Book: Уставшая от любви



Уставшая от любви

Анна Васильевна Данилова

Уставшая от любви

© Дубчак А.В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

1

Только мы с Катей знаем, как это приятно – убивать своих мужей. Ни с чем не сравнимое удовольствие. Катя убила своего равнодушием и нелюбовью. Он почувствовал это, ушел от нее, женился на другой и через месяц погиб в автомобильной аварии.

Я убила первого мужа, наоборот, чрезмерной любовью. Не в силах ни в чем ему отказать, я купила ему дорогую спортивную машину, на которой он и разбился в пыль спустя – вот рок – тоже месяц.

Наши мужья похоронены рядом под большими елями в тихом месте в Подмосковье, и мы время от времени приезжаем навестить их и выпить рюмку-другую над могилой.

– Я знала, что этим дело кончится, – сказала Катя как-то раз, когда мы поминали наших мужей. – Знала, что он долго без меня не протянет, уверена была. Но все равно вынудила его уйти. Поэтому считай, что убила.

Я улыбалась ее словам. Глупости все это. Как она могла знать, что он погибнет в аварии? Это невозможно. Просто стечение обстоятельств.

А я, покупая мужу автомобиль, просто видела, как он разгоняется, теряет контроль над собой и врезается в сосну. Так все и случилось. И была именно сосна, а не какое-то другое дерево.

– Получается, что и я убила, – ответила я, поправляя цветы в тяжелой мраморной вазе. – И знаешь, я не особенно и горевала.

– Вот-вот, – отозвалась Катя, заканчивая высаживать на могилу цветочную рассаду. Анютины глазки весело затрепетали на легком ветру.


Катя так больше замуж и не вышла, решила, что одной легче и спокойнее. Я же на удивление всем снова нашла мужа.

История моего замужества – это песня. Или лучше драма. Наш брак можно считать неравным по всем пунктам. Разве что мы ровесники, а так… Мой муж – известный киноактер Сергей Голт. Я обыкновенный московский ресторатор Наташа Соловей.

Мой муж Сережа так талантлив и красив, что все, кто видит нас вместе, поражаются, как этот прекрасный молодой человек (нам обоим по тридцать с небольшим) выбрал в жены меня. Я невысокая полная брюнетка с маленькой родинкой над верхней губой. Если бы вдруг случилось чудо и я стала выше и стройнее, все бы увидели роскошную женщину с густыми смоляными волосами, которую не портит даже эта родинка. Но пока я могу гордиться только натуральной грудью шестого размера, доставшейся мне от природы нежной кожей и крепкими белоснежными зубами.

Увы, мой муж, русоволосый, зеленоглазый, очень молодо выглядящий красавец просто терпит меня рядом с собой. Думаю, все об этом догадываются. Наш союз – результат хорошо продуманного долгосрочного финансового проекта, называемого браком. Брачный договор мы не заключали, даже решили, что спать будем вместе. Остальные пункты меня вообще мало интересовали. Чтобы приглушить боль, я придумала себе, что мой муж – что-то вроде породистой собаки. Дорого, красиво, принадлежит только мне. Только я могу решать, что с ним делать – положить рядом с собой или любоваться издали.

Эта любовь, разрушившая меня, поправшая все мои принципы, сделавшая меня посмешищем в глазах людей, все еще подпитывала меня маленькими глотками счастья. Наркотического счастья, за которое я смогла бы отдать жизнь, если бы только понадобилось.

Будь я художником, я писала бы исключительно портреты моего мужа. Не знаю, каким вдохновением нужно было обладать матушке-природе, чтобы сотворить такого красавца. Главное в нем – глаза. Не просто зеленые, а светлые, прозрачные, постоянно меняющиеся – от цвета весенней листвы до оливкового, табачного, а еще темнеющие до черноты еловой хвои в пасмурный день, уходящие в темень изумрудных таежных лесов…

Волосы светло-русые, слегка волнистые, небрежно растрепанные. Аккуратный нос, губы крупной лепки. Высокий, стройный, в меру подкачанный, походка легкая, стремительная. Иногда я ловлю себя на том, что мне хочется подойти к нему, схватить за руку и увести подальше от всех, кто смотрит на него. Только я имею право так смотреть – овладевая, проникая в него.

А он… он в меня уже давно не проникает. Мы спим в одной постели, и все. Просто спим. Даже под одним одеялом, но это все равно не делает нас ближе. И я знаю почему. И от этого знания, особенно когда я все это себе представляю, у меня темнеет в глазах, и тогда я хочу одного – чтобы Сережи не было в моей жизни. Потому что это больно. Слишком больно.


Первый ресторан мне оставил отец, царство ему небесное. И капиталец был какой-никакой. И еще две квартиры, одна на Петровке, другая на Маяковке.

Ресторан был обыкновенный, с русской кухней, без особых затей. Зато место шикарное, в пяти шагах от Пушкинской площади. В советское время здесь можно было позавтракать вареным яйцом под майонезом и кашей с какао, а по вечерам набивался артистический молодняк и на закуску шли селедка с огурцами и квашеной капустой, салат «Юбилейный», холодец, семга с икрой. И потом, когда советское время закончилось, ресторан оставался безликим. Название у него тоже было самое обыкновенное – «Чайка». После смерти отца я стала здесь полноправной хозяйкой, но еще добрых года два продолжала кормить гостей все тем же холодцом.

В какой-то момент я поняла, что нужно придумать что-то свое, чтобы ни на кого не было похоже. Уж не знаю, как я решилась, но я изменила все, причем радикально, невероятно, невозможно! Поначалу, думаю, даже Катя с трудом сдерживала смех, слушая мои страстные до хрипоты речи. Но я ведь и вправду загорелась новым стилем ресторана не на шутку. Мы решили, что если сделать все уверенной рукой, быстро и со вкусом, то все получится. Мне хотелось шокировать всех, кто привык к старым интерьерам, хотелось потрясти своих друзей, даже если в этом был риск потерять кого-то из постоянных клиентов. Но рисковать я почему-то совершенно не боялась. Должно быть, меня успокаивала мысль, что, даже если мою идею никто не оценит, все равно народ валом повалит – место-то золотое, бриллиантовое.


Только Катя знает, что я тогда – и разве только тогда? – мнила себя Жорж Санд.

Эта удивительная женщина всегда была моим кумиром, и, читая «Лелию», я уже хотела походить на нее. Конечно, я не писатель, и к литературе меня особенно никогда не тянуло. Я восхищалась не ее романами, которые в подростковом возрасте проглатывала за ночь, меня привлекала ее невероятная женственность в сочетании с решительностью, умением держаться на плаву, способностью окружать себя гениальными людьми. И, конечно, главное – ее способность любить. Любя мужчин, любя себя в этой любви, она любила прежде всего самую жизнь. И кроила ее под себя, как те платья, которые она шила своими нежными руками в минуты вдохновения. Она сажала цветы своей любви так же, как высаживала розы в саду. Она умела и любила многое, что позволяло ей наполнить жизнь удовольствиями. Казалось даже, что она находила горьковато-приторное удовольствие и в страданиях. А сколько энергии было в этой невероятной женщине! А как весела и беззаботна она была в окружении любовников и друзей! «Веселье – говорила Жорж Санд, – лучшая гигиена тела и души».

Мир Жорж Санд покоряет прежде всего женщин. Вот и я решила создать первый ресторан в ее честь – для моих современниц. Пусть он напоминает нам о парижских кафе того уже легендарного века. К счастью, у нас были высокие потолки, так что я смогла задекорировать воздушными овальными арками отдельные залы. Деревянные панели, покрытые позолотой, стилизованная мебель с гнутыми ножками и обитыми шелком сиденьями, мраморные вазы с живыми розами, прозрачные, с изящными рисунками перегородки между залами. Пышно, роскошно, дорого, цветочное изобилие и нарядные ткани – убранство моего первого ресторана должно было перенести моих гостей на один вечер в прошлое. Я останавливала для них время, отменяла суету и дарила удовольствие изысканными интерьерами и меню. Этот ресторан я решила назвать «Мопра» – по имени героя одного из первых романов Жорж Санд.


– Наташа, проснись.

Я открыла глаза. Оказывается, я лежала на диванчике в гостиной в халате и в домашних тапочках, отороченных розовым пухом. Надо мной склонилась Катя. Высокая, растрепанная, тоже в халате. Лицо озабоченное, глаза воспаленные.

– Что, Катя, есть новости? – спросила я, возвращаясь в тягостную реальность. – Его нашли?

– Мишин звонил. На юге Москвы обнаружен труп мужчины примерно того же возраста и такой же, как у Сережи, комплекции. Тоже блондин. Хоть бы это был не он.

– За десять дней мы с тобой опознали уже пять трупов. Не будем терять надежды. Я хочу думать, что и это не он. И что ему делать на юге Москвы? Хотя что я такое говорю?


Десять дней назад в Интернете и в газетах впервые осторожно сказали, что пропал актер Сергей Голт. Вышел из своего театра и исчез. Поклонницы, несущие вахту у служебного входа, видели только метнувшуюся к кустам фигуру в черном плаще. Но они хором твердят, что это не мог быть Сергей. Незнакомец в плаще был на целую голову ниже моего мужа и слегка прихрамывал – ничего общего с романтическим героем, скорее уж с персонажем какой-нибудь страшной сказки Гофмана.

Да и не мог Сережа выйти тайком. Он любил своих поклонниц, с радостью оставлял автографы в блокнотах и на фотографиях, а то и вовсе расписывался маркером на их плечах, руках и коленях. И цветы любил принимать, считал, что это правильно и что нельзя обижать невниманием тех, кто тебя так любит и восхищается тобой.

Но то, что он пропал, это факт. Исчез. Растворился бесследно, как туман. Словно я, очнувшись после бурной ночи, вдруг осознала, что мужа у меня и не было. Что он был плодом моего воображения, что я придумала его для себя, такого невероятно красивого, талантливого и коварного. То ли радоваться мне теперь, что все это только приснилось и любовь к нему больше не будет меня разрушать, то ли плакать, что переживания, которые были моей настоящей жизнью, оказались игрой воображения, сном.


Сколько раз я проиграла в памяти наш последний вечер.

После спектакля я заманила его домой. В последнее время он совсем отбился от рук, точь-в-точь подросток, вырвавшийся на свободу. Теперь я видела его все реже. Мои «глаза» и «уши» в театре, которым я щедро платила, все, от костюмерш до актрис, нуждающихся, но скрывающих свою бедность, постоянно держали меня в курсе всего, что происходило с Сережей.

У него и прежде хватало любовниц, но последняя, опасная, невозможная, настоящее исчадие ада, просто приворожила его. Будь я из числа тех, кто верит в приворот, я непременно нашла бы злобную старуху, которая помогла бы опоить моего мужа этим зельем, и заставила бы ее сделать так, чтобы он на дух не выносил эту школьницу.


Я заманила Сережу таким неприличным образом, что самой стало противно. Его театр собирался на гастроли в Париж. Понимая, как захочется ему продемонстрировать коллегам нашу парижскую квартиру, я пообещала сделать все возможное и невозможное, чтобы купить ему там машину. Пусть он не только принимает друзей, но и покатает их с ветерком в собственном новеньком кабриолете.

– Наташа, ты дура? – уставилась на меня Катя, когда я рассказала ей об этом. – Или ты действительно решила его грохнуть так же, как своего Геночку?

Геночка – так звали моего первого мужа.


Катя пришла ко мне за советом. Два года назад она, финансист по образованию, открыла собственное кафе в двух шагах от театра миниатюр «Скорлупка». Работать в моих ресторанах она категорически отказывалась, считала, что слишком велик риск раздружиться. В своем «Цахесе» – Катя отдавала предпочтение Гофману, потому и кафе назвала именем его персонажа – она занималась всем вместе с единственным родственником, племянником Юрой.

– Почему дура-то? – Я нисколько не обиделась, поскольку знала, что Катя, пожалуй, единственный человек в мире, преданный мне безоговорочно. Жизнь уже столько раз испытывала мою подругу на верность, что сомнений на ее счет у меня быть не могло. Катя была умна, образованна, мы дружили с детства, и какой бы крутой бизнес-леди я ни заделалась, ее мнение для меня значило многое. Если она считала, что я дура, значит, что-то в моем плане прихрамывает.

– Геночке своему ты уже купила машину, и теперь мы с тобой на пару пьем коньяк на его могиле. Или ты забыла?

Как такое забудешь?

– И потом, ты прекрасно знаешь, кого твой Сережа будет возить на этой машине в Париже.

– И кого же? Там же вся труппа, своих друзей и будет возить. Ленка-то в Москве. Не думаю, что она полетит вместе с театром. Это невозможно, ее родители не пустят.

Ленка, она же Елена Юдина, старшеклассница, последняя любовь Сережи. Это она сделала с ним что-то такое, что он, позабыв о наших договоренностях, о приличиях, да что там, потеряв рассудок, проводил с ней все свободное время. Он, женатый мужчина, связанный по рукам и ногам обязательствами перед женой!

Дав слово ночевать дома (исключая время гастролей и съемок), Сережа вот уже неделю как не появлялся в нашей квартире. Звонил, говорил, что у него павильонные съемки в Москве, и, кажется, не сомневался, что я ему поверю. Или ему все равно. Я даже не уверена, что он дает себе труд задуматься над тем, каково мне постоянно жить в этом обмане. Говорю же: ему все равно.

У меня, конечно, есть человек, который следит за ним и все мне докладывает. Профессионал, он знает свое дело так же хорошо, как я свое.

Это он принес фотографию моей очередной соперницы, тощей, длинноногой девицы с длинными каштановыми волосами. Совсем девчонка и наверняка тупая, раз влюбилась в актера. Разве нормальные девочки могут любить образы? А то, что эта Лена Юдина влюбилась в его экранный образ, несомненно. И это несмотря на то, что мой муж, играющий первых любовников, отлично справляется с ролями другого плана: негодяи, подлецы, убийцы, маньяки, психи… В какой из его образов влюбилась эта девочка, мне пока не ясно. Но то, что она успела насладиться телом моего мужа, – несомненно. Тому имеются доказательства – фотографии этой парочки. Мой человек забрался, думаю, на дерево, чтобы снять все то, что проделывали любовники за стеклами неизвестной мне квартиры. Не исключено, что Сережа снял ее для своих утех, а может, эта квартира принадлежит друзьям или родственникам Юдиной. Скоро я все узнаю.


– Наташа, приди уже в себя. Брось ты его. Зачем он тебе нужен?

В Катиной мольбе было столько жалости, что мне стало не по себе. Так вот как я, оказывается, выгляжу в ее глазах – жалкой брошенкой.

Мы сидели на моей кухне, залитой солнцем. На мраморной столешнице стояла желтая ваза с белыми розами. Катя допивала свой чай.

– Катя, ты же знаешь, что я люблю его.

– Но это не любовь. Это как наркотик. Тебя пора спасать.

– Он мой, понимаешь? Он по документам принадлежит мне.

– Да не может человек никому принадлежать. Он сам по себе. Он не сиамский твой близнец. И он не любит тебя. Ты уж прости, что я говорю тебе все это, понимаю, что причиняю боль. Сколько можно так унижаться перед мужиком? И как тебе еще дать понять, что так продолжаться не может?

– Может. Он никуда от меня не денется. Это ему только кажется, что он много зарабатывает. Тратит-то он куда больше. Исчезни я из его жизни, он пойдет по миру. Он привык покупать дорогие вещи, привык, что двери моих ресторанов всегда открыты для него и его компаний. Ты только представь себе, что будет, если все это закончится и ему придется расплачиваться за каждый съеденный лобстер, за каждый выпитый бокал шампанского? Когда поймет, что денежный поток перекрыт, что деньги закончились, он начнет влезать в долги. Продаст квартиру.

– Какую квартиру? – Катя поперхнулась, закашлялась, голубые глаза заблестели от слез.

Она сидела передо мной в простой рубахе и светлых джинсах, которые ей так шли. Жаль, что природа сотворила ее такой эмоциональной и мимические морщины разрезали ее продолговатое и без того некрасивое лицо. В свои тридцать три она выглядела на все сорок пять. Но даже с таким лицом она была по-своему красива и без меры обаятельна. А как я радовалась, что есть на свете человек, с которым я могу говорить искренне обо всем! По сути, я всегда была перед ней с настежь открытой душой. Мало кто видел и знает меня такой. Даже Сережа такой меня не знает. Если бы знал – сбежал бы от меня на край света.


– Он же не дурак и понимает, что часть моего имущества после развода отойдет к нему.

– Да все твои квартиры, дома и прочее – это все куплено до вашего идиотского брака!

– Ладно тебе, Катя. Пусть себе живет в одной из квартир, все равно это ненадолго. Говорю же, продаст рано или поздно.

– Ты не понимаешь. Пусть он перестанет тратить твои деньги и ищет себе другую дуру!

Я бросила на нее грустный взгляд.

– Ты прости, Ната. Но он, известный актер и красивый сукин сын, никогда не останется на улице. Его подберут через час после того, как станет известно о вашем разводе.

– Вот именно! Это я и пытаюсь тебе втолковать. Он сейчас мой, понимаешь? Да, он кружится с этой Леной, лжет мне в глаза, но рано или поздно он все равно придет сюда, домой. Мы с ним сядем за стол, поужинаем, выпьем, поговорим, и он останется спать в своей кровати, понимаешь? Потому что он мой муж. И эта Лена, как ни крути, ревнует его ко мне.



– Могу себе представить эти разговоры о тебе, – фыркнула Катя, сощурив презрительно глаза. – Уж лучше бы тогда его убила.


Я убивала мужа несколько раз. Планировала убийства по-настоящему. В моей квартире в потайном ящике старинного письменного стола есть даже коробка, где я храню все, что прикупила специально для такого случая. Цианид, к примеру. Он остался в нашей семье от моего деда, военного хирурга. Уж не знаю, где он его раздобыл, но то, что это был страшный яд, мы с мамой знали всегда и всю жизнь перекладывали его с места на место, чтобы подальше, понадежнее спрятать.

Маленький пистолет, заряженный, между прочим. Его зарядил для меня один знакомый, который – я это точно знаю – никогда меня не подставит и не проговорится. Я объяснила ему, что купила пистолет исключительно для самообороны. На самом же деле я собиралась пустить его в ход ровно год назад, сразу же после того, как мой сыщик положил передо мной пачку порнографических фото с Сережей в главной роли. Его любовницей тогда была журналистка с пышной грудью, длинными ногами и зелеными глазами. Эти глаза и глаза моего мужа впивались в меня с каждой журнальной обложки, стоило мне выйти на улицу и спуститься в метро. Оба зеленоглазые, страстные, смелые, нахальные. Мысленно я уже давно застрелила обоих.

Я собиралась убить мужа в Париже. Пристрелить где-нибудь в злачном месте, в районе, кишащем арабами, чтобы уж точно никто не подумал на меня. Но это не все – я распланировала все допросы, все интервью, даже шум в интернете, даже скандалы в полиции и то, как я заявлю им, мол, ни черта-то вы не ищете убийцу моего мужа! Я прямо видела заголовки французских газет: «Tué par le celebre acteur russe» («Погиб известный русский актер»).

Все это произошло накануне открытия моего второго ресторана, который я назвала «Консуэло». Так много сил и средств было потрачено, что я к тому времени, когда должно было произойти убийство, просто выдохлась. На открытие ресторана пришли все, кто за эти годы стал постоянным гостем в «Мопра». Поначалу это были исключительно женщины, причем не только из артистических кругов, но и настоящие бизнес-леди, но постепенно мой ресторан привлек и мужчин. Уж не знаю почему, но один зал каждый вечер был заполнен молодыми художниками. Два других – артистическая публика вперемежку с чиновниками самого высокого ранга. О киношниках не говорю, к ним я всегда относилась особенно тепло.

«Консуэло» – ресторан в два раза меньше «Мопра», но он так оригинален во всем, что связано с оформлением, что, по словам Кати, стал сценой для спектакля по мотивам Жорж Санд. Сюжет «Консуэло» вдохновил художника-декоратора, которого я выписала специально из Италии, превратить два небольших зала в иллюстрацию к роману. Италия, Богемия, Пруссия, Чехия, Австрия – куда только судьба не закидывала дочку цыганки Консуэло, прежде чем она стала известной певицей, а впоследствии и графиней Рудольштадтской. Стены ресторана украшали настоящие фрески, и на каждой – сцены из жизни одаренной волшебным голосом девочки, той самой маленькой Консуэло.

Словом, я была утомлена открытием ресторана, поэтому мой муж Сережа Голт остался жив.

2

Итак, тот последний вечер, когда я видела его живым.

Ко мне пришла Катя и принялась уговаривать меня развестись с мужем. Она говорила совершенно правильные вещи, которые я сама бы сказала себе, если бы не была так влюблена. Но что делать, если мой разум, по крайней мере, та его часть, что должна контролировать любовь и страсть, не пропускала ничьих советов, никаких доводов. Хорошо еще, что мой рассудок целиком не был парализован. Я продолжала вести дела, постоянно думала о развитии бизнеса, мои рестораны процветали.

Чтобы заполучить себе Сережу хотя бы на вечер, я решила подарить ему машину. Еще одну. Я представляла, как засияют его зеленые глаза в предвкушении такого подарка, и ничего криминального на этот раз не замышляла. Ничего похожего на сцену аварии, разбившей мой предыдущий брак, ту самую сцену, подсказанную мне воображением или интуицией. Я видела в воображении лишь Сережу за рулем новенького авто, лавирующего по парижским улочкам. Солнце играет в его волосах, а в темных очках отражаются подсвеченные солнцем мелкие суденышки на канале Сен-Мартен, рядом с которым и располагалась наша квартира.

Я позвонила ему и, сдерживаясь, чтобы не дай боже не выдать волнения, не упрекнуть за долгое отсутствие, как бы между прочим сказала, что намерена сегодня за ужином обсудить покупку еще одной машины. Напомнила о предстоящих гастролях (как будто бы он мог об этом забыть), посетовала, что без машины в Париже трудновато, ведь машина – это все-таки свобода, и на всякий случай спросила, сможет ли он вернуться к ужину в восемь. Сережа мой, вероятно, тоже сдерживаясь, чтобы не поцеловать трубку, сообщил, что непременно будет. Даже поинтересовался, не купить ли чего к столу. Я сказала, что все есть, но бутылка хорошего красного вина лишней не будет.

Мы редко ужинали дома. Обычно по вечерам мы встречались в «Мопра», куда Сережа никогда не приходил один, за ним вечно увязывались его друзья-артисты. Понятное дело, все усаживались за наш столик у камина, а потому никто и никогда за ужин не платил, сколько бы ни было заказано.


– Наташа, я вот все жду, когда же у тебя закончится терпение! – Моя Катя возмущалась и снова была права. Счета были огромными, его дружки-артисты (не говоря уже об артисточках) заказывали, не стесняясь, самые дорогие блюда – считали, что в нашей семье денег много, не обеднеем. Конечно, они смеялись за моей спиной, я чувствовала это кожей.

Для меня не было тайной, что женское окружение моего мужа возмущается тем обстоятельством, что мне не удается похудеть. Но мне действительно не помогали ни диеты, ни таблетки, ни прочие средства, какими изводят себя полные женщины. Мой врач сказал, что я похудею, когда организм сам этого захочет. Вот еще один мошенник, и попробуй проверь его слова.


Я решила приготовить спагетти с трюфелями. Набросив фартук, я хлопотала на кухне, то и дело поглядывая на часы и стараясь представить наше с Сережей свидание. Как он себя поведет? Будет ли ласков? Что скажет? Позволит ли себе расслабиться и помечтать о машине? Спросит ли, о какой марке идет речь и позволю ли я ему выбрать модель? Честно говоря, мне было все равно, но я видела своего мужа в открытом кабриолете почему-то непременно цвета бутылочного стекла.

Хорошо, вот мы поужинали, допили вино, поговорили, определились с моделью. Что будет потом? Он встанет, поцелует меня в лоб, скажет, что у него встреча, и уйдет? Такое может случиться? Может. Он способен на это.

Интересно, как он вообще ко мне относится? Время от времени он говорит, что любит меня, что мы с ним родные люди и что он пропал бы без меня. Увы, я знаю, что все это слова. У меня имеются записи его разговоров с любовницами, с коллегами. Удивляюсь, как у меня еще сердце не разорвалось. С ними, с теми он называет меня «моя кубышка», «мой жирненький слиточек», «моя колбаска». И всегда добавляет, что только здоровый цинизм позволяет ему все еще жить со мной под одной крышей. Что нынче время такое, кризис, и ему ничего не остается, кроме брака со мной. Что я при всех своих недостатках (среди которых, оказывается, и алчность!) все-таки человек верный и относительно порядочный. Что случись что – я его не брошу.

Записи, доставленные моим сыщиком, я никогда не слушаю дважды. Одного раза хватает, чтобы покраснеть как вареный рак, покрыться потом и разрыдаться. Вот в такие минуты и рождаются мысли об убийстве. И когда я представляю, что Сережи нет, что его больше никогда не будет и что я буду свободна от этой убивающей меня любви, в правой стороне груди у меня начинает биться еще одно сердце, наверное, запасное, и мне становится легче дышать, кровь ударяет в голову, и я просто пьянею от счастья.


– Ната?

Сказать, что я удивилась, увидев вместо Сережи Катю, – это ничего не сказать. Я стояла, задумавшись, у накрытого к ужину стола, нарядная, в черном, плотно облегающем платье, на каблуках, с ниткой жемчуга на шее, и даже не поняла, что происходит.

– Дверь была открыта, – пожала плечами Катя.

Она осмотрела меня с головы до ног, кивнула.

– Как?

– Отлично! Хочешь муженька в койку затащить?

– Ага.

– Паршивый план, я тебя предупредила.

– А ты как вошла-то?

– Говорю же, открыто было.

– Ох, забыла совсем, я же мусор выбрасывала. А ты что?

– Волнуюсь за тебя. Подумала, что ты… – Она явно подбирала слова.

– Катя! Говори!

Я только сейчас заметила, что на ней рабочая одежда. У меня волосы на голове зашевелились. Мы с ней понимали в эту минуту друг друга без слов – все говорили наши взгляды.

– Нет, Катя. Это не то, что ты подумала. И неужели ты действительно считаешь, что я способна на это?

– Извини. Я просто хотела помочь.

В глазах ее стояли слезы. А меня вдруг охватил такой ужас, что я еще какое-то время стояла, не в силах произнести ни слова.

– Я не убийца, – прошептала я, глотая слезы и понимая, что, даже если тушь сейчас не потечет, все равно в глазах защиплет, веки покраснеют. – Иди домой, Катя. Все в порядке. Ты не должна была приходить.

– Ладно, прости. Я хотела помочь.


Она ушла, а я еще какое-то время стояла, приходя в себя.

Что ж, поделом. Нечего было делиться с ней своими бредовыми фантазиями и рассказывать, как я убиваю в мыслях мужа. Надо же, пришла помогать мне избавляться от трупа! Я поняла это, когда ее мысли перетекли в мои. Но как натурально выглядели все мои приготовления к убийству! Зачем, зачем я посвящала ее в свои планы, как я посмела взвалить на нее этот бред? И неужели она не понимала, что все эти разговоры, яды, пистолеты, все фантазии на тему убийства – всего лишь выплеск моего отчаяния? Да, я готова мысленно убивать мужа, но только чтобы сердечная боль притупилась.


Я услышала, как за Катей захлопнулась дверь. Оглядела накрытый стол. Вино, лиможский фарфор, бокалы из богемского стекла, черный виноград, салат с сельдереем, яблоками и орехами – все как он любит.

На плите тихонько кипит вода для спагетти.

Без пяти восемь раздался звонок, и я пошла открывать.

Сережа стоял с букетом красных роз. Черные джинсы, белый тонкий джемпер, на бледных щеках румянец, а глаза смотрят так, как если бы он увидел любимую девушку после года разлуки.

– Ната, дорогая, ты уж прости меня, совсем заработался. – Он протянул букет, бросился ко мне и поцеловал в обе щеки. – Тяжела и неказиста жизнь народного артиста!

Я терпеть не могла эту его пошловатую присказку.

– Сережа! – Я обняла его, прижалась щекой к его груди. Вот оно, настоящее счастье, когда мы вдвоем, когда нет вокруг этой толпы друзей, поклонников, этого театрально-киношного люда, считающего Сережу своим, хотя он мой и только мой.

– Как дела? Все хорошо?

– Да просто отлично! Скоро закончим павильонные съемки и поедем в Крым.

Он снимался в кино, где играл русского дворянина, соблазнившего юную соседку. Продюсерами этого фильма были наши знакомые, муж и жена Паравины, крепко повязанные с семьей нефтяных миллиардеров. Те с удовольствием принимали участие в разного рода кинопроектах, но светиться не желали. Думаю, на закрытых вечеринках они с упоением рассказывали, кого из известных артистов им удалось заполучить для нового фильма, показывали черновой материал и будто бы вскользь упоминали российских и европейских звезд, с которыми им довелось свести знакомство. Саша Паравина обожала Сережу и приглашала его во все свои проекты. Не думаю, что между ним и этой худой прокуренной старухой, увешанной бриллиантами, были отношения. Хотя когда мы с ним купили квартиру в Париже, ему, я знаю, доставляло особое удовольствие навещать их в квартале Маре, который они облюбовали. А я – я радовалась, что смогла предоставить ему такую возможность.

– Да работая с Паравиными, он скоро станет зарабатывать столько, что купит себе квартиру рядом с ними, – горько вздыхала моя Катя. – И что тогда будешь делать?

Она всегда говорит мне правду в глаза. Только нужна ли мне эта правда?


– Я так рада за тебя. – Я еще крепче прижалась к нему. – Мой руки и садись за стол. Через пятнадцать минут спагетти будут готовы.

– Слушай, я так соскучился по тебе. – Он поцеловал меня в макушку. – Ты так хорошо пахнешь. Что это за духи?

Я назвала, прекрасно зная, что он тут же забудет, что ему все равно, как называются мои духи. А уж сегодня, когда его голова занята предстоящей покупкой машины, он вообще ничего больше не способен воспринимать. Мысленно он уже катается по улицам Парижа на своем авто, ослепляя всех направо и налево своей улыбкой.

– Я тоже соскучилась, – сдержанно проговорила я, высвобождаясь из его объятий, чтобы пойти на кухню, где у меня уже почти выкипела вода.

– Куда же ты? – Он последовал за мной. Поймал меня в дверях, прижал к стене и принялся осыпать поцелуями мое лицо, шею… Он был груб и нежен одновременно, и я была бы счастлива, если бы это случилось в любой другой день. Но не тогда, когда я собралась ему рассказать о планах, связанных с покупкой этого проклятого кабриолета!


Дрожащая, голая, я стояла в коридоре и чувствовала себя почему-то униженной. Словно меня использовали, выпачкали, надругались надо мной. Первый раз я испытывала нечто подобное. В горле застрял ком, по щекам текли слезы. Хорошо, что Сережа этого не видел, он уже плескался в душе.

Я подобрала с пола одежду, бросилась в спальню, накинула халат и поднялась на второй этаж, в другую ванную комнату. Мне не хотелось уже ни ужинать с мужем, ни тем более покупать ему машину. Уж слишком грубо он сыграл свою роль благодарного супруга. Однако и ссориться с ним было не в моих планах. Да, я по-прежнему хотела, чтобы он оставался моим мужем. Чувство собственницы во мне развито с детства. Ребенком мне с трудом удавалось дружить с девочками, которые просили у меня куклу, чтобы поиграть час-другой. Да, я понимала, что отдаю лишь на время, но одна мысль о том, что мою Риту, мою любимую куклу, которую я обшивала, которой построила настоящий домик с мебелью, кто-то будет держать в руках, кто-то, не дай бог, разденет или просто оставит на ночь не в постели, а где-нибудь в кресле или на полу, приводила меня в ужас. Сейчас мне кажется, что это вовсе не жадность, а высокое чувство ответственности за все, что принадлежит мне.

Эту ответственность за самых близких, за мужей и Катю, я развила непомерно. С мужьями все оказалось проще – они принимали мою заботу и щедрость с легкостью и благодарностью. С Катей оказалось сложнее, но об этом я расскажу позже.


Мне оставалось проглотить досаду после этого любовного акта, единственным минусом которого была его несвоевременность, привести себя в порядок и наконец заняться спагетти.

Сережа вышел к столу свежий, довольный, подарил мне одну из актерских улыбок и занял свое место во главе стола. Да, во главе – я всегда подогревала в мужьях чувство собственного достоинства, подыгрывала им что было сил, чтобы вознести их до небес.

Я разложила горячие спагетти болоньезе по тарелкам, щедро посыпала тертым пармезаном. Сережа разлил вино.

Мы начали есть молча, сосредоточенно, и каждый, понятно, думал о своем. Сережа наверняка злился, что я тяну с разговором о покупке машины. Я понимала, что надо помучить его, подразнить за то, что он сделал со мной в коридоре. И чем дольше я думала об этом, тем отчетливее понимала, что он только сыграл одну из своих коронных эротических сцен. Еще одна мысль обожгла меня: я вдруг осознала необыкновенно ясно, что к партнершам по сцене или съемочной площадке он относится куда нежнее, чем ко мне, своей жене.

Конечно, я знала, что он не любит меня, но в тот вечер ощутила это как-то особенно остро.

Я вспоминала Сережины роли в фильмах, где его партнершами были известные красавицы (одна Вера Купцова чего стоит!), и вдруг почувствовала, что становлюсь еще меньше ростом, что тело мое заплывает жиром, а грудь неприлично растет. Спагетти застряли в горле, я подавилась, закашлялась, а Сережа… он даже не подал мне воды. Я заметила вдруг, как он на меня смотрит – брезгливо, презрительно. Я схватила бокал с вином, глотнула, отдышалась. И решила, что не стану покупать ему машину. Да, а еще на меня вдруг снизошло озарение: как же сильно я могу ему навредить с его гастролями, а заодно испортить отношения с Паравиными! Просто уничтожу его паспорт, и все. Он не успеет его восстановить и получить визу до отъезда на съемки. А после того, как я объявлю о том, что передумала покупать машину, он разозлится и легко догадается, чьих рук дело его испорченный паспорт. Будет скандал, после которого он наверняка потребует развода. Да, Катя права, сейчас, когда у него три контракта и все связаны с Паравиными, он действительно может возомнить, что достаточно богат, чтобы бросить меня. Точнее, избавиться от меня.

Всякий раз, когда я представляла себе наш развод, я чувствовала, что задыхаюсь. Становилось невыносимо при мысли, что моего мужа, как куклу Риту, кто-то раздевает. Кто-то пользуется его прекрасным телом, дотрагивается до его нежных и сильных мест, кто-то прижимает его к себе во сне, как любимую игрушку, идет с ним под руку под восхищенные взгляды толпы. Это было просто невыносимо.



«Если ты купишь ему машину, будешь выглядеть в его глазах полной дурой», – я словно услышала Катин голос.


Я не знала, что делать.

– Так что там с машиной? – Он все-таки налил воды в стакан и протянул его мне после того, как я уже прочистила горло вином. Голос его звучал спокойно, как если бы речь шла о покупке пылесоса. – Ты определилась с маркой?

Но я не успела ответить – зазвонил его телефон. Не просто зазвонил, а взорвался первыми аккордами вальса «На прекрасном голубом Дунае». Сережа вздрогнул. Думаю, он даже разозлился на того, кто помешал ему услышать мой ответ. Но стоило ему бросить взгляд на экран телефона, как лицо его сразу приобрело выражение, которое я не забуду никогда. Это было блаженство в высшей степени, он на глазах превращался в ангела. Взгляд его устремился куда-то в вечность, туда, где нет ничего, кроме радости, губы сложились в улыбку, не дежурную, а почти детскую, нежную. Он вообще перенесся в этот момент в другое измерение, куда мне вход был строго-настрого запрещен. Звонила она, Лена, старшеклассница с длинными ногами, острыми грудями и крепкой попкой.

– Да, я понял. Буду через полчаса.

Он отключил телефон и уставился на меня. Наконец вернулся в реальность, где перед ним сидело чудовище с лицом горячо нелюбимой жены. У него даже глаз начал косить, что свидетельствовало о крайней степени нервозности.

– Ты никуда не поедешь, – тихо сказала я. – Останешься ночевать дома. Скажи этим своим… режиссерам, операторам и гримершам, что у тебя семья. Иначе, Сережа, я решу, что ты завел любовницу, и никакой машины не будет.

Брови его взлетели вверх. Он протянул руку, чтобы взять мою. Крепко сжал мои похолодевшие от такой дерзости пальцы. Я и сама не знаю, как решилась на такое. Хорошо еще, я не сказала в открытую, что прекрасно знаю, что любовница у него как раз есть.

– Хорошо, как скажешь. Действительно, что это они? Только недавно же расстались…


Я не поняла, кого он имеет в виду, сочиняя на ходу ответ, – Лену или своих коллег.

– Перезвони и объясни, что не приедешь, – наседала я.

– Как скажешь, любимая. – Губы его растянулись в улыбке. Нехорошая улыбка.

И мне захотелось его убить. Я мысленно извлекла из тайного кармана пистолет, тяжелый и гладкий на ощупь, прицелилась в правый глаз Сережи и выстрелила. Звук получился таким громким, что я вздрогнула и зажмурилась, а когда открыла глаза, все вокруг было забрызгано кровью и чем-то розовым, непонятным…

– Это мои мозги, – сказал потерявший полголовы Сережа, небрежно смахивая пальцами с рубашки это липкое розовое крошево и глядя на меня уцелевшим левым глазом, потемневшим до цвета бутылочного стекла.


– Я должен попросить у вас прощения, но сегодня я не смогу приехать. Просто вылетело из головы: мы с Наташей сегодня приглашены. Не могу не пойти. Сами знаете: иногда самая скучная вечеринка может оказаться кстати. Я потом объясню. – Все это он произнес в трубку, не сводя с меня глаз. Его взгляд в эту минуту был таким холодным, что в гостиной запахло морозом, а часть моего лица онемела, словно припорошенная инеем.

Когда я начинаю описывать Кате свои ощущения и делюсь впечатлениями, она всегда говорит, что во мне умерла писательница и что моя любовь к Жорж Санд не случайна. Возможно, во мне течет ее кровь или в моем теле поселилась ее прекрасная душа. Но я знаю, что это не так. Я вообще не умею писать, сколько раз уже пробовала. Но мир я вижу в красках, этого не отнять.


Как же ты, любимый, хочешь получить эту машину! Теперь я впала в отчаяние уже окончательно. Еще вернее, зашла в тупик.

Открыв ноутбук, я показала Сереже модели, которые мне приглянулись. Конечно, если бы я покупала машину для себя, наверняка выбрала бы ретро, но Сереже больше подходили «Мерседес-Бенц» или «Альфа Ромео», тоже черного цвета.

Как ни странно, наши вкусы сошлись – ему тоже понравился «Мерседес-Бенц». Мы мирно поговорили о предстоящей покупке, я заверила, что Андрей Куценко, парижанин и мой всегдашний помощник в европейских делах, займется документами.

– И на чье имя будет оформлена машина? – Сережа очень старался, чтобы голос не выдал его напряжения.

– На твое, конечно. – В эту минуту я мысленно рассталась с чемоданом денег, потому что сразу представила себе зал суда, бледное лицо судьи в парике и деревянный молоточек, одним ударом разбивающий мою жизнь и любовь.

– Спасибо, дорогая.

Он даже помог мне собрать тарелки.

У нас приходящая прислуга, которая всегда убирает под моим или Катиным присмотром, поскольку я не хочу, чтобы чужая женщина совала нос в мои вещи, бумаги и дела. На уборку я даю ей всего два часа, и за это время она должна успеть многое. За хорошую работу я хорошо плачу.


В тот вечер, понятное дело, никакой прислуги не было, и Сережа принялся разыгрывать любящего супруга, вернувшегося после рабочего дня к жене. Мы с ним убрали на кухне и отправились в спальню смотреть телевизор. Разделись, расположились на высоких подушках, я принесла блюдо с клубникой. Повторять любовную сцену у него, само собой, никакого желания не было. Да и зачем, машина-то, считай, в кармане. Оставалась глупейшая американская комедия о двух идиотах, которые никак не могут найти чемодан с миллионом.

Потом Сережа как-то быстро уснул, а я все не знала, чем себя занять. Осознание того, что я живу во лжи, что меня не любят и не ценят, только используют, что у моего мужа с полдюжины любовниц, одна из которых настолько юна, что уже одним этим причиняет мне боль, – все делало меня глубоко несчастной. И жить с мужем было уже невыносимо, и развода я не хотела. В какой-то момент захотелось выйти на балкон и закричать во весь голос. Чтобы сорвать горло. Чтобы выплеснуть боль и напряжение. Чтобы освободиться.

Можно было хлебнуть коньяка, но Катя как-то предупредила меня, что если я стану глушить боль алкоголем, то быстро скачусь в пропасть. Она описала мою жизнь в обнимку с бутылкой довольно скупо, но моя буйная фантазия тут же дорисовала всю картину. Вот я, пьяная, хожу по своему ресторану в чем мать родила, в одной руке бутылка, в другой сигарета, посетители смотрят на меня в ужасе и разбегаются. Я даже увидела заголовки в журналах «Наташа Соловей устроила дебош в ресторане «Мопра», «Что сказала бы Жорж Санд?» и «Сергей Голт поместил Наташу Соловей в психиатрическую лечебницу».

Нет, кричать с балкона я не буду. Я заварила себе чай со смородиновым листом и отрезала кусок творожной запеканки, доставленной рано утром из «Мопра». В контейнеры Олечка, помощник шеф-повара, помимо запеканки положила жареных перепелок, мягкий сыр и апельсиновое желе. Да, не очень-то я слежу за фигурой, не получается у меня.

Пришла в спальню. Сережа сладко посапывал во сне, прямо как ребенок. Я укрыла его одеялом, зная, что он даже летом любит спать в тепле, и легла сама.


Проснулась я глубокой ночью, так мне показалось, от телефонного звонка. Все мои страхи всегда были связаны с близкими людьми (Катя, Сережа, мои друзья и преданные сотрудники) или с ресторанами. Больше всего я боялась ночных звонков с известием о пожаре.

Это была Катя. Я напряглась. Взглянула на часы: всего-то десять часов!

– Катя, что случилось?

– Слушай, твой наверняка где-нибудь на съемках или еще где, – начала она, и я услышала за ее словами музыкальный фон, какую-то попсу: ум-ца-ум-ца-па. Да и голос Кати звучал весело. Куда ее занесло, мою серьезную подругу?

– Катя, ты где?

– В жизни не угадаешь! – залилась она веселым смехом. – Слушай, приезжай к нам! Здесь так весело!..

Она была пьяна, определенно.

– Мы у Машки. За городом! Здесь шашлыки и все такое. – Тут она перешла на шепот: – И здесь Вадим.


Вадим Сажин был моей первой школьной любовью, и вот он, думаю, любил меня всю жизнь. Такую, какая я есть. Полненькую, маленькую, острую на язык, немного злую и даже жестокую. Он часто говорил мне, когда мы оказывались вместе в компании: «Вот так и съел бы тебя, Натка!»

Он тоже нравился мне, но не настолько, чтобы видеть его каждый день. Он инженер, работает на крупном заводе, у него золотые мозги, и он до сих пор живет один. Высокий, худой, с глазами бассет-хаунда – добрейшей души человек, бесконечно преданный мне.

Катя, ох эта Катя! Она давно уже намекает мне, что лучшей альтернативы Сереже, чем Вадим, и не придумать. Быть может, когда я окончательно выкарабкаюсь из этой болезни, называемой любовью, я и обращу свой взор на Вадика.


– И что же Вадим?

Из спальни я уже перебралась в кухню, чтобы можно было спокойно разговаривать с подругой.

– Вадим, как всегда, один, – хохотнула она. – И спрашивал о тебе. Смотри, Натка, отобью.

– Как можно отбить то, что мне не принадлежит? Забирай.

– Послушай, ты все равно сейчас одна…

– Да почему ты так решила?

– Я твоего муженька, что ли, не знаю? Пока круг почета по всем клубам и тусовкам не сделает, домой не вернется. Время детское. Даже если предположить невозможное, что он вернется домой, это будет глубокой ночью, а то и под утро, ты сама рассказывала. Позвонишь ему и скажешь, что ночуешь у меня. Он проверять не станет, не такой человек. Зато ты вместо того, чтобы грустить, повеселишься от души. Ты же знаешь, у Машки собираются только наши. И о тебе все спрашивают. – Она перешла на шепот: – Ты не представляешь, как тебя все любят, как восторгаются твоими ресторанами! Даже те, кому не по карману твое меню…

В этом была вся Катя. Обязательно скажет правду в глаза. Но цены ценами, а настроение мое действительно было хуже некуда. Я вспомнила веселую формулу Жорж Санд о лучшей гигиене души и тела и решила отправиться к Машке.

– Я приеду, – сказала я, чувствуя, как волна радости в предвкушении встречи со школьными друзьями накатила на меня. – Что привезти?

– Да себя привези! – воскликнула радостно Катя. – Народ, Натка приедет!


И телефон отключился. Должно быть, Катька на радостях нажала случайно на кнопку.

Я вернулась в спальню, чтобы посмотреть, как там Сережа.

Как же сладко он спал. И как красив был во сне, даже в полумраке лунной голубоватой ночи. Я едва удержалась – хотелось поставить печать своих губ на объекте личной собственности. Или нет, мне тогда хотелось поцеловать его, как целуют красивую вещь, картину, цветок.

Сейчас я жалею, что так и не сделала этого, не прикоснулась. Он остался в моей памяти таким – спящим нецелованным ангелом, свернувшимся под одеялом.


Я сняла пижаму, надела черные брюки, красную тунику из кашемира и сандалии на невысоком каблуке. К ним полагалась большая красная сумка, куда я сложила все мелочи для ночного пикника плюс легкие сигареты – я держу их для компаний или на случай особого настроения, потому что сама курю мало. Собрала корзинку с водкой, жареными перепелками, сыром, ветчиной, положила коробку норвежской маринованной селедки, еще кое-что по мелочи из деликатесов. Потом вышла из дома, тихонько притворив за собой дверь, чтобы не разбудить мужа, спустилась на лифте в гараж и выехала со двора в ночную Москву.

Москва, сверкающая, огромная, величественная и манящая, какой я ее люблю, обняла меня своими пустынными улицами и проспектами и долго не выпускала, заставляя то мчаться на огромной скорости, то петлять по улочкам, пока, наконец, я не вырвалась на просторы Подмосковья. Темно-синее небо проглотило меня вместе с машиной, в которой надрывался страстный Джо Кокер. Он, этот музыкант от бога, и вдохновил меня на эту ночную прогулку, заставил сердце биться быстрее и пробудил задремавшее было чувство. Я думала о Сергее, и по щекам текли теплые слезы.

Глупо отпираться – я ехала на встречу с друзьями, чтобы увидеть другую, нормальную жизнь. Надеялась с ними и среди них найти ответ на мучившие меня вопросы.


Я въехала в лес, опустила окна, и в салон хлынул прохладный хвойный воздух. Где-то здесь моя веселящаяся компания, ведь я довольно хорошо помнила дорогу к Машкиному загородному дому. Но кругом было тихо, все вокруг спало. Даже лес уснул. Окна домов в проулке, куда я выбралась, тоже не светились.

Куда все подевались? Я набрала Катю.

– Где же ты? – прокричала она в трубку, стараясь перекрыть музыку.

– Как где? Я уже в Ковригине. Но здесь тишина, никого нет.

– Наташа, дорогая, что ты вдруг в Ковригине делаешь?

– Разве Машка не в Ковригине живет? – Мне показалось, что волосы на голове зашевелились змейками. Мне стало не по себе, словно я схожу с ума и медленно осознаю это. – Машка Щукина, да?

– Да, конечно, только она давно уже свой дом в Ковригине продала и купила в Улитине.

– А почему же ты мне ничего не сказала? И что мне теперь делать?

– Даже не знаю, дорогая. От Ковригина до Улитина километров сто тридцать. Ох, Натка, это я во всем виновата, честное слово. Я аж протрезвела, все равно что не пила. Но откуда мне было знать, что ты не в курсе? Вадик, представляешь?

Я отключила телефон, развернулась и поехала в сторону трассы. Подумаешь, сто тридцать километров. Я люблю дорогу, люблю скорость, люблю ночную езду, когда во всем мире существуем только я и моя машина.

Жаль, конечно, что так все получилось. Когда я приеду, все будут окончательно пьяными или такими веселыми, что и не узнают меня.

Я вежливо попросила Джо Кокера удалиться, и в салоне зазвучал Моцарт, «Волшебная флейта». Уж не знаю почему, но ария Царицы Ночи снова выжала из глаза слезу. Становлюсь без меры чувствительной или у меня окончательно расшатаны нервы.


Я решила сама позвонить Вадиму Сажину.

– Что, путешественница, куда тебя занесло? – Я услышала родной голос и улыбнулась.

– Вадик, я скоро буду. Надеюсь, вы еще не уснете к тому времени.

Он молчал, а я слушала гитарные переборы.

– Машка играет? Господи, как же давно я вас не видела!

– Ждем-с, – отозвался он. И другим, почти интимным тоном добавил: – Я тебя жду.

3

– Мы ждали тебя, как праздник. Да-да, правда! Никто особенно и не пил, так, сидели, разговаривали, пели под гитару. Машка была в ударе, она пела свои песни, такие душевные, что мы почти плакали. Она очень талантливая, Машка. И красивая.

Катя вдруг замолчала, как человек, который сказал что-то бестактное.

– Катя, ты чего? Конечно, Машка красивая.

Мы продолжали вспоминать ту ночь. Должно быть, в то самое время, когда мы там, в Улитине, пили и пели, кто-то приступил к расправе с Сережей. Или он сам проснулся и поехал куда-то, чтобы встретиться с тем, кто по какой-то причине пожелал ему смерти.


– Честно говоря, я не ожидала, что ты, моя дорогая подружка, так быстро позволишь увести себя на второй этаж.

Я до сих пор недоумевала, как это Катя решилась переспать с нашим общим другом Валей Трушиным.

– Да он мне такие стихи читал, такие слова на ухо говорил… Сама не знаю, как мы оказались в кровати. Все это помнится смутно. Меня теперь другое беспокоит.

Катя бросила на меня многозначительный взгляд.

– В каком смысле другое?

– Думаю, ты все правильно поняла.

Но я как раз ничего не поняла. Разве что логика подсказала, что может случиться после ночи с мужчиной.

– Ты что, залетела?

Это была совершенно абсурдная, на мой взгляд, версия, но она кивнула и посмотрела на меня виновато.

– Катя, я не верю своим ушам. Ты, сама серьезность, осторожность и аккуратность!

– Вот поэтому. Я же не собиралась ни с кем спать, потому и не подготовилась.

– И что ты намерена делать?

– Аборт, что же еще? Зачем мне ребенок? Я не замужем, и мне приходится самой зарабатывать на жизнь.

– Катя, пожалуйста, не говори так. Ты знаешь, я готова отдать тебе целый ресторан, только бы ты и ребенок ни в чем не нуждались!

Я говорила это вполне искренне: уж для кого-кого, а для Катьки мне вообще ничего не было жалко. Она мой самый близкий и любимый человек. В сущности, ближе Сережи, хотя сравнивать их не имеет смысла – это параллельные ряды отношений, которые никогда бы не пересеклись. Но наша с ней дружба – святое.

Другое дело, что Катя никогда бы не приняла от меня ничего в подарок. Сколько раз я предлагала ей долю в бизнесе, объясняла, что мне самой будет спокойнее, если я буду знать, что часть ресторанов принадлежит ей. Но она категорически отказывалась. Я понимала ее: она не желает быть никому обязанной, даже мне, самой близкой подруге. Однако завещание я составила таким образом, чтобы все мое имущество досталось ей. Она ничего об этом не знала, не знал и Сережа. При всей своей любви к нему я не могла рисковать ресторанами и слишком хорошо представляла, что станет с моими «Мопра» и «Консуэло» после моей смерти. Сережа продаст их по дешевке, и из них сделают обычные московские кабаки. Слишком много сил и средств я потратила на них, чтобы вот так довериться моему алчному и беспринципному мужу.

До сих пор не могу разобраться в своих чувствах. Да, я безумно его любила, готова была сделать все, чтобы он только был счастлив, чтобы ни в чем не нуждался. Но мой мозг, пусть и пораженный вирусом страсти, все же функционировал и не давал мне превратиться в полную дуру. Когда-нибудь я непременно сказала бы ему об этом завещании. Я даже представляла себе его реакцию. Думаю, он врезал бы мне. Он такой, просто почти никто не знает его таким. Меня он, конечно, не бил, но я знаю о судьбе его первой жены: мой сыщик без труда разыскал ее где-то под Оренбургом, куда Сережа ее отправил, как в ссылку. Вот ее-то он, молодой нервный артист из Подольска, отиравшийся в павильонах «Мосфильма» в надежде быть замеченным, поколачивал. Он даже вырвал ей как-то клок волос, и рана потом долго не заживала. Тогда ему не везло, он никак не мог найти себя, много пил, ходил по дешевым шлюхам, а досаду вымещал на влюбленной в него юной жене Тане Куликовой. Кто знает, может, он ее и прибил бы окончательно, если бы его не заметили в массовке, не пригласили на пробы исторического фильма, где он сыграл небольшую роль подлеца, циничного и коварного слуги. Кто поручится, что он не сыграл в этом фильме самого себя?


Какого труда мне стоило уговорить Катю взять денег у меня, а не в банке, чтобы открыть собственное кафе. Конечно, я надеялась, что она согласится принять эти деньги в дар, но просчиталась: Катя исправно каждый месяц переводила сумму в покрытие долга на мой счет, и ничего я поделать с этим не могла. В этом вся Катя. Единственное, что она готова была принять, – мои советы, как обустроить кафе. И еще она не отказалась дружить с моими поставщиками, которые делали ей – по моей, конечно, просьбе – немалые скидки.

И вот теперь эта беременность.

– Послушай, откуда ты знаешь, что беременна, если прошло всего десять дней? Может, это просто задержка?

– Блюю, – кротко ответила она, опустив голову. – И это ведь не первая моя беременность. Ты знаешь, у меня дважды были выкидыши.

– Катя, давай оставим ребеночка, – взмолилась я. – Если ты не чувствуешь в себе силы растить его, отдай его мне.

Я уже видела колыбельку с качающимся в ней младенцем, и сердце мое позабыло даже об исчезновении Сережи – так я была счастлива.

– Не знаю, я подумаю. Мне тоже не хочется убивать. – У нее дрогнул голос. – Думаешь, я не хочу ребенка? Просто мне страшно.

– А Валя? Как он относится к тебе?

– Да откуда мне знать? Так, перепихнулись по пьяни.

– Не говори так! Валя хороший. И не женатый к тому же.

– То-то и оно, что не женатый. А почему? Ему за тридцать.

– Так не за пятьдесят же. Просто не встретил свою судьбу. А может, как раз теперь и встретил! Он раньше оказывал тебе знаки внимания?

– Не знаю, не замечала как-то. Да и вообще, Ната, ты посмотри на меня: кто на меня на трезвую голову польстится? Как в том анекдоте: я столько не выпью…

Она улыбнулась краешком губ. А мне так захотелось ее обнять, прижать к себе, успокоить.

– Обещай, что пока ты ничего делать не станешь.

– Хорошо. Но что-то подсказывает мне, что я снова скину.

– А это мы еще посмотрим. Завтра же поедем к моему гинекологу и начнем действовать. И потом, надо же быть уверенной, что это действительно беременность.


Уже на последних словах я снова словно вошла босиком в ледяную воду – вспомнила Сережу. Следователь Мишин, которому я щедро приплачивала, чтобы он занимался делом моего мужа круглосуточно, приехал за нами и отвез в морг.

К счастью, убитый выстрелом в сердце мужчина не был Сережей. Но пока мы с Катей курили на свежем воздухе, к моргу подъехала машина, из которой вышла молодая женщина, растрепанная, с опухшим от слез лицом. Ее поддерживал пожилой мужчина, лицо которого выражало боль. Они вошли в морг, и почти сразу же оттуда, из одного из открытых и невидимых нам окон, раздался душераздирающий женский вопль…


– Поедем отсюда, – сказала Катя.

– Дождемся Мишина. Он же сказал, что есть кое-какая информация.


Мишин, среднего роста молодой мужчина с умными глазами и быстрыми движениями, вышел из дверей морга бледный.

– Скажите, Мишин, из-за чего вы там застряли? – спросила Катя, переживая за меня. – Не очень-то приятно вас тут дожидаться.

– Извините. Работа. Надо было оформить опознание. Эта женщина, вы, думаю, ее слышали, тоже разыскивала мужа, и это дело, – он кивнул головой в сторону морга, откуда продолжали доноситься звуки женской истерики, – тоже мое.


Мы поехали в следственный комитет. Мишин по дороге сказал, что на нашей даче в Лобаново в саду кое-что нашли, что может как-то пролить свет на расследование. Заинтриговал нас с Катей.

Однако в его кабинете со мной случился настоящий шок. Хотя я изо всех сил старалась не показывать вида, что взволнована, что у меня паника.

Мишин рассыпал по столу фотографии, и первое мое впечатление было – порно. Какие-то голые тела, лиц не видно…

И только при ближайшем рассмотрении я вдруг поняла, что это за фотографии. Я почувствовала, как щеки мои запылали. Нет, это были не копии тех фотографий, что приносил мне в своем клюве мой сыщик, где были изображены мой муж Сережа и его любовницы. Все было куда круче и страшнее: это была я с мужчиной. Не с Сережей.


– Что вы можете рассказать об этих фото? – спросил меня Мишин скучным тоном.

Катя, которой было позволено находиться рядом, тоже внимательно просматривала фотографии. Она, к счастью, не проронила ни звука.

– Получается, что за мной следили, – сказала я после паузы, соображая, как следует себя вести, тем более что судьба сделала мне такой роскошный подарок – лица мужчины невозможно было разглядеть!

– Безусловно. Снимки сделаны на расстоянии, иначе можно было бы рассмотреть подробнее, – произнес Мишин и тут же осекся, понимая, что его слова имели неприличный подтекст. – Я хотел сказать…

– Да я понимаю. Вот только не ясно, кому понадобилось следить за мной?

– Возможно, следили вовсе и не за вами, – сказал Мишин. – Ваш муж, Наталия Андреевна, известный человек, актер!


У меня от сердца отлегло. Значит, он все-таки поверил (благодаря моей выдержке и внешнему спокойствию), что на фото изображен голый Сережа, а не мой молодой любовник.

– Да, я понимаю, но зачем снимать его со мной, со своей женой? Что в этом может быть интересного? Разве что, – тут я почувствовала, что краснею, – контраст… Вы не смущайтесь, Александр Петрович, я же понимаю, что мало похожу на кинозвезду.

– Если кого-нибудь здесь интересует мое мнение, – подала голос Катя, – то я совершенно солидарна с Натой. Какой смысл снимать артиста в постели с собственной женой? Где тут фишка?

– Не знаю, – пожал плечами Мишин. – Меня интересует другое: как пачка этих фотографий могла оказаться в саду?

– В каком еще саду?

– В Лобаново, в вашем саду.

– Хороший вопрос, – пробормотала я, понимая, что эти фотографии были заказаны Сережей, который не поленился установить и за мной слежку тоже. Он видел эти фото, переживал, злился, понимая, что я посмела изменить ему, собственному мужу, да притом с молодым парнем, и несмотря на все это, согласился в тот вечер поужинать со мной, а перед этим и зажать меня в передней, изображая страсть. И все это – ради кабриолета!

Действительно, как могли эти фотографии оказаться в саду? Кто-то бежал с ними и обронил? Но кто? Сережа? И когда? Получается, что Сережу на самом деле ищут, побывали на нашей даче, в саду. Но как они открыли ворота?

– Надеюсь, с фотографий сняли отпечатки пальцев? – спросила Катя и перебила мою мысль.

– Да, с ними уже поработали сегодня утром. На них отпечатки вашего мужа, Сергея Голта, еще следы неизвестных нам людей, их нет в базе.

Отпечатки моих пальцев Мишин взял еще неделю тому назад, когда завели дело «о похищении» Сережи.

– Ваших пальцев там тоже нет, – сказал Мишин, словно отвечая на мой незаданный вопрос.

– Естественно, откуда же им быть! – Я развела руками. – Как вы думаете, эти фотографии могут быть связаны с исчезновением Сережи?

– Следствие покажет, – сказал совсем уж убитым голосом Мишин, и по тому, как это было сказано, я поняла, что у него нет ни одной зацепки, ни одной улики, ничего! – Скажите, Наталия Андреевна, когда вы последний раз были на своей даче?


Дача в Лобанове была моим любимым местом отдыха. И я бывала там довольно часто. Но всегда либо одна, либо с Катей. Сережу туда было не заманить. Он предпочитал отдыхать на дачах своих друзей. Думаю, это из-за того, что там не было меня, поскольку я часто бывала занята и не могла составить ему компанию, чему он был, безусловно, рад. Да и вообще, наша дача не была предназначена для вечеринок, я обустроила ее специально для того, чтобы там можно было просто отдыхать в тишине и покое. Множество цветов, диванов и подушек, рояль… Нет, я бы никогда не позволила превратить мою дачу в вертеп с пьяными девками, громкой музыкой, дымом жарящихся шашлыков и шумом. Мы как-то обсуждали эту тему, и я предложила Сереже купить еще один загородный дом, где-нибудь тоже поближе к Москве, куда бы он мог приглашать своих друзей-актеров. Я сказала ему, что готова оплатить не только дом, но и платить зарплату человеку, который следил бы за порядком в доме, работал в саду, а во время пикников помогал бы Сереже встречать гостей. Но Сережа, немного подумав, отказался, понимая, что в таком доме он все равно не будет чувствовать себя свободным, зная, что в любой момент туда могу заявиться я. А так, у друзей, он мог вести себя как заблагорассудится, не опасаясь моего появления. Свобода – вот что ценил мой муж больше всего на свете (ну и деньги, конечно!).


– Я часто бываю там, но последний раз была еще до исчезновения Сережи, где-то примерно за неделю. Мы с Катей там были, привезли коробку с английскими розами, помнишь, Катя?

– Конечно, помню, – очнулась от своих раздумий моя подруга. Я понимала, о чем она думает. Пытается понять, кто мой любовник. Расспрашивать она меня не будет, не такой это человек, но изнывать от любопытства точно станет – она же все-таки женщина.

– А Сергей Яковлевич?

Я объяснила ему положение вещей.

– Однако предполагаю, что фотографии были заказаны все же вашим мужем, а потому и в дом они были привезены им, – рассуждал Мишин. – Следовательно, он был там, вопрос – когда. И зачем он туда приезжал, если, как вы говорите, он не любил там бывать.

– Да мало ли. Может, он там учил роль, – предположила я. – Там очень тихо, и все условия для того, чтобы уединиться, сосредоточиться. Я не знаю, мне он, во всяком случае, не говорил, что ездил на дачу.

– А он вообще предупреждает вас о своих передвижениях? Поездках? Планах?

– Да, конечно, – солгала я, ловя на себе осторожный недоуменный взгляд Катя. – Он же мой муж.

– Скажите, Наталия Андреевна, у вас есть любовник? – Мишин посмотрел мне в глаза твердым, немигающим взглядом. – Вы поймите, я спрашиваю вас не из праздного любопытства, просто я пытаюсь понять, кто мог желать вреда вашему мужу.

– Да вы не тушуйтесь, – успокоила я его. – Я же все понимаю. Нет, у меня нет любовника. С таким мужем было бы просто глупо иметь кого-то на стороне. Я же вышла за Сережу по любви, по большой, заметьте, любви. Так что соперника у Сережи не было и не могло быть.

Я лгала, как дышала. Спокойно, легко. Единственный человек, перед которым мне было стыдно за эту ложь, была Катя. Но зачем ей знать о моих слабостях?

– А у Сергея Яковлевича были любовницы?

– Возможно, – сказала я. – Но свечку я не держала. Сами понимаете. А тому, что пишет желтая пресса, я не верю. Точнее, не хочу верить. Меня тошнит от этих сплетен.

– Хорошо. Не уезжайте никуда из города.

– Да куда же я уеду, если Сережи нет? Вот найду его, тогда мы с ним отправимся в Париж, я же запланировала покупку автомобиля для него… – Слезы выступили на моих глазах, голос сорвался. Уж не знаю, что происходит время от времени в моей душе и голове, люблю ли я Сережу или ненавижу, но, вспоминая наш с ним последний ужин, разговор о машине, его спящего, залитого лунным светом, мне хочется плакать.

– Скажите, а как вы оказались в саду? – спросила Катя, соображая куда четче, чем я. – Там же ворота на кодовом замке.

– Так вы же в нашу первую встречу дали нам ключи, пульт… – сказал, нахмурившись, Мишин, и я, вспомнив об этом, аж зажмурилась от стыда.

– Простите… Совсем вылетело из головы.

– Да ничего страшного, вы были в таком состоянии.

– Надеюсь, ключей от своей квартиры я вам не давала?

– Нет.


Мишину позвонили. Он сказал:

– Пусть заходит.

Дверь отворилась, и в кабинет вошла девушка. В шелковом, в розах, платье, со шляпкой на голове. Длинные рыжеватые локоны спадали на плечи. Большие голубые глаза, вздернутый нос, большой, небрежно накрашенный розовой помадой рот. Она была почти красавицей, если бы не странное выражение лица, выдававшее ее психическое нездоровье.

– Здравствуйте.

– Проходите. Садитесь. – Мишин показал ей на стул рядом со мной. И, обращаясь к нам с Катей, пояснил: – Это Лиза Воронкова, хорошая знакомая вашего мужа.

Девушка тотчас вскочила, отпрянула от меня, словно для того, чтобы получше рассмотреть. Глаза ее просто бегали!

– Вы Наташа Соловей! Жена Сергея! Я так рада с вами познакомиться! – Лиза протянула мне длинную, тонкую и бледную руку. – А я поклонница вашего мужа. Нет, вы не подумайте ничего такого. Мы – фан-клуб Сережи! Мы ездим за ним всюду, нас не так много, вернее, много, но не все имеют возможность ездить за ним на гастроли. Но у меня вот есть такая возможность, к счастью, и господин Шерман всегда помогает нам, сообщает, когда и куда Сергей отправляется.

Шерман – это агент Сережи. Альберт Шерман, я зову его просто Аликом. Он хорошо знает свое дело, уже много лет работает с Сережей, обеспечивая ему густой план гастролей, но держится как-то в стороне от меня, словно чего-то боится. Возможно, он просто много чего знает о моем муже и боится, как бы я не начала потрошить его, выбивая из него информацию. Возможно, сам Сережа представил меня ему как монстра, акулу, опасную тварь, с которой лучше не связываться и держаться от нее в стороне. Думаю, так.

– Вы позвонили нам и сказали, что вы видели Сергея Голта незадолго до его исчезновения.

– Да! В газетах написали, что он пропал четырнадцатого июня, а тринадцатого я видела его, вот как вас! Пишут, что он вышел из театра через черный ход, что на нем был черный плащ! Неправда все это! Он вышел, как обычно, с парадного хода. На нем были черные джинсы и белый тонкий свитер, а в руках – красные розы. Мы бросились к нему, он немного поговорил с нами, после чего сел в машину и поехал. Но…

Тут лицо Лизы вдруг стало красным, а на лбу выступили бисеринки пота. Она смотрела на меня с ужасом. Потом медленно повернула голову и обратилась к Мишину:

– А можно, Наташа выйдет?

Меня, первое, покоробило, что она обращается ко мне «Наташа», словно мы с ней давно знакомы. Конечно, мое имя «Наташа Соловей» стало как бы брендом, это так. Но когда мое имя звучит вот так обыденно, из уст сопливой девчонки, мне становится не по себе. Второе, она словно бы опомнилась, что я – все-таки жена ее кумира! Дошло, наконец! Маленькие шлюшки!

Мишин взглянул на меня, я категорически была против того, чтобы покидать кабинет. Не за то я плачу следователю, чтобы меня выставляли из кабинета.

И тут я почувствовала, как Катя тихонько щиплет меня за руку и взглядом косит в сторону стены, большую часть которой занимало огромное прямоугольное зеркало. Я усмехнулась. Все понятно. Мне только в кино пока доводилось видеть хрестоматийную комнату допроса с зеркалом-шпионом, установленным так, что из соседнего помещения отлично просматривается вся комната.

– Наталия Андреевна, пожалуйста, – едва слышно произнес Мишин, я тотчас встала и вышла из кабинета, Катя последовала за мной.

Мы бросились в соседнюю комнату, которая, к счастью, была открыта, и оказались в полупустом помещении с несколькими стульями и большим прозрачным окном, выходящим в кабинет Мишина. Комната была оснащена специальной аппаратурой, позволяющей слышать все, что происходило по соседству.

– Теперь мы одни. Что вы хотели рассказать, Лиза? – спросил Мишин с видом очень сомневающегося человека. Чувствовалось, что он относится к ней по меньшей мере несерьезно. Однако за неимением других свидетелей, вероятно, Мишин не побрезговал показаниями и этой, слегка сдвинутой девицы.

– Он вышел, как обычно, через парадный вход, – начала Лиза. – Постоял рядом с нами, кому-то написал что-то в блокнотах… Потом сел в машину и поехал. Я дожидалась его за углом дома, знаете, там, за театром, есть кондитерская «Брюлле», вот там мы обычно и встречались.


Мы с Катей переглянулись. В воздухе запахло клиникой, лекарствами, нездоровьем.

– Да? И что же? Он поджидал вас там?

– Да, а что в этом особенного? Он не хотел, чтобы нас видели вместе. Мы скрывали свою любовь.

– Хорошо. И что было потом? – Мишин закурил.

– Я села в его машину, и мы поехали ко мне. Я живу буквально в двух шагах от театра, на Гончарова. Живу одна, и никто мне не указ. Дом у нас старый, двор порос липами… Сережа оставил свою машину как раз под липами, мы поднялись ко мне, я предложила чаю, но он отказался. Знаете, я еще окно открыла, чтобы в комнате пахло цветущей липой… Было так романтично.

– Скажите, Лиза, вы это серьезно или придумали? – не выдержал Мишин и затянулся дымом.

– Почему это придумала? Я рассказываю вам правду. Хочу, чтобы вы не слушали этих журналистов, а поверили мне, настоящему свидетелю! Он был у меня в тот вечер, и, возможно, я видела его последняя.

– Хорошо, он не пил у вас чай, отказался. И что же вы делали?

– А вы не понимаете что, что ли? – взвизгнула Лиза, выстреливая фальшивым фальцетом. – У нас был секс! Примерно полчаса все это длилось.

Мишин швырнул ручку, она слетела со стола и, ударившись о стену, упала на плиточный пол.

– Вы думаете, мне это интересно, сколько у вас длился секс? – Он бросил извиняющийся взгляд на зеркало, а заодно и в мою растревоженную душу.


Катя слушала и смотрела молча. Казалось, рассказ этой сумасшедшей увлек ее.

– Я же рассказываю вам это все не просто так. Дело в том, что никто не знает о том, что Сережа бывает у меня почти каждый вечер после спектакля. Он бывает недолго, говорю же, в среднем около получаса. А после этого он возвращается в свою привычную жизнь. У него есть семья, жена, вы сами знаете. И официальная любовница Лена Юдина.

– А кем тогда приходитесь ему вы? – спросил Мишин устало.

– Я – его любовь. Но тайная, понимаете?

– Вы можете доказать, что он был в тот вечер у вас?

– Да я могу доказать сто раз, что он бывал у меня! Я же сохраняю у себя все то, что… Вот, смотрите! – С этими словами Лиза открыла, звонко щелкнув застежкой, белую лакированную сумочку и извлекла оттуда нечто, похожее на сложенный в несколько слоев прозрачный полиэтиленовый пакет. – Там – презерватив, полный спермы Сергея Голта.


Катя, сидящая рядом со мной, можно сказать, щека к щеке, выругалась матом. Затем еще и еще раз.

– Ты веришь ей? – догадалась я.

– А ты нет? – Она удивленно вскинулась на меня. – Да она говорит о твоем муже-развратнике сущую правду! Конечно, я верю ей. Я читала кое-что по этому поводу. Некоторые мужчины предпочитают иметь дело вот с такими малахольными. Это их заводит. Знаешь, чисто механический акт, и все – чао-какао! Ни к чему не обязывающие отношения. Физиология, граничащая с извращением. Или ты думаешь, что он действительно любит эту Лизу?


Мишин между тем внимательно разглядывал лежащий перед ним предмет.

– Вы серьезно? Это презерватив со спермой Голта?

– Да. Я никогда не оставляла надежду забеременеть от него, чтобы заполучить себе его копию, понимаете? Сына, похожего на него. Но для этого нужно, чтобы это произошло в определенный день. Мне просчитали всю схему, там связано с кровью, там все сложно… Но мне-то нужен только сын, а часто получается, что мы с ним бываем в неположенные для зачатия дни, а у меня рука не поднимается выбросить эти штучки в помойное ведро.

– Меня сейчас стошнит, – взялась за горло с брезгливой миной Катя.

Я же в мыслях медленно наводила на нее курок своего вечно заряженного пистолета. Вот тварь! Даже если она это придумала, каково мне это выслушивать?

– И много у вас этих штучек?

– Много. Целая коробка. Как гербарий. – Она засмеялась, и меня передернуло от этого почти детского хихиканья. – Когда я узнала, что Сережа пропал, я сразу почему-то подумала, что его убили. Из ревности. Подумала сразу на Лену. Знала, вот чувствовала, что будут искать свидетелей, что станут интересоваться, где он был накануне, кого видел, о чем говорил и все такое. И понимала, что мне, скорее всего, никто не поверит, что он был у меня. Поэтому я отнеслась к делу серьезно.

– В смысле?

– Пошла с этим доказательством, – она ткнула пальцем в пакетик, – в лабораторию судмедэкспертизы, попросила сделать анализ.

– Да неужели?

– Наш Мишин нервничает, – прошептала Катя. – Еще немного, и он ее ударит.

– Эти судмедэксперты меня послали, – вздохнула Лиза. – Вот поэтому я позвонила сюда и попросилась к вам, сказала, что у меня есть информация.

– Потрясающе. Но что вы можете конкретно сказать о Сергее? Вы кого-нибудь подозреваете?

– Конечно! Иначе зачем бы я сюда пришла? Он у Лены Юдиной. Все наши об этом знают, да только никто не посмел бы прийти к вам. Он либо живой, либо мертвый. Она его либо похитила, либо убила из ревности.

– Но где доказательства? Это одни домыслы.

– Да, правильно. Доказательств нет. Но то, что между ними произошел недавно серьезный разговор, это точно! Она, эта Юдина, тоже старается не светиться и редко когда подходит к театру. Они встречаются на квартире, я могу вам дать адрес, это на Масловке. Так вот, примерно двенадцатого июня я видела эту Юдину возле театра. Она стояла за углом и курила. На ней были темные очки. Я следила за ней, и в какой-то момент она сняла очки, чтобы протереть их, потому что рядом работал газонокосильщик и сыпанул на нее зеленой травяной пылью… И знаете, что я увидела, когда она сняла очки?

– Да нет, откуда же мне знать, – чуть ли не простонал теряющий терпение Мишин.

– Фингал! – торжественно произнесла Лиза.

И Катя моя снова выругалась.

4

Я посмотрела на свои руки – они дрожали. От злости. Как же я ненавидела тогда эту малахольную Лизу! Животное! Грязное животное!

Оказывается, я произнесла эти слова вслух, благо рядом была только Катя. Она положила свою руку на мою.

– Успокойся, все мужики такие.

– Да я не о Сереже, я о ней, об этой гадине! – Я вырвала свою руку, словно Катина рука была рукой Лизы. Но Катя снова попыталась меня успокоить, взяв мою руку в свою.


Между тем допрос продолжался, и Мишин, которому и деваться-то было некуда, оформил показания Лизы надлежащим образом, заставив расписаться за каждое произнесенное ею слово.

– Ты думаешь, это все правда? – чуть ли не плача, спросила я Катю. – Неужели он сразу после репетиции или спектакля сначала был с этой дурой, а потом уже, купив букет, мчался к своей так называемой официальной любовнице Юдиной? Что это такое, Катя? Это мужские дела, физиология? Или ему это нужно…

– Для самоутверждения, ты правильно подумала, – она прочла мои мысли.

– Но если он такой сильный в половом плане и ему просто необходимо это делать так много и часто, то почему он выбрал именно ее, эту Лизу?

– Говорю же. Он извращенец!


Сквозь шпионское зеркало мы видели и слышали все, что происходило в кабинете Мишина, и когда раздался телефонный звонок (дежурное пиликанье мобильника, никак не характеризовавшее личность в отличие от тех, кто программирует индивидуальный сигнал, вот как Катя, к примеру, марш из вердиевской «Аиды» или я – арию Папагено из моей любимой «Волшебной флейты» Моцарта), мы увидели, как взлетели брови Мишина в удивлении.

– Вот как? Хорошо, везите ее сюда.


Он отключил телефон и некоторое время сидел с сосредоточенным видом, глядя куда-то мимо утомленной своим подробным порнографическим рассказом Лизы.

– Что ж, спасибо вам, Лиза, за то, что вы пришли к нам и все рассказали.

– А это? – Она ткнула пальцем в пакетик с презервативом. – Что, я так и буду носить это в сумке? Или вы все же сподобитесь приложить это к материалам следствия? К тому же мне не хочется, чтобы вы думали, будто бы я сумасшедшая и все это выдумала.

– Хорошо, я приму у вас это, вот только приглашу понятых, чтобы оформить все по правилам.

– Пожалуйста!


Мишин вышел из своего кабинета и заглянул к нам. Думаю, у меня был такой жалкий вид, что он растрогался, подошел ко мне и даже положил свою руку мне на плечо. Они прямо как сговорились с Катей, разве что не тискали меня в своих дружеских объятьях.

– Мне бы очень не хотелось ей верить, но уж очень убедительно выглядит ее рассказ, – сказал он. – И я обязан принять у нее это так называемое доказательство. Екатерина Генриховна, вы не будете против, если я приглашу вас в качестве понятой?


Катя посмотрела на меня, я кивнула, и они ушли, оставив меня наедине со своими мыслями и отчаянием.

В тот момент мне казалось, что чаша моего терпения переполнилась и моя любовь внутри меня принялась выжигать все мои внутренности – так мне стало физически больно. Ну ничего не оставалось от того моего чувства, которое я прежде испытывала к своему мужу. Я мысленно расчленяла его топором, обрушивая всю его тяжесть со всей силой на упругое молодое тело, вонзая острие в мякоть… Думаю, что в тот момент я была на грани помешательства от горя. Как мог он пользоваться услугами такой отвратительной шизофренички, какой была Лиза? Неужели тот факт, что она была нездорова, действительно возбуждал его? А может, она позволяла ему какие-нибудь извращения, которые он не мог получить не то что от меня, даже от Лены Юдиной? Кто знает, что может вдохновлять творческую личность?


Я открыла глаза. Катя трясла меня за плечо.

– Ната, Ната, что с тобой?

Я глубоко вздохнула, не зная, как рассказать ей, что я только что изрубила на куски коварного изменщика. Когда-нибудь мое воображение переплетется с действительностью, и тогда я уже не буду знать, что было на самом деле, а что – только в моих мыслях.

В кабинете за столом сидел Мишин и курил. Лизы не было. Видимо, увлекшись своими фантазиями, а может, и потеряв на время сознание, я упустила момент, когда она покидала кабинет, шурша своим шелковым, в розах, платьем. Не дразнила меня уже и ее легкомысленная, с шизцой, шляпка, которая удалилась вместе со своей хозяйкой.

– Катя, поехали уже домой… – взмолилась я.

– Подождем еще. Минут через пятнадцать привезут одну свидетельницу, Мишин предложил нам с тобой послушать. Вдруг что-то важное?

– Ну давай, – согласилась я без особого желания. Мне хотелось на воздух, подальше от этого ужасного места, где мне пришлось испытать так много разочарования и боли. – Но потом пообещай, что поедешь со мной на дачу. Что-то мне здесь душно стало, да и Москва в какой-то миг превратилась в ад, где меня поджаривают на сковородке… Вот скажи, Катя, ты бы выдержала все это? Всех этих безумных любовниц, откровения? Она разве что не показала, что с ней делал Сережа… Ловила кайф, рассказывая об их отношениях.


– Кофе? – спросил меня наш услужливый и слегка успокоившийся после визита дамы в шляпке Мишин. Я чувствовала, как ему неловко передо мной за все то, что мне пришлось выслушать, сидя в соседней комнате.

Боясь разочароваться и в кофе, я отказалась. В машине, в холодильнике, у меня всегда имелся запас ледяной минеральной воды, да только когда я туда попаду?!

– Что за свидетель? – спросила я, плюхнувшись напротив следователя с презрительной миной.

– Официантка из ресторана «Де флер». Мой человек отправился к ней после ее звонка, сказал, что ее показания могут пролить свет на наше расследование, вернее, поиски.

Я достала из сумочки мокрую салфетку и без стеснения принялась протирать лицо. Катя последовала моему примеру. Когда шарики скомканных салфеток полетели в мусорную корзину, раздался стук в дверь, показалась улыбающаяся голова помощника Мишина, веселого проворного парнишки лет двадцати с небольшим, после чего дверь распахнулась, и в кабинет вошла, несмело ступая, невысокая девушка в коротком черном платье, поверх которого был надет маленький кружевной фартук. Волосы девушки были туго стянуты на затылке в короткий, но объемный хвостик каштановых волос. Она была довольно милая, привлекательная девушка. На ногах ее были черные кожаные «балетки».

– Меня зовут Неля Атаева, – сказала девушка, по знаку Мишина усаживаясь рядом со мной, наискосок от Мишина. – Я позвонила по телефону, какой был указан на сайте Сергея Голта… Все знают, что он пропал, и давно. Но я видела его буквально вчера днем! Он приходил в наш ресторан с одной девушкой, пообедать. Я сама лично обслуживала их столик.

Рядом со мной произошло движение, затем раздался грохот падающего стула. Все бы ничего, но он упал вместе с Катей. Нервы!

Мы с Мишиным бросились ее поднимать, приводить в чувство. Я сама, чуть не захлебнувшись, набрала в рот теплой, тошнотворной воды из графина, чтобы брызнуть подруге в лицо.

– Катя, милая, ты что? Да разве ж так можно? – Я похлопывала ее легонько по бледным щекам. И тут я вспомнила, что она беременна. Боже, как же все это необычно, непривычно, удивительно и радостно! Я уже увидела счастливые глаза Валика Трушина, когда он узнает о том, что скоро станет отцом. Господи, как же много радостных и приятных хлопот нам теперь предстоит! Черт с ним, с Голтом, который попросту сбежал от меня… Надо же, ходит спокойно по Москве с очередной пассией, обедает, а может, и ужинает!

Катя открыла глаза, увидела меня и облегченно вздохнула. Потом мы с Мишиным усадили ее на стул, где она уже окончательно пришла в себя. Она подозвала меня к себе и шепнула в ухо:

– Живот не болит, это не выкидыш, слава богу.


Девушка Неля сидела, наблюдая за нами с ужасом на лице, вероятно, совершенно растерявшись и уж никак не связывая этот Катин обморок со своим сообщением.

– Жарко, да? – тихо спросила она просто для того, чтобы что-то сказать.

– Итак, – Мишин вернулся за свой стол, сцепил пальцы рук, приготовившись выслушать посетительницу до конца. – Значит, говорите, видели его с девушкой. Это точно был он?

– Да, конечно… Я еще сказала девчонкам, смотрите, Сергей Голт собственной персоной, да еще и с любовницей. Все же знают, что он женат на рестораторше Соловей. Но только это была не Юдина.

– А вам откуда известно о Юдиной? – спросил Мишин.

– Так все пишут. И в интернете полно снимков. А что, это неправда?


И тут она задержала взгляд на мне, нахмурилась, и в ту же секунду ее лицо начало наливаться кровью. Казалось, еще немного, и голова ее бестолковая треснет. На кончике носа Нели образовалась прозрачная капля пота, которую она незамедлительно смахнула.

– Ой, извините, – прошептала она, отворачиваясь и делая движение в сторону двери, как будто собиралась сбежать.

– Да ничего, девушка, – ответила я тоном женщины, давно уже привыкшей к изменам мужи и снисходительно к этому относящейся. – Все нормально.

– Ах, ну да! – Она вдруг переменилась в лице, глаза ее засияли. – Он жив, вот что главное!

Мы с Катей переглянулись, охваченные, думаю, одним и тем же чувством счастья: Сережа жив! Пусть он перелюбится со всем женским населением Москвы, подумала я, лишь бы то, что рассказала официантка Неля, оказалось правдой и мой муж оказался жив и здоров! И если уж он так хочет развода, то он его получит.


Вот на такой радостной волне, оставив за спиной мрачные воспоминания после посещения морга с чужими трупами и страхами увидеть остывшее тело мужа, направив свои мысли на Катю, беременность которой должна была наполнить наши с ней жизни новым смыслом, я и собиралась расстаться уже с Мишиным. И тут снова раздался звонок. Мишин буквально несколько минут слушал, после кивнул головой и вздохнул, отключая телефон.

– Нам прислали видео с камеры наблюдения банка, расположенного как раз напротив вашего кафе, – обратился он к официантке Неле. – Действительно, вчера в половине первого, в обеденное время, в ваше кафе зашел человек, удивительным образом похожий на Сергея Голта, но это, к сожалению, не он. Вы можете идти.


Неля поднялась, извинилась и, уверена, сгорая от стыда, выбежала из кабинета.

Я окаменела. Просто потеряла способность двигаться или что-либо говорить.

– Катя…

– Ничего, подождем еще, – сказала Катя, помогая мне подняться со стула. – Пойдем.

– Мне жаль, – развел руками Мишин, поднимаясь из-за своего стола. – Но будем искать.

– А это точно не он? Может, стоит и нам взглянуть на это видео? – спросила Катя.

– Да там довольно хорошо видно, что это не он. И ростом этот мужчина пониже, и вообще не он. Если вы хотите, мы можем предоставить вам это видео, не проблема.

– Да, я хочу, – сказала я тоном капризного ребенка, понимая, что веду себя глупо. Разве что ногой не притопнула.

Катя, понимая, что у меня сейчас начнется истерика, подхватила меня под руку и вывела из кабинета.

– Семь кругов ада, Катя, – прошептала я, глотая слезы и опускаясь по стеночке вниз, поскольку ноги мои меня уже не держали. – Семь кругов.

– Нельзя здесь, поднимайся, Ната. Я готова поехать с тобой в Лобаново. Вот только к Юре заеду, предупрежу его, что уеду. Не переживай, Ната, все будет хорошо.

Она села за руль.


Я смутно помню, как мы заезжали в «Цахес». Кафе на удивление было полно посетителей. Многих я знала в лицо – это были актеры из театра «Скорлупка». Надо сказать, что театр этот был необычным, экспериментальным и, на мой взгляд, удивительным. Режиссер Алик Туманов собрал под одной крышей людей невероятно талантливых буквально во всем. Каждый артист обладал, помимо яркого артистического таланта, умением играть на каком-нибудь инструменте, петь и танцевать. Туманов сам писал пьесы для своего театра, и все они были не похожи одна на другую. Были пьесы, написанные в классическом, традиционном духе, а были удивительные, странные, оригинальные, с какими-то потрясающими декорациями, задумками, которые неизменно приводили в восхищение зрителей, полюбивших этот театр буквально с его первой постановки. Кроме этого Туманов довольно часто вводил в свои спектакли настоящих животных: собак, кроликов, лисиц, а главным персонажем одного из самых потрясающих спектаклей была лошадь, которая прежде была человеком. Для таких спектаклей животных специально дрессировали, но, участвуя в спектаклях, в большинстве своем играли с использованием поводка. Содержались животные в специально построенном для них флигеле театра, где за ними ухаживал целый штат сотрудников.

Катя и сама была поклонницей режиссера, не пропускала ни одной премьеры и, занимаясь рекламой своего кафе, активно рекламировала и «Скорлупку».


Одним из достоинств кафе «Цахес», помимо оригинального меню, были дешевые цены. Если бы не эта его приятная особенность, вряд ли здесь собиралось столько народу. Понимая, что актеры – народ небогатый, Катя тщательным образом продумывала меню, чтобы, во-первых, это было вкусно и быстро, во-вторых, недорого. Так, к примеру, в меню было тринадцать видов бутербродов, которые делались быстро и продукты для которых стоили сущие копейки. Салаты – свекольный и морковный – вообще практически ничего не стоили, но всегда шли на «ура». Селедку, которая шла классической закуской к водке, Катя засаливала сама, а потом замораживала, что позволяло ей значительно сэкономить. В подвале кафе стояли бочки с солеными помидорами и огурцами, что также стоило недорого, но раскупалось опять же как закуска к алкоголю. Но весь этот гастрономический дешевый рай продолжался ровно до двадцати двух часов, после чего все бутерброды убирались (вернее, продавались по смешной цене одной предприимчивой барышне, открывшей по соседству небольшой пансион для пенсионеров), и на витрине появлялись дорогие рыбные и мясные деликатесы, икра. Это было время для всех тех, кто, несмотря на дороговизну, приходил сюда уже по инерции, с любовью к «Цахесу», чтобы отметить какое-нибудь событие, пропить гонорар с друзьями, а то и просто душевно и дорого напиться.

И все, абсолютно все в этом кафе делал Юра, молчаливый и работящий красивый мальчик, по сути, душа этого кафе. Он готовил бутерброды, салаты и делал это со вкусом, удовольствием, фантазией. Тщательно продумав техническое оснащение кухни, он сделал так, что всю тяжелую и муторную работу за него делали машины. Он же и прибирал в кафе, вечерами делая заготовки на следующий день, продумывая, чем бы еще удивить своих постоянных посетителей.


Мы появились в «Цахесе» в тот момент, когда Юра, буквально разрываясь между барной стойкой и черным ходом в кафе, принимал продукты, носил сыры (красные, оранжевые и желтые кругляши) и укладывал их в кладовку.

– Почему не возьмешь кого-нибудь ему в подмогу? – каждый раз спрашивала я Катю, наблюдая подобные сцены.

– Чужие будут воровать, – отвечала она мне каждый раз одной и той же фразой. Я знала мнение Юры на этот счет – он был полностью согласен со своей теткой, не желал терпеть рядом с собой кого-то еще.

– А это ничего, что у парня совсем нет времени на личную жизнь?

– Пусть он только скажет мне, что ему нужен помощник, как я сразу же все устрою. Но он пока молчит. К тому же, не забывай, он выплачивает кредит, ему уже немного осталось. И вообще он молод и полон сил.


Юра запер кладовку и вернулся к бару, где мы поджидали его, устроившись на высоких стульях. В зальчике за столиками сидели посетители и закусывали бутербродами с кофе. Один знакомый артист с опухшим лицом подошел к стойке и заказал Юре свекольный салат, пиво и вареные яйца. Тот быстро и вежливо его обслужил.

Я бросила на Юру взгляд, полный нежности. Если бы только Катя знала, на кого он, этот чудесный мальчик, растрачивает свою последнюю ночную энергию! Мне даже страшно представить, что будет, если она узнает о нашей с Юрой тайне…

– Мне водки, – сказала я, чувствуя, как слезы закипают, а в грудь словно вбили кол. – Что-то тяжелый выдался сегодня денек.

– Да уж, – кивнула Катя, – не простой. Но ты особенно-то не напивайся.

– Катя, это когда это я напивалась? – Я готова была уже обидеться, но не успела, хлопнула сразу пару рюмок хорошей дорогой водки, закусив бутербродом с черной икрой, мгновенно приготовленным мне Юрочкой сейчас, средь бела дня, вопреки заведенным здесь правилам. – Поехали в Лобаново уже.

На голодный желудок водка распоясалась и разлилась по всем моим жилам, пока не ударила в мою и без того больную голову. Пока Катя отлучилась на склад, а Юра протирал столик после ухода посетителей, я позвонила Грушеньке, цыганке, которую очень любила и песни которой так любила слушать под настроение. Грушенька со своей семьей выступала на корпоративах, свадьбах, ее приглашали в рестораны, а когда в Москве не было работы (цыганских коллективов в Москве великое множество!), они выезжали выступать в глубинку. Я всегда знала, что рано или поздно они еще проявят себя и, быть может, когда-нибудь откроют свой маленький театр.

– В Лобаново, прямо сейчас, – сказала я Грушеньке. – Купите водки и закуски, сладостей разных. Сами знаете. Я жду.

Когда вернулась Катя, я как ни в чем не бывало собиралась, подкрашивала губы, собираясь выйти.

– Что-то не нравится мне твой взгляд, – сказала Катя, усаживаясь на руль и поглядывая на меня с подозрением. – Тихая какая-то. С тобой все в порядке?

– Очи черные, – тихонько запела я, глядя в окно. – Очи страстные…

– Все ясно. Приедем домой, примешь душ и спать. День действительно выдался тяжелым. Сначала труп в морге, потом Мишин, Лиза, Неля. Да еще эти фотографии странные. Но ничего, говорю же, все будет хорошо, найдется твой пропащий гулящий муженек.

– Ты делаешь мне больно, – заметила я и, набрав в легкие побольше воздуха, вдохновенно пропела: «Как люблю я вас, как боюсь я вас…»


– «Знать, увидел вас я не в добрый час!»

Гостиная моего еще недавно такого тихого дома в Лобаново была полна цыган. В роскошных ярких костюмах они расположились на моем ковре, креслах, стульях, диване, и брат Грушеньки Рома, черноволосый красавец с пылким взглядом, уже во второй раз проникновенно, душевно исполнял мой любимый романс, вот только он назывался не «Очи черные», а «Очи зеленые».

Мой дом, выпотрошенный неизвестными (меня попросту обворовали!), превратился в настоящий вертеп! Мне не было дела до того, что именно вынесли, поскольку в тот момент, когда мы приехали туда, меня интересовало только одно – чтобы поскорее приехала Грушенька. Пока есть настроение, пока не уснула! Я даже не сразу поняла, что случилось.

– Дверь распахнута, твой здесь! – произнесла взволнованно Катя, когда наша машина остановилась перед распахнутыми воротами. – Ну вот, я же говорила, что все будет хорошо! Вон и двери тоже раскрыты!

– Ну и дурак, – проговорила я с трудом, имея в виду Сережу. Язык меня не слушался, жара, водка сделали свое дело. – Там же кондиционеры, чего двери-то открывать…

Мы въехали на нашу территорию. Я вышла из машины и, дрожа всем телом в страхе увидеть своего мужа с очередной любовницей, ну просто на подкашивающихся ногах подошла к дому, поднялась на крыльцо и вошла в распахнутую дверь.

– Э-э-эй! – закричала я, чтобы дать возможность любовникам хотя бы прикрыться. – Я приехала! Сережа!


Но дом оказался пуст. На плиточном полу в холле валялись какие-то подушки, битое стекло (это потом я сообразила, что разбили мою любимую напольную вазу), сухие розы…

– Нас ограбили, – сказала Катя стонуще-плаксивым тоном. Она совершенно растерялась, а я в который раз уже подумала: ну за что ей все это? – Смотри внимательно, что вынесли?

– Музыкальный центр, плазму. – Я, обходя первый этаж, загибала пальцы, совершенно их не чувствуя. – Компьютер Сережин, ноутбуки, два… Душу они мою вынесли…


Я пьяно рухнула на диван.

– Слава богу, что ковер оставили, он персидский, стоит бешеных денег. Думаю, у них просто ума не хватило.

– Представляешь? – Катя распахнула окно, чтобы впустить в дом свежий воздух. Жара неожиданно стала спадать, и на сухую землю начали падать крупные капли дождя. Небо над Лобановом потемнело, стало темно-синим, прекрасным. – Надо же, кто-то выкопал твои английские розы под окном. «Эмма Гамильтон», мне она так нравилась! Но это не грабители, это уже точно местные бабы пришли поживиться.

– У них совесть есть, однако, – заметила я. – Это я про ковер.


За воротами появился огромный черный джип-«Мерседес», посигналил.

Я улыбнулась.

– Грушенька приехала!

Катя схватилась за голову.

– Да ты спятила, Ната!

– «Очи черные!» – Я бросилась встречать своих гостей.

Спустя несколько минут мы все обнимались и целовались с цыганами. Катя, как мне показалось, тоже оттаяла и обрадовалась встрече с Грушенькой, красивой молодой цыганкой с прекрасным голосом и добрым сердцем. В свое время за один музыкальный вечер в их обществе я подарила ей лично бриллиантовое колье – так они меня ублажили.

Женщины из ее семьи, улыбчивые, проворные, достали из пакетов водку, закуски, быстро накрыли на стол. Мужчины достали из чехлов музыкальные инструменты: гитары и скрипки.


– Сервиз, слава богу, оставили, – сказала я Кате, имея в виду мерзавцев, проникших в мой дом и, к счастью, не успевших вынести все. – Будем радоваться хотя бы тому, что есть куда разложить балык и колбасу! Катя, скажи, чтобы порезали лимоны.

Между тем гостиная уже полнилась гитарными переборами, к высокому потолку взлетел тонкий и чувственный силуэт скрипки. Я слышала цыганскую речь, смех. Конечно, мои гости ничего не заметили, они видели лишь мой огромный, устланный коврами дом, дорогую мебель, высокие, в пол, распахнутые французские окна, куда хлынул свежий, пахнущий прибитой дождем горячей землей, воздух. Было ощущение праздника и какого-то болезненного счастья, которое я не смогла бы точно описать. Быть может, я радовалась тому, что не нашла в доме моего мужа с любовницей, а может, мое состояние объяснялось реакцией на очередное посещение морга, где я вполне могла бы найти родной труп. Мне хотелось прочувствовать жизнь такой, какой она могла бы быть, если бы Сережа меня любил. А может, мне просто хотелось разбавить свою тоску музыкой?


– «Очи зеленые», – подсказала я Роме начало романса, попросив исполнить его во второй раз, в честь Сережи. – У него такие зеленые глаза… Ты просто не представляешь себе, какие у него глаза… Когда я смотрю в них, у меня по спине словно змеи ползут, ледяные такие, ядовитые…


Я не помню, сколько рюмок водки я выпила. Катя пыталась меня остановить, но я лишь отмахивалась от нее, понимая, что она все равно не уступит, не поставит меня в неудобное положение перед гостями. Все-таки я была хозяйка не только своего дома, но и своей тоски, своего здоровья.

Почему-то в память мою врезалось блюдо с розовыми яблоками, которое стояло на столике возле окна. На них блестели капли воды. Одна из цыганок, совсем юная девушка, в перерывах между песнями взяла одно яблоко и надкусила его своими ровными белыми и крепкими зубками, и сок брызнул ей на лицо и грудь. Я посмотрела на нее, кажется, ее звали Аделина, и подумала, что как же она еще юна и как счастлива, что не познала любовь и разочарование. И интересно бы встретиться с ней лет так через пятнадцать.

– «Часто снились мне в полуночной тьме очи… – пел Рома.

– …зеленые, – подсказывала я, чувствуя, что улетаю куда-то к потолку.

– «…непокорные, а проснулся я – ночь кругом темна, и здесь некому пожалеть меня-а-а-а…» – Он пел таким надрывным, таким невозможно страстным голосом, что меня просто пробило на рыдания, беззвучные, судорожные. Ускоряя темп, словно по жилам его кровь потекла быстрее, он пел: – «Не встречал бы вас, не страдал бы так, я бы прожил жизнь улыбаючись. Вы сгубили меня, очи зеленые. Унесли навек мое счастие!»


– Моя бедная. – Катя обнимала меня за вздрагивающие плечи. – Ната, моя ты хорошая…


Потом было много песен, танцев, пестрые шелковые юбки так и развевались у меня перед глазами пышными веерами, а хлынувший за окнами дождь, раскаты грома придали звучащей музыке особый драматизм и глубину переживаний.

– Поешь что-нибудь, милая. – Катя вложила мне в рот кусочек копченого мяса. – Неудобно будет, если упадешь… На тебя столько людей смотрит, не дураки же, все понимают грусть-тоску твою…

– Жалеют, да? – Я почувствовала, как мой рот скривила горькая усмешка.

– Да и платить им надо, отпускать уже.

– Катя, а наличных-то у меня нет. Что будем делать? Я как-то не подумала. Надо бы с людьми расплатиться.

– Завтра заплатишь.

– Нет, это неправильно. Сейчас нужно. Позови мне Грушеньку. Да вон она сама идет к нам. Господи, красавица-то какая! Смотри, как плывет. Спинка прямая, бедрами покачивает, глаза горят. А волосы как шелк, и кудри…

Грушенька подошла ко мне, поцеловала:

– Ната, найдется твой муж. – Она обдала меня теплым ароматом духов и молодого тела.

– Грушенька, я переведу безналом? Сколько я вам должна за музыку и закуски?

Она шепнула мне на ухо сумму, после чего достала из густых складок своего пестрого платья красную, в узорах, визитку, подмигнула мне:

– Там все!

Я пробежала взглядом: и точно! Помимо пяти номеров телефонов и электронного адреса был указан и банковский счет, куда можно перевести гонорар. Я кивнула головой, попросила Катю принести мой ноутбук, поскольку ноги меня уже не держали, ведь я в какой-то момент, когда музыка звучала особенно задорно и весело, позабыв обо всем, пустилась в пляс! Одна из цыганок набросила мне на плечи свой цветастый платок.


Катя принесла из машины ноутбук, я, с трудом справляясь с головокружением, поднялась с ним к себе в спальню. Первое, что пришло мне в голову, – это открыть шкаф, чтобы проверить, не забрались ли воры сюда. И увидела, что все на месте. Представила, как какая-то женщина, из соседей, наверное, но не московских, что купили здесь дома и дачи, а людей другого круга, менее обеспеченных, которые не могут позволить себе английскую розу за тысячу рублей, выкапывает розы, а после поднимается наверх, шарит в доме, крадет… Нет, такого не было. Просто выкопали розы и ушли. Подумали, что хозяевам будет уж точно не до цветов. А мародерничать не стали. Что ж, хотя бы это радует.

Я заперлась, открыла ноутбук и перевела на счет Груши сумму вдвое больше требуемой. Спустилась вниз.

Гости мои уже собирались, водитель побежал, прикрывая голову пиджаком, к джипу. Мы с музыкантами сердечно обнялись, попрощались. Я поцеловала Грушеньку в ее теплую розовую щечку.

– Будь счастлива, – сказала я ей.

– И ты, Ната, – ответила она мне, и в глазах ее заблестели слезы.


Бегом, спасаясь от сильного проливного дождя, мои любимые цыгане побежали к воротам, мы с Катей провожали их взглядом.

Наконец джип развернулся, просигналил и исчез за густыми зарослями дубов.

Я же протрезвела и захотела кофе.

– Ты полицию будешь вызывать? – спросила Катя.

– Я вообще не понимаю, как можно было открыть ворота, дом, если там все так сложно открывается. Нужны специальный пульт, ключи. Ты заметила, что следов взлома как будто нет? Ничего не покорежено.

– Конечно, заметила. Думаешь, Сергей?

– Не знаю. Но в спальне его точно не было – постель не разобрана, все вещи в шкафу на месте, чисто. Нет, он здесь не ночевал, шлюх своих не приводил, если ты об этом.

– Так я звоню в полицию?

– Звони. Но не думаю, что они скажут нам спасибо за то, что мы сюда приглашали цыган… Все следы затоптаны… Как-то нехорошо все получилось, не вовремя.

– С одной стороны, конечно, не вовремя, но с другой – ты хотя бы пришла в себя, ожила… – совсем неожиданно поддержала меня Катя. Выглядела она уставшей, расстроенной. – Да я и сама с удовольствием послушала их. Никогда бы прежде не подумала, что мне так понравится цыганское пение. Они заводят, заставляют душу петь и грустить. В какой-то момент я поняла, что и сама плачу, в душе, глубоко…


Я улыбнулась. Моя Катя, как же я любила ее!

– Знаешь, к черту эту полицию! – сказала я. – Ты права, цыгане меня просто спасли! Давай лучше я позвоню Светлане Петровне, пусть придет, уберется.

– Так она же увидит весь этот погром, по деревне пойдут разговоры.

– И что? А может, она чего расскажет? Может, в деревне вообще знают, кто здесь побывал? Женщина она хорошая, уже три года работает на меня и никогда не замечала за ней болтливости.

– Твои служанки до сих пор моют полы при тебе? – улыбнулась Катя.

– А ты до сих пор называешь моих домработниц служанками? – засмеялась я. – Да, представь себе, все равно никому не доверяю. Постой… Я кое-что вспомнила… Катя… Мишин! Я же ему отдала ключи и пульт от этих ворот. А что, если он забыл запереть их?


Я позвонила Мишину, объяснила ситуацию. Мишин спокойно объяснил мне, что они действительно были на даче, и ворота открывали, и дом, но когда уезжали, то все закрыли, заперли. Само собой, в доме не было следов взлома, это однозначно. Я не могла не поверить Мишину, я доверяла ему бесконечно!

– Что нам делать?

– С цыганами вы, конечно, здорово придумали, – засмеялся Мишин в трубку. – Конечно, мы приедем! Возможно, если бы не пропал ваш муж, думаю, и вы бы вряд ли написали заявление в полицию. Посчитали бы, к примеру, что в доме был Сергей Яковлевич… Но при сложившихся обстоятельствах мы не вправе считать это ограбление случайностью. Вполне вероятно, что это происшествие каким-то образом может быть связано с исчезновением вашего мужа.

Что ж, он был прав. Получалось, что приглашать Светлану Петровну для уборки было рановато. Но, с другой стороны, она могла бы оказаться полезной следователю. Все-таки она жила в двух шагах от нас.

Светлана Петровна была не совсем местной жительницей. Большой красивый дом, построенный по соседству, практически всегда пустовал, хозяева там появлялись крайне редко. Вот и поселили туда одинокую и работящую женщину, чтобы она присматривала за домом, работала в саду и содержала его в полном порядке. Кто она и откуда, мне было неизвестно. Но то, что она превратила заросший дикий участок земли рядом с домом в настоящий ботанический рай, – об этом знали все. Про таких, как она, говорят – у нее «зеленые руки». Каждый сантиметр сада был ухожен, с ранней весны до глубокой осени сад цвел и приносил плоды. Я сама первая пришла познакомиться с этой удивительной женщиной, потом подружилась, а поскольку у меня самой нет времени и возможности следить за садом, я попросила об этом Светлану Петровну, на что она с радостью согласилась. Но одно дело – предложить ей работать в саду и другое – в доме. С этим я не торопилась. Не хотела, чтобы в доме бывали чужие люди. Принцип, которому я следовала, следя за чистотой в московской квартире, я перенесла и в Лобаново и как-то раз пригласила Светлану Петровну, чтобы она убрала в моем присутствии. Та охотно согласилась. Думаю, она сразу меня поняла, а потому даже и разговора о том, чтобы бывать в доме в наше отсутствие, не возникало. Поэтому, обнаружив, что дом вскрыли и разграбили, я и не сразу догадалась позвонить ей, зная, что она-то автоматическими воротами не пользуется, проникает в сад со стороны леса, через маленькую калитку, от которой у нее имеется свой ключ.

Я позвонила Светлане Петровне и, когда она долгое время не брала трубку, почувствовала волнение. А что, если все это – дело ее рук? Мало ли, ведь я ничего не знаю об этой женщине за исключением того, что она хорошая садовница. К тому же она явно недавно была в саду и работала – все мои цветники прополоты, политы, отцветшие розы срезаны, дорожки расчищены.

Наконец я услышала ее голос, и от сердца сразу отлегло.

– Светлана Петровна, вы здесь, в Лобанове? Вот и хорошо. Не могли бы вы прийти к нам?

Она пришла буквально через пять минут. В рабочих широких штанах, клетчатой рубашке и в соломенной шляпе с широкими полями. Лицо ее было загорелым, она улыбалась, показывая ровные мелкие зубы. Все лицо ее было усыпано веснушками.

Я пригласила ее в дом, где Катя к тому времени уже сварила нам кофе. Мне пришлось рассказать ей об ограблении. Светлана Петровна от удивления онемела. Сняв шляпу, она пригладила свои выгоревшие светлые волосы, умылась сухими ладонями, словно желая прийти в себя.

– А я ничего не видела. Представляете? – сказала она и на некоторое время задумалась. – Я-то вхожу в сад через калитку, работаю тут. Вода у меня за домом, сами знаете, где кран, садовый домик с инструментами, цветы растут под окнами, с этой стороны, а самшит, что при входе, шары-то эти зеленые, я подстригала еще две недели тому назад, мне еще рано с ним работать. Получается, что я и возле крыльца-то не была все это время. Просто включила разбрызгиватель, и все! У меня много работы было с дорожками, там между камнями столько сорняков повылазило… Два раза пришлось точить мотыгу.

– Здесь люди были примерно десять дней тому назад, – сказала Катя, имея в виду Мишина с людьми. – Вы никого не видели?

– Нет, не видела. – Она посмотрела на Катю испуганно. – Вы что, на меня думаете?

– Нет-нет, Светлана Петровна, ни в коем случае, – уверила ее я. – Просто спрашиваем, может, заметили что.


Светлана Петровна посмотрела на меня как-то странно, словно сомневаясь в чем-то.

– Вообще-то кое-что я нашла в саду. Не думала, что буду показывать кому-то, посчитала, что это просто случайно выпало. Словом, мне страшно неудобно… Но я взяла с собой, как чувствовала.

И она достала из кармана рубашки мятую, перепачканную землей фотографию. И когда она положила ее на стол, удивлению моему не было предела: это была одна из серии фотографий, представленных мне сегодня утром Мишиным, где была изображена любовная сцена: я и молодой мужчина. Да только на этот раз лицо мужчины можно было разглядеть, поэтому я быстро схватила ее, смяла и сунула уже в свой карман. Я была уверена, что Катя ничего не заметила, не узнала в моем молодом любовнике своего племянника.

– Да уж, неловко как-то получилось. – Я попыталась улыбнуться. По выражению лица Светланы Петровны я поняла, что возврата к этой находке, как и к разговору, с ней связанному, не будет.

Моя садовница расспросила, что украли, испортили, и когда в ряду исчезнувших вещей я упомянула английские розы, она вскочила, выбежала из дома, чтобы самой лично убедиться в этом варварском акте.

– Ну я понимаю, плазма и все такое… Ну розы-то кому понадобилось выкапывать? Это точно кто-то из местных баб, – сокрушалась она. – Я обязательно выведаю. Мужики не стали бы выкапывать. Смотрите, ямы большие, так бережно выкапывать может человек, хотя бы немного разбирающийся в садоводстве, я хочу сказать, что розы вынули с комом земли. Точно это женщина! Я узнаю, кто это сделал, обещаю.


– Светлана Петровна, а вы можете показать, где точно нашли фотографию? – спросила Катя.

– Конечно, могу! Под яблоней! Идемте, покажу вам! Я еще подумала тогда: и кому это понадобилось забредать в самую гущу сада? До яблок еще далеко.


Она была права. Вот взять, к примеру, меня. Как часто я бываю в нашем саду? До тех пор, пока в нем не созреют яблоки или абрикосы с грушами, я лишь наблюдаю его из своего окна. Мне нравится бывать рядом с моим цветником, в зоне отдыха, в беседке, люблю качаться в гамаке, устроенном между двумя старыми липами в стороне от сада, но вот там, куда нас повела Светлана Петровна, я бываю крайне редко.

Мы забрались в самую гущу сада.

– Вот эти ветки надо бы обрезать, но это уже осенью… – говорила наша садовница со знанием дела, пригибаясь под ветками. – Смотрите. Видите, тропинка, она идет как раз от калитки, вот по этой тропинке я и прихожу сюда. И вот здесь, смотрите, вот прямо здесь, у ствола яблони заметила что-то белое… Подошла, смотрю – фотография.

Светлана Петровна присела и подняла что-то с густой, давно не стриженной травы под деревом.

– Смотрите, зажигалка.

Я выхватила из ее рук зажигалку Сережи! Маленькая, черная с золотом, подарок Паравиных! Сердце мое забилось сильнее.

– Катя, что это? Значит, он все-таки здесь был?

– Выходит, что так. – Она как завороженная смотрела на зажигалку.


Со стороны ворот раздался автомобильный сигнал. Приехал Мишин, как я поняла.

– О фотографии ни слова, – предупредила я Светлану Петровну. – Катя, я не хочу, чтобы снова всплыла фотография. Думаю, одной зажигалки Мишину будет достаточно. Но как она оказалась в саду?


Мы выбрались из сада, я попросила Светлану Петровну остаться, чтобы побеседовать со следователем.

– Это из-за ограбления? – спросила она, заметно нервничая.

– Вообще-то Сергей Яковлевич пропал, десять дней уже как, – сказала я, и мои слова прозвучали как-то страшновато даже для меня. Я словно услышала себя со стороны. Десять дней – огромный срок!

– Как это пропал? – спросила она, но разговор пришлось прервать – по тропинке шел Мишин, с ним еще трое неизвестных мне мужчин.

5

– Интуиция мне подсказывает, что это ограбление не имеет ничего общего с исчезновением Сережи, – говорила я часом позже Кате.

Мишин сначала довольно долго допрашивал Светлану Петровну на террасе, в то время как другие люди осматривали дом, снимали отпечатки пальцев, рыскали по саду.

– Все ищут зацепку, а здесь – такое! Ограбление! Но, с другой стороны, я действительно не понимаю, как в саду могли оказаться мои фотографии, Сережина зажигалка… Да его сюда было не заманить! Катя, а ты как думаешь?

У меня сильно болела голова. Все-таки я выпила довольно прилично алкоголя, слушая Грушеньку и компанию. Сама не понимаю, как удалось так быстро протрезветь. Но пить хотелось адски. Катя приготовила мне домашний лимонад из лимонов, мяты и минеральной воды со льдом. За лимонами и кое-какими продуктами она съездила в магазин, предварительно уложив меня в постель. Не представляю, что бы я вообще делала без Кати.


Наконец Светлану Петровну отпустили, она заглянула ко мне в спальню, где расположились мы с Катей, и повторила свое обещание навести справки в деревне, у кого в саду появились три английские розы.

– Светлана Петровна, если заметите или узнаете что-то странное, что, по вашему мнению, может быть связано с этими преступлениями, пожалуйста, позвоните мне.

– Конечно, о чем речь!

– Да, и еще… – Уж не знаю почему, но иногда в самый неподходящий момент в моей голове срабатывает механизм, отвечающий за насущные, обыкновенные дела, никак не связанные с чувствами. Включается рассудок, желающий все привести в порядок. Так было и в тот раз: – Та зеленая лужайка перед домой, вы знаете, о чем я. Так вот, вы в курсе, что за ней ухаживает ландшафтная фирма. В садовом домике вы найдете газонокосилку, бензин и все необходимое. Полив там автоматический. Если вы справитесь, пострижете газон и будете следить за ним, я буду платить вам вдвое больше. Зачем платить какой-то фирме, когда можно заплатить вам.

– Я справлюсь, я видела эту газонокосилку. Она прекрасная! Такая же, как и у моих хозяев, только еще лучше! Спасибо!

– Это вам спасибо. – поблагодарив ее за все, дала я ей денег за работу плюс небольшую премию как бы за беспокойство, и мы распрощались.

– Как ты думаешь, она может быть причастна ко всему этому безобразию? – спросила я Катю.

– Уверена, что нет. Она хорошая женщина. Уж не знаю, как получилось, что судьба забросила ее сюда, в Лобаново, в чужой дом и сделала из нее садовницу, но держится она вполне достойно. Видно, что она много пережила и, скорее всего, либо осталась без жилья, либо сдает свою жилплощадь, чтобы как-то выжить. А может, помогает детям, откуда нам знать?

– Знаешь, Катя, вот сейчас, когда Сережа пропал, когда его нет и мы не знаем, что с ним, я никак не могу разобраться в своих чувствах. Меня сегодня, к примеру, так колотило там, у Мишина в кабинете и особенно в соседней «шпионской» комнате, что я представила, что я – фарфоровое хрупкое блюдо, которое сначала ошпаривают кипятком, потом опускают в ледяную воду, и наоборот… Еще немного, и я сломаюсь. Ну нельзя так с человеком. Постоянно спрашиваю себя, что же я такого сотворила в своей жизни, где нагрешила, что сейчас так страдаю. Неужели все, кто любит, так дорого платят за эту любовь? Да была бы она взаимная, можно было бы потерпеть, но Сережа меня никогда не любил.

– Думаю, что твой грех заключается в том, моя дорогая, что ты воспринимаешь Сергея как вещь. Тебе нет никакого дела до его чувств. Ты считаешь себя жертвой, потому что тратишь на него кучу бабок, а он изменяет тебе. А теперь представь себе, что испытывает он, когда пользуется твоими деньгами и при этом понимает, что его купили.

– Да все я понимаю. – Мне был уже неприятен этот разговор. Конечно, Катя была права. Чувства моего мужа занимали меня меньше всего. Важным для меня было обладание. Я платила. Значит, имела право обладать. Вот просто посадить его в кресло перед собой и смотреть, смотреть… До головокружения, до обморока.

– А что мне нужно было сделать, как поступить, чтобы он не страдал? Отпустить его на все четыре стороны и пообещать, что буду регулярно переводить ему необходимую сумму на его счет? Вот тогда он будет счастливым?

– Да. Ты же его любишь, значит, желаешь ему счастья.

– Но не до такой же степени!

– Ната, дорогая, но жизнь так устроена… Ты хочешь, чтобы в твоей жизни наступило равновесие, чтобы все было по-справедливому, но справедливости нет вообще!

– Как это?

– Если бы, к примеру, твой отец не оставил тебе ресторан и ты не смогла бы реализовать себя как ресторатор, как бы тогда сложилась твоя судьба?

– Не знаю. Думаю, что никак не сложилась бы. Учитывая, что я некрасива, что мужчинам не нравлюсь, и это при том, что за моим лицом и телом следят настоящие волшебники, что я одеваюсь в дорогую одежду, что все мои украшения сверкают бриллиантами, то можно себе представить, какой я была бы в дешевых тряпках, без маникюра, с помадой за рубль…

– Включи фантазию. Вот чем бы ты тогда занималась? Где жила бы, если бы родители не оставили тебе жилье?

– В каком-нибудь общежитии. Сожительствовала бы с каким-нибудь шофером или слесарем, может, курила бы и пила. Жрала бы жареную картошку, заедая ее хлебом, растолстела бы еще больше… Уф, мне от представленного дурно стало…

– Вот-вот, и я о том же. А теперь представь жизнь своего Сережи – без денег, но с амбициями и не без таланта. И тут судьба ему предлагает нежную дружбу с тобой, с человеком, который ради него, ради его улыбки и поцелуя одарит его всеми земными благами… Он обыкновенный человек со своими слабостями, он принял тебя как подарок судьбы, понимаешь?

– Катя, что ты такое вообще говоришь? Какой подарок? И вообще, ты на чьей стороне: на его или на моей?

– Просто захотела открыть тебе глаза на объективные вещи. Вот мы все думаем, что с ним что-то случилось, и предполагаем худшее, так? А что, если с ним случилось что-то очень хорошее, невероятное – он влюбился!

– А мне-то что делать? – спросила я, совсем уже не понимая, куда клонит Катя. – Думаешь, если бы я его отпустила, он бы не пропадал?

– Если хочешь знать мое мнение, он был здесь, на твоей даче, и не один. Думаю, те фотографии, где ты с ним, ему принес в клюве человек, которого он нанял специально для таких дел… Возможно, Сергей предполагал, что у тебя кто-то есть, но вместо того, чтобы доставить компромат, сыщик принес фотографии, где ты вместе с самим Сергеем. Может, этот сыщик поручил проследить за тобой своему помощнику. Какому-нибудь неопытному парнишке, который не знает Сергея в лицо. Вот он и проследил… Откуда ему знать, жена ты ему или нет?

– Постой. Но фотографии нашли в саду, как они там оказались?

– Говорю же, он мог приехать в Лобаново с девушкой, а фотографии были у него в машине или в доме. Чтобы девушка случайно на них не наткнулась, он и выбросил их в саду. А иначе как объяснить, что они были под яблоней, в укромном месте?


В дверь постучали. Снова Мишин. Делает вид, что работает в поте лица, ищет грабителей. Надо же как-то отрабатывать гонорар.

Мишин вошел. По его виду я поняла, что что-то случилось. Я поднялась на постели, устремив на него взгляд. Замерла в ожидании. И вдруг в какой-то момент я поняла, что то чувство, что я сейчас испытываю, сродни тому чувству, что я придумала себе, когда мысленно расправилась с мужем и в какой-то миг осознала, что его нет. Странное чувство невосполнимой потери и одновременно облегчения. А еще страха, животного, ледяного, сметающего все хорошее на своем пути и обрекающего меня на страдания до конца моих дней.

– Мы нашли его, – сказал Мишин. – Он здесь неподалеку, в лесу.


Невидимая рука плотно сжала мой рот. Я не могла говорить. Я только сидела на кровати и смотрела на Мишина.

– Ната. – Катина рука легла на мое плечо. – Ната…

Как часто ее рука ложилась на мое плечо, то остужая меня, то согревая.

Я медленно повернула голову в ее сторону и увидела бледное лицо. Вероятно, и у меня в тот момент было такое же белое, обескровленное лицо.

– Он мертв? – Катя как будто подслушала мои мысли.

– Да. Мы случайно нашли тело. Там свежее захоронение в лесу.


Тропинка, по которой Светлана Петровна добиралась до нашего сада по небольшому лесочку, оказалась последней дорогой для моего мужа.

Тело раскопали моей садовой лопатой.

– Как вы нашли-то? – спрашивала Катя, пока я, прислонившись к дереву, стояла, глотая ртом воздух.

– Заметили монеты на траве, потом пуговицу. Люблю я эти пуговицы, – вдруг произнес Мишин, забывшись, что стоят перед разрытой могилой. Для него пуговицы – реальные улики или следы. – Вот, видите, на вашем муже пиджак с такими же пуговицами. Тело тащили по тропинке, дальше по траве, чтобы зарыть под кустами. Да и ветки еловые как-то словно наспех побросали, спешили, видно.

Я стояла и смотрела на труп своего мужа. Тело лежало на боку, лицо было присыпано землей, но я точно знала, что это он, еще до того, как эксперт очистил лицо от комьев грязи. На его прекрасном теле, которое я так любила и которое он время от времени дарил своим любовницам, была та самая одежда, в которой я видела его последний раз, только на белом тонком свитере был еще и черный бархатный жакет с золотыми пуговицами. Пижонище! Убийцам или грабителям (никто пока не знал, сколько человек участвовало в преступлениях) даже в голову не пришло, что пуговицы на пиджаке могут быть из чистого золота. И этот пиджак – тоже подарок Саши Паравиной, очевидно, так же, как и я, безответно влюбленной в Сережу.

– Сомнений быть не может, это тело вашего мужа? – на всякий случай спросил Мишин.

– Да, это он, – кивнула я, чувствуя, как сводит шею, как ломит и болит где-то в шейных позвонках, словно голова готовится отделиться от туловища и покатиться по тропинке, по той самой тропинке, которую Сережа мой, думаю, и не видел, поскольку был мертв.

– Как он умер? – спросила я эксперта, переворачивающего тело. Мне казалось, что я во сне, а потому могу делать и спрашивать все что угодно. – Он не страдал?

– Его застрелили прямо в сердце, – ответил, не поднимая головы, – вот видите!

Под черным бархатом большая часть белого свитера была бурой от запекшейся крови.

– Но как он здесь оказался? Он не любил здесь бывать и называл этот дом моей вотчиной, – зачем-то сказала я.

– Ната, пойдем уже. – Катя взяла меня под локоть и повела в сторону калитки. – Не будем мешать.

– Катя, что теперь будет? Кто его убил? За что? А может… – Я остановилась и посмотрела ей в глаза. – Может, ты думаешь, что это я?

– Не говори глупостей! – возмутилась моя подруга и обняла меня. – И вообще, забудь обо всем этом. Мало ли кто что представляет себе, фантазирует. Быть может, я, окажись на твоем месте, давно бы уже привела приговор в исполнение. Но ты у нас девушка терпеливая…

Я понимала, что она специально отвлекает меня, что она напугана не меньше моего, но переживает не за смерть Сережи, а за меня, боится, как бы я не свихнулась.

– Катя, я в порядке, – сказала я. – Думаю, что нам лучше уехать в Москву. У меня голова не поворачивается в сторону леса, я вижу его…

Мишин сказал, что я просто должна вернуться в Москву, и эта его уверенность, с которой он мне это сказал, навела меня на мысль, что ему без меня будет легче и проще работать.

– Он меня отпустил, Катя.


Я зашла на кухню, нашла в холодильнике бережно спрятанную на холод водку, закуску.

– Я не пьяница, не алкоголичка, но чувствую, что мне надо выпить. Голова раскалывается почему-то.

– Я бы и сама хряпнула, – вздохнула Катя. – Но я за рулем.

Она сама заботливо протянула мне хрустальную рюмку, я плеснула туда холодной водки и выпила, закусила ломтиком лимона, затем съела подсохший бутерброд с икрой. Затем повторила это еще дважды.

– Все, теперь поехали, – сказала я. – У меня дела.

На самом деле мне просто захотелось остаться одной. В своей квартире, чтобы все осмыслить и понять, что же произошло в моей жизни: радоваться мне или умирать от горя.

– Ты точно справишься? – спросила меня Катя, проводив до самых дверей моей московской квартиры. – Надеюсь, ты не наделаешь глупостей?

– Катя, говорю же, я в порядке. В относительном, конечно, порядке. Все-таки убит мой муж. Любимый. – Я почувствовала, как голос мой дрогнул. – Тебе лучше уйти.

– Можно я буду тебе звонить время от времени?

– Нет. Возможно, я приму снотворное и лягу спать.

– Снотворное? – Она посмотрела на меня с подозрением. – Надеюсь, ты не жахнешь целую пачку?

– Нет. От силы две таблетки приму. Чтобы уж сразу уснуть.

– Хорошо, а я в «Цахес», надо бы отпустить Юру. Он, бедный, работает совсем без отдыха.

Она ушла, я сразу же набрала номер Юры, попросила его приехать, сообщила, что его сейчас сменит Катя.

– Что-нибудь случилось? – спросил он встревоженным голосом.

– Почему ты так решил?

– Чувствую, – коротко ответил он. Действительно, Юра всегда чувствовал, когда со мной что-то происходило. – Ты в порядке?

– Приезжай, прошу тебя.


Я приняла душ, почистила зубы, положила в рот розовую горошину клубничной жвачки – нельзя было допустить, чтобы от меня несло перегаром.

Надела мужскую белую рубашку из белого батиста, домашние черные брюки свободного покроя, приготовила себе лимонад, в точности такой, как готовила мне Катя в Лобанове. Напилась от души и стала ждать Юру. Уснула. Звонок Мишина разбудил меня:

– Скажите, почему вы не сказали, что на вас числится еще одна машина, BMW 2010 года?

– Да не знаю, а что? – растерялась я.

– Мог ваш муж отправиться в Лобаново на ней?

– Нет, не мог, она в гараже.

Я не могла ему сказать, что время от времени позволяю Юре пользоваться ею, в сущности, я бы подарила ее ему официально, да только он ни за что бы не согласился. Да и вообще, говорить о Юре мне не хотелось. А ведь если станут проверять машину, то найдут там полно отпечатков его пальцев. Что было делать?

– …сломана… – закончила я свою лживую фразу и почувствовала, что краснею. Мне было стыдно так отчаянно врать. А что, если моя личная тайна раскроется? Как я буду выглядеть перед всеми? Подумают еще, чего доброго, что это я убила своего мужа, чтобы нам с молодым любовником никто не мешал.

– Думаю, мы должны осмотреть вашу машину, – сказал Мишин. Потом где-то рядом с ним раздались мужские голоса, он попросил прощения и отключил телефон.

Я не знала, что делать.


Юра. Юрочка.

Я очень хорошо помню нашу с ним первую встречу. В помещении, которое Катя выкупила под кафе, полным ходом шел ремонт. Я пришла, чтобы посоветовать подруге с обустройством, сообщить имена и телефоны людей, которым я доверяла и которые могли бы недорого и со вкусом оформить «Цахес». Понятное дело, что все эти люди были предупреждены о том, что Катя – родной мне человек и чтобы они назвали ей сумму втрое меньше реальной – остальное я была готова оплатить из своего кармана. По тому же принципу она должна была закупать материалы – все должно было выглядеть таким образом, будто бы я не имела к этому никакого финансового отношения.

Дело было зимой, я вошла в пахнущее краской помещение в длинной чернобурке, в моей любимой шляпке с черными перьями наподобие охотничьей, в сапогах на шпильках. Словом, вся в черном, эффектная, наряженная для вечернего ужина с Сережей в «Метелице». Кроме рабочих в комбинезонах я увидела высокого черноглазого юношу в уютном красном свитере толстой вязки и джинсах. Он сидел, листая книгу Гофмана «Крошка Цахес, по прозвищу Циннобер» с изумительными иллюстрациями Дениса Гордеева. Увидев меня, он захлопнул книгу и встал, от растерянности не зная, куда деть руки.

– Думаю, я знаю, кто вы, – наконец сказал он приятным, низким и каким-то спокойным, завораживающим голосом.

У него были вьющиеся черные волосы, он был необычайно красив, молод и свеж. Щеки его мгновенно стали розовыми.

– Вы та самая Наташа Соловей. – Он улыбнулся красными, красивой формы губами. – А я племянник Кати Рихтер, вашей подруги, меня зовут Юра.

– Очень приятно, Юра. – Я протянула ему руку, забыв снять перчатку, и он зачем-то ее поцеловал. Я видела, как за нами наблюдали рабочие. Думаю, на них произвела впечатление не я, а моя чернобурка, да и шляпка с перьями тоже! – Обожаю этого художника!

– И я тоже. Вот думаю, может, расписать стены в таком же духе? Не думаю, что художник обидится, скорее наоборот, ему будет приятно, когда он увидит, что кафе наше расписано как шкатулка и роспись выполнена в таких же нежных тонах.

– Я тоже так думаю.

Потом появилась Катя, мы поговорили о наших делах, и я ушла.

Второй раз я увидела Юру поздно ночью, когда возвращалась домой после открытия выставки одного молодого художника, друга Сережи. Расхаживая по галерее и рассматривая картины, выполненные в современной чудовищной манере с потеками крови и отрезанными головами (кто бы что мне ни говорил, но и с художественной стороны это все было неоправданно и глупо!), я совершенно случайно заметила, что мой муж, проходя мимо одной милой девушки в черном платьице и норковой, кофейного цвета, пушистой пелеринке, задержался на мгновенье рядом с ней и, как ему казалось, незаметно поймал ее тонкую, маленькую руку, после отпустил, шепнул девушке что-то на ухо, и пара разошлась как ни в чем не бывало. Это было проявление близости, в этом я была уверена. Они были любовниками.

– Сережа, кто это? – спросила я, когда мы в уголке, среди знакомых, пили шампанское, заедая маленькими пирожными с кремом. – Кто эта девушка, которую ты разве что не поцеловал.

– О ком ты? – Он стал озираться по сторонам, словно не понимая, о ком идет речь. – Вон о той скелетообразной девице в мехах? Это же подруга дочки Паравиных.

– Я видела, как ты схватил ее за руку и что-то шепнул.

– Тебе показалось, Наташа. Я с ней даже не знаком!

Он так нагло лгал мне, что я почувствовала себя униженной предельно. Даже не дал себе труд придумать версию этого движения, поступка. И даже здесь, в этой ситуации, привязал эту девицу к семейству Паравиных, зная, что я никогда и ничего не стану проверять. Не такой я человек вроде бы… в его глазах.

Мысленно я вынула из потайного кармана своего соболиного манто кинжал и вонзила по очереди сначала в эту девушку, потом в Сережу. Я и тогда не поняла, в каком случае получила больше удовольствия, в первом или во втором. Я ненавидела их тогда обоих, мое воображение живо нарисовало мне картинку: обнаженные молодые тела, переплетенные наподобие виноградных лоз…


Помнится, я тогда рано ушла, не осталась на банкет, который устраивали Паравины, опекавшие юное дарование. Возвращалась на машине одна, слушая Шаде, и плакала. Вышла из машины, подошла к своему подъезду, и тут же из темноты заснеженных деревьев вышел Юра. Он просто молча стоял и смотрел на меня.

– Ты чего здесь? – Мой голос разбух от слез. – Катю ищешь? Но она не со мной.

– Я к вам.

– Что-нибудь случилось?

– Ну да. Все время думаю о вас.

Я от неожиданности чуть не рухнула, ноги мои подкосились, и мне пришлось прислониться к стене дома.

– Ты чего это? – Волна нежности накатила на меня. – Юра?

– Не знаю. Просто думаю о вас и ничего не могу с собой поделать.

– И?

– Вы плачете. Я могу вам помочь?

Я улыбнулась, картинка со стоящим передо мной Юрочкой затуманилась, сменяясь на другую: рука Сережи ловит девичью руку, пожимает ее…

– Мы можем поехать ко мне и там спокойно обо всем поговорить.

– Юра, дорогой, но о чем я могу с тобой говорить?

– Я на машине. – Он кивнул на скромный «Форд», слегка припорошенный снегом, стоящий чуть поодаль от моего «Мерседеса». Судя по снегу, Юра дожидается меня несколько часов.

– Я тоже. – Я знаком предложила ему сесть в мою машину, села сама, завела мотор и поехала в полную неизвестность.

Никто еще не был со мной так нежен, как Юра. И только с ним я ощущала себя легкой, изящной и желанной.

Думаю, что он был единственным человеком, который меня по-настоящему любил. И любит до сих пор.

6

– Ты же всегда хотела этого, – сказал мне Юра.

Мы расположились с ним на диване. Я легла и положила голову ему на колени. Он запустил пальцы в мои волосы и принялся перебирать их, играть ими. Я закрыла глаза. Какая водка, когда есть Юрины руки, его нежность, успокаивающая, придающая силы.

– Я не хотела, хотя много раз представляла себе его смерть. А как ты думал – он причинял мне такую боль!

– Тебе надо было расстаться с ним, и ты это всегда знала. И Катя тоже переживала за тебя. Конечно, мы говорили о тебе, все понимали… Но разве ты кого-нибудь слушаешь?

– Я любила его, – сказала я, чувствуя, что раздваиваюсь, потому что Юру я любила тоже, но какой-то другой, совершенно другой, но не менее сильной, а может, и более сильной любовью. – Не так, как тебя. Он был сделан из другого материала, вечно ускользающий и никому не принадлежащий. Он был как бриллиант, как драгоценность, очень дорогой и очень холодный.

– Чем я могу тебе помочь?

– Ты мне уже помогаешь. – Я поймала его руку, почти так же, как в свое время Сережа поймал руку той девушки в мехах, сжала ее, а потом поцеловала. Его рука была горячая, мягкая, под кожей ее набухли вены. Он был полон сил, несмотря на то, что целый день работал в кафе совершенно один, без помощников. – Твои руки пахнут луком.

– Извини. – Он попытался убрать руки.

– Нет-нет, что ты! Это же твои руки!

– Наташа, кто его убил? Как все получилось? Катя мне сказала только, что его нашли в Лобанове, недалеко от твоего дома.

Я рассказала ему, что знала. Юра задумался.

– Знаешь, если бы я не знал тебя, то предположил, что его могла убить жена. Все знали, что он изменяет тебе.

– Но тогда я убила бы его давным-давно.

– Когда ты видела его в последний раз?

– Ровно десять дней назад, когда позвонила и сообщила, что собираюсь подарить ему машину в Париже.

Юра уже ничему не удивлялся. Надо сказать, что, к большому моему сожалению, Юра не принимал от меня подарки, какими бы завуалированными они ни были. С одной стороны, я уважала его за это, но с другой – мне так хотелось сделать ему что-то приятное! Помочь, к примеру, расплатиться с кредитом!

– И?

– Он приехал, мы с ним поужинали, потом легли спать. А поздно ночью мне позвонила Катя и позвала на пикник. Я подумала, что имею право расслабиться, я же понимала, почему Сережа согласился поужинать со мной – ради машины… Он неделями где-то и с кем-то пропадал… Знаешь, горько говорить, но Мишин устроил мне встречу с одной его поклонницей, с которой у моего мужа был практически каждодневный секс сразу после репетиций, а то и спектаклей, и только потом он ехал к своей любовнице Лене Юдиной. Не понимаю, как я все это выдержала. И вот твоя тетя, прекрасно зная мое состояние, понимая, что мне нужна эмоциональная разрядка, уговорила меня поехать в Ковригино, вернее, в Улитино. А-а-а, это теперь уже не важно. Словом, я целую ночь колесила по Подмосковью, не зная, что Машка переехала.

Но это уже не важно. Думаю, что, пока я развлекалась в деревне с друзьями, слушала Машкины песни и ела шашлык, Сережа и исчез. Может, ему кто-то позвонил, может, он сам, проснувшись и обнаружив, что меня нет, решил использовать ночь для своих целей. Скорее всего, он отправился к Елене Юдиной. Но пусть уже этим занимается следствие. Вот честное слово, мне уже все равно, где и с кем он собирался развлечься. Другое дело, меня интересует – кто и за что его убил.

– Это может быть кто угодно, – сказал Юра, продолжая гладить мои волосы. Господи, как же умиротворяюще действовали на меня его прикосновения! – От поклонниц до обыкновенных бандитов, напавших на него ночью.

– Хорошо, я вполне допускаю вариант случайного нападения. И я бы приняла эту версию, если бы его нашли, к примеру, где-нибудь на улице, рядом… Вышел человек ночью, и его грохнули. Но он оказался в лесу, в Лобанове, в двух шагах от нашего сада. Да, кстати, о саде! Знаешь, что люди Мишина там обнаружили?

И я рассказала Юре о фотографиях.

– Катя видела их? – Рука Юры замерла, и я почувствовала сразу же ее тяжесть на своем затылке.

– Нет-нет, успокойся. Тот человек, что снимал нас с тобой, видимо, торопился или ему было как-то неудобно… Думаю, он снимал с дерева напротив твоих окон. Я всегда говорила, чтобы ты занавешивал окна.

– И?

– Там не видно твоего лица. Катя, мельком видевшая фотографии, подумала, что я там с Сережей. Мы еще поговорили об этом, мол, кому интересны снимки, на которых запечатлены супруги. Для прессы это вообще не представляет ценности. Значит, Сережа нанял кого-то, кто проследил за мной.

– Надо же. – Руки его снова задвигались. – Я всегда считал, что ему все равно, где ты и с кем. Главное, чтобы не прекращался денежный поток.

– Я сама удивлена. Но факт есть факт.

– Знаешь, я, кажется, понимаю, зачем твоему мужу понадобилась эта слежка.

– Думаешь, хотел развода? Готовился к нему?

– Уверен.

– Понимал, что я не дам ему развод?

– Развод для него был бы дорогой к свободе и богатству. Находясь в браке, ты открыла «Консуэло», купила две квартиры в Москве, я не говорю уже о машинах, и все это подлежало бы дележу. Хорошо, что парижская квартира куплена тобой до брака.

– Да, наверное, ты прав.

В голосе его сквозила грусть. Так было всегда, когда речь заходила о моих отношениях с Сережей. Юра не мог понять и принять того, что происходило между нами, супругами, тем более что не было ни единого человека на всем белом свете, который бы не понимал, на чем держится наш брак. Юра жалел меня, недоумевал, почему я не желаю развестись, тем более что не мог не чувствовать наших с ним теплых чувств, нарастающей любви. Думаю, что наедине с собой он изводил себя ревностью, переживал за меня, испытывая всякий раз боль в те моменты, когда ее испытывала я, находя улики измены. Но требовать что-то от меня не осмеливался. И хотя он давно уже в моих глазах перестал быть мальчишкой и вел себя во многих случаях как мужчина, все равно, я думаю, вопрос о разводе оставался для него табу. Он сам так решил. А мне было стыдно признаваться ему в том, что я в последние годы нашего супружества с Сережей, говоря простым языком, боролась за него. Как на аукционе. Тема собственничества, так раздражающая Катю, была самой правдивой и стыдной. Вот поэтому мы с Юрой ее избегали, хотя все отлично понимали.


Надо сказать, что Юра тоже красив, обаятелен, и, если включить воображение, он тоже смог бы стать востребованным актером. Но это так, гипотетически. В отличие от Сережи, который бравировал своей красотой и получал за нее деньги, демонстрируя ее на экране и на сцене, красота Юры была дороже, ценнее, аристократичнее и породистее, если можно так выразиться, но не афишировалась, даже скрывалась в тени барной стойки, где он разливал водку, варил кофе и строгал бутерброды для актеров.

Я отлично знаю, что на Юру запала женщина-режиссер, подруга Туманова, звала его на съемки в Крым, пробовать на роль какого-то молодого князя или графа, но Юра категорично отказался. Строили ему глазки и актрисы, приглашали то в массовку, то к себе домой, то просили довезти их, подвыпивших, домой – проводить. Но Юра, ссылаясь на занятость и невозможность оставить кафе без присмотра, всегда отказывал, звонил знакомому таксисту и отправлял даму в сопровождении проверенного человека.

Встречались мы с Юрой редко, просто не было времени или Катя была рядом. Мне меньше всего хотелось бы, чтобы она узнала о моем романе с ее племянником. И переживала бы. Как мне думается, не только за племянника, у которого со мной, по ее мнению (я в этом больше, чем уверена), нет будущего, но и за меня, человека привязчивого, да к тому же еще и с израненной душой.

Между тем я много раз рисовала в своем воображении наш с Юрой семейный союз. Я была уверена, что вот с ним бы я была точно счастлива и спокойна. Во-первых, он влюблен в меня, во-вторых, он никогда бы мне не изменял, в-третьих, он был бы хорошим отцом для наших детей.

Но вот чисто зрительно мы с ним не смотрелись как пара. Я из-за своей комплекции выглядела старше лет на десять и могла бы сойти за молодящуюся мамашу. Вот это меня убивало.

Странное дело, но с Сережей ничего подобного не происходило. Да, я не подходила ему, скажем, по эстетическим параметрам, но никогда не выглядела как мать.


В своих мечтаниях, «избавившись» от мужа, я всегда оказывалась в объятиях Юры, но счастья при этом не испытывала. Должно быть, я сразу же как бы заболевала страхом разоблачения, и пусть это была всего лишь игра моего воображения, исключительно мои фантазии, тем не менее на душе у меня кошки скребли, мне было плохо, страшно, меня охватывала паника. Я боялась привидений, боялась, что Сережа будет являться ко мне призраком.

И вот его теперь нет, Сережи. Нет ни страха, ни паники, вообще ничего нет, кроме желания, чтобы Юра не отрывал своих волшебных нежных пальцев от моих волос. Я с макушки до кончиков пальцев покрылась мурашками. Мне было хорошо. И так длилось до тех пор, пока не позвонила Катя.

– Представляешь, Юры нигде нет, – сказала она в трубку. – Ни дома, ни у меня. И телефон его молчит.

Я включила динамик, чтобы Юра мог слышать, что говорит его тетя.

– Переживаю я за него. Что, если он все-таки встречается с той актрисой? Ну, ты знаешь, рыжая такая, аппетитная. Парень-то он молодой, природа свое требует…

– Отпусти ты его, – сказала я, протягивая руку и ласково касаясь Юриных губ. – Пусть себе живет, как хочет.

– Ладно, может, ты и права. Он уже большой мальчик. А ты как?

– Сносно. Думаю, что до меня еще просто не дошло, что произошло. Словно мои мозги на время выбросили белый флаг, сдались. И нервы кто-то отключил.


Я прикрыла глаза, чувствуя, как начинаю возбуждаться. Рука Юры медленно, змеей, опустилась в вырез широкого домашнего платья…

– Ты извини, что я тебя побеспокоила. Да, вот еще что. Ты без меня ничего не предпринимай насчет похорон, приеду помогу тебе. Для тебя сейчас главное – это твое душевное здоровье, поняла?

– Поняла.

– Ну тогда ладно, я потом перезвоню. Целую.

Я отключила телефон, бросила его на ковер. Юра перевернул меня на спину и принялся покрывать мое лицо, плечи и грудь поцелуями.

И вот в какой-то момент я вдруг поняла, что никогда, никогда больше я не увижу моих драгоценных зеленых глаз, не прикоснусь губами к губам моего Сережи, не обниму его, не прижму к себе, не пройдусь с ним по красной ковровой дорожке, его словно и не было!


Я открыла глаза. Юра склонился надо мной.

– Какие у тебя серые глаза… – прошептала я и, протянув руки, обняла его. И вдруг словно кто-то другой внутри меня, внимательно следящий за всем происходящим в моей жизни, сказал моим голосом: – Юра, ты напомни мне, пожалуйста, позвонить в ландшафтную фирму и отменить обслуживание моего сада в Лобанове с сегодняшнего дня.

7

Я решила попытаться выяснить что-то сама у тех людей, с которыми был дружен мой муж. Его друг Вик Михайловский согласился встретиться со мной в «Мопра» в двенадцать часов, на следующий день после того, как нашли тело Сережи.

Высокий, худой, упакованный в голубой джинсовый костюм, в оранжевых сандалиях на босу ногу, с копной светлых (явно крашеных) волос, сорокалетний актер выглядел довольно молодо.

– Привет, Витя, садись. Поешь?

– Не откажусь. С самого утра на ногах, только с телевидения, где меня, кстати, расспрашивали тоже о Сереже.

– И что же ты им рассказал?

– Да что я могу рассказать? Как о друге сказал, вот и все.

– А мне теперь, когда его нет, расскажи, как его жене. Подробно, все, что знаешь. Это важно. Ты же хочешь, чтобы мы поскорее нашли его убийцу?

– Убийцу?

– Ты мне расскажешь все, что знаешь?

– Я все расскажу. Но ты готова все это выслушать?

– Надеюсь, он не был геем?

– О нет, что ты!

– Тогда валяй. Я уже столько всего наслушалась. Только, прошу тебя, не передавай мне всего того, что говорили и говорят обо мне сейчас за моей спиной. Это не имеет отношения к делу.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду…

– О том, что говорят обо мне ваши женщины, актрисы…

– А, вон ты о чем. Нет, упаси бог! Наташа, дорогая… Я только не понял, о каком убийце идет речь.

Я смотрела на него, и в какой-то момент мне показалось, что передо мной сидят два Михайловских. Я поспешно сделала большой глоток вина.

Принесли салат, гренки. Михайловский, на удивление, даже не посмотрел на еду.

– Наташа, но все говорят, что Сергей застрелился сам.

– Как это?

– У Леньки, актера нашего, ты его знаешь, отец служит в органах, большая шишка, он сказал, что на пистолете только отпечатки Сережиных пальцев. А еще он сказал, что рядом с трупом якобы нашли пачку фотографий, где изображена ты и другой мужчина… Так что по версии официальных органов Сергей застрелился сам, как бы из ревности…


Я судорожно хихикнула.

– Что за бред? Какие фотографии? Какое еще самоубийство? Его убили, застрелили! И не было никаких фотографий! – Я почувствовала, как щеки мои запылали.

– Наташа, ты пригласила меня сюда для искреннего разговора, но что-то у нас ничего не получается. Да Сережа лично мне говорил, что у тебя есть любовник. Он очень переживал, боялся, что ты его бросишь. Ты же хотела «по чесноку»?

– Я попросила тебя рассказать о муже. С кем он встречался, с какими женщинами? Имена, по возможности адреса! Я должна с ними встретиться, поговорить, возможно, его убила какая-нибудь из его поклонниц.

– Наташа, да он сам себя убил, говорю же тебе! Это основная версия, подкрепленная результатами экспертизы!

– Ты хочешь сказать, что это я довела его до самоубийства? Вик, это невозможно! Просто полиции удобно выдвигать именно эту версию. Меньше работы, ты пойми. На самом деле его убили! Подумай сам, если бы у меня был любовник, ну, так, гипотетически, и Сереже стало бы об этом известно, разве бы он молчал? Думаешь, он не стал бы выяснять отношения? Или ты не знаешь его?

– Не знаю даже, что тебе сказать. Ты права, вряд ли он стал бы молчать.

– А как он тебе рассказал о моей измене? Что конкретно он говорил? Он, может, называл имя?

– Нет, имени он не называл, просто сказал, что ты завела себе молодого любовника, и этот факт – ты уж прости – развязывает ему руки.

– Ладно, признаюсь, фотографии есть. Вот только не знаю, откуда они у него, может, он действительно нанимал человека, который следил за мной. Но дело в том, что на этих снимках, извини, мы с Сережей. Понимаешь?

– Ничего себе… Неожиданно.

– Теперь понимаешь, откуда эта информация о фотографиях? А ты случайно не знаешь, кто этот человек, которого он нанял, чтобы проследить за мной? Где он его нашел? Быть может, ты видел его?

– Постой, кажется, я припоминаю. Ему подкинули эти фотографии, вот! Если бы за тобой следили, он рассказал бы мне.

– А сам-то ты эти фотографии не видел?

– Нет, он не показывал. Сказал только, что они отвратительные.

Мне пришлось промокнуть лоб салфеткой – мой организм не справлялся со стыдом, пот выступил на лице, и от этого мне стало совсем уж некомфортно. А что, подумала я, если к следователю Мишину попали фотографии, где можно различить лицо моего любовника Юры, после чего они стали достоянием еще целой команды его коллег плюс журналистов?

От этой мысли мне стало вовсе невмоготу, и я сто раз уже пожалела, что встретилась с Виком.

– А знаешь, Ната, возможно, что ты и права и на этих фотографиях были вы с Сергеем. И знаешь, почему я вдруг так подумал? Да потому что, если бы там был другой мужик, то он бы точно мне показал, а так… С какой стати ему показывать себя голого, извини?


У меня от сердца отлегло. Умный, хороший Вик.

– Но зачем-то он все-таки рассказал тебе о фотографиях, о предполагаемом любовнике? – допытывалась я.

– Да чего уж там. – Вик махнул рукой. – Захотелось ему навести на тебя напраслину, тем самым оправдывая свои похождения.

Он как-то успокоился и принялся за еду.

– Вкусно! Наташа, какой у тебя прекрасный ресторан! Знаешь, что говорят ребята по этому поводу? Что теперь вряд ли кто из нас заглянет к тебе сюда или в «Консуэло» – не по зубам нам эти твои заведения. Разве что с гонораров.


Я чуть было не проронила что-то о скидках, но, вспомнив Катю, вот просто увидев проявившееся в воздухе ее сердитое лицо, вовремя остановилась. С какой стати мне работать себе в убыток? Мое серое вещество медленно, но верно восстанавливалось.

– Вспомни, что происходило с Сережей в последнее время? Может, заметил что? Может, ему кто-то писал письма с угрозами? Или у него появилась какая-нибудь сумасшедшая поклонница?

– Да, в сущности, я за этим и пришел, чтобы рассказать тебе все. Не стал говорить ничего Мишину, это фамилия следователя…

– Я знаю.

– Подумал, что Сережи нет, но ты-то жива и, слава богу, здорова, поэтому не стоит, чтобы твое имя полоскали в прессе… Я же знаю эту полицейскую братию, этих следователей, оперов, они частенько сливают секретную информацию журналюгам.

– Ну и? Говори уже, что видел, знаешь? – Я начинала терять терпение.

– На него буквально недавно напал один мужик. В годах. Вот просто набросился на него, стал выкрикивать какие-то ругательства.

– Где это было? Когда?

– Где-то примерно за пару дней до того, как он исчез. Да, все хотел тебя спросить, когда он застрелился-то? Вот сразу, как только пропал?

– Да, смерть наступила приблизительно 14 июня.

– Значит, мужик этот напал на него числа двенадцатого. Он вошел к нему в гримерку, кажется, ударил его… Меня-то там не было, мне рассказывали потом. Да и он как-то вскользь заметил, что двери театра, когда не идут спектакли, надо бы запирать, типа, «бродят всякие маньяки и психи».

– Он не сказал, что это за человек? Может, он узнал его?

– Нет, не сказал.

– Но театр же охраняется. У вас в холле внизу да и снаружи установлены видеокамеры. Если на Сережу напали двенадцатого, то можно посмотреть запись.

– Конечно, можно. Да только что-то подсказывает мне, что все это не настолько серьезно.

– Сейчас все важно и все надо проверять. Убит актер, на которого за два дня до смерти напали в его же гримерной! Свидетелей, конечно же, нет, да?

– Нет. Он сам мне рассказал… Кажется даже, ему слегка поцарапали лицо, но он замазал гримом.

– Странно, я ничего не заметила.

– Он пользовался очень хорошим гримом. Думаю, что никто не заметил. Но настроение ему этот мужик сильно подпортил, Сергей прямо рвал и метал!

– Ладно, я поняла. Расскажи мне лучше про Лизу Воронкову.

– Лизончик-то? – как-то нехорошо усмехнулся Вик. – Ты и про нее знаешь?

– Познакомились даже. Да она того, малость не в себе. Это правда, что Сережа был с ней? Что заглядывал к ней после репетиций и спектаклей на полчасика? – Мне и самой был противен мой презрительный тон, но справиться с отвращением, которое внушала мне эта переросшая нимфетка, я не могла.

– Да она как животное, – вырвалось у Вика, и я почувствовала, что ему и самому стало неловко.

– А Сережа? Он не как животное? Заглядывал к ней, чтобы перепихнуться и побежать дальше, к Юдиной? Да-да, не удивляйся, мне многое известно. Послушай, вы с моим мужем были близкими друзьями. Скажи, ты замечал за ним такие качества, как цинизм, жестокость?

– Это ты к чему? – Вик с расстроенным видом отодвинул от себя опустевшую тарелку. – Все мы немного циничны и жестоки.

– Это правда, что он бил своих любовниц?

Вик замахал руками:

– Вот уж чего не знаю – того не знаю!

– Может, ты и про Татьяну Куликову ничего не знаешь?

– А кто это? – Вик напрягся, пытаясь вспомнить.

– Так зовут его первую жену, которую он время от времени избивал, а однажды так оттаскал ее за волосы, что вырвал клок…

– Бред, никогда не поверю, чтобы Сергей мог так вести себя по отношению к женщине! Да к тому же я и не знал, что он был уже женат. И где сейчас его жена?

– Он купил ей домик где-то под Оренбургом.

– Она что, приедет на похороны?

– Не думаю. Во всяком случае, мне бы этого не хотелось. Если только журналисты пронюхают о ней, попытаются взять интервью, то она не станет молчать. Мой человек разыскал ее, он сказал, что она до сих пор боится Сережу.

– Послушай, Наташа, ты рассказываешь мне совершенно чудовищные вещи про Сергея! У меня такое впечатление, что я не знаю и сотой доли того, чем он жил, что с ним вообще происходило. Ну да, знал я о каких-то его любовницах, об этой Лизе знал, он сам признавался мне, что для него встречи с ней, а она живет рядом с театром, – просто как разрядка энергии, сброс. Извини.

– А с Юдиной тоже был сброс? – фыркнула я. – С ней-то что? Уж не собирался ли он жениться на ней?

– Да зачем тебе нужно все это копанье? Его уже нет!

– Ты, наверное, забыл, что вообще-то я пытаюсь помочь следствию найти убийцу Сережи.

– Но только не среди его баб, ты меня прости.

– Хорошо. Театр. Быть может, он кому-то перешел дорогу?

– С десяток обиженных на него найдется. Но там непролазные психологические дебри, все равно ничего не докажешь и не разберешься. Он оказался сильнее всех их, понимаешь? Вот просто взял и перешел дорогу, такой красивый, неотразимый, смелый, дерзкий, ладно – наглый. Он просто хорошо делал свою работу – и все! А те, кто остался за бортом, у кого он из-под носа увел роли, они неспособны на убийство, если ты это хочешь выяснить.

Я смотрела на него и пыталась понять: он пришел со мной на встречу в ресторан, чтобы поговорить или пообедать? Пока что он не сказал мне ничего интересного. Больше того, я начала подозревать, что это не я его как бы допрашиваю, а он меня. Вполне возможно, что версия самоубийства, которую он мне подбросил, выдавая за официальную, могла быть придумана им самим. Может, действительно так поговаривают в театре, но чтобы это было единственной версией – я в это не верила.

– Вик, ты действительно считаешь, что Сережа мог вот так взять и застрелиться? Ну серьезно? Он, совсем еще молодой, очень красивый, талантливый, популярный, да просто – звезда! К тому же с хорошими, денежными проектами. Плюс – богатая жена, которая обещала ему буквально на днях купить машину, в Париже, между прочим. И вот, как ты говоришь, ему вдруг кто-то там сообщает, что я ему изменяю, и он с горя стреляется? Ну не бред?

– Бред, – внезапно согласился он. – И совсем не похоже на Сергея. Он слишком любил жизнь во всех ее проявлениях, чтобы вот так глупо расстаться. Где его застрелили? В лесу в Лобанове?

– Эксперты полагают, что он был застрелен в другом месте, а в лес его приволокли.

– Я слышал, что ваш дом ограбили. Все вынесли?

– Все не все, но кое-что ценное вынесли.

Он снова задавал мне вопросы, полагая, что я не замечаю того, что мы поменялись местами.

– Так ты не знаешь, какие планы были у Сережи в отношении этой маленькой потаскушки?

– Ленки-то? Да никаких.

– А со мной он собирался разводиться? Об этом тебе что-нибудь известно?

– Ната, что ты такое говоришь? Да чтобы Сергей развелся с тобой, с Наташей Соловей, – не смеши меня. Нет, нет и еще раз – нет!

– Скажи еще, что он любил меня… – В горле моем словно застрял грецкий орех.

– Ната, мы взрослые люди. Что такое любовь? Секс, страсть – это я еще понимаю. Еще уважение, чувство благодарности, нежность, наконец! И вот взять и назвать все это одним словом – трудновато как-то. Безусловно, он был привязан к тебе, он считал тебя родным, близким человеком. Ну и, конечно, был благодарен тебе за то, что ты окружила его таким вниманием, заботой, что ты была к нему так щедра.

Разговор переставал быть полезным.

– Советую тебе взять на десерт корзиночку с малиной, – сказала я, поднимаясь из-за стола. – Спасибо, что пришел.

– А похороны когда?

– Я тебе позвоню.


Я поехала к Мишину, рассказала о нападении на Сережу двенадцатого июня. Его люди тотчас отправились в театр, изъяли записи.

– Что нового, Саша? – спросила я, располагаясь напротив него со скучающим видом, заранее зная, что ничего нового все равно не узнаю. Следствие зашло в тупик – так, кажется, говорят в таких случаях.

– Баллистическая экспертиза вам не интересна… – Он пожал плечами. – Вы и так знаете, что он был застрелен практически в упор. Оружие, пистолет, которым было совершено убийство, нигде в нашей базе не числится. На пистолете отпечатки пальцев только Сергея Яковлевича, как, собственно говоря, и на фотографиях, знаете на каких.

В лесу мы нашли следы обуви, проверили – часть следов принадлежит вашей соседке и, как вы называете ее, садовнице Светлане Петровне. На зажигалке – тоже следы только вашего мужа. Проверили мы телефон Сергея Яковлевича – последний звонок был сделан им вечером, кажется, в двадцать часов пятнадцать минут, это было как раз тогда, когда, исходя из ваших слов, он был уже дома и вы готовились с ним поужинать.

– Юдина? Ему звонила Юдина?

– Да, Елена Юдина.

Я поджала губы в досаде. Мне-то он сказал, что ему звонили с работы.

– Вы допрашивали ее, беседовали?

– Знаете, она так напугана… К тому же у нее нет алиби. На момент убийства она находилась в так называемой «тайной» квартире, которую для нее снимал Голт. И никто это не может подтвердить.

Вот!

– Это правда, что у нее под глазом фингал? – спросила я в лоб, помня показания Лизы Воронковой.

– Да, конечно. Я спросил ее, откуда синяк, она ответила, что доставала какую-то деталь компьютера под столом, резко поднялась и стукнулась.

– Понятно.

– Но есть и кое-что очень интересное и, я бы даже сказал, удивительное, неожиданное.


Я очнулась, даже тряхнула головой. Странное дело, но моя голова с тех пор, как погиб Сережа, работала на удивление ясно, а вот мои чувства после той истерики, что случилась дома в присутствии Юры, притупились, словно на раскаленные угли плеснули холодной воды.

– Тело вашего мужа, Наталия, переломано. Ноги, руки, ребра… Как если бы труп сбросили с крыши. Кроме того, в волосах трупа мы обнаружили женский длинный волос черного цвета, микрочастицы самых разных тканей, пыли… И еще, как это ни странно, засохший лепесток розы красного цвета.

– И что это значит?

– Наш эксперт предположил, что труп вашего мужа пролежал какое-то время в шкафу. В женском шкафу.

– Вот суки! – вырвалось у меня, и под этой грубой характеристикой я имела в виду всех тех, кто любил или ненавидел моего Сережу. Это они, бабы, не поделили его между собой. Это Лизу надо поставить к стенке, а еще Лену Юдину, с которой мне просто необходимо уже встретиться!

Позвонили, Мишин ответил, долго слушал, кивал. Судя по обрывочным фразам, я поняла, что звонили из театра, где опрашивали людей, показывая им фотографию человека, который двенадцатого июня, в половине одиннадцатого дня, проник в театр, быстро поднялся в гримерку Сережи и врезал ему в глаз!

Мишин, понимая, что я сгораю от любопытства и что вообще я имею право находиться в курсе происходящего и владеть информацией, включил динамик. И теперь все, о чем докладывал ему помощник, я слышала.


Костюмерша узнала этого человека, сказала, что и раньше видела его в театре за кулисами, он заглядывал в гримерки. Что бывал часто и не был похож на поклонника. Он явно кого-то искал. Это был мужчина лет пятидесяти, плотного телосложения, брюнет, с очень напуганным и озабоченным лицом. И на маньяка не похож, и на благодарного зрителя, и на находящегося в поисках работы человека.

Я, глядя на Мишина, нарисовала двумя пальцами прямоугольник на воздухе и не произнеся ни звука, одними губами произнесла: «Фотография!»

Догадливый Мишин попросил своего человека прислать ему увеличенный кадр с видео, где можно разглядеть этого человека.

Через несколько минут я уже держала в руках распечатанную копию фотографии нападавшего. Действительно, совершенно обыкновенный мужчина. За что он напал на Сережу? Может, его отправила к нему его бывшая жена? Может, это ее отец или старший брат?

И тут меня осенило.

– Саша, а что, если это – отец Лены Юдиной?

– Почему именно ее?

– Да потому что он ударил ее! Мы же только что говорили о синяке под ее глазом! Какая еще деталь компьютера? Да глупости все это! Это Сережа распускал руки, я точно знаю! Представьте себе, возвращается Лена Юдина домой со свидания с Сережей, родители видят ее синяк… Понятное дело, родители возмущены, отец решает поговорить с любовником дочери, отомстить, наконец, за нее. Вот поэтому бьет его. Таким образом, у Сережи появляется точно такой же синяк под глазом, что и у Юдиной. Саша, я понимаю, что как бы не имею права вмешиваться в ход следствия, но я очень хочу встретиться с Юдиными, со всеми… Я все понимаю, доказательств их связи с Сережей у меня нет, одни только разговоры, свечку, что называется, никто не держал, но вот о побоях поговорить с отцом сам бог велел.

Мишин пожал плечами. А что он мог мне сказать? Или отказать?

– А я думал, что вас заинтересует этот женский шкаф, – сказал он. – Что вы первым делом захотите найти женщину, которая его прятала.

– Его или его труп? – захотела уточнить я.

– Трудно сказать. Но в доме, где он был и где его, возможно, застрелили, были красные розы. Конечно, ваше право встречаться с теми, кто, по вашему мнению, был каким-то образом связан с Голтом.

– Вот если бы я, к примеру, убила человека, мужчину, то труп выбросила бы из окна. Посудите сами, не тащить же его по лестнице – можно наткнуться на соседей. Даже ночью! А так – застрелили, скинули из окна и – готово дело!

Я сказала это так эмоционально и так уверенно, что на месте Мишина включила бы меня сразу же в список подозреваемых. Да чего там, сделала бы меня пунктом первым!

Но Мишин ничего такого не почувствовал, ему и в голову, конечно, не пришло, что перед ним сидит потенциальный убийца, женщина, которая могла бы совершить реальное убийство. Он улыбнулся мне, пожелал удачи, я спросила его, когда можно забирать тело, он сказал, что через несколько дней, и на этом мы бы с ним и расстались, если бы он вдруг не вспомнил:

– А Лиза Воронкова… Мы проверили на ДНК содержимое презерватива. Они были любовниками, это факт.

Я выругалась и выскочила из кабинета, хлопнув дверью.

Адрес Юдиных у меня, само собой, был. А как иначе? И номера телефонов тоже – я хорошо платила своему знакомому сыщику.

Его звали Михаил Семенович. Преподаватель географии в престижном лицее. Я позвонила ему, представилась следователем следственного комитета и назначила ему встречу в кафе, неподалеку от его работы.

Как было не обмануть? Не могла же я представиться ему женой любовника его дочери? Вернее, уже вдовой. Он наверняка отказался бы от встречи.

Почему-то я была уверена, что Михаил Семенович Юдин и есть тот самый человек с фотографии. И когда я увидела его, входящего в летнее кафе, то предположения мои подтвердились. Подумалось еще тогда, что во мне умирает талант следователя. Хотя чего уж там, любой человек мог бы догадаться, что артиста могут бить за дело и что люди, которые проникают в гримерку, не только маньяки или поклонники.

Он тоже меня узнал. И неудивительно. Все-таки у меня довольно яркая внешность, во-первых, во-вторых, мою фотографию помещали не единожды на обложках журналов не только в качестве супруги известного актера Сергея Голта, но и как перспективного московского ресторатора.

Моя Катя, когда поднимается вопрос о моей популярности, лепит мне прямо в лоб: они все запоминают тебя вот по этой чудесной родинке над верхней губой.

И впрямь, родинка у меня что надо. Маленькая, аккуратная, придающая моему лицу неповторимость и пикантность. Вот будь она чуть крупнее, я давно бы удалила ее оперативным путем. А так она – настоящее украшение. Сколько раз мужчины целовали ее! «А что было бы, будь ты настоящая красавица, – режет правду-матку Катя, – своими поцелуями твои любовники бы попросту стерли ее!»

Всегда спрашиваю себя, а что мешает мне говорить Кате правду? Должно быть, она всегда опережает меня, называя детали своей уникальной внешности своими именами и подшучивая над собой. Так что мне уже ничего как бы и не остается.

«Еще не родился мой Босх», – говорила она, разглядывая себя в зеркало.


На Юдине была белая рубашка с галстуком темно-синего цвета в белую крапинку, черные брюки. В теле, довольно симпатичный брюнет без лысины, с аккуратной прической. Лицо холеное, бледное, с хорошей кожей. Темные глаза умные, внимательные.

Он сел напротив меня, сразу же, повторюсь, узнав меня, достал из кармана большой носовой платок и промокнул им свое влажное от пота лицо.

– Я как чувствовал, что вы никакой не следователь, – сказал он с грустью в голосе. Не было в нем ни внешней агрессии, одна только тоска во взгляде. – Я только вчера вечером был в следственном комитете, и следователь, который ведет дело вашего мужа, госпожа Соловей, мужчина. Но глупо было бы предполагать, что после всего, что произошло, не последует какой-то реакции. Да, я виноват, я вел себя как идиот. Но меня словно переклинило, когда я ворвался к вашему мужу в гримерку… Госпожа Соловей, у вас есть дети?

Я сняла темные очки, за которыми хотела укрыться от всего того, что называлось на тот момент реальной жизнью, и сразу же почувствовала себя раздетой.

– Нет, у нас не было детей, – ответила я едва слышно. – А что?

– Когда Леночка вернулась домой с синяком, мы с женой были просто в шоке. Конечно, Лена сразу же поспешила объяснить синяк, придумала, что ударилась обо что-то, но мы с Зоей (так зовут мою жену) сразу поняли, что ее ударил ваш муж.

– Почему вы так решили? Он что, и раньше ее бил?

– Понятия не имею. Надеюсь, что нет. Но Лена сама себя выдала, она разрыдалась, и нам сразу стало все ясно. Понимаете, она своей беременностью путала все его карты, если можно так выразиться. Думаю, был скандал, и он ее ударил.

– Что? О какой еще беременности идет речь? – Я была потрясена. Этого еще мне только не хватало!

– Лена, конечно, отрицала и этот факт, но я же сам, сам лично разговаривал с медсестрой из поликлиники, и она мне сообщила, что Лена беременна. Сказала она мне по доброте душевной. Не хочу, говорит, чтобы сломалась еще одна судьба. Думаю, она, медицинский работник, предполагала тем не менее, что мы настоим на аборте…

– Постойте, давайте все по порядку. Вот вы жили себе спокойно, зная, между прочим, что ваша дочь встречается с женатым мужчиной. Так?

– Да, к сожалению, это так. Но она же никого не слушала, говорила, что любит его, что он обещал жениться. Но мы-то с Зоей понимали, что он ни за что не разведется, он же не идиот, вы простите меня! Все знают, как много вы значите для него.


Я понимала, что стоит за этими словами: он, милочка, женился на ваших деньгах и ни за что бы от них не отказался.

– Предположим. Но как вы вышли на медсестру из поликлиники? Откуда она взялась? Вы можете назвать ее фамилию?

– Конечно! Кравцова Ольга Евгеньевна, я сам лично проверял, она действительно работает с участковым гинекологом, с Валентиной Ивановной Соляных, на пару. Она сама мне позвонила, сказала, что Лена была у них на приеме, что с ней случилась истерика, когда она узнала о своей беременности. Кравцова узнала наш домашний телефон, позвонила и поставила меня – я взял трубку – в известность.

– А что говорит Лена? Это правда?

– Да нет! Клянется и божится, что не беременна! Что не была ни у какого гинеколога!

– А что, если это была подстава и никакая медсестра вам не звонила?

– Как это? Она же назвалась Кравцовой, я проверял, действительно такая работает в нашей поликлинике. Но вы правы, я с ней не встречался, не разговаривал. Да я так расстроился, подумал, или дочка бесплодной после аборта будет, или будем с матерью воспитывать ребенка Голта. А тут вдруг такое… Вы не знаете, кто его убил? Да, извините… примите мои соболезнования. Как бы то ни было, трагедия, конечно, ужасная.


Я видела перед собой прежде всего отца, который переживал за свою дочь и, узнав о том, что ее ударил любовник, отправился в театр и попытался отомстить, набросился на него. Любовь девочки-подростка… Сама по себе знаю, уж что втемяшится в голову влюбленной девчонке – бесполезно отговаривать, все равно все сделает по-своему. К тому же Лена Юдина была влюблена в моего мужа, в моего Сережу, а он был настоящим красавцем, таким, что даже находиться рядом с ним дорогого стоило. Конечно, я понимала ее. Сама запуталась в этих же сетях.

– Надеюсь, вы не хотели ему смерти?

– Что вы такое говорите?!

– Михаил Семенович, я бы хотела поговорить с вашей дочерью.

– Пожалуйста, не надо, – простонал Юдин. – Она сейчас в таком плохом состоянии, заперлась у себя в комнате и не выходит, рыдает. Я боюсь, как бы с ней чего не случилось. Зоя взяла отгулы, чтобы побыть с ней. Вы же знаете, что ее допрашивали, а это для нее такой стресс!

– Как же не допрашивать, если они встречались? К тому же, насколько мне известно, у нее нет алиби.

– Да, это правда.

– Вы знаете, что ваша дочь в списке подозреваемых в убийстве?

– Понимаю. Но это же полный бред! Голта застрелили! Откуда у моей дочери пистолет? Нет, это полный бред. Лена ни за что бы не застрелила Голта, она его очень любила и, похоже, любит до сих пор. Я верю, что следствие во всем разберется. Сейчас же меня интересует одно – ее здоровье.

– Хотите, я поговорю с ней?

– О чем? Да она как только увидит вас… Для нее это будет стрессом!

– Хорошо, я все понимаю. Поэтому предлагаю устроить мне встречу с ней у вас дома. Вы же понимаете, что этого разговора ей все равно не избежать. Допустим, что это не она убила Сергея Яковлевича, но она знала о нем многое, она же общалась с ним, разговаривала, она могла что-то знать… Она может реально помочь найти убийцу. Повторяю, если вы так переживаете за дочь, помогите мне встретиться с ней. Иначе я буду разговаривать с ней уже на моей территории, понимаете? Или вы думаете, что я откажусь от своего намерения поговорить с ней? Михаил Семенович, вы только представьте себе на минуту, что ваша дочь была замужем, что любила своего мужа и вдруг его убивают… Как вы думаете, ваша дочь не стала бы помогать следствию найти убийцу? Не стала бы искать встречи с женщиной, которая на протяжении нескольких последних месяцев была любовницей вашего зятя?

– Да все я понимаю. Но она даже дверь вам не откроет.

– Вы так ничего и не поняли. Мне достаточно одного звонка Мишину, чтобы он организовал нам встречу, но уже в следственном комитете…

– Хорошо. Поедемте. Все равно вы не отстанете.

8

– Он не любил вас, он вас ненавидел!..

Она сидела передо мной. Опухшая от слез, худенькая, в белой мятой майке и голубых джинсовых шортах, растрепанная, некрасивая, с мокрым ртом, и выплевывала оскорбительные для меня слова. Маленькая тварь, попытавшаяся отнять у меня мужа. Ее комната была похожа на тысячи других девичьих комнат, забитых розовыми игрушками, куклами, книжками, вышитыми подушечками, плюшевыми пледиками, по стенам были развешаны полки с фотографиями в золоченых рамочках, учебниками, вьющимися растениями. На письменном столе, заваленном разным детским хламом, разинул свою светящуюся пасть ноутбук – еще один мой враг, помогавший любовникам. Это он передавал любовные послания, назначал встречи, отрыгивал любовными комментариями после бурных свиданий… В отличие от других моих врагов, которых я мысленно травила, колола ножом и в которых стреляла, этого маленького и тихого монстра, сейчас переливавшегося радужными бликами, я могла бы убить одним мощным ударом кулака.


– А если бы ты родилась толстой и некрасивой, как жила бы тогда? – спросила я ее, и она как-то сразу пришла в себя, схватила салфетку и вытерла лицо, высморкалась, выпрямила спину и уставилась на меня, вероятно, мысленно представляя себя толстой и некрасивой. – Как думаешь, сумела бы выйти замуж за такого парня, как Сергей Голт?

– Да у вас просто денег куча. – Она презрительно скривила рот. – Вам все эти рестораны от отца достались, мне Сережа рассказывал.

Я почувствовала, как будто бы тысячи маленьких иголок впиваются в мои щеки. Так вот как он опускал мою личность, превращал в ничто все мои усилия, труд, талант. Оказывается, вся заслуга моя в том, что я родилась именно у этого отца.

– Допустим. Но разве ты не воспользовалась бы этим обстоятельством, чтобы заполучить себе такого мужа?

– Не понимаю, к чему эти все разговоры. И что вам вообще от меня нужно?

– Я хочу понять, кто его убил и за что. Ты все о нем знала, так? Как думаешь, это могла бы быть безумная Лиза Воронкова?

– Лизок, что ли? – Она презрительно усмехнулась, оттопырив верхнюю губу. – Да бросьте! Все знали, что она все придумывает, у них с Сережей ничего не было и быть не могло! Она же повернутая! Дебилка!

– А, значит, ты ничего не знаешь…

– В смысле? – Она напрягла свою спинку. – Чего я не знаю?

– Он занимался с ней сексом практически каждый день перед тем, как ехать к тебе на свидание. У нее дома – целая коллекция презервативов со спермой Голта. Была проведена экспертиза.

– Чего-чего? С Лизой? С этой дегенераткой? Этого не может быть. Вы все это придумали только что.

– Можешь спросить у Мишина.

– Но Сережа не такой.


Когда она произносила это «Сережа», это звучало как-то по-воровски, словно она украла у меня не только мужа, но и имя, которое принадлежало только мне. Только я имела право называть его Сережей. Для остальных он должен был оставаться Сергеем.

– Но это неправда, неправда. – Глаза ее наполнились слезами, а красный нос заблестел. – Он не такой, не такой! К тому же, когда он приезжал ко мне, он всегда был… словом, готов. Я бы почувствовала, если бы он… Вы же понимаете меня?

Мой муж был сильным в половом смысле мужчиной. Будь он импотентом, всегда думала я, он не смог бы быть и таким красивым, поскольку частью его красоты была его уверенность в своих мужских силах, которая светилась в его взгляде, которую чувствовали все те женщины, рядом с которыми он находился.

Дурочка! Но как же ей было больно услышать о порнографическом романе моего мужа с Лизой Воронковой.

– Теперь-то ты знаешь, каково это – любить, – произнесла я тихо.

– Что вам от меня нужно? Вы же и так все знаете. Или вам нужны подробности?

– Лена, ты беременна?

– Да с чего вы все это взяли?! – воскликнула она, вскочила и заметалась по комнатке. Я не могла не заметить, что у нее очень стройные длинные ноги, что будь у меня такие, я была бы просто счастлива, причем на всю жизнь! И тут мое подлое воображение нарисовало мне картинку, от которой мне стало нехорошо… Переплетенные ноги Сережи, стройные, длинные, покрытые золотистым пухом, и девичьи ноги, гладкие, ухоженные. Я даже услышала шорох простыней.

– Какая-то дура позвонила моему папе, представилась медсестрой из гинекологии и сообщила ему о моей беременности! А у меня месячные, я и матери сказала. Вся эта история – лажа. Мы с Сережей не планировали пока детей, у него полно проектов, а я не хотела всю беременность быть одна…

Еще один удар. «Мы с Сережей не планировали…». Словно это они были супругами, а я так, денежный мешок с родинкой.

Я проглотила и это.


– Давай спокойно все обсудим. Лена, Сережу убили. Застрелили. И поэтому все, что кажется тебе неестественным, странным, все это, по моему мнению, может быть связано с этим убийством. Вот ты говоришь – какая-то дура позвонила. Теперь давай подумаем, что это за дура, кому это надо?

– Да одна из этих, что вечно ошиваются возле вашего дома или рядом с театром… Поклонницы! Я считаю их дурами. Как можно тратить свою жизнь на то, чтобы любить то, что тебе никогда не будет принадлежать?

– Ты любишь море?

– Да, а что? – Она нахмурила свои идеальные, «архитектурные» брови. – При чем здесь это? Вы что, знаете и о том, что мы собирались в Дубровник?

Еще одна пощечина!

– Нет, я о том, что ты любишь море, хотя оно тебе не принадлежит, – сказала я вяло, жалея о том, что подняла морскую тему. Дубровник! Я знала, что Сережа давно хочет туда поехать. А я возила его по Лазурному Берегу. – Скажи, Лена, он что-нибудь говорил тебе о том, что ему угрожают? Может, у него были долги?

– Нет, не было. У него вообще в последнее время была фишка, которая меня раздражала как не знаю что, – она фыркнула и отвернулась. – Прикиньте, он раздавал деньги в долг своим друзьям. А у него их – целая прорва!

Она покрутила пальцем у своего виска. Я не могла не заметить, что у нее чудесный маникюр – края ее блестящих прозрачных коготков словно обмакнули в жидкое сверкающее золото.

И вся эта красота, все, что было в ней красивого и дорогого, подумалось мне, оплачивалось Сережей, возможно, моими деньгами. Хотя, конечно, он и сам начал неплохо зарабатывать.

– Хорошо, что у него не было долгов. А вы когда-нибудь бывали на моей даче в Лобанове?

– Бывали, конечно, пару раз. Мне там не понравилось. Скукотища. К тому же там в любую минуту могли появиться вы.

– Когда вы там были последний раз?

– Давно, не помню уже. А что?

– Как что? Его же нашли там, в лесу, за нашим садом! Как он мог там оказаться? Его машина до сих пор стоит рядом с нашим домом в Москве, он не садится в нее с тех пор, как приехал домой в тот вечер. Однако он был в Лобанове, был, каким-то образом добрался туда сам, зачем бы убийца повез его туда, так далеко, согласись?

– Да, согласна.

– А что ты знаешь о частном детективе, который следил за мной? Что говорил Сережа об этом и говорил ли вообще? Ты пойми, я задаю тебе все эти вопросы не из праздного любопытства. Мне надо бы найти этого человека, потому что он может знать о Сереже гораздо больше нас с тобой.

– Какой еще частный детектив? Я ничего такого не знаю. Да и зачем ему это? Такой кадр стоит больших бабок. На что ему следить за вами?

– Но за мной следили, вот! – И я положила на стол несколько снимков, довольно приличных, даже красивых с эстетической точки зрения, на которых я была изображена в очень выгодном для меня свете, словно демонстрирующая свою пышную грудь и гладкие колени, мужчина же повернулся к фотографирующему спиной. – И этот «кто-то» снял нас с Сережей, понимаешь, словно он не знал, что Сережа – мой муж. Из чего я сделала вывод, что частный детектив, назовем его Иванов, назначив Сереже немаленький гонорар, поручил кому-то, согласившемуся работать за копейки, выполнить его работу, проследить за мной.

Я говорила эмоционально, без остановки, словно и не замечая вытянувшегося лица любовницы моего мужа. А ведь я причиняла ей боль, сильную. Не подозревая, что спина не Сережина, а моего настоящего любовника Юры, она была, по-видимому, шокирована тем, что у нас с Сережей были интимные отношения. И вот теперь она своими глазами увидела это, удостоверилась и теперь страдала. Наверняка он говорил ей, что между нами давно ничего нет, что я ему противна и все в таком духе.

– Лена? – Я тронула ее за руку. – С тобой все в порядке?

Она окинула меня с головы до ног. Оценивающе.

– А, понятно. Он, наверное, говорил тебе, что между нами ничего нет? – Я рассмеялась от души. – Леночка, моя дорогая, мужчины всегда лгут. Даже когда это и не требуется. У них природа такая. И, мягко говоря, имеют все, что движется. Вот как Лизу, к примеру. Ты бы видела ее коллекцию использованных презервативов, которые она собирала! И все они – результат их спаривания! Если ты мне не веришь, можешь спросить у следователя, он подтвердит.

На этот раз она решила нанести мне удар:

– Просто Сережа говорил, что у него на вас… не встает. – Она густо покраснела.

– А что еще он мог бы тебе сказать? Что у нас с ним регулярный секс? А как без секса, милочка? Или ты думаешь, что все то, что я покупала ему, никак им не оплачивалось? Иначе на чем бы держался наш брак? Я же не идиотка какая – жить с ним как сестра или, еще хуже, как мамочка. Я его ровесница, я молода, и у меня есть желание любить и быть любимой. Мы были хорошей парой!

Я понимала, что говорила гадости, знала, что демонстрирую не самую красивую сторону своей души, но она, эта Лена Юдина, которую я много раз в своих фантазиях убивала, была здесь, в двух шагах от меня, и я не могла не воспользоваться этим обстоятельством, чтобы не наносить ей колкие, ядовитые удары.

Понимала я также и то, что этими своими словами окунаю в грязь память о Сереже.

– Но мы отвлеклись. Итак, Лиза, – я решила сменить резко тему, пожалела ее, – она могла бы его убить? Что ты вообще знаешь о ней?

– Она дура, но у нее есть деньги. Одевается она в шляпки и все такое, люди воспринимают ее как большую оригиналку. Я знаю, что у нее квартира за театром, совсем рядом. Но я не знала, что Сережа бывал у нее.

– Мужчинами иногда хочется экзотики, они же в большинстве своем извращенцы.

– Да?

– Конкретный вопрос: Лиза могла его убить?

– А почему бы и нет? Ей ничего не стоит пойти на рынок, – она царапнула в воздухе сложенными вместе и согнутыми в крючки указательными и средними пальцами обеих рук, изображая кавычки, – и купить пистолет. Может, ей драйва захотелось!

– А машина у нее есть?

– Нет, машины нет, это точно. Думаю, чокнутой не дали бы водительские права. Хотя кто знает. Но я ни разу не видела ее на машине. Вы имеете в виду, что она могла отвезти его в Лобаново? Не знаю.

– В волосах Сережи найден черный женский длинный волос.

– У Лизки рыжие кудри, а у меня, сами видите, каштановые. А вот у вас – черные, длинные…

– Хорошо, положим, это мой волос зацепился, все-таки я его жена, – парировала я, подразумевая нашу с ним возможную близость, во время которой я могла бы уронить свой волос на его голову. – Следователь говорит (правда, я не имею права разглашать все это), что тело Сережи побывало в женском шкафу.


Лена машинально повернула голову в сторону небольшого платяного шкафчика, в котором не поместилась бы и половина Сережиного тела – все-таки он был высоким мужчиной.

– Микрочастицы тканей и все такое, понимаешь? – продолжала я и вдруг замерла, увидев в углу, за шкафом большую напольную вазу из белой глины с букетом засохших красных роз. – И лепестки красной розы.

Я уходила из квартиры Юдиных с номером телефона женщины, представившейся медсестрой гинекологического отделения. Но в машине, открыв свой ноутбук и вбив в поисковик этот номер, я с грустью констатировала, что этот номер принадлежит самой поликлинике, значится как номер регистратуры. Значит, женщина, которая выдала себя за сердобольную медсестру, пришла в поликлинику, отвлекла медсестру из регистратуры, чтобы воспользоваться ее телефоном.

Я поехала в поликлинику. Но надо знать наших медсестер, особенно из регистратуры. Полная немногословная женщина с миной уставшего от жизни человека смотрела на меня поверх своих очков с толстыми стеклами и, казалось, не воспринимала мои слова. Словно я говорила с ней по-китайски.

– Я всегда на своем рабочем месте, – наконец сказала она. – И никто меня никуда не отвлекал. Что вы такое придумываете? И вообще, у меня очередь, видите, люди ждут?

Думаю, что я раздражала ее уже своим видом. На мне была блузка, белая, с ирландскими кружевами стоимостью как чугунный мост. А изумрудов и бриллиантов на мне было больше, чем шариков на рождественской елке. Плюс мои духи, которые своим цитрусовым ароматом заполнили всю поликлинику, нейтрализовав вонь непромытых полов, людского пота и медикаментов. Да она меня просто возненавидела, эта женщина из регистратуры, которую я попыталась оторвать от работы. К тому же она не знала, что привело меня к ней, возможно, она подумала, что я хочу «проехаться» по ее трудовой дисциплине.

Ну и ладно, решила я, выходя на свежий (относительно свежий) воздух. Мало ли кто мог ее отвлечь? Может, она и не запомнила бы женщину-аферистку, воспользовавшуюся ее рабочим телефоном.


Я поехала к Лизе Воронковой.

– Вы? – Она захлопала своими длинными ресницами. В ее глазах я прочла страх. – Зачем вы здесь?

– А ты зачем, маленькая рыжая сучка, коллекционировала сперму моего мужа? Чтобы забеременеть от него?

– Да что вы такое говорите? – воскликнула она, кутая свое тощее тело в прозрачный розовый пеньюар.

Между тем я вошла, оттеснив хозяйку в глубь прихожей.

Да, это была не квартира, а музей! Чего в ней только не было! Права была Юдина, у Лизы водились деньги. И немалые. Если бы не этот факт, может, и не посмела бы она приблизиться к Сереже. Да и он вряд ли стал заглядывать в грязную берлогу, чтобы справить свою сексуальную нужду. Квартира Лизы была огромная, светлая, в престижном доме с консьержкой (которая не могла меня не впустить уже хотя бы по тому, как уверенно я вошла, кинув небрежно «К Воронковой!», не говоря уже о моих брилллиантах, которые не раз играли свою сверкающую роль пропуска в разные места).

Очень красивая мебель, картины, антикварные вазы, украшения, ковры. При всей общей захламленности квартиры, которая напоминала филиал антикварного магазина, в целом она выглядела чистой, привлекательной. По всей квартире распространялся аромат лимонов. Я удивилась, пройдя с хозяйским видом на кухню, где на столе были рассыпаны штук пятнадцать разрезанных лимонов, лежал пучок свежей мяты и два хрустальных высоких графина. Словом, моя придурковатая соперница, одна из самых непостижимых любовниц моего мужа, готовила домашний лимонад, такой же, как каждый день готовила я сама! Должно быть, промелькнуло у меня в голове, ее научил этому Сережа.

– Что вам здесь нужно? – спросила совсем уж нормальным тоном Лиза, нервно почесывая пальцем свою щеку.

– Ты что, антиквариатом торгуешь? – спросила я, беря одну половинку лимона и отжимая сок в графин. Сок потек по моим пальцам.

– Нет, папа.

– Ясно. А твой папа знает, что ты собиралась зачать от моего мужа?

– Знает. Он против, конечно.

– А все эти шляпки, цветочки и прочая дребедень – ты нарочно разыгрываешь из себя полоумную?

– Нет, ничего я не разыгрываю. Просто живу в своем мире, – сказала она, нахмурившись.

Все равно клиника, подумала я, двигаясь дальше по квартире в поисках любовного гнездышка. И я его нашла. Огромная резная кровать темного дерева, кружево, балдахин. Действительно, почему бы после спектакля не поваляться здесь в обнимку с уступчивой и все позволяющей дурой?

Была бы здесь моя Катя, она бы сказала: «Не жалей ты своего Голта. Туда ему и дорога».

Я словно услышала ее голос!

Красных засохших роз в квартире было больше чем достаточно. Конечно, цветы оставлял здесь Сережа. Ведь он редко когда выходил из театра после спектакля без охапки цветов от поклонниц.

– Розы бы надо выбросить, – заметила я тоном хозяйки.

– Выброшу, – закивала эта девочка-женщина. – Хотите чаю? У меня есть очень хороший, мне папа привез из Китая.


Мы сидели за столом и разговаривали. Думаю, у нее был один из тех редких случаев шизофрении, когда в момент прояснения рассудка она казалась совершенно здоровым человеком. Но все же она была больна. Один взгляд ее чего стоил!

– Лиза, ты знаешь, кто убил Сергея? – спросила я ее прямо.

– Да я уже говорила и еще раз повторю – Лена Юдина! Она ревновала Сергея ко мне, но ничего не могла поделать – ведь он любил только меня!

– А это ничего, что ты находишься в обществе его законной жены?

– Да, я все понимаю, вы его жена, но только ведь на бумаге! Он любил меня, мое тело, мою грудь…

С этими словами Лиза распахнула пеньюар и продемонстрировала свои белые, острые, с розовыми сосцами груди.

– Лиза, ты это серьезно? – Я кивнула на ее прелести. – Или ты валяешь дурака? Никак не могу понять!

– Вы толстая и некрасивая, Сережа вас никогда не любил. Он любил меня, потому что я молодая, у меня хорошая кожа, как у ребенка! А еще я делала ему подарки, но в основном давала деньги. Я понимала, что ему влом спрашивать у вас, унижаться, а я сама давала ему, мне было для него не жалко.

Прикормила, молодая блудница.

Мне вдруг стало скучно.

– Ты любила его, Лиза?

– Да, очень любила. – Она неожиданно, словно преодолев тысячу зажеванных, проглоченных кадров, составляющих контекст предыстории, разрыдалась. Больше того, она, вдруг увидев в моем лице человека сочувствующего и родного, бросилась мне на шею. Я почувствовала, как по моей щеке и шее потекла теплая влага.

И, странное дело, я вдруг на каком-то инстинктивном уровне, словно эта девочка пробудила во мне спящие крепко материнские чувства, обняла Лизу и заплакала вместе с ней.

Когда мы с ней немного успокоились, я снова спросила ее, кто убил Сережу.

– Лиза, я серьезно. Забудь ты свою ревность к Юдиной. Она же нормальная девочка, она не стала бы стрелять в Сережу. Она тоже любила его. Она скорее убила бы тебя.

– Может, и так, – внезапно согласилась Лиза. – Но кто же тогда его убил? Кто-то же убил!

– А у тебя есть пистолет?

– Конечно, есть!

С этими словами Лиза спокойно выдвинула один из ящиков старинного громоздкого письменного стола и достала большой, тяжелый с виду пистолет.

– И разрешение имеется? – спросила я, мысленно уже рапортуя Мишину о наличии огнестрельного оружия у малахольной.

– Нет, разрешения нет. Но оно имеется у папашки. Так что с этим все нормуль.

Как-то не вязались эти ее романтические наряды и золотые локоны с пробивавшимся время от времени молодежным сленгом. С другой стороны, не в лесу же она жила, общалась со сверстниками.

– Лиза, а у тебя друзья есть?

– Да есть вроде бы, – неуверенно ответила она. – Но им от меня только бабки нужны. Но папа отвадил парочку моих друзей от меня, его телохранитель врезал им. Одному даже руку сломали. А что? Нечего было нагло тянуть с меня деньги…

В большом шкафу в спальне мог бы уместиться не один Сережа, а целых четыре! И розы были, и сумасшедшая была. И пистолет был. Интересно, почему Мишин еще не наведался сюда?


Вечером этого же дня я, уставшая и злая, прикатила на улицу Гороховую, где располагался большой антикварный магазин Александра Борисовича Воронкова. Он был предупрежден о моем визите и встретил меня в своем кабинете, куда я прошла, минуя заставленный мебелью, старинными часами и бронзовыми статуями салон.

Его кабинет мог бы спокойно быть частью квартиры его дочери – тот же стиль, запах, дороговизна вещей.

Полный, в белой батистовой рубашке господин жадно глотал ледяную минеральную воду из голубой прозрачной запотевшей бутылочки. Его письменный стол – миниатюрный по сравнению со столом Лизы – был завален документами и раскрытыми альбомами по искусству. Чувствовалось, что передо мной профессионал, настоящий антиквар, разбирающийся в своем деле.

– Здравствуйте. – Он кивнул. – Присаживайтесь. Я знаю, кто вы, мне Лиза сообщила. О чем вы хотели со мной поговорить?

– Мой муж убит, я спрашивала у вашей дочери, не знает ли она, кто и за что его мог убить. Вы же знаете, что они встречались.

– Да знаю я все. – Он откинулся на высокую, обитую красным бархатом спинку кресла. – Я очень люблю свою единственную дочь, понимаете? И готов для нее на все. Но женатый актер, да еще и известный! Нет, это уже не в моих силах. Не знаю, вправе ли я вообще разговаривать с вами, ведь вы вдова Сергея Голта, а моя дочь была с ним в отношениях, но уверяю вас, Лиза совершенно безобидный человек. Она понятия не имеет, кто и за что убил вашего мужа. Она любила его, по-своему, конечно. Довольствовалась его короткими визитами, думаю, что унижалась перед ним, а он этим пользовался. Но вряд ли ваш муж делился с ней какими-то своими проблемами. Разве что денежными. Не стал бы он рассказывать, если бы его преследовали за долги или за что-нибудь еще. У меня есть знакомства в определенных кругах, конечно, я пытался что-то узнать, но следствие все-таки склоняется к выводу, что ваш муж покончил с собой.

– Эта версия рассматривалась до того, как были получены результаты экспертизы тела. Но он не покончил с собой. Выяснилось, что его тело после того, как наступила смерть, было сброшено с высоты… А нашли тело, как вам, я думаю, известно от ваших знакомых в правоохранительных органах, в лесу, рядом с нашим садом в Лобанове. Ну не дракон же его сбросил с высоты! Его убили в одном месте, откуда-то сбросили, затем привезли в Лобаново и закопали в лесу.

– Да-да, я тоже все это слышал. Вот только не могу понять, зачем его привезли в Лобаново? Разве что он сам туда приехал?

– Неизвестно. Но его машина стоит на месте рядом с домом. Или же он отправился туда с кем-то, кто его и убил, либо на такси… Но Сережа не любил этот дом. Ох, не знаю, зачем я вам все это рассказываю.

– Да вы успокойтесь. Хотите холодной минералки?


В какой-то момент я поняла, что разговариваю с очень приятным человеком, с которым в принципе неплохо бы и подружиться. А еще – глубоко несчастным, зависимым от своей дочери.

– Где мама Лизы?

– Понятия не имею! – развел руками Воронков. – Она давно уехала из страны и не интересуется дочерью. Правда, когда у нее возникают какие-то сложности, она звонит мне и просит денег. Обычная история.

– Александр Борисович, скажите, что мне делать?


Не знаю, как это у меня вырвалось. Я вдруг увидела перед собой взрослого, адекватного, серьезного и умного человека, который, как и я, сумел построить самостоятельно свой бизнес и теперь мог бы жить счастливо. Но ни он, ни я со своими миллионами не сумели построить это самое счастье. Что с нами было не так?

– Вы хотите услышать мое мнение… – Он задумался. – Полагаю, его убил кто-то из близких ему людей. Из ближнего круга.

– Да? Но почему?

– Да потому что Лобаново. Я вот, к примеру, чужой вам человек, понятия не имею, где находится ваша дача. А убийца знает многое. Я бы на вашем месте попытался разыскать человека, который следил за вами.

Я вспыхнула. У него действительно хорошие связи.

– Вы о чем?

– О фотографиях. Эти фотографии как-то связаны с убийством. – Он вдруг широко улыбнулся. – Наташа Соловей! Несмотря ни на что, я рад нашему знакомству. Всегда знал, что наша встреча будет не из приятных, все-таки Лиза и Голт…

– Постойте, вы хотели что-то сказать…

– Только, пожалуйста, не обижайтесь… Но если бы не ваше железное алиби, а в следственном комитете хорошо осведомлены о том, где вы были в момент убийства вашего мужа, то я бы подумал, что это вы убили своего мужа.

– Что? – Я сидела и, хватая ртом воздух, качала головой. Сказать, что я была возмущена – это ничего не сказать!

– Я сам сто раз мысленно убивал свою жену. Она, Стелла, была (и есть, конечно) очень красива, независима… Стерва, одним словом. Столько рогов мне наставляла! Изменяла мне с людьми, которые прежде считались моими близкими друзьями, всех нас перессорила. Поэтому, когда я услышал о том, что Голта убили, то сразу же подумал на вас. Честно. Но не осудил, нисколько. Я понял вас.

– Вы это серьезно?

– Говорю же, сам был в вашей шкуре. Всем известно, что ваш муж изменял вам… История грустная и вместе с тем трагичная. И не знаю, как кто, а я вот лично всегда уважал и уважаю вас, Наташа, вы позволите мне так вас называть? Ваши рестораны – это произведение искусства. А я в этом кое-что да смыслю. Я бываю там довольно редко, а в последнее время вообще не бываю. Мне стыдно. Но раз уж вы, Наташа Соловей, сами ко мне пришли и наше общение происходит на такой высокой трагической ноте, я думаю, что сама судьба решила за меня, как мне поступить с двумя удивительными вещицами, которые мне давно хотелось вам подарить. Не продать, а именно подарить!

– Думаю, что это как-то связано с моими ресторанами, – предположила я. – Рецепт фаршированной курицы, которую любил Шопен, или кофе по-жоржсандовски? Утка La Tour d'Argent, пирожное Grand Marnier?

– Не угадали! Это вообще не из этой оперы! Подождите минуточку.


Он поднялся, высокий, грузный человек, вышел из своего кабинета и вернулся минут через десять, неся в руках небольшой обитый бархатом футляр. Положив на стол, он с торжественным видом раскрыл его и извлек нечто упакованное в тончайший пергамент, размером со стандартный печатный лист.

– Смотрите. – Он медленно принялся доставать из пергамента рисунок, на котором была изображена женщина в профиль, лоб и уши которой прикрывались тонкими прядями волос… – Карандашный рисунок Альфреда де Мюссе, портрет Жорж Санд! 1834 год!

– Не может быть.

– Но это не все! Вот! – Он достал еще один рисунок, поменьше, выполненный черной тушью и очень тонким пером. Мне показалось, что я уже видела нечто подобное… Буквально несколько линий, изображавших сидящего за роялем человека с «брызгами» нот! – Одна из чудом сохранившихся карикатур Жорж Санд на Франца Листа! Дата, к сожалению, неизвестна.

– Потрясающе. – Я едва прикоснулась к рисункам, потрогала, словно проверяя, не сон ли это.

– Это мой подарок вам, большой почитательнице таланта великой писательницы и чудесной, интереснейшей женщины – Жорж Санд.

– Но я не могу принять это в дар. Это невероятно дорогие вещи.

– Бросьте! Это мы с вами знаем, что они дорогие. Человек же, который привез их мне сюда из Парижа вместе со старинными журналами мод, вообще их не заметил! Они достались мне бесплатно!

Я не поверила ему. Он сказал это, чтобы я приняла подарок. И я сдалась. Мысленно я уже поместила рисунки под стекло на специальном столике между двумя небольшими лимонными деревцами в «Мопра».

– Это были подарки вашим ресторанам, а это – лично вам от меня. На память. – Воронков извлек из кармана золотые серьги с крупными розовыми резными кораллами. – XIX век.

Уж не знаю, что со мной случилось в эту минуту, быть может, я просто забыла, что мне кто-то когда-либо что-то дарил, обычно подарки делала я, но я подошла к Воронкову и поцеловала его в щеку. Он, вдруг поймав мою руку и притянув меня к себе, быстро, страстно поцеловал меня, промахнувшись от волнения, куда-то мимо губ.


Я выбежала из его кабинета и вообще не помню, как оказалась уже в машине. На соседнем сиденье лежала бархатная фиолетовая коробка с рисунками, сверху – розовые, в золотой оправе, серьги. Резьба кораллов представляла собой выпуклые женские головки с развевающимися волосами. Тончайшая работа!


Сердце мое трепыхалось в груди, мне было трудно дышать. Что это было? Откуда вдруг в этом человеке столько нежности и щедрости? Неужели я привлекла его как женщина? Уж его-то заподозрить в какой-то корысти по отношению ко мне, как это было с Сережей, было невозможно, он сам богат, независим. И одинок, вероятно. И так же, как и я – мужа, мечтал убить свою жену.

Он понял меня, вот в чем дело! И, допуская это, тем не менее испытывал ко мне глубокую симпатию! Он думал обо мне, иначе откуда вдруг эти рисунки? Да он наверняка сам выкупил их где-нибудь в Париже, у антикваров!

9

Раньше я бы после такой знаменательной встречи, какая у меня произошла с Воронковым, непременно встретилась бы с Катей и все бы ей рассказала, поделилась впечатлениями. На этот раз мне захотелось оставить все в тайне. В сердце. Да и подарки пока никому не показывать и не выставлять, хотелось самой насладиться рисунками Альфреда де Мюссе и Жорж Санд. Это просто невероятно, что незнакомый прежде человек, близкий мне по духу, следил за моими успехами со стороны, восхищался, быть может, уж, во всяком случае, оценил мои усилия и вкус.

Но больше всего меня радовало другое обстоятельство: Воронков как бы раскусил меня, словно прочел мои тайные мысли и желания. Получается, что он следил не только за моими профессиональными успехами, но и за личными неудачами, знал о моих унижениях, которым я подвергалась настолько часто, насколько мой муж связывался с другими женщинами. Он сочувствовал мне, быть может, сопереживал.


Я вернулась домой и, переступив порог квартиры, быть может, в первый раз поняла, до меня дошло, что теперь здесь всегда будет тихо. Пусть меня никто не встретит (никто особенно-то и не старался встретить-приветить), зато никто и не расстроит. Что вот как оставила я квартиру, такой же я ее и найду. Все вещи будут лежать на месте. В ванной на полу не будут свалены грязная одежда и мокрые полотенца (уж не знаю, откуда у Сережи были такие странные замашки и привычки, как будто бы нельзя было все сложить либо в стиральную машинку, либо в специальную корзину для грязного белья). В кухне в раковине не будет грязной посуды (Сережа не давал себе труд сложить ее в посудомоечную машину). В спальне постель будет аккуратно застелена (Сережа ни разу за всю нашу совместную жизнь не убирал постель). Список его недействий, направленных на поддержание порядка в доме, можно было бы продолжать до бесконечности. И еще один важный момент: вот сколько денег есть на моих счетах, столько их и будет до тех пор, пока я сама не сниму их и не потрачу на себя. На себя, а не на него, на его друзей, любовниц.


Я приняла душ, набросила на плечи тонкую хлопковую тунику, села на диван в гостиной и осмотрелась.

А если бы решила его застрелить?

Я вспоминала наш разговор с Катей, когда я, находясь в особенно тяжелом психологическом состоянии, узнав о том, что Сережа встречается с Леной Юдиной, придумывала убийство мужа.

Этот вопрос задала мне Катя. Она вела себя как преподаватель, задающий коварные вопросы, чтобы завалить студентку. Рассматривались различные варианты убийства. Отравление я сразу же отмела, поскольку не хотела, чтобы Сережа захлебнулся в собственной рвоте. Да и душить его я не собиралась, и сил не хватило бы, да и не эстетичные все эти убийства. А вот выстрелить в грудь – совсем другое дело. Быстро и наверняка. Вот разве что кровь придется отмывать. Но если рану сразу же прикрыть тряпкой, полотенцем, то можно обойтись, что называется, малой кровью.

– Если бы я решила его застрелить, то сделала бы вот здесь, в этой гостиной, – отвечала я бойко, как хорошо подготовленная студентка.

– Почему?

– Да потому, что, во-первых, эта квартира раньше принадлежала музыкантше, и вот здесь, в углу, стоял кабинетный рояль. И вот она, эта Ирина, концертирующая пианистка, чтобы не портить отношения с соседями, сделала звукоизоляцию стен. Я с ней разговаривала, она очень продвинутая современная дама. Так вот, все стены этой квартиры обшиты сначала матами из базальтовых волокон, которые, в свою очередь, были обложены перфорированными акустическими панелями. Она могла заниматься на рояле круглые сутки, и ее никто не слышал!

– И?

– Застрелила бы я его в гостиной еще и потому, что она находится в центре квартиры, что делает звук выстрела вообще не слышным.

– А может, еще и через подушку?

– Да, еще и через подушку. Правда, не представляю себе, как это будет выглядеть…

– Просто подойдешь к нему с подушкой в руках и выстрелишь.

– Куда, в голову?

– Нет, что ты, его куриные мозги разлетятся по всей квартире!

– Еще скажи, что забрызгают все вокруг… Что тебе жалко стены, картины, но не Сережу…

– Ты сама начала… – поджала губы Катя.

– Извини.

– Ты сейчас глушишь коньяк в моем обществе, а он пьет шампанское в компании со школьницей. И вернется домой только под утро, а то и вовсе не вернется, позвонит тебе и скажет, что у него съемки.

Она медленно, но верно подливала масла в огонь. Чистая провокация. И очень опасная.

Помнится, я тогда с бутылкой в руке остановилась посреди гостиной и свободной рукой сделала движение, как если бы держала пистолет – выстрелила: пиф-паф!

– Думаю, одного раза достаточно, – на полном серьезе заметила Катя.

– Знаешь, мне иногда кажется, что ты ненавидишь его больше, чем я.

– Я вообще не испытываю к нему никаких чувств. Но когда ты начинаешь рассказывать что-то о ней, он причиняет тебе боль.

Если бы не наше с ней железное алиби, я бы могла предположить, что Сережу убила Катя, моя лучшая подруга. Однако мы с ней горазды убивать лишь в мыслях. До сих пор не поняла – хорошо это или плохо. Думаю, что хорошо. На свете есть куда более интересные дела, чем убивать изменщиков-мужей. Можно, к примеру, коллекционировать рисунки Жорж Санд…


Я разложила рисунки на диване и рассматривала их. Сколько жизни было в них, сколько недосказанности и одновременно какой-то точности в изображении характера, эмоции. Взять хотя бы Листа, страстного (иначе и не скажешь!) пианиста! Брызги музыки, нот, музыкального блеска, звуков!

Но как же многогранна Жорж Санд. Ее руки, ее мозги, ее сердце – все можно было отлить в золоте и положить под стекло в музее на улице Шапталь в Париже, в особняке, прежде принадлежавшем голландскому художнику Ари Шефферу, удивительному и интереснейшему человеку, устраивавшему в своем доме вечера, где любили бывать Шопен, Лист, Ламартин, Делакруа, Диккенс, Тургенев, Россини и, конечно же, моя любимая Жорж Санд. Целый этаж музея сейчас отдан Жорж Санд. К счастью, ее внучка, Аврора Лот-Санд, наверняка гордившаяся ею, передала музею ценную коллекцию вещей, доставшихся ей от знаменитой бабушки. А отделка одной из комнат музея полностью повторяет знаменитый салон в имении Ноан, где Жорж Санд проводила время со своими родными и близкими друзьями.

А что останется от меня? Мои рестораны? Что ж, это тоже немало. Вот только кому все это оставить? Юрочке как самому молодому и самому близкому моему другу? Что ж, если у меня не родятся дети, то я так и сделаю. Хотя родить-то можно и от Юрочки, да только зачем ему, совсем юному человеку, ребенок? Он, конечно, человек ответственный и будет несомненно счастлив, что стал отцом, тем более что он любит меня. Но пройдут годы, я стану старая и еще более некрасивая, и Юра будет тяготиться мною, и так же, как и Сережа, встретит юную барышню, в которую влюбится… А я уже не смогу бороться за свое счастье.


Я вдруг поняла, что стою посреди гостиной, как тогда, в тот день, когда я выплескивала на Катю свое желание убить мужа, и в одной руке у меня самый настоящий пистолет. Заряженный Юрой. А в другой – подушка. Призрак Сережи появился передо мной во всей своей красе. Нежная улыбка его принадлежала теперь уже не мне, а всем тем, другим женщинам, которых он любил и которые любили его. Он смотрел как бы мимо меня, в тот слой жизни, куда мне вход был запрещен, тот слой жизни, куда был вхож только Сережа со своими девушками. И я слышала за спиной их смех, они смеялись надо мной.

Я прикрыла подушкой пистолет и мысленно выстрелила. Мысленно. Снова мысленно. И все вокруг покрылось гусиным пухом.

Я вернулась на диван. Сердце мое колотилось. Я представила, что это я убила своего мужа. Я закрыла глаза. Вот я беру веник и начинаю прибираться, подметать, смахивать с мебели белый пух…

Я встала, когда обнаружила, что мои внутренние подсознательные видения растворились в одной четкой картинке: на голове одной из стоящих на специальной подставке красного дерева дрезденских фарфоровых статуэток, изображавшей танцовщицу в розовой пачке, повисло маленькое пуховое перышко. Как если бы это была ее шляпка с пером. Но я точно знала, что она была без шляпки.

Я подошла, взяла перо. Дунула на него. Видение не исчезло. Перо было настоящее, белое, пушистое. Оно трепетало от моего дыхания.

Я повернула голову и вдруг увидела еще одно маленькое перышко, застрявшее в складках кружевной занавески, окаймленной зелеными тяжелыми шторами.

Третье перо я обнаружила в хрустальной корзине, четвертое – на подсохшей красной розе, одной из пышного букета, подаренного кем-то из поклонниц моему мужу после спектакля.

Энергичным шагом я вошла в спальню, откинула покрывало, белое, стеганое, итальянское, и посчитала сложенные пирамидками все мои подушки. Их должно было быть шесть, а было только пять!

Значит, это все-таки я…


Я снова вернулась на диван. И когда же это произошло?

Голова моя работала на редкость ясно. Я знала, что наша память устроена таким образом, что в самых тяжелых, стрессовых случаях она может заблокировать какие-то моменты нашей жизни. Стереть – навсегда или на время.

Значит ли это, что я, которая все эти годы замужества вынашивала сценарии убийства мужа, все-таки привела приговор в исполнение? Интересно, и что же было последней каплей?

Я улыбнулась: должно быть, меня вывела из себя улыбка (точнее, приторная улыбочка) Сережи, обращенная ко мне в тот момент, когда я пообещала ему кабриолет. А может, то, с какой грубостью и даже жестокостью он взял меня там, в прихожей? Словно я была коза, а не утонченная женщина. По сути, меня изнасиловали.

Я смотрела на то место, где должен был стоять Сережа в тот момент, когда я выстрелила в него. Как он здесь оказался? Ведь когда я уезжала на дачу к Машке, Сережа спал. Вероятно, это были последние «кадры» того дня, сохранившиеся в моей памяти и связанные с мужем. А на самом деле я разбудила его, позвала в гостиную, он вошел, я подозвала его поближе, потом взяла с кресла подушку, прикрыла ею свой приготовленный заранее пистолет и выстрелила. Прямо в сердце.

Что было потом?

Я схватила эту же подушку и поспешила прикрыть рану на его груди, чтобы кровь не вытекла на паркет. Схватила труп за ноги и поволокла в гардеробную. Сколько раз я мысленно это проделывала! Мне почему-то казалось, что звук выстрела, пусть даже мой пистолет с глушителем, все же может быть услышан соседями. И вот на этот случай, если вдруг в мою дверь позвонят, я открою, притворюсь разбуженной и скажу, что ничего не слышала… И даже если мне не поверят и ворвутся в мою квартиру, то гостиная моя будет чистой, бескровной. Вот только пух… Да кто их вообще пустит в квартиру?!


Нет, нет, никто и ничего не услышал. Иначе меня бы давно арестовали. Так, а что было потом? Я, находясь в шоке, затолкала тело мужа в гардеробную комнату, в мягкость подолов платьев, прикрыв его ими. Вот откуда микрочастицы ткани, черный волос. Да это мой волос! А лепесток красной розы – розы осыпались, когда раздался выстрел или когда я тащила тело и слегка коснулась засохшего букета.

Я метнулась в гардеробную и почувствовала легкое головокружение, обнаружив примятость в ряду висящих на плечиках нарядов. В том самом месте, куда я, опять же мысленно, затолкала труп…

Раздвинув руками платья, я увидела гусиный пух, целое облачко, застрявшее в кружеве черного вечернего платья. Я прикоснулась пальцами к перьям и увидела, что они в одном месте бурые. Кровь?

Я не должна была оставить нигде кровь. Я должна была все вымыть.

Тщательно осмотрев гардеробную, я обнаружила кровь между желтыми плитками пола.

А чем я мыла полы? Тряпкой?

В кладовке я нашла ведро и принялась внимательно рассматривать его. И уже не удивилась, когда на белом пластике увидела размазанные бурые полосы. Да и тряпка для пола была новой! Совершенно новой! А где же старая?


Кажется, я сошла с ума.

А труп? Труп-то я куда дела?

По моему сценарию, я должна была вытащить его из квартиры и скинуть вниз, в овальную пасть лестничного пролета, куда сама же, в шутку, советовала строителям, делавшим ремонт этажом выше, выбрасывать мешки со старыми обоями и легким мусором. Кажется, кто-то из них даже послушался меня, потому что днем позже я собственными ушами слышала, как одна из моих соседок возмущалась тем, что строители мало того что шумят «своими дрелями и прочими ужасными машинами», так теперь еще и мусор выбрасывают в лестничный пролет, чтобы не тащить по лестнице с седьмого на первый этаж. Если я сбросила труп мужа вниз, то где была в это время наша консьержка Марина? Была глубокая ночь. Должно быть, она крепко спала. Да я же сама лично давала ей снотворное, она жаловалась на бессонницу.

Что же это получается? Я тщательно спланировала убийство, совершила его, избавилась от тела, сбросив его вниз, а после, уложив в машину и закопав в лесу в Лобанове, напрочь забыла?

Но когда это я успела побывать в Лобанове? Когда, если я сначала отправилась в Ковригино, а уж потом – в Улитино.

А что, если ни в каком Ковригине я не была, а все это выдумала, чтобы поморочить всем голову? Я уже и не знала, помнила я о том, что Машка переехала, или нет?

Я понюхала пистолет. Вроде бы ничем не пахнет. Разве что железом. И что с ним теперь делать? Странно вообще, что он по-прежнему находился в тайнике. Почему я его не выбросила?

Мысль моя полетела дальше, в Лобаново.

Итак, я отвезла труп на дачу. Взяла лопату и закопала в лесу, за садом. А фотографии? Я никогда прежде их не видела. Быть может, они выпали из кармана Сережиных брюк, джинсов? Но он же был в пижаме! Или нет… В такую жару он спал голый. Прекрасно-голый. Откуда эти фотографии? А… Должно быть, это не я его разбудила, а он посреди ночи вдруг решил мне устроить скандал, достал фотографии и швырнул мне в лицо, сказав, что все знает про меня и Юру. Но зачем бы он это сделал, если до этого спокойно спал? Может, я его спровоцировала?

Я достала коньяк, плеснула себе и выпила, закусив долькой лимона.

Потом бережно уложила рисунки моих идолов в футляр и спрятала в секретер.

Вот интересно, а что бы сказала по этому поводу Катя?

10

Я позвонила Кате около десяти часов вечера. Ну не могла я больше молчать, должна была признаться ей в своих кошмарах. Юре я пока ничего рассказывать не хотела – это могло бы повлиять на наши с ним отношения. А мне не хотелось, чтобы он меня жалел снова, теперь уже как раскаявшуюся убийцу.

Катя сказала, что ждет меня в «Цахесе».

Я приехала и нашла ее в кабинете, если так можно назвать крошечную комнатку позади кухни, где на письменном столе, скрестив кривые ножки в коричневых, с загнутыми носами, кожаных башмаках, сидела выполненная почти в человеческий рост кукла, изображавшая крошку Цахеса. Ручная работа! Подлое существо выглядело как живое. Ручки, ножки, одежда, волосы, даже проплешины на голове, не говоря уже о темных, внушающих ужас глазах. Катя на его фоне была просто сказочной красавицей.

На столе горела лампа, перед Катей стояла глиняная миска с маринованными грибами с луком, трехлитровая, наполовину опорожненная банка с солеными огурцами, а на вытянутом рыбообразном фарфоровом блюде были разложены ломти жирной селедки в кружках лимона.

– Ты не боишься, милая, что у тебя на ушах выступит соль?

– Нет, не боюсь. Знаешь, я теперь вообще уже ничего не боюсь, – сказала она как-то очень уж философски, явно рассчитывая, что я задам ей следующий, по логике, вопрос.

– Что-нибудь случилось?

– Да, я призналась Трушину, что беременна от него.

– И? – Я затаила дыхание, в душе желая, чтобы Трушин струхнул, испугался ответственности и исчез из жизни Кати навсегда. Я мысленно уже нянчила нашего маленького с Катей сыночка (или дочку). Хотя, с другой стороны, я искренне хотела Кате счастья, хорошего мужа, семьи.

– Он ужасно обрадовался, сказал, что хочет, чтобы мы создали семью. Словом, он, вообще не раздумывая, находясь в каком-то эйфорическом настроении, сделал мне предложение. Кольца, говорит, у меня нет, я же ничего не знал.

– Он любит тебя?

– Понимаешь, мы взрослые люди. Возможно, он приберег эту самую любовь, вернее, признание в любви, на другой, более подходящий момент. Говорю же, он был сильно возбужден, можно даже сказать, что был не в себе!

– А ты, ты-то согласилась, я надеюсь?

– Представь себе – да! Подумала, ну кто еще польстится на меня с такой-то рожей!

– Валя хороший, ты знаешь, вы будете отличной парой. Думаю даже, что вас с ним тогда судьба свела.


А мысль моя, забывшись, копнула глубже события той ночи и выдала мне, как светящуюся в ночи яркую надпись на витрине: пока твоя лучшая подруга делала ребенка, ты убивала своего мужа.

Я улыбнулась своим мыслям и счастливому виду Кати.

– И что теперь будет? – зачем-то спросила я. Понятно же, что этот вопрос я задала себе. Как хотелось мне поговорить с Катей о моих делах и страданиях, подозрениях и страхах. Но время было не подходящее. Катя, поглощая солености, мечтала о ребенке, представляла себе свое будущее с Валей Трушиным.

– Ты хотела со мной поговорить? Что-нибудь случилось? – К счастью, она сама обозначила тему разговора.

– Да, тело Голта было переломано, его сбросили откуда-то сверху. – Я принялась рассказывать ей о своих встречах с Мишиным, со свидетелями, делилась впечатлениями.

– Не уверена, что убийцу найдут, – покачала она головой, и в ее голосе я услышала искреннее сочувствие и отчаяние. – Но искать надо. Убийца явно не дружит с головой. И вполне вероятно – это женщина.


Мне позвонили. Светлана Петровна. Интересно.

– Слушаю вас, Светлана Петровна.

– Вы, Наталия Андреевна, просили сообщать вам, если мне что-то станет известно или же если я замечу что-то странное. Так вот, в магазине женщины говорили, что какая-то необыкновенная роза появилась у Нади Перовой. Ее соседка, Мира Штейн, зашла к ней за сахаром, ей не хватило на варенье из клубники, смотрит, а прямо под окном Перовой роза засыхает. Она бы, может, и не обратила внимания, да только роза-то необыкновенная, махровая, полная лепестков, у Перовой не было такой. Да и купить она ее тоже не могла – она стоит чуть ли не полторы тысячи рублей, ей муж не разрешит.

– Какого цвета? – спросила я, пока еще не особо-то понимая, что в этой истории может быть полезного для меня лично. Конечно, любая женщина могла бы зайти ко мне в сад и выкопать розу, ворота-то были распахнуты. Но вряд ли этот человек убил Сережу.

– Нежно-розового.

– И?

– Перова вроде бы сказала, что ей сестра из Самары привезла. Но все это глупости, одна женщина, которая хорошо знает семью Перовых, сказала, что сестра Надежды – алкоголичка, и если бы и привезла, то бутылку, но правдоподобнее всего, если бы она приехала – денег в долг у Димы, Надиного мужа, попросить. Вроде бы мелочь, да? Подумаешь, роза. Но я сразу заподозрила неладное. Словом, я отправилась к Перовой, но не для того, чтобы на розу посмотреть, а попросить ее помочь мне с уборкой дома, мол, хозяева приезжают, работы много, мне не управиться. Надю иногда приглашают в богатые дома прибраться, все знают, что она очень хорошо разбирает серванты, горки, что идеально моет и расставляет сервизы, хрусталь… Ну, я пришла к ней, слово за слово, мы поговорили, и я незаметно так подошла к тому месту, где должна быть, по словам Миры, роза. Наталия Андреевна – это ваша роза. «Девид Остин», розовая. Я бы даже сказала, наша роза. У меня прямо сердце оборвалось, когда я увидела, что она посадила ее, даже не сорвав цветов. Она же ничего не понимает. Думаю, ей просто было жалко обрывать цвет.

– Светлана Петровна, розу мог выкопать кто угодно, – начала я, но моя садовница меня мягко перебила.

– И тут я слышу шум. Вижу, идет по двору, надев на плечи ремни новенькой бензиновой газонокосилки, Виктор. Собственной персоной.

– И что?

– Так газонокосилка, вернее, триммер фирмы «Штиль»! Мы ее называем еще «штилька», это очень дорогая вещь, самая скромная стоит около двадцати пяти тысяч рублей! Откуда у Перовых такие деньги? Он, Виктор, работает на одного местного фермера, Полушкина, получает гроши, фермер этот в прошлом году чуть ли не обанкротился, столько кредитов понабрал… Надя дома хозяйством занимается, у нее две коровы, поросята, кур бройлерных выращивает на продажу… Они трудно живут… А тут вдруг – «штилька»! На мой взгляд – это странно.


На второй линии появился Мишин. Я тяжело вздохнула. Он потребовал у меня ключи от гаража, сказал, что ему просто необходимо обследовать мою «больную» машину. Что это все значило? Неужели он подозревает меня? Что ж, они профессионалы. Могли и нарыть чего о нас с Юрой. К тому же в его распоряжении оставались фотографии, на которых я была с Юрой, а не с мужем. Конечно, фото крайне неудачные для лиц заинтересованных, которые и занимались слежкой, чтобы уличить меня в измене. Это был как раз такой случай, когда в дело включился душка-непрофессионал, дилетант, и сфотографировал лишь спину моего любовника, чем, по сути, спас меня.

Юра… А может, это не я, а он убил Сережу?

Я назначила Мишину встречу возле моего дома через час и продолжила свой разговор со Светланой Петровной. Поначалу ее рассказ о моей украденной английской розе не заинтересовал меня, однако после того, как она рассказала о покупке Перовыми дорогой газонокосилки, мне показалось это интересным.

Мы договорились с ней встретиться в десять утра следующего дня в Лобанове.

Катя следила за мной во время разговора.

– Что им всем нужно от тебя? – спросила она, выуживая из банки огурчик и аппетитно хрустя им.

– У Светланы Петровны на самом деле есть мозги, она подозревает, что один из местных жителей может быть причастен к ограблению дома…

Я рассказала ей историю приобретения Перовыми газонокосилки.

– На мой взгляд, это тоже интересно. Может, он продал украденное с твоей дачи и купил эту чертову газонокосилку. Знаешь, вот всегда, когда бедный человек вдруг обогащается, – жди подвоха, обмана, мошенничества. А Мишину чего понадобилось? Заинтересовался твоей машиной?

– Да, той… – Я чуть было не ляпнула «которой пользуется твой Юра». Вот так люди и выдают себя! – Той, что я никак не отремонтирую. Там нужно диагностику сделать и все такое.

Я, чтобы переменить тему, запустила пальцы в банку и достала ароматный соленый огурчик. Откусила и восхитилась его вкусом.

– Катя, только ты умеешь так солить огурцы!

– Ты не представляешь, сколько там вишневых и смородиновых листьев!

– Как же – знаю, ты же мою смородину обрывала. И вишню тоже.

Вот и переменили тему. Однако надо знать Катю.

– Что, тоже на огурчики потянуло? – Она посмотрела мне в глаза, словно могла прочесть в них зашифрованный текст моих мыслей.

– Ты о чем? – похолодела я. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы Катя узнала о моих отношениях с ее племянником сейчас, когда и так все запутано и страшно, когда я сама себя подозреваю в убийстве мужа.

– Не о чем, а о ком. Вадим Сажин – ты же ночевала с ним, как я понимаю, в одной постели. Там, у Машки на даче!

Да, я давно ждала этого вопроса: было – не было?

Конечно, было! Вадик был нежен, говорил о любви, и вообще ночь была прекрасна. Единственно, что омрачало, – это чувство, что я изменяю Юре. Но, с другой стороны, Юра никогда не мог бы стать моим мужем (в отличие от Вадима, за которого я наверняка выйду замуж), поскольку он совсем еще молод и ему нужны дети. Да и вообще, его любовь ко мне – явление временное… Так я думала время от времени. Хотя на самом деле мне, конечно, очень хотелось просыпаться с ним каждое утро.

Измена. Что такое измена? Вот я, к примеру, не считала, что изменяю Сереже. Просто в последние годы мы жили как бы параллельными жизнями и практически не пересекались. Разве что недавно пересеклись в прихожей, буквально за несколько часов до его смерти. Все измерения, окружавшие нас, содрогнулись, как вся мебель в прихожей, где мой муж меня поимел, как козу. Или как овцу. Не важно. Где совершил предоплату за обещанный ему кабриолет. И эти самые измерения изменили направление одной из наших с Сережей параллельных жизненных линий, заставив их пересечься. Какая гадость!


Да если разобраться, это я с Сережей изменяла влюбленному в меня Юрочке. И вообще, любовь моя к Сереже – это чувства совершенно из другой плоскости, это другое. Мне кажется, думая об этом, я, забывшись, даже руками замахала!

– Чего руками-то машешь? Было?

– Ну и что? Считаешь, что я не должна была?

– Ната, ты отлично знаешь мое мнение о Вадиме Сажине. Это мужчина, который мог бы стать тебе отличным мужем! Он – замечательный, любит тебя. Не бедный, что немаловажно, у него есть изобретения, разные там гранты и все такое, у него просто золотые мозги, но разве дело в деньгах? Твоих денег хватит вам на несколько жизней. Или ты думаешь, что он будет комплексовать, что ты богата?

– Не знаю, мы с ним не говорим на такие темы. Но его мозги, ты правильно сказала, дорогого стоят.


«Может, когда-нибудь мы уедем далеко-далеко». – Мысль моя помчалась, полетела в Германию, где, я знала, Вадима давно ждали, где обещали горы золотые (большие деньги, дом, возможность работать в собственной лаборатории плюс лекции в университете).

– Как было бы здорово, если бы и ты тоже тогда, в ту ночь, забеременела, как я! – воскликнула Катя, счастливо потягиваясь. Она в ту минуту была необычайно красива, нежна. Вот что делает с женщиной материнство!

– Ладно, Катя, мне пора. У меня встреча с Мишиным, знаешь.

– На улице уже темно. Поезжай вместе с Юрой, я его сейчас позову. И подменю, хоть подвигаюсь.

– Так я же на машине, чего бояться-то темноты?

– Я беспокоюсь за тебя.

– Ладно, зови своего Юру.

Я не стала отказываться, потому что надо было с ним поговорить о машине. Мне было так тревожно, что даже живот разболелся.

Юра был на своем рабочем месте, за барной стойкой, стоило Кате заменить его, как он влетел в кабинет и набросился на меня, обнял.

– Я так рад тебя видеть! – сказал он, целуя мое ухо.

– Юрочка, у нас проблемы.

По дороге я объяснила ему, чего хочет от меня Мишин.

– Подумаешь, это никакая не проблема, – сказал Юра. В этот вечер он вызвался быть моим шофером. – Мы же часто вместе куда-нибудь выезжаем – ты, я и Катя. И на той машине тоже ездили в Лобаново, ты же знаешь. И что особенного, если на руле окажутся отпечатки моих пальцев? Чего ты себя накручиваешь?


Он был молод, немного беспечен и полон жизненной энергии. И, конечно же, он не изводил себя мыслями о жизни в тюрьме, как я, с ужасом представляя себе последствия того, что я натворила.

Вот только я совершенно не помнила, как мы с Сережей добрались до Лобанова. Как не помнила и того, где я выстрелила в него, а что, если в лесу? Но тогда почему же все тело переломано?

– Ты чего замолчала?

Машина остановилась на тихой улочке неподалеку от Петровского бульвара. Юра принялся меня целовать, долго и мучительно.

И я не выдержала.

– Юра? Постой, пусти меня… – Я высвободилась из его сильных рук. Рискуя потерять любовника, а может, и друга, близкого человека в его лице, я сказала: – Мне кажется, что это я убила Сережу.

Он не отпрянул от меня, его руки гладили мои колени. Он словно не слышал меня.

– Юра!

– Да хоть бы и так! – Он поцеловал меня долгим поцелуем в губы. Мы с ним чуть не задохнулись.

– В смысле? Может, ты не понял?

– Говорю, что меня это еще больше заводит…

– Ты не удивлен?

– А чему тут удивляться? – Он, наконец, отпрянул от меня, откинулся на спинку сиденья. Я даже сквозь темноту смогла разглядеть розовость его нежных щек. – Удивительно, что ты так долго тянула с этим.

Я была в шоке. Неужели Катя рассказывала ему о моих планах и желаниях?

– Юра, я не шучу.

– Надеюсь, ты сделала все правильно и чисто.

Он прямо на моих глазах становился чуть ли не моим сообщником!

– Но я ничего не помню… Поэтому не могу сказать, я это сделала или нет. Но в квартире повсюду кровь, какие-то детали, указывающие на то, что его застрелила я. Вот только дуло пистолета, ты же помнишь этот мой пистолет… Так вот, от него не пахнет ничем. Только металлом. Ни гарью, ничем…

Если бы я не торопилась на встречу с Мишиным, мы бы еще часа два рассуждали об убийстве, о том, как и при каких обстоятельствах я могла его совершить.

– Потом поговорим, – сказала я Юре, мягко отталкивая его от себя и в душе радуясь тому, что это мое полупризнание в совершенном преступлении нисколько не отвратило его от меня, а даже наоборот.


– Знакомьтесь, это Юра – племянник моей подруги Кати, вы с ней знакомы, – представила я Мишину Юру.

Вечер был напоен свежестью, летняя жара осталась позади. Самое время прогулок по ночной Москве. А мы подошли к моему гаражу, расположенному в нескольких метрах от дома, и собирались продолжать расследование убийства моего мужа.

Я достала ключи, начала открывать гараж, но Юра, забывшись и воспринимая меня исключительно как свою любовницу, женщину, которой нужно помогать всегда и во всем, взялся помочь и быстро открыл ворота. У меня еще промелькнула мысль, что теперь отпечатки его пальцев будут и на ключах, и на замке и вообще – повсюду! И пусть потом Мишин не верит, что Юра – это часть нашей с Катей жизни и что тот факт, что его следы обнаружат и в машине, явление нормальное, и его никак не свяжут с убийством Сережи.

Юра распахнул ворота – гараж был пуст.

Волосы на моей голове зашевелились. Я смотрела в черный прямоугольник пустого гаража и не могла ничего сказать. Шок? Потрясение? Была бы Катя – выругалась бы и правильно сделала бы!

Юра тоже оторопел. Стоял и смотрел, словно не веря своим глазам.

– Ничего не понимаю, – начал он, и я успела незаметно для Мишина коснуться пальцами его руки, чтобы не позволить ему сказать лишнего. Он наверняка хотел сказать: «Ничего не понимаю, я же сам лично ставил ее в гараж!»

– Где машина-то? – Он повернулся ко мне. Я растерянно хлопала ресницами.

– Вот, собственно, и все, – сказал Мишин. – Теперь мы хотя бы можем предположить, на какой машине ваш муж, Наталия Андреевна, добрался до Лобанова. «Фольксваген Туарег», если я не ошибаюсь?

– А может, он не сам поехал, а на машине отвезли его труп? – заметил посвященный в подробности расследования (буквально за полчаса до встречи со следователем) Юра. – Вы же сами рассказали Наташе, Наталии Андреевне, что тело Голта переломано, что его сбросили с высоты. Это произошло уж точно не в Лобанове.


И тут он, вероятно догадавшись, что толкает меня в пропасть, говоря как будто бы очевидные вещи, тем самым вредит мне, возможной убийце, запнулся. Думаю, что в тот момент он больше всего боялся одного – моего гнева! С другой стороны, он, человек, которому я почти призналась в убийстве, все-таки в душе не поверил в это, поэтому и не смог притормозить в своих высказываниях, просто не успел осознать, что для меня после его слов ночной московский воздух наполняется вонью тюремной камеры.

– Можно ключи?

Я отдала Мишину ключи. Он сказал, что вызовет рано утром группу, чтобы обследовали гараж.

Я понимала его – он надеялся найти там следы преступника. Быть может, он допросил бы меня прямо там, возле гаража, но поздний час и усталость всех присутствующих заставили его отложить разговор до утра.

– Вы бы лучше осмотрели квартиру Лизы Воронковой. – Я сказала это скорее от досады, чем руководствуясь здравым смыслом. – У нее и пистолет есть, и розы засохшие повсюду стоят, вы же сами говорили о лепестках в волосах Сережи… И вообще, она шизофреничка, могла и пристрелить в порыве чувств…

– Мы уже делали в ее квартире обыск, отдали пистолет на экспертизу… Поживем – увидим, замешана она в преступлении или нет… – задумчиво проговорил Мишин.


Мы распрощались. Мишин уехал, а Юра проводил меня до дома.

– Юра, я хочу остаться одна, – сказала я.

– Что не так?

– Все.

Он сделал движение, чтобы обнять меня, но я отвернулась, и он понял. Все понял.

– Но здесь же никого нет. И ночь.

– Мы с тобой договаривались. Юра, быть может, ты не понял, что происходит, так я тебе объясню…

– Не надо. Не люблю, когда ты разговариваешь таким тоном. Никого ты не убивала. Это просто нервы.

– Хорошо. Тогда пойдем со мной.

Сбитый с толку, он покорно вошел со мной в подъезд. Консьержка Марина, сорокалетняя одинокая женщина, крепко спала на своем рабочем месте за стеклянной перегородкой. Спина ее была откинута на спинку высокого кресла, чем-то напоминающего трон, голова повернута набок, рот полуоткрыт (видно было даже розовый язык!), а руки с неоконченным вязаньем покоились на столе, рядом со стаканом с остатками чая.

Перед нами был овальный холл, выложенный желтой плиткой. Я задрала голову.

– Если убила я, то тело сбросила бы вниз. Вот сюда. Не думаю, что я заворачивала бы труп в одеяло, как это делают в кино. Просто обмотала бы голову полотенцем, чтобы при падении не было брызг крови. Я не медик, а потому не знаю, были бы они после наступления смерти или нет. Думаю, да, в сосудах-то кровь была.


Я медленно повернула голову. Юра смотрел на меня странным, молчаливым взглядом.

Я говорила шепотом, не желая будить сладко спящую и слегка похрапывающую Марину.

– Давно хотела проверить. – Я подошла к тому месту в самом центре овального пространства пола, куда, по моим подсчетам, должно было упасть тело, достала носовой платочек из сумки, присела и провела пальцем, обернутым платком, вдоль швов между плитками пола.

Поднялась, посмотрела на платок. На нем были красновато-бурые полосы.

– Видишь? Это кровь. – Я с трудом сглотнула слюну, так все пересохло в горле от волнения.

Я убийца! Убийца!


– Но как ты могла это сделать, – Юра шептал мне в самое ухо, – если ты в это время находилась в Улитине?

– А как я докажу всем, что сначала поехала вообще в Ковригино? Кто мне поверит?

– Пойдем отсюда. Она может проснуться в любую минуту… – Юра взял меня за руку, и мы с ним поднялись на один лестничный пролет. – Может, ты пустишь меня к себе?

– Нет-нет… приму снотворное и усну. А ты иди, Юра. Ну и подумай на досуге, нужна ли я тебе…

Он бросился ко мне, но я его оттолкнула.

– Ладно, спокойной ночи, Наташа. И знай – я тебя люблю и всегда буду любить.

Он ушел, я поднялась к себе на шестой этаж (лифтом воспользоваться не рискнула, чтобы не будить Марину), и едва открыла квартиру, как раздался телефонный звонок. Звонил домашний телефон.

– Алло? – напряглась я, в душе боясь только одного – что я услышу голос моего покойного мужа.

– Наташа? Это я. Узнаете меня?

– Александр Борисович? – Я посмотрела на телефон, часы показывали половину первого ночи.

– Я здесь, возле вашего дома. Вы позволите мне подняться к вам?

11

В ожидании Воронкова я спрашивала себя, видел ли мой неожиданный ночной гость Юру, с которым мы прощались возле подъезда моего дома. Догадался ли, что мы с ним – люди не чужие, мягко говоря?

Конечно, половина первого ночи – не самое подходящее время для визита малознакомого мужчины. Но кто сказал, что он не дожидался меня все то время, что мы с Юрой провели в обществе Мишина в моем гараже? Наверняка приехал раньше, справился у консьержки, дома ли я, и когда узнал, что меня нет, вернулся в свою машину и стал дожидаться моего возвращения. Что ж, не самый худший способ узнать больше о женщине. Если она возвращается поздно ночью домой, то есть шанс увидеть, кто же девушку провожает, танцует, любит.

Я оставила дверь полуоткрытой, разулась, с облегчением скинув туфли на каблуках, прошла на кухню и включила чайник.

– Можно? – услышала я и вышла к гостю.


На этот раз поверх рубашки на Воронкове был белый летний элегантный пиджак. Он смотрел на меня так, словно хотел рассмотреть буквально все, начиная от моей прически и заканчивая розовыми пятками.

– Проходите, Александр Борисович, – сжалилась я над ним, взяла его за руку и провела в гостиную, усадила за стол. – Чай будем пить?

– Б-б-удем, – запинаясь, ответил Воронков, усаживаясь. – Какая нарядная у вас, Наталия, квартира! Просто чудесная!

Мы вели себя с ним так, словно ничего-то особенного в моей жизни не случилось, словно мой муж уже давно был похоронен и благополучно забыт. А ведь мне все эти хлопоты еще предстояли, и любой человек, знающий о моем горе, должен был помнить об этом и уж точно не вламываться ко мне в гости в эти траурные дни, да еще и в половине первого ночи.

– Что-нибудь случилось? – спросила я, складывая в заварочный чай листочки мяты, растущей в цветочном горшке на подоконнике.

– Случилось. – Он кивнул. – Весь день думаю о вас. Прямо с ума схожу.

– Что так? – вяло кокетничала я.

– Так хотел вас увидеть, так хотел, что приехал вот. Вы уж простите меня. Все понимаю, ну все, что вы мужа потеряли, что вам сейчас не до меня, да и поздно. Но приехал.

Он привстал, поймал мою руку, пахнущую мятой, и прижался к ней горячими губами. Меня как током стукнуло. Так странно.

Получается, что я ему сильно понравилась. Да уж, веселый у меня выдался денек. Не успела с одним любовником проститься, другой мужчина напрашивается на эту же роль. Что бы это значило?

– Сейчас будем пить чай. – Я заварила чай и пошла на кухню хлопотать, искать, что бы предложить к чаю. Хотя на самом деле я просто не знала, как себя вести с гостем. Будь на его месте Вадим или Юра, я была бы спокойна, уверена в себе. Но в присутствии этого совершенно чужого, но, надо признаться, симпатичного мне мужчины я чувствовала себя не в своей тарелке.

Вернувшись в гостиную, я обнаружила, что Воронкова нет. Я поискала его в ванной комнате, в туалете. Подойдя к окну, увидела, как он быстрым шагом направляется к большой черной машине, садится в нее и уезжает.

Испугался. Пожалел, что приехал.

И тут я, уже в гостиной, увидела на столе, напротив того места, где он сидел, розовый футляр. Открыв его, я застонала при виде невероятно красивой вещицы. Это была вторая часть кораллового комплекта – уникальный, роскошный розовый с золотом браслет, а о первой (серьги с розовым кораллом, изображающим маленькие женские головки) я в суматохе дня и вовсе забыла!

– Что ж, спасибо, – сказала я в окно.


Казалось бы, день уже исчерпал себя на события. Однако меня поджидал еще один сюрприз.

Звонок раздался, когда я выходила из душа в наброшенном на плечи махровом халате и с тюрбаном из полотенца на голове.

Звонили в дверь!

Воронков? Не дай боже он увидит меня в таком виде!

Я приблизилась к своим двойным дверям, открыла одну и взглянула в глазок наружной двери. Вадик!

Я распахнула дверь.

Вадим Сажин стоял с виноватым видом, прижимая к груди букет красных роз.

– Ната, милая, все знаю, не должен был приходить, уже поздно и вообще – у тебя горе, скоро похороны. Но кто знал, что так все получится? Что когда мы будем с тобой, твой муж…

Я втащила его в квартиру и заперлась на все замки.

– Проходи! – Я почему-то обрадовалась его приходу. Вот уж при Вадике я могла ходить не только в халате, но и без него. Совершенно его не стеснялась. Знала, что он любит во мне все. Но особенно, конечно, грудь.

Пока он, воспитанный человек, разувался в прихожей, я спрятала свои кораллы в ящик туалетного столика.

В сознании вспыхнула фраза, осветившая жутким, навевающим панику, светом фразу: «Пока твоя лучшая подруга делала ребенка, ты убивала своего мужа». Интересное дело, но ведь и я занималась примерно тем же самым, с той разницей, что пока еще не была беременна. Мы были с ней в одном и том же доме в Улитине со своими любовниками, и я никак не могла быть в Лобанове и копать могилу в лесу.

Или же я все это проделала до поездки в Улитино? Пристрелила Сережу сразу же после того, как мы с ним пожелали друг другу спокойной ночи? А может, я и не желала ему спокойной ночи, может, меня тошнило от одной мысли, что меня используют и что ему от меня нужны только деньги? Быть может, нервы мои не выдержали и я выдала ему все, что думаю по этому поводу? Быть может, он и не ложился спать (хотя картинка «Сережа в постели, залитой лунным светом» так и стояла у меня перед глазами), а просто собирался или уже лег, но ненадолго, потому что его разбудили, к примеру, та же Юдина, а он, обманув меня, что его срочно вызывают на какую-то съемку, попытался уйти из дома? И тогда я не выдержала, достала пистолет и выстрелила в него?

Как же это страшно – ничего не помнить. Спасибо, конечно, памяти, быть может, она спасет меня от решетки, поскольку пока что веду себя как совершенно невиновный человек. Но что будет со мной позже, когда воспоминания повалятся на меня каменным градом страхов и кошмаров?

– Знаешь, – волнуясь, говорил между тем Вадик, ходя за мной по квартире, – поначалу я думал, что тебя нужно оставить в покое, ведь у тебя такое горе, но потом вдруг понял, что ты, быть может, нуждаешься в поддержке… Я бы мог, конечно, позвонить тебе и предупредить о своем приходе или просто спросить, нужен я тебе сейчас или нет. Но я подумал, что в момент, когда я буду звонить тебе, ты можешь быть не одна и тебе неудобно будет говорить со мной, словом, я запутался, но что-то подсказывало мне, что я должен, должен встретиться с тобой. К тому же то, что произошло между нами…

Я остановилась, он налетел на меня и, не справившись со своими чувствами, обнял меня, судорожно прижался ко мне.

– Господи, Наташа, если бы ты только знала, как я люблю тебя… Я постоянно думаю о тебе, а уж после того, что случилось с нами в Улитине, и вовсе не нахожу себе места… Я знаю, дорогая моя, милая, что должен сказать тебе что-то очень важное, и я сейчас скажу тебе…

Губы его нашли мои губы, и он буквально впился в них долгим, жадным поцелуем. И кто бы мог знать, какие страсти бушуют в этом с виду спокойном и скромном мужчине!

Я вспомнила Юру, его поцелуи и спросила себя, что это происходит со мной или с моими любовниками, с мужчинами, которые влюблены в меня, они словно сговорились любить меня, говорить мне о любви, желать меня. Как странно, как удивительно все это… Вот и Воронков приехал, попытался выразить свои чувства ко мне. Значит ли это, что я привлекательна для него как женщина? А иначе зачем бы он приехал? Возможно, при нашей встрече в его антикварной лавке он испытал ко мне влечение и, сжигаемый страстью, прикатил глубокой ночью в надежде, что я пойму его и отвечу на его чувство?


– Вадик, сядь, надо поговорить… – Я усадила его, дрожащего, на диван, взяла его лицо в свои ладони, нежно поцеловала его. – Скажи, когда я приехала туда, в Улитино, и когда мы уединились с тобой, какой я была? Быть может, тебе показалось, что я какая-то не такая, что нервная, что у меня истерика, может, я разговаривала во сне?

– Ты была прекрасна. – Он опустил голову и зарылся головой в мои колени. – Думаю, что это была самая счастливая ночь в моей жизни.

Как же важно для мужчины получить желаемую женщину! Возможно, это вообще самое главное.

– Вадик, мне кажется, что это я убила Сережу.

Он поднял голову, нахмурил брови.

– Не говори глупостей! Ты что?!

– Ты можешь меня выслушать?

– Конечно! – Он крепко обнял меня. – Наташа, дорогая, мне ты можешь рассказать все! И что бы ты ни сделала, я всегда буду защищать тебя.

Я рассказала ему о своих подозрениях: пух, замытая кровь на плитках пола в подъезде, все-все! Даже о том, что произошло между мной и Сережей в прихожей, рассказала, чтобы объяснить мотив убийства, представив это как последнюю каплю моего терпения. Пусть, решила я, он, Вадик, остынет, представляя меня в объятьях мужа, пусть даже разлюбит меня.

– Принеси пистолет. – Он, наконец, пришел в себя, его мозги, на время покинувшие голову, вернулись на место, и он стал прежним уравновешенным и умным Вадимом Сажиным.

Я принесла не только пистолет, но и тонкие резиновые хирургические перчатки, целая коробка которых всегда была на кухне под рукой. Вадик кивнул, надел перчатки и взял пистолет в руки. Понюхал.

– Из этого пистолета не стреляли, – сказал он уверенно. – Это точно.

– А пух? Я не нашла одной подушки. Их должно было быть шесть, а на кровати – только пять. Одна исчезла. Как ты это можешь объяснить?

– У кого-нибудь есть еще ключи от твоей квартиры?

– Есть. У Кати. Квартира на сигнализации, но она может открыть ее, она знает как. Но не думаешь же ты, что Сережу убила Катя?

– Как она могла убить, если была с нами, в Улитине? К тому же она приехала гораздо раньше тебя! Может, это ее племянник?

– С чего бы это? – вспыхнула я. Вот сейчас выяснится, что Вадику что-то известно о моем любовнике.

– Да нет, это я так, гипотетически, он мог бы взять ключи и все такое. Правда, у него мотива нет. Но и алиби, я думаю, тоже.

Алиби Юры? Думаю, что он допоздна был в «Цахесе», как обычно, а потом пошел домой. Живет он один, вряд ли найдутся свидетели того, где он находился в момент убийства Голта. Что же касается мотива, то вот мотив-то как раз у него и был. Да и вообще, у него одного (кроме меня, конечно) и был настоящий мотив: ревность и желание устранить соперника!

– Мне ничего не известно о его алиби, и спросить его о том, что он делал в ночь убийства, я тоже, как ты понимаешь, не могу. Все-таки он племянник Кати. Катя никогда не простит мне этого подозрения.

– Но если в твоей квартире ты обнаружила реальные улики, указывающие на то, что убийство произошло именно здесь, то кто-то сюда проник… Или же ты сама себе все это придумала. От страха, паникуя. Пойдем, ты покажешь мне все, что увидела здесь. Или ты все помыла?

– Да я помыла. Я испугалась. Но я точно видела своими собственными глазами этот пух повсюду! Даже в гардеробной, в складках платья, и этот пух был бурый от крови.

– Ты могла сама себе все это придумать, – сказал Вадим. – Тебе показалось. Знаешь, как это бывает, когда боишься что-то увидеть и твое зрение, как оборотень, колдует и выдает тебе твой кошмар, как картинку.

– Вадик, но я же не сумасшедшая.

– Хорошо. Тогда давай по порядку. Предположим, ты его убила до того, как приехала в Улитино. Да, ты права, в Ковригине тебя никто не видел, и доказать, что ты там была, а это больше чем в ста тридцати километрах от Улитина, ты не можешь. Пусть. Да. Ты убила своего мужа, сначала в панике затолкала труп в кладовку.

– В гардеробную, – зачем-то поправила я его.

– Хорошо, в гардеробную. Должно быть, ты сделала это, чтобы немного прийти в себя и обдумать, что же делать дальше. Ты предполагаешь, что сбросила тело вниз, с шестого этажа. Ты вообще-то понимаешь, что будет довольно шумно! Где была ваша консьержка? Думаешь, она бы не проснулась?

– Как – не проснулась! Конечно же, проснулась!

– Тогда, чтобы узнать, действительно ли ты убила мужа, тебе нужно просто расспросить ее, где она была в ту ночь. И все! И если выяснится, что она была на месте, то есть в двух метрах от того места, куда должен был упасть труп, значит, ты все это сама себе придумала! Или же тебе все это приснилось.

– Действительно. Как все просто. Как ты думаешь, если я сейчас прямо спущусь к ней и спрошу у нее, чтобы все узнать и потом уже спокойно спать?

– А ваша консьержка не спит ночью?

– Не должна.

– Она что, одна работает, раз ты говоришь о ней так, как если бы не было других?

– Представь себе – да! Она практически живет в своей кабинке. У нее там, за спиной, есть кладовка, где она оборудовала себе спальное место и где спит глубокой ночью, вот как сейчас. В случае если кто из жильцов припозднится, на двери есть специальный звонок, который будит ее. Дело в том, что Марина набрала себе кредитов, и ей очень нужны деньги. Она обратилась с просьбой к нашему председателю кооператива, чтобы тот уговорил жильцов пойти ей навстречу и дать ей возможность работать круглосуточно, то есть одной вместе троих или двоих. Женщина она хорошая, непьющая, приветливая, жильцы ее уважают. Словом, все согласились, но с условием, что она ночью будет просыпаться по звонку, чтобы впускать жильцов. Ну а поскольку в нашем доме живут добропорядочные люди, да и молодежи мало, то есть редко кто возвращается домой поздно, все согласились.

– Хочешь сказать, что ты, находясь в сомнамбулическом состоянии, так скажем, сбросила труп мужа вниз, уверенная в том, что твоя Марина не проснется? Она всегда ночью спит в кладовке?

– Нет, иногда она засыпает прямо за конторкой, с вязаньем в руках… Кстати говоря, вязание – тоже ее бизнес. Она смотрит телевизор, вяжет, в кладовке варит себе еду, словом, живет.

– Думаешь, удобно будет спуститься сейчас вниз и расспросить ее?

– Конечно. Тем более что она очень уважала Голта, всегда гордилась тем, что он живет в подъезде, где она работает. Мы же представим наш визит и вопросы как часть расследования. Попросим ее помочь нам.

Марины в конторке не было. На столике в свете лампы лежало ее вязанье, на которое я обратила внимание, когда мы были здесь не так давно с Юрой. Значит, Марина спала у себя в кладовке. Я прошла туда через застекленную конторку, постучала в дверь. Усмехнулась своим мыслям, представив себе, что смотрю кино с подобным сюжетом. Вот там бы за дверью непременно лежал труп консьержки. Но то фильм, а это – реальность.

Марина сладко похрапывала в своей узкой кроватке, укрытая одеяльцем в ромашках. Кладовка была чистенькая, уютная и освещалась льющимся снаружи светом мощного уличного фонаря.

Я подошла и тронула Марину за руку. Она не сразу проснулась. Я же чувствовала себя почему-то виноватой.

– Что? Что случилось? – Она резко поднялась, ее припухшее лицо оказалось совсем молодым без косметики. А ведь ей было, кажется, под сорок.

– Нет-нет, все в порядке.

– Я сейчас. Выйти хотите?

– Нет, у нас к тебе, Марина, вопрос.

Вадим стоял за дверью, я знала, и слышал все, что происходило в кладовке.

– Да, слушаю. Да вы садитесь! – Она показала на стоящий в изголовье стул, на котором была аккуратно сложена ее одежда.

– Марина, ты знаешь, какая трагедия случилась в нашей семье.

– Да, знаю. Я очень любила Сергея Яковлевича, какой был талантище!

– Понимаешь, идет следствие, но пока что никаких результатов. Я сама тоже пытаюсь что-то вспомнить, с кем-то поговорить, чтобы выяснить, что происходило с мужем в последние дни его жизни. И вот сегодня не могла уснуть, все думала, думала… Скажи мне, пожалуйста, ты не видела его, скажем, ночью четырнадцатого июня выходящим из дома?

– Четырнадцатого? – Она бросила на меня удивленный взгляд. – Это тогда, когда он пропал?

– Да.

– В котором часу?

– Приблизительно между десятью часами ночи и полночью.

– Вы серьезно? – На лице ее появилась кривая улыбка, словно ее парализовало.

– Да, а что?

– Но именно в это время меня здесь не было. И вы, Наталия Андреевна, это прекрасно знаете! – Она перешла на шепот. – Или вы все забыли?

– Что именно?

Она, немного покряхтывая и держась за спину, поднялась, оказавшись в смешной детской пижаме в розовых слониках, включила свет, машинально задернув шторы на единственном узком окне, открыла ящик прикроватной тумбочки, достала кошелек.

– Вот, ваши десять тысяч рублей! – Она смотрела на меня теперь уже испуганно, как смотрят, вероятно, на людей, которые сходят с ума прямо на твоих глазах. Медленно, но верно.

– Какие еще десять тысяч? О чем ты?

– Вы же сами позвонили мне примерно около одиннадцати ночи, как раз четырнадцатого числа, и сказали, что у вас для меня есть работенка.

– Что, вот прямо так и сказала?

– Да!

– И что за работенка?

– Вы сказали, что к вам приехала какая-то родственница, из провинции, и что вы приготовили ей чемодан с вещами и продуктами, что поезд ее приходит на Павелецкий ночью и что было бы удобно, чтобы она прямо там в камере хранения и забрала этот чемодан. Там же, сказали вы, и ключи от квартиры, где она поживет какое-то время.

Я обернулась на дверь, за которой поджидал меня Вадим. Конечно, он все слышал. Интересно, поверил, что это правда, или нет? А может, он уже сбежал – от меня, сумасшедшей убийцы?

– В какой камере?

– В автоматической. Сказали, чтобы я положила в камеру номер «3234», назвали код, у меня даже записка сохранилась на всякий случай, и что заплатите мне за работу пять тысяч.

– За одну поездку на вокзал? – удивилась я. При всей своей состоятельности я никогда не была транжирой.

– Ну да. Я подумала, вы уж извините, что для вас это как бы не деньги, а для меня – целое состояние. И согласилась!

– И оставила рабочее место без присмотра?

– Я быстро, на метро туда и обратно! И потом, каждая консьержка имеет право сходить в туалет, к примеру, то есть ненадолго отлучиться. Словом, я рискнула. Но почему вы задаете мне такие вопросы, как будто бы первый раз слышите об этом?

– Да потому, что я тебе не звонила, Марина. И денег никаких не передавала.

– Но когда я вернулась с вокзала, под моим вязаньем лежала купюра в десять тысяч. Я подумала, что это чаевые, что ли, от вас. Словом, приняла как подарок и в душе поблагодарила вас.

– А кто тебе передал сам чемодан?

– Никто, вы мне сказали, что он стоит в уголке, в колясочной.

– Марина, ты что, голос мой не знаешь?

– Выходит дело, что не знаю. – В голосе ее уже звучали слезы. – А что случилось-то?

– Ладно, забудь. И никому ничего не рассказывай, хорошо? Мало того, что ты преступнику помогла, так еще и меня в это дело впутаешь.


Я поспешила выйти из кладовки, чуть не столкнувшись с Вадимом.

– Пойдем, она не должна тебя видеть. – Я поспешила наверх по лестнице. Вадим за мной.


Дома я отдышалась, все-таки шестой этаж, но решила, что пешком будет все равно быстрее: пока лифта дождешься, Марина может увидеть нас вместе с Вадимом. А мне бы этого не хотелось. Если ее станут допрашивать (а это нельзя было исключать), она припомнит этот мой визит, все расскажет о каком-то там чемодане, который я якобы попросила ее довезти на вокзал, да еще добавит от себя, что ночью я к ней вломилась с любовником. Как еще можно охарактеризовать мужчину, который имеет право находиться у меня, вдовы, поздно ночью?


– Похоже, ты влипла, вот что я тебе скажу, – сказал Вадим, едва мы заперлись дома. – Ты же не просила ее относить чемодан?

– Конечно, нет!

– Получается, что кто-то, выдавая себя за тебя, позвонил этой Марине для того, чтобы отправить ее на вокзал, то есть чтобы ее не было на рабочем месте. Понимаешь?

– Да как тут не понять-то? Думаешь, убийство было спланировано?

– Уверен. И труп действительно выбросили вниз. Вот смотри, убийца стреляет в Голта в вашей гостиной, так? Пах! Он падает, убийца прячет его в кладовке, чтобы он своим видом не пугал его…

– Думаешь, убийца был такой чувствительный?

– Эмоциональный. Я думаю, это была женщина. Мужик не стал бы прятать труп в гардеробную.

– Спрятал бы, если бы, к примеру, в дверь позвонили, постучали, – предположила я.

– Да, ты права. В любом случае убийца дверь никому не открыл. Он позвонил Марине и попросил ее отвезти чемодан на вокзал и даже назвал номер ячейки.

– Но это значит, что убийство действительно планировалось заранее! Нужно же было оставить чемодан в колясочной. Там есть такие коляски, которые стоят там вообще с зимы! Так что спрятать чемодан даже за месяц – и никто его не заметит! И ячейку в камере хранения тоже можно забронировать, положить туда… вернее, вообще ничего не класть, просто запереть, запомнив код, шифр.

Вадик, я боюсь, – захныкала я. – Кто-то чужой вошел в эту квартиру, не сломав замков, не нарушив сигнализации. И этот кто-то… он был здесь, планировал убить Сережу. Но это не могу быть я.

– Надо поехать на Павелецкий и проверить этот чемодан, – сказал Вадим. – А сейчас тебе пора спать. Все, хватит. Прими душ и ложись.


Будь со мной рядом Юра, он сказал бы то же самое и даже сам проводил в ванную комнату.

Я, любящая во всем ясность и порядок, сейчас почувствовала себя запутавшейся в мужчинах. Я любила своего мужа, Сережу. Относилась с нежностью к Юре, считая его своим близким другом. Любила память о своем первом, смутном, похожем на любовь, чувстве к Вадиму. Но в результате потеряла мужа и встречалась одновременно с двумя любовниками. Третий был на подходе.

Я вошла в ванную комнату и первое, что увидела, – это черный махровый халат Сережи. Я надела его, закуталась в мягкую, пахнущую его духами, ткань, и в какой-то момент сердце мое остановилось, когда я снова, как тогда, в день, когда со мной случилась истерика в присутствии Юры, осознала, что больше никогда не увижу Сережу. Что никогда он не сядет за стол на свое место, не улыбнется мне своей, пусть даже дежурной улыбкой, не обнимет меня. Да, у нас с ним было мало чего общего, и вспомнить-то нечего, разве что самые яркие моменты, когда мы с ним бывали на людях и когда меня переполняла гордость за то, что этот красавец-мужчина принадлежит мне. Да, я выглядела жалко на его фоне и знала, что все всё понимают, но все равно он был мой и был живой, полный сил, с гладкой кожей, густыми волосами, сладкими губами, и глаза его, цвета молодых изумрудов, горели призывным огнем. Сколько женщин любило его, а скольких любил он? Пусть он был порочен, циничен, эгоистичен, пусть, но все это было проявлением самой жизни. А сейчас он не интересен никому, разве что судмедэксперту, который выпотрошил его, как бройлера.

Я закуталась в ворот его халата и заскулила:

– Сережа, Сережа, Сереженька…


– Наташа, с тобой все в порядке?

Я уже стояла под душем, и горячая вода никак не могла согреть меня. Меня колотило, зуб на зуб не попадал.

Вадим, беспокоясь за меня, вошел в ванную комнату, выключил воду, закутал меня в полотенце и принес (а вешу я прилично) в спальню. Растер мое тело, уложил меня в постель, принес коньяку и заставил сделать несколько глотков.

Погасил свет, разделся и лег рядом со мной. Обнял меня.

– Ната, вот увидишь, все будет хорошо. Главное, я – рядом.

12

Рано утром за чашкой кофе, пока Вадик спал, я набросала в голове план действий.

Слишком уж много событий навалилось на меня, и нужно было все дела как-то упорядочить, распланировать.

Похоронами занимался мой финансовый директор, брат которого держал одно из самых известных в столице похоронных агентств. Сам бог велел мне обратиться к нему за помощью. Поэтому в этом плане все было в порядке: организация панихиды в театре, кладбищенские дела, сами похороны, цветы, поминальный обед в соседнем ресторане «Золотой петух» (в своих ресторанах я принципиально не устраиваю поминальных обедов, исключение не сделала даже для своего мужа). Оставалось дождаться, когда выдадут тело, чтобы определиться с датой.

В половине шестого, после душа и первой чашки кофе, я позвонила своему сыщику, Фиме Кострову, разбудила, конечно же, извинилась и сказала, что у меня есть для него работа. Он сказал, что будет у меня через сорок минут.

В точно назначенное время я вышла из квартиры, спустилась вниз, перешла дорогу и села на лавочку в сквере. Я редко когда принимала его у себя дома, как-никак я была замужем, а потому не хотела, чтобы Сережа его увидел и уж тем более начал задавать мне вопросы.

Фима пришел на пять минут раньше назначенного времени.

Полненький, лысоватый мужчина с добрыми карими глазами, внешне выглядевший скромным инженером предпенсионного возраста, а потому не привлекавший к себе внимания, он, однако, был проворен, энергичен и полон физических сил. Но самое главное, он, бывший следователь, обладал опытом работы в органах и редкой интуицией, что немаловажно в его профессии.

– Фима, у меня к тебе три поручения.

Я достала фотографии мужчин, на сегодняшний день окружавших меня: Юры, Вадима и Александра Борисовича (фотографию Воронкова я взяла из интернета, с сайта содружества антикваров Москвы).

– Хочу знать, что они все думают обо мне. Это крайне важно. Мне нужны фотографии как хроника их жизни, где бывают, с кем встречаются, плюс разговоры с друзьями, близкими.

«Хочу понять, кто любит меня искренне, а кто – нет», – хотела я ему сказать, но не сказала. Думаю, он и так все понял.

Я обеспечила его всей имеющейся у меня информацией об этих мужчинах, чтобы облегчить ему работу: адреса, номера телефонов, списки людей, которые могли бы войти в их ближайший круг (за исключением незнакомого мне Воронкова).

– Конечно, хотелось бы узнать их поближе как-то по-другому, естественным путем, шагая рядом по жизни, – вздохнула я, – да времени у меня не так много. Мне замуж надо, Фима, детей рожать.

Мы были знакомы с ним много лет (он достался мне «по наследству» от папы), и если бы не он, не его талант сыщика, возможно, моих ресторанов и не было бы. Достаточно было завестись в моем большом хозяйстве «крысе», как меня бы сто раз уже облапошили, подставили, ограбили, а то и прибили бы. Это с его помощью мне удалось окружить себя людьми порядочными, толковыми и верными.

– Дети – это хорошо, Наташа, – кивнул он головой, рассматривая мои каракули на списке кандидатов в мужья. – Тем более если ты собираешься заводить детей, ты должна знать о своем потенциальном муже все. И это твое личное дело, каким способом ты будешь собирать информацию. Уверен, что если бы у девушек была возможность побольше узнать о своих избранниках, то многих разочарований, а то и трагедий не случилось.

– Скажи мне, Фима, если бы у меня не было алиби, ты бы мог предположить, что это я убила Сережу?

– Нет, не мог. В душе, где-то очень глубоко, у тебя были, конечно, такие мысли и в какие-то моменты ты действительно хотела его смерти, ведь все знают, какой он был и как к тебе относился, но в реальности ты бы никогда не стала рисковать своей свободой и репутацией. Ты понимаешь, да? Я не о жестокости, не о способности убить, у нас у каждого есть такая способность, дело только в мотиве, а о том, что ты слишком умна, чтобы из-за этого подлеца еще и сесть в тюрьму. Ты всегда знала, что уж твой-то мотив будет самым крепким. А потому ты даже киллера бы не нанимала, повторюсь, из опасения, что тебя вычислят. К тому же ты слишком бережешь свой покой, чтобы после того, что ты совершила, тебя мучили кошмары. А кошмары были бы, уж поверь мне.

– Ты убивал?

– Убивал, конечно. У меня профессия такая – очищать землю от мрази. Но все это в прошлом, но вот мои кошмары всегда со мной, – он похлопал себя в области сердца.

Я рассказала ему обо всем, чем располагала на этот момент в связи с расследованием убийства Сережи, а также о семье Перовых, покупке ими дорогой газонокосилки.

– Твоя садовница – умная женщина. Она права, двадцать пять тысяч – это деньги. И откуда-то они у этого Перова появились? И эта роза. Это для меня, скажем, для мужика увядшая на грядке роза ничего не значит, но вот узнанная роза, твоя роза на грядке Перовых – это уже улика. Думаю, что все эти странности приведут тебя к твоей машине, Наташа. И ничего, ничего не скрывай от Мишина. Он толковый следователь, я тебе уже говорил.

Мы распрощались с ним, я вернулась домой и принялась варить овсянку. Выпятив живот, представила себя беременной, улыбнулась.

Уж не знаю почему, но беременеть мне как-то не удавалось. Ни от кого из мужчин, с которыми я была. Конечно, пока была совсем молода, пока училась и была поглощена своей работой, я не думала о детях, а потому регулярно принимала противозачаточные таблетки. Но потом, когда вышла замуж за Сережу, – прекратила. Но все равно не беременела, и это при том, что со здоровьем моим женским все было в порядке. Просто не давал нам бог детишек.

Когда я от отчаяния и желания быть кем-то любимой оказалась в объятьях Юрочки, я была готова понести от него, но и здесь ничего не получилось.


– Доброе утро! – В кухню вошел Вадим. Уже после душа, свежий, причесанный, улыбающийся. Я подобрала живот, улыбнулась ему в ответ. Нет, не тянул он на мужа. Не могла себе объяснить почему. Не смотрелся он на этой кухне, не видела я его с младенцем на руках, встречающим меня в родильном доме. Он, несмотря на то, что я знала его много лет, оставался для меня чужим.

А ведь какой милый человек, нежный мужчина. Чего не так?

«Страсти нет, Наташа», – ответила за меня Катя, которая всегда была рядом со мной, к словам которой я всегда прислушивалась. Она была как бы вторым моим я, психологическим ограничителем и судьей, советчиком и циничным правдолюбцем.

– Вадик, у меня сегодня трудный день. Мы сейчас позавтракаем, я отвезу тебя домой, а сама поеду к Кате, – распределила я наши действия. – И ты пока мне не звони, хорошо? Скоро похороны…

– Да, конечно, я понимаю, – произнес он с обреченным видом. И я в который уже раз подумала о том, что, будь он настоящим мужиком, возмутился хотя бы моему начальственному тону! Возможно, он и сам, подозревая, что наши отношения могут привести к браку, еще не готов был к таким переменам в жизни, не знал, чего он хочет сам, а потому в душе даже обрадовался возможности снова вернуться в свою прежнюю жизнь. Может, он понимает, что Наташа Соловей ему не по зубам, да только не может сопротивляться течению жизни, тем обстоятельствам, что снова столкнули нас на даче Машки Щукиной.

Я проводила его, поцеловав на прощанье. Закрыв за ним дверь, испытала одновременно облегчение и сожаление. Да, мне было жаль, что он такой нерешительный и бывает активен и энергичен лишь там, где он может проявить себя как талантливый инженер, ученый. Там же, где требуются мужские качества, напор, сила, Вадика нет. Он слишком ведомый, слишком деликатный.

Я позвонила Кате. Она, человек ответственный, тоже, как оказалось, встала ни свет ни заря, успела побывать в «Цахесе», проверить, все ли там в порядке, проинструктировала Юру насчет покупки еще одной морозильной камеры, составила список необходимых продуктов, которые следует заказать, успела вместе с Юрой побывать в следственном комитете, куда ее вызвал Мишин, чтобы взять отпечатки их пальцев (чтобы было с чем сравнивать следы на руле), и теперь сидела собранная и ждала моего звонка, чтобы отправиться со мной в Лобаново.


– Как ты думаешь, у Юры будут неприятности из-за машины? – спросила она меня, когда мы уже ехали по утренней Москве, но в хлопотах и заботах не замечая ее красоты, ее розовых от рассветного солнца церковных куполов, сверкающих витрин магазинов и огромного количества цветников, мимо которых нам доводилось проезжать.

– Какие еще неприятности?! Мы все там наследили, и Юра, и я, и ты! Сколько раз выезжали на ней за город! – сказала я. – Нам бы найти ее.

– Новостей никаких? – спросила она меня.

– Пока – нет. Но чувствую сердцем, в Лобанове нас ждет сюрприз… Если эта семья Перовых разбогатела, значит, они что-то продали. А продать они могли Сережин компьютер, мои ноутбуки, музыкальный центр.

– Ну и что, что продали. Шли мимо, увидели, что ворота распахнуты, вошли да вынесли все, что плохо лежало. Нас-то интересует, кто убил Голта.

– Ты права. Но, может, они видели чего. Ладно, посмотрим, чего сейчас-то гадать?

Я продам этот дом, – сказала я. – Как можно оставаться там, когда в двух шагах от сада лес, в котором его похоронили.

– Правильно, я бы тоже на твоем месте продала. Раньше ты там отдыхала, да мы все отдыхали… прекрасное место.

– Или не продавать? – Мысли мои метнулись в противоположную сторону, когда я вспомнила, как много было в него вложено, сколько денег, нервов! Это был мой дом, моя вотчина.

– Мне иногда кажется, что у нас с тобой один мозг на двоих, – усмехнулась Катя. – Я вот сначала поддержала тебя, а сама думаю – жалко дом, он такой классный!

– Ты мне скажи лучше, как себя чувствуешь.

– Хорошо.

– С Валей общаешься?

– Да, вчера заезжала к нему, он от счастья чуть не помер… Ты бы видела его лицо – самый счастливый человек на свете!

– Я так рада за вас, – сказала я, чувствуя, как от нахлынувших чувств горло мое словно кто-то сдавил. – Ребята, пусть хоть у вас все будет хорошо!

– А что Вадим?

– Вадим, между нами, девочками, ни рыба ни мясо, – призналась я, и весь оставшийся путь до Лобанова мы рассуждали о положительных и отрицательных качествах претендента на мою руку Вадима Сажина.


Мы подъехали к воротам моего дома, я открыла их при помощи пульта, и мы покатили по дорожке вдоль веселой, залитой солнцем ухоженной зеленой лужайки.

– Твоя Светлана Петровна – просто клад! – сказала Катя, едва не свернув шею, разглядывая подстриженный газон. Я открыла окна, впуская свежий, яркий запах свежескошенной травы. – С ума сойти можно! Смотри, а вон и она, в шляпке!

Светлана Петровна встретила нас в рабочей одежде, соломенной шляпке. На руках ее были тонкие голубые хирургические перчатки, что сделало ее в моих глазах еще более симпатичной. Уважаю женщин, по мере возможности берегущих себя.

– Доброе утро, Светлана Петровна!

– Доброе утро, Наталия Андреевна, и вы, Екатерина Генриховна!

– Вы чудесно справились с травой! – похвалила я ее.

– Да это не я, а ваша волшебная машина. Господи, каких только машин не придумано для сада!

Я ждала от себя какой-то негативной реакции, открывая двери в оскверненный преступниками дом, какого-то внутреннего холодка, страха, всего того, что называется неприятными ассоциациями, но ничего подобного не было.

Напротив, я испытала снова какое-то странное облегчение, словно вот теперь-то все будет нормально и все те, кто мешал мне жить, кто давил на меня, кто отравлял мое существование, больше не потревожат меня. Ограбление, была уверена я, явилось лишь следствием того, что убийца оставил дом открытым.

– Не понимаю, зачем понадобилось вообще открывать дом, да и как его открыли, – говорила я, распахивая окна и впуская в дом свежий воздух – Светлана Петровна, вы оставайтесь здесь. Если вас не затруднит, заварите чай с травками, если нужно, сходите в магазин за печеньем, когда вернемся из деревни, будем пить чай.

Светлана Петровна открыла кухонный буфет.

– Да здесь столько всего к чаю! Банка халвы, две коробки печенья, вафли, конфет сколько… Откуда?

– Так Груша же привезла! – сказала Катя, подходя к окну. – Забыла?

Я вспомнила цыган, в сознании словно пронесся ураган, мне даже показалось, что где-то за окном, прорезая шум листвы, прозвучала скрипка…

– Люблю цыган, – сказала я, заглядывая в буфет. – Какие женщины! Вот все, что нужно, купили, аккуратно по полкам разложили. Уверена, что они искренне сопереживали мне, а, Катя? Так пели, так плясали… Нет, не буду продавать дом, он такой большой, уютный! А когда все закончится, когда успокоюсь окончательно, приглашу их еще раз.

– Может, уж на свадьбу? – улыбнулась Катя.

– Не знаю. Честно говоря, не представляю себе, каким должен быть мой муж. Пока что меня окружают лишь кандидаты. Ладно, Катерина, поехали к Перовым.

– А что вы им скажете? – заволновалась Светлана Петровна, прижимая к груди электрический чайник. – Надеюсь, обо мне ничего не…

– Все будет хорошо. У нас в хозяйстве банки имеются? Мы же вроде как за молоком к ним приедем.


Дом Перовых, выкрашенный в голубой цвет, утопал в зелени. Перед домом, в маленьком палисаднике, огороженном деревянным низким заборчиком, стояли два запылившихся молодых вишневых деревца.

Надежда Перова, худощавая голубоглазая женщина лет сорока, вышла к нам одетой явно не по возрасту – ее рано постаревшее от тяжелой физической работы тело в джинсовых шортах и белой майке, с бледной синюшной кожей в фиолетовых прожилках, смотрелось жалко. Увидев нас, она засмущалась.

– Мы за молоком, – сказала я. – Нам сказали, что у вас очень хорошее, жирное молоко.

– Так оно жирное потому, что я его не разбавляю! – улыбнулась женщина. – Проходите.

– Уф, жара какая, – сказала Катя. – У вас водички холодной не найдется?

– А компот клубничный не хотите? Из холодильника?


Мы с Катей переглянулись.

– Да вы проходите в дом, не стойте на солнце. – Хозяйка пригласила нас в дом, не понимая еще, что впустила туда огнедышащих драконов.

Мы разговаривали с ней ни о чем, попивая холодный компот и разглядывая все, что могло указать нам на серьезное улучшение материального состояния. И как бы тщательно хозяева ни скрывали это от посторонних глаз, в особенности от тех, кто заглядывал в их дом часто (любопытные соседи, родственники, особенно участковый), кое-что их выдавало с головой. Все было замаскировано, но не настолько, чтобы укрылось от наших с Катей глаз.

Заведя беседу о Лобанове, о жителях, семье, Катя манипулировала хозяйкой, как хотела, лишь бы отправить ее куда-нибудь из кухни. Кухня – это домашний очаг, здесь есть такие места, где что-нибудь да выдаст с головой разбогатевших бедняков.

Перова бегала постоянно в комнату. Вынося Кате то альбом с семейными фотографиями, то носовой платок, то пепельницу для меня… Во время ее отсутствия нами были обнаружены следующие улики, свидетельствующие о том, что на семью обрушилось несметное богатство.

Так, в холодильнике за банками со сметаной мы увидели две запечатанные баночки с черной икрой.

– Сто грамм по семь с полтиной тысяч, – вздохнула Катя, – это сколько же ей, Наденьке-то нашей, надо литров молока надоить, пусть даже по двести рублей литр, чтобы купить хотя бы одну баночку!


На кухонном шкафу, на самой верхотуре, прикрытую старым полотенцем, мы разглядели новенькую цветную коробку с кухонным комбайном «Китчен Айд». Это вообще астрономические деньги! Да и зачем обыкновенной крестьянке такая зверь-машина в шестьдесят тысяч рублей?

– Королевские креветки! – Катя выудила из помойного ведра упаковку из-под морского деликатеса. – Не помню, когда покупала, хотя я как бы не бедствую. Хорошие креветки стоят под восемьсот рублей за килограмм. А наши-то Перовы решили пуститься во все тяжкие!

Пока Катя рыскала по кухне в поисках доказательства внезапного (наверняка преступного) обогащения Перовых, я вышла на крыльцо, прошла пару шагов и увидела захиревший под окнами дома розовый куст.

Не знаю, что толкнуло меня пройти дальше, под навес, и через сарай выбраться наружу, в сад, вернее, огород с картошкой и бледно-зелеными кляксами молодой капусты на грядках. Справа от меня смердела куча коровьего навоза. И так эта куча не вязалась с американским кухонным комбайном, что я и сама выматерилась отчаянно. Я бы и ушла, задумавшись о несправедливости бытия, если бы не заметила торчащий из кучи дерьма белый с черным кантом треугольник, сильно смахивающий на угол автомобильного номера. Изловчившись, чтобы не поскользнуться на дерьме, я с помощью вил, обнаруженных в сарае, вытащила это сокровище наружу. Достала телефон и сфотографировала. Сердце мое колотилось, меня тошнило, я была близка к обмороку: это были номера моей машины!


Я позвонила Мишину, тихо, чтобы меня никто не услышал (откуда мне было знать, может, по всему хозяйству Перовых расхаживали члены семейства, включая мужа), рассказала, где мы с Катей, о своих находках.

– Понятно, он продал машину… Не говоря уже о компьютерах и прочем, – сказал Мишин. – Вы возвращайтесь домой, словно ничего не знаете, и ни в коем случае, слышите, не выдайте себя. И предупредите вашу подругу, чтобы она там не сорвалась, чтобы не набросилась на Перову.


Я вернулась в дом с улыбкой, приклеенной мне самими обстоятельствами. Катя, к счастью, еще не дошла до той степени раздраженности и злости, чтобы кинуться душить Перову, что меня сильно обрадовало.

– Ой, хорошо жить в деревне, – счастливо вздохнула я, потягиваясь. – Ну что, Кать, пошли? Сейчас вернемся домой, молочка попьем, да? Обожаю парное молоко, да с печеньем.

– Вы лучше уж скипятите молоко, мало ли что, – доверительным тоном сказала Надя. – Коровы-то у меня чистые, но всякое может быть. Помните актрису Савинову, так вот она тоже много пила сырого молока, подхватила вирус…


Не успела она договорить, как Катя, которую я не успела предупредить о том, что уже связалась с Мишиным, вдруг бросилась к двери и заперла ее изнутри на огромный крюк, встала плотно спиной к ней и уставилась на оторопевшую Перову, окатывая ее ледяным, ненавидящим и презрительным взглядом.

– Это вы с мужем убили Голта? – зашипела она. – Вы?

Она, эта женщина, впервые в жизни, я думаю, попавшая в серьезный переплет, не нашла ничего лучшего, чем закрыть лицо руками, как если бы таким вот примитивным образом могла отгородить себя от неприятностей.

– Он меня убьет, – говорила она, почти мыча через плотно прижатые ко рту пальцы, – я ни при чем. И никого мы не убивали. Там все открыто было.

– Зачем розу мою выкопала? – не выдержала я. Подошла и оторвала руки от ее лица. – Чего спряталась-то? Как вообще посмела войти в чужой дом, грабить?

– Да я только розу и выкопала… Все остальное он, мой муж, сделал. И дружков своих позвал, мол, забирайте машину. Продал он ее, номера снял.

– И как, понравились вам с муженьком королевские креветки? – сплюнула в сторону Катя.

– Да гадость эти креветки. Витя мой как с ума сошел от этих денег. Пожалуйста, давайте как-то договоримся. Может, дом продадим, только чтобы его в тюрьму не посадили. Он никого не убивал, никого! Просто шел мимо, на луг, траву косить для коров, смотрит: все открыто.

– Вы кого-нибудь увидели? – спросила я, начиная скучать, поскольку ясно же было, что Перовы не убийцы. Не было сил смотреть, как Надя унижается, плачет. Интересно, а как она думала, что все вокруг нее такие идиоты и никто не догадается, что они – воры?

– Нет, ни одной души кругом. Витя вошел, и дом открыт, бери не хочу. Ну он и не растерялся, я имею в виду, ошалел от всего этого. Вошел, а там как во дворце: ковры, техника, компьютеры. Главное, ни одной души! Бес его попутал!

– А машину куда дели? – спросила я.

– Дружки его и купили. Номера сняли, машину прицепили и увезли куда-то, не знаю… Это у Виктора спросить нужно. Потом пили два дня, я им столько жратвы наготовила, дорвались до дармовщины, жрали в три горла, пили какие-то «хенеси», потом весь двор мне облевали…

– Мама в детстве не учила вас, что ли, чужого не брать? – Катя брезгливо поморщилась. – Какие же вы придурки!

– Но как вы догадались-то? Косилка, да? Я поняла. Не выдержал, дурак, купил газонокосилку. Я говорила ему, говорила… – Перова разрыдалась. Мне ее даже жалко стало.

– Хорошо, если суд поверит вам и вас посадят лишь за воровство. Но если вы убили моего мужа, Сергея Голта…

– Вы его жена, я поняла. Сразу-то не признала, я видела ваши фото в журналах… Пожалуйста, поверьте мне, Витя никого не убивал, он вообще по натуре трус! Трус и дурак! Мне вообще надо было от него давно уйти, я здесь пашу как лошадь, а он меня совсем не ценит… Коров держать знаете как трудно? Вот, говорит, тебе, Надька, сто тыщ, трать на что хочешь. Ну, я поехала в Москву, говорю, дайте мне самый лучший кухонный комбайн, всю жизнь мечтала. Тесто там сделать на блинчики, на пироги. Руки-то устают доить… Ну мне и вынесли это богатство! – Надя показала на коробку над головой. – А вы, значит, ни за каким не за молоком приехали. А я-то дура, альбом вам показываю, вот идиотка…

– Роза умрет, – сказала я с болью в голосе. Всегда жалела растения, которые зависели от меня. – И розу выкопала… Совесть есть?

13

Светлана Петровна разлила чай по чашкам. Я закрыла все окна, включила кондиционер. Кухня стала наполняться приятной прохладой.

– Я одного не пойму, как здесь оказалась моя машина, – говорила я, откусывая печенье и заедая его шоколадом. Плевать на диеты, когда тут такое происходит! К тому же я своими пышными формами нисколько не отталкивала мужчин, а наоборот!

– Надо бы найти машину, – робко заметила Светлана Петровна, которая все порывалась уйти, да мы с Катей уговорили остаться с нами и попить чайку на равных. – Глядишь, там отпечатки пальцев обнаружат. Не сам же Сергей Яковлевич был за рулем.

– Нет, его привезли на этой машине, – сказала я. – Его труп. Значит, в багажнике машины могут быть следы крови. Ну и отпечатки, да, вы все верно говорите. Сейчас следователь разговорит Перову, потом привезут ее мужа, и он, я думаю, все расскажет, где и кому продал машину. Удивительный народ! Ну как можно вот так посреди бела дня войти в чужой дом, ограбить его?! Я просто уверена, что эта Надя была здесь, шарила своими руками… Честно говоря, не знаю, что сдержало ее и почему она не польстилась на мое постельное белье, духи. Там, в спальне, так много всего.

– Да неплохая она баба, – вдруг сказала Катя. – Мне ее даже жалко. Они опьянели от одного вида открытого дома. Слишком велик был соблазн.

– А вот я бы никогда не зашла в дом, сколько бы времени он ни стоял открытым, – сказала Светлана Петровна. – Неужели они не понимали, что рано или поздно их вычислят? Или, если уж польстились на чужое, так сидите смирно, не показывайте, что у вас деньги завелись!

– Представляете себе картину: Мишин находит твою машину, естественно, забирает ее у этих мужиков, что купили ее по дешевке, и те потребуют свои деньги у Перовых обратно! Вот будет веселуха!

– Противно все это, Катя, – сказала я. – Ладно, жизнь-то продолжается! Какой вкусный чай вы заварили, Светлана Петровна. Спасибо вам.


Позже подъехал Мишин со своими людьми, мы с Катей встретили их бутербродами с чаем. Светлана Петровна все же ушла к себе.

– Машина ваша в соседней деревне Лешково, – сказал Мишин, – в гараже какого-то Геннадия Белозерова, я отправил туда людей, чтобы ее забрали. Но управятся они только к вечеру… Хоть бы на ней следы какие найти…

– Все равно я ничего не понимаю, – говорила я. – Представим себе, что после того, как я вышла из квартиры, села в машину и отправилась в Ковригино, мой муж проснулся (или его кто-то разбудил), он оделся, скажу даже – нарядился, поскольку на нем был черный бархатный пиджак с золотыми пуговицами.

Катя хмыкнула и отвернулась. Даже после его смерти, я полагаю, она продолжала презирать Сергея.

– Подождите. Давно хотел спросить: у вашего мужа не было второго телефона?

– У моего мужа было полно телефонов, в каждом кармане по телефону, я думала, что вам это известно. Вы же осматривали нашу спальню, его вещи.

– Представьте себе, мы нашли только один телефон, тот самый, которым он пользовался, чтобы позвонить вам, и на который был произведен последний звонок от Елены Юдиной. На его имя больше не было зарегистрировано сим-карт.

– Все правильно, все они были зарегистрированы на мое имя, и платила по счетам тоже я, – сказала я, не в силах сдерживаться, чтобы не сказать правду. – Я была уверена, что все телефоны у вас!

Мишин вздохнул, решив, что вопрос об исчезнувших телефонах, прозвучавший с опозданием почти в две недели после того, как пропал мой муж, сильно опустил его в моих глазах.

– Откуда вам было знать, что у Голта было так много телефонов… Не каждому человеку в месяц дарят по нескольку штук. Приятели, поклонницы, я дарила… Сама виновата, не надо было в каждый вкладывать сим-карту.


– Ребячество, глупость и нежелание считать деньги. Это не он их зарабатывал, – фыркнула Катя. – Транжира он, твой Голт!

– Катя!

– Что Катя? – Считая, что Мишин – свой в доску человек, посвященный в некоторые тайны моего покойного мужа, она добавила не без удовольствия: – Мало того, что все эти операторские услуги денег стоят, так еще и не проверишь, кто ему звонил, эсэмэски не прочтешь.

– Катя, да я никогда ничего не читала и не проверяла!

– И напрасно! – взвилась она. – Если бы хотя бы немного контролировала своего муженька, глядишь, он был бы сейчас жив!

– Так, постой, Катя. Ты мешаешь мне сосредоточиться. Итак, я уехала. Он проснулся или его разбудили. Оделся и куда-то собирался поехать.

– Возможно, ему позвонили на какой-то другой его телефон. Так. Стоп. Пожалуйста, пока не забыли, запишите мне все номера ваших телефонов, вернее, телефонов вашего мужа.

Я выполнила его просьбу.

– Продолжим. Возможно, в вашу дверь позвонили, – предположил Мишин. – Голт подошел к двери, заглянул в глазок, так?

– Да. Сергей всегда смотрел в глазок. Он много снимался в сериалах про маньяков разных, иногда ему даже кошмары снились, – сказала я. – Так он сам мне всегда советовал смотреть в глазок.

– Думаю, что он увидел кого-то знакомого, – сказал Мишин. – Открыл дверь. Может, это был тот самый человек, которого он поджидал, а может, совершенно другой человек, но которого он знал настолько, что доверял ему и впустил в дом ночью. И этот человек попросил отвезти его куда-то или же они вместе куда-то собрались.

– А разве его убили не дома? – спросила я, вынырнув из своего личного информационного поля, и сразу же почувствовала, как рот мой заледенел от случайно оброненной глупости. Как я могла вот так легко, просто, расслабившись перед Мишиным, проговориться?! Мишин – не Катя! Да, я плачу ему деньги, но он всегда будет для меня чужим! И если выяснится, что это я пристрелила своего мужа, то Мишин сразу же из друзей перейдет на сторону моих врагов, которые посадят меня за решетку.

– Возможно, его убили дома, но где, у кого дома – вот вопрос! – невозмутимо произнес Мишин, после чего я сильно пожалела, что делом моего мужа занимается именно он. Глупый, даже, я бы сказала, бестолковый человек!

Бросив осторожный взгляд на Катю, я поняла, что и она в это же самое время посмотрела на меня с видом человека, сильно разочаровавшегося в собеседнике.

– Поскольку здесь, в этом доме, следов преступления нет, мы здесь все тщательнейшим образом проверили, а труп был привезен сюда, стало быть, его убили в другом месте, – продолжал наш недалекий следователь.

Почему, спрашивала я себя, он даже и мысли не допустил, что его могли убить в моей квартире, у себя дома?

Спрашивать его об этом – для меня означало добровольно сесть в тюрьму. Алиби-то у меня было сомнительное – о Ковригине, куда я ошибочно прикатила, я рассказала сама, но свидетелей-то этому у меня нет.

– В любом случае теперь у нас есть зацепка – машина, на которой труп вашего мужа был привезен сюда, в Лобаново. Думаю, что мы обязательно найдем там следы убийцы. Кстати говоря, Наталия Андреевна, у вашего мужа была доверенность на вождение этой вашей машины?

– Конечно, была. Я снабдила доверенностями и Юру с Катей, мы часто пользовались этой машиной, когда ездили вместе за город. Катя с Юрой – это моя семья. Понимаете? У Сергея Яковлевича была своя машина, я вам говорила, к тому же я собиралась покупать ему машину в Париже, чтобы он мог там…

Я не могла договорить, на меня снова нахлынула волна ледяного ужаса, страха, словно я вдруг оступилась и полетела в пропасть, вслед за Сережей.

В какой-то момент мне захотелось уже, чтобы Мишин исчез вместе со своими молча жующими бутерброды людьми, от которых, по моему твердому убеждению, все равно не было никакого толка. Перовых нашли не они, труп Голта обнаружили опять же по нашей наводке, и, главное, никто из них даже мысли не допустил, что алиби у меня сомнительное и что это я, вооруженная железным мотивом, могла пристрелить своего мужа.

Сколько раз случалось, что убийцы, испытав шок, теряли память.

Ну и непростительна, конечно, была история с телефонами Сергея, о которых меня никто не потрудился спросить. Как Мишину вообще в голову не пришло, что у Голта, при его образе жизни, не может быть всего один телефон? Да у любого крестьянина в наше время и то найдется парочка.

Мой вопрос Мишину, нужна ли я ему еще и могу ли отправиться прилечь, поскольку у меня сильно болит голова, послужил сигналом к тому, что пора бы ему и его людям покинуть нас.

Пообещав нас держать в курсе дела, следователь уехал. Мы с Катей остались одни.

– Катя, дорогая, как бы мне хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. Веришь – мне уже все равно, кто его убил, правда. Если его убили, то за дело. Может, это звучит и жестко, но это правда. Представь себе, сколько же зла он причинил человеку, решившемуся на убийство! И это не Юдин, отец влюбленной в него девушки, а стало быть, преступление, которое Сергей совершил, куда страшнее, сильнее, что ли… Или же он систематически кого-то угнетал, может, унизил кого-то так, что человек не выдержал… кроме этого все же указывает на то, что убийство это спланировано!

– У тебя есть кто-нибудь на примете?

– Конечно. Это я.

Бровь Кати поднялась, а лицо ее словно окаменело.

– Ты что, мать, сбрендила?

Я бы могла рассказать ей обо всех уликах, указывающих на меня, но почувствовала вдруг страшную усталость. У меня просто не было сил все это произнести.

– Ты серьезно? Или так, решила приправить и без того страшненькую ситуацию черным юмором? – Она покрутила указательным пальцем у своего виска.

– А что, если я не была в Ковригине? Может, у меня просто амнезия?

Катя поднялась, подошла ко мне и обняла.

– Думаю, что тебе просто нужно отдохнуть. После похорон бери под мышку Вадима, и поезжайте с ним в Париж. Сменишь обстановку, развеешься.

– Катя, как же ты не понимаешь, – я сжала кулаки, – что мне не нужен мужчина, которого можно взять под мышку!

Последние слова я выкрикнула!

– Мне нужен настоящий мужчина, понимаешь? Думаю, что я достойна его. У меня уже был красавчик, при виде которого меня бросало в дрожь. Такой, что мозги мои были затуманены на все сто процентов! Но не мужчина он, понимаешь? Так, проститутка какая-то.


И тут случилось нечто совершенно удивительное, неожиданное, потрясающее. Мне позвонила Саша Паравина, та самая Саша, о которой я подумала, называя своего покойного мужа проституткой и которую как раз за секунду до ее звонка представила себе в постели с Голтом! Худую, голую, отвратительную, лежащую в обнимку с моим красивым мужем.

– Мне разведка донесла, что ты в Лобанове! – кричала она в телефон. – Мы уже выехали. Оставайся там! Горе-то какое!

Она со всеми разговаривала в приказном тоне, обрушивая на всех, кого она любила, только доброе, полезное, дорогое, необходимое, исполняя желания, покупая мечты. Волшебница с манерами тирана.

Вот и сейчас она мчалась ко мне, чтобы подержать меня, обнять, выяснить, в чем я нуждаюсь.

– Саша, – пояснила я Кате.

– А… понятно. Что ж, хорошо, что проявилась. Думаю, она недавно узнала о том, что Сергея нашли, иначе давно бы уже была у тебя.

– Думаю, она хочет мне помочь. Но что она может сделать?

– Оживить Голта, – усмехнулась Катя.

– Дурацкая шутка, конечно, но если бы существовал дорогостоящий препарат, способный оживлять трупы двухнедельной давности, то Саша бы его раздобыла, купила и подарила мне.

– Это да.

– Надо бы прибраться. Наши товарищи из органов, правда, с голодухи все смели, но все равно, хоть крошки со скатерти смести.

И Катя принялась за уборку.


Саша Паравина примчалась на черном «гелике», невысокая, худенькая, в голубых шортах, из которых торчали бледные тонкие ножки, обутые в огромные белоснежные кроссовки. На невесомом плоском теле болталась белая марлевка с синим орнаментом по вырезу. Пышные, густые, пшеничного цвета волосы, заколотые затейливым образом, мягкой волной покачивались надо лбом. Половину ее маленького узкого лица скрывали огромные черные очки.

– Наташка! – Саша вихрем влетела в дом, обняла меня крепко, обдавая запахом хороших горьковатых духов. – Привет, Катерина! Вот черт! Как жаль Сереженьку! Мы как только узнали, сразу же вернулись из Лондона. Когда похороны, никто мне ничего толком не может сказать!

Я объяснила ей, как обстоят дела. Она расположилась на кухне, за столом, Катя сразу же поставила перед ней пепельницу, Саша достала сигареты и закурила, затянулась с удовольствием, на некоторое время замолчав.

– А твоя разведка не доложила, кто его убил? – спросила я безо всякой надежды.

– Конечно, донесла! Лиза Воронкова. Да только ее не посадят и даже дела на нее не заведут. У нее папа – Александр Борисович Воронков, ты его не знаешь, известный антиквар. Классный, кстати говоря, мужик! Он не позволит, чтобы дочку его посадили. Да ее в любом случае не посадят, у нее справка. Она того, ку-ку. У нее проблемы с психикой.

– Но я разговаривала с ней, она любила Сережу. Она не стала бы его убивать. Это не так-то просто – убить.

– Кто знает, что творилось в ее голове, когда она готовила убийство. Оно было спланировано, между прочим. Дура дурой, но временами, видимо, ее мозг выдает правильные вещи.

– Саша, да бред все это. Зачем ей убивать его, если у них были сложившиеся отношения, он спал с ней почти каждый день.

– Вот на почве секса у нее крыша окончательно и съехала! Мне сказали, что тебя в ночь убийства дома не было, что вы с Катериной зависали со своими университетскими друзьями в Улитине, так?

Она была хорошо осведомлена. Неужели Сережу действительно убила эта сумасшедшая в шляпке?

– Так что будет-то? Если ее так оберегают из-за папы…

– Говорят, он заплатил кому надо, чтобы ее не трогали.

– Хорошо, если все так, как ты говоришь, значит, факты будут подтасовывать и улики подкинут кому-то невиновному?

– Ну и что? Найдут какого-нибудь отморозка, маньяка, и повесят на него это убийство!

– Какие улики? Тебе что-нибудь известно?

– Слушайте, девчонки, дайте мне водички минеральной, ледяной…

Катя достала из холодильника воду, лед, приготовила напиток. Саша залпом осушила стакан.

– Улики? Конечно. Пуговицы золотые, одну можно подкинуть кому нужно. Еще какие-то фотографии, где ты с Сережей, на них отпечатки пальцев. А что за снимки, ты сама-то видела?

– Какой-то идиот снял нас с Сергеем в постели, – растерянно пробормотала я, боясь услышать от Саши настоящую правду об изображенном на фотографиях мужчине.

– Это еще зачем?

– Знать бы, – пожала я плечами. – Саша, а зачем ты мне все это рассказываешь?

– Понимаешь, Сережу не вернуть, а сажать в тюрьму больную девочку…

Я смотрела на нее и пыталась понять, на чьей она стороне. Вроде бы так любила Сережу, боготворила.

Саша глубоко затянулась сигаретным дымом, откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу и окинула нас с Катей долгим задумчивым взглядом.

– Девочки, я знаю, что вы подружки, просто-таки закадычные подружки, а потому тебе, Катерина, лучше других известно все, что происходило в семье Наташи.

– Это ты к чему? – Ни один мускул не дрогнул на Катином лице. Но все мы почувствовали какое-то напряжение. У меня даже живот свело.

– Да к тому, девочки, что Сережа был настоящей тварью.

В кухне стало очень тихо. И если бы не шум работающего кондиционера, я бы почувствовала себя в вакууме.

– Саша, что с тобой? – я наконец взяла себя в руки. – Что он тебе-то сделал?

– Да ничего не сделал, просто спал со мной за деньги, за проекты… Как проститутка!

Вот и не верь в такие чудовищные совпадения! Я только что думала о моем муже как о проститутке, это слово буквально вертелось у меня на языке, и тут вдруг появляется Саша, из Лондона, чтобы выговорить это слово! Чтобы пригвоздить имя актера Сергея Голта к позорному столбу!


– Понимаю, понимаю, о чем вы сейчас подумали! Да, я тоже, быть может, тварь, раз поступила так отвратительно по отношению к тебе, Наташа, но он же все равно не принадлежал тебе! Вы правильно думаете обо мне: я покупала его, как вещь! Но ведь и ты тоже, Наташа, покупала его, вернее, купила даже, а он все равно не оценил этого. Пожалуйста, не надо на меня злиться, я не хочу попасть в число твоих врагов, быть может даже, я когда-нибудь тебе пригожусь и говорю тебе все это сейчас из гуманных чувств. Да, спал со мной, но превозмогая отвращение. Понимаешь? Вы только посмотрите на меня: кожа и кости, это вы еще не видели меня раздетой. Не жалей, что его убили, Наташа. Вот правда, абстрагируйся и постарайся принять это как благо. Ты теперь свободна, понимаешь? Да что там, если бы меня так унижали изменами, я сама бы давно заказала такого мужа. Боюсь, что ты запустишь в меня чем-нибудь тяжелым, но все равно скажу: ты должна радоваться тому, что случилось! И, пожалуйста, оставь в покое эту Лизу, она так же, как и мы с тобой, попалась в его сети. Да только у нас еще остались работающие мозги, а у нее – нет. И пожалей ее отца, вот он-то уж точно не заслужил того, чтобы его имя трепали на каждом углу. Он – невероятный, понимаешь? Я знаю его сто лет, это человек искусства, он очень тонкий, глубокий… И несмотря на то, что он давно уже один (его жена Стелла умудрилась переспать со всеми его друзьями и врагами), все равно находит в себе силы жить в гармонии. Он пишет стихи, рисует, ну и, конечно, он страстный коллекционер, у него такие связи по всему миру!


Я не переставала поражаться тому, что в моей жизни в нужный (или совсем ненужный) момент вдруг появляется кто-то, кто раскрывает мне какие-то новые страницы жизни близких (и не совсем близких) мне людей. Вот как сейчас Саша. Словно отвечает мне на вопрос: а кто этот Воронков и с чем его едят? А то, что он с каждым произнесенным ею словом становился для меня все аппетитнее и аппетитнее, было несомненно.

Но я не знала, как мне относиться к тому, о чем она меня просила: оставить убийцу Голта безнаказанной.

– Саша, при чем здесь вообще Воронков? К чему эта реклама? Мне с ним что, детей крестить, что ли? Если известно, что его дочь убила Сергея, то ты серьезно полагаешь, что вся система правоохранительных органов в Москве будет работать на то, чтобы колесо расследования закрутилось в обратную сторону? Что улики, помеченные тонкими пальчиками этой странной девушки Лизы, будут подброшены каким-то упырям, за которыми все охотятся, да не знают, с чем накрыть? Это ли не бред? Может быть, тебе будет интересно узнать, что я не верю в то, что его застрелила Лиза!

Не могла я в доказательство того, что уверена в невиновности Лизы Воронковой, вот так взять и сдать саму себя! Мол, да ты знаешь, что Голта убили в моей гостиной! Что по всей квартире пух от простреленной подушки! Что в гардеробной и на первом этаже подъезда – кровь! Что консьержку Марину я сама лично отправила на Павелецкий вокзал с каким-то чемоданом, чтобы только убрать ее с места готовящегося преступления. И что в Ковригине меня, быть может, и не было, и все это алиби, которое я сама себе придумала, является лишь частью хорошо продуманного плана.

– Саша, утихомирься уже, – тихо произнесла Катя, тоже закуривая. – Ты чего так давишь на нее? Не видишь, у нее сейчас сердце разорвется.

– Да я же хочу как лучше, чтобы ей легче было. Чтобы не убивалась так по своему муженьку.

– А ты думаешь, она только из-за этого переживать теперь станет? А то, что ты, ее подруга, оказывается, пользовалась ее мужем, как вещью, она должна вот сразу так переварить?

– Хотелось иногда просто погладить его, как красивого породистого щенка, – заскулила Саша. – Девчонки, а можно я здесь сегодня переночую? У вас водка есть?

– А может, тебе еще и цыган с песнями и плясками? – не выдержала я и вдруг почувствовала, как внутри меня кто-то начинает громко хохотать.

Хохот раздавался по всему дому, он звучал пространственным устрашающим звуком внутри меня, словно я была звонким португальским барабаном пандейро!

Все прекратилось, когда на этот хохот наложился хлесткий и сильный удар – пощечина, которая привела меня в чувство. Катя, отвесившая мне эту спасительную, «нашатырную» оплеуху, сама, видимо, испугалась и теперь смотрела на меня со страхом, как если бы она случайно снесла мне полголовы.

Все это было чрезмерно для меня: все эти измены, предательства, убийства, сумасшедшие девчонки, утонченные антиквары, молодящиеся старухи, продажные артисты, сердобольные, с тяжелой рукой, подруги.

– Я спать, – сказала я, с презрительным видом покидая залитую солнцем прохладную кухню.

Я поднялась к себе, плюхнулась в постель и проспала до позднего вечера.


Проснувшись, я, к счастью, обнаружила, что могущественной Сашки Паравиной в моем доме, помеченном несчастьем, уже нет.

Катя моя сидит за столом перед ноутбуком и что-то там быстро печатает. Увидев меня, она улыбнулась.

– Выспалась?

– Кажется, да. А ты чем занимаешься?

– Заказала в интернет-магазине одного садоводческого хозяйства три «Эммы Гамильтон», «Крон Принцесс Маргарет» и «Синтли ве вебест». Пока, думаю, хватит. Розы привезут сюда, я предупредила Светлану Петровну, перед отъездом заедем к ней, я оставлю ей деньги.

– Почему ты?

– Да потому что. Это мой подарок тебе. Могу же я сделать хоть что-нибудь для тебя? Ну хоть такую малость?

– Спасибо. – Я обняла подругу. – И спасибо тебе за пощечину, честно, я серьезно. Если бы не ты, у меня бы сердце разорвалось от всего того, что на меня навалилось.

– Ты должна быть сильной, Ната. Вот переживем все эти ужасы, и все устаканится. Полетишь в Париж, отдохнешь душой и телом.

– А ты разве со мной не поедешь? И Юру прихватим.

– Или я, или Юра, «Цахеса» на чужих не оставлю.

– Ладно, договоримся. Поехали, у меня еще есть дела.

– Какие еще дела? А отдыхать когда?

– Мне надо на Павелецкий, там в камере хранения я оставила чемодан.

Катя посмотрела на меня, как смотрят на людей, внезапно потерявших рассудок.

– Какой еще чемодан?

– Представляешь, наша консьержка утверждает, будто бы в ночь, когда убили Сергея, я позвонила ей и попросила отвезти чемодан на Павелецкий.

Я вкратце рассказала ей эту историю.

– Но зачем ей все это?

Пришлось признаться и во всех остальных сделанных мною открытиях, указывающих на то, что Сережу убили дома, а труп его сбросили в лестничный пролет.

– Так ты поэтому в последнее время такая странная, задумчивая, нервная?

– Ну да, конечно, это удивительно, да? А это ничего, что вокруг меня так круто все завертелось, как удавка на шее?!

– Ладно, прости. Да, ты права, надо срочно отправляться на Павелецкий, но я бы на твоем месте позвонила Мишину и все рассказала.

– Но тогда я как бы подставлю Марину.

– Да что тебе Марина? Разве непонятно, что если это не ты ей звонила, то, значит, позвонил кто-то и попытался изобразить по телефону твой голос.

– Знаешь, у меня обыкновенный голос, и если говорящий человек, предположим, прикрыл рот носовым платком, то Марина спросонья легко могла бы принять чужой голос за мой. К тому же Марине важно было услышать о деньгах, думаешь, ее в тот момент интересовало, мой это голос или нет? А уж когда она получила вместо пяти тысяч десять…

– Кстати, а ее это не насторожило?

– Абсолютно нет. Она считает, что эти деньги для меня – мусор, так, ничтожная сумма. Мы, жильцы этого престижного дома с дорогущими квартирами, для нее – небожители. К тому же она рассудила, вероятно, что ей заплатили так много еще и за беспокойство, понимаешь?

– Звони Мишину, это важно.

– Катя, ты, думаю, не поняла, что происходит. Сережу могла убить я! И если окажется, что на чемодане мои отпечатки пальцев и этот чемодан свяжут с желанием преступника убрать Марину со своего рабочего места в ночь преступления, то Мишин может догадаться, что убийство было совершено в нашем доме, а потому будет обследовать это самое рабочее место, то есть подъезд! И обнаружит на полу следы крови.

– Ты серьезно?

– А пух от подушки и исчезновение подушки я тоже выдумала? Ты думаешь, что у меня крыша поехала? Я могла просто потерять память. От шока.

– Тогда не звони Мишину. Но мне что-то как-то не по себе стало.

– Ты поедешь со мной на вокзал?

– Спрашиваешь!


Мы заперли дом, ворота и, заглянув к Светлане Петровне, чтобы оставить деньги за розы, которые должны были привезти через день-два, помчались в Москву.

Темнело, где-то далеко от нас прогремел гром, пару раз всполохи молний были такими яркими, словно возвращалось светлое солнечное утро.

К Павелецкому вокзалу мы приехали, когда начался дождь. Он прибивал пыль, гарь, копоть, и в воздухе пахло крепко испаряющимся креозотом со шпал, выхлопами тепловозов, углем в котлах поездов. Для меня это был запах путешествий, каких-то перемен в жизни. Я не знала тогда, куда меня занесет на этот раз.


В ячейке 3234 не было ничего. Никакого чемодана.

– Убийца приходил сюда после того, как убил Сережу, и забрал чемодан. Ты же не думаешь, что Марина все это придумала?

– Если только она сама не пристрелила твоего мужа, – усмехнулась любительница черного юмора Катя.

– А что, если я приглашу сюда Фиму и попрошу взять отпечатки пальцев вот с этой дверцы ячейки?

– Хорошая мысль! Но вдруг там будут только твои отпечатки?

– Не только мои, еще и Маринины. Катя, ты тоже полагаешь, что это могла сделать я?

– Это могла сделать Воронкова, но как она оказалась в твоей квартире?

– Так Сережа ей и открыл! Меня-то дома уже не было! Она что-то сказала ему, куда-то, может, пригласила, иначе как он оказался одетым? И вот когда он оделся и стоял в гостиной, она достала пистолет и выстрелила в него.

– Не могу представить себе ситуацию, при которой Сережа вышел бы вместе с Лизой из дома. Он не должен был показываться с ней на людях. А если она приглашала его в себе, чтобы заняться сексом, к примеру, то зачем бы он стал надевать бархатный пиджак с золотыми пуговицами? И вообще, они могли бы сделать все это в твоей квартире.

– Катя!

– Все-все, умолкаю.

– Ты думаешь, мне приятно все это слушать? Вы прямо испытываете мое терпение! Или ты думаешь, что у меня нет сердца? Осталось только узнать, что и у тебя с ним была связь, и все. Это станет последней каплей!

– Ты, мать, сбрендила, что ли? – обиделась Катя.

– Ладно, извини, я погорячилась. Просто эта Саша меня сегодня убила!

Мы не стали приглашать Фиму, чтобы он снял отпечатки пальцев с ячейки. А он мог бы и пробил бы их по своим каналам. Но как-то боязно было.

Я довезла Катю до дома и поехала домой. По дороге связалась с Фимой по другому вопросу. Пора было собирать первый информационный урожай.

– Да, кое-что есть, – сказал мне Фима.

Я попросила его привезти материал мне домой.

Подъезжая к дому, больше всего опасалась, что меня встретят все мои знакомые мужчины: Юра, Вадим и Александр Борисович. Ни один из них, как я считала, пока что не оставил мысль связать со мной свою судьбу. Что касается Воронкова, были, конечно, сомнения, однако пока что все указывало на то, что он увлечен мною.


Если бы даже один из них дожидался меня возле моего дома, то мне было бы трудновато отделаться от него и подняться к себе в ожидании Фимы. К тому же я не хотела, чтобы кто-нибудь из моих «женихов» увидел моего сыщика.

Я перезвонила Фиме и назначила ему встречу на соседней улице, неподалеку от моего дома.

– Вот. – Он протянул мне флешку.

Минут пять мы сидели в моей машине, где я, открыв ноутбук, перевела ему деньги за работу, после чего расстались.

– Фима, продолжай следить за всеми тремя.

Он улыбнулся мне в темноте, зная что-то такое обо мне, о чем раньше только догадывался.

Я вернулась в свой двор, вышла из машины, оглядываясь и испытывая чувство тревоги: что, если вот прямо сейчас возле подъезда встретятся все мои мужчины? Как мне себя с ними вести? С Юрочкой будет просто, в присутствии другого мужчины улыбнусь ему, как племяннику лучшей подруги, спрошу, как дела, потом мы с ним отойдем в сторону, и я объясню ему, что у меня важная встреча, Юра проглотит это не моргнув глазом и уйдет. Он покладистый, свой, с ним мне все позволено. С одной стороны, это хорошо, а с другой – нет.

Вадим – тот со своей деликатностью и робостью поступит примерно так же, как и Юрочка. Увидит, что мы не одни, испугается, сто раз извинится и уедет, еще к тому же с виноватым видом.

Александр Борисович… Как поступит он? Человек коммуникабельный, умеющий общаться с людьми, умный, но робеющий передо мной исключительно потому, что я ему нравлюсь, вряд ли вот так позволит себе потерять этот вечер в моей компании, а потому, быстро сориентировавшись, а еще, быть может, подогреваемый чувством ревности и соперничества, моментально придумает какой-нибудь веский повод для якобы делового разговора с глазу на глаз. И будет прав, между прочим.


Каково же было мое удивление, когда возле подъезда я не обнаружила никого из моих знакомых мужчин. Словно все они взяли себе кратковременный отпуск на сегодняшний день. Как сговорились. Я даже постояла минутку на крыльце, делая вид, что осматриваю свой каблук, чтобы у кого-то из них была возможность проснуться в машине и увидеть меня.

Никого не дождавшись, я вошла в подъезд и увидела привычную картинку: Марину, вяжущую за стеклянной перегородкой своей конторки. Увидев меня, она отложила вязанье.

– Вас ждут, – сказала она, и за ее спиной тотчас появилась хрупкая женская фигурка в зеленом.

Это была Олечка, помощник шеф-повара из «Мопры». Мне редко доводится увидеть ее без белого фартука и поварского накрахмаленного колпака на голове. Сейчас же на ней было скромное летнее зеленое платьице. Лицо Олечки, которой я искренне симпатизировала, считая ее отличным работником и душевным человеком, опухло от слез.

Больше всего я, эгоистка, боялась услышать слово «пожар». Или о каких-нибудь неприятностях, происшествиях в моем ресторане. Или о смерти какого-нибудь моего работника.

– Оля, что случилось? – Я бросилась к ней. – Ты почему мне не позвонила?

– Говорит, что по личному, – сказала, выходя из своей конторки, Марина. – Ей было так плохо, что мне пришлось дать ей успокоительных капель и уложить в свою кровать.

У меня от сердца отлегло. Личные проблемы. Что ж, это мы разрулим. Уж не знаю отчего, но я была в этом уверена.

– Пойдем, Олечка. – Я увела ее с собой.

– От меня муж ушел, – сказала она мне, когда я заперла за собой двери моей квартиры.

– Уф… Я-то думала, что серьезное! – сказала я, задавая тон всему разговору. – Проходи, хочешь что-нибудь выпить?

Выпить-то я хотела прежде всего сама. Оля же пожала плечами, из чего я поняла, что она, в отличие от меня, не знала о спасительной силе алкоголя.

– От тебя он не ушел, а как бы отлучился, – попыталась я сказать что-то утешительное, – а вот от меня Сережа по-настоящему ушел. Совсем.

– Примите мои соболезнования. Мы все сочувствуем вам… Еще хотела вам сказать, что в «Мопре» все в порядке, чтобы вы не волновались, что цыплята в винном соусе, приготовленные по тому рецепту, что вы нашли в старинных книгах, вчера и сегодня были нарасхват! Какая получается корочка! А аромат! Жорж не может нарадоваться на новый пароконвектомат.

Жорж – так зовут моего шеф-повара, он из Марселя, человек в высшей мере скромный и не знает себе цену. Мне его порекомендовал Андрюша Куценко, мой личный «парижанин». До сих пор не нарадуюсь, что заполучила его к себе, человека в высшей степени творческого, талантливого, работящего.

Я достала из холодильника закуску, водку.

– Садись, рассказывай.

– Для начала я хотела бы извиниться, что приехала к вам. Где вы, а где – я!

– Оля, что такое ты говоришь?

– Я сейчас объясню. Мой муж ушел и больше не вернется, вернее, я его не приму, даже если он передумает и у него что-то там не получится. И меня совершенно не интересует, где он и с кем. Знаю, что у него теперь другая. Я приехала к вам не столько для того, чтобы обрыдаться здесь, в вашем присутствии. Мне нужно от вас другое – хочу у вас спросить, каково это – жить одной.

Ее вопрос озадачил меня.

– Вообще-то я была как бы замужем…

– Да, я понимаю. Но я хочу спросить вас не как замужнюю женщину, а как человека умного…

Я вдруг поняла, зачем она ко мне пришла. Ей, из кухни нашего ресторана, моя жизнь представляется очень правильной, несмотря ни на что, несмотря на мою неблагополучную личную жизнь, о которой знает вся Москва. И ей кажется, что я, такая успешная и яркая женщина, знаю ответы на все вопросы!

Я улыбнулась. Приятно, конечно, что не все считают тебя полной дурой, взявшей на содержание породистого самца.

– Да живи в свое удовольствие, и все! Зарплата у тебя хорошая, жилье есть, хочешь, я дам тебе отпуск и ты отправишься куда-нибудь в теплые страны? Не зацикливайся на мужчине!

– Да, я все это понимаю. Умом. Но если он меня бросил, значит, та, другая, лучше меня. Красивее, быть может, умнее, душевнее, я не знаю… Я комплексую и никак не могу успокоиться!

Я сидела, слушала ее и думала о том, как же все-таки непредсказуема жизнь! Я только что думала, как мне разрулить ситуацию с моими мужчинами (бывшим, настоящим и, возможно, будущим), и представляла себе разные картины наших встреч, даже как будто бы слышала каждого из них по отдельности, но все вышло совершенно по-другому. И чаще всего, когда мы ожидаем чего-то, пытаемся прогнозировать события, рассматривая какие-то варианты и готовясь к их последствиям, все почему-то складывается совершенно по-другому, непредсказуемо. Хорошо это или плохо – зависит от характера человека, от его отношения к переменам. Кому-то перемены – это беспокойство, страх перед неизвестным, потрясение. Им приятнее нежиться в предсказуемости и покое. Для других перемены – это новизна мироощущения, праздник самой жизни, ее волшебные и непредсказуемые повороты.

Я же боялась перемен, хотя вся моя жизнь, стремительная и полная всего нового, говорила об обратном.

– Честно говоря, я не умею успокаивать, не знаю, что тебе сказать. Разве что напомнить тебе, что ты и твой муж – два совершенно разных человека, это как два растения, цветка, которые растут совсем близко, и их стебли переплелись, но не вросли друг в друга, вы по-прежнему остались каждый со своими лепестками и ароматом. А потому, если вдруг один цветок пересадили в другую клумбу, пусть себе растет там, а ты расти в своей, развивайся, расцветай, понимаешь? Я о том, что женщина не должна быть эмоционально зависимой от мужчины, как была, скажем, зависима я…

Мне было трудно в роли утешительницы, я не знала, что еще ей сказать, и, скорее всего, мы бы просто напились с Олей, рассуждая о том, как жить без мужчины, чтобы не чувствовать себя униженными, да и легли бы спать, думая каждая о своем. Но в передней раздался звонок, и я спросила себя, что на этот раз, какой подарок преподнесла мне судьба?

Можно было, конечно, не открывать, но вдруг это важный визит? Перевалило за полночь, значит, это был кто-то из близких мне людей либо Мишин примчался меня арестовывать.


Это был Вадик Сажин. Я открыла. Он смотрел на меня испуганно. Весь его вид словно спрашивал меня: может, я не вовремя? Можно к тебе?

– Проходи, Вадим.

– Это ничего, что я так поздно?

– Я не одна, – сказала я.

Он оторопело посмотрел на меня.

– У меня подруга, Оля.

Он вздохнул с облегчением, слишком уж явно, что меня покоробило. Он стоял передо мной, как пес, ждущий команды хозяина. Новый летний светлый костюм, голубая рубашка, коричневые сандалии. Волосы аккуратно зачесаны, видимо, гребешок у него в кармане брюк и расчесался он за минуту до того, как позвонил в дверь.

– Мне пора! – Оля буквально вылетела из кухни, чуть не сбив меня с ног. Решила, что помешала свиданию. – Я и так засиделась…

– Оля, постой, ты что? На улице ночь! Вадим, – я шепнула ему на ухо, – у нее проблемы, ее нельзя оставлять одну, проводи, будь другом. Завтра увидимся, хорошо?

Я чмокнула его в щеку, словно заранее благодаря за услугу. И он, нисколько не расстроившись, а снова, словно испытав облегчение, как человек, которому отменили экзамен, засуетился, бросился к Оле, схватил ее за локоть, словно она под тяжестью своих проблем могла упасть!

Вот, от одного жениха избавилась. А сейчас мне бы тишину и покой – ведь меня ждет интереснейшая ночь с флешкой Фимы.


Думаю, что до того момента, как я оживила ее в своем ноутбуке, я не до конца понимала, чем все это для меня может обернуться. А что, если все мои знакомые мужчины – оборотни! Что, если ни один из них не любит меня и каждому от меня что-то нужно?

Сидя за столом и глядя на экран с табличкой, предлагающей мне запустить флешку, я вдруг почувствовала себя не очень-то уютно.

К тому времени я успела принять душ, на мне был халат, я была, в сущности, готова ко сну. А что, если я поторопилась и вместо того, чтобы спать, мне придется ехать к одному из своих мужчин, чтобы посмотреть в глаза (держа наготове заряженный пистолет за спиной)?

«А.Б.В.» – так назывался первый видеофайл. Александр Борисович Воронков.


Уж не знаю, как удалось Фиме закрепить камеру в районе письменного стола в кабинете антиквара, возможно, на лампе, но обзор был неплохой. Должно быть, навестив его там под видом какого-нибудь коллекционера (или послав кого-то из своих людей), он решил начать слежку за ним на его рабочем месте. Что ж, это правильно, все-таки он находится там практически весь день.

В основном Воронков занимался текущими делами салона, вел переговоры с теми, кто продавал или собирался купить ту или иную вещь. Разговаривал свободно на французском с кем-то по телефону (смысл разговора мне, конечно, не удалось выяснить), я слышала только имя или фамилию «Боннер». Должно быть, тоже один из рабочих звонков. Вышел на скайп с человеком, с которым говорил уже на английском. Мне было приятно, что я знакома с этим специалистом, мне даже в какой-то степени льстило, что он, отлично разбирающийся в искусстве, во всем прекрасном и живущий, по словам Саши Паравиной, в гармонии, увидел во мне тоже красивую женщину. Иначе он ни за что бы не приблизился ко мне, и уж тем более не влюбился, и не стал дарить мне старинные кораллы. Так не хотелось думать, что и ему что-то нужно от меня.

Утомленная просмотром малоинтересных сюжетов из жизни московского антиквара, я была разбужена внезапно зазвучавшим женским голосом. Показавшимся мне знакомым. Ну конечно, Лиза! Пришла к папочке на работу.

Я увидела, как она обнимает отца за голову, целует в макушку.

– Привет, па.

Вот ни за что не скажешь, что она с прибабахом. Нормальная девушка. Очень даже симпатичная, в воздушном голубом платье. Стройная, грациозная, как балерина.

– Па, не могу дома одна. Так тяжело.

– Все будет нормально. – Воронков оторвался от своих бумаг, поднял голову и посмотрел на дочь долгим взглядом человека, медленно возвращающегося из своих раздумий в реальность. – Ты голодна?

– Да не хочу я есть! Я же только о нем и думаю… Не знаю, как все это случилось…

– Мы выкрутимся, я же с тобой.

– Па, ты веришь мне, что я очень его любила? Я не хотела причинить ему зла.

– Что было, то прошло, Лиза. Ты мое мнение знаешь. Он был женатым человеком. Сколько раз я тебе говорил, что до добра это не доведет. Понимаю, любовь и все такое. Но, повторяю, у него была жена.

– Он не любил ее.

– Это уже не твое дело.

– Он был счастлив со мной.

– Ты не должна была приходить к нему. А что, если его телефон, тот самый, по которому он тебе звонил, всплывет и выяснится, что ты была последним человеком, который разговаривал с ним?

– Не всплывет.

– Откуда такая уверенность? Ты же не знаешь, где он.

– Если до этого времени не всплыл, то чего бы ему появиться сейчас? Нет-нет, я надеюсь, что этого не случится.

– Вот ты позвонила ему ночью. Он был дома, с женой, спал. На что ты надеялась?

– Па, я знала, что она уехала. Я сама, своими глазами видела, как она вышла из дома, села на машину и укатила. Это было очень поздно… И только после этого я позвонила ему. Я разбудила его, но он не злился на меня, нет. Вернее, сначала разозлился, спросил, зачем я ему звоню так поздно…

– Скажи мне, ты стояла у него под окнами? Иначе как бы ты узнала, что его жена уехала?

– Да, ну и что? Я же любила его, па.

Она, эта большая девочка, села к отцу на колени и обняла его за шею. Она так горько плакала, а Воронков так нежно гладил ее по голове, что я в какой-то момент забыла, что она моя соперница и что это именно с ней мой муж проводил время, украденное у меня. Я увидела в ней брошенную матерью девочку, любимицу отца, который, однако, при всей своей заботе и нежности к ней не сумел помешать развивающейся внутри ее болезни и теперь чувствовал себя виновным в том, что все случилось так, как случилось.

Кто знает, как чувствует себя ребенок, которого бросает мать?

Но эта моя внезапно вспыхнувшая жалость к Лизе отхлынула сразу же, как только сработал мой механизм самосохранения: до меня вдруг дошло, что на экране ноутбука, в облаке голубого шелка, сидит на коленях отца убийца моего мужа! Да-да, и это не я убила его, вспоров пуховую подушку беззвучным смертельным выстрелом, а она, эта маленькая тварь, которая, охваченная безумием ли, страстью, стояла в ту ночь перед нашим домом в надежде увидеть Сергея или просто глядя в наши окна. Как мазохистка.

– И что было потом?

– Я не хочу вспоминать.

– Хорошо. Ты лекарства принимаешь?

– Принимаю.

– Па, что теперь будет?

– Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. А ты должна успокоиться. У тебя же есть я.

– А ты правда никому не расскажешь про меня?

– Нет, конечно. Я все сохраню в секрете.


«А твоя разведка не доложила, кто его убил?» «Конечно, донесла! Лиза Воронкова. – Я словно услышала звонкий голос Саши Паравиной. – Да только ее не посадят и даже дела на нее не заведут. У нее папа – Александр Борисович Воронков».

И вот теперь я своими ушами слышу, как всемогущий папа, окруженный могущественными покровителями, успокаивает свое чадо, мол, не переживай, дочка, я сохраню все в секрете, никому не расскажу о том, как ты вломилась ночью в квартиру добропорядочных граждан, как пристрелила, как собаку, человека, как прибралась кое-как, прибрав за собой пух и подушку да подтерев слегка полы от крови, после чего позвонила консьержке и отправила ее с заранее приготовленным чемоданом на вокзал… Хитроумный план для такой девочки. Действительно, кто знает, как устроен мозг шизофренички? Спланировала убийство. Вот только как она могла догадаться, что именно в ту ночь Машка устроит пикник в Улитине и что Катя уговорит меня отправиться туда? Никак. Значит, дата для Лизы не играла вообще никакой роли. Она была готова совершить это в любой день. А чемодан… Где она взяла чемодан?


Я поставила запись на паузу и отправилась в кладовку, осмотрела все свои чемоданы. Ну да, точно, одного, рыжего, не хватает. Я хранила в нем карнавальный костюм Коломбины. Получается, что Лиза, убив моего мужа, прибралась, открыла кладовку, взяла самый легкий чемодан, позвонила Марине (предварительно каким-то образом узнав ее номер телефона), отправила ее на Павелецкий вокзал, после чего, вероятно, обмотав грудь простыней, чтобы крови было поменьше, вытащила тело на лестницу, перевалила через перила. Бух! Труп шмякнулся о плиточный пол. Лиза быстро, едва касаясь ступеней, слетела по лестнице вниз, подтащила труп к выходу, где уже стояла ее машина, уложила его в багажник. После этого достала из кармана приготовленную заранее влажную тряпку и вытерла кровь с плиток пола. Села в машину…

Стоп. Какую машину? Может, она села все-таки не в свою машину, а в мою? Но откуда она взялась, кто пригнал ее из гаража? Кто ей помогал? Чтобы взять мою машину, нужно, во-первых, разжиться ключами от гаража и машины. Второе – иметь как минимум доверенность, чтобы управлять ею.

Нет-нет, что-то здесь не так. Если только сам Сережа не взял ее, чтобы, скажем, в мое отсутствие прокатиться с Лизой по городу.


Уж если я сама запуталась в последовательности действий Лизы-убийцы, то как трудно было ей привести в исполнение свой приговор!

Я снова включила запись.

– Лиза, дочка, возвращайся домой. Покушай и ложись спать. Обещаю тебе – все будет хорошо. Я обо всем позабочусь.

– А ты будешь любить его?

– Конечно! Хочешь конфет?

– Дай.

Воронков достал из ящика стола коробку с конфетами.

– Ладно, я пошла, – сказала Лиза с набитым шоколадом ртом.

После ее ухода Воронков встал и прошелся по кабинету. Потом взял телефон, набрал чей-то номер.

– Это я. Что-нибудь нашел? Понятно… А ты все правильно записал? Издатель Боннер, 1837 год, первое издание. Хорошо, ищи. Думаю, где-нибудь есть букинистический магазин, где тебе подскажут.

Я выключила запись. Вот так спокойно этот человек, поговорив как бы между прочим с дочкой о совершенном ей убийстве, звонит куда-то там, чтобы справиться о букинистическом издании какой-то книги. Работает человек.

И вдруг мне стало совсем уж нехорошо, когда я представила себе, что Воронков придумал всю эту историю с влюбленностью исключительно для того, чтобы, в случае если преступление откроется, я была более снисходительна к его полоумной дочери? И что все эти дорогие подарки, знаки внимания, слова, страстные взгляды, которые он бросал на меня, – игра, и ничего более?

Я заскулила, как если бы меня подстрелили. Мне было больно, болело все. Особенно сердце.

Решив, что на сегодня мне впечатлений и предательств достаточно, я захлопнула ноутбук, выключила свет и отправилась спать.

– Ненавижу, всех ненавижу… – шипела я, сбрасывая с себя халат и укладываясь в постель. – За что? За что-о-о?!

14

Утром, открыв глаза и вспомнив ночной «антикварный» кошмар, я забралась под одеяло с головой и стала думать, что же мне делать дальше. Как быть?

Звонок в дверь напугал меня. Уж не знаю почему, но я все еще ждала ареста.

Набросив халат, я подошла к двери и увидела в глазке красную бейсболку.

– Кто там? – спросила я ледяным тоном, от которого и сама чуть не покрылась инеем.

– Вам цветы! – посыльный поднял цветы и заслонил ими все пространство за глазком.

– Оставьте и уходите.

– А расписаться?

– Сказала – уходите. Оставьте ваш блокнот или что там у вас и убирайтесь!

– Но как же…

– Я должна увидеть вас внизу, под окнами. Распишусь, вы подниметесь и заберете документ.

– О'кей! – нисколько не обиделся парень.

Я позвонила Марине, объяснила ей ситуацию, сказала все открытым текстом, что, мол, после убийства мужа всех боюсь. Она все поняла и сказала, что задержит посыльного у себя, а потом, после моего звонка, отправит его за блокнотом.

Схема сработала. Я открыла дверь и забрала корзину с розами. На карточке только одно слово: «Скучаю!» Какая пошлость! Цветочки прислал мне, судя по цене букета, упырь-антиквар! Может, еще и женится, чтобы я породнилась с его доченькой-убийцей?

У меня было такое настроение, что я пристрелила бы и посыльного, только за то, что тот имел дело с Воронковым.

Втащив розы в прихожую, я вернулась в спальню. Давно уже было пора приглашать прислугу, чтобы прибраться в доме. Странно, что я не сделала это сразу же после того, как обнаружила, что в квартире все еще оставались следы крови.

Я позвонила Соне, та приехала через полчаса. Пока она убиралась, я пила кофе, звонила в рестораны, давала указания, разговаривала с Катей, с моим финансовым директором, который взял на себя контроль за похоронами, срок которых так и не был еще определен.

– Соня, ты подлила в ведро доместос? – вдруг опомнилась я, и вовремя, она как раз добралась со своей тряпкой до гардеробной, помеченной кровью моего мужа.

– Нет, зачем? Запах же будет. Я с «амвеем», как всегда.

– Соня!

– Хорошо-хорошо!

Я была уверена, что она ничего не заподозрит и не увидит никаких следов крови на полу.

Я бы могла ее спросить, конечно, не видела ли она еще одну подушку, тем более что подушки у меня дорогие, непростые, какие-то суперудобные. И вот хорошо было бы, если бы вдруг выяснилось, что подушка проветривается где-то там или завалилась за кровать и на полу в кладовке разлита не кровь, а акварельная краска… Но всего этого не могло быть по той причине, что убийство было совершено здесь, в моей квартире, и никаких чудес по этому поводу не предвиделось. Сережу застрелила сумасшедшая поклонница. За что? Вопрос оставался открытым.

Да все, кто держал руку на пульсе этого дела, были посвящены (в том не было никакого сомнения) в тайну Лизы Воронковой. А сам Александр Борисович уже, наверное, раздал всем, от кого зависело сохранить эту тайну, по пачке банкнот (как в преферансе раздавал, наверное, спокойно: раз, раз, раз!)!

Соня гремела посудой на кухне, когда я позвонила Мишину.

– Что, дело закрываешь? – Я даже хотела зажмуриться в ожидании ответа.

– С чего бы это? – Его удивление казалось искренним. – Разве нашли убийцу?

Кажется, он даже был раздражен этим странным утренним вопросом.

– Ну да, у меня есть кое-кто, кто может похвастаться небесными связями… – Перед моими глазами всплыла голая Саша, обнимающая своей костлявой рукой красивую голову моего мужа.

– Мы работаем, – донеслось до меня, и я поняла, что разговор как бы окончен. Думаю, Мишин все правильно понял – у дамочки утренняя истерика.

– Когда можно забирать тело? – крикнула я в трубку.

– Завтра, – ответил он и отключился.

Я набрала его снова.

– Мишин, что с моей машиной? Нашли что-нибудь?

– Там отпечатки пальцев вашей подруги, ее племянника, ваши, Голта… В багажнике следы крови той же группы, что у вашего мужа… Так что труп привезли в Лобаново в машине.

– А может, на руле машины следы Лизы Воронковой? – не выдержала я.

– Нет, мы проверили, сравнили со всеми фигурантами, – ответил он сухо, и сам не особенно-то радуясь такому положению вещей.

– Значит, убийца был в перчатках, и это могла быть Воронкова.

– Вы извините меня, Наталия Андреевна, но мне надо работать.


Соня развешивала выстиранное белье на лоджии, расположенной на северной стороне моей квартиры. Уборка была закончена в срок. Я сказала ей, что сама соберу потом выстиранное белье, а в следующий раз она будет его гладить.

Заплатив ей, я проводила ее и, оставшись одна, решила поплакать.

Что-то так стало жалко себя. Все-то кругом, как сговорились, обманывают, предают…

Вспомнила вдруг об Олечке. Как она там? Позвонила. Оля разговаривала со мной вежливо. Но как-то отстраненно, из чего я сделала вид, что ей просто неудобно говорить. Она же была на работе, а в ресторанной кухне в это время самая работа.

Я достала из холодильника ветчину, сыр, приготовила себе кофе. Села завтракать.


Этажом выше раздавался какой-то шум. Я вспомнила про сброшенное вниз тело моего мужа поздно ночью. Неужели никто из соседей ничего не слышал?

Я решила обойти некоторых и спросить.

– Да, я слышала какой-то грохот. Разозлилась, но выходить не стала, – сказала моя соседка снизу, приятная такая старушка-одуванчик. – Это было поздно очень. Я уже легла и только приняла таблетку. Подумала, что от моих слов все равно ничего не изменится, что ремонт наверху практически закончен и если кто-то из ленивых строителей решил выбросить последний мешок с мусором, бог с ним уже, они и так устают…

Другая соседка, помоложе, сказала, что слышала шум ночью, что снова выбросили мешок с мусором, и она встала и решила сказать этим строителям все, что она думает по этому поводу. Но пока поднялась, надела халат, тапочки, вышла из квартиры, посмотрела вниз – никаких мешков уже не было, видимо, сбросив его, рабочий быстренько спустился вниз и вытащил его на улицу.

Остальных соседей дома не было. Все были на работе. И мне тоже пора было отправляться по своим делам. Хотя в моих ресторанах все было под контролем, мои люди работали четко, все должно было быть в порядке.

В первый раз мне не хотелось идти ни в «Мопру», ни в «Консуэло». Воронков подарил мне рисунок Жорж Санд. Знал, чем меня купить, расположить к себе.


Я нашла в себе силы снова открыть ноутбук, чтобы ознакомиться с тем, что приготовил для меня Фима в отношении остальных моих мужчин.

Вадим Сажин. Фима поместил подслушивающее устройство прямо на его портфеле, с которым он никогда не расставался. Вадик жил только работой. Никому не звонил, и ему никто не звонил по личным делам. Только по работе. Слушая все его разговоры, я чуть не уснула. И вдруг – голос Кати.

Я очнулась. Судя по времени, Вадик уже вернулся домой. И если звучал голос Кати, значит, она пришла к нему. Вот это новость! Интересно!

– Вадик, ты не суетись, я не хочу ни кофе, ни чая. Ты мне скажи, вот чего ты ждешь?

– В смысле? – Голос Вадика звучал неуверенно. Катя напирала на него:

– Ты можешь уже определиться с Натой? Ты что, не понимаешь, чего она от тебя ждет?

– Катя, прошу тебя, не надо…

– Что «не надо»? Я же ничего не знаю о ваших отношениях. Ната – моя лучшая подруга, и я ее очень люблю. Я хочу, чтобы она была счастлива. Чтобы у нее были дети. Ты понимаешь это или нет?

– Да все я понимаю. – Его стало совсем уж плохо слышно.

– Ничего ты не понимаешь. Она очень богатая женщина, один раз уже влипла со своей любовью, слава богу, сейчас она свободна и может, наконец, найти себе хорошего, достойного мужа, выйти замуж и обрести свое женское счастье, детей, я повторяю. Если ты будешь медлить, то ее снова кто-нибудь обманет, закрутит с ней роман, заставит жениться на себе, и все это будет только ради денег! Я очень этого боюсь! Я переживаю за нее. А ты… Ты – совсем другое дело. Ты – прежде всего ее близкий друг. Уж не знаю, какие у вас отношения в другом плане, ты знаешь, что я имею в виду. Но если и там все сладится, так почему бы вам не пожениться? Она согласится выйти за тебя замуж лишь в том случае, если почувствует твою мужскую силу, напор, желание создать семью. А если ты и дальше будешь вести себя, как, извини меня, размазня, тесто…


Она была совершенно права, моя подруга. Я на самом деле ждала от Вадика какого-то поступка, решения, уверенности. Но Вадик явно не торопился делать мне предложение.

Катя ушла от него, хлопнув дверью, так от него ничего и не добившись. Остальные звуки, имеющие отношение к жизнедеятельности моего друга Вадима Сажина, были не интересными и слабыми (портфель с микрофоном, судя по всему, стоял где-то близко от кухни, в прихожей): плеск воды в кухонной раковине (я, закрыв глаза, представляла себе его квартиру, перемещения, действия), шум работающего телевизора, хлопанье дверей… Ничего интересного. Вадик жил тихой, спокойной жизнью и вряд ли торопился впускать в нее меня.

Юрочка. Микрофон Фима закрепил, вероятнее всего, на серебряном браслете с украшением в виде маленького черепа. Он знает свое дело, этот сыщик. Откуда-то знает, понимает, что парень не снимает браслет, что бы ни делал: готовил ли бутерброды, резал лук или разливал пиво. Отлично слышно все эти характерные для человека, обслуживающего посетителей кафе, звуки. Плюс музыка в «Цахесе», голоса посетителей, звон бокалов, плеск воды, стук ножа о разделочную доску, звук, какой бывает при откупоривании бутылок. Интересно как!

Оказывается, Юра хоть и немногословный человек, но у него всегда найдется слово-другое для посетителя. Он добрый, Юрочка. Эх, был бы он еще постарше!

Я боялась брака с Юрой, часто представляла его себе рядом с собой на каких-то важных мероприятиях, торжествах, в театре, в гостях у друзей и знакомых и всегда испытывала чувство неловкости за то, что снова вышла замуж не за того мужчину. Все будут осуждать меня за этот мезальянс. Журналисты уж точно не оставят без внимания наш брак. Станут приглашать на телешоу.

Вот что значит быть человеком известным, никогда нет покоя!


– Как дела, Юрочка? – Голос Кати. Если судить по стихнувшим звукам, Юра с теткой либо на кухне, либо в кабинете.

– Все нормально.

– Как пирог с лимонами?

– Берут отлично.

– Я рада. Переживала. Что еще?

– Ничего. Говорю же. Все нормально.

– Юра, я не об этом. Что с Наташей? Как у вас с ней?

Я прервала запись. Почувствовала, как уши мои начинают гореть. Нет, я, конечно, много раз представляла себе, что наша с Юрой тайна рано или поздно вылезет и Катя все узнает. Я даже репетировала наш с ней разговор на эту тему, и всегда в этом диалоге у меня был виноватый тон. А она, оказывается, все знает! Интересно, и как она об этом узнала? Неужели Юра рассказал? А что, если и у нее, моей лучшей подруги, тоже план? Что, если у нее в планах пристроить своего племянника, сделать его совладельцем моих ресторанов?

От этого предположения меня физически затошнило.

Если, не дай бог, это так, то как можно дальше жить? Кому верить?

Что, если проверить? Что, если взять и подарить Юрочке ресторан или предложить? Что он скажет? Как себя поведет? Юра. Он честный, чистый и хороший мальчик. Говорит, что любит. Я всегда могла ему довериться. Но как теперь верить ему, если он скрыл от меня тот факт, что Катя посвящена в наш с ним роман?

Я снова включила запись.

– Прошу тебя, оставь нас в покое. Я не люблю, когда ты говоришь об этом!

– Да как ты не поймешь, что на горизонте появился Вадим!

– А разве не ты сама хочешь, чтобы они поженились? И вообще, я никак не пойму, что ты на самом деле хочешь? То ты была категорически против наших отношений, даже плакала, потом вдруг вбила себе в голову, что мы были бы хорошей парой, что наш брак – наше спасение от одиночества, что Наташа будет счастлива со мной, что у нас родятся дети. Ты мечтала, наконец, породниться с Натой!

– Я не знаю, правда. – В голосе Кати звучала какая-то тоска. – Очень боюсь, что ее обманут.

Ничего себе записи! И как это я так подгадала с просьбой проследить за моими мужчинами? Неужели так все совпало, что все они решают для себя, что со мной делать – жениться на мне или нет. Удивительно! И Катя как переживает! Интересно, что она сейчас скажет?


– А я, – сказал Юра едва слышно, – переживаю за ее здоровье. Она же вбила себе в голову, что это она убила Голта. Решила, что убийство было совершено в ее квартире. Говорила о каких-то подушках, перьях, крови на полу.

– Никто не знает, где был убит Голт. А то, что она пережила шок, это правда. Вот я и хочу узнать, кто же из вас – ты или Вадим – любит ее по-настоящему?

– Я люблю, но она не будет со мной счастлива, понимаешь? Она, даже если и согласится выйти за меня замуж, будет тяготиться нашими отношениями, я же это чувствую! Она будет меня стесняться! А потом и ревновать… К тому же я не представляю себе, чем я буду заниматься, если женюсь на ней. Она не позволит мне почти круглосуточно резать здесь, в «Цахесе», колбасу, варить кофе да разливать пиво. Она позовет меня к себе в ресторан или попросит меня контролировать свои рестораны. А я привык в «Цахесе».

– Ты хочешь сказать, что не хочешь вырасти?

– Хочу, но сам. У меня долги, и она захочет мне помочь расплатиться, а я не допущу это. У нас возникнут разногласия. А я хочу финансовой свободы. Не знаю, как это сказать…

Мой милый мальчик. Как же ему хотелось быть мужчиной. Он был беден и страдал. А я была богата, к тому же старше его и тоже страдала.

А еще он был мудрее меня. Если бы он меня позвал замуж, я сразу же согласилась бы. Поддавшись чувству, на эмоциях, быть может, даже страсти.

Какое счастье, что я услышала его!

«Я освобожу тебя, Юрочка».

Эта мысль была настолько ясной, что в душе моей все как-то само собой привелось в порядок. Брак с Юрой – это невозможно. Мы оба будем несчастливы. Он прав, и он, и я, мы оба будем жить под гнетом своих собственных комплексов, и все это будет сильно отравлять нашу жизнь.

– Не знаю, может, ты и прав. Но если ты бросишь ее сейчас…

– Да не собираюсь я никого бросать! Я люблю ее и буду с ней до тех пор, пока она сама не попросит меня оставить ее.

Надо же, всего одна фраза, и вот я снова уже хочу, чтобы он позвонил мне, чтобы назначил свидание, чтобы сказал, что любит меня. Ну может же меня кто-нибудь любить просто так, искренне! И снова в моей душе какой-то любовный хаос, и кровь начинает закипать, когда вспомню горячие губы моего молодого любовника.

Нет, не надо меня сейчас бросать, Юрочка. Сережа меня уже покинул. Вадим вообще не собирается жениться на мне, он давно уже женился на своих расчетах и опытах. Воронков…


Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я шлепнула по клавише ноутбука в испуге.

Кто бы это мог быть?

Катя!

– Извини, что без предупреждения.

Вид у нее был решительный, думаю, примерно такой же, с каким она вела переговоры с моими любовниками, уговаривая их жениться на мне.

– Несмотря на то, что ты не накрашена, не одета и все такое, выглядишь потрясающе, – сказала она по-деловому, практически не глядя на меня и усаживаясь в кресло в гостиной с видом человека, настроенного на серьезный разговор.

Я пригладила свои растрепанные волосы, пригладила мужскую рубашку и широкие домашние штаны, в которых разгуливала по дому. Словно мимоходом захлопнула ноутбук с компроматом, хранящим ее голос.

– Надеюсь, ничего не случилось? – спросила я на всякий случай, хотя чутье подсказывало мне, что она пришла поговорить со мной о моей личной жизни.

– Послушай, скоро похороны, ты теперь – официальная вдова. Богатая вдова. Вокруг тебя уже очень скоро начнут виться разного сорта мужики. Все знают о твоем добром сердце. Да-да, только слепой может не заметить, что ты дама у нас страстная, веселая, жизнерадостная, как раз такая, какая нравится всем мужчинам без исключения, особенно альфонсам. И если ты влюбишься до того, как я сумею тебя проконтролировать, все пропало. Ты снова окажешься в руках человека корыстного.

– Катя, ты пришла ко мне, чтобы меня спасать от альфонсов? – Я расхохоталась. – Вообще-то я еще в своем уме, ни в кого не влюблена, да и замуж пока что не собираюсь.

– Ната, давай уже начистоту!

Она села, уложив сцепленные крабом пальцы рук на столешнице и устремив на меня озабоченный взгляд.

– Давай!

– Я знаю о ваших отношениях с Юрой. Хотела бы услышать это от тебя. Но так и не дождалась.

Хоть и не хотела я краснеть, но все равно почувствовала, как горячая волна заливает мои щеки.

– И как ты узнала?

– Много раз видела, какие он взгляды бросает на тебя. Он влюблен, он думает только о тебе. Собирается разбогатеть и только тогда делать тебе предложение. Но ты к тому времени превратишься уже в дряхлую старуху.

Я улыбнулась.

– Хорошо же ты думаешь о своем племяннике.

– Я реалистка. Ты же не позволишь ему продолжать работу в «Цахесе», ты захочешь для него чего-то большего, а он не согласится быть в твоем подчинении, моральном ли, финансовом. У вас нет будущего, хотя вы, я так понимаю, давно уже близкие люди и в случае чего ты обращаешься за помощью и поддержкой именно к нему. Я права?

– Абсолютно.

– А теперь чисто женский вопрос: если ты любила Голта, то как относилась и относишься к Юре?

– Это разные любови.

– Да. Это, наверное, так. Пусть. Ты мне скажи, ты была бы счастлива с Юрой?

– Да. Я люблю его. Но на самом деле не хочу, чтобы он весь остаток своей жизни работал в «Цахесе». И его жизненные принципы тоже знаю. И что же делать?

– Думаю, вам надо бы на некоторое время расстаться. Тебе отправиться в Париж и постараться отдохнуть там. Или полететь в Африку охотиться на львов. Оторваться по полной, понимаешь?

– У тебя удивительное свойство угадывать мои мысли и желания. Сама хотела уехать, развеяться сразу после похорон.

– Ладно, с Юрой разобрались. Теперь Сажин. Я так поняла, что у вас с ним тоже нет будущего. Что он как был одержимым своими идеями и планами Вадиком Сажиным, таким и остался. И это при том, что он всерьез увлечен тобой.

– Для семейной жизни мне нужен другой мужчина, – вырвалось у меня.

– Надеюсь, кандидата пока еще нет?

– Нет.

– Ладно, и с Вадиком, считай, тоже разобрались. Теперь давай разбираться с тобой. Расскажи мне в подробностях все то, что ты видела в этой квартире, еще раз, обстоятельно. И о Марине, и о чемодане.

– Да я как бы тебе все рассказала.

– И? Какой вывод сделала?

Я сказала ей, что убийцей считаю Лизу Воронкову, что верю Саше Паравиной, что у нее наверняка проверенные источники информации.

– Стало быть, ты перестала внушать себе, что ты – убийца. И что теперь будешь делать?

– Наверное, надо будет намекнуть Мишину, который продолжает делать вид, что он расследует это дело, чтобы он его закрыл. Да?

– Не знаю… Но согласись, что для Лизы эта схема действий, эта подготовка, планирование убийства, да и мотив – как-то сложно, непонятно… Где Лиза, а где, скажем, твоя консьержка? Откуда у Лизы ключи от твоей машины? Все слишком уж закручено… К тому же зачем Лизе было убивать Голта, если он приходил к ней почти каждый день?

Я не могла рассказать ей о Фиме и результатах его работы. А потому она никогда не узнает о разговоре Воронкова с дочерью, в котором он обещает ей всяческую поддержку.


– Предлагаю тебе забыть весь этот кошмар, поскольку если кто и убил Сергея, то уж к тебе все это не имеет никакого отношения. Это я к тому, что, даже если предположить, что убийца остается на свободе, ты все равно можешь продолжать жить спокойно и заниматься своими делами. А потому, прошу тебя, просто абстрагируйся, проведи похороны, вытерпи все это, а потом уезжай.

– Ты специально для этого приехала?

– Я же вижу, что ты неспокойна, что у тебя полна голова тараканов! А еще я хотела сказать тебе, что знаю про вас с Юрой. Не могла больше молчать. Хотела услышать твое мнение и сказать, что я всегда буду за вас, за тебя и Юру. И приму любое ваше решение. Вы – единственные близкие мне люди.

– А у тебя как дела? Что с Валентином?

– Вообще-то завтра мы подаем заявление в ЗАГС. – Она зарделась. И этот румянец так шел ей, что я не выдержала и поцеловала ее в щеку.

– Катя, моя ты дорогая, как же я рада за тебя!

– Я тоже чувствую себя хоть и по-новому, в каком-то непривычном для себя качестве, но он любит меня, и мне на душе как-то тепло, хорошо…

– Это и есть счастье.

– Да, я что пришла-то еще. Сегодня мы с Валентином устраиваем званый ужин у меня дома. Для тебя и Юры. Он пораньше закроет кафе. Хотим посидеть тесной компанией. Я приготовлю форель, будет грушевый пирог по новому рецепту. В девять. Придешь?

– Спрашиваешь! Конечно, приду!

Мне вдруг захотелось тоже семейного ужина, но только у меня дома. И чтобы были Юра, Катя, Валентин.

– Все, у меня полно дел!

Она ушла, даже и не подозревая, что своим визитом подогрела во мне все мои противоречивые чувства: желание найти убийцу Сережи, желание поговорить с Лизой Воронковой, желание вернуть Александру Борисовичу рисунки Жорж Санд и Мюссе, желание встретиться и заняться любовью с Юрой. Желаний накопилось так много, что я, чувствуя, как мозг мой закипает, что мне душно и как-то нехорошо, встала под прохладный душ.

15

Ближе к вечеру заехал Мишин. Просил прощения, что не смог разговаривать утром, объяснил, что в связи с делом Голта у него конфликт с начальством, настаивающим на закрытии дела.

– Но на каком основании? Что, нашли убийцу? – удивилась я.

– Многое указывает на то, что вашего мужа, Наталия Андреевна, убила Лиза Воронкова. Но я вам ничего не говорил. Да я вообще впервые в жизни настолько откровенен, что выдаю все наши тайны. Мы живем в обществе, где многое и многие взаимосвязаны, и где-то там, – он поднял палец кверху, – не хотят, чтобы я и дальше занимался этим расследованием. Есть один человек, ну просто негодяй, которого подозревают в убийствах двух молодых учительниц, и ему достаточно просто подкинуть несколько улик из дела, чтобы повесить на него и убийство Голта, и только вы можете либо дать этому делу ход, либо заставить следствие искать истинного убийцу, то есть будете настаивать на том, чтобы арестовали Лизу. Вы платили мне большие деньги, я старался изо всех сил помочь вам найти убийцу вашего мужа, но на меня так давят сверху, вплоть до увольнения! Я не знаю, что мне делать.

– А вы сами как считаете? Лиза действительно могла спланировать это убийство? Вы допрашивали ее? А что показала экспертиза? Пистолет, отпечатки пальцев… Они есть на руле в моей машине, той, что украл в Лобанове Перов?

– Нет, ее отпечатков нет. Присутствуют следы вашей подруги Екатерины Рихтер, ее племянника Юрия, ваши, Сергея Яковлевича, но следов Лизы нет. Но она могла быть в перчатках, сами понимаете. Алиби у нее нет, мотива как будто бы тоже. Однако…

– Что однако? И из пистолета, что вы обнаружили в ее квартире, тоже, я так думаю, никто не стрелял.

– Не стрелял.

– Ничего не понимаю.

– Думаю, я не сказал вам. Мы проверили все его разговоры на всех его пяти телефонах. В основном звонки были рабочие, он разговаривал с режиссерами, продюсерами, актерами. Но незадолго до смерти ему звонила Лена Юдина, это вы знаете. А последний звонок как раз Лизы Воронковой. Телефон, с которого ваш муж с ней разговаривал, а это было уже после того, как вы уехали в Улитино, исчез вместе с остальными. Думаю, что все эти телефоны Воронкова надежно спрятала.

– Бред. Разговаривал он с ней ночью, и что?

– А то, что она могла позвонить ему, а потом приехать, заставить его открыть гараж, вывести машину и отправиться на ней на место преступления, чтобы потом отвезти его труп в Лобаново.

Все это звучало крайне неубедительно.

– Хорошо, я вам так скажу. Ее отец подозревает, что она убила Голта. И очень переживает по этому поводу. Возможно, она сама ему что-то рассказала.

– Вот теперь что-то проясняется. А Юдина?

– После того, как нам стало известно время смерти Голта, мы проверили алиби Юдиной – в ту ночь она была дома, вместе с родителями. К ним заходил брат мужа, приносил ведро с земляникой и видел Лену. Словом, это не Юдина. Мои люди разговаривали с оператором турфирмы: ваш муж, Наталия Андреевна, действительно собирался отправиться с Юдиной в Дубровник, у них остался даже автограф Голта на свежем журнале «Ориентир-Туроператор». С чего бы это ей убивать любовника, с которым они сразу же после его гастролей в Париже собирались в Дубровник?

– Значит, все-таки Лиза. А разве у нее нет алиби? – Я все еще продолжала цепляться за невиновность Лизы, не желая верить в подлость Александра Борисовича Воронкова. Кто бы знал, как мне хотелось ощущать себя объектом обожания и желания!

Я жалела, что не могу рассказать следователю о Марине и ее ночной поездке на Павелецкий вокзал. Иначе пришлось бы рассказывать и о моей пропавшей подушке. И о следах крови на полу в гардеробной. Все эти факты наверняка вызвали бы подозрение у Мишина, и кто знает, может, он и усомнился бы в виновности Лизы.

Но я промолчала. Кто знает, что там было на самом деле.

– Так что скажете, Наталья Андреевна? Одно ваше слово – и дело будет закрыто, а в тюрьму сядет настоящий убийца, но только не имеющий никакого отношения к убийству вашего мужа. Просто в обществе на одного преступника станет меньше. Он будет изолирован!

– Да он ведь и так будет изолирован… – Я не знала, какое принять решение. – Саша, пожалуйста, дайте мне время.

– Хорошо. Я понимаю вас.

Мне хотелось сделать для него, уставшего и чувствовавшего себя перед всеми обязанным, что-нибудь хорошее. Да, к сожалению, следователей не выбирают, и мне достался Мишин. Не очень внимательный, не очень талантливый. Однако даже если бы он был гениальным следователем, все равно не все в нашем с ним деле зависело бы от него. В его системе многое зависело от руководства, каких-то частных интересов. Вот Лиза, к примеру, яркое тому доказательство. Единственная дочь Воронкова. Кто знает, что пообещал он высшему начальству за то, чтобы Лизу оставили в покое? Может, дом в Париже? Или в Монте-Карло? Или виллу на Багамах? Да за это можно такой придумать хитроумный план по обвинению в убийстве Голта совершенно невиновного человека, не говоря уже о настоящем преступнике!

Я вынесла ему конверт с деньгами, протянула.

– Все равно – спасибо за вашу работу. С вами я чувствовала себя в безопасности почему-то. Хотя знала, что я-то тут ни при чем.

Мишин ушел. Я чувствовала себя опустошенной.


Чтобы не наломать дров, не совершить глупостей, я решила в тот день вообще не выходить из дома. И по возможности не отвечать на телефонные звонки. Разве что реагировать на рабочие.

Вот я и отреагировала. Часа через два после ухода Мишина, когда я, зарывшись в простыни, все еще спала, глуша сном свои впечатления и желания, тяжкие мысли и безумные планы, мне позвонил Жорж, шеф-повар из «Мопры». Он звонил крайне редко, и каждый раз я напрягалась, слушая его голос с приятным европейским акцентом: пожар?

Но, слава богу, никакого пожара не случилось. Однако Жорж сказал мне в страшном волнении, что Олечка уволилась, а для него, человека, привыкшего считать работящую и контактную Олю своей правой рукой, это было сродни катастрофе.

Оля написала заявление об уходе, оставила свой поварской колпак и фартук на кухне, помахала всем рукой и ушла.

Без объяснения причины. Я спросила Жоржа, быть может, она выглядела расстроенной, все-таки, когда мы виделись с ней последний раз, она была немного не в себе, тяжело переживала разрыв со своим мужем. У меня даже промелькнула мысль, что Оля могла в отчаянии, находясь в депрессии, сделать что-нибудь с собой. И была удивлена, когда услышала, что Оля выглядела вполне довольной жизнью. Что ж, она могла найти себе новое место работы, подумала я с грустью и разочарованием. Вроде бы я платила ей хорошо, не знаю, что могло случиться. Или же ее веселый и счастливый вид был началом истерики, глубокого погружения в депрессию.

Я решила позвонить Вадиму, спросить, в каком состоянии он оставил Олю вчера, когда провожал. Как она себя вела, о чем говорила, может, делилась какими-то планами. Но телефон Вадима был выключен. Я позвонила Оле. «Вне зоны действия сети». Вот где она? Что с ней?

Я позвонила Фиме, рассказала об Оле, попросила разыскать ее. Не могла же я сидеть без действия, когда мой работник попал в беду! К тому же я могла элементарно предотвратить эту самую беду. Сколько женщин отправляются в мир иной из-за козлов-мужиков!

Время приближалось к восьми часам, мне пора было собираться к Кате. После душа я причесалась, уложила феном волосы волнами, накрасилась ярко, надела красное платье до середины колена, черные туфли на каблуках. Ну и брильянты – сережки, кольца, брошь. Конечно, я наряжалась для Юры. После того, что я услышала на той записи от него, и чувствуя, что он где-то в глубине души готов отказаться от меня из-за своих дурацких (а может, и не дурацких) принципов, я испытала чувство, похожее на тоску перед вынужденным прощанием. Да, скорее всего, мы с ним расстанемся, но не сейчас, возможно, когда я выберу себе мужа.

Сегодня же вечером подразню его этим красным платьем с декольте, пусть любуется моей грудью, мечтает, страдает.

Я никогда не приходила к Кате с пустыми руками. Поэтому выбрала подарок к этому первому их с Валей семейному торжеству. Подумала, что итальянская ваза из настоящего муранского стекла придется очень даже кстати – Катя очень любит цветы и часто покупает их для себя. А уж теперь, когда в ее жизни появился Валя, цветов, возможно, будет больше! Но первый букет для этой самой вазы я собиралась купить немедленно, по пути к Кате, в круглосуточном цветочном магазине. Можно было, конечно, заказать по интернету, но заказ мог прийти с опозданием. А я запланировала заехать еще в один магазин, купить что-нибудь к столу.

Ровно в восемь пятнадцать я вышла из квартиры, спустилась вниз и, помахав постукивающей спицами Марине, сидящей за стеклянной перегородкой, вышла на улицу.

Как хорошо вечером, ни тебе жары, ни запаха гари, горячего асфальта. Благодать!


– Добрый вечер!

Я обмерла. Александр Борисович появился передо мной, как в кино о призраках. Возник из вечернего синего воздуха. Я вдруг подумала, что в моем сознании существует как бы два Воронкова. Первый – тот, который уважал мою любовь к Жорж Санд, и ценил мой талант ресторатора, и, быть может, видел во мне прежде всего женщину. И второй – отец убийцы моего мужа, покрывающий преступление, совершенное больной дочерью (любовницей Голта).

Сейчас же увидела перед собой третьего Воронкова – красивого, импозантного, хоть и крупноватого мужчину с горящим взглядом.

– Наташа, ты не представляешь себе, как же я рад тебя видеть!

Он обращался ко мне на «ты» так, как если бы мы были с ним знакомы сто лет. На этот раз он был без цветов.

– Откуда вы знали, что я выйду из дома?

– А я и не знал. Я собирался подняться к тебе.

– Марина бы не пустила.

– Пустила бы. – Он едва заметно усмехнулся. Да, вероятно, он принадлежал к числу тех людей, перед которыми распахиваются любые двери. – Ты куда?

– На свидание.

– А может, в ресторан? Я столик заказал.

– Да? Надо же! Какая самоуверенность!

– Ты можешь позвонить и отменить свидание?

Я вдруг представила себе выражение лица Кати, встречающей нас с Воронковым на пороге своей квартиры. Удивление, недоумение, любопытство, разочарование? Как она отреагирует на такой поворот? На такую компанию? Вот я бы на ее месте, не зная всей ситуации, сочла бы за честь принимать у себя такого человека, как Воронков.

А Юра? Как поведет себя он? Подумает, что я пришла дразнить его не только красным платьем, но и новым любовником? Воспримет это как мое желание отомстить ему за его нерешительность? А что, очень даже неплохо.

– Честно говоря, я направляюсь к своей подруге Кате, на ужин. Она выходит замуж.

Можно было и не уточнять, но мне хотелось, чтобы он понял, почему я такая нарядная.

– Хотите составить мне компанию?

– С величайшим удовольствием!

Мы отправились на его машине, заехали в цветочный магазин, купили букет из бледно-розовых кустовых роз, огромный, роскошный, затем заглянули в армянский магазин на Тверской, купили закусок, вина (за все платил, разумеется, Воронков) и подъехали к дому Кати ровно в половине десятого, то есть с опозданием.

В подъезде мы миновали консьержку, полусонную старушку, коротающую свое рабочее время перед маленьким телевизором. Дом был обычный, не такой элитный, как у меня, но с очень активными жильцами. Увидев меня, узнав, консьержка кивнула мне головой и снова уставилась в экран.

Мы поднялись, я позвонила в дверь. Мне открыл Юра. Увидел меня, и его щеки мгновенно начали покрываться розовыми пятнами. Он разволновался.

– Привет! Знакомьтесь – Александр Борисович Воронков!

– Юра, – он улыбнулся одними губами, пожимая большую ладонь моего спутника.

Появившаяся за спиной Юры Катя не смогла справиться с удивлением и остановилась, словно налетев на невидимую преграду. Затем заставила себя улыбнуться.

– Очень приятно! Проходите, пожалуйста! Все остывает!

Валя Трушин приподнялся со своего места во главе накрытого стола, чтобы поздороваться с нами. Его вытянутое, красивое, породистое лицо осветила искренняя улыбка. Он-то ничего не подозревал и воспринял мое появление в обществе солидного господина как дань уважения его первому ужину в доме своей беременной невесты. И, конечно же, он волновался.

Александр протянул хозяйке букет, за цветами и Кати-то не было видно!

Я вспомнила про закуски, попросила Юру разобрать пакеты.


Выжимая сок из половинки лимона на жареную форель, я слушала болтовню мужчин, бросая осторожные взгляды на Катю. Я видела, что она была недовольна. Что ей нужно было, я так и не поняла. То она сватала меня за Сажина, то хотела пристроить к своему племяннику (вернее, племянника пристроить ко мне). Но я знала, чувствовала, что она, действуя, быть может, за моей спиной, хотела мне одного – тихого семейного счастья. Нормального мужа. И Сажин, и Юра, в сущности, могли бы составить мне пару.

Поначалу за столом было как-то напряженно, но после вина и вкусной еды настроение у всех, кроме Юры, поднялось. Валя и Александр нашли много общих тем, в основном говорили о политике, но как-то смехом, не серьезно. Мы с Катей обсуждали наши ресторанные проблемы, но тоже как-то легко, весело. Уж не знаю, как случилось, но сидевший рядом со мной Юра задел рукавом мой бокал с красным вином, и оно пролилось мне на платье. Я бросилась в ванную комнату, досадуя на то, что Юра все это подстроил, поскольку на правах виновника этого маленького происшествия он пошел за мной, хотя и притормозил перед дверями в ванную комнату. И когда я замыла платье, промокнув сухим полотенцем, и вышла из ванной в коридор, Юра тотчас, пользуясь тем, что поблизости никого не было, умыкнул меня в темную кладовку, где принялся осыпать поцелуями. Я чувствовала себя как школьница, которую тискают на переменке в темной раздевалке. Уж не знаю почему, но меня буквально распирал смех! И в этой идиотской ситуации, понимая, что Юра хочет от меня одного – узнать, какие отношения связывают меня с моим спутником, холеным господином в костюме стоимостью как весь «Цахес», я решила для начала увидеть его лицо, глаза. Кладовка была мне знакома, в свое время я помогала Кате, едва она въехала в эту квартиру, расставлять там багаж, а потому я знала, где находится выключатель. Потянувшись рукой к нему, я, думаю, нечаянно ударила по лицу Юру, тот поймал мою руку и принялся целовать, бормоча что-то типа «Как же я соскучился!». Я хотела отпрянуть от него, боясь, что он, разозлившись, поступит так, как поступают все нехорошие мальчики, желавшие пометить девушку особым знаком собственника – засосом. Но позади меня оказалось нечто, возможно, пачка старых газет на полу или стопка картонок, словом, я взгромоздилась на эту невысокую и зыбкую конструкцию на своих каблуках и, чтобы не упасть, попыталась нащупать в темноте края полок, чтобы удержать равновесие. И тут мне на голову что-то упало. Не тяжелое, но объемное, что ударило меня по носу и щеке… Ситуация переставала быть комичной. Надо было срочно выбираться из кладовки, что я и сделала, все же сумев нащупать выключатель. Вспыхнул свет, я, зажмурившись и боясь, что за мной следом мог пойти Воронков, вытолкала Юру из кладовой. Опустив голову, я подняла сумку Кати. Старая сумка с имитацией крокодиловой кожи, мягкая, желтовато-коричневая. Она была набита чем-то мягким и легким.


Мне повезло, мой нос выдержал удар, и крови не было. Я вернулась за стол, думая о своем. Юра объяснил свое долгое отсутствие тем, что раскладывал на кухне мороженое.

Александр, сидящий по другую сторону, часто поглядывал на меня, словно пытаясь поймать мой взгляд.

– Можно тебя на минутку? – вдруг сказала Катя, приглашая меня взглядом выйти из комнаты.

Я, страшно стесняясь огромного темного пятна на моем боку, пожала плечами и снова вышла. Нетрудно было догадаться, о чем Катя собирается со мной поговорить. Подумалось даже, что разговор о моих отношениях с Юрой она могла бы в принципе отложить и на другой раз.

Поскольку мороженое никто не доставал, а все ждали обещанного десерта, Катя достала большую пластиковую коробку с мороженым из холодильника и принялась молча раскладывать его специальной круглой ложечкой по вазочкам. Я молчала.

– Наташа, – она не смотрела на меня и продолжала орудовать ложкой, – даже не знаю, как тебе это сказать.

– Говори прямо. – Я отвернулась к окну. В какой-то момент мне показалось, что мне уже не хочется, чтобы меня так активно опекали. Я – свободный человек! Другое дело, что эта Катина активность была как бы платой за дружбу и откровенность, которой мы с ней так дорожили.

– У меня в «Цахесе» сегодня был Вадик Сажин.

Тут она повернулась ко мне, глядя на меня так, как если бы решала, можно огорошить меня новостью, ну просто сбить с ног, или все-таки нельзя.

– Он попросил меня сказать, что он теперь с Олей. С твоей Олей, помощницей твоего повара Жоржа. Она у него осталась на ночь. Они теперь вместе.

Уф, вон оно что. Значит, Олечка уволилась не потому, что боялась вспороть себе вены на моей кухне в «Мопра», а потому, что нашла замену своему неверному муженьку.

– Что ж, я рада за них! – Я старалась быть искренней, во всяком случае, сама себя пыталась убедить в том, что без Сажина моя жизнь нисколько не оскудеет. И вообще, станет одной проблемой меньше.

Хотя, конечно, осадок в душе был неприятный.

– Я должна попросить у тебя прощения, – сказала Катя, подходя ко мне и обнимая меня распахнутыми руками, чтобы не заляпать мое и без того многострадальное платье еще и сливочным мороженым.

– Да за что?

– Так рекомендовала тебе Вадима.

Она вдруг улыбнулась.

– Привыкла всех чесать под одну гребенку, но мой Валя-то не такой! Ты бы видела, как он ухаживает за мной, какой нежный, ласковый. Да я просто заново родилась!

– Юра что-то нервничает, – решила я перевести тему. – Ему что, не понравилось, что я пришла не одна? Но так уж получилось.

– Что-то с нервами. Я думаю, он просто устал. Совсем человек не отдыхает.

– Между прочим, этот Александр Борисович – отец Лизы Воронковой.

– Да ладно! – всплеснула руками Катя. – Классный мужик! Где ты его подцепила-то?

– Случайно, – уклончиво ответила я.

Катя щедро посыпала каждую порцию мороженого кусочками земляники, украсила листиком мяты и понесла поднос в гостиную.

– А вот и мороженое!


Утомленная, с горящим лицом и растрепанными волосами, я вышла из спальни, где сладко похрапывал едва прикрытый простыней голый мужчина, собиравшийся уже на следующей неделе стать моим законным мужем, заперлась на кухне, достала телефон и позвонила Мишину:

– Извините, что разбудила. Александр Петрович, подбрасывайте уже улики этому упырю, убившему учительниц. А Лиза пусть себе спокойно живет. И закончим уже эту историю. Теперь все, спокойной ночи.

16

Менять свою звонкую птичью фамилию Соловей на другую, тоже птичью, но менее звонкую, а скорее каркающую, Воронкова, я не стала.

Мы поженились с Сашей ровно через десять дней после похорон Голта и двадцать дней – после того семейного ужина у Кати и сразу же улетели в Испанию. Свадебный подарок Саши – первое издание романа Жорж Санд «Мопра» (издатель Боннер, 1837 год) – я получила уже там.

В Москву вернулись спустя неделю, и я уже откуда-то знала, чувствовала, что беременна. Как знала и то, что Лиза, моя падчерица, тоже беременна, но только от Голта. Маленький Голт жил в ее животе, и мы с Сашей знали, что сумеем его вырастить и воспитать, как бы ни сложилась жизнь самой Лизы. Хотя врачи прогнозировали ей в будущем здоровье.

Суть того разговора между отцом и дочерью Воронковыми, в кабинете его антикварного магазина, который я подслушала с помощью волшебного устройства Фимы, сводилась к тому, что Лиза накануне призналась отцу в своей беременности, а не в убийстве Голта, и именно этот факт он обещал сохранить в тайне.

В тумане остался источник, поведавший наикрутейшей Саше Паравиной имя убийцы моего мужа. Кто предположил, что его убила Лиза Воронкова, – непонятно. Скорее всего, все эти домыслы были продиктованы желанием крупных полицейских чинов как можно скорее закрыть дело, посадив за решетку вполне того заслуживающего преступника-убийцу.

Мишин как-то приходил к нам, я видела торчавшую из кармана его куртки (была уже осень) бутылку водки, должно быть, хотел поговорить со мной о том, о чем не мог и не хотел говорить раньше, когда шло следствие, но, увидев расхаживающего в домашнем халате моего нового мужа Сашу, передумал. Сказал, что просто ехал мимо, решил зайти, узнать, что и как.

Кто знает, если бы я не была беременна и Саши дома не было, может, под водочку я и рассказала бы ему интереснейшую историю убийства моего второго мужа – Сергея Голта.

Но это я сейчас так говорю, пытаюсь представить себе этот наш разговор, поскольку в реальности его никогда не существовало.


Подозрения, появившиеся у меня в момент, когда я, будучи в гостях у подруги, уплетала мороженое с земляникой, были рассеяны буквально за несколько минут приватной беседы на кухне с Валей Трушиным.

Уж так сложилось в тот вечер, что мне пришлось покидать стол три раза. Первый – чтобы замыть залитое вином платье и дать поцеловать себя Юре. Второй – чтобы выслушать Катю, на которую Вадик Сажин переложил миссию оповестить меня о его предательстве по отношению ко мне, связанном с совершенным им случайно половым актом с поваром Олечкой в тот роковой для нее день, когда ее бросил муж. И, наконец, третий – чтобы, улучив момент уже перед тем, как покинуть этот гостеприимный дом, когда все вышли из-за стола и разбрелись кто куда, поговорить с Валентином Трушиным. Я поздравила Валю с тем, что он скоро станет отцом, задала ему один-единственный вопрос, связанный со здоровьем будущего ребенка. Именно ответ на этот вопрос и открыл мне глаза на множество фактов, которым я до тех пор никак не могла найти объяснение.

Ну и ушла я от Кати не с пустыми руками. Помимо контейнера с грушевым пирогом, который она заставила меня взять с собой со словами «Завтра утречком с кофе, как хорошо!», я прихватила еще кое-что, спрятав в пакет на самое дно.


Александр Борисович, находясь в прекрасном расположении духа и явно не собиравшийся сдавать своих позиций и отказываться от меня этой ночью, вел машину не спеша, мурлыкая себе под нос какую-то популярную мелодию. И даже не подозревая, что творилось в это время со мной, в моей голове, сознании, в моем театре воображения!

Веером раскрывались передо мной прежде запечатанные тайной картины совершенного в моей квартире преступления. Выдержанные в хронологическом порядке, подчиненные строгой логике, идеальные, как это может быть лишь в том случае, когда человек долгие годы тратит на то, чтобы запланировать убийство. Что уж говорить о мотиве? Он тоже был очевиден и лежал на поверхности с самого начала расследования.


– Как, и ты тоже беременна!

Я приехала в «Цахес» к Кате на следующий день после возвращения из Испании, где мы с Сашей провели наши медовые дни.

Юра за стойкой, увидев меня, по инерции широко улыбнулся, а после, словно опомнившись, что потерял меня навсегда, принялся готовить коктейль.

Катя сидела за своим столом, перед ней стояло блюдо с жирными ломтями розовой семги, темный кирпичик бородинского хлеба. Выглядела Катя свежо, казалась счастливой. Мы обнялись с ней, и я сразу же призналась в том, что, кажется, беременна.

– Новобрачная, рассказывай, как докатилась до жизни такой? Ведь обещала же мне не торопиться, хорошенько подумать, прежде чем снова выходить замуж!

– Знаешь, дорогая, если мужчина тебе до свадьбы дарит дом на Майорке, не уверена, что стоит ждать еще каких-либо доказательств любви и преданности, – засмеялась я, доставая телефон и листая пальцем экран, демонстрируя фотографии из моей новой жизни.

Катя в свойственной ей манере выматерилась, но весело, счастливо.

– Теперь, наконец, ты успокоилась, когда его нет? – спросила я легко, как если бы спрашивала о каком-то пустяке.

Катя осторожно положила на стол вилку с нанизанным на зубья куском рыбы. Посмотрела на меня, словно проверяя, не ослышалась ли она и правильно ли поняла мой вопрос.

– О ком это ты?

– Удивительно, как это у тебя прокатило с чемоданом, – улыбнулась я, располагаясь в кресле напротив подруги, надеясь на долгий и интересный разговор. – Ты рисковала постоянно, ты играла с судьбой. Зачем? Расскажи мне все, Катя, пожалуйста.

– Как ты узнала? – По щеке ее покатилась быстрая и сверкающая, как брильянт, слеза.

– Это потом. Я слушаю.


Она начала после долгой паузы.

– Я ненавидела его. Люто. Он отравлял всю твою жизнь. Он заставлял тебя мучиться. Он издевался над тобой. Унижал, презирал за то, что ты любила его, за твою любовь. А разве можно презирать человека только за то, что он любит? И тогда я поклялась избавить тебя от него. Чего бы мне это ни стоило. Я знала, что если все хорошенько обдумать, распланировать, все учесть, то меня никогда и никто не вычислит. Трудность заключалась в том, чтобы ты не попала в круг подозреваемых.

Я вздохнула, потом отломила кусочек хлеба. И стала нервно жевать.

– Я придумывала ему разные смерти. Самые разные… Я готовилась к этому. Думаю, что все это так бы и осталось моими мечтами, фантазиями, если бы не твое решение купить ему этот чертов кабриолет!

Катя встала и подошла к окну. Ливень, шум воды, барабанящей по жестяным водосточным трубам, придавал ее рассказу особый драматизм. Маленький внутренний двойник кафе «Цахес» пузырился водой, пригибались под порывами ветра к асфальту кусты сирени. В овальной арке, проеме за двориком, в десятках метров от нас, словно в аквариуме с мутной водой, цветными рыбами проплывали машины.

– Помнишь тот вечер, когда ты должна была рассказать ему о своем решении купить в Париже машину? Конечно, ты никогда не забудешь его… Я заглянула тогда к вам, ты готовила ужин. Я очень хорошо помню, как ты была одета. На тебе было черное платье с ниткой жемчуга, ты была на каблуках. Я вошла, открыв двери своими ключами, ты уже и не помнила, что дала мне их на всякий случай, как и код. Мне хотелось увидеть, поговорить с тобой, разубедить тебя, чтобы не унижалась так, не вымаливала у своего мужа любовь, не покупала ему машину! Помнишь, я тогда еще сказала, что это паршивый план.

– Да, помню.

– Ты старалась, оделась, накрасилась. А у меня сердце кровью обливалось, когда я представляла себе Голта, раскатывающегося на новеньком авто по Парижу в обществе молоденьких актрис! Я…

– Ты же не ушла тогда, просто хлопнула дверью и осталась в квартире, так? В кладовке?

– Да. Прости меня, но я слышала и видела все. Как он изнасиловал тебя, по сути, в прихожей, как он был груб с тобой, словно ты дешевая шлюха. Я едва сдерживала себя, чтобы не выйти из своего укрытия.

– Откуда у тебя пистолет?

– Да это мой пистолет! Купила его для самообороны! Я же тебе рассказывала!

– Откуда на нем отпечатки его пальцев?

– Там должно быть два вида отпечатков – старые, которые он оставил, когда я ему показывала купленный пистолет. Я купила его у одного человека, он приторговывает оружием.

Она говорила вполголоса, и картины совершенного ею убийства оживали не только в ее памяти, но и в моем воображении.

Конечно, в тот вечер, когда все это произошло, она не собиралась его убивать. Она все те годы, что мы с Голтом были в браке, вынашивала план убийства, и очень часто он совпадал с моими, фантазийными. Но одно она поняла: я хочу его смерти. Другое дело, что никогда не решусь. Я просто не такой человек. К тому же я же любила Сережу.


– Ты позвала меня к Машке на дачу, находясь в моей кладовке?

– Как ты догадалась?

– Когда я приехала к вам, к Машке, то обратила внимание, что звучала лишь гитара, а когда ты звонила мне, то из трубки доносилась дешевая попса, которую ни один из нашей компании не переносит на дух.

– Да, мне надо было, чтобы ты уехала, чтобы все произошло без тебя, чтобы у тебя было алиби. И тут я вспомнила, что Машка накануне пригласила нас с тобой к себе на дачу. Я поняла, что это судьба. Знала я также и то, что ты понятия не имеешь, где находится дача Маши. И что ты поедешь в Ковригино, а не в Улитино, куда она переехала не так давно. Главное для меня было – вытащить тебя из дома, чтобы ты оказалась среди людей, чтобы куча народа могла подтвердить твое алиби.

– Подожди. Это правда, что после того, как я уехала, Сережу разбудил телефонный звонок одной из его пассий?

– Да, ему сначала звонила Юдина, с которой он очень мило поговорил, лежа в постели, договорился с ней на завтра о свидании. Даже спросил, что ей купить, какие духи. Он еще говорил с ней, когда ему позвонили с другого телефона, и это была уже Лиза Воронкова. Ты бы слышала, о чем он говорил с ней… Как отзывался о тебе, как радовался, что ты уехала и ему не придется этой ночью выполнять супружеский долг.

– Так вот что тебя так разозлило!

– Да, сцена в прихожей, где он вел себя как последняя свинья, и два этих звонка. Он словно провоцировал меня, зная, что я все вижу и слышу. В принципе всего этого было вполне достаточно, чтобы я пристрелила его тогда же, прямо в постели. Но у меня было две задачи. Первая – убить его. Вторая – постараться запутать следы, чтобы меня не раскрыли, а для этого нужно было добавить немного абсурда в происходящее, удалить логику, чтобы потом, когда начнется следствие, разматывание клубка событий привело в тупик. Если бы я застрелила его, когда он находился в постели, то это могло бы навлечь подозрение на тебя. А вот если он будет одет, как будто его пригласили на свидание, тогда могут предположить наличие еще одного действующего лица – настоящего убийцы.

Катя вышла из кладовой с пистолетом, вошла в спальню и, нацелив дуло на ненавистного ей Голта, заставила его одеться. Дрожа от страха, он подчинился ей.

– И пиджачок свой бархатный с золотыми пуговицами надень, – сказала она, получая, я думаю все же, довольно сомнительное удовольствие от всего процесса.

Потом она схватила подушку и заставила Голта пройти в гостиную, где, продолжая держать его на мушке, высказала ему все то, что думала о нем.

– Слова вылетали сами, словно бабочки. Много бабочек.

Слушая ее, я представила себе черный бездонный ящик фокусника, выпустившего под купол цирка тысячу черных бархатных бабочек.


– Все ему припомнила. А он стоял и слушал сначала молча, потом стал умолять меня опустить пистолет. Я подумала еще тогда, что на экране он и то смотрится куда правдоподобнее, чем в жизни, где каждое произнесенное им слово звучало как фальшивка. Знаешь, а ведь он до конца не верил, что я выстрелю, иначе не стал бы меня под конец оскорблять. Прошелся по моей внешности, возрасту. Сказал, что я просто завидую тебе, что у тебя такой муж. Я и выстрелила. Благодаря глушителю звук был не такой громкий, как я себе представляла. И когда он упал и я поняла, что все кончено и что теперь мне надо как-то быстро действовать, я, боясь реакции соседей (хотя я знала, что в квартире отличная звукоизоляция), затащила его в гардеробную. Боже, Ната, сколько было перьев повсюду! Думаю, что только эту деталь я и не могла предугадать, решив воспользоваться для приглушения звука подушкой.

– Да-да, этот пистолет с глушителем. Ты на самом деле хорошо подготовилась. – Я почувствовала, как в горле моем пересохло. Мне до конца не верилось, что все, что я слышу, правда. – Я понимаю, ты сбросила тело вниз, как это делали строители с мешками мусора… Но как ты устроила за такой короткий срок камеру хранения на вокзале?

– Очень просто. На Павелецком у меня на самом деле зарезервирована одна ячейка, которой я пользуюсь уже полгода и где один местный фермер оставляет мне банки с маринованными грибами. Порядок цифр я помнила наизусть. Номер телефона Марины я тоже узнала несколько месяцев назад, когда она одалживала у меня деньги.

– Марина?

– Да, у нее было тяжелое положение, ей нужно было срочно внести какой-то там платеж в банк, и она одолжила у меня всего-то двенадцать тысяч, просила не говорить тебе ни в коем случае. Она вернула мне их через две недели.

– Но по телефону она не узнала твой голос, так?

– Она не знала мой голос по телефону, потому что я ни разу ей не звонила.

– А чемодан? Когда ты успела занести его в колясочную?

– Перед тем как ей позвонить, я, прибравшись в квартире, спустилась по черной лестнице, прошла незаметно в колясочную с чемоданом. Между лестницей и колясочной узкий темный проход, который не обозревается консьержкой.

Я поражалась, как она все ловко придумала, точнее, продумала, и это при том, что в гардеробной лежал труп Голта!

– Ты не представляешь себе, насколько в тот момент у меня ясно работала голова! Словно кто-то подсказывал мне, что делать. Позвонив Марине и дождавшись, когда она покинет свое рабочее место, я сбросила обмотанный простыней труп вниз, быстро сбежала по лестнице, с большим трудом подтащила его к выходу и оставила в кустах. Мне же надо было пригнать твою машину!

– Ах да, у тебя же есть доверенность на эту машину!

Она погрузила тело моего мужа в багажник и поехала.

– А ты не боялась, что тебя ночью остановят? Что попросят открыть багажник?

– Да я всего боялась. Неужели ты так ничего и не поняла? Это же все было как рулетка. Я словно играла с судьбой. Подумала, если то, что я совершила ради нашей с тобой дружбы, чтобы освободить тебя от этого мерзавца, оправдано там, наверху, значит, меня не вычислят. Если же будет прокол – значит, так тому и быть. Сяду.

Я начала припоминать, как же часто во время следствия Катя вела себя так, как если бы она действительно не была виновата, подчас подставляя себя. Взять хотя бы историю с Павелецким вокзалом, когда Катя сама советует мне позвонить Мишину и рассказать о чемодане! Точно – рулетка!

– Проделывая все это, ты не забыла взять мои ключи от лобановского дома, да?

– Конечно, иначе как бы я открыла ворота, дом, чтобы изобразить ограбление? Я была уверена, что кто-нибудь из местных жителей непременно воспользуется ситуацией и проникнет в дом. И снова произойдет путаница в следственных действиях.

– А фотографии? Откуда эти странные фотографии, обнаруженные возле тела, за садом? Кого ты нанимала?

– Да никого. Сама сделала снимки, когда вы были с Юрой. У меня вообще изначальный план был – представить все как самоубийство. Мол, Голту доставили доказательства твоей измены и он застрелился… И ведь первая версия, которая всех устраивала, была именно такой. До тех пор, пока вскрытие не показало многочисленные переломы, и выяснилось, что труп был сброшен с высоты.

– Элемент абсурда?

– Имено.

– Это ты уничтожила все сим-карты?

– Конечно. А телефоны зарыла в надежном месте.

– Так кто же зарыл самого Голта?

– О, я вижу прогресс. Ты уже не называешь своего мужа Сережей, как раньше. – Катя как-то нехорошо усмехнулась, а я вдруг почувствовала, как тошнота подкатила к горлу. До меня стало доходить, что я вижу перед собой не преданную мне и готовую ради меня на все подругу, а хладнокровную убийцу. – Я оставила твоего мужа в лесу, за садом, куда смогла дотащить. Усадила, прислонив к дереву, вложила ему в руки фотографии…


– Но снимки идиотские? – не выдержала я.

– Какие уж получились. Главное, что лица не видно. Я подумала, что следователь поймет, что на снимках не Голт, а другой мужчина, только не Юрочка, там нет лица. Но он не понял.

Она оставила тело в лесу, а Перов, ограбив дом, украв машину, обнаружив прямо за садом труп Голта, закопал его как мог.

– Хорошо, в трубке звучала попса, – она решила вернуться к теме убийства. – Но все равно, этого недостаточно. У меня же, как и у тебя, было стопроцентное алиби! На момент убийства я была с Валей Трушиным, а ты – с Вадиком Сажиным в Улитине! Что тебя насторожило?

– Когда мы с Воронковым пришли к тебе на ужин, ты же помнишь, как Юра подстроил это опрокидывание бокала с вином на мое платье. Я пошла в ванную комнату, а когда вышла, Юра затащил меня в кладовку. Там было темно, я пыталась вырваться, наступила на какую-то пачку газет, зацепилась рукой за полку, и мне на голову что-то упало.

– И что же?

– Твоя сумка из крокодиловой кожи. Я прихватила ее домой.

Катя усмехнулась.

– Она была набита чем-то мягким и вся, буквально вся истыкана ножом! И я сразу поняла, что на ней тренировались, всаживая нож! И делать это могла только ты! Никто больше не посмел бы так уродовать твою сумку.

– Забыла ее выбросить. Вернее, хотела сжечь, да руки не дошли.

– Все это указывало на то, что ты действительно готовила убийство. Что отрабатывала один из способов.

– Понятно.

– А потом я поговорила с Валей Трушиным на кухне, спросила в шутку, когда вы зачали ребеночка, уж не в Улитине ли, мы же все там крепко выпили, что как бы не отразилось это на плоде. И тогда он сказал, что в Улитине ничего не было, что он, к своему стыду, крепко уснул и что все произошло на следующий день, вернее, ночь, когда ты была у него дома, тогда и забеременела.

– Да, все правильно.

– Значит, уложив труп в багажник моей машины, ты поехала не в Лобаново, а в Улитино. Чтобы обеспечить себе алиби. И пока я каталась в Ковригино, ты обогнала меня, приехала к Машке, и вы все вместе стали поджидать меня. Потом мы пели песни, пили, я отправилась спать с Сажиным, ты – с Валиком, а когда он уснул, ты вышла из дома, добралась до оставленной где-то поблизости машины с трупом Голта и покатила в Лобаново. Закончив там все свои дела по запутыванию, оставив труп в обнимку с пистолетом и фотографиями, ты вернулась в Улитино. Но на чем?

– Вызвала такси.

– А вот здесь ты могла серьезно проколоться.

– Могла. Но не прокололась. Неужели ты еще не поняла, что все шло как по маслу?

– А если бы убийство повесили на Лизу? Или на Юдину? Или на меня? Ведь в какой-то момент я решила, что сама его убила, да потом у меня память отшибло.

– Я никогда не допустила бы, чтобы пострадал невиновный.

– Катя, как же ты живешь все эти месяцы? Тебя кошмары не мучают?

– Нет, напротив, я успокоилась. К тому же у меня есть доказательства того, что я поступила правильно.

– Какие еще доказательства?

– Я на свободе, а ты вышла замуж за достойного человека и ждешь от него ребенка.

Я смотрела на нее, и в какой-то момент мы обе поняли, что сделали уже все возможное, чтобы больше никогда не видеться. Что будущего у нас нет. Что труп Голта навсегда разъединил нас, сделал если не врагами, но и не подругами.

– А это правда, что ты написала роман?

– Кто тебе сказал?

– Мне приснилась Жорж Санд, она и сказала. – На лице Кати появилась грустная улыбка.

– Она не солгала. Роман почти готов, мне осталось дописать буквально несколько строк.

– Поздравляю. Всегда считала, что твое воображение еще проявит себя.

Я посмотрела на дверь, ведущую в зал с посетителями, и подумала о том, как было бы славно, если бы, выйдя из этого тесного и душного кабинета туда, я увидела рядом с Юрой Катю, другую, ту, прежнюю, которую так любила и дружбой с которой дорожила.

– У меня будет девочка. Я уже решила, что назову ее Наташей, – услышала я за спиной голос моей безумной подруги, самого близкого мне, родного человека, и поспешила выйти.


«Услышала я за спиной голос моей безумной подруги, самого близкого мне, родного человека, и поспешила выйти».

Перечитав последнюю фразу, она поднялась на первую страницу, задержала свой взгляд на выведенной курсивом строке «Посвящается моей лучшей подруге К.», затем снова вернулась вниз, к последней строке, и поставила точку. Напечатала слово «конец», сдунула перышко с клавиш ноутбука и захлопнула его.

Встала и, покачиваясь на каблуках, вышла из спальни.

В гостиной на полу, в луже крови, лежал труп мужчины в черных джинсах и черном бархатном пиджаке с золотыми пуговицами. Вспоротая пуховая подушка, забрызганная кровью, как и пистолет валялись рядом, на ковре. Чуть поодаль – раздавленные в крошево телефоны.

Она подошла к зеркалу, увидела, что на щеке и шее, рядом с ниткой жемчуга, тоже кровь, несколько засохших капель. Одернув черное платье, она подошла к накрытому столу, зацепила вилкой ставшие похожими на проволоку, затвердевшие спагетти на тарелке, пропитанные томатным соусом. Да только ей показалось, что это тоже кровь… Его кровь.

Вернулась в спальню, снова открыла ноутбук, включила запись, и все вокруг наполнилось голосом, обожаемым миллионами женщин:

«…представляешь, моя корова покупает мне кабриолет, в Париже! Только бы я не разводился с ней…»

Выключила запись. Тошнота подступила к горлу.

Включила телефон. Сорок восемь непринятых звонков от Кати. Шестнадцать от Жоржа. Алик Шерман, Саша Паравина…

А сколько раз трезвонили в дверь!


Послышались шум на лестнице и голоса.

– Да ломайте уже! – это был взволнованный голос Кати.

Наташа Соловей посмотрела туда, откуда раздавались теперь уже удары и скрежет взламываемых замков.

«Катя, душа моя, тебе завещаю «Мопра» и «Консуэло». – Она погладила рукой папку с документами, потом подошла к окну, распахнула его. Свежий воздух, пахнущий вчерашним дождем, хлынул в душную комнату, и она вдохнула его полной грудью.


home | my bookshelf | | Уставшая от любви |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу