстиса. А чтобы гость не скучал, не бродил и не исчезал, сторожем к нему приставили отпадную блондинку в чине капрала, наказав ей сослужить стране службу: ближайшие сорок восемь часов не давать калифорнийскому гостю покидать пределы отеля и одновременно не давать ему забуриваться к себе в номер — во всяком случае, на весь этот срок.

Уж неизвестно, действительно ли мистер Суарес поверил, что его услуги требуются для съемок «арт-хауса» по заказу денежного ближневосточного клиента. Есть у фильма сюжет или нет, этого персонажа, похоже, не заботило нисколько. Он просто по-человечески наслаждался роскошью своего номера с баром, полным шампанского, суммой, которой не заработать и за несколько лет рекламы барбекю, ну и понятно, близким обществом блондинки, запросто способной тормозить своим видом транспортный поток. В этом же отеле капитан Мэйсон зарезервировал конференц-зал, упредив артиста, что послезавтра здесь состоятся кинопробы.

Съемочная группа прибыла на двух машинах без номеров и с фургончиком оборудования. В конференц-зале все окна оклеили черной бумагой на скотче, после чего установили примитивные декорации. Состояли они в основном из пришпиленного к стене полотнища, тоже черного, с изречениями из Корана, написанными арабской вязью. Полотнище было изготовлено в мастерской одного из павильонов Форт-Юстиса — точная копия задника, бессменно висящего на всех вещаниях Проповедника. А перед задником поставили простое деревянное кресло с подлокотниками.

По другую сторону зала столы, стулья и огни подсветки создавали две рабочих зоны, «костюмерную» и «гардеробную» (зачем все это, никто из снимающих понятия не имел).

Оператор установил на штативе камеру лицом к стулу, куда для настройки диапазона, фокуса и резкости сел один из его коллег. Звукооператор проверил «уровни». Заведующий телесуфлером установил под объективом камеры экран, чтобы взгляд актера при чтении был направлен прямо в объектив.

Благополучно доставленного мистера Суареса отвели в «костюмерную», где его с халатом и головным платком дожидалась солидного вида старший сержант (как и вся группа, в «гражданке»). Все эти восточные причиндалы отобрал из кучи реквизита Ловец; оставалось лишь сделать «тонкую доводку», с которой костюмерша, располагая фотоснимками Проповедника, справилась сама.

— Так мне что, по-арапски, что ли, разговаривать? — заупрямился поначалу Тони Суарес. — Мне про арапский никто не говорил!

— Никакого арабского, — заверил его мистер Мэйсон, который, оказывается, был здесь за режиссера. — Всего делов: зачесть несколько фраз. Четко произносить их даже необязательно. Надо просто вчитаться и проговорить вот это. Главное, чтобы совпадало движение губ.

Он протянул артисту листок с текстом на английском.

— Блин, да тут язык сломать можно. Галиматья какая-то.

Вперед выступил человек постарше, который все это время молча стоял у стены.

— А вы попробуйте сымитировать меня, — предложил он и произнес слова с несколько странноватым выговором.

Суарес попробовал. Как у этого спеца, у него, конечно, не получилось, но губы все-таки шевелились правильно; с дубляжом потянет. Тони Суарес занял место на стуле. Через час можно было приступать к съемке.

Опытный гример углубил артисту цвет кожи, и она стала смотреться более смуглой. Были наложены черная борода и усы. На голову лег шемаг. Преображение завершили контактные линзы, придавшие глазам Суареса завораживающий янтарный оттенок. Когда актер встал и обернулся, перед собой Ловец увидел Проповедника. Да, именно его.

Тони Суареса подвели к креслу, усадили. Фокусировку камеры, уровень звука и суфлирующий экран слегка подкорректировали. Предварительно актер с час провел на гримерном стуле, вникая в текст, который ему предстояло считывать с экрана. Слова он в целом запомнил, и хотя произношение было неважнецкое, запинаться он перестал. Что, собственно, и требовалось.

— Поехали, — командно махнул рукой Мэйсон. Когда-нибудь, даст бог, он будет адресовать эти слова Брэду Питту и Джорджу Клуни. А пока можно и статисту.

Суарес заговорил. Старший спец что-то сказал Мэйсону на ухо.

— Помрачнее, Тони, — указал Мэйсон, — и эдак, знаешь, поторжественней. Это же проповедь. Ты Великий визирь и выговариваешь султану за все его промахи, а он только слушает и кивает, потому что ты во всем прав. Ну-ка, давай еще раз, сначала. И почетче.

После восьми дублей Суарес спекся. Ловец скомандовал «стоп». Достаточно.

— Ну что, народ, шабаш, — махнул рукой Мэйсон. Ему нравилось это разбитное словцо.

Бригада не заставила себя ждать и быстро разобрала все немногое, что построила. Тони Суарес переоблачился в джинсы и майку — снова чисто выбритый, припахивающий дезодорантом. Костюмерную и гримерную утащили обратно в фургон. Туда же последовал свернутый задник. Окна очистили от скотча и черной бумаги.

За это время техник в предварительном режиме воспроизвел Ловцу пять сравнительно удачных дублей этой небольшой речи. Из них Ловец выбрал тот, что получше, а остальные велел стереть в своем присутствии.

Голос и акцент актера были чисто калифорнийскими. Ну да ничего: Ловец слышал одного британского пародиста, копировавшего голоса знаменитостей так, что публика в зале просто каталась. Можно будет завлечь его сюда на денек, хорошо заплатить. А техники ноль в ноль наложат артикуляцию.

Конференц-зал отошел обратно отелю. Тони Суарес неохотно выписался из своего раешника и был отвезен в аэропорт на ночной рейс в Лос-Анджелес. Бригада из Форт-Юстиса, которой до дома было не в пример ближе, возвратилась на базу уже к вечеру.

День выдался забавным, но ни о каком Проповеднике они слыхом не слышали, а потому понятия не имели о том, что же они такое отсняли. Знал об этом только Ловец. Он чувствовал, что с запуском в Интернет смонтированного материала в недрах джихадизма поднимется подлинный хаос.


Человек, сошедший с турецкого авиалайнера в аэропорту Могадишо, имел при себе датский паспорт и прочие бумаги на пяти языках — в том числе на сомалийском, — удостоверяющие, что он работает в «Фонде помощи детям». Но, несмотря на фамилию Йенсен и блондинистые волосы, резко выделяющие его на фоне бредущих рядом сомалийцев, был он вовсе не датчанин, а агент «Моссад» из отдела общего шпионажа. Накануне из аэропорта Бен Гурион он прилетел в кипрскую Ларнаку, а оттуда, сменив имя и национальность, вылетел в Стамбул.

Дальше было долгое и томительное ожидание рейса на Сомали в транзитном зале бизнес-класса, с промежуточной остановкой в Джибути. Но ничего не поделаешь: «Турецкие авиалинии» были по-прежнему единственным авиаперевозчиком, совершающим рейсы в Могадишо.

Было всего восемь утра, а бетонка под ногами уже дышала жаром. С полсотни пассажиров тянулось к залу прилетов; на пути сомалийцы из экономкласса оттирали троицу, вышедшую из «бизнеса». Датчанин, впрочем, не спешил: все равно еще стоять в очереди на паспортный контроль.

Визы у приезжего, разумеется, не было: она покупается по прибытии (он это уже знал, поскольку бывал здесь раньше). Чиновник на контроле изучил штампики предыдущего прилета и вылета, а также сверился с «черным списком». Фамилии Йенсен в нем не значилось.

В стеклянную амбразуру окошечка датчанин сунул пятидесятидолларовую купюру.

— За визу, — буркнул он на английском. Купюру чиновник подтянул к себе и тут в паспорте обнаружил еще одну, такого же достоинства.

— А это детишкам, — пояснил датчанин.

Чиновник сосредоточенно, без улыбки кивнул и проставил визу, мельком глянул справку насчет прививки от желтой лихорадки, сложил паспорт и с кивком вернул его владельцу. Детишки — это святое, какой разговор. Благодарим за подношение. Вообще приятно иметь дело с европейцем, который знаком с правилами.

Снаружи стояли два ветхих таксомотора. Датчанин со своей небольшой сумкой залез в первый и сказал:

— Отель «Мир», пожалуйста.

Таксист направил свою чихающую легковушку к воротам огороженной зоны аэропорта, которую охраняли угандийские солдаты.

Аэропорт — центр военной базы Африканского Союза, внутренней зоны анклава Могадишо, что стоит в окружении колючей проволоки, мешков с песком и взрывостойких стен, которые снаружи патрулируют бронетранспортеры. Внутри этой крепости находится еще одна — лагерь Бэнкрофт, где живут «беленькие»: несколько сотен работников всевозможных фирм, агентств по оказанию помощи, корреспондентов-международников, а также бывших наемников, работающих теперь телохранителями у «жирных котов».

У американцев здесь своя собственная территория — можно сказать, анклав в анклаве — у дальнего конца взлетной полосы. Там заодно располагается их посольство и какие-то ангары, о содержимом которых они умалчивают, а также школа профподготовки для молодых сомалийцев, которых янки по окончании учебы рассчитывают выпустить обратно в неспокойные дебри Сомали и использовать по возможности в качестве своих агентов. Расчет, надо сказать, достаточно наивный в глазах тех, кто прожил в Сомали достаточно долго и знает, к чему приводят все эти заигрывания с воинственными местными племенами. История показывает, что ничего хорошего из этого не выходит.

Мимо окна едущей машины проплывали и другие мелкие поселки: ООН, ЕЭС, старших функционеров Африканского Союза, и даже убого-помпезное посольство Британии, в свое время с лицемерной страстью настаивавшее, что строится здесь вовсе не для шпионажа и не для содействия ЦРУ. А для чего же, спрашивается?

Оставаться на территории Бэнкрофта «датчанин» Йенсен не решался: там он, неровен час, мог повстречать какого-нибудь настоящего датчанина или всамделишного работника «Фонда помощи детям». Поэтому он направлялся в один отель за взрывоустойчивыми стенами, где белый человек также может проживать в относительной безопасности.

Такси одолело последние охраняемые ворота (опять полосатые — белые с красным — шлагбаумы, опять угандийцы) и выехало на двухкилометровый отрезок дороги до центра Могадишо. Для датчанина эта поездка была не первой; тем не менее по-прежнему изумление вызывали те горы обломков и мусора, в которые за двадцать лет гражданской войны успел превратиться этот некогда изысканный африканский город.

На одном малозаметном ответвлении машина сделала поворот. Здесь прикормленный уличный оборванец отодвинул моток колючей проволоки, за которым с тяжелым скрипом отъехала вбок створка стальных трехметровых ворот. Камер и коммуникаций не было; за происходящим кто-то наблюдал сквозь дырку изнутри.

Рассчитавшись с таксистом, Датчанин зарегистрировался и прошел в свой номер — небольшой, по-спартански обставленный, с матовыми стеклами (чтобы не разглядели даже постояльцы) и наглухо задернутыми шторами (от жары). Здесь он разделся, блаженно постоял под хилым, чуть теплым душем и, с грехом пополам помывшись, энергично растер себя полотенцем. Пошатался голышом по номеру, переоделся. В прикиде из дешевых сандалет, мятых джинсов и длинной рубахи без пуговиц он мало чем отличался от простого сомалийца. Антураж дополняли наброшенный на одно плечо рюкзачок и облегающие лицо темные очки. Руки от израильского солнца были смугловаты. Европеец в нем угадывался лишь по цвету лица и блондинистым волосам.

Датчанин знал здесь одно место, где можно взять напрокат мотороллер или мопед. Вызванное в отель «Мир» такси (уже другое) как раз туда его и доставило. Пока ехали, из рюкзачка он вынул шемаг и прикрыл им свои светлые локоны, занавесив тканью лицо, а свободный конец подоткнул под ворот рубахи. В этом не было ничего странного или подозрительного: арабские платки на улицах здесь не в диковинку. Люди часто носят их для защиты от постоянной пыли и вьющихся снопиков колючего песка.

В пункте проката Датчанин облюбовал себе рахитичный «Пьяджо» белого цвета. Прокатчик знал этого иностранца по предыдущим визитам и относился к нему приветливо: всегда стопроцентная предоплата в долларах, мопед возвращается строго вовремя и в целости, да еще и унылой возни с бумагами иностранец не любит: всегда улыбчиво машет рукой — мол, и так сойдет.

Влившись в поток из ослиных повозок, раздрызганных грузовичков и мопедов с мотороллерами, над которыми кое-где надменно возвышались неторопливые верблюды с погонщиками, Датчанин смотрелся как вполне себе сомалиец, едущий по своим делам. Поток машинно-гужевого транспорта медлительно тек по рассекающему центр Могадишо шоссе Мака-аль-Мукарама.

Проплыла мимо сияюще-белая мечеть Исбахайсига, на удивление не пострадавшая от боевых действий. Через дорогу от нее виднелось нечто прямо противоположное величавости оплота веры: лагерь беженцев Даравиша, со времени прошлого визита Датчанина никуда не переехавший и нисколько не изменившийся. Все такое же море убогих лачуг, где ютились свыше десяти тысяч голодных напуганных беженцев. Все такая же антисанитария, нехватка еды и отсутствие работы и надежды; дети здесь играли среди луж мочи. В самом деле «проклятьем заклейменные», как писал когда-то про эти земли и их обитателей Франц Фанон. А ведь Даравиша — всего один из восемнадцати подобных очагов отчаянья и нищеты на территории анклава. Западные агентства гуманитарной помощи пытались что-то делать, ну да куда там.

Датчанин глянул на свои дешевые часы. Всё по графику, без задержек. Встречи у них неизменно в полдень. Человек, к которому он приехал, должен мелькать на своем всегдашнем месте. Если его там нет (а девяносто девять процентов времени обстоит именно так), то связной как ни в чем не бывало катит мимо. Если же он там, то они обменяются условными сигналами.

Мопед завез Датчанина в полуразрушенный итальянский квартал. Для белого шастать здесь без вооруженного эскорта — верх глупости. Убить не убьют, но как пить дать похитят. За европейца или американца можно взять выкуп до двух миллионов долларов. Однако в сандалетах, рубахе и шемаге сомалийца израильский агент мог разгуливать здесь вполне свободно. Главное — не увлекаться.

Каждое утро в маленькую, похожую на подкову бухту напротив отеля «Уруба» свозится рыба. Приливная волна Индийского океана вместе с пеной выбрасывает на берег рыбацкие лодчонки, и рыбачившие всю ночь тощие черные человечки, улыбчиво скаля белоснежные зубы, выволакивают из своих суденышек корзины радужных сардин, золотистых каранксов, туши тунцов и акул и тащат все это изобилие под навес рыбного рынка в надежде, что их улов раскупят.

От бухточки рынок отстоит всего на двести метров и представляет собой воняющие рыбой — свежей и не очень — тридцатиметровые торговые ряды без намека на освещение или холодильное оборудование. Агент Датчанина, господин Камаль Дуале, ходил здесь на рынке в начальниках. Условия работы требовали от него каждый день в районе полудня наведываться сюда из конторы и приглядывать за тем, как идет товар.

В основном покупатель уже сошел, но еще не весь. Те, кто при деньгах, покупают рыбу, пока она свежая; на сорокаградусной жаре товар вскоре начинает давать запах. И вот тогда сделки заключаются быстро, и начинается покупательский клев.

Господин Дуале если и удивился, увидев в толпе посланца своего хозяина, то не подал виду. Он лишь лениво прошелся по нему взглядом, а затем чуть заметно кивнул. Человек на «Пьяджо» в ответ тоже склонил голову, а затем приложил правую руку к груди. Расставил пальцы, сомкнул, снова расставил. Еще два мелких кивка, и мопед укатил. Свидание было назначено: место всегдашнее, время десять утра.

Назавтра Датчанин поднялся к завтраку в восемь. Ему повезло: давали яйца. Он взял два, а к ним хлеб и чай. Есть имело смысл понемногу и с оглядкой, во избежание дальнейшей отсидки на унитазе.

Мопед стоял у стены на внутреннем дворе. В половине десятого он затарахтел мотором. Стальная створка ворот отъехала, и Датчанин направился в сторону, противоположную той, откуда прибыл: ко въезду на территорию лагеря Африканского Союза. На приближении к бетонным блокам КПП он стянул с головы шемаг, так что стали видны блондинистые волосы.

Из своего бетонного убежища показался солдат-угандиец с винтовкой. Не успел он взять ее наперевес, как светловолосый мопедист заложил вираж и, приветственно вскинув руку, выкрикнул:

— Джамбо!

При звуке своего родного суахили винтовку угандиец опустил. Еще один сумасшедший мзунгу. Обрыдло здесь все, скорей бы домой. Но тут хорошо платят, и уже скоро денег накопится на скот и на жену. Мзунгу между тем свернул на парковку возле кафе «Виллидж», что у въезда на территорию, заглушил мопед и, поставив его на подножку, вошел внутрь.

Учетчик с рынка сидел у столика за кофе. Датчанин, подойдя к стойке, тоже взял чашечку, мысленно вздохнув по густому, насыщенному ароматом кофе у себя в тель-авивском офисе.

Обмен, как всегда, состоялся в туалете кафе. Датчанин достал доллары — валюту, всегда вожделенную даже во враждебных землях. Толщину пачечки сомалиец оценил благостно замаслившимся взором. Кое-что из нее (понятное дело, в никому не нужных сомалийских шиллингах) отщипнется рыбаку, который утром отправится с весточкой на юг, в Кисмайо. Доллары Дуале оставит себе, приберегая и скапливая их до того дня, когда можно будет сделать из этой проклятущей страны ноги.

А вот и передача: алюминиевый цилиндрик вроде того, в каком хранят сигары. Только этот прочнее, увесистей и сделан под заказ. Цилиндрик Дуале заботливо спрятал в тайничок у себя в поясе.

У себя в конторе Дуале держал тайно поставленный израильтянами генератор — примитивный, работающий на керосине самого что ни на есть сомнительного качества, но тем не менее дающий электричество, которого хватало на кондиционер и морозильную камеру. Так что на всем рынке Дуале был единственным, у кого всегда водилась свежая рыба.

Сейчас среди нее возлежал метровой длины королевский горбыль, пойманный утром, а теперь каменный, замерзший в шпалу. Вечером шпалу с цилиндриком, вделанным глубоко во внутренности, примет его гонец-рыбак и отплывет с ней на юг. По пути он будет рыбачить и к пристани в Кисмайо причалит дня через два. Там рыбу, уже не вполне свежую, он продаст одному учетчику с рынка и скажет, что это «от друга». Какого друга, зачем — это не его, гонца, дело. В самом деле, он лишь бедный сомалиец, растящий четверых сыновей, которые когда-нибудь, даст-то бог, сменят отца на его старенькой рыбацкой посудине.

Затем двое посетителей порознь возвратились, допили кофе каждый за своим столиком и так же по отдельности разошлись. У себя дома (он жил при конторе) господин Дуале запихал цилиндрик рыбине в нутро, в самую глубь. Тем временем блондинистый гость, обмотав голову шемагом, возвратился на мопеде в пункт проката. Здесь он сдал «Пьяджо», забрал неизрасходованную часть депозита, а прокатчик из дружеского чувства подкинул его до отеля. С попутками и такси сегодня как-то не клеилось, а терять хорошего, хотя и нерегулярного клиента не хотелось.

Датчанину оставалось лишь дождаться утра и улететь восьмичасовым рейсом «Турецких авиалиний». Время он убил за чтением английской книжки у себя в номере, после чего поужинал тушенкой из верблюжатины и улегся почивать.

Уже в сумерках рыбак положил обернутую влажной мешковиной рыбину в закуток у себя на лодке. При этом хвост он ей на всякий случай надсек, чтобы не спутать с остальным будущим уловом. Наутро он вышел в море, где, повернув на юг, благополучно раскинул снасти.

Тем же утром в девять часов, после обычного сумбура посадки на самолет, Датчанин в иллюминатор наблюдал, как вниз по наклонной уходят здания и укрепления лагеря Бэнкрофт. А вдали под взбухшим от ветра треугольным парусом шла на юг рыбацкая плоскодонка, в эти минуты как раз минуя Марку. Авиалайнер взял курс на север, дозаправился в Джибути и в середине дня приземлился в Стамбуле.

Датчанин из «Фонда помощи детям», пройдя транзитные процедуры, сумел попасть на последний рейс в Ларнаку. Там в гостиничном номере он в очередной раз сменил имя, паспорт и билет и назавтра первым же рейсом вылетел обратно в Тель-Авив.

— Ну что, проблемы были? — осведомился майор, известный как Бенни. Это он послал Датчанина со свежими инструкциями к Опалу.

— Никаких. Все гладко, — ответил Датчанин, теперь снова ставший Моше.

Из Офиса Саймону Джордану, начальнику представительства в Вашингтоне, прибыл зашифрованный имэйл, в результате чего Джордан снова повстречался с американцем, известным как Ловец. Американец для встречи предпочитал фастфуды и бары, но всякий раз осмотрительно их чередовал. На этот раз встретиться условились в Джорджтауне, в баре «Времена года».

Лето было в разгаре, так что сели снаружи под навесом. Вокруг за коктейлями посиживала всякая публика неопределенного возраста, только, в отличие от этих двоих мужчин в неброском закутке, более беспечная и раздобревшая.

— Я слышал, что ваш друг на юге теперь полностью введен в курс дела, — сказал Саймон Джордан. — А потому должен вас спросить: чего именно вы от него ждете?

Замысел Ловца он выслушал с напряженным вниманием, задумчиво помешивая соломинкой коктейль с колой. Насчет того, как сидящий рядом бывший морпех думает поступить с Проповедником, у него не было ни сомнений, ни вопросов: можно поспорить, что это будет явно не отпуск на Карибах.

— Если наш человек сможет вам таким образом помочь, — произнес он наконец, — но при этом получится, что он попадет под удар дрона вместе с объектом охоты, то это самым серьезным образом скажется на дальнейшем сотрудничестве между нашими службами. Причем надолго.

— Такой вариант попросту исключается, — поднял глаза Ловец.

— Я просто хочу, чтобы у нас в этом вопросе была ясность. Она у нас есть?

— Кристальная. Как лед в вашем стакане. Удар ракетой не раньше, чем Опал окажется на безопасном расстоянии. Проще говоря, за много миль.

— Отлично. Тогда я прослежу за тем, чтобы инструкции были даны.


— Куда-куда ты собрался? — переспросил Грэй Фокс.

— В Лондон, не дальше. Заткнуть Проповеднику глотку они там настроены не меньше нашего. А между тем у него в Лондоне проживает своего рода резидент. Мне надо быть ближе к центру событий. С Проповедником мы, похоже, движемся в сторону завершения. Я об этом упомянул Конраду Армитеджу. Он дает добро и обещает со своей стороны полную поддержку. Стоит лишь сделать звонок.

— Сделай. Только и нас не забывай. А то ведь мне перед Адмиралом отчитываться.


На рыбацкой пристани в Кисмайо темнокожий молодой человек с планшеткой пристально вглядывался в лица прибывающих с моря рыбаков. Город, потерянный правительственными силами в ходе кровопролитных боев, в 2012 году прибрал к рукам «Аш-Шааб». «Революционная бдительность» исламских фанатиков была поистине маниакальной. Их религиозная полиция сновала везде и всюду, выбивая из населения безропотное подчинение и покорность. Одержимость «шпионами с севера» пронизывала здесь всех и вся. Даже острая на язык рыбачья вольница, обычно бойко и беспечно сгружавшая на причал свой улов, нынче делала это с пугливой тихостью.

Темнокожий молодой человек заприметил знакомое лицо, которого не видел здесь уже несколько недель кряду. Занеся над планшеткой ручкой для описи улова, он подошел к приезжему рыбаку.

— Аллауагбар, — поприветствовал он, демонстрируя лояльность режиму. — Что у тебя тут?

— Иншалла, — отозвался рыбак. — Да так, всякая мелочь. Из нормальной рыбы всего несколько горбылей.

Он указал на одного, что покрупней. Рыбина уже утратила свой серебристый блеск, и хвост у нее был надсечен.

— Это вам от друга, — скороговоркой сыпанул рыбак.

Опал жестом показал, что допускает улов к продаже. Помогая перегружать рыбу на плиты причала, горбыля с помеченным хвостом он сунул в дерюжный мешок. Безнаказанно изъять себе к ужину рыбу допускалось даже в Кисмайо. Особенно если ты работник пристани.

Добравшись до своей прибрежной лачуги, Опал осмотрительно вынул алюминиевый цилиндрик и открутил крышечку. Там лежало два свернутых рулончика, один из долларов, другой с инструкциями. Последние надлежало запомнить и сжечь. Доллары (тысяча стодолларовыми бумажками) нашли место в тайнике под земляным полом, а несложные инструкции уместились в голове.

«Опал.

На доллары приобретешь надежный скутер или мопед, а также доп. канистры с бензином; их держать у сиденья. Предстоят разъезды.

У прибрежного шоссе в сторону Марки предстоит встреча с глазу на глаз; карта с точным указанием места прилагается.

Приобрети хороший радиоприемник со шкалой, которая ловит „Коль Исраэль“. Там на Восьмом канале по воскресеньям, понедельникам и четвергам с 23:30 идет ток-шоу „Яншуфим“ („Ночные совы“). Перед началом передачи всегда звучит прогноз погоды.

Слова для тебя в погодной сводке: „Завтра над Ашкелоном пройдет небольшой дождь“. Это сигнал к действию. Когда его услышишь, жди до следующего дня и выезжай с сумерками. К месту встречи прибудешь к рассвету. Контактное лицо будет там со свежей денежной суммой, аппаратурой и инструкциями.

Удачи».

Глава 08

Шаланда была стара и обшарпана, но так и было задумано. Заржавленные места нуждались в подкраске, но и это было преднамеренно. В море, где у берегов полно рыбацких лодок, она не должна была привлекать к себе внимания.

Отшвартовавшись на исходе ночи, шаланда вышла из бухточки под Эйлатом, где Рафи Нельстон держал в свое время пляжный бар. К рассвету она уже находилась южнее залива Акаба и, пыхтя движком, направлялась в Красное море, оставляя за кормой курорты Синайского побережья Египта, славящиеся своим нырянием с аквалангом. Солнце было уже высоко, когда мимо проплыли возвышенности Табы и Дахаб; здесь над рифами уже маячили первые утренние боты для дайверов. На неказистое суденышко израильского рыбака внимания никто не обращал.

За штурвалом стоял капитан, помощник которого сейчас на камбузе заваривал кофе. Настоящих моряков на борту было всего двое. Еще двое рыбаков, готовых выпустить сеть, когда шаланда ляжет в дрейф. Остальные восемь были коммандос из отряда «Сайерет Маткаль».

Для их местонахождения был подготовлен трюм, предварительно прошпаренный и очищенный от застарелой вони — восемь топчанов вдоль стен, а посередке настил общей зоны. Люки закрыты, чтобы, когда поднимется палящее солнце, в тесном помещении мог нормально функционировать кондиционер.

За время прохода по Красному морю израильская шаланда сменила свою принадлежность. Теперь это было торговое судно «Омар аль-Дофари» из оманской Салалы. Экипаж смотрелся под стать: все могли сойти за заливных арабов, к тому же говорили на их языке.

В узкой части между Джибути и Йеменом суденышко обогнуло йеменский остров Перим и повернуло в Аденский залив. Здесь оно уже шло по пиратской акватории, хотя в сущности ему ничего не грозило. Сомалийские пираты охотятся на добычу, представляющую собой какую-то коммерческую ценность, владелец которой готов выложить за свою собственность выкуп. Оманская же плоскодонка в этот разряд никак не входила: только руки об нее марать.

Был момент, когда на горизонте показался фрегат международной охранной флотилии, отягчающей жизнь пиратов, но интереса к шаланде не выказал и он; лишь остро сверкнул на солнце дальний отблеск морского бинокля. Приблудный оманец был одинаково неинтересен и пиратам, и их загонщикам.

На третий день шаланда обогнула Кейп-Гард — самую восточную оконечность Африки — и направилась к югу. Теперь, на пути к пункту недолгой прибрежной стоянки между Могадишо и Кисмайо, по правому борту тянулась исключительно сомалийская территория. Подойдя к назначенному месту, судно легло в дрейф. В море для отвода глаз были заброшены сети, а в Офис некоей Мириам, якобы подружке, прибыла игривая эсэмэска: «Пришел, жду тебя».

Отбыл на юг и начальник подразделения Бенни, только не в пример быстрее. Рейсом «Эль-Аль» он вылетел в Рим, а оттуда стыковочным рейсом прибыл в Найроби. В Кении у «Моссад» довольно мощное представительство, глава которого, в штатском и в неприметной машине, встретил Бенни в аэропорту. Все это произошло спустя неделю после того, как сомалийский рыбак передал в руки Опала того тухловатого горбыля. Оставалось лишь надеяться, что какой-нибудь мопед и радиоприемник к этой поре уже приобретены.

Был четверг, и, как обычно, в половине двенадцатого началось ток-шоу «Ночные совы». А перед ней передали прогноз погоды. Что примечательно, несмотря на общую жару, над Ашкелоном должен был пройти небольшой дождь.


Полное взаимодействие с британскими спецслужбами было делом предрешенным. Власти Великобритании, где от рук вдохновленных Проповедником молодых фанатиков погибли четверо человек, желали с ним покончить ничуть не меньше, чем американцы.

Ловца поселили в одном из надежных домов американского посольства — небольшом, но ухоженном коттедже в мощеном проулке на Мэйфейр. В посольстве состоялась непродолжительная встреча с начальником ОКСО по обороне, а также с местным представителем ЦРУ. После этого Ловца повезли в штаб-квартиру Секретной разведывательной службы на Воксхолл-Кросс. До этого в особняке из зеленоватого песчаника Ловец бывал уже дважды, но человека, который его там встретил, видел впервые.

Адриан Герберт был примерно одних с ним лет — середина пятого десятка, — и ходил еще в колледж, когда в 1991 году Борис Ельцин положил конец советской системе, после чего развалился и сам Советский Союз. С дипломом истфака оксфордского Линкольн-колледжа, а также годичного обучения в ШИВА (лондонской Школе изучения Востока и Африки), на службу его взяли без всяких препон. Герберт был специалистом по Центральной Азии и говорил на урду и пушту, а также немного на арабском.

Глава Секретной разведслужбы, часто по ошибке именуемой МИ-6, известен в этих коридорах исключительно как Шеф; он мимоходом заглянул в дверь, не входя, поздоровался и пошел дальше, оставляя Адриана Герберта наедине с гостями, среди которых был штатный сотрудник Службы безопасности МИ-5 из Темз-Хаус, расположенного в полукилометре отсюда на северном берегу Темзы.

После того как на столик был водружен поднос с традиционным английским чаем и бисквитами, Герберт оглядел троих американских визитеров и задал вопрос:

— Так чем мы, по-вашему, можем пригодиться?

Судя по молчанию посольских чинов, карт-бланш на разговор был дан Ловцу. При этом каждый из присутствующих был в курсе насчет того, в чем, собственно, состоит миссия человека из СОТПа. Отчитываться о проделанном или объяснять то, что предстоит делать дальше, необходимости не было. Даже у друзей и союзников заведено «доверять, но поверять».

— Проповедник сейчас не в Йемене, — с ходу начал Ловец, — а в Сомали. Где именно, я пока не выяснил. Но досконально известно, что его компьютер, а значит, и источник интернет-трансляций находится на складе консервной фабрики в Кисмайо, недалеко от порта. Хотя сам Проповедник наверняка прячется не там, а где-то в другом месте.

— Конрад Армитедж, видимо, информировал вас, что в Кисмайо у нас никого нет? — не спросил, а скорее констатировал Герберт.

— Похоже, агентов там нет вообще ни у кого, — слукавил Ловец. — Но я здесь не за этим. Мы установили некое лицо, которое поддерживает с тем складом связь и получает оттуда благодарности за какие-то там проплаты и услуги. Между тем владельцем склада является фирма «Масала пиклз», головное предприятие которой находится в Карачи. Вы, должно быть, о ней так или иначе слышали.

Герберт кивнул. Он сам был большим любителем индийских и пакистанских блюд, так что иной раз захаживал их отведать в ресторанчики национальной кухни, которых по Лондону раскидано великое множество. А манговый чатни этого производителя так и вообще хорошо известен.

— По странному совпадению, в которое как-то даже и не верится, единоличный владелец «Масалы», господин Мустафа Дардари, в свое время в Исламабаде дружил с Проповедником. Они были друзьями детства. Мне кажется, этого человека следует досконально проверить.

Герберт поглядел на представителя МИ-5, который в ответ кивнул.

— Такая возможность существует, — сказал он. — Этот господин проживает здесь?

МИ-5 располагал представительствами во многих странах мира, но основной круг обязанностей выполнял внутри страны. СРС, в свою очередь, хотя и занималась в основном разведкой и контрразведкой против предполагаемых врагов Ее величества за границей, но отдельные операции могла осуществлять и дома.

Было также известно, что, как и в Штатах у ЦРУ и ФБР, у «внутренней» и «внешней» разведслужбы Британии бывали периоды соперничества, а то и откровенной неприязни. Однако последний десяток лет общая угроза джихадизма и радикального ислама с его отпочкованиями значительно углубила сотрудничество этих двух ведомств.

— Он живет между двумя странами, — ответил Ловец. — У него есть особняк в Карачи и таунхаус в Лондоне, на Пелэм-Кресент. По моим данным, Мустафе Дардари сейчас тридцать три, он не женат, импозантен и вхож в светские круги.

— По всей видимости, я его встречал, — подумав, припомнил Герберт. — Пару лет назад на приватном ужине, который устраивал один пакистанский дипломат. Весьма вальяжный господин. Я бы сказал, гладкий. Так вы хотите, чтобы за ним было установлено наблюдение?

— Прежде всего, чтобы у него основательно порылись и установили «жучки», — выразил пожелание Ловец. — Но более всего мне бы хотелось заглянуть в его компьютер.

— Совместная операция? — поглядел Герберт на сотрудника МИ-5 Лоренса Фирта.

— Необходимые ресурсы у нас, разумеется, есть, — кивнул тот. — Единственно, мне понадобится «добро» от моего начальства. А так не вижу никаких препятствий. Этот человек сейчас в городе?

— Не знаю, — ответил Ловец.

— Что ж, выяснить это не составит проблем. Я так понимаю, все это следует делать из-под полы?

«Да, — подумал Ловец. — Можно сказать, из-под плинтуса».

По согласованию, обе службы осуществляли операции, не обращаясь за благословением в магистрат; иными словами, абсолютно нелегально. Хотя оба британских разведчика были уверены: учитывая кровавый смертельный след, который оставлял по стране Проповедник, возражений, если понадобится, не возникло бы и на уровне министерства. Единственным упреждением из высоких кабинетов прозвучало бы обычное: делайте, что считаете нужным, но только чтобы мы об этом ничего не знали. Весь риск, как всегда, лежит на исполнителе.

Возвращаясь на посольской машине к себе в коттедж, Ловец просчитывал: теперь для раскрытия точного местонахождения Проповедника существует два возможных варианта. Первый — прочесать персональный компьютер Дардари, если к нему есть доступ. Второй он пока держал при себе.


Еще едва рассвело, когда назавтра из порта Гётеборг в открытое море направился контейнеровоз «Мальмё». Это было многопрофильное судно для перевозки грузов водоизмещением двадцать две тысячи тонн, что на языке торгового флота означает «вполне себе ничего». Над кормой контейнеровоза трепетал желто-синий флаг Швеции.

Контейнеровоз являлся частью солидной торговой флотилии Харри Андерссона, одного из «штучных» магнатов, остающихся на сегодня в Швеции. Свой первый торговый маршрут Андерссон проложил много лет назад единственным стареньким пароходом, и вот с той поры создал целый флот из сорока судов, став таким образом самым крупным торговым судовладельцем в стране.

Несмотря на налоговое бремя, он никогда не уводил счета за границу; никогда не прикрывал свои суда «удобными флагами» других государств из соображений сэкономить на издержках. «Плавал» он исключительно по морям, а не по биржевым котировкам. Единовластный правитель своей корабельной компании, к своему статусу миллиардера он относился без стеснения, что в общем-то редко для Швеции. За плечами у Харри Андерссона были два брака и семеро детей, но лишь один из них, самый младший, который по возрасту годился ему во внуки, хотел пойти по стопам отца и связать свою жизнь с мореходством.

Перед «Мальмё» лежало долгое странствие. На борту находилась партия автомобилей «Вольво», доставить которые надлежало в австралийский Перт. Капитанский мостик занимал Стиг Эклунд; старпом и его помощник были из Украины, главный инженер — поляк. Команда состояла из десяти филиппинцев — кока, стюарда и восьмерых матросов.

Внештатником на корабле значился всего один курсант, Уве Карлссон; для него это было первое дальнее плавание, по итогам которого он должен был получить удостоверение офицера торгового флота. Из всех на борту лишь двое знали, кто он есть на самом деле — непосредственно сам курсант, а также капитан Эклунд. Старый магнат решил, что для отправки младшего сына в плавание будет лучше, если его настоящее имя останется неизвестным: с одной стороны, это способ защиты от возможных козней и выпадов завистников; ну а с другой — лизоблюды не будут донимать его своим низкопоклонством с примесью корысти.

Поэтому молодой девятнадцатилетний курсант путешествовал под девичьей фамилией своей матери. Знакомый чиновник в правительстве выхлопотал на подложное имя подлинный паспорт, а с паспортом появилась возможность сделать все необходимые бумаги морского ведомства на это же имя.

В этот утренний час северного лета четверо офицеров и курсант стояли на мостике. Стюард принес им кофе, а тупой нос «Мальмё» в фонтане брызг ухнул в грузные валы пролива Скагеррак.


Агент Опал действительно сумел обзавестись тряским мотоциклетом. Его он купил у одного сомалийца, которому не терпелось убраться из этой проклятой страны, прихватив с собой жену и ребенка. По этой же причине он отчаянно нуждался в долларах, на которые рассчитывал начать новую жизнь в Кении. Надо сказать, что за такое стремление, абсолютно немыслимое при «Аш-Шабабе», по голове не погладят: если поймают, то отступника ждет как минимум прилюдная порка, а может, и кое-что похлеще. Для побега у сорвиголовы имелся обшарпанный пикап, на котором ночью можно совершать переезды, а днем прятаться в густой растительности между Кисмайо и кенийской границей.

К сиденью Опал приторочил большую плетеную корзину, в каких местные носят свою скудную поклажу; в данном случае это была большая канистра с бензином.

На извлеченной из рыбьего брюха карте местности указывалось место встречи, расположенное на побережье в ста семидесяти километрах к северу. По ухабистому, изрытому выбоинами тракту, в который превратилось некогда нормальное шоссе, добраться до места можно было в темное время суток от заката до рассвета.

Еще он купил старенький, но вполне рабочий транзистор, который ловит различные зарубежные станции, в том числе и те, что запрещены «Аш-Шабабом». Выручало то, что жизнь в лачуге за пределами города избавляла от лишних глаз и ушей, так что если прижать транзистор на малой громкости к уху, то можно было спокойно слушать все тот же «Коль Исраэль». По нему Опал и расслышал насчет дождя над Ашкелоном. Назавтра народ в этой местности наверняка покачает головой и будет укоризненно судачить о вранье синоптиков, сидя под выцветшим от беспрестанного зноя тускло-голубым небом. Но это уже их проблема.

Бенни уже находился на рыбацкой шаланде. Туда он прибыл вертолетом, которым владел и рулил еще один израильтянин. Винтокрылая машина была якобы частным чартером для доставки богатых туристов из Найроби в отель «Оушн спортс», что в Ваитаму, на побережье севернее Малинди.

На самом же деле вертолет пролетел мимо побережья, повернул на север мимо острова Ламу, что к востоку от сомалийского острова Рас Камбони, и здесь по «джи-пи-эс» засек внизу рыбацкое суденышко. С высоты в восемь метров Бенни по тросу соскользнул на палубу в руки тех, кто его там нетерпеливо ждал.

Вечером, как только стемнело, Опал выехал. Была пятница, и движение машин на безлюдных улицах сошло почти на нет: народ предавался молитве. Дважды, завидев позади себя на дороге колеблющиеся пятна света, Опал съезжал с дороги и пережидал, пока грузовик проедет мимо. То же самое, когда свет фар всплывал на горизонте впереди. Безопаснее было ехать при свете луны.

Ехал Опал с опережением. Уяснив, что до места встречи осталось всего несколько километров, он снова съехал с дороги и стал ждать, когда развиднеется. С первым светом поехал дальше, но теперь уже не на скорости. И вот оно — идущее слева, со стороны пустыни сухое русло реки, причем такое, что сверху над ним тянулся мост. В это время года он здесь смотрелся нелепо, однако в сезон дождей неукротимый водный поток будет бесноваться чуть ли не под самым его днищем, грозя снести. А между шоссе и берегом здесь торчала густая поросль казуарин.

Опал свернул с дороги и, лавируя рулем и помогая себе ногами, подвел мотоциклет на расстояние сотни метров от воды. Здесь он заглушил мотор и вслушался. С четверть часа слух не улавливал ничего, кроме ленивого шума прибоя. Наконец над шелестом волн прорезался рык лодочного мотора. Опал дважды мигнул на звук фарой. Рык как будто двинулся в его сторону, а на темном фоне моря через какое-то время показались очертания надувной лодки. Опал оглянулся в сторону дороги: никого.

На берег ступил Бенни и после обмена паролями стиснул своего агента в объятиях. Последовали долгожданные новости из дома. Затем — инструктаж и не менее долгожданное оборудование. Последнее, понятное дело, будет храниться в земляном полу лачуги под листом фанеры. Компактный, по последнему слову техники трансивер будет принимать сообщения из Израиля и удерживать их на полчаса, пока информация считывается, дешифруется и запоминается. После этого следует ее самопроизвольное стирание.

Этот же прибор будет передавать сообщения Опала в Офис, компрессируя их так, что без специальной ультрасовременной технологии этот миллисекундный «врыв» не сможет быть ухвачен и зафиксирован ни на какой прослушке «живого эфира». По месту же получения, в Тель-Авиве, врыв будет повторно растянут до размеров нормальной речи.

Ну и, понятно, сам инструктаж. Прежде всего, склад: кто в нем обитает, отлучается ли куда-нибудь, и если да, то куда именно. Описание всех транспортных средств, которыми пользуется любой обитатель или визитер, наведывающийся на склад регулярно. Если визитер живет не на складе, а где-то в другом месте, то — детальное описание и самого места, и его местонахождения.

Опалу знать этого не полагалось, а Бенни мог лишь предполагать, что где-то в высоте сейчас реет беспилотник — «предатор», «глобал хоук», а может, и новый «сентинел» — медленно, час за часом, нарезая круг за кругом в пристальном немолчном наблюдении. Сверху ему видно всё. Хотя в хитросплетении улиц Кисмайо наблюдатели могут и не углядеть в общем потоке какой-нибудь юркий мотовелик, если его вначале дотошно не описать.

Еще раз напоследок обнявшись, они расстались. Лодка, на которой вместе с Бенни сидели также четверо вооруженных коммандос, взревев мотором, унеслась. Из канистры Опал залил в бачок бензин и поехал в южном направлении к себе в лачугу, готовясь спрятать трансивер и батарею, заряжающуюся от солнца через фотоэлектрический преобразователь.

С моря на борт вертолета Бенни подняла веревочная лестница. Когда он улетел, коммандос приступили к рутине очередного дня: силовым упражнениям, а затем купанию и рыбалке, изгоняющим скуку. Их миссия как таковая была выполнена, но на судне им на всякий случай приходилось оставаться.

На вертолете Бенни прибыл в аэропорт Найроби, откуда вылетел в Европу, а оттуда — в Израиль. Между тем Опал после кропотливого прочесывания улиц вокруг склада подыскал себе в близлежащем квартале комнату на съем. Из нее через щель в щербатых ставнях открывался вид на единственный въезд: двустворчатые ворота в глухом заборе, окружающем территорию склада.

При этом его работы учетчика на пристани никто не отменял. А еще надо было хотя бы урывками есть и спать. В остальное время Опал наблюдал за складом со всей бдительностью, какую только мог себе позволить. В надежде, что что-нибудь сдвинется.

В расчете на это же в далеком отсюда Лондоне делал все от него зависящее Ловец.


Те, кто ставил дом в Пелэм-Кресент на охранную сигнализацию, были, безусловно, уверены в своем мастерстве — и вообще в себе — настолько, чтобы об этом своем мастерстве заявить во всеуслышание. Аккуратная табличка под карнизом охраняемого дома возвещала: «Объект охраняется сигнализацией фирмы „Дедал“». Табличка была аккуратно отснята из тенистого парка напротив полумесяца из домов.

Герой греческих мифов Дедал, помнится, был большим выдумщиком, сконструировавшим, если верить античным мифотворцам, крылья своему сыну Икару, который во время полета на них спикировал в море и погиб из-за того, что солнце растопило скреплявший крылья воск. Этот же Дедал построил и чертовски хитрый лабиринт для критского царя Миноса. Нет сомнения, что Дедал нынешний при создании головоломной системы охраны во многом унаследовал опыт своего предшественника.

Этим Дедалом оказался Стив Бампинг, основатель и все еще хозяин прочно стоящей на ногах фирмы, поставляющей состоятельным клиентам высококлассные системы против взлома. С разрешения генерального директора МИ-5 Фирт вместе с Ловцом отправились к Бампингу на свидание. Первой его реакцией был категоричный отказ.

Разговор без особого успеха вел Фирт, пока Ловец, вынув стопку фотоснимков, не разложил их перед неуступчивым Бампингом двумя рядами. Какое-то время глава «Дедала» созерцал их непонимающим взором. На каждом снимке с закрытыми глазами лежало тело — бездыханное, на мраморной плите.

— Кто это? — спросил он наконец.

— Мертвецы, — пояснил Ловец. — Восемь американцев и четыре британца. Все как один законопослушные граждане, состоящие у себя в странах на хорошем счету. Все как один хладнокровно убиты джихадистами, которых вдохновил и подтолкнул на это деяние некий интернет-проповедник.

— Вы о мистере Дардари? Не верю.

— И правильно делаете. Свою пропаганду ненависти Проповедник осуществляет с Ближнего Востока. Но то, что в сообщниках у него ходит ваш лондонский клиент, мы можем доказать с фактами на руках. Для этого я и приехал сюда из-за океана.

Стив Бампинг продолжал молча таращиться на двенадцать мертвых лиц.

— Боже правый, — выдохнул он наконец. — Чего же вы хотите?

Фирт рассказал.

— У вас есть на это полномочия? — задал вопрос Бампинг.

— На уровне Кабинета министров, — ответил Фирт и, предвосхищая возможный вопрос, сказал: — Бумаги с подписью премьер-министра у меня нет. Но если вы хотите переговорить с генеральным директором МИ-5, могу вам дать его прямой телефон.

Бампинг покачал головой. Удостоверение офицера Службы антитеррора МИ-5 он уже видел.

— Из этого кабинета не вылетит ни одно слово, — заверил он.

— То же самое и от нас, — сказал Фирт. — При любых обстоятельствах.

Система, поставленная в доме на Пелэм-Кресент, была из так называемого «золотого меню». Все двери и окна таунхауса снабжены были невидимыми электронными датчиками, подсоединенными к центральному компьютеру. Когда дом был сдан на пульт, сам хозяин мог входить в него только через парадную дверь.

Дверь была из разряда обычных и запиралась ключом на замок «брама». Если на момент открывания двери дом находился на сигнализации, начинал попискивать зуммер. Если в течение тридцати секунд сигнала с него не поступало, он отключался, но посылал бесшумный сигнал тревоги на пульт «Дедала». Там уже вызывали полицию, а заодно посылали свой фургон.

Чтобы сбить с толку домушника из разряда «все-таки желающих попытать счастья», зуммер пищал из одного места, в то время как компьютер располагался совершенно в другом. Домовладелец располагал временем, достаточным для того, чтобы до истечения тридцати секунд пройти к нужному месту, открыть светящуюся панель и набрать на ней шестизначный код. Шесть знаков означает миллионы вариаций. Лишь тот, кто знает верную, успеет за отпущенные полминуты нажать нужные цифры и предотвратить активирование.

Если хозяин, скажем, замешкался или допустил ошибку и полминуты все-таки истекли, то набор четырехзначного телефонного номера свяжет его напрямую с пультом. Там он должен будет вслух назвать свой пин-код, которым сигнализация отключается. Единственная неверно названная цифра даст понять, что домовладелец действует по чьему-то принуждению, и тогда, несмотря на вежливый ответ со стороны сотрудников, оперативно включится процедура «в помещении вооруженный грабитель».

Но и на этом предосторожности не исчерпывались. Невидимые лучи, пересекающие прихожие и лестничные пролеты, в случае их пересечения запускали невидимые сигналы тревоги, а их малюсенький выключатель находился за приборной доской панели. Так что даже с приставленным к голове владельца пистолетным дулом он уже не мог бы эти лучи отключить. Ну и, наконец, имелась в наличии скрытая камера. Ее объектив из дырочки со спичечную головку охватывал всю панораму прихожей и никогда не выключался. Господин Дардари мог из любой точки света набрать телефонный номер, по которому картинка его прихожей начинала тут же транслироваться на айфон.

Однако, как мистер Рейнолдс в крайне извинительной форме объяснил потом своему клиенту, даже высокотехнологичные системы могут иногда давать сбой. А потому, когда во время нахождения мистера Дардари в Лондоне, но вне дома, прозвучала ложная тревога, ему пришлось в экстренном порядке прибыть домой, что, разумеется, вызвало его неудовольствие. Команда «Дедала» распиналась перед ним как могла, блистала учтивостью столичная полиция. В итоге клиент успокоился, смягчился и позволил, чтобы пустяковую неполадку устранил техник.

Когда в дом прибыли двое наладчиков, он первое время за ними следил, а затем, когда они увязли в шкафу с компьютерной панелью, поскучнел и отправился в гостиную замешать себе коктейль.

Когда техники (оба из компьютерного отдела МИ-5) доложили об окончании работы, Дардари поставил стакан и со смешливым снисхождением согласился на запуск в тестовом режиме. Он вышел наружу, затем вошел. Сработал зуммер. Хозяин прошел к укрытой в шкафу панели и отключил назойливый писк. На втором этапе проверки он встал посреди прихожей и активировал свою шпионскую камеру. На экранчике айфона тут же увидел себя самого в компании двоих техников. На этом последние учтиво откланялись. Через два дня уехал и господин Дардари, только уже на неделю в Карачи.

Проблема с компьютерными системами состоит в том, что всем управляет компьютер. А если он «глючит», то становится не только бесполезным, но, что еще хуже, может союзничать с врагом.

Бригада МИ-5 прибыла, не используя даже уместной в подобных случаях машины газовой службы или телефонного фургона: соседи могли быть в курсе, что хозяин дома в отъезде. Так что гости нагрянули в два часа ночи в мертвой тишине, темной одежде и резиновой обуви. На несколько минут были даже погашены уличные фонари. За считаные секунды бригада оказалась в дверях, а в окнах не было зажжено ни огонька. Первый из вошедших моментально отключил сигнализацию и, протянув руку за панель, погасил инфракрасные лучи. Еще один заход в компьютерную панель велел камере «застыть» на снимке прихожей. Камера покорно согласилась. Теперь господин Дардари, если бы он от нечего делать звякнул из Пенджаба, увидел бы на своем айфоне неподвижную прихожую. Хотя он в данную минуту был еще в воздухе.

Сейчас спецов было четверо, и работали они быстро. В трех самых важных комнатах дома — гостиной, столовой и кабинете — были вживлены крохотные микрофоны и камеры. Когда установка закончилась, голос в наушнике старшего доложил, что улица пуста и что их не видно.

Единственной не решенной пока проблемой оставался ноутбук пакистанского бизнесмена. Он уехал вместе с хозяином. Но через шесть дней тот возвратился, а еще через два отправился на клубный ужин. Третий визит был самым коротким. Ноутбук стоял на столе.

Жесткий диск был вынут и вставлен в дупликатор, именуемый техниками не иначе как «коробка». Диск господина Дардари вошел в одну сторону коробки, а пустой диск — в другую. Через сорок четыре минуты все содержимое исходника всосалось и «пропечаталось» на пустышке, после чего вынутый жесткий диск как ни в чем не бывало снова занял свое место в ноутбуке.

Затем в него была воткнута флэшка, а сам компьютер включен. Загрузился малвер, указывающий ноутбуку впредь отмечать каждое нажатие клавиши, каждый входящий и исходящий имэйл. Все это теперь должно было передаваться на «слушающий» компьютер Службы безопасности, сохраняющей логин после каждого использования пакистанцем своего компьютера. А тот при этом не должен был замечать решительно ничего.

Ловец готов был с отрадой констатировать, что люди из МИ-5 работают что надо. Он знал, что похищенный материал пойдет еще и в похожее на рогалик здание в Челтнеме — туда, где в графстве Глостершир располагается штаб Правительственных коммуникаций, британский эквивалент Форт-Мида. Там шифровальщики примутся изучать картотечную коробку с целью выяснить, подается ли материал в «чистом» или в зашифрованном виде. Если второе, то шифр придется взламывать. А между первым и вторым пытливым глазам специалистов предстанет вся жизнь пакистанца, обнажится до мелочей.

Но хотел Ловец и кое-чего еще, против чего англичане в целом не возражали. А именно, чтобы урожай прошлых передач и вся будущая клавишная жатва пересылалась молодому человеку, что корпел над своим компьютером на полутемном чердаке в Кентервилле. Инструкции Ариэлю у Ловца были сугубо свои.

Первое сообщение было немногословным. Нет ни малейшего сомнения, что Мустафа Дардари поддерживает постоянный контакт со складом консервной фабрики в сомалийском Кисмайо. С Троллем он обменивается информацией и предостережениями, а для Проповедника решает многие вопросы, в том числе его пребывания в Интернете.

Тем временем дешифровщики доискивались, что именно он сообщал в Кисмайо и что сообщал ему Тролль.


Недельное бессонное бдение Опала возле склада наконец-то принесло плоды. В тот вечер ворота неожиданно распахнулись, но наружу выехал не порожний грузовик, а видавший виды пикап с открытым кузовом. Этот вид транспорта одинаково активно используется в обеих частях Сомали, и на севере и на юге. Когда в кузове вокруг пулемета кучкуется с полдюжины боевиков какого-нибудь клана, пикап называется «техническим». Сейчас же мимо Опала проехал просто пикап с пустым кузовом и одним шофером за рулем.

Это и был Тролль, только Опал знать того не мог. У него были инструкции единственного хозяина: если что-нибудь выедет из ворот, грузовик с продукцией или какой-нибудь пассажир, езжай следом. А потому Опал спешно покинул свою съемную комнату, отстегнул от цепи мотоциклет и поехал.

Поездка выдалась тяжелая и длительная, сквозь всю ночь и рассветные часы. Первая часть пути Опалу была уже известна. Прибрежная дорога вела на северо-восток, вдоль линии берега, мимо сухого русла с зарослями казуарин, где они встречались с Бенни, и дальше в сторону Могадишо. Утро близилось к своей середине; уже подходил к концу бензин в запасной канистре, когда пикап вдруг повернул к прибрежному городу Марка.

Как и Кисмайо, Марка была незыблемым оплотом «Аш-Шабаба» вплоть до 2012-го, когда федеральные силы, опираясь на мощную поддержку Африканской миссии Сомали (АМИСОМ), вытеснили оттуда джихадистов. Но в 2013-м все пошло вспять. Орды фанатиков двинулись в контратаку и в кровавых боях отвоевали себе оба города и землю между ними.

С головой, кружащейся от усталости, Опал следовал за пикапом, пока тот не остановился возле каких-то ворот, окружающих подобие внутреннего двора. Шофер пикапа посигналил. В воротах из бруса открылось окошечко, и там мелькнуло лицо. После этого ворота начали размыкаться.

Опал спешился и присел за мотоциклетом, делая вид, что занят осмотром переднего колеса, а сам подглядывал между спиц. Судя по всему, шофера здесь знали: внутрь он заезжал под приветственные возгласы. Створки ворот начали смыкаться. Прежде чем они закрылись окончательно, внутри мелькнул двор с тремя грязно-белыми приземистыми домами, окна которых были наглухо закрыты ставнями. Одно из тысяч подворий, составляющих Марку: россыпь беловатых кубиков-домов среди охряных холмов и песчаный берег, окаймленный сверкающей синевой океана. Над низенькими строениями возвышались лишь шпили минаретов.

Опал побродил пыльными замусоренными проулками, нашел себе пятачок тени от набирающей силу жары, надвинул на голову шемаг и заснул. Когда проснулся, стал разгуливать по городу, пока не набрел на человека с бочонком бензина и ручным насосом. На этот раз доллары вынимать не стал: слишком опасно. А то возьмут да и выдадут мутаве, местной исламской полиции с гнойными, полными ненависти глазами и палками в жадных до расправы руках. С торговцем он рассчитался неопрятной пригоршней шиллингов.

Обратно Опал отправился по ночной прохладе и на место прибыл как раз к своей смене на рыбацком причале. Только во второй половине дня он сумел составить небольшое устное послание и, вынув обернутый парусиной трансивер, подсоединил к нему свежезаряженную батарею и нажал кнопку «отсылка». Послание принял Офис к северу от Тель-Авива и в рамках соглашения переправил его в вирджинский СОТП.

Через день беспилотный «глобал хоук» с американской пусковой площадки в Йемене нашел тот огороженный участок. На это ушло время, но в послании «Моссад» указывались зрительные ориентиры: фруктовый рынок с торговыми рядами и помещениями, расположенный через сотню метров от объекта, минареты в двух кварталах, а также построенная когда-то итальянцами транспортная развязка в полукилометре к северу, где Могадишо вкруговую огибает шоссе. Другого ориентира попросту нет.

У Ловца через посольство имелась связь с дрон-центром ОКСО под Тампой. Сейчас он сидел и неотрывно смотрел на три домика в окружении забора. Который из них? А может, его вообще здесь нет? Проповедник, даже если и находился здесь, от удара с воздуха был защищен. Один «хеллфайер» или «бримстон», конечно, способны разровнять до дюжины таких коробушек. С женщинами и детьми. Но война идет не с ними, и оправдания таким действиям нет.

А между тем Ловцу было необходимо наглядное подтверждение. Надежда была на то, что шифровальщики по окончании работы выудят это самое подтверждение у этого «консерватора» из Карачи.


Опал спал в своей хижине за пределами Кисмайо, когда «Мальмё» встал в очередь торговых судов, ждущих входа в Суэцкий канал. Марево зноя под яростным египетским солнцем невольно отупляло. Двое филиппинцев закинули с борта снасти в надежде поймать к ужину свежей рыбки. Остальные отсиживались под навесами, сооруженными с подветренной стороны стальных морских контейнеров с автомобилями — и те и другие прокаленные, пышущие жаром, как радиаторы. Европейцы же находились внутри, где от вспомогательного двигателя работал кондиционер, давая блаженство прохлады. Украинцы резались в карты, поляк уединился в машинном отделении. Капитан Эклунд сейчас набивал имэйл жене, а курсант Уве Карлссон знай себе штудировал учебник по навигации.

Между тем на юге полыхающий ненавистью к Западу и всему с ним связанному фанатик-исламист сканировал распечатки сообщений, доставленных ему из Кисмайо.

А среди холмов за заливом Гаракад, в крепости из необожженного кирпича, предводитель пиратского клана Аль-Африт, известный также как Чёрт (прозвище в точку, учитывая его садистские наклонности), замышлял выслать дюжину своих молодых акул в море. Дело, понятно, рискованное, но добыча того стоит.

Глава 09

В сообщениях Дардари из Лондона и Тролля из Кисмайо действительно обнаружился шифр, и он был взломан. Судя по всему, эти двое общались «в чистую», потому как штаб правительственных коммуникаций в Англии и Форт-Мид в Мэриленде с подозрением относятся к явно зашифрованным сообщениям.

Идущий через Интернет поток коммерческих и промышленных сообщений и информации так обилен, что подвергнуть его весь доскональному просмотру просто нереально. А потому явно подозрительную информацию оба центра перехвата распределяют по шкале приоритетности. Сомали сама по себе является высокоподозрительным местом, а потому из этой страны изучаются только сравнительно безобидные сообщения, не подвергаясь дешифровке с пристрастием. Пока трафик Лондон — Кисмайо обходился без досконального отслеживания. Теперь этому был положен конец.

Трафик, судя по всему, курсировал между находящимся в Лондоне начальником крупного пищевого производства и его управляющим в Сомали, где выращивалось сырье. Сообщения из Лондона представляли собой запросы о наличии и готовности тех или иных местных фруктов, овощей и специй (все как один местные), а также об их ценах. Сообщения из Кисмайо представляли собой вроде как ответы управляющего.

Ключ шифра содержался в перечне цен. Челтнем и Ариэль пришли к этому выводу почти одновременно. В перечне имелись несоответствия. Иногда расценки были откровенно завышены, иногда, наоборот, занижены. Они не стыковались с реальными рыночными ценами на данную продукцию в положенный сезон. Некоторые цифры соответствовали, другие же просто не вписывались. В последней категории цифры являлись буквами, буквы слагались в слова, а из слов состояли сообщения.

Месяцы обмена имэйлами между таунхаусом в престижном лондонском Уэст-Энде и складом в Кисмайо выявили, что Мустафа Дардари был на самом деле пособником Проповедника, его правой и левой рукой. Он был и финансистом, и осведомителем, советовал и предостерегал. Состоя в подписчиках технических публикаций о состоянии и эволюции западной борьбы с терроризмом, анализировал работу экспертных комиссий, связанных с этим вопросом. Он также получал технические публикации из Королевского Объединенного института оборонных исследований, а также из лондонского Института стратегических исследований и из их американских аналогов.

Судя по имэйлам своему другу, Дардари был частым гостем собирающихся на общественных началах круглых столов, особенно когда на них в качестве гостей приглашались видные госчиновники и особенно если в военном или правоохранительном чине. Словом, за его светски лоснящимся прозападным фасадом скрывался самый что ни на есть экстремист салафитского толка и поборник джихадизма — такой же, как и его друг из Сомали.

Ариэль выявил и еще кое-что. В текстах регулярно встречались опечатки, характер которых вряд ли был случаен. Очень мало непрофессионалов может печать продолжительные массивы текста, не задевая при этом не ту клавишу, отчего возникают опечатки в одну букву. В журналистике и издательском деле для их исправления существуют корректоры. Любители же, если значение слова остается ясно, как правило, машут на это рукой.

Тролль свои опечатки отслеживал, а вот Дардари — явно нет. Потому что опечатки у него были намеренными. За одну «отсылку» они случались раз или два, но их появление было ритмичным; не всегда в одном и том же месте, но всегда в той же последовательности с предыдущим посланием. Ариэль решил, что это «подсказки» — мелкие значки, отсутствие которых насторожит получателя, давая понять, что отправитель действует по принуждению или что компьютером пользуется враг.

Трафик не подтверждал двух крайне нужных Ловцу вещей. Сообщения адресовались «моему брату», но это могло быть просто приветствие между единоверцами-мусульманами. В них регулярно упоминался «наш друг», но ни разу Зульфикар Али Шах или Абу Аззам. И они никогда не подтверждали, что «наш друг» проживает не в Кисмайо, а на огороженной территории в сердце Марки.

Единственно, как можно было выйти на эти два доказательства и получить разрешение на фатальный удар, — достоверно, из надежного источника подтвердить местонахождение Проповедника или же выманить его на совершение такой ужасной ошибки, как передача проповеди в реальном времени из своего обиталища. Дрон в вышине над Маркой уловил бы это тотчас, а уж дальше — дело техники.

Для достижения первого нужен был кто-нибудь в согласованном головном уборе или бейсболке, кто остановился бы посреди двора, поднял голову и, скажем, кивнул. В Тампе увидели бы его лицо подобно тому, как на базе «Крич» поймали направленный в небо взгляд Анвара аль-Авлаки, когда его лицо заполонило весь экран подземного бункера в Неваде.

Ну а насчет второго у Ловца по-прежнему имелся свой, пока не разыгранный козырь.


Контейнеровоз «Мальмё» вытеснился из Суэцкого канала в Красное море. Капитан Эклунд приветливо распрощался с египетским штурманом, который беспечно сиганул за борт, торопясь к обеду. Через час-другой он уже будет на другом грузовом судне, идущем на север.

«Мальмё», уже под командой своего капитана, взял курс на Баб-эль-Мандебский пролив, чтобы оттуда повернуть в сторону Аденского залива на востоке. Капитан Эклунд был в приподнятом настроении: график следования пока соблюдался скрупулезно.


Возвратившись с пристани в свою лачугу, Опал убедился, что вокруг ни души и за ним никто не наблюдает, и тогда достал из-под пола свой трансивер. Эти ежедневные проверки насчет возможного прихода сообщения были самыми рискованным антуражем его шпионской жизни здесь, внутри аш-шабабской твердыни.

Он взял прибор, подсоединил к заряженной батарее, надел наушники, взял ручку с блокнотом и стал записывать. Замедленное до обычного темпа голосовое сообщение он буквально за пару минут набросал на иврите.

Оно было коротким и сугубо по существу. «Поздравляем с отслеживанием пикапа до Марки и обратно. В следующий раз сразу за ним не езжай. Возвращайся на место и предупреди нас, что он движется на север. Затем спрячь прибор и следуй. Конец связи».


Тайваньский траулер плыл к востоку от сомалийского берега и остановлен не был. А зачем? Низколетящий патрульный самолет одного из морских контингентов, отвечающих за охрану судов от сомалийских пиратов, снизился для догляда и снова набрал высоту.

Тип судна не вызывал подозрений — глубоководный рыболовецкий траулер из Тайбея. Сам трал не был выпущен, но в этом нет ничего странного, если судно ищет более подходящий участок акватории. На самом деле с месяц назад траулер захватили пираты Аль-Африта, и информация об этом была на слуху. Но в ней судно фигурировало под своим именем, а у этого название было изменено. Китайский экипаж был вынужден под угрозой намалевать новое название по обе стороны носа и на корме.

Двое из тех китайцев — больше и не надо — стояли сейчас на мостике. Сомалийские пираты на это время спрятались. Патрульный самолет, осмотрев судно из бинокля, увидел за штурвалом двоих моряков азиатской внешности и ничего не заподозрил. Между тем пираты их предупредили: любая попытка позвать на помощь повлечет смертную кару.

Уловка была не нова, но ее всегда очень трудно было раскусить на расстоянии. Вообще, лодки сомалийских пиратов, выдающих себя за мирных рыбаков, при перехвате установить не составляло труда. Лукавые черные бестии принимались с жаром доказывать, что «калаши» при них исключительно для самообороны, однако гранатометы к этой категории уже не относились. Самой верной зацепкой всегда были легкие алюминиевые лестницы. Для рыбалки они вряд ли нужны, а вот для подъема на борт торговых судов годятся в самый раз.

В последнее время сомалийскому пиратству приходилось несладко. Оно получало удар за ударом, один сокрушительней другого. Суда покрупней и поценней обзаводились командами профессиональных охранников из бывших военных, вооруженных снайперскими винтовками и умеющими прекрасно ими пользоваться. Так защищали себя примерно восемьдесят процентов «торгашей». Из Джибути теперь вылетали в свои рейды беспилотники, способные охватывать до семидесяти тысяч квадратных километров акватории за день. А тут еще боевые корабли четырех международных флотилий, которым к тому же помогают своими разведданными вертолеты… Так что пиратов нынче захватывали все больше и после скорого суда без проволочек приговаривали к срокам и отправляли в международную тюрьму на Сейшелы. В общем, дни расцвета явно миновали.

Но одна хитрость по-прежнему работала безошибочно: так называемая плавбаза. Именно ею и являлся траулер, недавно переименованный в «Шань-Ли 08». На море такая база могла оставаться куда дольше, чем открытая лодка, а дальность ее перемещения была огромной. Абордажные лодки с мощными подвесными моторами хранились под палубой. Вид у судна был вполне себе мирный, но свои лодки пираты могли вытаскивать и спускать на воду за считаные минуты.


Из Красного моря в Аденский залив капитан Эклунд шел строго по рекомендованному в международных лоциях Транзитному коридору, установленному для обеспечения максимальной защиты торговым судам, курсирующим в водах небезопасного Аденского залива.

Коридор тянется параллельно Аденскому и Оманскому побережьям на восток, от сорок пятой к пятьдесят третьей долготе. Эти восемь долготных зон проводят корабль мимо северного берега Пунтленда — начала пиратских гнездилищ — и выводят его далеко за пределы Африканского Рога. Судам, желающим обогнуть южную оконечность Индии, приходится бороздить много лишних миль, прежде чем им удается повернуть на юг для долгого перехода через Индийский океан. Но эта зона плотно патрулируется боевыми кораблями и обеспечивает им безопасность.

Капитан Эклунд педантично выдерживал заданный курс к пятьдесят третьей долготе и, лишь убедившись в полной безопасности контейнеровоза, сделал поворот на юго-восток в сторону Индии. Дроны и в самом деле способны охватывать сорок тысяч морских миль за день, но Индийский океан тянется на многие миллионы этих самых миль, и на этом циклопическом пространстве суда легко теряются. Корабли ВМФ НАТО и Евросоюза могут быстро стягиваться в пределах Коридора, но в океане они сами становятся скорлупками, отстоящими друг от друга на многие сотни миль. Прочно в Индийском океане «окопалась» лишь французская эскадра, именуемая «Эндьен».

Капитан «Мальмё» был уверен, что от сомалийского побережья контейнеровоз ушел так далеко на восток, что теперь до него не дотянутся не только пираты, но и бог весть вообще что и кто. Дни и даже ночи напоминали собою пекло или, точнее, сырую баню.

Почти все корабли, бороздящие здешние воды, еще у себя дома постарались сделать так, чтобы инженеры превратили их в плавучие крепости, где внутренняя защита обеспечивается стальными дверями, которые запираются изнутри, а помещения снабжены пищей, водой, спальными местами и туалетными принадлежностями, которых хватает на несколько дней. Сюда же входят системы изолирования двигателей от внешнего воздействия, а управление и руление судном осуществляется также изнутри. Наконец, наверху мачты существует фиксированный датчик, безостановочно подающий в эфир сигналы бедствия.

Защищенный в такой фортеции экипаж, если успевает запереться вовремя, может пребывать в уверенности насчет своего спасения, которое уже в пути. Пираты же хоть и шастают по кораблю, но не могут ни управлять им, ни угрожать экипажу. Хотя они безусловно будут пытаться вломиться. Экипажу остается лишь уповать на своевременное прибытие сторожевика или эсминца.

Случилось так, что в одну из ночей, когда «Мальмё» шел на юг мимо Лаккадивских островов, а экипаж безмятежно спал в своих каютах, никто не заметил, как за кормой в пене бурунов корабль настигают абордажные лодки, и не расслышал клацанье абордажных лестниц, по которым сомалийские пираты при свете луны взбирались на борт. Рулевой поднял тревогу, но было уже поздно. Темные ловкие фигуры с автоматами упруго сновали по палубе, лезли в судовую надстройку и на мостик. За какие-то пять минут «Мальмё» оказался захвачен.


Предзакатной порой ворота склада раскрылись, и из них выехал все тот же пикап. И повернул в том же направлении, что и раньше. Опал оседлал свой мотоциклет и доехал за ним до северной окраины Кисмайо. Там он проводил пикап взглядом и, убедившись, что тот едет по прибрежному шоссе в сторону Марки, возвратился к себе в лачугу и вынул из-под пола трансивер. Сообщение было уже готово, оставалось лишь сжать его в миллисекундный импульс «врывной» передачи. С подсоединением вынутой из зарядного устройства батареи он нажал кнопку отправки.

Импульс был принят в Офисе на постоянной вахте прослушки. Его дешифровал дежурный офицер и передал Бенни, который все еще сидел у себя за рабочим столом в одинаковой с Кисмайо часовой зоне. Тот отреагировал короткой инструкцией, тут же зашифрованной и переданной на якобы рыбацкий баркас в Салале, в сорока километрах от сомалийского берега.

Спустя несколько минут от борта баркаса отделилась быстроходная надувная лодка и заспешила к берегу. На ней находились восемь коммандос с капитаном во главе. Лишь когда под светом луны проглянули песчаные дюны, мотор пригасили до малых оборотов на случай, если вдруг на этом безлюдном участке песчаного берега сторонним звукам внимают чуткие уши.

Едва лодка ткнулась носом в песок, капитан и его шестеро людей выпрыгнули на берег и побежали к дороге. Место было им уже знакомо: сухое русло вади под бетонным мостом и рощица казуарин. Один из людей трусцой пробежал триста метров по дороге в сторону Кисмайо и подыскал у обочины местечко, удачно сокрытое осокой; здесь он лег и уставил свой мощный бинокль ночного видения вдоль дороги на юг. Он был точно осведомлен насчет того, какую машину высматривать; знал даже ее номер. У него за спиной при дороге залегла вся группа захвата и стала ждать.

Капитан лежал, держа устройство связи, на котором в нужный момент должна была замерцать красная точка. Мимо проехало уже четыре машины, но нужной пока не было.

А вот, похоже, и она. В зеленом полусвете очков ночного видения коммандо, что залег ниже по дороге, перепутать ее не мог. Грязно-белый цвет в зелени очков смотрелся искаженно. Перед побитой решеткой была наварена защитная труба (судя по погнутости, свою службу она однажды уже сослужила). Передний номер соответствовал. Коммандо нажал на своем пульсаторе кнопку. Позади него капитан увидел у себя на устройстве мерцание огонька.

«Кадима», — прошипел он своим.

Все одновременно встали по обе стороны дороги, натягивая между собой широкую красно-белую ленту, похожую в темноте на опущенный шлагбаум. Капитан встал впереди. Неяркий фонарик у него светил в землю, а одна рука была властно поднята.

На коммандос сейчас был не камуфляж, а белые балахоны и головные уборы сомалийцев. В руках все держали «калаши». Ни один сомалиец не дерзнет проехать через кордон религиозной мутавы. Пикап зачихал мотором и стал замедлять ход.


Для охраны тайваньского капитана и его старпома пираты оставили двоих. Восемь остальных взобрались на «Мальмё». Один с грехом пополам изъяснялся на английском. Он был из гнезда пиратов в Гаракаде, и для него это была третья удачная ходка. Так что процедуру он знал — в отличие от капитана Эклунда, которого на этот счет лишь коротко проинструктировал в Гётеборге шведский морской офицер.

Эклунд знал, что у него есть время и возможность подать из своей каюты сигнал тревоги. Знал, что он будет транслироваться с верхушки мачты, упреждая тревожно внемлющий мир о захвате судна.

Двадцатичетырехлетний пиратский вожак по имени Джимали тоже это знал, но плевать хотел. Пускай зовут на выручку своих иноверцев, пусть хоть зазовутся. Поздно хватились. Вояки кафиров ни за что не пойдут на приступ из боязни вызвать резню. Вообще одержимость кафиров человечьей жизнью Джимали искренне презирал. Настоящий сомалиец, в отличие от них, не страшится ни боли, ни смерти.

На палубу согнали пятерых офицеров и пятерых матросов-филиппинцев. Капитану Эклунду пираты сказали, что, если на борту сейчас хоть кто-то прячется, за него, если найдут, в воду полетит один из офицеров.

— Больше никого нет, — произнес капитан. — Чего вам нужно?

Джимали рукой указал на своих людей.

— Еда, — сказал он. — Свинина нет.

Капитан велел коку-филиппинцу отправляться на камбуз и что-нибудь приготовить. Один из пиратов отправился с ним.

— Ты, — Джимали поманил к себе капитана. — Пойдем.

Они пошли на мостик.

— Ты править на Гаракад, ты жить.

Капитан сверился с картами, в частности с сомалийским побережьем, и разглядел там в двухстах километрах южнее Эйля какое-то поселение, еще одно гнездилище пиратов. Наметив примерный курс, он повернул штурвал.

Французский фрегат из «Эндьен» нашел их первым, вскоре после рассвета. Заняв место по левому борту на дистанции нескольких кабельтовых, он сбавил скорость, чтобы удерживать диспозицию. Высаживать своих моряков на «Мальмё» французский капитан не намеревался, и Джимали это знал. С крыла мостика он дерзко таращился через воду, словно вызывая трусливых иноверцев: ну, попробуйте!

А вдалеке от этой, казалось бы, безобидной морской сценки — французский фрегат эскортирует шведский контейнеровоз, а сзади на большом отдалении тащится тайваньский траулер, — эфир гудел лихорадочным обменом электронными сообщениями.

Система автоматической идентификации «Мальмё» была запеленгована тотчас же. Ее мониторила британская служба морских торговых операций из Дубаи, а также американский Офис морских связей из Бахрейна. О происшествии получил уведомление десяток боевых кораблей НАТО и ЕЭС, но, как верно догадывался Джимали, нападать никто не нападал.

В Стокгольме была немедленно уведомлена корабельная компания Андерссона с ее круглосуточным дежурством. Штаб компании связался с «Мальмё». Джимали жестом указал капитану, что звонок принять можно, но только по громкой связи и на мостике, а говорить только на английском. Уже по тому, с какой неестественной медлительностью Эклунд чеканит фразы, в Стокгольме поняли, что вокруг него сейчас стоят вооруженные сомалийцы, а за каждым словом приходится следить.

Капитан Эклунд подтвердил, что «Мальмё» был захвачен среди ночи. Что вся команда цела и с ней хорошо обращаются. Раненых нет. Сейчас они по приказу идут к побережью Сомали.

Судовладелец Харри Андерссон в своем роскошном особняке среди окруженного стенами стокгольмского парка Остермальм был потревожен во время завтрака. Он заканчивал одеваться, когда к дому подкатил автомобиль, примчавший его прямо в операционный зал компании. Дежурный ночной оператор остался на смене. Он поведал все, что ему сумели сообщить оперативные службы и непосредственно капитан Эклунд.

Успех, а с ним и богатство пришли к Харри Андерссону, наряду с прочим, из-за его обладания двумя полезными талантами. Первый — это усваивать ситуацию с невероятной скоростью и, сделав это, принимать план действий, основанный на реальности, а не на фантазиях. Второй — это браться за дело, не откладывая его в долгий ящик.

Уйдя в свои мысли, он недвижно стоял посреди зала. Отвлекать его никто не решался. Его корабль оказался захвачен пиратами, впервые за все годы. Вооруженный штурм среди моря может обернуться кровопролитием, да на него никто и не отважится. А стало быть, «Мальмё» будет отведен к сомалийскому побережью и встанет там на якорь. Его первейший долг — вызволить из беды пятнадцать человек команды, что оказались схвачены. Затем попытаться вызволить корабль и по возможности груз. Отдельный вопрос — как спасти одного из членов команды, который ему не кто иной, как сын.

— Подайте машину к подъезду, — скомандовал Андерссон. — Вызовите Бьорна, где бы он ни находился; пускай готовит самолет к немедленному взлету. Летим в Нортхолт, Лондон. Для меня заказать люкс в «Конноте». Ханна, паспорт при вас? Тогда летите со мной.

Через несколько минут на заднем сиденье «Бентли», что несся в аэропорт Бромма, он по мобильному начал выстраивать свои ближайшие планы. Рядом сидела Ханна, его персональный ассистент.

Первым делом надо будет решить вопрос со страховкой. Страховался он в «Ллойдс», через Ассоциацию морских страховщиков-андеррайтеров. За ними сила и нажим, поскольку деньгами рискуют они. За это он им и выкатывал щедрые ежегодные дивиденды.

Прежде чем лететь, Андерссон узнал, что юрлицо, выбранное его андеррайтерами для переговоров (а такие случаи в их практике, безусловно, уже бывали), зовется «Чонси Рейнолдс» — фирма, в архиве которой фигурировал целый перечень успешных возвратов судов. Андерссон понимал, что в Лондоне он будет задолго до того, как его контейнеровоз достигнет берегов Сомали. Поэтому в порядке ожидания своего «лирджета», только что возвратившегося в воздушное пространство Швеции, он на шесть вечера назначил встречу со своими юристами. Ранний конец рабочего дня им нынче определенно не светил.

В то время как «лирджет» выполнял посадочную глиссаду в Нортхолте, в «Чонси Рейнолдс» готовились к встрече. Прежде всего связались с домом в Суррее, где жил тот самый переговорщик — ас своей странной профессии, полуушедший в отставку. Жена притащила его из сада, где он сейчас возился с ульями.

Свое ремесло он постиг, отточил и довел до совершенства в годы работы при столичной полиции, где подвизался переговорщиком по возвращению заложников. Звали этого на вид нерасторопного валлийца Гарет Эванс.


Тролль уже успел стать трупом, когда Опала на подъезде увидел и опознал наблюдатель у дороги (агента уже раз видели на берегу при встрече с Бенни). В руке у капитана снова замерцала красная точка, и дорожный пост мгновенно ожил.

Откуда ни возьмись перед Опалом в мутном свете мотоциклетной фары возникли вооруженные фигуры в долгополых одеяниях, одна из них с фонариком. Как все тайные агенты в глубоком тылу врага, которым в случае разоблачения светит абсолютно незавидный конец, Опал на секунду струхнул. В порядке ли его бумаги? Сработает ли легенда насчет поиска работы в Марке? Чего вообще нужно мутаве на этой глухой дороге среди ночи?

Человек с фонариком, приблизившись, пытливо вгляделся Опалу в лицо. В эту секунду из-за облака вышла луна, предвестница грядущего муссона, осветив в считаных сантиметрах друг от друга два темных лица — одно смуглое от природы, другое перемазанное черным кремом для ночного боя.

— Шалом, Опал, — сказал капитан на иврите. — Давай сойдем с дороги. А то вдруг проедет кто.

Весь блокпост ретировался в кусты и траву, прихватив с собой мотоциклет. По дороге на Марку протарахтел грузовичок. Вслед за этим капитан показал Опалу место аварии.

Судя по всему, у пикапа Тролля лопнуло правое переднее колесо. В сплющенном протекторе все еще торчал толстый гвоздь, вбитый человеческой рукой. Потерявшую управление машину при этом, очевидно, резко кинуло вбок — как назло, прямо посередине бетонного моста. Она на скорости слетела через край и круто, как в гангстерских фильмах, врезалась в уступчатый берег сухого русла. Сила удара бросила водителя на лобовое стекло, и он нанизался на рулевую колонку с такой силой, что ему расплющило грудную клетку и расшибло голову. Случайный проезжий вынул беднягу из кабины и бережно уложил подле. Сейчас мертвец окаменело глазел с земли на мохнатые веточки казуарин, над которыми в вышине печалилась белая луна.

— Ну, что, давай поговорим, — сказал капитан и стал инструктировать Опала. Инструкция в точности соответствовала присланному сообщению Бенни. Можно сказать, слово в слово. После этого капитан выдал Опалу стопку бумаг и бейсболку (в темноте не разобрать, но, кажется, красную).

— Это умирающий передал тебе перед кончиной. Ты помогал ему как мог, но надежды уже не было: травмы, несовместимые с жизнью. Вопросы есть?

Опал покачал головой. Легенда была усвоена. Бумаги он сунул себе под жилет, оберегающий от задувающего с океана прохладного ветра.

— Ну, что, нам пора обратно в море, — твердо пожимая ему руку, сказал капитан «Сайерет Маткаль». — Удачи тебе, друг. Мазел тов.[12]

С пыли были проворно удалены все отпечатки, кроме тех, что оставил Опал. После этого лодка отчалила, унося небольшой отряд коммандос к ждущему в темном океане рыбацкому баркасу. Опал вывел свой мотоциклет обратно на дорогу и продолжил путь на север.


Все собравшиеся в офисе «Чонси Рейнолдс» имели недюжинный опыт в том, что десятилетие такого явления, как пиратство, стало частью некоего взаимно согласованного ритуала. Под «пиратами» подразумевались предводители пунтлендских кланов, действующих на акватории восьмисот миль вдоль побережья от Бусасо до Марига, что чуть выше по берегу от Могадишо.

Пиратством они, по их словам, занимались ради денег, только и всего. Оправданием звучало, что, дескать, когда-то в их родные воды, где они мирно рыбачили и тем зарабатывали себе на жизнь, понаехали целые рыбопромышленные флоты из Кореи с Тайванем и давай потрошить их угодья. А жить-то, спрашивается, на что? Вот они, к добру или к худу, и взялись пиратствовать, что, между прочим, приносит им теперь доход куда больший, чем какие-нибудь тунцы.

Началось все с нападений и захватов торговых судов, идущих мимо вблизи от берега. Со временем и наработкой опыта сфера действия расширялась все дальше на юг и на восток. Поначалу захваты были небольшими, переговоры — неуклюжими, а чемоданы с долларами сбрасывались из какого-нибудь прилетевшего со стороны Кении легкомоторного самолета в согласованном месте, обычно прямо на море.

Но на этом побережье не верит никто и никому. Законов чести между этими ворами и грабителями не существует. Корабли, захваченные одной пиратской стаей, угонялись другой прямо во время стоянки на якоре. Враждующие кланы грызлись за дрейфующие по волнам чемоданы наличности. В конце концов утвердилось что-то вроде единообразной процедуры.

Экипаж захваченного корабля на берег как таковой не снимался. Вместо того чтобы напрягаться и подтягивать судно к причалу, его ставили на якорь в паре миль от берега. Все то время, пока тянулись переговоры между «главами» — судовладельцем и предводителем клана, — команда ютилась на борту в едва переносимых условиях, но при этом с дюжиной охранников.

С западной стороны переговорами занимались определенные компании юристов и страховщиков, изрядно в этом деле поднаторевших. Грамотные переговорщики выросли и среди пиратов (не обязательно, кстати, сомалийцев); у каждого клана они были свои и вели разговор от имени своих главарей. Теперь все это осуществлялось с помощью современных технологий — компьютеров и айфонов. Деньги, и те скидывали теперь не наподобие бомб с вышины. У пиратов появились анонимные банковские счета, откуда средства по факту зачисления незамедлительно исчезали.

По прошествии времени переговорщики с обеих сторон стали друг друга знать; при этом каждого заботило лишь выполнение своей работы. Однако все козыри в игре были в руках у сомалийцев.

Для страховщика задержка поставки значит потерю груза. Для судовладельца судно, не находящееся в работе, означает убытки при эксплуатации. Добавьте сюда бедственное положение членов команды и их отчаявшихся семей, и сразу начнет напрашиваться вывод: договариваться надо без промедлений. Сомалийские пираты это знали, притом располагали неограниченным запасом времени. Так что у них имелся главный козырь шантажа: время. Некоторые суда стояли у побережья на якоре целые годы.

Гарет Эванс за свою карьеру вызволил в общей сложности десять судов и партий грузов различной стоимости. Пунтленд и его подобную лабиринту трибалистскую структуру он за это время изучил с тонкостью, достойной докторской диссертации. Заслышав, что «Мальмё» направляется к Гаракаду, он уже заранее имел представление, какое именно племя контролирует этот участок побережья и из скольких кланов оно состоит. Из них несколько пользовались услугами одного и того же переговорщика — гладкого, вполне цивильного сомалийца, окончившего в свое время американский университет на Среднем Западе. Звали того переговорщика Али Абди.

Все это было обстоятельно поведано Харри Андерссону. Над Лондоном сгущались летние сумерки, а за полсвета отсюда шел на запад к Гаракаду подневольный «Мальмё». Гладь полированного стола конференц-зала была заставлена готовыми блюдами из ближнего ресторана, а «чайная леди» миссис Балстроуд, задержавшаяся в офисе сверх положенного, едва успевала подавать поднос за подносом чая и кофе.

Для Гарета Эванса помещение служило еще и своего рода диспетчерским пунктом. Если в Сомали назначат нового переговорщика, капитану Эклунду из Стокгольма скажут, какой именно лондонский номер набрать для того, чтобы маховик завертелся.

Вникнув в детали насчет контейнеровоза и его груза из глянцевых, только что с конвейера, шикарных авто, Гарет Эванс про себя прикинул: сделка встанет миллионов в пять, не меньше. При этом он знал: первая выставленная пиратами планка выкупа будет непомерно задранной. Более того, соглашаться на нее с готовностью крайне чревато: сумма тут же удвоится. В убыток себе будет и требовать от грабителей быстроты: это тоже поднимет цену. Что до попавшего в переделку экипажа, то нечего было ротозейничать. Продрыхли момент абордажа — теперь будьте добры набраться терпения и ждать. Никуда не денешься.

По рассказам вернувшихся из пиратского плена моряков, на протяжении недель караульщики-сомалийцы, в основном не отягченные образованием дети племен с окрестных гор, превращают некогда щеголеватые суда в воняющую нужником помойку. Гальюны на корабле игнорируются; нужды, малые и большие, справляются где и когда приспичит. Остальное доделывает жара. Дизтопливо для генераторов, а значит, и для кондиционеров, постепенно заканчивается. Продукты с отключением холодильников сгнивают, вынуждая экипаж переходить на остатки жратвы с сомалийского стола, в основном козлячью требуху (животных забивают тут же на палубе). Вынужденное безделье разбавляют единственно рыбалка, настольные игры, картёж и чтение, которые, впрочем, тоже со временем приедаются. И тогда наступает смертная тоска.

В десять вечера посиделки закончились. Идя на полном ходу (вероятно, так оно и будет), в бухту Гаракада «Мальмё» войдет примерно в полдень по лондонскому времени. Вскоре после этого станет известно, кто захватил судно и кто от имени пиратов будет вести переговоры. Тогда по мере необходимости к делу приступит Гарет Эванс, и начнутся шведские игры сомалийского двора.


Марка дремала в тяжелом мареве послеполуденного зноя, когда Опал, отыскав то огороженное забором подворье, загрохотал в ворота. На дворе явно не спали. За воротами тут же послышались возбужденные голоса; кто-то изнутри уже бежал отворять, добродушно бурча, как это обычно бывает на припозднившегося, но желанного гостя. Щелкнул засов на массивных тесовых воротах, и наружу выглянуло лицо — явно не сомалиец; араб, быть может. Глаза обвели улицу, но знакомого пикапа там не нашли. Тогда его взгляд остановился на Опале.

— Чего тебе? — буркнул он, теперь уже злобно: ходят тут всякие.

— У меня бумаги к шейху, — сообщил Опал на арабском.

— Какие еще бумаги? — Голос был по-прежнему враждебным, но теперь к нему примешивалось любопытство.

— Не знаю, — ответил Опал. — Человек на дороге просил меня так сказать.

По ту сторону ворот загудела напряженная перекличка. Первое лицо потеснилось, уступая место другому. Не сомалиец и не араб, но на арабском говорит. Может, пакистанец?

— Откуда ты и что за бумаги?

Опал, сунув руку, вынул из-под жилета малость потрепанный запечатанный пакет.

— Я сам не из Марки. Ехал сюда и на дороге увидел человека в разбитом пикапе. Авария. Он попросил меня передать вам вот это и сказал, как сюда добраться. Это все, что мне известно.

Пакет он попытался просунуть в зазор между створками.

— Стой, погоди! — выкрикнул голос, и створки ворот начали раздвигаться. За ними стояли трое с косматыми разбойничьими бородами. Опала ухватили и затащили внутрь. Наружу выскочил мальчик-подросток и, схватив, закатил на подворье мотоциклет. Ворота сомкнулись. Опала держали двое. На него надвинулся тот вроде как пакистанец. Оглядев пакет, он с присвистом втянул зубами воздух.

— Где ты это взял, собака? Что ты сделал с нашим другом?

Опал разыграл из себя перепуганного никтошку, что в принципе было несложно.

— Говорю же, господин, тот человек в пикапе… Его, боюсь, нет теперь в живых…

Договорить удалось лишь до этих слов. Тяжелая, сплеча, оплеуха свалила его наземь. Вокруг раздавались смятенные возгласы на языке, который Опалу был незнаком, даром что он, помимо родного иврита, владел английским, сомалийским и арабским. Шесть рук, разом схватив, куда-то его поволокли — в какую-то сараюху, пристроенную к стене изнутри. Там его бросили, а снаружи задвинули засов. Окружившая темень пахла затхлостью. Ну, что, теперь обратной дороги нет, надо держаться. Опал опустился на груду старых мешков и уткнул голову в ладони — жест, повсеместно означающий признанное поражение.

Те трое богатырей возвратились не раньше чем через полчаса. Теперь с ними был кто-то четвертый — явно сомалиец, и при этом с вежливым благовоспитанным голосом (сразу видно человека с образованием). Он поманил к себе Опала, на что тот, моргая от яркого света, покорно подошел.

— Идем, — позвал сомалиец. — Шейх желает тебя видеть.

В плотном эскорте бородачей Опал вошел в главное строение, окна которого выходили на ворота. В прихожей подозрительного бродягу как следует обшарили. Потрепанный бумажник выудили и подали сомалийцу, который долго и пристально изучал лежащие внутри бумаженции; особенно матовую фотку, сличая ее с лицом нежданного гостя. Затем сомалиец кивнул и, припрятав бумажник, повернулся и пошел. Эскорт, подталкивая Опала со спины, двинулся следом.

Вошли в просторную, добротно обставленную гостиную, где под потолком вращал лопастями большой вентилятор. Письменный стол был завален бумагами и писчими принадлежностями. Спиной к двери в кресле-качалке сидел человек. Подойдя к нему, сомалиец что-то деликатно пошептал ему на ухо (Опал готов был поклясться, что он перешел на арабский). Сидящему сомалиец протянул бумажник со всей его начинкой.

От Опала не укрылось, что пакет на столе вскрыт и несколько листов из него отложены в сторону. Сидящий развернулся вместе с креслом, поднял от бумажника взгляд и, оглаживая смоляную бороду, вперился в гостя своими янтарными глазами.

Глава 10

Едва «Мальмё» бросил якорь в двадцати морских саженях от берега бухты Гаракад, как со стороны поселка к кораблю устремились три дюралевых моторки.

Джимали с его восьмерыми собратьями не терпелось попасть обратно на сушу. На море они болтались вот уже двадцать дней, почти все это время маясь в тесноте тайваньского траулера. Запас свежей пищи давно иссяк, и им приходилось вот уже две недели перебиваться всякой европейской и филиппинской белибердой, которая сомалийцам не по вкусу. Поскорей бы обратно, к тушенке из козлятины, к ощущению родного песка под ногами.

Темные головы фигур, пригнувшихся на стремительно одолевающих прибрежную милю моторках, принадлежали смене караула, которой надлежало охранять корабль все то время, что он будет торчать здесь на якоре.

Из тех, кто сейчас приближался к «Мальмё» на лодках, лишь один не являлся и не считал себя выходцем из местного племени; более того, сторонился этих лихих оборванцев. С чопорно поджатыми губами на корме последней лодки восседал безупречного вида сомалиец в замшевом жакете сафари и бежевых выглаженных слаксах. Это и был выбранный Аль-Афритом переговорщик, мистер Абди. На коленях у него лежал кожаный кейс.

— Ну вот, начинается, — произнес капитан Эклунд. Он говорил на английском, языке международного общения, принятом у всего экипажа. — Нам нужно проявить терпение. Вести разговор буду я.

— Говорить нет! — прикрикнул Джимали. Он не одобрял, чтобы его пленники общались меж собой даже на английском, потому как улавливал в их разговоре не всё.

С корабля скинули трап, по которому на борт, едва касаясь ступенек, вспорхнули совсем еще мальчишки с «калашами» — охрана судна и его команды. Мистер Абди, не любивший удаляться в море даже на одну милю, всходил не спеша, осторожно, цепко хватаясь при этом за веревочные поручни. Кейс, когда он ступил на палубу, ему передали снизу.

Что это за персона, капитан Эклунд не знал, но смекнул: судя по виду и манерам, по крайней мере, образованная.

— Я капитан Эклунд, — сделав шаг вперед, представился он, — капитан «Мальмё».

Мистер Абди на это протянул для пожатия руку.

— Али Абди, назначенный переговорщик сомалийской стороны, — доложился он на свободном английском с легким американским акцентом. — Вам прежде не доводилось, э-э… как бы это выразиться… гостить у сомалийского народа?

— Нет, — ответил капитан. — И предпочел бы не делать этого ни сейчас, ни когда-либо впредь.

— Разумеется. Понимаю и разделяю вашу удрученность. Но ведь вас же на этот счет как-то предупреждали, инструктировали? Что ж вы пренебрегли? Нельзя быть такими беспечными… В общем, так. Существуют определенные формальности, через которые необходимо пройти перед тем, как начнутся серьезные, предметные переговоры. И чем скорее будет достигнуто соглашение, тем быстрее вы сможете снова отправиться в путь.

Капитан Эклунд знал наверняка, что где-то далеко, за полсвета, его работодатель сидит сейчас в окружении целой коллегии страховщиков и юристов, также обдумывающих кандидатуру единого переговорщика. Оставалось лишь надеяться, что им обоим хватит опытности и благоразумия для быстрого улаживания вопроса о выкупе и выходе судна из плена. Увы, плавал он не только в море, но и в понятиях подобных сделок. Об оперативности здесь пеклись лишь европейцы.

Первым делом Абди изъявил желание пройти к мостику, чтобы оттуда по спутниковому телефону судна связаться с диспетчерским центром в Стокгольме, а затем с пунктом собственно переговоров — предположительно в Лондоне, в офисе «Ллойдс», через который обычно проворачиваются подобные сделки. Оглядывая с мостика палубу, он ненавязчиво заметил:

— Думаю, имело бы смысл натянуть тенты вон там, слева от палубного груза. Чтобы ваш экипаж мог дышать морским воздухом, не жарясь при этом на солнце.

Стиг Эклунд был, разумеется, наслышан о так называемом «стокгольмском синдроме», когда между похитителями и их жертвами за счет неразрывной близости формируется что-то вроде дружеских уз. Так что свою внутреннюю неприязнь к людям, захватившим его корабль, он умерять не собирался. Но, с другой стороны, этот изысканно одетый, явно образованный и в общем-то приязненно настроенный сомалиец обеспечивал хоть какую-то цивилизованность в их отношениях, и уже этим невольно располагал к себе.

— Благодарю, — сказал Эклунд вслух.

Стоявшие сзади первый и второй помощники это расслышали и поняли. Эклунд кивнул им, и они сошли с мостика, чтобы заняться раскидкой навесов.

— А теперь, с вашего позволения, я бы хотел поговорить с вашими коллегами в Стокгольме, — сказал мистер Абди.

Стокгольм вышел на связь в считаные секунды. Мистер Абди посветлел лицом, услышав, что судовладелец уже находится в Лондоне и решает вопрос с «Чонси Рейнолдс». С этим агентством мистер Абди договаривался уже дважды, хотя и от других кланов, и оба раза вопросы выкупа решались вполне успешно, с задержкой всего в каких-то там несколько недель. Получив телефонный номер, мистер Абди попросил капитана Эклунда набрать лондонских юристов. На связь вышел Джулиан Рейнолдс.

— А-а, мистер Рейнолдс, — радушно заулыбался мистер Абди. — Вот мы с вами и снова на проводе. Это мистер Али Абди, с капитанского мостика «Мальмё». Вам шлет поклон капитан Эклунд, он тут рядом.

Джулиан Рейнолдс у себя в Лондоне тоже повеселел. Прикрыв трубку ладонью, он вполголоса сообщил:

— Это снова Абди.

В ответ общий вздох облегчения, в том числе и от Гарета Эванса. Здесь всем была известна гнусная репутация старика Аль-Африта, этого спесивого деспота, заправляющего Гаракадом. Назначение переговорщиком цивилизованного и обходительного Абди было, можно сказать, лучиком света в темном царстве.

— Доброе утро, мистер Абди. Салам алейкум.

— Ваалейкум ассалам, — голубем мира с оливковой ветвью в зубах проворковал Али Абди. Эти шведы с британцами, будь на то их воля, наверняка и с удовольствием свернули бы ему шею, но мусульманское приветствие сейчас — вполне удачная затравка для результативного цивильного разговора. Али Абди предпочитал все-таки цивильность. Он ценил ее в буквальном смысле.

— Я сейчас передаю трубку тому, кого вы, вероятно, уже знаете, — сказал Рейнолдс. Он передал ее Гарету Эвансу, а сам включил в конференц-зале громкую связь. Голос с далеких сомалийских берегов звучал как из соседней комнаты. Настолько отчетливо, что его слышали и в Челтнеме, и в американском Форт-Миде (и там, и там разговор записывался).

— Мистер Абди, приветствую. Это мистер Гарет. Вот мы и снова вместе, хотя бы в эфире. Меня здесь попросили заняться вопросом со стороны Лондона.

Пятеро человек в Лондоне — судовладелец, два юриста, страховщик и сам Гарет Эванс — услышали, как голос Абди в трубке поперхнулся от чувства:

— Мистер Гарет, друг мой! Вы представить себе не можете, как я рад, что это именно вы. Уверен, что это самое дело мы с вами сообща урегулируем и доведем до положительного завершения.

Ставя уважительное «мистер» перед именем, а не перед фамилией, Абди таким образом выказывал как бы и холодный официоз, и одновременно обаятельную неформальность. Гарета Эванса он всегда называл мистером, но при этом Гаретом.

— У меня здесь в Лондоне все готово, — сказал Эванс, — кабинет в юридической фирме к моим услугам. Так что давайте начнем.

Для Абди это было как-то чересчур быстро. Надо же соблюсти определенные формальности. Прежде всего произвести на европейцев впечатление, дать им понять, что проявлять расторопность следует именно им. В Стокгольме наверняка уже просчитали каждую минуту простоя «Мальмё» на ежедневной основе и связанные с этим убытки. То же самое — страховщики, которых у них там, должно быть, целая троица. Одна контора покрывает сам корабль и его машинную начинку, другая груз, третья страхует от рисков экипаж. И у всех свои исчисления потерь и убытков, прямых и косвенных, настоящих и потенциальных. Так что пускай еще малость попухнут над своей цифирью. Глядишь, посговорчивей будут. А вслух он сказал вот что:

— Э-э, мистер Гарет. Вы прямо-таки бежите впереди паровоза. Точнее, гребете впереди теплохода. Мне тут надо малость пооглядеться, поизучать ваш «Мальмё» с его грузом, подумать. А там я выставлю разумную цифру, которую вы в конфиденциальном порядке сможете предъявить на согласование вашему руководству.

Из комнаты, выделенной ему в резиденции Аль-Африта, Абди уже выходил в Интернет. Надо будет выходить еще, но уже с исходными данными на руках: возраст и состояние контейнеровоза, подверженность груза порче, потеря будущей выгоды, и т. д. и т. п. Есть, есть чем заняться в обдуваемой колючими пустынными ветрами крепости среди холмов.

Предварительный расчет Али Абди уже сделал и стартовую цену решил обозначить в двадцать пять миллионов долларов. Торг, скорее всего, остановится в районе миллионов четырех, а может, и пяти, если шведу так уж не терпится.

— Мистер Гарет, знаете что? Давайте-ка мы с вами начнем завтра с утра, а? Часиков эдак в девять по лондонскому времени? А здесь у нас будет полдень. К этой поре я уже буду у себя на берегу.

— Годится, дружище. Я буду здесь, на связи.

Спутниковый звонок с компьютера, и только он. Никаких скайпов-майпов. Выражение лица слишком многое выдает. Да и вообще, зачем оно — знать своего визави в лицо? Тем более такое.

— И еще одно, мистер Абди, пока мы не разъединились. Вы можете меня заверить, что экипаж — в том числе филиппинцы — будут содержаться на борту, так сказать, гуманно?

Из сомалийцев, что на борту, этой фразы никто не слышал: с мостика далековато, да и по-английски эти неучи не разумеют. Смысл уловил один лишь Абди.

В целом сомалийские воители и главари кланов обращались со своими пленниками сравнительно беззлобно. Хотя бывали и отдельные исключения; немного, но бывали. Аль-Африт, этот гнусный выродок, имел заслуженную репутацию шакала. И возраст здесь ни при чем.

Вообще-то Али Абди состоял при Аль-Африте работником по найму и получал за это двадцать процентов от выручки. Труды по выгораживанию схваченных пиратов сделали его состоятельным гораздо раньше положенного возраста. Хотя любить своего кормильца он был не обязан, да и не любил. А даже презирал. Но, в отличие от кормильца, вокруг него не было своры телохранителей.

— Могу с уверенностью сказать: весь экипаж останется на борту, и обращение с ним будет гуманным, — размеренно, со значением произнес он и ушел со связи. А сам при этом молился, чтобы так оно и сталось.


Янтарные глаза пронизывающе смотрели на молодого пленника уже с полминуты. В комнате царило молчание. Опал кожей чувствовал, как за спиной у него бдят двое пакистанских телохранителей и учтивый сомалиец. Когда хозяин дома заговорил, голос у него был на удивление мягок, почти нежен.

— Как тебя зовут? — спросил он на арабском.

Опал сказал.

— Разве это сомалийское имя?

Сомалиец у него за спиной покачал головой. Пакистанцы ничего не поняли.

— Нет, шейх, не сомалийское, — признал Опал. — Я ведь сам из Эфиопии.

— Наполовину кафирская страна. Ты не христианин?

— Хвала и благодарение Аллаху всемилостивому и сострадательному — нет, нет и еще раз нет. Я сам из Огадена, прямо у границы. Мы там все мусульмане, и за это терпим гонения.

Лицо с янтарными глазами чуть склонилось в одобрительном кивке.

— Как же ты попал в Сомали? И зачем?

— По деревне у нас прошел слух, что скоро из эфиопской армии придут вербовщики, силком забирать наших в солдаты для вторжения в Сомали. Вот я и сбежал и пришел сюда, чтобы быть со своими правоверными братьями.

— Так это ты нынче ночью ехал из Кисмайо в Марку?

— Да, я.

— И зачем?

— Искал работу, шейх. Там у себя я сейчас учетчиком на рыбачьей пристани, но не век же мне тухлую рыбу нюхать. Вот я и надеялся подыскать себе в Марке что-нибудь посподручнее.

— А бумаги эти как к тебе попали? — Янтарные глаза указали на пакет.

Опал без запинки пересказал заученную легенду. Ночью он ехал, чтобы уберечься от солнечного пекла и хлестких песчаных ветров. А затем увидел, что кончается бензин и надо бы его подлить из запасной канистры. Остановиться решил у бетонного моста через вади.

Остановился, и вдруг слышит слабый такой, немощный стон. Подумал было, что это ветер так подвывает в верхушках деревьев — там как раз рощица — и тут снова стон. Значит, не ветер. А доносится вроде как из-под моста.

Он тогда слез по берегу в сам вади и увидел там пикап, весь покореженный. Похоже, слетел с моста и врезался прямо в береговой откос. А за рулем человек, весь изувеченный.

— Я ему, шейх, пытался помочь, но что я уже мог сделать… Двоих моя мотоциклетка не поднимет, да и на берег мне его не выволочь. Вот я его и вытащил из кабины, чтобы хоть как-то… А то вдруг машина загорится. А он уже, получается, отходил к Аллаху. — Опал с печальным вздохом развел руками.

Умирающий попросил его как брата взять этот пакет и доставить в Марку. И место описал: возле уличного базарчика, сразу после итальянской дорожной развязки, тесовые ворота с окошечком.

— Он умирал на моих руках, шейх, — горестно, со слезой проговорил Опал. — А я ничем не мог ему помочь.

Хозяин с минуту вдумчиво наблюдал, а затем указал на бумаги, что в пакете.

— Ты вскрывал это?

— Да что вы, шейх! Как можно, тем более не свое…

Янтарные глаза смотрели испытующе.

— А ведь в конверте этом деньги. Может, перед нами действительно честный человек. Что думаешь, Джамма?

Сомалиец кривенько усмехнулся. Проповедник взялся что-то втолковывать своим пакистанцам на урду — что-то, после чего они резко схватили Опала.

— Мои люди, — сказал он, блистая янтарными глазами, — сейчас отправятся на то место. Разбитая машина оттуда, скорее всего, еще никуда не делась. И тело моего слуги — тоже. Если ты солгал, то горько пожалеешь, что пришел сюда. А пока посидишь, дождешься их возвращения.

Опала снова упекли в узилище, но уже не в развалюху, откуда ловкий юноша может за ночь сделать ноги, а в подвал с песчаным полом и крепкой дверью. Здесь, взаперти и в кромешной тьме, он пробыл долго — как выяснилось, два дня и одну ночь. Раз в сутки ему туда бросали бутылку воды, которую он в темени бережливо посасывал. Когда Опала наконец выпустили и потащили наверх, он никак не мог проморгаться, настолько отвыкли от света глаза. Из подвала его снова отвели под янтарные очи Проповедника.

Фигура в долгополом одеянии что-то постоянно вертела в пальцах правой руки. Завораживающе янтарные глаза вперились в слегка напуганного узника.

— Похоже, ты был прав, мой юный друг, — сказал Проповедник на арабском. — Мой слуга в самом деле врезался в берег того злосчастного вади и там встретил свой конец. А причиной тому… — он выставил напоказ предмет, который вертел в пальцах, — вот этот гвоздь. Мои люди нашли его в шине. Получается, ты говорил правду.

Он поднялся и, пройдя через комнату, остановился, задумчиво глядя на молодого эфиопа.

— А откуда ты знаешь арабский?

— Я изучал его в свое свободное время, шейх. Очень уж хотелось научиться читать священные суры на языке пророка и дойти своим недалеким умом до понимания Корана.

— Может, ты знаешь и другой какой-нибудь язык?

— Английский, немного.

— А его откуда?

— Возле моей деревни была школа. А основал ее один миссионер из Англии.

Проповедник опасно притих.

— Англичанин? Богоотступник. Кафир. От него ты, наверное, набрался и любви к Западу?

— Что вы, шейх. Напротив. Он научил меня ненавидеть их всех за те века несчастья, на которое они обрекли наш народ, лишив его возможности изучать во всех тонкостях жизненный путь и учение пророка нашего Мухаммеда, да будет благословенно его имя. И все лишь в угоду своим кафирским штучкам, или, как они его там называют, прогрессу.

Проповедник задумчиво помолчал и наконец скупо улыбнулся.

— Вот как. Получается, у нас есть молодой человек, — сказал он, адресуясь явно к своему сомалийскому секретарю, — который честен настолько, что не присваивает денег; сострадателен настолько, что выполняет волю умирающего, и при этом желает одного: служить Пророку. Да еще говорит на сомалийском, арабском и английском. Что скажешь, Джамма?

Секретарь понял, что попался. Пытаясь подольститься, он согласился, что находка действительно удачная. Однако теперь у Проповедника появилась проблема. Он потерял своего специалиста по компьютерам, а заодно и посыльного, исправно доставлявшего ему распечатанные сообщения из Лондона так, что никто не догадывался об истинном местонахождении Проповедника: не в Кисмайо, а в Марке. Заменить погибшего Тролля в Кисмайо мог теперь только Джамма; все остальные не обладали должной компьютерной грамотностью.

Это лишало Проповедника секретаря, но вот перед ним стоял молодой человек, который был грамотен, знал три языка (огаденский диалект не в счет) и искал себе работу.

Десять неистовых лет Проповедник выживал благодаря своей осторожности, граничащей с паранойей. Почти все его соратники — фанатики из «Лашкар-и-Тайбы» и «Бригады 313», головорезы из «Хорасана» и «Клана Хаккани», боевики из «Йеменской группы» и активисты «Аль-Каиды на Аравийском полуострове» — все, решительно все у него на глазах выслеживались, загонялись в ловушки и засады, травились ядами, отстреливались и выжигались ракетами. Больше половины из них — в результате предательства.

От объективов камер Проповедник шарахался как от чумы, постоянно менял имя и место жительства, прятал лицо, маскировал глаза. И оставался в живых.

В своей персональной свите он терпел лишь тех, кому можно без задней мысли доверять. Четверо телохранителей-пакистанцев были верны ему до гроба, но, увы, безмозглы. Джамма был умен, но теперь он становился нужен для присмотра за двумя компьютерами в Кисмайо.

Вновь прибывший впечатление о себе оставлял благоприятное. Свою честность и правдивость он доказал. Если взять его к себе в услужение, то можно будет присматривать за ним и днем, и ночью. Связываться с внешним миром самому опасно. Нужен личный секретарь. То, что стоящий перед ним молодой человек — еврей и шпион, как-то даже не укладывалось в голове. Что ж, надо рискнуть.

— А ты пошел бы ко мне в секретари? — спросил он кротко. Глаза Джаммы забегали в смятении.

— Я… к вам? Для меня это была бы такая честь, что и не выразить словами. Но вы, шейх, наверное, шутите. Я — и вдруг к такому, как вы… Хотя служил бы я, иншалла, верой и правдой.

Распоряжения были даны. Джамме надлежало взять со двора один из пикапов и отправляться в Кисмайо, заведовать складом «Масала пиклз», а также компьютером, с которого передаются проповеди.

Опалу было велено занять комнату Джаммы и войти в курс дел. Спустя примерно час при выходе на внутренний двор он напялил красную бейсболку с логотипом Нью-Йорка, переданную ему якобы водителем почившего пикапа. На самом деле она принадлежала израильскому шкиперу с баркаса, но ему пришлось с ней расстаться ввиду поступления из Тель-Авива свежих указаний. Во дворе новый секретарь Проповедника покатил к сараю свой мотоциклет, чтобы укрыть его там от солнца. Где-то на полдороге он остановился и поглядел наверх. А затем, смачно чихнув, с медленным кивком двинулся дальше.

Фигурка с мотоциклетом оказалась замечена кружащим в небесной выси «глобал хоуком», а изображение передано в подземный бункер близ Тампы. Последовал предупредительный звонок, и картинка перекочевала в один из кабинетов американского посольства в Лондоне.

Ловец поглядел на стройную фигурку в арабском дишдаше и несуразной красной кепке, торчащей под небом далекой Марки вызывающим пятном.

— Молодец парнишка, — пробормотал он.

Агент Опал находился во вражеской крепости и только что подтвердил то, что было необходимо знать Ловцу.


Последний киллер не вывозил с улиц мусор, не раскладывал по полкам товар и не мантулил в гараже. По рождению он был сириец, имел неплохое образование с дипломом ортодонта, а работал в приличной стоматологической клинике в пригороде Фэйрфакса, штат Вирджиния. Звали этого стоматолога Тарик Хуссейн.

Десяток лет назад он прибыл из Алеппо не как беженец и не как студент, а как вполне легальный иммигрант, после всего положенного тестирования на въезде. Так и не было установлено, горел ли он ненавистью к Западу вообще и к Америке в частности уже изначально или же воспылал ею уже во время своего здесь проживания, но, судя по тем записям, которые изъяла нагрянувшая в его аккуратное пригородное бунгало полиция штата и агенты ФБР, заряд ее в нем пребывал нешуточный и горел неугасимо, как торфяник.

Судя по отметкам в паспорте, за десятилетие пребывания в Штатах он трижды отлучался к себе на Ближний Восток, а потому напрашивались резонные выводы, что вирусом ненависти и отвращения к своей новой родине он мог проникнуться именно во время этих отлучек. Частичный ответ на это дали его дневник и ноутбук, но ответ этот не был однозначным.

Соседи, сослуживцы и круг знакомых этого человека были кропотливо допрошены, но, похоже, он их всех водил на нос. За вежливым улыбчивым фасадом этого тихушника скрывался ярый салафит, спаявшийся с самым оголтелым и радикальным крылом джихадизма. В дневниковых записях Тарика Хуссейна презрение к образу жизни и неприятие общественных устоев США сочились буквально из каждой строки.

Как и другие салафиты, он не считал необходимым носить традиционные мусульманские одежды, отращивать бороду, молиться по пять раз на дню. Всегда чисто выбритый брюнет с аккуратной короткой стрижкой, жил он в стоящем особняком пригородном бунгало, однако поддерживал круг знакомств по работе и вообще. Со свойственным американцам дружелюбным переиначиванием имен из Тарика он для своих друзей постепенно превратился в Терри Хуссейна.

Сидя с этими друзьями где-нибудь в местном баре, свою трезвенность он объяснял желанием «держать себя в форме», и это принималось; более того, приветствовалось. Полное неприятие свинины и даже отказ сидеть за одним столом с теми, кто ее ест, он маскировал так, что этого даже никто не замечал.

Поскольку Терри был холост, некоторые из девушек делали попытку его закадрить, но отказы Терри были неизменно вежливы и тактичны. В соседний бар захаживал и кое-кто из геев, так что разок-другой в адрес Терри звучал провокационный вопрос, а не из их ли он числа? Ответ был «нет», а на вопрос «почему» он невозмутимо отвечал, что просто дожидается своей «суженой-ряженой».

Из его дневника открытым текстом явствовало, что геи, по его мнению, должны прилюдно забрасываться камнями, причем делать это надо по возможности неторопливо, чтобы они перед смертью как следует намучились. А спать рядом с какой-нибудь жирной белой, объевшейся свинины коровой-иноверкой, в его представлении, непередаваемо гадко и отвратительно.

Не сказать, чтобы ярость и ненависть в нем взрастили призывы именно Проповедника, но они их в какой-то мере канализировали. Ноутбук показал, что Тарик Хуссейн жадно внимал его проповедям два года, но так и не выдал себя вступлением в фан-базу, хотя и имел соблазн это сделать. В конечном итоге он все-таки решился внять его призывам: довести свой восторг и преклонение перед Аллахом и его пророком до совершенства через акт полного самопожертвования, чтобы затем окончательно слиться с ними в обители вечного блаженства.

Но в одиночку на тот свет он уходить не собирался, а думал прибрать туда за собой как можно больше американцев, приняв смерть шахида от рук их безбожной полиции. Правда, для этого ему требовалось какое-нибудь оружие.

Терри уже обзавелся водительскими правами штата Вирджиния — основным документом с фотографией, — но были они на имя Тарика Хуссейна. А учитывая крикотню в СМИ насчет череды убийств нынешней весной и летом, для покупки оружия это могло стать проблемой, а то и камнем преткновения.

При взгляде на себя в зеркало Тарик окончательно пришел к выводу, что при его смоляных волосах, темноглазости и смуглой коже он вполне мог сойти за выходца с Ближнего Востока. Да еще с такой фамилией — тут и к гадалке не ходи. Но один из сослуживцев — парень из лаборатории, примерно такой же по типажу — был тем не менее латиноамериканцем. И тогда Тарик Хуссейн вознамерился спроворить себе права на какое-нибудь латиносовское имя и начал шерстить на этот счет Интернет.

Простота и посильность этой задачи его, честно сказать, удивила. Для оформления прав ему не только не надо было являться очно, но и даже заполнять какие-то официальные бумаги. Он просто заявился в Интернете под именем некоего Мигуэля «Мики» Фернандеса из штата Нью-Мексико. Услуга, разумеется, была платная: семьдесят долларов на счет «Глобал интеллидженс Ай-Ди Кард Солюшнс», плюс пятьдесят пять за доставку через «Экспедит деливери». И всё: новое удостоверение пришло экспресс-почтой взамен якобы «утерянного» в Вирджинии.

Но основным предметом поиска для Тарика было подходящее оружие. Он проводил в сети долгие часы, пролистывая и так и сяк тысячи страниц со всевозможными видами и подвидами, моделями и модификациями всевозможнейших стволов. Какой ствол ему нужен и для каких целей, он примерно знал. Хотелось просто получить дельный совет, на чем именно остановить выбор.

Внимание он затормозил на «бушмастере», из которого был учинен расстрел в школе Сэнди Хук, но отказался от него из-за чересчур легковесных пулек калибра 5.6 мм. Надо было что-нибудь посолиднее, весомей, с большей проникающей способностью. И в конце концов Тарик Хуссейн остановил выбор на «Хеклер-Кох Джи-3» — разновидности штурмовой армейской А-4 со стандартными натовскими патронами 7.62 мм, которая наверняка прошивает лист жести, не взлохмачивая при этом краешков отверстия.

Интернет-поисковик проинформировал, что полный автомат по существующим законам заказывать чересчур хлопотно, а вот полуавтомат подойдет. Выстрел происходит при каждом нажатии курка — скорострельность, вполне сообразная задуманному.

Если легкость получения прав Тарика удивляла, то элементарность покупки полуавтоматической винтовки попросту озадачивала. За своим приобретением он поехал на выставку оружия в Манассас, что всего в часе езды и в пределах того же штата Вирджиния.

Тарик в легкой даже растерянности расхаживал среди стендов, предлагающих арсенал смертельного оружия, достаточный для организации как минимум нескольких военных кампаний. Так он и набрел на искомый «ХK Джи-3». По предъявлении водительских прав мясистый сиделец с радостью продал ему за нал «охотничий карабин». Оставалось лишь выйти с ним наружу и погрузить в багажник. И всё. Никто и бровью не повел.

Снабдиться боезапасом для двадцатипатронного магазина оказалось так же легко, только для этого надо было съездить в оружейный магазин на Черч-Фоллз. Тарик Хуссейн взял там сотню патронов, а также дополнительный магазин и специальную пристежку, скрепляющую два магазина и избавляющую от необходимости тратить время на перезарядку сорокапатронника. Обзаведясь всем необходимым, Тарик Хуссейн, успокоенный и довольный, поехал в свой домишко готовиться к смерти.


На третий день, когда жара стала спадать, прогуляться по своей новой добыче выбрался Али-Африт. С мостика «Мальмё» одномачтовую доу капитан Эклунд увидел тогда, когда та покрыла уже с половину расстояния между берегом и контейнеровозом. Под натянутым посередине суденышка тентом бинокль различал костюм мистера Абди, а рядом с ним — закутанную в белое фигуру. Ну и мода у них: все равно что покойник в саване с дыркой для лица.

Пиратскую смену Джимали сменила другая дюжина юношей, которые взялись практиковать популярное у сомалийцев занятие, бывалому шведскому моряку доселе незнакомое. С собой на борт новый караул притащил большущие пучки зеленых листьев — не корешки или побеги, а эдакие лиственные веники. Это был их кат, который сомалийцы безостановочно нажевывали. Стиг Эклунд обратил внимание, что к предзакатной поре многие из караульщиков были уже не вполне в адеквате: одни как сонные мухи, другие, наоборот, возбуждены, как драчливые павианы.

Стоящий рядом сомалиец, поведя глазами в ту же сторону, что и капитан, заметил доу и, мгновенно протрезвев, помчался вниз по лестнице на палубу, что-то тревожно крича своим товарищам, блаженствующим под навесом.

По спущенному трапу старый предводитель клана взобрался на палубу, выпрямился и огляделся. Капитан Эклунд в салюте приложил руку к фуражке (береженого бог бережет). Мистер Абди, на этот раз прибывший в качестве переводчика, давал по ходу своему господину пояснения.

Морщинистое лицо Аль-Африта, черное как уголь под белым головным убором, выказывало небывалую жестокость уже одной игрой желваков и линией рта. Гарет Эванс из Лондона хотел было упредить об этом шведского капитана, но не знал, кто в этот момент стоит рядом. Ничего не сказал и мистер Абди. Так что капитан даже толком не знал, чьим именно пленником является.

С семенящим, как на поводке, мистером Абди пиратский предводитель прошелся по мостику и по офицерской кают-компании. Затем Аль-Африт приказал, чтобы все иностранцы выстроились на палубе. Он медленно тронулся вдоль строя, игнорируя десятерых филиппинцев, но пристально разглядывая пятерых европейцев.

Взгляд предводителя задержался, в частности, на Уве Карлссоне, ладном девятнадцатилетнем курсанте в белых тропических брючках из марлевки. Через Абди он приказал, чтобы юноша снял фуражку. С задумчивой пристальностью Аль-Африт вглядывался в серо-голубые глаза, затем грубой черной ладонью с вожделеющей нежностью провел по светло-золотистым волосам юноши. Карлссон, побледнев, отвел голову назад. Сомалиец гневливо раздул ноздри, но руку убрал.

Уже на приближении к лестнице хранивший все время молчание Аль-Африт произнес на сомалийском длинную фразу. Четверо из его телохранителей тут же метнулись, схватили кадета и повалили на палубу.

Капитан Эклунд моментально выскочил из строя, чтобы выразить протест. Его за руку ухватил Абди.

— Ничего не делайте, — прошипел он, — все в порядке. Я позабочусь, чтобы все было нормально. Я знаю, что это за человек. Его лучше не гневить.

Курсанта меж тем уже подволакивали к трапу, где внизу в доу его уже ждали протянутые кверху руки.

— Капитан, что же вы стоите? — отчаянно выкрикнул Карлссон. — На помощь!

Капитан Эклунд, багровый от гнева, резко повернулся к Абди, сходящему с трапа последним.

— Вы несете ответственность за безопасность этого парня, — бросил он. — Это поведение иначе как варварским нельзя и назвать.

Абди с удрученно потускневшим лицом уже спускался вниз.

— Я поставлю это шейху на вид, — увещевательно сказал он.

— Я проинформирую Лондон, — сказал ему вслед капитан.

— Капитан Эклунд, этого я допустить не могу. Речь идет о судьбе наших с вами договоренностей. Поймите, все очень шатко. Позвольте вопросы улаживать мне.

Так он ушел. Всю дорогу обратно к берегу Абди просидел молча, проклиная сидящего рядом старого чертяку. Если он надеется, что, умыкнув этого юнгу, сможет выжать из Лондона лишние деньги за выкуп, то как бы, наоборот, не пришлось держать карман шире. Ну почему, почему эти остолопы дикари всегда все портят своим взбалмошным норовом, не давая возможности профессионально, цивилизованно вести переговоры? Ведь так хорошо, так предсказуемо все начиналось! Это одно; а теперь еще приходится переживать за того паренька. Ведь Аль-Африт, можно сказать, славится своим обращением с заключенными.


В тот вечер Ловец вышел на Ариэля, как всегда, безвылазно сидящего у себя на кентервилльском чердаке.

— Родж, помнишь тот фильмец, что я у тебя оставлял?

— Конечно, помню, полковник Джексон.

— Знаешь что: надо его нынче выставить на интернет-канале джихадистов. Том самом, где обычно красуется Проповедник.

Уже спустя час ролик вышел в эфир. Проповедник как ни в чем не бывало сидел на своем кресле, вещая напрямую в камеру, то есть обращаясь ко всей мусульманской умме. По прошествии часа ему уже внимала вся фан-база, а также миллионы тех, кто пока не перековался в экстремизм, но подумывал над этим. Плюс службы антитеррора всех стран.

Всех вышеперечисленных ждало несказанное удивление, а затем они стали вслушиваться с удвоенным вниманием. Знакомая, почти культовая фигура аскета лет под сорок на этот раз представала без обычного прикрытия нижней части лица. Взглядам нежданно открылась его смоляная борода и глаза странного янтарного оттенка.

Лишь одному из зрителей было известно, что на глазах у него контактные линзы, а исполнивший его роль Тони Суарес, беспечный обитатель сквота в Малибу-Бич, не различает на священных письменах Корана, что на черном заднике, ни единого символа.

Голос вещал, как всегда, мягко, без всякого акцента (британскому пародисту хватило всего двух часов прослушивания предыдущих проповедей, чтобы наложить голос, как говорится, тика в тику). А еще изображение было теперь цветным, а не монохромным. Но для истинно верующих это был безусловно Проповедник.

И он вещал:

«Друзья мои, правоверные братья и сестры в объятиях любящего Аллаха. Какое-то время я в ваших жизнях отсутствовал, но времени понапрасну не терял. Я много читал и все постигал нашу божественно прекрасную веру, наш ислам, и размышлял я о многом. И я изменился. О иншалла, воистину так.

Не знаю, сколь многие из вас наслышаны о мурааджаате, или о Переосмыслениях салафито-джихадистской ветви ислама. Именно над этими Переосмыслениями, братья мои, я и размышлял.

Прежде я беспрестанно взывал не просто предаться воле всемогущего Аллаха, да воссияет его имя, но и преисполниться ненависти к мыслящим не так, как мы. Однако Переосмысления учат нас, что это не так и что наш прекрасный, как восход солнца, ислам на самом деле — это не вера горькой ненависти и злобы даже на тех, кто, вероятно, наших воззрений не разделяет.

Самое известное из Переосмыслений зовется Очищенностью Воззрений. Те, кто поучал нас ненависти, пришли из Египта. Но оттуда же явилась и „Аль-Гамаа аль-Исламия“ — наши „Братья Мусульмане“, которые и привнесли те Переосмысления. И вот теперь я понимаю, что правы были именно они, а не те досужие учителя фанатизма и нетерпимости».

Рядом на посольском столе Ловца затрезвонил телефон. Из Вирджинии звонил Грэй Фокс.

— Я что-то не так слышу или произошло что-то, гм, весьма странное?

— Слушай дальше, — ответил Ловец и брякнул трубку.

На экране ни о чем не ведающий Тони Суарес продолжал:

«Те Переосмысления я прочел с десяток раз в английском переводе и рекомендую их всем тем из вас, кто не знает арабского. Ну а тем, кто умеет читать на языке Пророка, я их рекомендую тем более.

Ибо мне теперь ясно: то, что говорят „Братья Мусульмане“, истинно. Система правления, известная как „демократия“, абсолютно совместима с подлинным исламом; не совместимы с ним лишь кровожадность и ненависть, претящие каждому священному слову, изрекаемому пророком Мухаммедом, да пребудет он с Аллахом вовеки.

Те же, кто, называя себя правоверными, одновременно призывают к массовым убийствам, жестокости, истязаниям и тысячам смертей, на самом деле подобны отступникам хариджитам, что вышли сражаться против доблестных приверженцев Пророка.

Так что отныне всех джихадистов и салафитов мы должны уподобить тем же хариджитам. Мы же, те, кто поклоняется нашему всеправдивому Аллаху и его верному пророку Мухаммеду, да будут они благословенны стократ, должны извести гяуров, лживостью своей и двуличием застилающих взор мусульман на истинную веру.

Нам, подлинно верующим, давно уже пора устыдиться жить под одним небом с этими носителями скверны и ненависти и расправиться с ними подобно тому, как это некогда сделали сторонники Пророка с гнусными хариджитскими шайками.

И вот теперь настало время объявить, кто я есть на самом деле. Я был рожден как Зульфикар Али Шах. На свет я появился в Исламабаде и был взращен как правоверный мусульманин. Но затем я пал и сделался Абу Аззамом, мучителем и убийцей мужчин, женщин и детей».

Опять зазвонил телефон.

— Кто это, черт возьми?! — провопил Грэй Фокс.

— Да выслушай ты, — усмирил его Ловец. — Уже немного осталось.

«А потому перед всем миром и особенно перед вами, моими братьями и сестрами в руках любящего нас Аллаха, я произношу свою тавбу; свое искреннее покаяние за все, что я содеял и сказал во имя ложной веры. Пусть это будет моя бараа. И мое ниспровержение всех наущений шайтана, которые я в своем неведении истины излагал в своих проповедях против подлинного учения ислама.

И поскольку я прежде не проявлял ни жалости, ни сострадания, то теперь я молю и уповаю на то, чтобы Аллах с его Пророком явили мне ту милость и сострадание, которые изложены в нашем священном Коране, гласящем, что они непременно отпустятся грешнику, истинно покаявшемуся в своих неправедных деяниях. Об этом взываю ко всем вам, и да будет нами доволен всевеликий Аллах».

Экран потускнел. Опять зазвонил телефон. Телефоны сейчас, скорее всего, надрывно трезвонили по всей умме — мировому сообществу ислама, — причем многие из голосов там наверняка задыхались от ярости.

— Ловец, ты что такое натворил? — спросил Грэй Фокс.

— Надеюсь, я только что его размазал, — прозвучал ответ.

Ловцу вспомнился разговор с пожилым богословом университета Аль-Ажар — давно, когда он, еще молодой Крис Карсон, стажировался в Каире.

«У апологетов ненависти существует четыре уровня отвращения. Вы, вероятно, думаете, что верхний уровень занимают христиане? Ошибаетесь, поскольку вы тоже веруете и у вас есть единый Бог. Так что вы, как и евреи, причисляетесь к Ал аль-Китаб — Людям Писания.

Выше вас располагаются атеисты и идолопоклонники, у которых бога нет, а есть лишь какие-то резные идолища. Именно потому, кстати сказать, моджахеды Афганистана шурави ненавидели больше, чем вас. Казалось бы, какая разница? А разница колоссальная, потому что коммунисты — атеисты-безбожники.

Но еще выше для фанатиков — вы не поверите — расположены умеренные мусульмане, потому что они не следуют за ними. И из-за этого радикалы используют всякую лазейку, чтобы навредить, а еще лучше свергнуть любое прозападное мусульманское правительство. Для этого они готовы взрывать бомбы в их мечетях, на базарах и крошить из автоматов ни в чем не повинных мусульман вне зависимости от пола и возраста.

Но выше всех, собакой из собак, непрощеннейшим из непрощенных, значится отступник — тот, кто отвергает или порицает джихадизм и, изменяя ему, возвращается к вере своих отцов. Для него прощения нет и быть не может, а ждет его лишь мучительная смерть».

После чего старик богослов, помнится, разлил по пиалам чай и приступил к намазу.


Мистер Али одиноко сидел у себя в апартаментах (кабинет и спальня) в крепости за Гаракадом. Костяшки сжатого на столешнице кулака белели от напряжения. Двухфутовые стены были звуконепроницаемы, но помимо них имелись еще и двери, которые и пропускали звуки порки. Который из проштрафившихся слуг впал у хозяина в немилость, оставалось лишь гадать; приказать высечь Аль-Африт мог любого, кто подвернется под руку.

Слышно было, как не хлещет, а как-то даже рубит плеть — видимо, не из кожи, а из задубелого верблюжьего сычуга; поднимается и опадает, а вместе с ней пронзительные взвизги провинившегося, с каждый новым ударом буровящие грубые дверные доски.

Жестоким Али Абди не был, и хотя он отдавал себе отчет, что пленных моряков ради увеличения суммы выкупа стоит поморить на солнышке подольше, но обращаться с людьми — моряками или даже сомалийскими слугами — с излишней жестокостью просто так, ради самой жестокости, это все же варварство. Вообще он начинал уже сожалеть, что подрядился вести переговоры за этого пиратского нелюдя. Живодер, да и только.

А в перерыве посреди порки лицо Абди сделалось и вовсе землистым: жертва молила о пощаде даже не на английском, а на шведском языке.


Реакция Проповедника на мировую интернет-трансляцию убийственных слов Тони Суареса была, можно сказать, истерической.

Последние три недели с проповедями в эфир он не выходил, не наведывался и в свою фан-базу. О том, что была такая передача, он услыхал от своего пакистанского телохранителя, кое-как говорящего по-английски. Тогда, поглядев самый ее конец, Проповедник, немея от ужаса, вернул ролик на начало и начал смотреть.

Сидя перед своим стационарным компьютером, он потрясенно, не веря своим глазам, молча взирал. Фальшивка. Безусловно, это была фальшивка, но, иншалла, какая убедительная! Сходство было на редкость правдоподобным — борода, лицо, одежда, задник, даже глаза; он смотрел на своего собственного двойника. Да еще и с таким же голосом.

Но это было ничто в сравнении с его, двойника, словесами: публичное отречение от веры приравнивалось к смертному приговору. Сколько теперь пройдет недель, даже месяцев, прежде чем удастся убедить верных сподвижников, что по Интернету им показали искусную подделку! В доме далеко за пределами кабинета были слышны вопли проклятий этому экранному чучелу; о том, что, дескать, вся эта тавба — гнусная ложь, а отречение — чушь и неправда. И вообще все это низко, подло и нечестно.

Когда образина американского лицедея наконец исчезла с экрана, Проповедник почти час сидел опустошенный. А затем сделал роковую ошибку. В своем отчаянном стремлении убедить хоть кого-нибудь, что все показанное ложь, он связался со своим единственно настоящим другом и союзником в Лондоне. Связался по имэйлу.

Все это моментально перехватили Челтнем и Форт-Мид. А еще — один молчаливый полковник-морпех из кабинета американского посольства в Лондоне. Плюс Грэй Фокс в Вирджинии, у которого на столе лежал запрос от Ловца. Согласно ему, Проповедника можно было устранить уже сейчас. Но этого было недостаточно: на руках у него слишком много крови. То, что ему не жить, было бесспорно; оставалось определиться с вариантами устранения. Для этого Грэй Фокс должен был встретиться лично с командующим ОКСО адмиралом Макрэйвеном, а тот после этого завершит обсуждение на уровне Овального кабинета.

За считаные минуты после отправки имэйла из Марки точный текст, а также местонахождение каждого компьютера вместе с его владельцем были определены как подлинные. Местонахождение Проповедника было установлено окончательно и бесповоротно, а с ним и пособничество на всех уровнях со стороны Мустафы Дардари.

Обратно на связь Серый Лис вышел примерно через сутки, позвонив Ловцу в посольство по секретной линии СОТП.

— Ну что… Я старался, но ответ все равно отрицательный. Ракетой по тому подворью нельзя: президентское вето. Отчасти из-за того, что вокруг большая плотность гражданского населения. А еще, не забывай, там находится Опал.

— А по второму предложению?

— Тоже отбой. Высадки с моря не будет. С той поры как «Аш-Шабаб» повторно засел в Марке, мы даже не знаем, сколько там их боевиков и как они вооружены. Шишки рассудили, что объект может затеряться в сети переулков — там их целый лабиринт, — и тогда его поминай как звали. То же самое и по высадке с вертолета на крышу: второго варианта с бен Ладеном не выйдет. Ни у рейнджеров, ни у «котиков», ни даже у «ночных охотников». От Джибути и Кении слишком далеко, для Могадишо слишком уж все напоказ. Да еще и, упаси бог, сбить могут. Тут все еще опомниться не могут после «Падения Черного ястреба»… Так что, дружище, не обессудь. А в целом, по общему мнению, работа проделана великолепно. Ты его нашел, выявил и размазал по стенке. Но на этом, похоже, придется остановиться. Гаденыш засел в Марке и выскребаться оттуда не думает, если только его оттуда не выманить какой-нибудь стоящей приманкой. А теперь еще и Опала надо оберегать… В общем, так: давай там закругляйся и выбирайся домой.

— Погоди, Грэй. Но ведь он все еще ходит живой. И руки у него по плечи в крови. Вещать он, может, теперь и не будет, но опасности в нем от этого не меньше. Возьмет и опять куда-нибудь переберется, хоть в тот же Мали. Дай уж я довершу начатое.

В ответ тишина. Наконец Грэй Фокс снова прорезался на линии:

— Хорошо, Ловец. Даю тебе еще неделю. А потом всё, дуешь к родным пенатам.

Задумчиво положив трубку, Ловец понял, что допустил просчет. Губя репутацию Проповедника перед всем исламским радикализмом, он намеревался выкурить этого гада наружу, прочь из его змеиной норы. Он думал сделать его парией в глазах своих, лишить его крова и приюта, вновь превратить в бесприютного беженца. Но Ловец никак не рассчитывал, что в самый разгар погони ему поставит барьер собственное начальство.

Теперь он боролся со своей совестью. Какого бы мнения он ни был как гражданин, как офицер и морпех до мозга костей, устав гласил: приказ командира — закон для подчиненного. То есть будь добр, козырни и встань в строй. Тем не менее в данном случае безропотно подчиниться было свыше его сил.

Ему дано было задание. Оно не выполнено. Поставлена задача — она так и не завершена. Более того, она поменялась. Теперь это была личная вендетта. Ловец оставался должен своему дорогому, любимому старику, что лежал смертельно раненный там, в палате интенсивной терапии Вирджиния-Бич. И долг этот никто с него не списывал.

Впервые со времен военного училища перед Ловцом забрезжило расставание с воинской службой. Правда, через считаные дни карьеру ему спас один стоматолог, о существовании которого он прежде и не догадывался.


Ту картинку расправы Аль-Африт удерживал у себя два дня, и вот она вдруг выскочила на экране операционного зала «Чонси Рейнолдс», вызвав безмолвный шок. До этого Гарет Эванс разговаривал с мистером Абди. Темой обсуждения были, разумеется, размер выкупа и время выдачи.

С двадцати пяти миллионов Абди постепенно сошел до двадцати, но время затягивалось — для европейцев, разумеется. Сомалийцам лишняя неделя что слону дробина. Аль-Африт требовал деньги все и сразу. Абди, как мог, пытался ему втолковать, что шведский судовладелец двадцати миллионов не выдаст. Эванс про себя продолжал считать, что торг в итоге устаканится миллионах примерно на пяти.

И тут Аль-Африт взял и выслал снимок. Случилось так, что отчего-то на тот момент в офисе находились и Рейнолдс, и Харри Андерссон, которого уже почти убедили лететь домой и дожидаться вестей в Стокгольме. При виде картины все трое встали и замерли в тошнотном ощущении.

Курсанта на грубом столе вниз лицом держал за запястья могучего сложения сомалиец. Ноги юноши, прихваченные за щиколотки к ножкам стола, были разведены. Брюки, трусы — все это отсутствовало.

Ягодицы представляли собой кровавую кашу. Повернутое на столешнице лицо искажено было мучительным криком. Налицо был беспощадный в своей наглядности факт: и Андерссон, и Рейнолдс имеют дело с садистом-маньяком. Ничего подобного в отношениях с пиратами до сих пор не наблюдалось. Рейнолдс напряженно переводил дыхание. Реакция Харри Андерссона была менее сдержанной: он со сдавленным криком метнулся в примыкающую к залу туалетную кабину. Даже забыл притворить за собой дверь: слышно было, как его мучительно рвет. Когда он под шум спущенной воды возвратился, лицо его было землисто-серым, краснея лишь в том месте, где щека ударилась о кромку унитаза.

— Этот парень — мой сын! — выкрикнул он во всеуслышание. — Сын, вы понимаете? Под девичьей фамилией своей матери.

С неожиданной силой ухватив за лацканы пиджака Гарета Эванса, он вытянул его из кресла и подтащил к себе почти вплотную.

— Верни мне сына, Гарет Эванс, — полыхая глазами, прошипел он. — Слышишь? Верни его. Кинь этим скотам столько, сколько захотят. Пусть подавятся. Дай им сколько угодно, понял? Запросят пятьдесят — дай пятьдесят. Скажи им, что Харри Андерссон ради своего мальчика отдаст им пятьдесят миллионов долларов. Только пускай вернут его как можно скорее.

С этими словами он вылетел из зала, оставив в нем двоих побледевших, растрепанных британцев и жутковатую картину, все еще заполнявшую экран.

Глава 11

В день своей осененности ореолом мученичества Тарик «Терри» Хуссейн поднялся задолго до рассвета. За задернутыми шторами он, сообразно древним ритуалам, очистился телом и, сев перед растянутой по стене спальни простыней с подобающими письменами из Корана, включил камеру и записал свое последнее обращение. Затем он через логин зашел на канал джихадистов и отправил свое сообщение в мир. Когда оно будет обнаружено властями, он уже давно будет пребывать в объятиях Аллаха.

Выехал Тарик ранним, восхитительно погожим летним утром, влившись в еще редкий поток первых на дню пригородных «ездоков», кочующих на работу из Мэриленда в Вирджинию и наоборот; из них многие направлялись и в округ Колумбия. Тарик Хуссейн никуда не торопился и не опаздывал, просто хотелось выгадать нужное время.

Парковаться у бордюра на полосе большой транспортной артерии — занятие, для него граничащее с риском. Встанешь рано — заблокированные ездоки раздраженным гудением клаксонов быстро обнаружат присутствие брошенной на проезжей части машины. В итоге один из кружащих сверху патрульных вертолетов вызовет к месту полицейское авто. Через скопившуюся пробку оно проберется не сразу, но так или иначе прибудет, а из него выйдут двое вооруженных полицейских — то, что надо, но надо к сроку, а не до него. А припоздниться — значит, мишени, которые он внутренне для себя облюбовал, уже проедут, и поездка окажется считай что зряшной. Словом, в семь десять он прибыл к Ки-бридж.

В совокупности через эту часть Вашингтона проходит восемь арок-мостов. Пять переброшены через реку Потомак, отделяющую штат Вирджиния от Джорджтауна, расположенного в округе Колумбия. Еще две на стороне Вашингтона пересекают каналы С и О, а также Ки-стрит. Восьмая, на стороне Вирджинии, проходит над мемориальной парковой автострадой Джорджа Вашингтона — еще одной оживленной магистралью, по которой и днем и ночью снуют в обе стороны неугомонные ездоки.

По Двадцать девятому шоссе Хуссейн въехал на мост, обжимающий проходящую внизу шестиполосную автостраду. Посередине моста над МПАДВ он «подсломался» (а с кем не бывает). Его нормально ехавшая до сих пор «Хонда Аккорд» поползла со скоростью черепахи и наконец остановилась совсем. Рядом, огибая неудачника, тут же стали закладывать сердитые виражи проносящиеся автомобили, обдавая на скорости «Аккорд» теплым ветром, под порывом которого «Аккорд» слегка колыхало. Хуссейн выбрался наружу, подошел к машине сзади и открыл багажник. Оттуда он достал два красных треугольника аварийной остановки и поставил их на асфальт спереди и сзади.

Потом он открыл обе дверцы с пассажирской стороны; между машиной и парапетом образовалось подобие коробочки. Зайдя в нее, Хуссейн вынул винтовку с двумя полностью заряженными двадцатипатронными магазинами, спаренными между собой. Он перегнулся через парапет и прищурился, примеряясь через оптический прицел к проплывающей внизу стальной колонне. Если кто-то из проезжающих снизу и видел, чем занимается на мосту вон тот мужчина между открытых дверей, то он бы или не поверил своим глазам, или же просто был чересчур занят рулением, озираясь через плечо, как бы сзади в этой толкучке никто не въехал.

В этот час — четверть восьмого — почти каждая десятая машина под мостом — это рейсовый автобус. Несколько из них принадлежит метрополитену округа Колумбия; часть из них синяя, другая — оранжевая. Есть еще оранжевые, маршрута 23С, от станции метро «Росслин» прямо через Лэнгли, штат Вирджиния. Конечная остановка там — ворота громадного комплекса, известного как ЦРУ или просто Управление.

Транспортного затора под мостом не было, просто движение было несколько сонным, сомнамбулическим, нос к хвосту и хвост к носу. Поиск через Интернет указал Тарику Хуссейну, какой именно автобус облюбовать. Он уже начинал терять надежду, когда вдалеке показалась долгожданная оранжевая крыша. Откуда-то издали, со стороны реки, по воздуху стал приближаться вертолет. Пристыкованную к обочине посреди моста машину он может засечь в любой момент. Скорей бы уже приблизился тот оранжевый автобус…

Первые четыре пули прямо через лобовое стекло прикончили водителя. Автобус резко вильнул, шарахнув боком легковушку, и неуклюже остановился. За рулем безжизненно обвисла фигура в форменной куртке. Начиналась цепная реакция. Двинутый боковым ударом седан остановился тоже. Из него выскочил шофер и с руганью подскочил к обидчику-автобусу. Но тут он разглядел безжизненного водителя и, видимо, решив, что это сердечный приступ, вынул мобильник.

Водители, раздраженные двумя застрявшими транспортными средствами, принялись клаксонить. Выбралось наружу еще несколько. Один поглядел наверх и, завидев там у парапета вооруженную фигуру, тревожно вскрикнул. Тем временем вертолет, пролетев над Арлингтоном, взял курс на Ки-бридж. Хуссейн все стрелял и стрелял сквозь автобусную крышу. Когда в магазине израсходовались все двадцать патронов, боек в патроннике сухо клацнул. Стрелок отделил и отбросил порожний магазин, вставил запасной. После этого он возобновил стрельбу.

Внизу взбухал хаос: по затору пошел слушок. Водители выпрыгивали из своих машин и пригибались за ними. По крайней мере двое что-то орали в свои сотовые. В отдалении две женщины на мосту панически вопили. Изрешеченную крышу 23С, можно сказать, срывало. Внутри автобус постепенно превращался в склеп, полный крови, трупов и ополоумевших от ужаса живых, число которых почти с каждым выстрелом убавлялось. Но вот закончился и второй магазин.

Точку во всем поставил не вертолетный снайпер, а отдежуривший свое постовой, который ехал — точнее, стоял — в десятке машин отсюда. Стекло в его машине было опущено, чтобы по дороге выветрился дым от сигареты (унюхает жена — несдобровать). Заслышав выстрелы, он тут же определил: стреляют из мощной штурмовой винтовки. Полицейский выбрался наружу, на ходу расстегивая кобуру табельного автоматического пистолета, и побежал, но не от выстрелов, а, наоборот, им навстречу.

На его присутствие Тарик Хуссейн впервые обратил внимание, когда в стекле открытой рядом двери возникла дырка в паутине трещин. Обернувшись, он увидел бегущего и поднял винтовку. Она была, увы, пуста. Бегущий офицер этого не знал. В десятке метров он остановился, пригнувшись, вскинул в обеих руках пистолет и прицельно опорожнил магазин в дверцу машины и стоявшего за ней человека.

Позднее было установлено, что в стрелка попали три пули, и этого оказалось достаточно. Когда офицер добрался до машины, Тарик уже чуть дыша лежал возле бордюра. Через полминуты он умер.

Весь тот день почти до вечера на Двадцать девятой кипела сутолока. С прибытием группы криминалистов шоссе оказалось перекрыто. Тело, оружие, а затем и машину увезли. Но это было ничто в сравнении с хаосом, царившим внизу на автостраде Джорджа Вашингтона.

Интерьер маршрутного автобуса «Росслин — Лэнгли» представлял собой мясницкую. Опубликованные позднее цифры констатировали: семь человек убиты, девять — в критическом состоянии, пять — в тяжелом, двадцать два — с ранениями средней тяжести. Внутри автобуса укрыться от выстрелов сверху было просто негде.

Многотысячный персонал Лэнгли известие повергло в шок и было подобно негласному объявлению войны, да вот только враг был уже сражен.

Полиция штата Вирджиния и ФБР времени зря не теряли. Машину убийцы легко «пробили» через бюро выдачи лицензий. В бунгало под Фэйрфаксом нагрянул полицейский спецназ. В домике было тихо и пусто, но бригада специалистов в герметичной спецодежде проскребла его до штукатурки, а затем и до фундамента.

На протяжении суток по округе, расширяясь в радиусе, интенсивно шли дознания. Эксперты антитеррора корпели над ноутбуком и дневником. Предсмертное обращение прокручивалось в залах и кабинетах Гувер-Билдинг перед молчащей аудиторией из мужчин и женщин. Копии были отосланы в ЦРУ.

Из ехавших в расстрелянном автобусе в Управлении работали не все; автобус делал и другие остановки. Хотя большинство ехало именно до конечной: Лэнгли/Маклин.

Предзакатной порой директор ЦРУ использовал свою прерогативу личной, с глазу на глаз, аудиенции с президентом в Овальном кабинете. Работники в коридорах перешептывались, что он был все еще бледен от гнева.


Главы шпионских ведомств одной страны весьма редко проявляют почтительность к своим оппонентам из неприятельского лагеря, но бывает и такое. Скажем, в годы «холодной войны» Запад с ворчливым, но все-таки уважением относился к начальнику восточногерманской «Штази».

У Маркуса Вольфа по прозвищу Миша бюджет был скромный, а враг — громадный: Западная Германия и НАТО. Так вот, он в своей работе даже не трудился дотягиваться в Бонне, скажем, до кабинета министров. А своими мишенями избирал неприметных, не очень смазливых мышек. Но мышек таких, без которых в высоком ведомстве не работает ни один кабинет: конфиденциальных, приближенных к высочайшим телам и делам секретарш министерств.

Он пристально, с кропотливым усердием изучал их тусклые, почти что вдовьи, и зачастую одинокие жизни, а затем подсылал к ним молодых, мужественной красоты любовников. Подступались эти Ромео с оглядкой, медленно и терпеливо, с ненавязчивой расстановкой внося в холодок этих изнывающих в канцелярской унылости жизней пылкость своих объятий и обещания пожизненной дружбы, а может, кто знает, и тепленького местечка после выхода на пенсию; и все это за какой-то там взглядик на дурацкие бумаги, что вечно кочуют по столу министра — ни покоя от них, ни житья.

И они шли на это, все эти серенькие Хельги, Ингрид и Гертруды. Передавали копии всего мало-мальски конфиденциального; срисовывали информацию с секретных сводок, оставшихся без присмотра на столе у министра, который уехал до вечера обедать. В итоге все дошло до ручки: правительство ФРГ опуталось сетями настолько, что союзники по НАТО не осмеливались информировать Бонн даже насчет того, какой нынче день недели: информация буквально назавтра попадала в Восточный Берлин, а оттуда — в Москву.

В конечном итоге являлась полиция, расторопный Ромео исчезал, а кабинетная мышка, вся пожухшая и в слезах, сиротливо уходила в холодных объятиях двух полицаев с суровыми лицами. А свою одинокую квартирку она меняла на одинокую зарешеченную клетушку в тюрьме.

В общем, был он изрядной сволочью, этот Миша Вольф, однако это не помешало ему с падением Берлинской стены перебраться на Запад и там умереть в своей постели от вполне естественных причин.

Примерно так же сорок лет спустя британская СРС была бы не прочь послушать, что делается и творится в офисе «Чонси Рейнолдс», если б только Джулиан Рейнолдс не лишал ее этого удовольствия, регулярно очищая свой офис от «жучков» руками целой команды высококлассных волшебников от электроники, некоторые из которых до отставки, кстати, сами работали в правительственных спецслужбах.

Так что в то лето у СРС (или «Фирмы», как ее называли) не было такого модернового средства, которое можно было бы внедрить в приватный кабинет Гарета Эванса. Но зато у нее была Эмили Балстроуд. От этой «чайной леди» не укрывалось ничто; она все видела, все слышала и все считывала, а за горой подносов, чашек и чайных причиндалов ее никто не замечал.

В тот день, когда Харри Андерссон криком кричал в лицо Гарету Эвансу, она отправилась за своим обычным сэндвичем в кулинарию на углу, а оттуда — в свою излюбленную телефонную будку. Все эти современные штучки, которые люди носят нынче в карманах и которые постоянно начинают пиликать на конференциях, вызывая укоризненное цыканье и поворот голов, были ей не по нраву. Она предпочитала посещать одну из немногих оставшихся нынче красных, литого железа будок, где в телефонную щелку бросаются монеты. Дозвонившись оттуда до Воксхолл-Кросс, она попросила ее соединить, сказала в трубку несколько слов и возвратилась на свое рабочее место.

После работы Эмили пешком отправилась в Сент-Джеймский парк, села там на условленную скамейку и в ожидании связного взялась кормить уток припасенной для этих целей корочкой от своего сэндвича. Кормила, а сама неспешно припоминала былое и своего любимого Чарли, который в бытность свою в Москве что ни день ходил якобы гулять в парк Горького, где на самом деле перехватывал секретную микропленку у советского перебежчика Олега Пеньковского. Пеньковского позже расстреляли, Чарли выдворили, ну а те секреты, выложенные на стол президента Кеннеди, помогли переиграть генсека Хрущева и добиться того, чтобы советские ракеты, тайно завезенные в 1962 году на Кубу, оттуда все-таки убрали.

На скамейку рядом подсел фланировавший мимо молодой человек. Несколько обычных непринужденных фраз выявили его идентичность. Миссис Балстроуд исподволь посмотрела на него с улыбкой. Совсем молодой парнишечка; стажер, наверное. Еще и на свет не родился, когда она от Фирмы проникала через «железный занавес» в Восточную Германию.

Молодой человек делал вид, что читает «Ивнинг стандард». Записей он не делал; их за него делал цифровой диктофон в кармане куртки. Не было записей и при Эмили Балстроуд. Ее инструментарий состоял всего из двух частей, но обе действовали безотказно: благообразная внешность «божьего одуванчика» и память под стать стальному капкану.

Стажеру она рассказала обо всем, что произошло нынче утром в офисе юристов — в мельчайших подробностях. Дословно. После этого она поднялась и пошла на вокзал, чтобы успеть на пригородный поезд, следующий через Кулсдон, где стоит ее домик. Глядя в одиночестве из окна на проплывающие мимо южные пригороды, Эмили Балстроуд размышляла.

Когда-то она играла в кошки-мышки с волками из «Штази»; теперь ей семьдесят пять, и она подает чай и кофе всевозможным советникам, экспертам и адвокатам. Тоже полезно для страны.

Молодой же человек уже в сумерках возвратился к себе и заполнил отчет. Попутно он обнаружил приделанный к файлу флажок, из чего явствовало, что шеф настаивает, чтобы новости в отношении Сомали были переданы еще и «кузенам» в посольстве США. Каким боком этот злобный дикарь из Гаракада соотносится с темой охоты на Проповедника, понять было сложно, но приказ есть приказ, и молодой человек отослал копию в ЦРУ.

В километре от посольства, в тиши уютного коттеджа Ловец паковал вещи, когда рядом на столике тихонько запиликал «блэкберри». Ловец посмотрел на сообщение, прокрутил его до конца скроллом, выключил и задумчиво присел на кушетку. А затем стал распаковываться. Милостивое божество только что подкинуло ему ту самую наживку.


Наутро Гарет Эванс вызвал на телефонный разговор Али Абди. Голос сомалийца в трубке звучал подавленно.

— Мистер Абди, друг мой, — с печальной укоризной начал Эванс, — я всегда считал вас за цивилизованного человека.

— Я им, мистер Гарет, и являюсь, — вымученно произнес переговорщик из Гаракада. Видно, переживает. Может, и от души. Хотя кто его знает; если и да, то не больше, чем на один процент из ста. Как-никак они с Аль-Афритом из одного племени, Габар Гидир, иначе бы Абди вести переговоры не доверили.

Эвансу припомнилась меткая реплика, сказанная когда-то давно, когда его, тогда еще молодого служащего акцизного управления, назначили в таможню на Африканский Рог. Его наставником там был старый, с пергаментной кожей и желтыми от малярии глазами колониальный уалла. У сомалийца, сказал он, есть шесть понятий, которые по значимости всегда располагаются в одной последовательности.

На самом верху всегда располагается Я. Далее идет Семья, за ней — Клан, затем — Племя. Где-то внизу находится Нация, а рядышком с ней — Религия. Последние две, правда, вспоминаются лишь тогда, когда приходится биться с иноземцами.

Наедине же с собой они просто лупасят друг друга, постоянно образуя и меняя союзы и убеждения, в зависимости от искомой выгоды или мести, сообразной нанесенному ущербу.

Последнее, что он сказал молодому Гарету Эвансу, прежде чем вышибить себе мозги из револьвера после того, как Управление по делам колоний пригрозило отослать его на пенсию в дождливую Англию, это: «Верность сомалийца не купишь, но она свободно берется напрокат».

Мысль, мелькнувшая у Эванса тем спелым летним утром на Мэйфейр, состояла вот в чем: является ли верность Али Абди своему соплеменнику чем-то большим, чем даже верность себе, любимому?

— То, что произошло с одним из наших пленников, попавших к вашему предводителю, позорно и в высшей степени недопустимо. Это может свести на нет все наши договоренности. А ведь я, признаться, был так рад, что имею дело именно с вами, потому что я считал и продолжаю считать, что мы с вами оба порядочные люди.

— Я тоже так считаю, мистер Гарет.

У Эванса не было уверенности, надежна ли линия связи. Речь не о Форт-Миде или Челтнеме — здесь все обусловлено заранее, — а о том, не слушает ли сейчас их разговор кто-нибудь из слуг Аль-Африта, сведущий в английском? Кстати, можно еще раз проверить и знания Абди, одним конкретным словом.

— Потому что сдается мне, друг мой, что все у нас может упереться в Турайю.

На проводе долгая пауза. Ставка Эванса была на то, что какой-нибудь менее образованный сомалиец при прослушке ничего не поймет, а Абди — да.

И вот он отреагировал:

— Мне кажется, я вас понимаю, мистер Гарет.

«Турайя» — один из операторов сотовой связи. Сотовых компаний в Сомали присутствует четыре: «Нэйшн линк», «Хормуд», «Семафон» и «Франс телеком». Все они работают через вышки. Одной лишь «Турайе» для обеспечения связи достаточно плавно кружащихся на орбите американских спутников.

Эванс тем самым говорил Абди, что если тот имеет или может достать мобильник «Турайи», то, выехав в одиночку куда-нибудь в пустыню, он сможет из-за любого камня набрать Эванса и иметь с ним разговор наедине, с глазу на глаз; точнее, с уха на ухо. Ответ означал, что Абди это понял, и попробует.

Далее переговорщики еще с полчаса потолковали, снизили размер выкупа до восемнадцати миллионов и условились связаться после того, как проконсультируются каждый со своим вышестоящим начальством.


Ленч был за американским правительством (Ловец настоял). А заказ ресторана взял на себя Адриан Герберт из СРС и выбрал для этого «Шепхердс» на Маршам-стрит, забронировав там отдельный угловой закуток, чтобы не на виду и не на слуху.

Место было приветливое, дружелюбное, хотя разговор, понимали оба, наступит не раньше, чем за кофе со сладостями. И когда американец взял быка за рога, Герберт в некоторой оторопелости поставил чашечку на стол.

— Что значит «поднять»?

— Поднять значит оторвать от земли. Сунуть в машину. Увезти и упрятать.

— То есть похитить? С улиц Лондона? Без ордера на арест, без предъявления обвинений? Да вы что!..

— Он пособничает махровому террористу, который фактически наставил фанатиков на четыре убийства. И это только в одной вашей стране, Адриан. Не считая других.

— Да, но насильственное похищение, если оно только всплывет на поверхность, грозит обернуться полным светопреставлением! Для этого нам необходимы полномочия, ордер за подписью министра внутренних дел… А министр обратится за консультацией к адвокатам. Они же, в свою очередь, потребуют официального обвинения.

— Адриан, а ведь сколько раз вы нас уже выручали. И как

— Да, но то были похищения в местах и без того вопиюще беззаконных. А Найтсбридж — это, знаете, не Карачи. Дардари — во всяком случае, внешне — вполне респектабельный бизнесмен.

— Нам с вами он известен совсем с другой стороны.

— Да, это так. Но потому только, что мы незаконно вторглись к нему в дом, установили прослушку, ввинтились в его компьютер. Любопытно еще послушать, какой поднимется вой, когда речь об этом пойдет на открытом суде. Ловец, мы пытаемся оказывать вам посильное содействие, но ведь всему есть предел.

Какое-то время Герберт сидел, задумчиво уставясь в потолок.

— Нет, старина, так не годится. Чтобы добыть такое разрешение, надо уподобиться каким-нибудь… троянцам, что ли.

Рассчитавшись с официантом, они вышли наружу и разошлись каждый в свою сторону. Адриан Герберт пешком пошел в свой офис на Воксхолл. Ловец поймал такси. По дороге на заднем сиденье он отчего-то все прокручивал в уме последнюю фразу англичанина.

Что это еще за аллюзии из классики, черт бы их побрал? У себя дома Ловец полез в Интернет. Получилось не сразу, но отыскалось. «Троян хорс ауткамз», охранное предприятие. Узкопрофильное, небольшое. Расположено в Хэмуорти, графство Дорсет. А это, насколько известно, вотчина королевской морской пехоты. Здесь неподалеку, в Пуле, большая база, и многие из тех, кто, прослужив в спецназе всю свою жизнь, вышел в отставку, здесь же невдалеке от родных баз и оседают. Нередко старые друзья по службе создают частные охранные фирмы. Набор услуг стандартный: охрана объектов, вооруженное сопровождение, служба телохранителей. Если у спонсора с деньгами туговато, работают из дома. Дальнейший поиск показал, что базируется этот самый «Троянский конь» в жилом районе.

Позвонив по указанному номеру, Ловец назначил на завтрашнее утро встречу. После этого набрал службу проката машин и на три часа раньше заказал себе «Фольксваген Гольф». Представился при этом американским туристом по фамилии Джексон, с действующей американской лицензией. А машина нужна на денек, съездить к другу на южное побережье.

Не успел он положить трубку, как запульсировал «блэкберри». Текстовое сообщение из СОТП, свободное от перехвата. Отправителем был Грэй Фокс. В сообщении не значилось одного: из Овального кабинета только что вышел четырехзвездный командующий ОКСО со свежими приказами.

Серый Лис времени даром не терял. Послание состояло буквально из четырех слов: «Проповедник. Живым не брать».

Часть третья

Расплата

Глава 12

Гарет Эванс фактически поселился в офисе фирмы. В операционный зал въехала походная кровать на колесиках, которую вечером вкатывали, а поутру выкатывали. На этаже была уборная с душевой кабиной, раковиной и унитазом. Питание в виде готовых блюд поступало из угловой кулинарии и гастронома. Практика регулярных, в назначенное время совещаний с сомалийским визави отошла в прошлое. А потому Гарету Эвансу надо было находиться в зале постоянно на случай, если Абди последует его совету и позвонит из пустыни. И вот как-то среди дня зазвонил телефон. На связи был Абди.

— Мистер Гарет? Это я. Я нашел сотовый. Только времени у меня немного.

— Тогда сразу к делу, мой друг. Судя по тому, как ваш главный обошелся с юношей, явствует одно: он хочет, чтобы в улаживании вопроса мы шевелились быстрее. Это непривычно. Обычно сомалийцы славятся своей неторопливостью: рядись себе хоть до конца света. На этот же раз в скором улаживании вопроса заинтересованы обе стороны. Это так?

— Похоже, что да, — ответил голос из пустыни.

— Мое начальство того же мнения. Только не из-за курсанта. Это, разумеется, шантаж, только очень уж грубый, чтобы на него поддаваться. Просто моему клиенту необходимо поскорей ввести в работу свое судно. Все дело в окончательной сумме выкупа, и ваш совет вашему предводителю будет иметь решающее значение.

Эванс знал: выдать, что цена за юношу десятикратно превышает стоимость корабля вместе с грузом, равносильно самоубийству.

— Так что вы предлагаете, мистер Гарет?

— Окончательную сумму в пять миллионов долларов. Мы оба знаем, что эта цена совершенно справедлива. Ради того, чтобы к ней прийти, мы могли бы утрясать вопрос на протяжении трех месяцев. Думаю, вы это знаете.

Мистер Абди с прижатой к уху трубкой сидел, напряженно сгорбившись, в пустыне на расстоянии двух километров за крепостью под Гаракадом. Внутренне он согласился, но вслух ничего не сказал. Он чувствовал, что сейчас речь пойдет о нем самом; точнее, его личной выгоде.

— Я предлагаю вот что, — сказал между тем Эванс. — На отметке в пять миллионов ваша личная маржа составит один миллион. Точнее, даже два: один на ваш частный счет прямо сейчас, второй — сразу по отплытии корабля. Краеугольный камень для нас — быстрое выполнение сделки. С этим учетом я, надеюсь, и плачу такие деньги.

Абди подумал. Поступление третьего миллиона будет зависеть от Аль-Африта. Втрое больше обычной ставки. Для этого придется постараться как следует.

Времена легких захватов и легких выкупных денег уже прошли. Морские державы вообще и западные в частности шли к своему коллективному договору долго, но стали ох как напористей и агрессивней.

Со стороны западных коммандос были уже два береговых штурма, один из них с вертолетной высадкой на борт стоящего на якоре сухогруза. Охранники, понятно, оказали сопротивление. Погибло двое моряков, но куда больше сомалийцев — все, не считая двоих, которые теперь сидят в тюрьме на Сейшелах.

Героем Али Абди не был, и спаси Аллах им стать. Одна лишь мысль о том, что в пиратскую цитадель, где он обитал, могут нагрянуть черные чудовища с очками ночного видения и плюющими огнем автоматами, приводила его в ужас. Он хотел наконец отойти от дел, с солидной суммой на счету и желательно подальше от Сомали. В каком-нибудь безопасном, цивилизованном месте.

— Что ж, — сказал Абди в трубку, — будем считать, что мы договорились. — Он надиктовал свой номер счета. — Теперь, мистер Гарет, я работаю на вас. Но прошу иметь в виду, что как бы я ни давил насчет этих пяти миллионов, как бы ни просил ускорить процесс, все это может занять еще как минимум недели три-четыре.

Уже и так прошло две недели. Но и при этом шесть недель — срок между захватом и освобождением судна рекордно короткий.

— Спасибо, друг мой. Давайте скорее покончим с этим малоприятным делом и вернемся к цивилизованной жизни.

Эванс ушел со связи. То же самое в своей далекой пустыне сделал и Абди и пошагал обратно в крепость. В разговоре собеседники пользовались не сомалийским каналом связи, хотя для Форт-Мида и Челтнема это никакой роли не играло. В разговоре было ухвачено каждое слово.

Согласно приказу Форт-Мид передал текст по спецлинии СОТПу, а тот отправил его в Лондон Ловцу. Значит, месяц. Время пошло. Вместе с тем, как навстречу поплыли пригороды Пула, свой «блэкберри» Ловец сунул в карман и стал искать глазами указатель на Хэмуорти.


— Это уйма денег, босс.

Фирма «Троян хорс ауткамз» была, судя по всему, очень небольшой, а названа, бесспорно, в честь одной из самых крупных мистификаций в истории. Правда, сидящий сейчас напротив Ловца человек был способен на деяния куда более скромные, чем у греческого войска.

Все дела здесь вершились с неброской террасы пригородного дома, силами двух или трех человек. Тот из них, что сейчас сидел напротив за кухонным столом, был здесь явно за начальника, а по должности где-то на уровне сержантского состава королевской морской пехоты. Ловец оказался прав сразу в обоих своих догадках. Звали этого человека Брайан Веллер.

Ссылался Веллер на увесистый кирпичик пятидесятидолларовых банкнот.

— Так чего бы вы хотели?

— Мне нужно, чтобы на улицах Лондона оказался похищен один человек. Похищен, отвезен и упрятан в спокойное изолированное место эдак на месяц, а затем тем же порядком выпущен. Грубости не надо — просто приятный отпуск от будничной суеты, подальше от Лондона и от телефонов.

Веллер задумался. Само собой, любое похищение противозаконно, но его философия и логика были по-солдатски просты. Есть хорошие парни, и есть парни плохие, причем последним последнее время что-то слишком уж многое сходит с рук.

Точно так же незаконна и смертная казнь, но у Веллера в школу ходят две дочурки, и если какой-нибудь сука-педофил тронет их хотя бы пальцем, он не колеблясь отправит его в иной — может, даже лучший — мир.

— Чем он вам насолил, этот ваш подопечный?

— Он помогает террористам. Исподтишка, финансами. Тот, кому он помогает сейчас, убил четверых британцев и пятнадцать американцев. Гнида еще та.

Веллер хмыкнул. За время службы он трижды бывал в афганском Гельманде, где у него на глазах, случалось, гибли хорошие товарищи.

— Телохранители?

— Нет. Только иногда берет напрокат лимузин с шофером. А обычно просто ловит на улицах такси.

— Место для отвоза у вас есть?

— Пока нет. Но найду.

— Мне надо будет вначале досконально его осмотреть.

— Если б вы поступили иначе, я бы отсюда ушел, — сказал Ловец.

Веллер отвел глаза от долларового брикета и оценивающе посмотрел на американца по ту сторону стола. Все это молча. Слов было не надо. Безусловно, этот янки тоже нюхнул пороху, слышал посвист залетных пуль и видел смерть товарищей.

— Сейчас я поехал в Лондон, — с кивком сказал он. — Завтра потянет, босс?

Ловец сдержал невольную улыбку. Это «лицевое» обращение британских спецназовцев к своим командирам он знал хорошо. За спиной оно, правда, звучало иначе. Скабрезно. Ну да это неважно. «Без меня они меня могут даже бить».

— Завтра годится вполне. Тысяча долларов за ваши старания. Если да, то задаток оставьте себе; если вздумаете отстраниться, то вернете.

— А откуда у вас уверенность, что я так и поступлю? В смысле, верну?

— Мистер Веллер, — сказал, вставая, Ловец. — Мы с вами люди служивые, с правилами знакомы. Как говорится, не первый раз замужем.


Когда Ловец ушел, экономя время на рандеву вне посольских стен, Брайан Веллер перелистал содержимое брикета. Двадцать пять тысяч долларов. Пять уйдут на текущие издержки; место заточения предоставит сам янки. Веллеру надо было платить за обучение двоих дочурок-школьниц, содержать жену, снабжать семью пропитанием, и все это имея навыки, не вполне годные для чаепития в доме викария.

Он съездил на встречу, затем повидался еще с одним из своих коммандос. На принятие решения ушла примерно неделя. Оно было положительным.


Али Абди скрепя сердце отправился на встречу с Аль-Афритом.

— Все идет хорошо, — доложил он. — За «Мальмё» нам дадут хороший, солидный выкуп.

Затем он коснулся еще одной темы.

— Тот светловолосый юноша. Если он умрет, дела отягчатся, сроки затянутся, а сумма барыша уменьшится.

Он не упоминал своего личного кошмара: перспективу высадки европейских коммандос со стрельбой. На старого изувера это могло подействовать как провокация.

— С чего это он должен умереть? — пробурчал тот.

— Да мало ли, — пожал плечами Али. — Инфекция, заражение крови…

Он гнул свою линию, и это подействовало: из Гаракада привезли доктора, взбухшие рубцы и раны обработали и перевязали. Но юношу по-прежнему держали в подвале — на этот счет у Абди были коротки и руки, и запас смелости.


— В этом графстве разрешена оленья охота, — просветил Ловца работник туристического агентства. — Хотя скоро у оленей начинается гон, так что охотничий сезон будет временно закрыт.

— Ничего, это меня не волнует, — улыбнулся Ловец, снова разыгрывающий из себя американского туриста. — Я просто собираюсь сесть за свою книгу, а для этого мне необходимы полное уединение и покой. Чтобы ни звонков, ни машин, ни гостей, ни отвлечений. Уютная хижина у окольной тропы, где я мог бы спокойно писать замечательный роман из жизни Америки.

Сотрудник бюро о писателях кое-что да знал. Народ со странностями, чудаковатый. Пощелкав по клавиатуре, он всмотрелся в экран и наконец заключил:

— Так. Есть тут у нас одна хижинка, до начала следующего охотничьего сезона свободна.

Он встал, подошел к стенной карте и постучал указкой по девственно чистому участку, свободному от городков, деревень и даже дорог. Лишь отдельные тропы змеились через северный Кэйтнесс, последнее графство в Шотландии перед диким Пентландским заливом.

— У меня и фотографии кое-какие есть.

Он вернулся к экрану и пролистал портфолио с картинками. Бревенчатая, что приятно, лачуга среди бескрайней вересковой пустоши в обрамлении высоких холмов; место, откуда городской хлыщ под присмотром двоих морпехов черта с два куда сбежит; пробежит в горку метров пятьсот и сдохнет. Две спальни, кухня и душевая, а также просторный зал со здоровенным камином и горой дров.

— Мне кажется, я однозначно обрел свою маленькую Шамбалу, — восхищенно кивнул писака-турист. — К сожалению, счет я открыть еще не успел. Наличные доллары вам подойдут?

Наличные доллары подходили однозначно. Точные ориентиры, а также ключи агентство должно было прислать отдельно через пару дней, но уже в Хэмуорти.


От самостоятельной езды по Лондону Мустафа Дардари воздерживался, а потому машину не покупал. С парковкой здесь всегдашнее мучение, которого лучше избегать. Тем более в Найтсбридже, где все время курсируют такси; пусть и дороговато, но зато без проблем. Ну а на банкетные выезды он заказывал себе лимузин, всегда у одной и той же фирмы и с одним и тем же шофером.

В тот вечер он ужинал в дружеской компании буквально в паре километров от дома, а когда со всеми распрощался, вызвал по мобильному шофера. Лимузин должен был подъехать к самому портику, где любую парковку денно и нощно запрещают двойные желтые линии. Дожидавшийся за углом шофер тут же завел мотор и нажал на газ. Машина тронулась с места, но, проехав с метр, неожиданно закапризничала. Причиной оказалась одна из неожиданно спущенных задних шин, да как — прямо до обода.

Беглый осмотр показал, что какой-то негодяй, пока шофер дремал за рулем, подсунул под колесо фанерку с острым, как игла, гвоздем. Водитель позвонил клиенту и объяснил ситуацию. Шину он заменит, но лимузин — машина довольно громоздкая, тяжелая, так что придется повозиться, а клиенту, соответственно, — подождать.

Когда мистер Дардари вместе с другими отъезжающими гостями стоял под портиком, из-за угла вырулило такси с зажженными фарами. Дардари выставил поднятую руку, и машина вильнула к нему. Надо же, повезло. Он забрался в салон, назвал адрес, и машина поехала в указанном направлении.

У лондонских таксистов есть правило сразу после посадки пассажира приводить в действие замки задних дверей. Это в случае чего помешает недобросовестному ездоку дать деру, не оплатив проезд, но и одновременно не дает хулиганью, забравшись в машину, начать приставать к пассажиру. Только этот дурила таксист, похоже, про правила забыл.

Они едва вышли из поля зрения водителя лимузина, согнутого с монтировкой возле своего авто, когда такси заложило вираж к бордюру и на заднее сиденье бесцеремонно забрался кто-то дюжий. Дардари попробовал было заспорить: мол, таксомотор занят. Но дюжий, хлопнув дверцей, хамски махнул рукой:

— Да ладно тебе. Тоже мне, чистоплюй нашелся. Все нормально. Для меня.

Пакистанского богатея по-медвежьи облапила могучая длань, а свободной рукой наглец нашлепнул ему на нос и рот смоченную хлороформом тряпку. Через двадцать секунд возня прекратилась.

Вскоре последовала пересадка в минивэн, за рулем которого сидел третий коммандо. Такси, занятое у промышляющего извозом кореша, было, как и договаривались, оставлено на стоянке с ключами под сиденьем.

Двое сели по краям сиденья, зажав между собой дремлющего гостя, и так оставили за собой северные пределы Лондона. Затем соню уложили на одноместную полку-кровать за сиденьями. Дважды он пытался проснуться, но его тут же снова заботливо погружали в объятия сна.

Путь был неблизкий, но за четырнадцать часов посменной езды они управились, следуя указаниям навигатора «джи-пи-эс». На последнем отрезке дороги минивэн пришлось толкать, но к закату они управились и прибыли к месту, откуда Брайан Веллер сделал звонок. Вышек сотовой связи в эти краях не было, но он догадался купить спутниковый телефон.

Ловец позвонил Ариэлю по проверенной линии, которую не могли прослушивать даже в Форт-Миде с Челтнемом. В вирджинском Кентервилле сейчас была середина дня.

— Ариэль, помнишь компьютер в Лондоне, который ты недавно потрошил? Ты бы сейчас мог отправить имэйлы якобы с него?

— Безусловно, полковник. У меня туда доступ прямо отсюда.

— Так что тебе не приходится покидать Вирджинию, да?

Иногда Ариэль просто дивился такой наивности. Взрослые, казалось бы, люди, а как дело доходит до Интернета, так чисто дети. С тем, что было у него под руками, «стать» Мустафой Дардари для него было что высморкаться. Равно как и передавать имэйлы из лондонского Фелэм-Кресента.

— Ты помнишь тот шифр, ключ которого — цены на фрукты-овощи? Им при посылке пользовался старый юзер. Ты мог бы зашифровать текст в этом же шифре?

— Конечно. Я его взломал; я его, если надо, и воссоздам.

— Прямо таким, какой он есть? Как будто за клавиатурой сидит старый пользователь?

— Один в один.

— Круто. Надо, чтобы сообщение с протоколом в Лондоне было послано получателю в Кисмайо. Бумага с карандашом у тебя есть?

— Что-что у меня есть?

— Я понимаю, звучит старомодно, но на всякий случай хочу перейти на надежный телефон, а не на имэйл.

Возникла пауза, в течение которой Ариэль слез со своего чердака и возвратился туда с предметами, которыми даже слабо представлял, как пользоваться. Ловец надиктовал сообщение. Оно было зашифровано точно таким же шифром, который в свое время использовал Дардари, а затем отослано. Как и все, что теперь отстукивалось от имени Дардари в Кисмайо, проходило через Форт-Мид и Челтнем, где повторно расшифровывалось.

На обоих постах прослушки наблюдалось недоуменное поднятие бровей, однако приказы вменяли слушать и не вмешиваться. Согласно приказу, копии Форд-Мид отправлял в СОТП, а оттуда они уходили к Ловцу, который, не меняясь в лице, их принимал.

В Кисмайо их теперь принимал не Тролль, ныне покойный, а Джамма, бывший секретарь Проповедника. Сообщения он пословно расшифровывал по оставленной Троллем «шпаргалке». Но специалистом Джамма не был и ничего бы не заметил, даже если бы в тексты вкралась ошибка. А ошибки не было. Даже опечатки, и те были на месте.

Поскольку посылать сообщения на урду и арабском было обременительно, Дардари, Тролль и Джамма прибегали к использованию английского. То, новое сообщение тоже было на английском, который сомалиец Джамма хотя и знал, но с некоторой натяжкой. Тем не менее объема этих знаний хватало, чтобы понять: важность сообщения такова, что его следует незамедлительно доставить Проповеднику.

Джамма был одним из немногих, кто знал, что интернет-выступление якобы Проповедника с публичным отречением от своего учения — сплошная подделка, поскольку его хозяин вот уже три с лишним недели в эфир не выходил. Но знал он и то, что фан-база по всей громадной мусульманской диаспоре на Западе кипит от негодования. Он видел электронные комментарии, на один только просмотр которых уходили часы. Тем не менее вера Джаммы в хозяина оставалась незамутненной. И он отправился в долгий и утомительный переезд обратно в Марку с этим самым сообщением из Лондона.

Точно так же как Джамма, уверенный, что сообщения поступают от самого Дардари, в Форт-Миде и Челтнеме пребывали в уверенности, что маринадно-консервный магнат сидит у себя за столом в Лондоне и продолжает оказывать помощь своему другу в Сомали.

Тем временем настоящий Дардари полным отчаяния взором смотрел на кажущийся бесконечным сентябрьский проливной дождь, в то время как за спиной у него под рев огня в камине трое бывших морпехов со смехом вспоминали свое армейское житье-бытье и бои, через которые они прошли. Через узкую горную лощину неслись косматые сизые тучи, обдавая крышу хижины бурными водяными потоками.

А в испепеляющей жаре Кисмайо верный Джамма заправлял бензином бензобак пикапа, готовясь к длинному ночному пути в Марку.

В Лондоне Гарет Эванс перевел на тайный счет Абди на Каймановых островах первый миллион из денег Хари Андерссона и предвкушал, что теперь недели через три «Мальмё» со своим экипажем возобновит путь по морю, на этот раз в сопровождении натовского эсминца.

Ну а в своем коттедже в том же Лондоне Ловец гадал, клюнет ли рыбка. С наступлением сумерек он позвонил в штаб-квартиру СОТП в Вирджинии.

— Грэй, — обратился он к Серому Лису. — Мне, видимо, скоро понадобится птичка с пропеллером. Ее можно подать сюда, в Нортхолт?

Глава 13

Проповедник сидел у себя в кабинете на подворье Марки и размышлял о своем враге. Ума ему было не занимать, и он понимал, что он, этот самый враг, где-то там действительно затаился. Чего стоит одна лишь фальшивая проповедь, порушившая его репутацию.

Десять лет он намеренно позиционировал себя как самого неуловимого из активистов «Аль-Каиды». Из соображений безопасности кочевал из дома в дом средь гор Северного и Южного Вазиристана. Менял имена и внешность. Не подпускал к себе случайные камеры.

В отличие от по меньшей мере дюжины своих сподвижников, теперь уже мертвых, он никогда не пользовался мобильным телефоном, поскольку знал всю ушлость этих американцев, умеющих ловить в интернет-пространстве даже самые ничтожные, казалось бы, шепотки, вынюхивать след к самой убогой и незаметной лачужке, а затем ударом ракеты измельчить ее в пыль вместе с обитателями.

За одним-единственным исключением, о котором он сейчас горько сожалел, он ни разу не выслал имэйл из дома, в котором проживал. А свои проповеди ненависти благоразумно передавал из мест, расположенных за множество миль от его местопребывания.

И вот кто-то все же внедрился. Надо признать, актер на той видеофальшивке действительно походил на него как две капли воды. И таким же похожим голосом разгласил миру его урожденное имя и псевдоним, которым он пользовался в бытность свою палачом в Хорасане.

Как, почему и кто его предал, Проповедник не знал, но был вынужден смириться с мыслью: этот загадочный преследователь мог проникнуть и в настоящий ай-пи протокол его компьютера в Кисмайо. Как такое можно осуществить, не укладывалось в голове, ведь Тролль заверял, что такое невозможно. Но Тролль теперь мертв.

О дронах Проповедник был наслышан. Более того, прочел в западной прессе целые тома о том, что это за адские создания и на что они способны. Но и в этих описаниях наверняка имелись подробности, не подлежащие раскрытию хотя бы из технических соображений. Так, получается, его выследили? Сложно себе представить, но не исключено, что где-то высоко над головой, незримое и неслышное, кружит сейчас изобретение шайтана, хищно вглядываясь в этот городок и, кто знает, может, даже в это самое подворье.

Все это приводило к неутешительному выводу, что все существующие контакты с внешним миром придется срочно прервать; более того, снова исчезнуть. А затем из Кисмайо прибыл Джамма с посланием от Мустафы, этого друга и брата, из Лондона. И оно, это послание, все в корне меняло. Речь в нем шла о пятидесяти миллионах долларов. Проповедник срочно пожелал видеть своего секретаря, заменяющего нынче Тролля.

— Джамма, брат мой, ты устал, — обратился он к нему. — Путь сюда был долог. Отдохни, отоспись, поешь как следует. В Кисмайо ты больше не вернешься. Про это место придется забыть. Но тебе предстоит другое путешествие. Завтра или, может, через денек.


Грэй Фокс был несколько озадачен. Это явствовало из его голоса, когда Ловец у себя в кабинете американского посольства на Гросвенор-Сквер отвечал на его звонок по спецлинии СОТП.

— Ловец, ты хорошо держишь руку на пульсе обмена между этим пособником из Лондона и его дружком в Марке?

— Мышь не проскочит. А что?

— Да я о тех вещах, которые он сообщает Проповеднику. Похоже, он перехватывает информацию у того деляги-юриста; они с ним, судя по сообщению, пересекались на фуршете в «Белгравии».

Ловец прикинул, что именно ответить. Есть тонкая разница между враньем и тем, что бывший секретарь британского кабинета министров как-то назвал «экономностью правды».

— Это ему, наверное, так кажется.

— А что на этот счет думают британцы?

— Они думают, — вполне искренне ответил Ловец, — что этот гад сидит у себя в лондонском таунхаусе и передает всякие непроверенные сплетни своему дружку на юг. Кстати, на мои запросы реакция в верхах по-прежнему отрицательная?

Он хотел по возможности дальше увести тему от Мустафы Дардари, строчащего имэйлы якобы из Лондона, хотя на самом деле он сейчас грустно взирал на струи дождя в далеком Кэйтнессе, а в этом занятии ему помогали трое бывших десантников.

— Правильно догадываешься. Никаких ракет, потому что там сейчас агент Опал, и никаких береговых десантирований. Как и, само собой, высадок с нашей базы в Могадишо. А то у них ПЗРК тоже имеются. Один выстрел с плеча в вертолет с парнями из «Дельты», и еще одна сомалийская катастрофа нам обеспечена. Так что придется тебе выдумывать что-нибудь другое.

— Слушаюсь, шеф, — сказал Ловец, вешая трубку.


Проповедник был прав: для тайнописи его компьютер в Кисмайо не годился. Но он еще не знал, что его союзник в Лондоне, его верный друг детства и тайный сподвижник тоже оказался разоблачен, а все его зашифрованные послания со сводками якобы цен на фрукты-овощи теперь взломаны. И он — опять в ущерб безопасности — послал своему другу из Марки одну просьбу. Которая, само собой, оказалась тут же перехвачена и дешифрована.


— Полковник Джексон?

— Да, Ариэль?

— Тут между Маркой и Лондоном происходит какая-то фигня.

— Тебе виднее. Ты же у нас сейчас за Дардари.

— Я-то ладно. Но тут Марка откликнулась, только что. И просит своего друга одолжить миллион долларов.

Это надо было предвидеть. Бюджет, разумеется, такую сумму потянет. Если на то пошло, ракета беспилотника стоит не в пример больше. Хотя к чему зазря транжирить деньги налогоплательщиков…

— Он не говорит, каким образом хочет получить эту сумму?

— Упоминает какой-то «Дахабшиль».

Ловец в своем лондонском кабинете кивнул. Штука известная. Хитрая, вполне надежная и со стороны почти малозаметная. Основана на традициях хунди, которым сотни лет.

Терроризм стоит денег, прорву денег. За всеми этими одноразовыми марионетками-шахидами, зачастую не больше чем детьми, стоят контролеры — обычно зрелые люди, о своей смерти вовсе не помышляющие. Где-то за ними располагаются главари банд, а за ними — их финансисты, зачастую люди внешне вполне респектабельные, живущие на широкую ногу.

Для служб антитеррора источники финансирования терроризма — это плодороднейшее, заботливо возделанное поле, по которому от действующего счета назад к источнику тянется финансовый след, отследить который и входит в задачу оперативников. Ибо всякое преступление оставляет финансовый след, а движение денег оставляет след бумажный. Но хунди эти понятия обходят. И эта система на Ближнем Востоке действует уже множество веков.

Зародилась она оттого, что во время оно перемещение богатств через пустынные местности, кишащие бандитами всех мастей, без эскорта в виде небольшого войска было делом крайне опасным. А вот хунди поступает иначе. Он берет деньги в стране А и дает «добро» своему кузену осуществить платеж — за вычетом комиссии, — на имя некоего бенефициара в стране Б. Через границы никакие финансы не перемещаются; в наши дни достаточно просто кодированного телефонного звонка или имэйла.

«Дахабшиль» была основана в сомалийском Бурко в 1970 году, а теперь ее головная контора находится в Дубаи. На сомалийском это слово означает просто «плавильщик золота» и в основном ассоциируется с переводом на родину денег сотнями тысяч сомалийцев, мантулящих за рубежом. Как известно, большая сомалийская диаспора существует в Британии, а ее делами ворочает процветающий офис в Лондоне.

— Слушай, Родж, — доверительно обратился Ловец. — Ты не мог бы влезть в банковскую систему Дардари?

— Почему бы нет, полковник. Денек на это дадите?


Ариэль возвратился на свое седьмое небо: мягко сияющий экран. Чуть повозившись, он занырнул в инвестиции пакистанского магната, а также в средства их приобретения, что постепенно завело его на офшорные счета, главный из которых располагался на Большом Каймане. Защищали его сложные, навороченные брандмауэры — такие, что парнишке с синдромом Аспергера на чердаке в Вирджинии удалось через них пробраться не раньше чем часов через десять. С него он перевел миллион долларов на личный счет Дардари в Лондоне и ушел, не оставив следа, помимо подтверждения, что транзакцию легитимно совершил сам Дардари.

Из Лондонского банка трансферта ушла в лондонский же офис «Дахабшиль» (не больше чем формальность), а с ней туда ушли реквизиты бенефициара, указанные Проповедником в имэйле, перехваченном и расшифрованном Ариэлем. Сомалийская брокерская контора предупредила, что выполнение транзакции на такую сумму в долларах на территории Сомали займет примерно три дня. А также, что в Марке у нее действительно имеется филиал.

Форт-Мид с Челтнемом перехватили как входящую, так и исходящую корреспонденцию, не располагая при этом информацией, что перевод денег осуществляется не самим Дардари, а просто от его имени. Так что политика осталась прежней: подслушивать, но не вмешиваться.


— Джамма, — сказал Проповедник. — У меня к тебе задание высшей степени деликатности. Осуществить его может только сомалиец, потому что связано оно с людьми, не говорящими ни на каких других языках.

При всей своей изощренности западной технологии редко когда удавалось перехватывать личных эмиссаров. Усама бен Ладен, десять лет обитавший не по пещерам, а по вполне благоустроенным надежным домам, связывался по всему миру со своими сторонниками, ни разу при этом не прибегнув к помощи мобильника и стопроцентно избегая прослушки. А все потому, что он использовал личных посланников. Как раз последний из них, Аль-Куваяти, будучи раскрыт, и вывел в конце концов загонщиков из-за океана к его пристанищу в виде окруженного забором дома в Абботтабаде.

Поставив перед собой Джамму, Проповедник зачитал ему послание на арабском. Джамма мысленно перевел его на сомалийский и повторил несколько раз, пока не затвердил накрепко. Тогда, получив в подмогу одного телохранителя-пакистанца, он отбыл с поручением.

Отправился Джамма в том же пикапе, на котором два дня назад прибыл из Кисмайо с сообщением от лондонского кормильца. Все это время с вышины на него смотрело всевидящее око иноземного происхождения, следя, как он на подворье загружает в кузов запасные канистры с бензином.

В бункере под Тампой наблюдали, как на канистры набрасывается брезент, что, в общем-то, в порядке вещей: предосторожность в дальней дороге не помеха. В кабину уселись двое, но не было среди них ни закутанной фигуры Проповедника, ни стройного молодого человека в красной бейсболке. Пикап повернул на юг в сторону Кисмайо. Когда грузовичок скрылся из поля зрения, беспилотнику дана была команда продолжить наблюдение за подворьем. Но вот пикап остановился; ездоки, выбравшись из кабины, убрали брезентуху, а крышу выкрасили в черный цвет. Замаскированная таким образом машина сделала разворот, обогнула Марку с запада и направилась на север. На закате дня она объехала Могадишо и поехала дальше, в сторону Пунтленда с его многочисленными пиратскими гнездилищами.

По ухабистым, в щербинах рытвин, тропам, через усеянные острыми камнями участки пустыни, с дозаправкой бензином, а пару раз и с перебортовкой шин, путь в Гаракад занял два дня.


— Мистер Гарет, это я.

Из Гаракада звонил Али Абди — судя по всему, взволнованный. Гарет Эванс был и устал и взвинчен одновременно. Беспрерывная тягомотная возня с людьми, абсолютно не склонными к спешке (сомнительно даже, есть ли у них вообще ощущение времени), для европейца всегда крайне утомительна. Вот почему, наряду с прочим, переговорщики по вызволению VIP-заложников столь редки и высокооплачиваемы.

К тому же Эванса ежедневно теребил звонками Харри Андерссон, которого новости о сыне занимали куда больше, чем новости о корабле и грузе. Эванс уже пытался ему втолковать, что даже намек на спешку — не говоря уже об отчаянности тона — ухудшит решение вопросов многократно, даже в сравнении с нынешним раскладом. Шведский мультимиллионер был бизнесменом, а потому эту логику воспринимал, но лишь наполовину. Ведь он был еще и отцом, так что поток звонков не иссякал.

— Доброго вам утра, друг мой, — как мог спокойно поздоровался Эванс. — Что может нам нынче, этим погожим днем, сообщить ваш земляк и благодетель?

— Думаю, мы движемся к завершению, мистер Гарет. Остановиться можно на сумме в семь миллионов. Я делаю все, что в моих силах, — спешно добавил он.

Судя по ремарке, мистер Абди мог сейчас изъясняться без опаски даже в присутствии какого-нибудь говорящего по-английски сомалийца в услужении Аль-Африта. Можно было догадаться: переговорщик в Гаракаде этим самым подчеркивал, что честно отрабатывает вторую половину своей двухмиллионной мзды. Хотя не секрет, что на севере и на юге Средиземноморья слово «спешно» имеет разные смысловые подтексты.

— Очень хорошо, мистер Абди, — со значением произнес Эванс, — но лишь в определенной мере.

Прежний минимальный порог, приемлемый для Аль-Африта, составлял десять миллионов. Эванс тогда предложил три. Сомнения нет, что Харри Андерссон не моргнув глазом согласился бы и на десять. Но это (Эванс знал наверняка) заставило бы уши пиратов жадно навостриться: в душе-то они знали, что четыре-пять миллионов — сумма вполне приемлемая.

И если бы европейцы дали хоть какую-то слабину, цена выкупа моментально бы подскочила обратно до пятнадцати.

— Послушайте, мистер Абди. Я всю ночь пробыл на проводе со Стокгольмом, и мое начальство с крайней неохотой, но все-таки согласилось отправить четыре миллиона долларов на международный счет вашего земляка. Сделано это будет в пределах часа, но с условием, что в течение часа после этого «Мальмё» поднимает якоря. Предложение очень хорошее, мистер Абди. Думаю, мы с вами оба это понимаем. Разумеется, ваш земляк и благодетель тоже.

— Я сию же минуту доведу до него ваше предложение, мистер Гарет.

По окончании сеанса связи Эванс поразмыслил над историей успешных сделок с сомалийскими пиратами. Непосвященный, вероятно, удивится: как так — перечислять пленителям всю сумму до выхода судна? Что им помешает прикарманить деньги, а пленников при этом не выпустить?

Казалось бы. Но вот в чем странность: из ста восьмидесяти согласованных и высланных по факсу или имэйлу подписанных сторонами договоренностей сомалийцы нарушали свое слово лишь в трех случаях.

Очевидно, по всему Пунтленду пираты отдавали себе отчет, что своим ремеслом занимаются исключительно ради денег. Ни корабли, ни грузы и пленники им не нужны. А нарушать сделку за сделкой значило бы в итоге загубить весь свой промысел. И пусть слова их были лукавы, а действия — грубы, но дело есть дело, и надо ему соответствовать. Иначе выйдет себе в убыток.

Такова была обычная, но не всегдашняя практика. Из трех случаев «кидания» два принадлежали Аль-Африту. Он и его клан слыли одиозными даже среди пиратов. Сам Аль-Африт был из сакадов, отдельного землячества племени Хабар Гидир. Сакадом был и Фарах Айдид — брутальный воитель, воровавший гуманитарную помощь голодающим, что в 1993 году привело к высадке в Сомали американцев. Это он тогда сбил их «черного ястреба», а тела убитых рейнджеров велел затем протащить по улицам.

Во время своих тайных переговоров по спутниковой связи Али Абди с Гаретом Эвансом условились, что остановятся на пяти миллионах только в том случае, если старый злодей в грязевом форте даст окончательное «добро», не подозревая о том, что его переговорщик куплен. Пять миллионов были суммой, абсолютно приемлемой для обеих сторон. Подразумевалось, что дополнительное двухмиллионное подношение Али Абди по возможности подмажет процесс, разделив срок удержания судна и экипажа на десять.

Между тем на «Мальмё» под палящим солнечным зноем становилось все запашистей. Запас европейского провианта вышел, будучи или съеденным, или выброшенным за борт (с отключением из экономии топлива продукты в морозильных камерах быстро погнили). Что до сомалийских охранников, то они доставляли с берега на борт живых коз и забивали их прямо на юте.

Капитан Эклунд мог бы использовать для окатывания палуб электропомпы, но они, как и кондиционеры, тоже работали на топливе, поэтому он установил график дежурств, в ходе которого дневальные черпали воду ведрами из моря и драили палубы швабрами.

Единственным плюсом было то, что море вокруг изобиловало рыбой, прикормленной бросаемыми за борт пищевыми отходами. Поначалу европейцы с филиппинцами ели свежую рыбу с удовольствием, но и она с течением времени стала приедаться.

Когда отключились душевые, команда соорудила под навесом помывочную с морской водой. Вода же пресная постепенно превращалась в жидкий аналог золота, да и то с противной примесью очистительных таблеток. Хорошо хоть, что на судне пока еще не случалось острых заболеваний; так, отдельные кишечные расстройства.

Но неизвестно, сколько такое могло продлиться. Сомалийцы после справления большой нужды часто запросто вытирали задницы о корабельные поручни. Филиппинцы потом, злобно косясь, вытирали загаженные места подручными средствами под несносной одуряющей жарой.

Капитан Эклунд теперь не мог даже разговаривать со Стокгольмом. Его спутниковый телефон оказался отключен по приказу «засранца в костюме» (Али Абди не хотел вмешательства сторонних дилетантов в его деликатные переговоры с офисом «Чонси Рейнолдс»).

Таков был ход мыслей шведского морехода, когда украинец-старпом известил о приближении судна. В бинокль он различил уже знакомую доу, а на ее корме — аккуратную фигурку в костюме сафари. Что ж, весьма кстати. Можно будет лишний раз осведомиться, как там на берегу себя чувствует курсант торгового флота Карлссон. Во всей округе Эклунд один был в курсе того, кем на самом деле является этот паренек.

О том, что юноша жестоко избит, он не знал. Абди говорил лишь, что Уве Карлссон в полном порядке, а в крепости содержится единственно как залог исправного поведения экипажа, оставшегося на борту. Отчаянные же просьбы капитана о его возвращении на судно оставались без внимания.


Пока Али Абди находился на «Мальмё», во внутренний двор расположенной за деревней крепости вкатился пыльный пикап. В нем сидел громоздкий пакистанец; сидел истуканом, поскольку одинаково не разговаривал ни на сомалийском, ни даже на английском. А вот второй был сомалиец. Поэтому пакистанца оставили с машиной, а его товарища препроводили к Аль-Африту, который разглядел в нем человека из клана Харти Дарод, то есть из Кисмайо. У воителя-сакада не вызывали симпатии ни хартийцы, ни в целом южане. Теоретически Аль-Африт мог считаться мусульманином, но в мечеть сроду не хаживал, да и намаз последний раз совершал невесть когда. В его представлении все южане были чокнутые и почти все поголовно поганцы из «Аш-Шабаба». Чтобы ублажить своего Аллаха, они истязают всех подряд.

Нежданный гость представился Джаммой и перед главой северного клана расшаркивался, как перед шейхом. Он сказал, что и сам, дескать, прибыл с личным посланием от некоего шейха в Марке, а также с предложением от него для ушей одного лишь гаракадского правителя.

Ни о каком Абу Аззаме, проповеднике джихада, Аль-Африт слыхом не слыхивал. Компьютер у него был, но в нем более-менее соображал лишь самый юный из его соплеменников. А впрочем, если бы старый пират в нем даже смыслил, соблазна зайти на джихадистский сайт он не испытывал никакого. Но гостя он слушал со все нарастающим интересом.

Стоя перед Аль-Афритом, Джамма по памяти излагал сообщение хозяина. Начиналось оно с обычных витиеватых приветствий и пожеланий здравствовать, но постепенно речь дошла и до сути. Когда секретарь Проповедника наконец умолк, старый сакад долго, несколько минут, ел его взглядом.

— Он хочет убить его? Перерезать ему глотку? Перед камерой? А потом показать это всему миру?

— Да, шейх. Именно так.

— И выложит мне миллион долларов, наличными?

— Да, шейх.

Аль-Африт задумался. Оттяпать белому иноверцу башку, понятно, дело нехитрое. Но показать содеянное всему западному миру — это неприкрытое безумие. Кафиры могут нагрянуть сюда с местью и учинить такое, что мало не покажется; оружия у них на это хватит. Изымать у них корабли и деньги — это одно. Но затевать кровную вражду со всем кафирским миром — это, знаете…

Наконец он принял решение: ничего пока не предпринимать. Потянуть время. А своих гостей велел определить на постой, напоить и накормить. Пускай отдохнут с дороги.

Когда Джамма ушел, Аль-Африт на всякий случай приказал забрать у них ключи от машины и убедиться, что при них нет никакого оружия и мобильных телефонов. В своем широком расшитом бисером поясе он носил кривой кинжал-джамбию, но наличия оружия у посторонних не допускал. Тем более когда они находятся в непосредственной близости. Мало ли что.


Али Абди возвратился с «Мальмё» примерно через час. Из-за своей отлучки прибытия с юга пикапа он не видел; не видел двоих визитеров, и уж тем более не слышал от одного из них экстраординарного предложения.

Знал он единственно время предстоящего сеанса связи с Гаретом Эвансом. Из-за того, что Лондон находится на три часовых пояса западнее Африканского Рога, в Гаракаде будет уже полдень, так что покидать свою комнату спозаранку необязательно.

Не присутствовал он и на продолжительном наставлении, которое Аль-Африт чуть ли не с рассветом дал одному из своих приближенных, одноглазому дикарю по имени Юсуф, а потому не видел, как спустя примерно час со двора крепости выехал пикап с выкрашенной черным крышей.

О фанатике-джихадисте, каплющем в Мировой паутине ядовитой слюной смерти и ненависти, он что-то такое слышал, но о его недавней дискредитации не знал, равно как и о его истовых интернет-протестах против подлого и насквозь кафирского по своей сути подлога. Впрочем, как и Аль-Африт — хотя и по иным причинам — салафитов, джихадистов и прочих экстремалов с маниакальным душком Али Абди презирал, а от соблюдения канонов ислама держался по возможности подальше.

Застать на утренней встрече своего предводителя в сравнительно благодушном расположении духа было для Абди приятным сюрпризом. Он настолько раздухарился, что предложил снизить планку выкупа с семи миллионов до шести, и, похоже, можно будет на этом сойтись в цене. Что удивительно, глава клана согласился, причем без всякого брюзжания.

При разговоре с Гаретом Эвансом Абди источал что-то похожее на самодовольство. Его так и подмывало сказать: «Ну, что, еще чуть-чуть, и по рукам». Сдерживало лишь то, что фраза выдавала истинный смысл: сговор двух лиц за спиной у третьей стороны. А в частном порядке он прикидывал: еще неделя, а может, и вовсе пять дней, и старый живоглот наконец выпустит контейнеровоз из своих когтей.

Ну а когда на личный счет упадет второй миллион, можно будет вплотную заняться переселением в какие-нибудь уютные, цивилизованные места. Они его так и звали, так и манили.


Ловца начинало разбирать беспокойство. Выражаясь терминами рыбалки, он закинул в воду солидную приманку в расчете на то, что рыбина на нее непременно клюнет. Однако поплавок на поверхности безмолвствовал. Хоть бы шевельнулся.

Из своего кабинета в посольстве он поддерживал постоянную связь с бункером под Тампой, где за штурвальной колонкой беспилотника тихо сидел мастер-сержант ВВС, «ведя» свой дрон по кругу над сомалийским подворьем. Ловец видел то же, что и мастер-сержант: недвижные квадраты трех строений в окружении стены, граничащей с улочкой, одним своим концом упирающейся во фруктовый базар. Только вот признаков жизни внутри забора что-то не наблюдалось. Никто не приезжал, не отъезжал. Дрон мог не только всматриваться, но и вслушиваться. Он бы расслышал любой электронный шепоток, исходящий со двора; любые, самые скудные слоги интернет-беседы, ведись она с компьютера или мобильника. Если б только она велась. Ее бы ухватило и Агентство национальной безопасности в Форт-Миде.

Но получается, техника здесь была бессильна. Ловец не видел, как пикап с Джаммой за рулем поменял цвет крыши на черный, а затем сделал заячью петлю и с юга двинулся обратно на север. А сейчас уже возвращался. Он не знал, что его наживка схвачена, а между кровожадным сакадом в Гаракаде и отчаявшимся пакистанцем в Марке заключена сделка. По своеобразной философии Дональда Рамсфельда, он сейчас сталкивался с «неизвестным неизвестным».

Оставалось лишь томиться в догадках. И Ловец томился, подозревая, что находится в проигрыше; что его обошли варвары, оказавшиеся умнее его.

Зазвонил телефон спецсвязи.

— Полковник, — сообщил в трубку мастер-сержант Оурд из Тампы, — к мишени приближается техничка.

Ловец впился взглядом в экран. Его центр — с четверть общего пространства — занимала огороженная территория. У ворот стоял пикап с черной крышей. Ловец его даже не признал.

Из бокового дома вышла фигура в белом дишдаше, пересекла песчаное пространство двора и отомкнула ворота. Пикап заехал, и ворота закрылись. Из кабины выбрались три миниатюрных фигурки и вошли в главное строение. Хозяин встречал гостей.


Троицу Проповедник встречал у себя в кабинете. Телохранителю было велено удалиться. Опал представил эмиссара с севера. Сакад Юсуф цепко поглядывал зрячим глазом. Наказ своего хозяина он тоже затвердил назубок. Усадив гостей, Проповедник жестом дал понять, что внемлет.

Условия Аль-Африта были жестки и недвусмысленны. Своего шведского пленника он готов выменять на миллион долларов наличными. Задачей Юсуфа было увидеть и сосчитать деньги, а затем сообщить хозяину, что он их действительно видел и держал в руках.

Сам Аль-Африт на землю «Аш-Шабаба» ступать не собирается. Обмен произойдет на границе. Место обмена Юсуф знает и сопроводит туда машины с деньгами и караульщиками. Делегация с севера обставит встречу и привезет пленника.

— И где же это место встречи? — задал вопрос Проповедник. Юсуф вместо ответа лишь люто воззрился и покачал головой.

Проповедник, надо сказать, не удивился. Подобные звероватые типы встречаются и в пакистанском приграничье, в племенах патанов. Таких хоть режь на куски — умрут, но не скажут ни слова. Ему отчего-то стало весело, и он улыбчиво кивнул.

Ему было ведомо, что границы между севером и югом как таковой на карте нет. Карты — это для кафиров. У представителей племен карты в голове. Они знают точно, где в прошлом поколении клан шел на клан в священной войне за земли и верблюдов и где полегли люди, а также сколько. Особые знаки помечали места, где пустила корни кровная месть. И они знали: если роковую черту здесь пересечет человек из враждебного клана, он найдет здесь смерть. Так что карты белых людей были им без надобности.

Знал он и то, что с этими деньгами может попасть в засаду. Но что им с того? Глава гаракадского клана свое все равно получит, а на кой ему, спрашивается, тот шведский молокосос? Лишь он, Проповедник, знает истинную, сногсшибательную цену этого курсантишки из Стокгольма, потому как всю подноготную ему сообщил добрый лондонский друг. А эта колоссальная сумма наверняка восстановит всю его, Проповедника, порушенную репутацию, заставив прикусить язык даже страдающий выспренним благочестием «Аш-Шабаб». Что на севере, что на юге деньги имеют не просто силу голоса, но силу вопля.

Тут в дверь постучали.


У подворья находилась еще одна машина, на этот раз небольшой седан. На высоте пятнадцати километров очертил круг беспилотник и словно замер, вглядываясь и вслушиваясь. Та же облаченная в белое фигура прошла по песку и вступила в разговор с невидимым сверху шофером. В Тампе и Лондоне американцы напряженно всмотрелись.

Въезжать на подворье седан не стал. Из машины был передан объемистый кейс, за который фигура в белом расписалась в какой-то бумаге. Фигура в белом направилась к главному строению.

— Следовать за машиной, — скомандовал Ловец.

Территория двора сошла с экрана; камера из стратосферы последовала за седаном. Далеко он не отъехал — километра два, не больше, — после чего остановился возле небольшого, конторского вида здания.

— Ближний план. Дайте мне взглянуть на ту коробку.

Конторское здание стало приближаться. Солнце в Марке стояло в зените, и тени практически не было. Постепенно вытягиваясь, они должны были пролечь черными клиньями вместе с тем, как солнце начнет снижаться к горизонту пустыни на западе. Зелень бледная и зелень темная; вывеска с логотипом, первая буква которого — латинская «D». «Дахабшиль». Деньги прибыли и только что перешли с рук на руки. Наблюдение сверху возвратилось на подворье Проповедника.


Блок за блоком запаянных в целлофан стодолларовых купюр вынимался из кейса и укладывался на длинный полированный стол. Проповедник хотя и находился за тысячи километров от своего родного Равалпинди, но тем не менее любил, чтобы обстановка была «как дома».

О своем намерении пересчитать сумму Юсуф объявил заранее. Джамма продолжал переводить с арабского на сомалийский, единственный язык, на котором разговаривал Юсуф. Опал — а это он принес кейс — стоял на случай, если вдруг понадобится; младший из двух личных секретарей. Видя, как заскорузлые пальцы Юсуфа неловко перебирают купюры, он спросил на сомалийском:

— Может, помочь чем-нибудь?

— Помалкивай, эфиопская дворняга, — рыкнул сакад. — Сам справлюсь.

На это у него ушло два часа. Покончив со своим ответственным занятием, он победно крякнул.

— Мне надо позвонить, — сказал он.

Джамма перевел, Проповедник кивнул. Из складок своего долгополого одеяния Юсуф достал мобильник и попытался набрать номер, но через толстые стены дома сигнал, похоже, не проходил; не было зуммера. Эмиссара Аль-Африта вывели наружу во двор.

— Там во дворе какой-то тип с сотовым, — сообщил мастер-сержант Оурд.

— Ухвати его, — оживился Ловец. — Мне надо знать.

В крепости из необожженного кирпича под Гаракадом издал трель сотовый. Трубку взяли. Разговор вышел очень коротким: буквально пара слов из Марки и пара в ответ. И всё, связь прервалась.

— Так, что там? — нетерпеливо спросил Ловец.

— Похоже, говорили на сомалийском.

— Запроси у безопасников.

За полторы тысячи километров к северу, в Мэриленде, снял с головы наушники американец сомалийского происхождения и сообщил:

— Один сказал: «Доллары пришли», а другой ответил: «Завтра ночью».

Тампа связалась с сидящим в Лондоне Ловцом.

— Обмен фразами ухватили, — отрапортовали из отдела перехвата. — Разговаривали по местной сотовой сети «Хормуд». Первый собеседник, по нашим данным, разговаривал из Марки. А вот местонахождение второго нам неизвестно.

«Ничего, — подумал Ловец. — Зато известно мне».

Глава 14

— Полковник, они выдвигаются.

Задремавший у себя перед экраном Ловец вскинулся. Экран на столе посольства в Лондоне показывал то, что в сомалийской Марке наблюдал дрон. Голос по громкой связи из Тампы принадлежал дежурному мастер-сержанту Оурду.

Чуть шалый спросонья, Ловец посмотрел на часы. В Лондоне три часа ночи. Значит, в Марке шесть утра, предрассветные сумерки.

Отработавший беспилотник заменил свежий, с полными баками и запасом полетного времени. На сомалийском побережье сейчас едва румянился восточный горизонт. Индийский океан был все еще непроглядно черен, как и закраина ночи над переулками Марки.

Однако в окнах Проповедника уже зажегся свет, и шевелились внизу красноватые пятнышки — источники телесного тепла, ухваченные сенсорами дрона. Его камеры по-прежнему работали в инфракрасном режиме, позволяя с десятикилометровой высоты различать во мраке то, что происходит внизу.

Между тем светлело буквально на глазах; красные пятнышки постепенно становились темными силуэтами, снующими далеко внизу по внутреннему двору. Через полчаса из открывшейся двери гаража выкатилось авто. Но теперь это был уже не пыльный помятый пикап, на которых в Сомали возят все подряд, и людей и грузы. А был это вальяжный «Лендкрузер» с тонированными стеклами — транспорт «Аль-Каиды», облюбованный еще со времен прибытия в Афганистан Усамы бен Ладена. Внедорожник на десяток человек.

В шести тысячах километров отсюда наблюдатели из Лондона и Флориды видели, как в него загружаются восемь человек. В поле зрения как-то не попали еще и два пакистанских телохранителя — один за рулем, второй рядом, вооруженный до зубов.

За ними разместились Проповедник, в своих сомалийских одеяниях и головном уборе похожий сверху на кляксу, а также его сомалийский секретарь Джамма и Опал. Сзади сели еще два охранника-пакистанца, итого четверо самых доверенных у своего хозяина. Сюда он их привез еще из Хорасана, где они вместе вершили палаческие дела. С ними усадили северного сакада Юсуфа.

В семь утра по Марке оставшиеся на хозяйстве слуги отворили ворота, и «Лендкрузер» выкатился наружу. Положение было двусмысленное. Может, это отвлекающий маневр? А настоящая мишень сидит себе в доме, выжидая момента ускользнуть, когда дрон (а он теперь о его присутствии наверняка догадывался) куда-нибудь отлучится.

— Сэр? — запросил ориентир дежурный в бункере Тампы.

— За машиной, — указал направление Ловец.

Лабиринтом улиц и проулков машина порулила к городской окраине, после чего свернула с улицы под прикрытие какого-то большого помещения с шиферной крышей — склада, что ли. И таким образом скрылась из виду.

Превозмогая растущее чувство паники, Ловец приказал дрону вернуться на прежнее место. Подворье мирно дремало под сенью тени, отбрасываемой забором. Шевеления никакого. Беспилотник возвратился к складу. Минут через двадцать черный внедорожник показался снова. Он медленно ехал обратно к подворью.

Видимо, у себя внизу он заклаксонил: из дома спешно вышел один из слуг и открыл ворота. «Лендкрузер», заехав внутрь, остановился. Но наружу никто не вылезал. Интересно, почему? Тут до Ловца дошло: потому что в машине нет никого, кроме шофера.

— Назад к складу, быстро! — скомандовал он дежурному. На это оператор во Флориде просто расширил фокус камеры с ближнего плана на более широкий охват, так что в него уместился весь городишко, хотя, понятно, не в таких деталях. Маневр был сделан как нельзя более вовремя.

Со склада одна за одной выехали не одна, а сразу четыре машины — все маломерные пикапы, так называемые «технички».

— Следуй за конвоем, — севшим от волнения голосом передал Ловец в Тампу. — Куда он, туда и ты. Я сейчас, наверное, отлучусь, так что в случае чего звони на сотовый.


У себя в Гаракаде Али Абди проснулся от урчания моторов под окном. Он взглянул на часы: семь утра. До утреннего разговора с Лондоном еще четыре часа. Прищурившись, через щель между ставнями он увидел, как со двора крепости выезжают две «технички».

Ну, выезжают и выезжают, нам-то какое дело. На душе у мистера Абди царил благостный покой. Накануне вечером он как посредник наконец уладил с Аль-Афритом последние формальности, заручившись его согласием. Сумма выкупа со стороны «Чонси Рейнолдс» составляет пять миллионов долларов. А за это на волю выходит «Мальмё» со своим грузом и экипажем.

Есть, правда, одна занозка, так сказать, муха в ложке варенья, но в целом мистер Гарет наверняка обрадуется, узнав, что уже через два часа после того, как дубайский банк пиратов подтвердит получение денег, «Мальмё» выпустят из бухты. Разумеется, к этой поре неподалеку в море уже должен будет курсировать западный военный корабль, чтобы препроводить контейнеровоз в безопасное место. А то кое-кто из кланов-соперников уже подослал свои лодки, пираньями кружащие сейчас вокруг пленного шведа в надежде, что караул сойдет с борта до срока и добычу можно будет сграбастать повторно.

Абди подумалось о будущем. Второй миллион долларов, считай, уже в кармане. Гарет Эванс не подведет: им ведь и дальше работать вместе. Впрочем, это так, для красного словца. Абди никому не сказал, но уже решил, что по завершении сделки все бросит, отойдет от дел и заживет себе на прекрасной вилле в Тунисе; в мире, благополучии и вдалеке от хаоса и смертоубийства, царящих на его многострадальной родине. Он еще раз глянул на часы (рано, можно еще поваляться), повернулся на другой бок и аппетитно, с храпотком заснул.


Ловец по-прежнему находился в своем кабинете, взвешивая возможные варианты действий, которых было всего ничего. Знал он многое, но знать все, увы, не мог.

Во вражеском стане у него был агент, который сейчас, возможно, сидел бок о бок с Проповедником в одной из четырех «техничек», шпарящих по пустыне в десятке километров под беспилотником. Но связаться со своим человеком Ловец не мог, как и человек — с ним. Трансивер Опала по-прежнему лежал под полом лачуги в пригороде Кисмайо. Пытаться пронести что-либо с собой в Марку было равносильно самоубийству. Исключение составлял разве что безобидного вида предмет, выданный Опалу возле той рощицы казуарин.

Скорее всего, где-то на ничейной территории состоится передача денег, а вместе с ними — шведского пленника. Насчет содеянного Ловец особо не сокрушался, полагая, что стокгольмскому курсанту куда опаснее находиться у исчадия ада, которого даже соплеменники именуют не иначе как «Дьявол», чем у Проповедника, который ради денег будет сдувать с него пылинки.

После обмена Проповедник предположительно вернется в Марку, где у него есть укрытие. Единственная возможность его уничтожить — это выманить его в сомалийскую пустыню, в те ее дикие безлюдные просторы, где нет угрозы гражданским лицам.

Однако ракеты запрещены и там. Грэй Фокс дал это недвусмысленно понять в разговоре накануне вечером. Когда солнце, поливающее зноем Сомали, осветило своими первыми лучами Лондон, Ловец все так и сидел за обдумыванием вариантов. Которых было, прямо сказать, раз-два и обчелся.

Бригада «Морских котиков» расквартирована в Литтл-Нек, штат Вирджиния, и тащить их сюда через полсвета нет ни времени, ни возможности. То же самое и с «Ночными охотниками» из Форт-Кэмпбелла, штат Кентукки, с их вертолетами дальнего радиуса действия. Их звать тоже нереально; к тому же вертолеты, тем более тяжелые, очень шумны. Ловец сам в разное время бывал и в джунглях, и в пустыне. В джунглях ночами от лягушек, зверья и насекомых гомон стоит, как в инфернальных кущах, в то время как в пустыне тишина буквально звенит. Ну а слух у ее обитателей такой же острый, как у большеухой лисицы, обитающей в тех же песках. А значит, свистящий рокот вертолетных двигателей в ночном воздухе будет слышен за множество миль.

Правда, существовало еще одно подразделение, которое он не видел в бою и даже не встречал, хотя об их репутации слышал. Они были даже не из Штатов. А из американцев с ними могли сравниться, по отзывам, всего два подразделения, но где их добудешь: и «Котики», и «Дельта» сейчас за океаном…

От мыслей его отвлек мастер-сержант Оурд:

— Полковник. Они, кажется, разделяются.

Ловец вернулся к экрану, и зигзаг паники снова прошил его с головы до пят. «Технички» на брюхе пустыни держались по-прежнему колонной, но только теперь расстояние между ними несоразмерно увеличилось: интервал по полкилометра, не меньше.

Это была мера предосторожности Проповедника, чтобы американцы не посмели пустить ракеты из опасения, что боезапас угодит не в ту машину. Откуда ему было знать, что от выстрела его уберегает лишь сидящий сзади молодой эфиоп. Однако теперь пикапы шли уже не колонной; они расходились веером.

Конвой находился к северу от охраняемого анклава Могадишо и направлялся на северо-запад в долину реки Шебели. Для ее пересечения между Эфиопией и морем было с полдюжины вполне годных мостов. Сейчас все четыре «технички» разъезжались, как будто направляясь к разным мостам. Один дрон за всеми ними уследить не мог. Даже на максимальной ширине экран мог наблюдать лишь за двоими, да еще к этой поре каждый из пикапов измельчал настолько, что из-за расстояния едва проглядывал.

— Так за каким смотреть, сэр? — нервно переспросил из Тампы голос дежурного.


В офис Гарет Эванс пришел в девятом часу. Юристы, как правило, пташки не ранние, так что у себя на месте он всегда оказывался первым. Сторож уже привык появляться из своего закутка за ресепшеном и открывать спозаранку перед переговорщиком зеркальные двери (если тот, понятно, не оставался у себя наверху на ночлег).

С собой он приносил термос кофе из соседнего отеля, где «Чонси Рейнолдс» забронировали ему место в буфете на весь срок, пока длятся переговоры. Чуть погодя в офисе появлялась милейшая миссис Балстроуд и отправлялась в кулинарию, откуда приносила ему плотный завтрак, успевая возвратиться, пока тот не остыл. Эванс и понятия не имел, что обо всех его переговорах, причем на любой фазе, скрупулезно сообщается секретной разведслужбе.

В половине девятого пульсация красного огонька возвестила, что на проводе мистер Абди. Приступов безудержного оптимизма Гарет Эванс у себя не допускал: прежде он уже бывал разочарован. Вместе с тем он отдавал себе отчет, что к согласованию выкупа в пять миллионов они с сомалийским посредником близки как никогда; надеяться на это были все основания. Перевод средств был не его заботой: этим занимались другие. Он знал лишь то, что недалеко от сомалийского берега уже дежурит британский фрегат, готовый к нужному моменту эскортировать «Мальмё» в безопасное место.

— Да-да, мистер Абди, это Гарет Эванс. У вас есть для меня новости? Вы сегодня что-то раньше обычного.

— Новости в самом деле есть, мистер Гарет, — праздничным голосом объявил мистер Абди. — И новости очень хорошие. Я бы сказал, самые лучшие. Мой предводитель согласился на сумму всего в пять миллионов.

— Вот это радость так радость, друг мой. — Эванс с трудом сдерживал в голосе ликование. Пожалуй, это самое быстрое вызволение судна, какое у него до сих пор получалось. — Думаю, нам за сегодня удастся перевести деньги. Как там экипаж, в целости и сохранности?

— Да, все в полном порядке. Есть только… Как там у вас, англичан, говорится: муха в варенье? Но она достаточно мелкая.

— У нас говорится «оса в меду». А впрочем, муха так муха. Так каких она, говорите, размеров, мистер Абди?

— Да этот шведский мальчишечка. Курсант…

Эванс застыл, взмахом руки останавливая появившуюся с подносом миссис Балстроуд.

— Вы об Уве Карлссоне? Что случилось, мистер Абди?

— Он это… приехать не сможет, мистер Гарет. Мой предводитель… боюсь… ко мне это не имеет никакого отношения… Ему поступило предложение…

— Что произошло с мистером Карлссоном? — Голос Эванса сделался колючим, разом утратив всякий намек на добродушие.

— Боюсь, его уступили «Аш-Шабабу» на юге, за деньги. Но вы не волнуйтесь, мистер Гарет. Это же был всего лишь курсант.

Гарет Эванс медленно повесил трубку и уронил лицо в ладони. Миссис Балстроуд, поставив поднос с завтраком, бесшумно удалилась.


Агент Опал сидел между Джаммой и дверью; Проповедник — по другую сторону. Не имея подвески, как у внедорожника, «техничка» взбрыкивала, раскачивалась и подпрыгивала на каждом камне и выбоине. Ехали уже пять часов. Близился полдень, и жара стояла удушающая. Кондиционер у пикапа если когда-то и был, то уже давно приказал долго жить. Проповедник с Джаммой, покачиваясь, дремали. Если б не дерганье, то глядишь, вздремнул бы и Опал, да какое тут…

В какой-то момент Проповедник проснулся и, подавшись вперед, постучал по плечу водителя и что-то сказал на урду. Значение слов стало ясно лишь спустя минуту. Выехав из Марки, «технички» держались колонной; из четырех их машина, в частности, ехала второй. И вот после постукивания по плечу водитель съехал со следа впереди идущей и поехал как бы наискось.

Опал выглянул наружу и повернул голову назад. Третья и четвертая машины повторяли маневр. Сиденья в кабине располагались иначе, чем у «Лендкрузера». Впереди сидел один шофер, а за ним на одной скамейке Проповедник с двумя своими секретарями. Трое телохранителей и сакад Юсуф колыхались в открытом кузове.

С высоты все четыре «технички» смотрелись одинаково; таких пикапов в Сомали восемьдесят процентов. В остальных трех машинах конвоя ехали обычные местные наймиты из Марки. Насчет дронов Опал был подробно осведомлен; в агентской школе «Моссад» они составляли существенную часть программы. Сейчас Опала начало тошнить в окошко.

— Эй, ты что? — насторожился Джамма.

— Да вот, укачало, — между спазмами отозвался Опал.

С той стороны сиденья посмотрел Проповедник.

— Машину я осквернять не дам, — неодобрительно сказал он. — Полезай-ка вон в кузов.

Опал, кивнув, открыл дверцу и высунулся на полкорпуса наружу. Жаркий ветер пустыни обдал лицо и взъерошил волосы. Протянутую к кузову руку ухватил здоровенный пакистанец. После неистовой секунды висения над крутящимся колесом Опала втянули в кузов. Джамма, потянувшись, захлопнул дверцу изнутри.

Опал вяло улыбнулся троим пакистанцам-телохранителям и одноглазому Юсуфу. Они его проигнорировали. Из своего дишдаша Опал вынул то, что ему передали под ветвями казуарин и чем он единожды уже воспользовался. Эту вещицу он и пристроил куда надо.


— Так что будем делать, сэр? — с растущей взвинченностью переспросил оператор. — За кем идти?

Ответ требовался срочно. Стоило беспилотнику увеличить охват, как пустыня начала отдаляться, удерживая четыре машины лишь на периферии картинки. Между тем на одной из «техничек» Ловец уловил какое-то шевеление.

— Что там делает тот крендель? — спросил он. — На пикапе номер два.

— Кажется, вылез продышаться, — ответил мастер-сержант Оурд. — О. Что-то такое напяливает. Бейсболку, сэр. Красную.

— Так, — обрадованно сориентировался Ловец. — Держись за вторым пикапом. Остальных в игнор: это обманки. Все внимание на номер второй.

Камера надвинулась на вторую машину, взяв ее в центр фокуса. Пятеро человек в кузове становились все отчетливей и крупнее. На одном сидела красная бейсболка. Слабо, но все-таки вырисовывались символы: «I ♥ NEW YORK».

— Боже тебя благослови, Опал, — с чувством выдохнул Ловец.


Своего коллегу, британского атташе по обороне, Ловец подловил по его возвращении с семикилометровой пробежки по проселку вокруг родного Икинхема. Было восемь утра. Атташе был полковником в отставке, а до нее служил в Восемьдесят второй воздушно-десантной дивизии, тех самых «Клекочущих орлах». Вопрос Ловца был короток и прост.

— Ну да, я его знаю, — ответил атташе. — Парень дельный.

— У тебя есть его личный телефон?

Атташе через скроллинг в «блэкберри» надиктовал номер. Не прошло и минуты, как Ловец уже был с этим генерал-майором на проводе и просил о встрече.

— Девять часов, у меня в офисе, — назначил тот время и место.

— Буду, — сказал Ловец.

Офис начальника спецназа британской армии находится в казармах на Олбани-стрит, в элегантном жилом районе близ Риджентс-Парк. От дороги комплекс зданий отделяет трехметровая стена, двойные ворота в которой охраняются часовыми и редко когда открываются посторонним.

Ловец, одетый в штатское, приехал туда на такси, которое по прибытии отпустил. Часовой внимательно изучил его посольский пропуск с указанием воинского звания и сделал звонок, после чего провел прибывшего на территорию. Там его встретил еще один солдат и сопроводил в главное здание, где на втором этаже в конце коридора и располагался кабинет начальника СБА.

Оба, и хозяин, и гость, были примерно одного возраста. Оба смотрелись подтянуто, в хорошей спортивной форме. Британец был на два звания старше подполковника, и хотя за столом он сидел в рубашке с короткими рукавами, его китель на вешалке украшали красные петлицы высшего командного состава. От обоих веяло непередаваемым духом обстрелянности в боях, причем далеко не в одном.

Послужной список Уилла Чемни начинался в гвардии, откуда его перевели в полк воздушного спецназа. Здесь он прошел жесточайший отбор и три года прослужил командиром подразделения в Шестнадцатом парашютно-десантном отряде.

В Полку, как его здесь запросто называют, офицер (или «Руперт») по назначению на свою должность возвратиться не может, его сюда должны пригласить. И Чемни пригласил, он возвратился сюда уже командиром отряда как раз перед началом войсковой операции в Косово, а затем отбыл на заваруху в Сьерра-Леоне.

Он служил в парашютно-десантной части особого назначения, участвовал в спасении группы ирландских солдат, захваченных на своей базе среди джунглей толпой бесчинствующих повстанцев, любимым занятием которых было отсекать пленным конечности. «Вестсайдская братва», как кичливо именовали себя эти сидящие на наркоте отморозки, лишилась тогда за час свыше сотни своих молодчиков и кое-как унесла ноги в чащобу. В свой третий заход на базу парашютистов в Херефорде Чемни командовал уже самим Полком в звании, соответственно, полковника.

На момент этой встречи Уилл Чемни управлял четырьмя элитными подразделениями спецназа: парашютно-десантным, Особой лодочной службой, группой поддержки сил спецназа, а также полковой группой разведки и рекогносцировки. Из-за большой гибкости офицерских назначений в спецназе он между тремя командировками в Херефорд успел покомандовать еще и британским штурмовым отрядом парашютистов-десантников в афганском Гильменде.

О Ловце он слышал; знал, что тот в городе, и знал зачем. Хотя задача по устранению Проповедника лежала на СОТП, в сущности это уже давно была совместная операция. Как-никак этот злодей спровоцировал четыре убийства и на британской земле.

— Чем могу сгодиться? — деловито осведомился Чемни после рукопожатия и обычных приветствий.

Ловец объяснил. На это ушло некоторое время. Нужна услуга; доступ к закрытой информации и техническая поддержка — не вопрос. Начальник СБА слушал молча. Заговорил он сразу по делу:

— Сколько у нас в распоряжении времени?

— Подозреваю, до завтрашнего рассвета, не больше. А между Британией и Сомали разница в три часовых пояса. Там сейчас чуть за полдень. Его надо накрыть сегодня же ночью, или мы снова его упустим, на этот раз уже бесповоротно.

— Вы его отслеживаете беспилотником?

— Как раз в эти минуты над ним кружит дрон. Думаю, у них в пути будет остановка на ночлег. Ночи там длинные, по двенадцать часов. Шесть к шести.

— А ракеткой прихлопнуть не пробовали?

— Увы, исключено. Там с ним в свите израильский агент, который помогает нам. Его нужно вызволить оттуда живым. Если мы его потеряем, «Моссад» будет недоволен. И это мягко сказано.

— Не удивлен. Таких лучше не злить. Ну а от нас чего бы вы хотели?

— Следопытов.

Генерал медленно возвел бровь:

— ЗАПНИ?

— Мне кажется, это единственное, что может сработать. У вас кто-нибудь из Следопытов присутствует в том квадрате?

Пожалуй, самый малоизвестный из известных контингентов британских вооруженных сил, Следопыты, помимо этого, подвид еще и самый малочисленный. Набираются в основном из парашютно-десантных частей и, будучи уже превосходно вымуштрованными, проходят переподготовку, суровую до изнеможения.

Действуют они шестью группами по шесть человек. Даже с командой поддержки их общая численность не превышает шестидесяти, а видеть их никто не видит. Действовать могут за много миль впереди регулярных частей — так было в 2003 году при входе в Ирак, когда они продвигались в ста километрах впереди американских передовых постов.

На земле они используют укрепленные, с минимальной начинкой «Лендроверы» в кремово-полосатом камуфляже пустыни, именуемые из-за цвета «креманками». Боевой экипаж группы составляют всего две «креманки», по трое бойцов на машину. Сбрасываются они с большой высоты — своего рода затяжной прыжок с низким раскрытием парашюта, отсюда и ЗАПНИ. Или же высадка над зоной боевых действий происходит в режиме БОВРА (большая высота / высокое раскрытие) — то есть парашют раскрывается сразу после сброса «креманок» с самолета, после чего экипаж, лавируя куполом, миля за милей скользит по наклонной в глубь вражеской территории и приземляется на манер воробушка.

Генерал Чемни повернул к себе компьютерный экран и несколько секунд настукивал по клавиатуре. Затем изучающе поглядел в плазменную панель.

— По совпадению, у нас есть подразделение в Тумраите. Заканчивает курс освоения пустыни.

Тумраит — место знакомое, авиабаза в пустыне Омана. В 1990–1991 годах служила опорным пунктом во время первой иракской кампании против армии Саддама Хуссейна. А ну-ка, прикинем… На спецназовском «Геркулесе С-130» оттуда примерно четыре часа лета до Джибути. А там — крупная американская база.

— Какие инстанции нужно пройти, чтобы эта группа попала к дяде Сэму?

— Инстанции высокие, — ответил генерал, — самые что ни на есть. Мне думается, вплоть до премьер-министра. Если «добро» дает он, то все просто берут под козырек. Ну а так будут отфутболивать от эшелона к эшелону.

— А кто вернее всех мог бы убедить премьер-министра?

— Ваш президент, — пожал плечами генерал.

— Допустим, ему это удается; дальше что?

— Дальше приказ пойдет по цепочке вниз. К секретарю по обороне, к шефу по оборонному ведомству, от него — к генералитету, затем к начальнику штабов, от него ко мне. Ну а я уже занимаюсь конкретикой.

— Это может занять весь день. Какое там: всю неделю. А у меня и дня нет.

Начальник СБА призадумался.

— Можно сделать так. Парни все равно летят домой, через Бахрейн и Кипр. Я бы мог, скажем, отправить их на Кипр через Джибути. — Он посмотрел на часы. — Сейчас в Сомали примерно час дня. Если они снимутся с якоря через два часа, в Джибути приземлятся перед закатом. Их у вас там можно будет приветить и дозаправить?

— С распростертыми объятиями.

— Фирма платит?

— Сполна.

— Ну а дать инструктаж? Фотографии, цели?

— Лично прилечу. У меня в Нортхолте дежурит служебный «грумман».

Генерал Чемни широко улыбнулся.

— Только так перемещаться и надо.

Оба, чувствовалось, провели много часов на твердых, как камень, скамейках в тряских транспортниках.

— Ну что, я пошел, — сказал, поднимаясь, Ловец. — Еще звонков уйму надо сделать.

— Ну а я направлю, куда надо, «геркулес», — кивнул начальник СБА. — Провожать не пойду, дел тоже хватает. Удачи.

Через полчаса Ловец был уже снова в посольстве. Там он, влетев к себе в кабинет, приник к экрану, транслирующему изображение из Тампы. «Техничка» Проповедника все так же пылила по кремово-охристой пустыне. Пять человек болтались в кузове, из них один в красной бейсболке. На часах было одиннадцать — это в Лондоне. В Сомали сейчас два часа дня, а в Вашингтоне всего шесть утра. Грэй Фокс еще спит. Ну да ничего, разбудим; отсыпаться будем на том свете. Ловец позвонил. Сонный голос на том конце отозвался с седьмого гудка.

— Чего ты хочешь?! — рявкнул он, едва прознав об утренних событиях в Лондоне.

— Убедительная просьба: попросите президента обратиться к британскому премьер-министру насчет этой скромной услуги. А также, чтобы наша база в Джибути оказала полное содействие.

— Придется поднимать адмирала, — вздохнул Грэй Фокс, имея в виду командующего ОКСО.

— Он моряк, ему к побудкам не привыкать. Скоро у вас семь, как раз время утренней разминки. Как поднимет трубку, попросите, чтобы он поговорил со своим другом в Лондоне насчет этой услуги. На то ведь она и дружба, верно?

Надо было сделать и еще кое-какие звонки. Пилоту «груммана» в Нортхолте Ловец сказал подготовить план полета на Джибути. В посольском гараже под Гросвенор-Сквер он заказал себе машину в Нортхолт, время выезда через полчаса.

Последний звонок был в Тампу, штат Флорида. Не будучи асом в электронике, Ловец тем не менее знал, чего хотел, а также о выполнимости своего желания. Из кабины «груммана» ему нужна была связь с бункером, управляющим полетом дрона над сомалийской пустыней. Картинку на джете видеть было нельзя, но достаточно и постоянного мониторинга продвижения пикапа через пустыню, а также места его конечной остановки.

В пункте связи базы на Джибути ему нужна была прямая связь, со звуком и изображением, с бункером под Тампой. А еще, чтобы Джибути оказывала полную поддержку и ему, и прибывающим британским десантникам. Благодаря главенству ОКСО в вооруженных силах США всем этим он мог располагать.


Звонок от командующего ОКСО президент США принял после душа, вслед за утренней тренировкой.

— Зачем они нам? — была его первая реакция на изложенную просьбу.

— Речь идет о мишени, сэр, которую вы обозначили весной. Человек, обозначенный тогда как Проповедник. Это он явился вдохновителем восьми убийств на американской земле, плюс побоища персонала ЦРУ в рейсовом автобусе. Теперь мы точно знаем, кто он и где именно находится. Но к рассвету, если не принять мер, он, скорее всего, скроется.

— Я помню его, адмирал. Но до того рассвета еще почти сутки. Мы что, не можем за это время перевести туда свои собственные силы?

— В Сомали сейчас уже не рассвет, мистер президент. Там почти закат. Между тем британские коммандос как раз находятся в том оперативном квадрате. Точнее, поблизости. Они проходили там полевую отработку.

— Мы не можем использовать ракету?

— В свите террориста находится агент дружественной нам разведки.

— То есть нужен непременно ближний бой?

— Это единственный вариант, сэр. То же самое утверждает офицер, ответственный за операцию.

Президент в задумчивости смолк. Как политик он знал: услуга создает своего рода задолженность, а долги рано или поздно взыскиваются.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я сделаю звонок.

Британский премьер находился у себя в кабинете на Даунинг-стрит. Был час дня. По устоявшейся привычке он в это время подкреплялся легким салатом и через Парламент-Сквер отправлялся в Палату общин. После этого для входящих звонков он становился недосягаем. Его личный секретарь принял звонок на коммутаторе в приемной и, прикрыв трубку рукой, сообщил:

— Президент Соединенных Штатов.

Оба, и президент, и премьер, были хорошо меж собой знакомы и поддерживали отношения на личном уровне — вещь не сказать чтобы жизненно необходимая, но крайне полезная. У обоих были стильные жены, молодые семьи… Последовал обычный обмен приветствиями, любезными расспросами о чадах и домочадцах. Незримые операторы в Лондоне и Вашингтоне фиксировали каждое слово.

— Дэвид, у меня к тебе небольшая просьба.

— Выкладывай.

Американский президент уложился в пяток предложений. Честно говоря, странноватое это обращение застало премьера врасплох. Разговор проходил по громкой связи; секретарь кабинета, этот самый старший госслужащий в стране, следил за обменом фразами искоса. Бюрократы ненавидят сюрпризы. Это первое. А второе: надо всегда обдумывать возможные последствия. Высадка в чужой стране десанта, даже небольшого, может быть расценена как акт агрессии. Но, с другой стороны, под кем сейчас эти безвестные сомалийские пустыни? Назовете по имени? То-то и оно. Однако секретарь на всякий случай все же поднял палец. Мол, не мешает поостеречься.

— Мне надо кое с кем проконсультироваться, — сказал премьер в трубку. — Я перезвоню минут через двадцать. Честное скаутское, — пошутил он напоследок.

— Это может оказаться очень небезопасным, — сказал секретарь кабинета. Он имел в виду, само собой, не опасность для коммандос, а возможные перипетии в международных отношениях.

— Дайте мне по очереди начальника штабов, а затем шефа Шестого.

Первым трубку взял профессиональный военный.

— Да, проблема мне известна, суть просьбы — тоже, — отрапортовал он. — Мне с час назад доложил Уилл Чемни.

Ему оставалось лишь предполагать, что премьер знает своего начальника спецназа по имени.

— Ну, так что? Какие будут мнения?

— Скажу с уверенностью: задача посильная. При условии, что парни перед тем, как приступить к заданию, получат детальный инструктаж. Его Кузены берут на себя. Ну а если у них наверху беспилотник, то мишень оттуда должна быть видна как днем.

— Где у нас сейчас Следопыты?

— Над Йеменом, в двух часах от американской базы в Джибути. Там они приземлятся и дозаправятся. Затем им будет дан полный инструктаж. Если старшего в группе все устроит, он доложится в Олбани Уиллу Чемни и запросит «зеленый свет». Ну а свет, понятное дело, может исходить только от вас, господин премьер.

— Дам в пределах часа. Политическое решение, разумеется. А уж решения технические принимать вам, докам. Сейчас я делаю еще два звонка, а затем выхожу на связь повторно.

Человек от СРС, или МИ-6, или просто Шестого, оказался не шефом, а Адрианом Гербертом.

— Шеф в отъезде, господин премьер. Зарубежная поездка. Но это дело с нашими друзьями я веду сам, на протяжении уже нескольких месяцев. Чем могу служить?

— Вы знаете о запросе американцев? Им нужен в помощь наш отряд Следопытов.

— Да, господин премьер, — ответил Герберт. — Мне это известно.

— Каким таким образом?

— У нас очень активно работает прослушка, господин премьер.

— А, вот как… Вы в курсе, что американцы не могут использовать ракету, потому что в свите того террориста присутствует западный агент?

— Да, в курсе.

— Он из наших?

— Агент? Нет.

— Вы можете сообщить еще какие-то детали?

— К закату там еще, вероятно, появится офицер шведского торгового флота — заложник, — так что свита прирастет в числе.

— Откуда у вас, черт возьми, все эти сведения?

— Работа такая, господин премьер, — сказал Герберт, а сам мысленно сделал пометку: миссис Балстроуд премировать.

— И какая стоит задача? Отбить тех двоих? Поразить мишень?

— Это вопрос военных, господин премьер. Такие вещи мы оставляем за ними.

Британский премьер-министр был не из тех политиков, кто не учитывает политическую выгоду. Если британские Следопыты вызволят шведского офицера, шведы окажутся весьма благодарны. Благодарность может достичь ушей короля Карла Густава, который в свою очередь сможет упомянуть о том королеве Елизавете. Неплохо, совсем неплохо. Ни в коем случае не повредит.

— От себя даю «зеленый свет», — спустя десять минут сообщил он начальнику штабов. — Полагаюсь на компетентность нашего военного командования, которому вверяю судьбу операции.

После этого он перезвонил в Овальный кабинет.

— Ну, что, — непринужденно сказал он американскому президенту. — Даю «добро». Если военные считают, что справятся, то давайте, берите моих Следопытов.

— Спасибо, — ответил голос из Белого дома. — Я этого не забуду.


Пока в эфире звучали разговоры между Лондоном и Вашингтоном, «грумман» вошел в воздушное пространство Египта. Египет, за ним Судан, а там начнется снижение в сторону Джибути.

Снаружи на высоте одиннадцати километров небо по-прежнему синело, но над западным горизонтом солнце уже представляло собой багровый полыхающий шар. В Сомали оно и вовсе уходило за край неба. У Ловца в наушниках раздался голос из далекой Тампы:

— Полковник, они остановились. «Техничка» заехала в какую-то крохотную деревушку посреди пустынной местности, на линии между побережьем и эфиопской границей. Представляет собой горстку из дюжины, может чуть больше, глинобитных домишек с несколькими деревцами и козьим прудом. У нас даже названия ей нет.

— У вас есть уверенность, что дальше они не двинутся?

— Похоже на то. Вон вылезают, потягиваются. У меня тут зум хороший, ближним планом. Вон одна из мишеней разговаривает с селянами. А вот парень с красной бейсболкой. Он ее недавно снял… Погодите-ка… Ага, вон с севера подтягиваются еще две «технички». А солнце уже совсем низко.

— Запеленгуйте деревню на «джи-пи-эс». Пока не перешли на инфракрасное наблюдение, сделайте при свете серию картинок в различном масштабе и максимальном количестве ракурсов. А затем скиньте их на узел связи базы в Джибути.

— Слушаюсь, сэр. Сделаем.

Со стороны кабины подошел второй пилот.

— Полковник, с нами сейчас связались из Джибути. Там только что совершил посадку из Омана британский «Геркулес С-130».

— Скажите, чтобы им там был и стол, и дом. Ну и, понятно, дозаправка «геркулеса». Бриттам передайте, что я на подлете. Сколько, кстати, до прибытия?

— Только что пролетели Каир, сэр. Еще часа полтора до взлетной полосы.

А солнце снаружи все опускалось. За считаные минуты Южный Судан, восточную Эфиопию и все Сомали окутала непроглядная, безлунная ночь.

Глава 15

Днем пустыни подобны адовым печам, а ночью — холодильникам, но расположенный на берегу теплого Аденского залива Джибути может похвастаться мягкостью климата. У трапа «груммана» Ловца встречал полковник американских ВВС, присланный командиром базы поприветствовать гостя и проводить его в командный пункт. На полковнике была легкая тропическая форма с камуфляжными пятнами. Следуя за ним по бетонке, Ловец блаженно дивился благоуханности ночи. Под операционный блок было отведено две отдельных комнаты.

От верховного начальства из США командиру базы было известно лишь то, что для проведения секретной операции по линии ОКСО прибывает офицер СОТП, которому надлежит оказать все возможное содействие. Ну, и еще — что звать его полковник Джеми Джексон (Ловец избрал это имя потому, что имел на него все подтверждающие бумаги).

По пути прошли мимо «геркулеса» британских ВВС с характерными кругляшками на хвосте (единственные опознавательные знаки; номеров нет). Ловцу было известно, что самолет относится к Сорок седьмой эскадрилье королевского воздушного десанта. Иллюминаторы воздушной машины теплились светом: летный экипаж по прибытии решил остаться на борту и попить настоящего чая, а не какой-то там американской бурды.

Прошли под его крылом, миновали ангар, жужжащий голосами наземного персонала, и попали в командный пункт. Часть «всемерной поддержки» гостей состояла в радушном приеме шестерых грубоватого вида британских десантников, которые находились здесь же, вдумчиво разглядывая на стене экранные изображения.

Обрадованный появлению начальства американский мастер-сержант (судя по петличкам, специалист связи) вскочил, вытянувшись в салюте. Ловец на входе тоже козырнул.

Первое, что Ловец обнаружил при взгляде на шестерых бриттов, это то, что на их камуфляже нет ни погонов, ни других знаков отличия. Лица и руки у них загорелы до смуглоты, лица небриты, волосы взъерошены. Исключение составлял один с головой лысой, как бильярдный шар.

Между тем кто-то из них был в звании младшего офицера и считался командиром. Интересоваться напрямую было бы бестактно, проще выяснить по ходу дела. К которому Ловец с ходу и приступил.

— Джентльмены, я полковник Джеми Джексон из морской пехоты США. Ваше правительство в лице премьер-министра любезно согласилось, чтобы вы сегодня ночью оказали нам услугу, что при вашей выучке и компетенции не составит труда. Речь идет о небольшой секретной операции. Кстати, кто тут у вас за старшего?

Если Ловец полагал, что при упоминании премьер-министра отрядик блаженно преклонит колена, то он, видимо, не на тех нарвался. Один из шестерых шагнул вперед. В его голосе, когда он заговорил, чувствовались годы учебы в дорогом закрытом пансионе, сугубо частном (заведения, которые британцы с присущим им талантом выдавать одно за другое именуют «публичными школами»).

— Это я, полковник. Звание капитан, имя Дэвид. У нас в команде фамилии, звания и козыряния не в ходу. Исключение, само собой, перед королевой.

Сравниться с благообразной седой леди из Букингемского дворца Ловец не мог никак, поэтому сказал:

— Вот и хорошо. Чем козырять чинами, лучше сосредоточиться на деле. А меня зовите просто Джеми. Ну что, Дэвид, знакомь со своими ребятами.

Остальная пятерка состояла из двоих сержантов, двоих капралов и одного рядового (у Следопытов звания вслух не произносятся, но для американского полковника все же сделали исключение). Каждый имел свою специальность. Пит был сержантом и медиком, причем уровня далеко не ординарного. Бэрри тоже был сержантом, а также специалистом по всяким типам оружия. Смотрелся он как плод любовной страсти носорога и танкетки: здоровенный — два с лишним метра, — и твердый во всех местах. Из капралов один звался Дей (по-валлийски «чародей») и отвечал за связь, а с собой носил образчики своего чародейства, помогающие Следопытам после приземления поддерживать контакт, как оказалось, и с Джибути, и с Тампой. Более того, при нем был еще и видеоэкранчик, позволяющий видеть все, что видит сверху дрон.

Лысого звали, разумеется, Кудряшом, и был он механиком-водителем с намеками, можно сказать, на гениальность.

Самым младшим по возрасту и званию был Тим. В свое время он пришел из службы снабжения, а теперь был специалистом по всевозможным типам взрывчатки, а также по разминированию.

Перед мастер-сержантом стоял большой экран, который в точности передавал все, что видел человек, контролирующий дрон с базы ВВС «МакДилл» под Тампой. Мастер-сержант подал Ловцу гарнитуру с наушником и микрофоном.

— Говорит полковник Джексон с базы в Джибути, — сказал Ловец. — Тампа, слышите меня?

На протяжении полета, до самого снижения, он постоянно был на связи с мастер-сержантом Оурдом. Но за восемь часовых поясов к западу смена в Тампе поменялась. Теперь голос был женским — густая южная тянучка, патока на тростниковом сахаре.

— Тампа слышит, сэр. За пультом специалист Джейн Олбрайт.

— Джейн, что там у вас? Докладывайте.

— Незадолго до захода солнца цель прибыла в мелкую деревушку посреди пустыни. Мы сосчитали всех, кто вылез из «технички»: пятеро в открытом кузове, из них один в красной бейсболке. Еще трое находились внутри машины. Их вожака поприветствовал кто-то вроде здешнего старейшины, после чего дневной свет стал гаснуть и силуэты перешли в тепловые инфракрасные пятна. Но с самым последним светом с севера подъехали еще два пикапа. В них находилось восемь человек, причем один из них передвигался с трудом и его с боков волокли двое. Судя по светлым волосам, это, похоже, и был пленник. Буквально за минуту наступила темнота; при этом один из тех, кто приехал с южной группой, примкнул к северной. С ней остался и пленник. Судя по красным тепловым сигналам, они разместились в двух домиках по обе стороны от центральной площади, где поставили все три машины. С остыванием двигателей пятна там исчезли. Из обоих тех домов, похоже, никто не выходил. Единственные из оставшихся тепловых сигналов исходят со стороны козьего прудка; он находится чуть в стороне от деревенской площади. Еще несколько пятнышек поменьше — это, по-видимому, собаки.

Поблагодарив оператора, Ловец подошел к стене, куда проецировались изображения. Деревня в реальном времени изучалась новым заступившим на дежурство беспилотником. У этого RQ-4 запас полетного времени составлял тридцать пять часов — больше чем достаточно, — а своим радаром с синтезированной апертурой и электрооптической инфракрасной камерой он ухватывал внизу любое, даже мельчайшее, движение.

Несколько минут Ловец меж темных квадратов домов рассматривал красноватые точки собак.

— Дэвид, какое у вас есть средство от собачьего лая?

— Против псов? Пуля.

— Громковато.

— Мы не промахиваемся.

— Один завизжит, остальные с лаем разбегутся, — с сомнением вздохнул Ловец и, повернувшись к мастер-сержанту, сказал: — Надо послать кого-нибудь в медпункт. Попросить там самых сильного и быстродействующего снотворного, желательно съедобного. А на продовольственном складе взять несколько упаковок сырых стейков.

Сержант взялся за телефон. Следопыты переглянулись. Ловец тем временем подошел к фотоснимкам, сделанным на последнем издыхании дня. Домишки из местного песчаника фактически полностью сливались с песчаными наносами пустыни; на расстоянии сложно различить даже днем. Вокруг торчало несколько чахлых деревьев, а по центру деревенской площади находился источник жизни деревеньки — колодец.

Тени под заходящим солнцем стелились с востока на запад длинными указующими перстами. Отчетливо были видны три «технички», припаркованные рядышком возле колодца. Вокруг них торчали фигуры, но было их явно не шестнадцать; скорее всего, некоторые уже разбрелись по домам. Снимков было восемь, с разных углов, но все на одну тему. Польза от них состояла в том, что можно было выверить наиболее оптимальный угол броска — с юга.

Ближе в эту сторону стоял дом, где разместилась группа из Марки, а от него в пустыню выходил проулок. Ловец подошел к подробной топографической карте, пришпиленной рядом со снимками. Кто-то позаботился обозначить на ней красным крестиком место предстоящей высадки в пустыне. Вокруг себя Ловец собрал шестерых Следопытов и с полчаса выкладывал свои наблюдения, выводы и задумки. О многом до его прибытия догадались и сами Следопыты.

Понятно, что им сейчас за какие-то три часа, буквально на ходу, приходилось усваивать детали, на проработку которых обычно уходят дни кропотливых изучений. Он глянул на часы: девять вечера. До полуночи надо уже быть в воздухе.

— Предлагаю, чтобы мы скинулись на пять кликов к югу от цели, а там дальше скачок, — подвел итог Ловец.

В британском армейском сленге он разбирался неплохо: «клик» значит «километр», «скачок» значит «марш-бросок». Так что бритты должны понять. И они поняли.

— Ты сказал «мы», Джеми, — поднял бровь капитан.

— Так точно. Я сюда, Дэвид, за тысячи миль летел не для наставлений. Руководство за тобой, но прыгаю я с вами вместе.

— Пассажиров у нас брать не принято. Если только он, понятно, не в тандеме. То есть в пристежке к Бэрри.

Ловец поглядел на стоящего рядом дылду. Не хватало еще сквозь семикилометровую толщу промозглой мглы лететь пристегнутым к этому человекообразному мастодонту.

— Дэвид, я не пассажир. Я морпех-разведчик. За мной бои в Ираке и Афганистане, погружения на глубину и затяжные прыжки. Меня ты можешь бросать куда угодно, но приземляться я буду со своим собственным парашютом. Это понятно?

— Понятно.

— На какой высоте думаете скидываться?

— Восемь семьсот.

Разумно. На такой высоте рев четырех турбовинтовых «эллисонов» практически не слышен, или, на худой конец, сходит для стороннего уха за плывущий где-то в вышине авиалайнер. Если вдвое ниже, это, конечно, уже наталкивает на разные мысли. У самого Ловца, правда, максимальная высота прыжка составляла пять двести, а это не одно и то же. На пяти километрах термальная одежда и баллон с кислородом не требуются, а вот на девяти — однозначно да.

— Ну что, — сказал он, — тогда действуем.

Дэвид попросил самого младшего, Тима, сходить в «геркулес» и принести всякие нужные причиндалы. Следопыты всегда берут с собой в дело дополнительную экипировку, а поскольку нынче после двухнедельной практики в Омане они думали, что возвращаются домой, то кое-какая полезная оснастка осталась у них в трюме «геркулеса». А при высадках без нее нельзя.

Через какое-то время Тим возвратился с тремя техниками в рабочих комбезах. Один из них тащил запасной БТ-80 — парашют французского изготовления, который у Следопытов в неизменной чести. Как и во всех силах особого назначения Британии, за ними значилась привилегия выбора для себя всего лучшего из того, что производится в мире.

Помимо французского парашюта, в эту амуницию входили американская штурмовая винтовка М4, бельгийский тринадцатизарядный «браунинг» в качестве оружия ближнего боя, а также боевой нож британского десантника «ка-бар».

У связиста Дея это была тактическая спутниковая рация PRC-152 американского производства — компактная, переносная — и британский оптический сенсор «Файерсторм» с функцией видеосвязи.

До взлета оставалось два часа. Семеро человек в операционном блоке неторопливо облачались, слой за слоем навешивая на себя оснастку, словно средневековые рыцари доспехи, сберегающие жизнь, но стесняющие движения.

Ловцу подыскали парашютные ботинки. По счастью, роста он был среднего, а потому и одежда, и амуниция подходили ему без проблем. В дополнение все навесили на себя рюкзаки Бергена с очками ночного видения, водой, боеприпасами и разными вспомогательными прибамбасами.

Во всем этом занятии им помогали трое так называемых парашютных диспетчеров. Подобно оруженосцам в старину, они готовили и сопровождали своих рыцарей-Следопытов буквально до края пандуса, прихваченные карабинами на случай соскальзывания, и провожали их взглядом в тот момент, когда те срывались в ревущую темноту.

Для пробы лямки БТ-80 и «бергена» — один на груди, другой на спине — они натянули так, что защипало кожу. Затем стволами книзу надели карабины, натянули перчатки, подсоединили к кислородным баллонам шлемы. Ловец с удивлением отметил, насколько последние похожи на его мотоциклетный шлем, с той разницей, что внизу здесь бородой свисает резиновая кислородная маска, а очки больше напоминают маску аквалангиста. Затем всё в обратном порядке поснимали.

Десять тридцать. Взлетать надо было не позднее полуночи: между базой в Джибути и тем пятачком в сомалийской пустыне, откуда предстояло совершить бросок, лежало ровно восемьсот километров. Два часа летного времени и еще два на марш-бросок к цели. В четыре утра у врагов будет самый глубокий сон и самая медленная реакция. Своим шестерым товарищам Ловец дал последний перед вылетом инструктаж.

— Главная цель — этот вот человек, — указал он на компактных размеров портрет. Все внимательно вгляделись, запоминая лицо, которое через шесть часов должно неизбежно предстать перед их очками ночного видения в затхлой сомалийской лачуге. На портрете, правда, было лицо загримированного Тони Суареса, сейчас наверняка благополучно проматывающего свой гонорар под калифорнийским солнышком, в одиннадцати часовых поясах к западу отсюда. Но лучшей картинки сейчас в распоряжении не было.

— Это один из, так сказать, верховных жрецов «Аль-Каиды»; матерый убийца, так и пышущий ненавистью к обеим нашим странам.

Ловец вернулся к фотоснимкам на стене.

— Он прибыл из Марки, с юга страны, где территория «Аш-Шабаб». Приехал на пикапе-«техничке», вот на этой. На момент прибытия их было восемь, но проводник-северянин затем перебрался к своим — об этом чуть позже. На данный момент его группа состоит из семи человек. Но среди них один человек сопротивления не окажет. Это иностранный агент, который работает на нас. Он будет смотреться подобным образом.

Ловец произвел еще одно фото — увеличенное лицо Опала, смотрящего вверх с подворья Марки прямо в объектив беспилотника. На голове у Опала сидела красная бейсболка.

— Если повезет, он заслышит стрельбу и нырнет в укрытие, под какой-нибудь топчан. Хорошо, если догадается еще и напялить эту вот бейсболку. Он нам сопротивления не окажет. В него не стрелять ни при каких обстоятельствах. Таким образом, их останется шестеро. Ну а уж эти будут драться свирепо.

Следопыты вобрали и запомнили темное лицо эфиопа.

— Босс, а как быть с той, другой группой? — спросил бритый наголо механик Кудряш.

— Дельный вопрос. Дрон пронаблюдал, что наша мишень со своей свитой остановилась в доме на южной стороне деревенской площади. Через площадь расположилась группа, на встречу с которой они прибыли. Это пираты с севера. Все из клана Сакад. А с собой у них заложник в виде молодого курсанта торгового флота Швеции. Вот он.

Ловец продемонстрировал последний снимок. Он попал ему от Адриана Герберта из СРС, а к тому пришел через миссис Балстроуд. Снимок был сделан с его курсантского удостоверения, а отослан в Англию его отцом Харри Андерссоном. На снимке симпатичный блондинистый юноша в форме курсанта торгового флота чистым взором смотрел в объектив фотоаппарата.

— Он-то здесь какими судьбами? — подивился Дэвид.

— Он — приманка, на которую мы выманили сюда мишень. Этот тип хочет купить паренька у пиратов и привез с собой для этого миллион долларов. Возможно, обмен уже состоялся, и тогда паренек находится в доме у мишени, а миллион долларов — через площадь. Или же он намечен на утро, перед отъездом. Каким бы ни был расклад, ищите глазами белокурую голову и не вздумайте по ней выстрелить.

— А что, интересно, наша мишень думает с этим курсантом делать? — задал вопрос дылда Бэрри.

Ловец предварительно взвесил ответ. Врать нужды нет, надо лишь соблюдать принцип разумной достаточности.

— Сакадам с севера, которые пару месяцев назад захватили шведский корабль, сказано, что мишень думает отрезать парню голову прямо перед камерой. Чтобы показать это нам, то есть Западу.

В комнате стало очень тихо.

— Ну а пираты, они тоже будут сражаться? — снова подал голос Дэвид, капитан.

— Безусловно. Только мне кажется, проснутся они от нашей стрельбы слегка затуманенными, обкушавшись накануне ката. От него люди обычно или совеют, или впадают в буйство.

— Если мы пустим им по окнам длинную очередь, они могут решить, что это не кафиры-десантники свалились им на голову, а что стреляют их единоверцы-партнеры, думая или умыкнуть на дурняк пленника, или отобрать свои деньги. Было бы неплохо, чтобы они рванули через открытую площадь.

— Сколько их там, босс, этих пиратов?

— Когда они на закате вылезали из тех двух «техничек», мы насчитали восьмерых.

— То есть всего неприятелей четырнадцать?

— Да, и хорошо бы, чтоб половина из них уже изначально не встала из горизонтали в вертикаль. Пленных тоже не брать.

Бритты вшестером сгрудились возле снимков, портретов и карт и приглушенно засовещались. До Ловца доносились слова вроде «отмычки» и «лампочки». Первое, безусловно, относилось к кумулятивному заряду, вмиг срывающему амбарные замки, второе — к осколочной гранате, дополнительно начиненной поражающими элементами. Пальцы тыкали в различные точки на фотоснимках деревни в гаснущих лучах света. После десяти минут обсуждения шестерка расступилась, и оттуда с широкой улыбкой подошел молодой капитан.

— Годится, — вынес он решение. — По коням.

Ловец понял: они дают свое согласие на участие в этой операции, запрошенной президентом США и санкционированной их премьер-министром.

— Отлично, — сказал он единственное, что пришло в голову.

Из операционного блока все вышли наружу, под благоухание ночного воздуха. Пока Следопыты вникали в детали задания, трое парашютных диспетчеров работали не покладая рук. В клине света из открытой двери ангара стояли в ряд все семь собранных комплектов амуниции. Именно по этой линии семерке надлежало взойти в чрево «геркулеса», и в этом же (только обратном) порядке выброситься в ночь на высоте восьми с половиной километров.

С помощью своих «оруженосцев» они начали влезать в экипировку. Старший из диспетчеров — сержант-ветеран, известный исключительно как Иона, — с особым тщанием приглядывал за Ловцом.

Последнему, прибывшему сюда в легкой тропической форме американского полковника-морпеха, в которую он переоделся в «груммане», было рекомендовано натянуть поверх парашютный комбинезон с камуфляжем пустыни, такой же, как у всех остальных. Затем слой за слоем начали навешиваться «веса».

Иона взнуздал ему на спину тридцатикилограммовый парашют и обстоятельно застегнул набор широких крепежных лямок. Приспособив к месту, он взялся их затягивать, да так, что казалось, хрустят ребра. Две главных смыкались внизу в паховой области.

— Смотрите, сэр, чтобы у вас орехи туда не попали, — деловито наставлял Иона. — Парашютист, у которого хозяйство застряло под лямками в момент открывания купола, для семейной жизни считай что уже и не гож. Только для служебной.

— Непременно буду иметь в виду, — отозвался Ловец, и впрямь внимая дельному совету: как бы там чего не подмялось.

Дальше пошло водружение на грудь рюкзаков Бергена. Эти весили сорок кило и тянули в передний крен. Лямки опять же затягивались туже некуда. Но Ловец еще по морпеховской парашютной школе усвоил: это в прямом смысле жизненная необходимость.

С «бергеном» спереди парашютист в прыжке опрокинется на грудь. В итоге купол выкинется со спины и, дернувшись, наполнится воздухом. Если же горе-прыгун запрокинется на спину, то он вмиг угодит в объятия собственного купола и строп, которые в полете надежно его обмотают; наземь грянется лишь завернутая в саван куколка.

Вес «бергена» создается в основном провиантом, водой и боезапасом (запасные магазины для карабина и гранаты). Там же упакованы оружие ближнего боя и очки ночного видения. Чтобы напяливать очки перед прыжком, не ведется и речи: сорвет воздушным потоком.

Иона прикрепил баллон с кислородом и соединительные шланги, подающие живительный газ в маску.

Наконец дело дошло до шлема с плотно прилегающим визором, защищающим глаза от бешеного — двести пятьдесят километров в час — ветра, задувающего во время прыжка. «Бергены» до прыжка сняли.

Наружу из операционного блока вышли уже не люди, а инопланетяне из голливудского блокбастера. Они не шли, а ковыляли, медленно и осмотрительно. По кивку капитана Дэвида все тронулись по бетонке к распахнутому зеву хвостового выхода «геркулеса», ждущему с открытыми дверями и опущенным пандусом.

Кто за кем прыгает, решал капитан. Прыгнуть первым должен дылда Бэрри, просто в силу своей опытности. Далее — Ловец, а сразу за ним — капитан. Из последних четверых замыкающим был один из сержантов, Кудряш, — тоже из бывалых, а потому не нуждающихся в прикрытии у себя за спиной.

Один за другим семеро парашютистов в компании троих диспетчеров валкой походкой взошли по пандусу в трюм «геркулеса». Времени без двадцати двенадцать.

В самолете разместились вдоль ряда красных парусиновых сидений; парашют-диспетчеры в это время продолжали проводить всякие испытания на сработку. В опеку Ионы входили капитан с Ловцом.

Внутри самолета света не было вообще, лишь отражение от дуг над дверями ангара; а когда начал подниматься пандус, стало понятно: сидеть им предстоит в чернильной тьме. Напоследок взгляд ухватил кучу всевозможной другой экипировки, сложенной перед отправкой с учений домой в Англию. У стены между грузом и пилотской кабиной он также разглядел две смутных фигуры: два укладчика парашютов, странствующих со своими десантниками, куда бы те ни летали. В их задачу входило одно: паковка и переупаковка балдахинов со стропами. Оставалось уповать, что парень, чей парашют он сейчас тащит на спине, знает свое дело как надо. Среди парашютистов есть старая поговорка: никогда не ссорься со своим укладчиком.

Иона, потянувшись сверху, откинул верхний клапан парашютного ранца — проверить, на месте ли там два красных хлопчатых шнурка и в нужном ли они положении. В нужном, и пломба целая. Тогда ветеран-сержант королевских ВВС подключил маску Ловца к бортовой кислородной системе и кивнул: а ну-ка. Ловец проверил — маска прилегала герметично — и сделал вдох.

Бодрящий прилив почти чистого кислорода. Этой смесью им предстоит дышать в течение всего набора высоты, чтобы вымыть из крови все следы азота. Это препятствует возникновению кессонки (вскипанию азота в крови при резкой декомпрессии), когда парашютисты очертя голову бросаются вниз, в секунды проходя все мыслимые и немыслимые зоны давления. Вслед за Ловцом Иона то же самое проделал с капитаном.

Снаружи послышался высокий, набирающий силу вой: это ожили четыре турбовинтовых «эллисона». Иона, подавшись вперед, застегнул у Ловца на коленях ремень безопасности. Напоследок он еще раз проверил исправность работы бортового кислородного клапана.

Шум двигателей возрос до рева вместе с тем, как задний пандус с лязгом герметично замкнулся, отрезав последние огни авиабазы Джибути. Тьма в чреве самолета теперь стояла непроницаемая. Иона зажег точечный фонарик, чтобы помочь себе и остальным диспетчерам занять свои места возле стены. «Геркулес» порулил в сторону взлетки.

Сидящие, опираясь спиной о парашютные ранцы, а коленями удерживая перед собой сорокакиловые «бергены», казалось, впали в спячку среди кошмарного грохота и воя моторов и гидравлики (летный экипаж проверял закрылки) и визга топливных инжекторов.

Видеть люди не могли, а только чувствовали, как четырехмоторный тяжеловоз вывернул на главную взлетную полосу, приостановился и как будто припал, а затем прянул вперед. Несмотря на мнимую громоздкость, «геркулес» разогнался быстро, поднял нос кверху и, пронесясь по гудрону метров пятьсот, с резким креном взмыл.

Даже самый непритязательный гражданский лайнер не идет с С-130 ни в какое сравнение. Тише здесь не бывает и не станет, а вот дубак начнет нарастать прямо пропорционально разреженности воздуха. И от утечек эта махина тоже не застрахована. Несмотря на кислород из маски, здесь уже несло авиатопливом с характерной привонью выхлопных газов.

Рядом с Ловцом капитан отстегнул шлем, снял его и надел наушники. Из того же гнезда отходил шнур еще одних, которые он протянул Ловцу.

Иона у передней стенки был уже в наушниках. Ему надо было слышать кабину, чтобы знать, когда начинать готовиться к «времени П», то есть парашютного прыжка. Из кабины в наушники доносились реплики командира британской эскадрильи — легендарной Сорок седьмой, сажающей своих «птиц» на самых опасных и неприспособленных для посадки полосах на свете.

— Проходим через один и четыре, — объявил он в какой-то момент. — Время П минус тридцать. — Значит, до прыжка час сорок минут. — Через какое-то время донеслось: — Выравниваюсь на семи двадцати.

Значит, прошло час двадцать.

Наушники помогали скрадывать шум двигателей, но никак не холод: температура упала почти до нуля. Иона, отстегнувшись, двинулся вдоль трюма, придерживаясь за поручень. Изъясняться голосом было бессмысленно — только жестами.

Подсвечивая себе фонариком, он останавливался перед каждым из семерки и проделывал мини-пантомиму: поднимая руку и растопыривая правую ладонь, большим и указательным пальцами изображал колечко. Получалось как у аквалангистов: «Ты в порядке?» Следопыты откликались в том же духе. Тогда он поднимал правый кулак, дуновением губ его разжимал и поднимал всю пятерню. Скорость ветра в месте посадки ориентировочно пять узлов. Наконец снова поднятый сжатый кулак с четырехкратным раскрытием всей ладони: до времени П двадцать минут.

Он еще не успел завершить свою одиссею, как Дэвид ухватил его за руку и сунул ему в ладонь какую-то плоскую коробочку. Иона, кивнув, осклабился и исчез с коробочкой куда-то в сторону кабины. Возвратившись, он в темноте занял свое место.

Через десять минут Иона снова был здесь и на этот раз вскинул перед семеркой обе пятерни. Все семеро поднялись, развернулись и поставили «бергены» на сиденья, а затем взнуздали свои сорокакилограммовые ноши на грудь и набросили лямки.

Помочь с их затягиванием к Ловцу подоспел Иона, затянув их так, что в голове невольно мелькнуло: сейчас «фанера хрустнет». Хотя надо учитывать: при прыжке скорость падения составляет до двухсот сорока километров, так что ни одна часть поклажи не должна смещаться даже на дюйм. Затем последовало переключение с бортового кислорода на индивидуальные баллоны.

В эту секунду послышался новый шум. Точнее, не шум — шквал музыки. В мощных динамиках самолета он перекрывал даже рев двигателей. До Ловца дошло, что именно Дэвид дал Ионе для передачи в кабину: компакт-диск. Похожий на пещеру трюм С-130 тонул в громовых взвихрениях вагнеровского «Полета валькирий». Это было сигналом: до броска осталось три минуты.

Семерка рассредоточилась вдоль правого борта фюзеляжа, когда похожий на стон вздох разгерметизации дал понять, что началось опускание пандуса. Иона с остальными двумя диспетчерами загодя пристегнулись страховочными фалами, чтобы ненароком не вылететь наружу.

Открываясь, пандус постепенно обнажал кусок темного неба, откуда внутрь рвался поток стремительного ледяного воздуха вместе с вонью авиатоплива и горящего мазута.

Ловец, стоящий вторым после дылды Бэрри, озирал из-за впереди стоящего пустоту. Ничего, кроме вихрящейся тьмы, мертвенного холода, надсадного рева турбин, а надо всем этим беснования валькирий, мечущихся над своей Валгаллой.

Предстояла еще одна последняя проверка. Видно было, что рот Ионы открывается, но не доносилось ни звука. В конце строя Кудряш — замыкающий — проверял экипировку впереди стоящего Тима, убеждаясь, что парашют и кислородный шланг у него не перемыкаются и ничего не нуждается в дополнительной подгонке.

— Седьмой готов! — провопил он.

Иона, видимо, расслышал, потому что кивнул Тиму, который проделал то же самое со стоящим впереди медиком Питом. По строю пошла взаимная проверка. Ловец почувствовал сзади хлопок по плечу и проделал то же самое с впереди стоящим Бэрри.

Перед дылдой Бэрри, самым передним, стоял Иона и придирчиво осматривал строй спереди. Когда проверку закончил Ловец, диспетчер отодвинулся в сторону. Ну, вот и всё. После всей этой возни и перепихивания семерке парашютистов оставалось лишь поочередно кувыркнуться в бездну и лететь, лететь через восьмикилометровую толщу воздуха вниз, в сомалийскую пустыню.


Бэрри сделал шаг вперед, завалился туловищем вперед — и был таков. Перед прыжком строй уплотнился, и вот по какой причине: прыгать с большими интервалами очень чревато. Трехсекундный зазор перед черным зевом пустоты, и двое прыгунов могут разобщиться в воздухе так, что потом друг дружку уже не найдут, как ни старайся. По инструкции Ловец прыгнул через секунду после того, как из виду скрылись пятки Бэрри.

Смена атмосферы была мгновенной. Каких-то полсекунды, и шума как не бывало. Рев четырех «эллисонов», Вагнер — все кануло, сменившись тишиной ночи, нарушало которую лишь напевное жужжание восходящего ветра, сквозь который тело рвалось к земле, проходя порог ста шестидесяти километров в час.

Чувствовалось, как потоки турбулентности от пролетающего сверху «геркулеса» пытаются завлечь, ухватывают сначала за лодыжки, затем за спину; пришлось воспротивиться. Луны на небе не было, но звезды пустыни — жесткие и яркие, холодные и немигающие, не запачканные в своей запредельной выси скверной загрязнения — напитывали воздух каким-то тихим, словно иллюзорным, свечением.

Глянув вниз, вдалеке под собой Ловец различил темный силуэт. Он знал, что где-то за плечом сейчас летит капитан десантников Дэвид, а сверху бусинами на невидимой ниточке нижутся четверо остальных.

Рядом появился Дэвид; притиснутые к бокам руки и наклонное положение головы (поза, именуемая «стрелой») давали ему возможность увеличить скорость и сблизиться с Бэрри. Ловец сделал то же самое. Постепенно черный силуэт внизу, крупнея на глазах, стал приближаться. Бэрри находился в позе морской звезды: кулаки в перчатках сжаты, руки-ноги раскинуты, чтобы пригасить скорость падения хотя бы до ста двадцати километров. Поравнявшись с ним, Ловец и капитан тоже распластались в воздушных струях.

По мере того как их один за другим настигали остальные, в воздухе формировалась эдакая живая ступенчатая «этажерка». В полете капитан сверился с наручным высотомером, приспособленным под атмосферное давление над пустыней. Глаз этого не видел, но прибор указывал, что высота сейчас составляет семь километров двести метров; парашюты предстояло раскрыть на полутора. В задачи Бэрри как впереди летящего входило выдвинуться несколько вперед и, используя скудный свет звезд, а главное, опыт, попытаться высмотреть пятачок для приземления, максимально гладкий и свободный от камней. Ловец между тем стремился держаться поближе к командиру и вторить ему движениями и маневрами.

Даже с высоты в семь километров свободное падение длилось всего полторы минуты. Бэрри к этой поре вытеснился чуть ниже остальных и цепко вглядывался в мчащуюся навстречу землю. Остальные неровной линией зыбились следом, не теряя друг с другом зрительного контакта.

На ранце своего парашюта Ловец нащупал карман — убедиться, что механизм раскрытия парашюта у него под рукой. Вытяжное кольцо для открытия купола Следопыты, как правило, не используют, предпочитая ему анероидный страхующий прибор автоматического выбрасывания. Но, насколько известно, механика может иной раз подвести (что она подчас и делает). При спуске на скорости под двести километров времени на обнаружение подвоха просто не остается. К счастью, Дэвид со своими ребятами предпочитали дергать кольцо.

Именно его Ловец сейчас и нашаривал. Оно представляет собой похожую на стремя скобу, прикрепленную к шнуру, и находится в удобном для доступа кармане на парашютном ранце. Посредством этого кольца при попадании в воздушную струю в воздух из ранца выбрасывается весь парашют, купол которого вмиг набухает воздухом.

Было видно, как внизу по достижении порога в полтора километра белесым грибом на темном фоне взбух парашют Бэрри. Краем глаза Ловец заметил, как запустил свой пружинный механизм Дэвид и мгновенно скрылся из вида (впечатление такое, будто подпрыгнул среди пустоты). Ловец проделал то же самое, и сила раскрытия обширного купола тут же дернула его назад и вверх — по крайней мере, так ему показалось. На самом деле он просто замедлил полет. Все равно что сидеть за рулем машины, которая на всем ходу врезается в стену, и вдруг тебя — бац! — в секунду выручает пневмоподушка. Правда, ощущение длилось всего три секунды; но вот он уже не летел камнем вниз, а парил.

Надо сказать, что БТ-80 совершенно не напоминает обычные круглые шатры, с которыми десантура прыгает на учениях. БТ представляет собой здоровенный прямоугольник; эдакий парящий ковер-самолет, который при раскрытии на большой высоте позволяет парашютисту, скользя миля за милей, проникать глубоко в тыл противника, оставаясь незримым ни радарам, ни человеческому глазу. Впрочем, Следопытам он нравился не только за это. В отличие от стегающего при раскрытии звука, способного насторожить внизу вражеских часовых, этот парашют открывается бесшумно.

В двухстах метрах от земли капитан скинул с себя «берген», который свесился под ним на три метра на длинном вытяжном шнуре, и отпустил его. То же самое сделал Ловец, а следом и остальные несколькими метрами выше.

Глядя на летящую навстречу землю, теперь четко различимую в свете звезд, американский морпех слышал, как «бергены» плюхаются в песок, и сделал завершающий тормозной маневр. Он потянулся наверх, ухватил обе управляющие куполом клеванты и потянул их вниз — маневр, известный как «подушка», позволяющий парашютисту делать касание ногами о землю и на бегу гасить скорость. Парашют утратил форму, схлопнулся и заволочился по песку уже бесполезной массой из шелка и нейлоновых строп. С груди и ног Ловец отстегнул сковывающую движения сбрую, и вместе с ней упал на землю ранец. Свое парашют уже отслужил. Вокруг то же самое делали остальные.

Ловец глянул на часы: четыре минуты третьего. Нормально, годится. Но нужно еще время, чтобы все за собой подобрать и сформировать линию броска. Собрать семь парашютов, а с ними бесполезные теперь шлемы с визорами, кислородными масками и баллонами. Всё собрали довольно быстро, и трое Следопытов припрятали это хозяйство среди камней.

Из «бергенов» появилось оружие ближнего боя, а также очки ночного видения. На марше можно было обойтись и без них — хватало звездного света, — но они, безусловно, окажут неоценимую услугу при штурме деревни, обратив непроглядную ночь в зеленовато-серый водянистый день.

Дей, этот чародей из Уэльса, возился со своим навигационным оборудованием. Благодаря современным технологиям при наличии дрона их задание существенно упрощалось.

Где-то в вышине над ними неусыпно бдил беспилотник «Глобал Хоук RQ-4», приводимый в действие с авиабазы МакДилл в Тампе. Он держал в поле зрения и их, и деревню, отслеживая и тех, и других, и вообще всякую живую тварь, телесное тепло которой тут же проявлялось на ландшафте в виде бледного пузырька света.

Все увиденное Тампой штаб ОКСО ретранслировал на узел связи Джибути, в аудио— и видеоформате. Сейчас Дей настраивал и тестировал прямой радиоконтакт с базой, откуда ему могли с точностью до миллиметра сообщать о его местоположении, местонахождении деревни, линии движения к ней, а также наблюдается ли в квадрате цели какое-либо шевеление.

После приглушенного разговора с Джибути Дей довел обстановку до остальных. Оба оператора различали их на просторе пустыни в виде семи бледных очажков света. Деревня была безлюдна, в смысле спала. За пределами домов людей не наблюдалось; правда, внутрь строений электронный щуп не дотягивался. Все добро селян — стадо коз, четыре осла и два верблюда — находилось снаружи, в загоне (их здесь называют «корралями») или на привязи, и их было отчетливо видно.

Было, правда, несколько движущихся точек поменьше — приблудные псы. Расстояние в метрах 7723.2; оптимальный курс движения по компасу — 020, с юга строго на север.

У капитана имелся свой компас «сильва», а также тепловизор. Несмотря на четкие сведения от Тампы, он все-таки включил его и по кругу просканировал местность. Все застыли, когда на песчаном гребне пересохшего русла реки (именно этот участок Бэрри заприметил для посадки) прибор запеленговал мелкий очажок света. Для человека маловат, а вот для головы скрытого за гребнем наблюдателя в самый раз. Что делать — стрелять? Прятаться? Наблюдатель выдал себя сам, тихонько завыв и скрывшись. Шакал обыкновенный.

В 2:22 семерка гуськом двинулась к северу.

Глава 16

Шли растянувшейся цепочкой; впереди Кудряш, выведывающий обстановку в готовности тут же дать предупредительный сигнал в случае какого-либо противостояния или препятствия. Пока все вроде как гладко. Вторым шел капитан, поводя из стороны в сторону тепловизором, но никаких теплокровных созданий на пути не объявлялось.

У Дея за шеей, поверх «бергена», сидела портативная станция; пуговку одного наушника он сунул себе в ухо, прислушиваясь через Джибути к голосу Тампы, наблюдающей за ними из стратосферы. Без десяти четыре он приблизился к Дэвиду и вполголоса сказал:

— Босс, меньше километра осталось.

Оставшиеся восемьсот метров они преодолевали пригнувшись (да и попробуй не пригибаться, когда со спины на тебя давит сорок кило рюкзака). Пока шли, на небе появилась тонкая рябь облаков, отчего тусклый свет неба стал еще скуднее.

Капитан, остановившись, плавно махнул одной рукой: всем вниз. Отряд присел на песок. Дэвид достал подзорную трубку ночного видения и всмотрелся вперед. Вот она, околица из приземистых кубиков-домов. Компас «сильва» вывел их к рубежу броска.

Трубу Дэвид убрал и достал очки; остальные последовали его примеру. Для каждого панорама обзора сменилась с медленно угасающего звездного света на более яркий, но как будто подводный зеленоватый коридор. Все ПНВ улавливают каждую крупицу наружного света, концентрируя их в единый устремленный вперед туннель. Человек в таких очках теряет пространственный ориентир и вынужден для этого вращать из стороны в сторону головой.

С целью на виду необходимость в «бергенах» отпадала, а вот в находящемся там боезапасе, наоборот, резко усиливалась. Выскользнув плечами из наплечных лямок, мешки Следопыты поставили на землю и набили все как есть карманы магазинами и гранатами. Карабины и «браунинги» были уже заряжены полным боекомплектом.

Дэвид с Ловцом вместе поползли вперед. Перед ними один в один представал угловой снимок беспилотника, который они рассматривали в Джибути: проулок, выходящий сюда, в пустыню, от деревенской площади. Там слева, ближе к центру, дом старейшины, где сейчас квартирует со своей свитой Проповедник.

Неожиданно на околице появилась средних размеров собака; остановилась, принюхиваясь. К ней присоединилась еще одна — обе косматые, не исключено, что поражены бешенством. Кормились они наверняка с помойки, поедали экскременты, а в лучшие дни им, может статься, перепадала козья требуха. Собаки снова принюхались, подозревая, что за околицей кто-то есть, но еще не настолько встревоженные, чтобы залиться лаем, который тут же подхватит остальное собачье.

Ловец что-то вынул из нагрудного кармана и метнул в сторону собак на манер бейсбольного мяча. «Мяч» мягко шлепнулся на спрессованный песок проулка. Обе собаки подпрыгнули от неожиданности, но прежде чем взлаять, снова принюхались. Кусок отборного сырого мяса? М-м, надо подумать. Они подошли, еще раз принюхались — уже с интересом, чуя аппетитную поживу, — и вот та, что впереди, давясь от жадности, заглотила кусок не жуя. Ее примеру немедленно последовала вторая, точно так же расправившись со вторым куском.

А Ловец уже метал в проулок стейки. Достаточно живо подоспела остальная свора (общим числом псов оказалось девять) и, видя, как их сородичи поглощают угощение, охотно и — что не менее ценно — совершенно беззвучно к этому занятию присоединилась. Два десятка кусков; получается, по паре с лишним на собачьего брата. Каждой из псин досталось как минимум по одному; обделять себя не собирался никто. Затем они с довольным видом начали обнюхиваться: нет ли где чего еще.

А первые между тем уже начинали пошатываться и спотыкаться. Лапы под ними подкашивались, и собаки, валясь набок, лишь вяло ими подрыгивали, а там и вовсе затихали. Минут через десять поотключались все.

Дэвид, напряженно привстав с карабином наперевес, указал вперед. За ним последовали пятеро. Бэрри остался, держа под присмотром дома снаружи. Где-то в глубине деревни сонно гукнул на своей привязи осел. Все было тихо, никаких движений. Враг впереди или спал, или караулил в засаде — похоже, все-таки первое. Уж если на то пошло, гости из Марки здесь тоже были чужаками, и собаки на них непременно бы лаяли. Догадка оказалась верной.

Штурмовая группа, пробравшись по проулку, приблизилась к дому, что слева — от околицы третий, окна к площади. Через очки Следопыты различали выходящую на проулок двустворчатую дверь из толстых досок, явно откуда-то привезенных (здесь вокруг не росло ничего, кроме верблюжьей колючки). В двери было два кольца, но никакой замочной скважины. Дэвид попробовал дверь пальцами: держится прочно. Заперта изнутри на засов — просто и надежно. Тут таран нужен. Дэвид поманил к себе взрывника Тима, указал на дверь, а сам отошел.

В руках у Тима появилось что-то вроде миниатюрной гирлянды, которую он приложил к щели между дверными створками. Будь это металл, сработали бы магнитики или «липучка»; ну а к дереву пришлось притыкать вручную кнопками. Управившись с этим занятием, Тим зажег короткий запал и взмахом велел всем отодвинуться.

Все отошли метров на пять и дружно присели. Поскольку заряд был кумулятивный, сила взрыва не разметалась в стороны, а вся ушла вперед; в итоге пластид в одно мгновение сработал с эффектом бензопилы.

Сработка произошло на удивление тихо: как будто ветка треснула, не более. Внутренний засов разбило в щепки, что дало возможность четверым Следопытам моментально проникнуть в открывшуюся дверь. Тим и Дей остались снаружи приглядывать за площадью с тремя пикапами, привязанными ослами и козами в загоне.

Первым ворвался капитан, сразу за ним — Ловец. С подстилок на полу поднимались трое полусонных. Безмолвие ночи пропороли две очереди из М-4. Все трое лежачих были из Марки — телохранители Проповедника. Лежачими они и остались. А вот из-за дверей внутренней комнаты доносились пронзительные крики.

Капитан приостановился убедиться, что все трое мертвы. В эту секунду из проулка подошли Пит и Кудряш. Ловец, пнув внутреннюю дверь, влетел в комнату — по-видимому, семейную спальню. Мысленно он уповал на то, что Опалу, где бы он ни был, хватило проворства сообразить, что к чему, и в общей суматохе унырнуть куда-нибудь под кровать.

В комнате находились двое; в отличие от своих спутников в прихожке, эти расположились вольготно, на обеих хозяйских постелях — грубых топчанах с верблюжьими одеялами. Сейчас они повскакивали, но в кромешной темноте не видели ни зги. Один из них, бородатый здоровяк — четвертый телохранитель — был, видимо, некстати задремавшим часовым. В руке он держал пистолет, из которого не мешкая выстрелил.

Пуля бахнула мимо, но урон нанесла не она, а огненная вспышка из дула, многократно усиленная очками — ощущение такое, что по глазам полоснул прожектор. Ловец вслепую справа налево пустил очередь, которая срезала обоих — четвертого пакистанца и, как оказалось, секретаря Джамму.

На той стороне площади, как было согласовано, Тим с Деем обрабатывали второй дом, в котором разместились сакады из Гаракада. Бойцы пустили по окнам длинные очереди. Окна были без стекол, просто затянуты ветхими одеялами. Пули наверняка прошли поверх голов. Воспользовавшись паузой, Следопыты вставили свежие магазины и притаились в ожидании реакции. Ждать пришлось недолго.

Между тем в доме старейшины послышалась негромкая возня и намек на движение. Ловец тут же метнулся в ту сторону. Оказывается, в углу здесь притулился еще один топчан, поуже. Из-под него торчал козырек от бейсболки.

— Лежи тут! — облегченно рявкнул Ловец. — Не шевелись, не вылезай!

Возня прекратилась, бейсболка исчезла.

Он крутнулся к троим Следопытам позади себя.

— Здесь чисто. Идем справляться с другой бандой. Помним о заложнике!

Шестеро прибывших из Гаракада, в полной убежденности, что кинуты подлецами из Марки, бросились через площадь со своими «калашами» наперевес, ныряя между ослами, ревущими и взбрыкивающими на привязи, и тремя припаркованными машинами. Но бежали они в полной темноте: звезды сейчас были скрыты облаками. Тим с Деем выбрали себе по одному и успешно их уложили. Однако вспышек стволов оказалось достаточно для остальных четверых. Они вскинули дула своих русских автоматов. Тим с Деем мгновенно упали ниц. Выбежавшие в проулок следом за ними Пит, Кудряш и капитан, завидев вспышки «калашниковых», тоже залегли.

Пятерка Следопытов из лежачего положения сняла еще двоих бегущих. Пятый, расстреляв обойму, приостановился воткнуть новый рожок. Ясно различимый вблизи козьего загона, за остановку он поплатился: пули из двух М-4 снесли ему голову.

Последний прятался за «техничками», вне поля зрения. Огонь прекратился. В попытке высмотреть цель сакад высунул голову из-за машины, не сознавая, что враги через оптику видят его в темноте. Его голова была подобна зеленоватому футбольному мячу; секунда, и мяч лопнул под пулями.

И вот тогда воцарилась тишина. Дом, где разместились пираты, загадочно молчал. А между тем из восьмерых были ликвидированы лишь шестеро; еще двое сейчас где-то были и что-то делали. Следопыты уже готовились к броску, решаясь на риск потерь, но, как оказалось, в этом не было необходимости. Откуда-то из-за деревни послышались выстрелы — всего три, с секундными интервалами.

Сделав вывод, что деревня благополучно разбужена, Бэрри бросил свою бесполезную вахту за околицей и помчался делать заход с другой стороны. И тут в его очках ночного видения предстали три фигуры, спешащие с тыльной стороны пиратского дома. Две были в халатах; на голове у третьей, с мольбами и стонами кое-как поспевающей за двумя тянущими ее сомалийцами, во все стороны топорщились блондинистые вихры.

Беглецов Бэрри даже не окликнул. Метрах примерно в двадцати от них он поднялся из-за куста верблюжьей колючки и влепил пулю вначале одному, что с «калашом» (это оказался одноглазый Юсуф), а затем, с расстановкой, две в грудь другому, позднее опознанному как чертяка Аль-Африт.

Дылда-боец подошел к недвижным телам. Светловолосый паренек лежал между ними на боку в позе эмбриона и тихо плакал.

— Ну что, мальчуган, — наставительно сказал ему боевой сержант. — Загостился ты тут. Домой пора. Вставай-ка.

Он попытался поднять его на ноги, но они под пареньком подгибались. Тогда Бэрри просто поднял его, как куклу, взвалил себе на плечо и пошагал обратно к деревне.

Ловец через очки оглядывал комнату, где встретил конец последний из явившихся с юга, из Марки. Да вот получается, что не последний. Одного как раз и не хватало. А сбоку в комнате имелась дверь; точнее не дверь, а завешенный одеялом проход.

Он катнулся в него по полу, чтобы находиться ниже линии огня вероятного стрелка, находящегося в смежной комнате. Уже внутри Ловец метнулся вбок, одновременно вскидывая перед собой карабин. Но выстрелов не последовало.

Ловец оглядел комнату, последнюю в доме; лучшую, где проживал сам старейшина. Пустующая кровать была укрыта сбитым на сторону покрывалом.

В камине догорали угли, в очках нестерпимо белые, словно блики солнца в осколках битого стекла. А рядом стояло большое деревянное кресло, в котором, безмолвно глядя на пришельца, сидел старик. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Затем старик степенно заговорил:

— Хочешь меня застрелить? Я не дрогну. Я стар, и дни мои сочтены.

Говорил он на сомалийском, но Ловец, арабист по образованию, мог его в принципе понимать, и ответил на арабском:

— Твоей смерти, шейх, я не хочу. Ты знаешь, кто мне нужен.

Старик взирал на него без страха, хотя видел перед собой черт знает что: какого-то закамуфлированного монстра с лягушечьими глазами.

— Ты кафир, но при этом изъясняешься на языке священного Корана.

— Это так. И я ищу одного человека. Человека очень скверного. На его руках кровь многих невинных. В том числе и твоих единоверцев-мусульман. И женщин, и даже детей.

— Я видел его?

— Ты его видел, шейх. Он был здесь. У него… — Янтаря старик в своей долгой жизни видеть не мог. — Глаза у него цвета свежесобранного меда.

— А, этот, — старик махнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то, вызывающего неприязнь. — Этот ушел, с одеждой для женщин.

Какую-то секунду разочарованию Ловца не было предела. Надо же, упустили. Ушел, утек сквозь пальцы. Сбежал, закутавшись в паранджу; скрылся в пустыне, и песок занес его следы. Теперь его не найти. Но тут Ловец обнаружил, что старик поглядывает наверх, и все понял.

Женщины в здешних деревнях, когда стирают одежду в воде из колодца, не рискуют вывешивать ее на просушку внизу из-за коз, которые могут запросто до нее добраться и из шкодливости изорвать рогами. Вместо этого они воздвигают на плоских крышах жилищ что-то вроде рам и развешивают одежду на них.

Ловец через проход вышел из комнаты. Сбоку дома наверх вели ступеньки. Прислонив карабин к стене, Ловец вынул «браунинг». Подбитые мягкой резиной парашютные ботинки при подъеме не издавали никаких звуков. Взойдя до уровня крыши, Ловец осмотрелся. Там находилось шесть сушильных рам, которые он одну за одной внимательно оглядел. В призрачном полусвете глазам представали женские джалабибы, мужские макави, распяленные для сушки на реечках. Один из последних показался несколько длиннее и уже. Причем это был не сомалийский макави, а пакистанский шальвар-камиз, да еще и с пышнобородой головой, которая шевелилась. А затем произошли три вещи, да так быстро, что Ловец за эти мгновения едва не лишился жизни.

Из-за облаков наконец-то проглянула луна, полная и ослепительно-белая. Своим наливным сиянием, многократно усиленным за счет оптики, она в секунду ослепила ночного охотника. Между тем человек впереди, несомненно, готовил какое-то оружие. Ловец сорвал с себя очки и вскинул «браунинг». Не стоял и шальвар-камиз: он поднял правую руку, в которой что-то лунно блеснуло.

Ловец мгновенно нажал на курок, и боек щелкнул… впустую. Осечка, а за ней еще одна. Очень редко, но бывает. Магазин точно полный, вот только затворная рама пуста.

Свободной левой рукой Ловец сорвал с ближней рамы хлопчатый саронг, скомкал его и швырнул в занесенное лезвие ножа. Сталь впилась в податливую материю, но та успела облечь металл так, что удар в плечо оказался притуплен. Ловец откинул бесполезный «браунинг» и выхватил правой рукой свой висящий у бедра морпеховский нож, — единственная вещь, которая сопровождала Ловца от самого Лондона.

Стоит отметить, что его соперник (несомненно, это был Проповедник) использовал не джамбию — короткий и кривой, но по большей части декоративный кинжал Йемена, а биллао — большой и острый, как бритва, клинок, что в ходу только у сомалийцев. В два умелых удара таким стальным клыком можно отсечь руку, а хороший колющий выпад вперед пронзает насквозь туловище.

Нападающий сменил хватку так, что лезвие теперь смотрело снизу вверх, как у уличного забияки, готового пырнуть любого, кто приблизится. К счастью, к Ловцу уже вернулось зрение. Он заметил, что его соперник бос, что дает его ступням хорошее сцепление с глинобитной крышей. Хотя кожаные подошвы спецназовских ботинок тоже неплохи.

Следующий удар биллао последовал слева снизу; целил Проповедник, безусловно, во внутренности, но это было несложно предугадать. Левой рукой Ловец рубанул по взносящемуся запястью, заблокировав лезвие в считаных сантиметрах от своего корпуса. При этом он почувствовал, что его правое запястье тоже схвачено.

Проповедник был на двенадцать лет моложе и к тому же закален аскетичной жизнью в горах. В грубой силе он, пожалуй, имел превосходство. Напряженно подрагивающее жало биллао находилось уже в каком-то дюйме от диафрагмы Ловца, у которого вдруг мелькнуло воспоминание о своем парашютном инструкторе в Форт-Брэгге, который, помимо инструктирования, был еще и заядлым поединщиком.

— К востоку от Суэца и к югу от Триполи хороших уличных бойцов считай что и нет, — откровенничал он, бывало, после трех-пяти пинт пива в сержантском клубе. — Они все надеются на свои клинки. А вот о мудях и о перемычке почему-то не думают. Африка, одно слово.

Под «перемычкой» он имел в виду переносицу. Ловец отвел голову и резко, с силой, двинул ею вперед. От удара лоб ожгло (как пить дать вскочит шишка), но почувствовалось и то, как с легким хрустом лопнула носовая перегородка соперника.

Враз ослабла и хватка на запястье. Выдернув руку, Ловец отвел ее и пружинисто, с выпадом ударил. Боевой нож вошел четко между пятым и шестым ребром слева. В нескольких сантиметрах горели ненавистью переливчато-янтарные глаза; вот они полыхнули, но уже изумлением от того, как чужая сталь входит в сердце, и свет жизни стал в них угасать.

Под магическим светом луны взор Проповедника померк, а тело на ноже, обмякая, стало проседать. Перед внутренним взором Ловца предстал отец, умирающий в палате интенсивной терапии. Поднеся губы к месту, где у пакистанца возле уха курчавилась борода, Ловец вкрадчиво прошептал:

— Всегда верен, Проповедник. Semper Fi.


В ожидании рассвета Следопыты сформировали оборонительное кольцо, хотя наблюдатели из Тампы заверили, что никаких подозрительных движений в их сторону не наблюдается даже на расстоянии. В этой глухомани, похоже, хозяевами себя чувствовали только шакалы.

Все «бергены» аккуратно собрали. Медик Пит, достав свою «волшебную аптечку», тут же занялся спасенным Уве Карлссоном. За недели сидения в гаракадской темнице раны у паренька загноились, к тому же он сильно отощал. Пит сделал что мог, а затем ввел дозу морфина, отчего курсант на предусмотрительно расстеленном у костра надувном матрасе забылся глубоким сном, первым за все эти недели.

Кудряш при свете фонарика осмотрел все три припаркованные на площади «технички». Одна, изрешеченная пулями из карабинов и «калашниковых», для езды уже определенно не годилась. Но две другие после доводки оказались вполне ничего, к тому же в них обнаружился запас бензина в канистрах, которого должно было хватить на несколько сотен миль.

С первым светом Дэвид переговорил с Джибути и заверил, что на двух «техничках» отряд вполне сможет добраться до эфиопской границы на западе. Там дальше находится участок пустыни, откуда осуществлять отход логичнее всего. По прикидкам Кудряша, ехать предстояло километров триста — десять часов пути, если с остановками на дозаправку и возможную смену шин; это если еще никто дорогой не вздумает напасть. Следопытов заверили, что «Геркулес С-130», давно уже вернувшийся в Джибути, будет их там ждать под всеми парами.

Агент Опал — черный как головешка эфиоп — с неимоверным облегчением воспринял свой выход из маскарада, становящегося все более опасным. Десантники вскрыли свои пайки и устроили вполне сносный завтрак, кульминацией которого послужил жгучий бренди, добавленный по глотку в и без того горячий сладкий чай с молоком.

Трупы сволокли на площадь и оставили на погребение селянам. При Проповеднике оказался целый «пресс» сомалийской валюты, который вручили старейшине; получилась как бы компенсация за доставленное неудобство.

Под кроватью, с которой удрал на крышу Проповедник, обнаружился кейс с миллионом долларов наличности. Капитан десантников рассудил, что поскольку в пустыне и без того оставлено на полмиллиона парашютов и ранцев, а возвращаться за ними в строго обратном направлении, да еще искать и тащить на себе — затея не из самых притягательных, то не лучше ли будет внести в казну полка эти награбленные баксы, полностью или частично? Идея, согласитесь, вполне здравая.

На рассвете в кузов одной из «техничек» был уложен матрас с беспробудно спящим курсантом, а семь «бергенов» погружены на другую. Распрощавшись со старейшиной, Следопыты выехали из деревни.

Прогноз Кудряша в сущности сбылся. Восемь часов езды от деревушки, и «технички» оказались у незримой эфиопской границы. О ее пересечении десантников известила Тампа, а также указала вектор следования к взлетной полосе. Место неприметное; сразу и не скажешь, что аэродром. Бетонной полосы в сущности нет, есть лишь тысяча метров гладкого, спрессованного в твердь гравия. Ни диспетчерских башен, ни ангаров; только одинокий «ветряной гульфик» бодрячком торчит по направлению ветра из жаровни пустыни, накаленной за день.

На конце полосы отрадно виднелся корпус «геркулеса» с кругляшками королевских ВВС на хвосте и цветами Сорок седьмой эскадрильи. Это было первое, что Следопыты разглядели на расстоянии двух миль через пески Огадена. По приближении «техничек» задний пандус транспортника опустился, и по нему поприветствовать своих вернувшихся из похода рыцарей трусцой сбежал Иона, а с ним двое его помощников и еще двое укладчиков. Работы им теперь не было: семь парашютов, по полсотни тысяч фунтов за штуку, остались вдали за горизонтом.

Невдалеке от «геркулеса» стоял доподлинный сюрприз: белый «кинг эйр»[13] с опознавательными знаками Мировой продовольственной помощи ООН. А рядом с ним двое дотемна загорелых мужчин в бежевом камуфляже и с шестиконечными звездами на погонах.

Стоило «техничкам» остановиться, как Опал, ехавший в кузове переднего пикапа, выскочил и припустил к ним. Оба приветствовали его сердечными объятиями с похлопываньем. Ловец, исполненный любопытства, подошел к ним.

Израильский майор не представился, хотя точно знал, кто именно этот американец.

— Я так, всего с одним коротеньким вопросом, — успокоил Ловец, — и сразу отваливаю. Как вы, интересно, умудряетесь улучать к себе на службу эфиопов?

Майор даже удивился.

— Так ведь он же фалаша, — ответил он лаконично, как будто это объясняло всё. — А значит, такой же еврей, как и я.

Ловцу смутно припомнилась история о небольшом племени эфиопских евреев, которые некогда, лет тридцать-сорок назад, всем своим скопом изошли из Эфиопии, подальше от рук ее жестокого правителя. Повернувшись к юному агенту, Ловец по-военному отсалютовал:

— Ну что, Опал, благодарю тебя. Тода раба[14] и… мазел тов.

«Кинг эйр» взлетел первым, с запасом топлива как раз до Эйлата. Вскоре совершил взлет и «геркулес», оставив возле полосы два пошарпанных пикапа-«технички» — быть может, для очередного отряда проезжающих мимо пустынных номадов.

Вылет обоих самолетов из бункера авиабазы «Макдилл» в Тампе наблюдал мастер-сержант Оурд. Он же видел и приближение с востока группы из четырех машин: припозднившаяся погоня «Аш-Шабаба»; сейчас его пикапы еще только подползали к границе.

На американской базе Уве Карлссона поместили в хорошо оборудованный госпиталь, а в Джибути уже направлялся джет класса «люкс», на котором находился и сам Харри Андерссон, любящий отец спасенного сына.

С шестеркой Следопытов Ловец распрощался, когда пересаживался на свой «грумман», вылетающий в лондонский Норхолт, а оттуда в Эндрюс, штат Вашингтон. Экипаж королевских ВВС днем отсыпался; вылет намечался после заправки.

— Парни, если я когда-нибудь снова задумаю отколоть что-нибудь такое же безумное, мне понадобитесь вы, и только вы. Пойдете со мной? — спросил он с грозной веселостью.

— Да нет проблем, кореш, — ответил за всех Тим. Американский полковник уже и не помнил, когда его «корешем» вот так запросто называл кто-нибудь из рядовых. А что, здорово, черт побери!

Его «Грумман V» взнялся над полосой вскоре после полуночи. Ловец спал до той поры, пока самолет не пересек ливийское побережье и не пустился в сторону Лондона, вдогонку за восходящим солнцем. Вот уже и осень. Страсть как не терпится поскорее увидеть багряно-золотую листву Северной Вирджинии.

Эпилог

Когда весть о гибели предводителя клана дошла до Гаракада, сакады с «Мальмё» в одночасье поснимались и отплыли к берегу. Капитан Эклунд, воспользовавшись этим совершенно непроизвольно и необъяснимо предоставившимся шансом, скомандовал поднять якоря и двигаться в открытое море. Контейнеровоз собирались было перехватить две быстроходные лодки клана соперников, но с горизонта уже близился вертолет с британского эсминца, в мегафон приказывая пиратам одуматься. Лодки нехотя заложили обратный вираж. Эсминец препроводил «Мальмё» в безопасность джибутийского порта, где судно ждали заправка, уборка, пополнение запасов и в конечном итоге возобновление плавания, но теперь уже под морским конвоем.

О смерти пиратского главаря прознал и мистер Абди, который сразу же сообщил новость Гарету Эвансу. К этому моменту было уже известно о спасении юноши; затем, буквально по следам, пришло известие об освобождении «Мальмё». Эванс тотчас распорядился об отмене выплаты пяти миллионов, успев буквально в последнюю минуту.

Мистер Абди, наоборот, вторую часть своей двухмиллионной оплаты уже получил. После этого он отошел от дел и устроил себе беспечное житье в изящной вилле на побережье Туниса. В общем, воплотил свою мечту. И надо же было так случиться, что примерно через полгода туда забрались воры, а когда мистер Абди их потревожил, они его просто кокнули.

Мустафа Дардари дождался-таки конца своего заточения в Кэйтнессе. Ему связали глаза, погрузили в машину, отвезли и высадили на улицах Лондона, где его ждали две вещи. Первое — это вежливый отказ поверить, что он все это время провел не в своем таунхаусе, а где-то на выселках. Доказать обратное он не сумел в силу отсутствия убедительных свидетельств. Ну а второе — постановление о его депортации, пожизненной, без права повторного въезда в страну.

Следопыты возвратились на свою базу в Колчестере и продолжили службу.

Уве Карлссон полностью поправился и защитил диплом по бизнес-администрированию. Затем он поступил в фирму своего отца, но вот в море больше уже ни ногой.

Ариэль прославился в своем компактном и для большинства людей маловразумительном сообществе, когда изобрел брандмауэр, который не мог преодолеть даже сам его создатель. Его системой стали активно пользоваться банки, подрядчики из сферы обороны, а также правительственные учреждения. По совету Ловца он обзавелся проницательным и честным бизнес-менеджером, который обеспечивал ему исправные отчисления с контрактов, причем такие, каким многие могли бы позавидовать. В итоге его родители смогли переехать в большой дом на хорошем участке, причем Родж-Ариэль все так с ними и жил, поскольку выходить, а уж тем более выезжать куда-то терпеть не мог.

Полковник Кристофер «Кит» Карсон, он же Джеми Джексон, он же Ловец, вышел из Корпуса в отставку, женился на весьма подходящей вдове и основал фирму по обеспечению безопасности выезжающим за границу состоятельным персонам. На жизнь хватало вполне, и он был ею доволен, но только в Сомали не возвращался больше никогда.

Примечания

1

«Semper Fidelis» (лат.) — «Всегда верен!» — официальный девиз американской морской пехоты.

2

Т. е. бригадным генералом.

3

Захват форта Самтер конфедератами — первое сражение Гражданской войны в США (1861–1965 г.).

4

Иншалла (араб.) — «если на то есть Божья воля».

5

По всей вероятности, имеется в виду автоматический карабин М4, принятый в качестве единого оружия для всех американских сил специальных операций.

6

Gray Fox (англ.). — серый лис.

7

Предместья, пригороды.

8

Феликс Баумгартнер (р. 1969) — австрийский парашютист, бейсджампер. Получил известность особой опасностью исполняемых им трюков.

9

Школа Хэрроу (англ. Harrow School) — одна из известнейших и старейших британских публичных школ для мальчиков, расположенная в ныне лондонском районе Хэрроу.

10

Генерал-лейтенант.

11

Сквот (англ. squat) — нелегально занятое помещение.

12

Mazel tov (идиш) — здесь: удачи.

13

«Кинг эйр» (англ. King Air) — семейство американских турбовинтовых самолетов общего назначения.

14

Большое спасибо (ивр.).


home | my bookshelf | | Список убийств |     цвет текста