Book: Анна Австрийская. Первая любовь королевы



Анна Австрийская. Первая любовь королевы

Шарль Далляр

Анна Австрийская. Первая любовь королевы

Часть первая

Любовь Кардинала

I

Где кардинал бегает по улицам как кот, мучимый любовью, а три ночных вора не могут украсть у него ничего


В один февральский вечер в 1625 года маленькая, низенькая дверь в улице Гарансьер медленно отворилась, и высунулась мужская голова. Пять часов пробило на часах Люксанбургского дворца, носившего еще название дворца Медичи, по имени королевы-матери, Марии Медичи, по приказанию которой он был выстроен несколько лет тому назад. День сменился ночью, обещавшей быть ясной, светлой, но холодной, как прекрасная зимняя ночь. Улица была пуста. Толстый слой снега, уже прихваченный морозом, покрывал землю как блестящий ковер и, соединяясь со светом, исходившим от неба, позволял глазу следить во всю длину улицы и приметить издали спрятавшегося шпиона.

Человек, которому принадлежала высунувшаяся голова, вероятно, остался доволен уединением, по-видимому, царствовавшим повсюду, потому что вместо того, чтоб проворно удалиться, как его принуждал пронзительный ветер, пахнувший ему в лицо, он вышел, тихо запер дверь и пошел по улице.

Это мог быть только влюбленный. А так как этому влюбленному предназначено играть в этом рассказе значительную роль, мы, следуя за ним в его ночной прогулке, не можем не обрисовать в нескольких быстрых чертах его наружность, которая, впрочем, весьма мало была видна. Как настоящий искатель любовных приключений, он постарался скрыть все, что могло бы вызвать подозрение и раскрыть его личность. Поярковая шляпа, украшенная с боку перьями, была надвинута на его лоб до бровей, а длинный плащ цвета стен доходил до губ, закрывая всю нижнюю часть лица. Таким образом, можно было только приметить два глубоких глаза, сверкавших металлическим блеском, как глаза кота; длинный, крючковатый нос и закрученные усы дополняли сходство с котом. Портрет влюбленного не лестен, но похож. Это узнают впоследствии; это портрет исторический. Более ничего не позволял рассмотреть плащ. Но внимательный наблюдатель, отвергнутый соперник или рассерженный муж, который встретился бы с ним и стал рассматривать тем проницательным взором, который делается зорким от ревности, тотчас приметил бы в его костюме странное несогласие, причину которого сначала было бы трудно угадать. Вместо сапог со шпорами, которые в то время составляли непременную принадлежность всякого порядочного человека, у него на ногах были башмаки из олень ей шкуры с красными каблуками. Таким образом, верхняя и нижняя часть его наружности разногласили самым странным образом. На голове его была шляпа дворянина, а ноги обуты как у танцора. Промежуточная часть между ногами и головой ускользала от наблюдения. Только под складками плаща суровая форма шпаги порядочного размера обрисовывалась довольно ясно. Влюбленный обеспечил себя на всякий случай возможностью защищать или свой кошелек, или свою шкуру от ночных грабителей, которых он мог встретить на дороге. Но теперь он, по-видимому, вовсе не заботился о подобном приключении. Полагаясь на спокойствие квартала, по которому он шел и в котором жили люди мирные, удерживаемые дома и своим нравом, и холодностью вечера, он шел смело по затверделому снегу по разным улицам к Новому мосту. До сих пор у него не было неприятной встречи. Это было так странно, что он сам удивлялся. В то время надо было бояться не только встречи с ночными ворами, но и со знатными вельможами, которые после попойки в какой-нибудь модной таверне рыскали по городу, отыскивая приключения, бесцеремонно колотя одних, преследуя других, стучась во все двери, ломая вывески и срывая плащи с прохожих, как настоящие ночные грабители. Приятное препровождение времени для знатных вельмож! Хорошее было времечко! К счастью, оно не воротится.

Или покровительствуемый случаем, или скорее тем, что он шел по улицам немноголюдным, не представлявшим ворам низшего и высшего разряда достаточной приманки, наш влюбленный успел без малейших приключений добраться до Нового моста. Но когда он огибал угол набережной, человек шесть бросилось к нему с криком, с визгом, с воем, с хохотом. Очевидно, это были не воры, боящиеся дозорных и избегающие шума. Это могли быть только молодые вельможи, вышедшие из-за стола, пьяные и безумные, которые, будучи уверены в безнаказанности, позволяли себе все.

Наш незнакомец остановился, как бы не решаясь, что ему делать. Наконец он решился продолжать свой путь. Два толстяка бежали сломя голову впереди шайки, как два зайца, преследуемые гончими. Человек в шляпе с перьями и в башмаках из оленьей шкуры понял, что негодяи гнались за этими беднягами или за их плащами, и надеялся, благодаря этой диверсии, пройти благополучно и неприметно. Два толстяка, которых шайка толкала сзади шпагами, пролетели, как два шара, мимо него, призывая дозорных отчаянным голосом, под своды, составлявшие в конце моста вход на новую улицу, построенную в честь дофина, сделавшегося впоследствии Людовиком XIII, и названную в честь его Дофиновой. Все убежали за ними, кроме троих, которые приметили нашего незнакомца, черный силуэт которого обрисовался на снегу, и решительно преградили ему путь.

— Еще один, господа, за которым нам надо погнаться! — вскричал тот, кто был к нему ближе.

— Прежде всего он должен отдать нам свой плащ, — сказал второй.

— Я не возьму от него кошелек, если он отдаст мне ключ, которым он запирает свою жену! — закричал третий.

Эти три восклицания, раздавшиеся почти в одно время, слились в одно, но голоса, произнесшие их, ясно долетели до слуха того, кто их вызвал. Услышав два первых голоса, он сделал движение нетерпения. Но, услышав последний голос, он вздрогнул.

— Посторонитесь, господа, — сказал он голосом глухим и, очевидно, измененным и опустил голову, чтобы как можно более скрыть лицо, и без того уже закрытое шляпой и плащом.

— Посторонитесь! — повторил тот, кто говорил последний. — Клянусь Богом, господа, какой дерзкий человек! Я упорно держусь моей первой мысли: пусть он ведет нас к своей жене.

— Да, но пусть прежде отдаст свой плащ.

Присоединяя движение к словам, любитель, разыгрывавший роль ночного вора, протянул руку и, прежде чем незнакомец успел отскочить назад, схватил плащ, закутывавший его с ног до головы, и сильно потянул к себе. Плащ, крепко застегнутый, не сорвался, но раздвинулся и открыл часть костюма, который он должен был скрывать.

— Черт побери, господа, славная находка! Это какой-то фигляр с Сен-Жерменской ярмарки!

Незнакомец вырвал свой плащ, отступил на шаг, и выражение бешеного гнева промелькнуло в его зеленых глазах.

— Берегитесь, господа, — сказал он все тем же измененным голосом и грозным тоном и все не приподнимая головы. — У меня есть шпага.

Громкий хохот, вырвавшийся у всех троих, встретил эти грозные слова.

— И у нас есть шпаги, — отвечал тот, голос которого в первую минуту сделал такое сильное впечатление на незнакомца, который казался и моложе, и пьянее из всей шайки. — Никто из нас никогда не прятал своей шпаги. Господа, проучим того, кто осмеливается говорить нам о шпаге!

— Проучим! Проучим! — закричали двое других.

Три шпаги блеснули при свете звезд в пьяных руках молодых сумасбродов. Тот, кому они угрожали, по-видимому, не испугался. Очевидно, он имел средство выпутаться из беды, когда захочет, но очевидно также, он имел сильные причины употребить это средство в последней крайности, после всех других. Физиономия его, если б ее можно было видеть, не выказала бы его врагам ни страха, ни слабости; она выражала только гнев с легким оттенком презрения. Вместо того чтоб самому взять в руку шпагу, как можно было бы предположить по грозному тону, который он принял сначала, он стоял скрестив руки под плащом и особенно обращаясь к тому, который, хотя был моложе, по-видимому, распоряжался своими товарищами.

— Прошу вас простить мою ошибку, господа, — сказал он примирительным тоном. — Я принял вас в первую минуту за настоящих разбойников, теперь я в вас узнаю благородных молодых вельмож, нападающих на прохожих только для того, чтобы их пугать, и для развлечения после попойки. Я надеюсь, что испуг, который вы возбудили во мне, достаточно вас рассеял и прошу вас позволить мне продолжать путь. Я бедный священник, отправляющийся по своей обязанности, и, если это может быть приятно для вас, я обещаю отслужить обедню за здоровье каждого из вас.

Новый хохот отвечал на эти слова.

— Священник в мушкетерской шляпе!

— В фиглярской обуви!

— Со шпагой!

— Это волокита, отправляющийся к своей возлюбленной!

— Ревнивый муж, переодевшийся, чтобы застать врасплох свою жену.

— А может быть, и аббат, который днем бормочет молитвы, а ночью рыскает по улицам, как влюбленный кот.

— Надо его проводить.

— Да, мы увидим его возлюбленную.

— Мы расцелуем его жену и выгоним любовника.

— А потом поведем к Неве, чтобы он испортил желудок от любви.

Незнакомец, нимало не изменившись в лице, пропустил этот град стрел, сыпавшийся на него. После последних слов он сделал шаг к тому, к которому он уже раз обращался, и, приняв тон твердый и надменный, сказал:

— Я согласен, но, когда вам надоест водить меня повсюду, я попрошу ваше высочество привести меня к его величеству королю Людовику XIII, чтоб я мог ему сказать, не боясь опровержения, что его августейший брат Гастон Орлеанский, герцог Анжуйский, в сопровождении герцога Генриха Монморанси и Антоана Бурбона, графа де Морэ, то есть три самых благородных вельможи во Франции после него, останавливают и грабят со шпагою в руке жителей его доброго города Парижа, запоздавших на улицах.

При первых словах этой страшной речи три шпаги, протянутые вперед, невольно опустились к земле. Настала минута тяжелого молчания. Герцог Генрих Монморанси, самый старший из троих, тот, который непременно хотел сорвать с незнакомца плащ, опомнился первый.

— Милостивый государь! — вскричал он, приподняв свою шпагу, на этот раз грозную. — Когда знаешь людей так хорошо, то честь требует объявить им и о себе. Я не знаю, кто вы, и хочу это знать. Назовите себя. Если вы дворянин, вы колебаться не будете, потому что ваше слово будет нам ручаться за ваше молчание. Если вы откажетесь назвать себя, стало быть, вы подлец, и тогда, клянусь кровью Монморанси, вы умрете!

— Хорошо сказано, Генрих! — подтвердил граф де Морэ, подражая движению своего друга. — Я буду тебе помогать в этом деле. Как вас зовут, милостивый государь?

Гастон Орлеанский, немножко протрезвев, не сделал ни одного движения, не произнес ни одного слова.

— Вы сами этого захотели, господа, — сказал незнакомец, — очень хорошо!

Он опустил плащ, снял шляпу и обнаружил гордую, надменную, сиявшую хитростью и лукавством голову кардинала Ришелье. Глухое восклицание изумления, смешанное с некоторым ужасом, вырвалось у троих молодых людей.

— Кардинал! — прошептали они.

— Да, господа, кардинал, — сказал Ришелье с лицемерным спокойствием, — кардинал, который охотно простит вам то, что вы остановили его и задержали исполнение приказаний его величества, если только этим делам не сделало вреда мое невольное замедление.

Ришелье униженно поклонился Гастону Орлеанскому, который быть смущен еще более своих товарищей.

— Ваше высочество, простите мне слова, сказанные мною сейчас, — продолжал кардинал, — я надеялся этим заставить вас, ваше высочество, и ваших друзей отпустить меня, не узнав меня, потому что таинственность моих поступков должна быть известна только его величеству и Богу. Я прошу ваше высочество убедиться, что у вас нет слуги вернее меня и что тайна ваших удовольствий, каковы бы они ни были, никогда не будет разглашена мною. Следовательно, господа, — прибавил он, любезно улыбаясь и обращаясь ко всем троим, — продолжайте забавляться, как будто мы не встречались никогда.

Он низко поклонился герцогу Анжуйскому, потом другим и, надев шляпу, удалился быстрыми шагами. Едва он повернулся спиной к молодым людям, как лицо его, черезвычайно любезное, пока он говорил, вдруг помрачнело, едкая улыбка слегка сжала его губы.

— Может быть, мне придется вспомнить, что герцог де Монморанси приставлял к груди моей шпагу сегодня, — прошептал он.

Через несколько минут часы на церковной колокольне пробили шесть раз. Кардинал остановился, не встретившись более ни с кем, перед дверью черного входа одного отеля на улице Сен-Тома. Его, конечно, ждали там, потому что при шуме его шагов дверь отворилась пропустить его. Подозрительный кардинал, прежде чем вошел, быстро осмотрелся вокруг, удостоверяясь, не следуют ли за ним. Успокоившись на этот счет, он пошел за субреткой, которая тотчас провела его к своей госпоже, прекрасной герцогине де Шеврез, приятельнице и фаворитке королевы Анны Австрийской. Целью ночной прогулки кардинала была гостиная герцогини.



II

Более короткое знакомство с тремя ночными ворами, из которых первый был брат короля, второй — сын Генриха IV, а третий — герцог и пэр


Кардинал прошел уже весь мост, а три молодых сумасброда, осмелившиеся задержать его, еще не опомнились от изумления, в которое их привела эта встреча.

Ришелье не был еще тем, чем он должен был сделаться впоследствии; его еще не называли красным герцогом, потому что он еще не рубил тех высоких и знаменитых голов, которых впоследствии он срубил так много, но, судя по тому, что он позволял себе, на что он был способен, дворянство, даже самое знатное, если еще не боялось его, уже привыкало считаться с ним. Это общее чувство дворян к кардиналу обнаружилось в первых произнесенных словах.

— Ваше высочество, — сказал герцог де Монморанси герцогу Анжуйскому, — если вы мне позволите обнаружить вам мои чувства, мы остановим охоту за плащами и воротимся в Лувр. Я со своей стороны очень мало доверяю обещанию его преосвященства сохранить нашу тайну, а вашему высочеству так же хорошо известно, как и всем нам, что король не смеется никогда иначе, как сжав губы.

— Это правда. Мой брат не смеется никогда, но мы смеемся за него, — отвечал принц.

— Я согласен с Генрихом, — сказал граф де Морэ, — лицемер очень способен сыграть с нами какую-нибудь шутку. Мы, не узнав его, так дурно с ним обошлись, что он не может не сердиться на нас.

— Притом он улыбался слишком любезно, когда простился с нами: это дурной знак.

— Это совершенно справедливо; когда кот грациозно поднимает лапу, она тотчас царапнет.

— Полно, полно, господа, — сказал Гастон, — вы видите этого кардинала в черном цвете. Никто более меня не может на него пожаловаться. Не заставил ли он короля, моего брата, запретить мне вход в апартаменты моей невестки, королевы, под предлогом, что я теперь слишком велик, чтобы играть на ее коленках, как я делал это в прошлом году? А я на него не сержусь; напротив, он оказал мне услугу, сам этого не зная. Теперь моя милая невестка обращается со мною как с мужчиной, и, когда я целую ее, она краснеет.

— Ришелье обесславил бы честь и добродетель своей матери, если бы это могло принести пользу его умыслам. Ничего нет священного для этого духовного лица, даже того Господа, именем которого он клянется каждый раз, когда хочет изменить своей клятве.

— Когда кардинал обещает, можно быть уверенным, что он нашел способ изменить своему слову, — сказал Морэ нравоучительным тоном.

— К черту кардинала! — вскричал молодой принц. — Одно его присутствие нас отрезвило. Неужели мы способны бояться его?

— Монморанси не боится никого, — гордо сказал герцог.

— И как он ни смел, — продолжал таким же тоном Морэ, — ему никогда не придет мысль тронуть тех, у кого в жилах течет кровь Генриха IV.

— Но я не прощу ему, — прибавил герцог, — подозрений, возбужденных в уме его величества, относительно почтительных попечений, которые я, как верный подданный, оказывал королеве.

— Кузен, — сказал молодой принц, — носились слухи при дворе, что эти почтительные попечения моя невестка принимала с таким удовольствием, что король, брат мой, поступил благоразумно, удалив вас на некоторое время.

Будь ночь светлее, можно было бы видеть, как лицо Монморанси покрылось внезапным румянцем.

— Клевета, ваше высочество! — вскричал он с пылкостью. — Королева оказывала мне только дружескую благосклонность, которую она так благосклонно разливает на всех окружающих ее, и, если бы Ришелье был не духовным лицом, а военным, я заставил бы его, приставив шпагу к его горлу, отказаться от гнусной лжи, которую он выдумал.

— Не сердитесь, кузен, — сказал Гастон, смеясь. — Во-первых, добродетель королевы выше всего, что может выдумать и говорить кардинал; потом каждому известно, кроме моего брата короля, который как муж не должен ни знать, ни слышать ничего, что если его преосвященство так внимательно наблюдает за верностью королевы, то он делает это для собственной пользы. Он один влюблен в Анну больше нас всех и так старается удалить от нее всех, кого она могла бы полюбить, только потому, что она не скрывает своей ненависти к нему.

— Ее величество доказывает свой хороший вкус, ненавидя такого человека, — сказал герцог, с презрением делая ударение на этих словах. — Но куда это он шел в такое время один и пешком?

— Кто может это знать? Кардинал занимается политикой и дипломатией во всякое время и во всяком месте. Может быть, он идет лично, но тайно условиться с графами Карлиль и Голланд, посланниками от лондонского двора, вести переговоры о браке принца Уэльского с нашей сестрой Генриэттой Французской.

— Разве свадьба мадам Генриэтты с принцем Уэльским еще не решена? — спросил Морэ.

— Решена — да, но требования Ришелье замедлили и чуть было не расстроили этот брак. Кардинал в качестве духовного лица не хочет подать руки посланникам английского короля, а те этого требуют. Но граф де Бриенн нашел способ все примирить — добиться от англичан, чтоб они поверили нездоровью кардинала, который примет их в постели.

— Бриенн искусный человек, — сказал Монморанси. — Но я не могу допустить, чтобы кардинал шел заниматься политикой в этом костюме, который вовсе не похож на костюм прелата.

— Какой это костюм? Вы один видели его, кузен; он поспешил закрыть свой плащ, который вы раздвинули не с особенным уважением.

— Я не успел рассмотреть, но мне показалось, что панталоны были зеленые, а полукафтанье красное или желтое.

— Это карнавальное переодевание.

— Кардинал идет на какое-то свидание.

— Нам бы надо было идти за ним следом.

— Нет, — сказал принц, — у этого человека глаза на затылке.

— Ну, господа, надо же сделать что-нибудь, — сказал Морэ, который, чтоб согреться, топал ногою по снегу. — Если встреча с кардиналом отрезвила нас и прогнала нашу веселость, нет никакой причины оставаться здесь. На этом проклятом мосту замерзнешь. Воротимся в Лувр или, чтоб согреться, пойдем проведем часа два у Неве. Чем бы мы ни занялись, начнем с того, чтоб уйти отсюда, если не хотим превратиться в ледяные статуи.

— Не считая того, — подтвердил Монморанси, — что, если мы не остережемся, вместо того, чтоб срывать плащи с других, нам скоро придется защищать свои. Добрые люди, благородной промышленностью которых мы позаимствовались на время и которые, чтоб не конкурировать с нами, держались в стороне, по-видимому, хотят приняться за свои операции, видя, что мы перестали. Может быть, нам придется обнажить шпагу против них через несколько минут, а признаюсь, мне было бы неприятно замарать мою шпагу кровью подобных негодяев. Притом это наделало бы шуму; дозорные, может быть, захотели бы узнать причину шума, и мы были бы принуждены или убить с полдюжины, или позволить вести себя в Шатлэ.

Окончив эти слова, герцог указал на толпу людей зловещей наружности, находившуюся в десяти шагах, которые, по-видимому, совещались о том, следует ли просто прогнать незваных пришельцев или потребовать от них кошелька. Гастон взял герцога под руку.

— Да, кузен, — сказал он, — я понимаю, что эта перспектива вам не нравится. Брат мой Морэ и я можем пренебрегать этими неприятностями, потому что мы еще ничего не значим в государстве и отделались бы гримасой, которую брат мой король состроил бы нам. Я, Гастон Орлеанский, более ничего как гроссмейстер ордена негодяйства, который установил я, великим приором которого Морэ. Если бы дозорные застали нас в погоне за плащами на Новом мосту, нам ничего не могли бы сказать. Мы исполняем нашу должность негодяев. Но вы, Монморанси, герцог и пэр королевства, полководец, адмирал; вы не негодяй и пошли с нами сегодня просто из одолжения; я не прощу себе никогда, если доведу вас до западни. Уйдемте, господа.

— Вот и прекрасно! — вскричал Морэ. — Я не чувствую ни рук, ни ног, ни носа.

— Уйдемте, — продолжал принц, — но не в Лувр, господа, не в Лувр. В Лувре страшная скука сегодня; король Людовик XIII сегодня еще капризнее обыкновенного, сестра моя, Анна Австрийская, от которой, благодаря стараниям кардинала, он удаляется все более каждый день, также не очень желает сблизиться с ним и сегодня отправилась с визитом к герцогине де Шеврез. В Лувре мы будем смертельно скучать.

— Пойдем к Неве; вино там чудесное, а женщины очаровательны.

— Нет, Морэ, нет! У Неве мы можем встретиться с кардиналом.

— Но клянусь бородой великого беарнца, нашего отца, лучше скучать на смерть или очутиться лицом к лицу с кардиналом, чем морозить себе ноги.

— Успокойся, Морэ, ты не замерзнешь, я поведу тебя в самое жаркое место, и если ты будешь скучать в том месте, где я тебя оставлю, значит, уж только по своей охоте.

— Куда ты нас ведешь?

— Узнаешь.

Принц вынул кошелек, высыпал на руку десяток луидоров и, швырнув их в голову ночных воров, издали рассматривавших их, закричал:

— Ловите, негодяи! Это за потерю времени по нашей милости.

Между тем как негодяи дрались за золотые монеты, рассыпавшиеся по снегу, молодые люди, увлекаемые братом короля, добежали до конца моста к Дофиновой улице. У набережной граф Морэ остановился.

— Разве мы не подождем или не пойдем отыскивать наших друзей, убежавших за двумя первыми людьми, которые имели несчастье встретиться с нами? — спросил он.

— Сохрани меня Бог! — сказал Гастон. — Они слишком хорошие негодяи для того, чтоб я взял их в поверенные. Пюилоран, советник Негодяйства, нескромный и болтун; аббат де ал Ривьер пьяница и останавливал бы нас в каждом кабаке, а Рошфор, мой канцлер, так ослеплен своими достоинствами с тех пор, как мадам де Гелиан заметила, чтоб польстить ему, что у него начинает расти борода, что он способен, вместо того чтоб помочь мне, занять мое место возле красавицы, ожидающей меня.

— У тебя назначено свидание, Гастон?

— Это тебя удивляет?

— Нет, но свидание свиданию рознь. Не с одной ли из женщин Неве?

— Фи! С дамой, с одной из наших прелестных и знатных дам! Она назначает мне уже третье свидание, а на двух первых я не был.

— Почему?

— Сказать по правде, друг, я не посмел.

— Хороша причина!

— Ах! Брат, ты годом старше меня, но тоже был бы не храбрее. Не все женщины похожи на пансионерок Неве, с которыми сейчас становится ловко. Я сошлюсь на герцога; он гораздо старше нас; не правда ли, кузен, что есть женщины, глаза которых, как ни ласковы и нежны, внушают страх и робость?

— Это правда, ваше высочество, — серьезно отвечал герцог.

— Это именно случилось со мной. Но сегодня я решился и положился на обоих вас, чтобы поддержать меня и помочь мне.

— Вашему высочеству известно, как я вам предан, но я не вижу, каким образом могу быть вам полезен в подобном обстоятельстве, — сказал герцог Монморанси.

— И я также, — сказал Морэ.

— Пойдемте со мною. Я скажу вам это по дороге.

— Куда мы идем?

— Во дворец моей матери или, лучше сказать, в тот, который выстроил возле нее верный союзник.

— Кардинал!

— Мы идем в Малый Люксембург?

— То есть я иду туда один, потому что не могу, несмотря на мое желание, привести двух свидетелей на любовное свидание.

Он взял под руку своих двух товарищей и увлек их за собой.

— Послушайте, друзья мои, — сказал он, — вот чего я жду от вас. На улице Феру есть кабачок, куда аббат Ривьер водил меня один раз. Там вы найдете в ожидании меня яркий огонь и хороший стол. Я прямо веду вас туда. В этом костюме нас не узнает никто, притом в этом кабачке мало кто бывает. Сначала мы опорожним несколько бутылок анжуйского. Беарнец, мой уважаемый родитель, знавший в этом толк, имел привычку говорить, что бутылка хорошего вина служит лучшим приготовлением к любовному предприятию.

— Король Генрих IV был прав, — смеясь, сказал герцог. — Вино поддерживает храбрых и оживляет робких.

— Я хочу сегодня же применить на практике это правило, а никогда не представится лучшего случая, если кардинал, со своей стороны, отправляясь странствовать, оставляет мне свободный доступ в свой дом.

— Ах, Гастон! — вскричал граф де Морэ. — Ты говоришь нам слишком много или слишком мало, но настолько однако, что мы можем понять. Твоя снисходительная красавица, назначавшая тебе три свидания, не может быть никем иным, кроме как мадам де Комбалэ.

— Племянница кардинала!

— Она сама, господа, — сказал семнадцатилетний донжуан, самонадеянно приосанясь.

— Позвольте, ваше высочество, — сказал герцог Монморанси, — я приехал из армии с берегов Сентонжа и не знаю, что происходит при дворе, однако мне показалось, что мадам Комбалэ, после своего вдовства, особенно с тех пор, как дядя сделал ее статс-дамой королевы-матери, предалась строгой набожности. Она, кажется, уже не носит ни жемчуга, ни бриллиантов, ни нарядных платьев, и ее не видно ни на балах, ни в спектаклях. Мне говорили, что она ведет жизнь такую благочестивую и суровую, что ее величество Мария Медичи, ваша мать, очень уважает ее.

— Вот что действительно говорят вслух, но, так как вы не знаете, кузен, я вам скажу, что говорится тихо. Уверяют, будто после своего вдовства, и даже прежде, мадам де Комбалэ — любовница кардинала, а его преосвященство, который может назваться негодяем больше всех нас, назначил свою племянницу статс-дамой королевы только для того, чтобы эта интрига не стеснялась ничем и в то же время была скрыта от всех.

— Неужели у всех гугенотов есть племянницы? — воскликнул граф де Морэ.

— Таким образом, — продолжал Гастон, — каждый вечер, если он темный, госпожа де Комбалэ, торопясь засвидетельствовать почтение дяде, пробирается, закутанная в широкий плащ, вдоль люксембургских стен до смежного дворца, в котором живет его преосвященство. Говорят, эти ночные прогулки прекращаются, только когда он принужден удалиться по делам короля и по своим, как сегодня, тогда он предоставляет ей свободу.

— Которой она спешит воспользоваться, чтобы назначать свидание вашему высочеству.

— Эта женщина не любит оставаться не занятой, — флегматически заметил Морэ.

— Тогда она с трудом простит вашему высочеству, что вы заставили ее потерять два вечера.

— Ба! Она надеется наверстать потерянное в третьем.

— И ей-богу, она не ошибется! — сказал молодой принц с победоносным видом. — Сегодня вечером я не хочу отступать ни на шаг и принял для этого предосторожности.

Гастон вынул из кармана своего полукафтанья ключик, который вложил в руку герцога Монморанси.

— Вот, кузен, — сказал он, — ключ, который она мне дала, что бы я мог входить к ней инкогнито. Я отдаю его вам. Когда мы немножко согреемся в кабаке на улице Феру, я доведу вас до двери, которой принадлежит этот ключ; отоприте ее сами и, когда я войду, заприте за мною. Не будучи в состоянии вернуться, я должен буду идти вперед.

— Очень благоразумно придумано, но, когда вы захотите уйти, кто отопрет вам дверь?

— Вы, кузен; вы и Морэ. Вы воротитесь для этого, когда настанет время. Господа, вы старше меня, и особенно вы, Монморанси, очень опытны в таких делах, скажите мне, сколько, по вашему мнению, мне нужно времени, чтоб с честью окончить это дело?

— Ваше высочество, двадцатилетняя вдова, племянница духовного лица, да ханжа вдобавок, всегда делает три четверти дороги, если не проходит ее всю вперед.

— Очень мило сказано! — с восторгом вскричал Морэ. — Генрих, у вас, верно, была целая дюжина любовниц-ханжей!

— Но ее глаза, любезный герцог, ее глаза жгут мне мозг и отнимают от меня все мужество, — сказал молодой принц не без некоторого замешательства. — Когда она на меня не смотрит, я чувствую себя способным на все; как только она на меня взглянет, я оторопеваю.

— Это очень просто, — возразил герцог. — Как только настанет минута, потушите свечу и будьте спокойны, темнота не заставит ханжу остановиться на дороге.

— Vente-saint-gris! — вскричал с радостью маленький принц. — Это чудесный совет, я сейчас им воспользуюсь.

— Золотые ваши речи, Монморанси! — вскричал Морэ. — Как жаль, что он не хочет вступить в орден негодяйства! Я сейчас уступил бы ему мою должность великого приора; он заслуживает ее более меня.

Трое молодых людей шли в обратном направлении по той самой дороге, по которой час тому назад шел кардинал, но они скоро поворотили налево, к улице Феру. Таверна, к которой они направлялись, была единственным домом на улице, выказывавшим еще в этот час освещенные окна за железной решеткой, закрывавшей их снаружи. Только, вопреки тому, как сказал молодой принц, что это было место немноголюдное, где, именно потому, что там не бывало почти никого, они не подвергались опасности быть узнанными, в эту минуту слышался страшный шум пьяных голосов, крики и ругательства. Точно будто куча воплощенных демонов тут поселилась.

— О! О! Господа, — сказал Гастон, вдруг остановившись, — мы не можем войти туда; это будет неблагоразумно; таверна эта возле Люксембурга и должна быть наполнена в это время телохранителями кардинала, которые могут, не зная нас, поссориться с нами. Я предпочитаю на этот раз обойтись без средства, предписываемого Беарнцем, и удовольствоваться тем способом, который предложил мне герцог. Пойдемте; я вас доведу до двери, за которой меня ждут.



Они спустились по улице Феру до улицы Гарансьер. Там молодой принц остановился у маленькой и низкой двери большого и мрачного здания.

— Тут, — сказал он.

Эта дверь была та самая, в которую кардинал вышел в тот же вечер так осторожно.

— Отоприте, кузен, — тихим голосом сказал Гастон.

Герцог ощупью отыскал замок, вложил ключ и старался его повернуть.

— Эта дверь отперта, — сказал он. — Верно, ее забыли запереть.

— Это все равно, — сказал принц, не обративший внимания на это странное обстоятельство.

Он переступил порог и обернулся сказать:

— Теперь, кузен, заприте меня и приходите отпереть через час. По милости вашего доброго совета, этого будет достаточно, чтоб благополучно кончить мое приключение.

Герцог повиновался, запер дверь и вернулся к своему товарищу, который сказал ему презрительным тоном, не весьма лестным для его августейшего брата:

— Что вы об этом скажете, Генрих? Не думаете ли вы, что если когда-нибудь Гастон Орлеанский попадет в яму, то, наверно, не по недостатку осторожности?

— Гастон еще так молод, — отвечал герцог.

— Ба! Лета не значат ничего. Поверите ли вы мне, де Монморанси, я знаю наверно, что великий Беарнец, его благородный отец и мой, все свое хорошее отдал своим любовницам, а жене отдал шелуху. Наш король Людовик XIII терпеть не может женщин, а наш брат Гастон боится всего; дети ли это его, храбрейшего из храбрецов, который перецеловал бы всех женщин в своем королевстве, если б мог? Я незаконный его сын и только годом старше Гастона, но я не боюсь ничего, и если б мне случилось на один час занять место моего брата, французского короля, королева Анна Австрийская, в продолжение десяти лет своего замужества остающаяся девственницей, через десять месяцев подарила бы мне дофина. Теперь, любезный Генрих, — прибавил граф де Морэ, переменив тон, — как вы желаете? Хотите ждать целый час здесь, на снегу и на ветру, нашего приятеля Гастона или не думаете ли, как и я, что нам во сто раз будет лучше у камина в таверне на улице Феру?

— В моем выборе сомневаться нечего, — отвечал герцог.

— Пойдемте же, когда так; и если там действительно телохранители кардинала, так как мы не станем вмешиваться в их дела, то надо надеяться, что и они не станут вмешиваться в наши.

— Вы правы, Морэ. Притом телохранители кардинала все дворяне, с которыми вовсе не бесславно находиться. Пойдем, попросим места у их огня.

Они вернулись назад и, не обращая внимания на шум, продолжавшийся внутри, решительно вошли туда. Мы оставили кардинала у герцогини де Шеврез, оставим и Гастона Орлеанского, вошедшего к племяннице кардинала, хорошенькой и набожной госпоже де Комбалэ; мы воротимся к ним несколько позднее, а теперь последуем за герцогом де Монморанси и незаконным сыном Генриха IV, Антоаном де Морэ, в таверну на улице Феру.

III

Где говорится о любви прокурорского клерка и о жирном гусе, об одном милом юноше, который вертит вертел, и о полдюжине забияк, которые намереваются отделать его


Эта таверна состояла, как все тогдашние заведения подобного рода, из двух комнат.

Первая, в которую входили с улицы, была украшена камином и прилавком, заставленным стаканами и горшками. Вторая, отделявшаяся от первой дверью, всегда отворенной, служила приемной постоянным посетителям, то есть тем, которые, любя спокойствие и имея время и средства доставлять себе его, садились на скамейках пред бутылками с вином. Люди торопившиеся или те, у которых в кошельке доставало денег только на стакан или два, пили стоя в первой комнате пред прилавком. Вторая комната нагревалась от первой посредством всегда открытой двери, но такова была величина камина и щедрость, с какою хозяин накладывал в него дров, что в этой комнате постоянно был такой жар, что могли расти дыни.

В ту минуту, когда молодые люди вошли в таверну, на огромном вертеле пред камином вертелся жирный гусь. Хозяин, почти такой же жирный, сам занимался вертелом, беспрестанно подкладывая дров. Должно быть, в этот вечер в таверне был пир. Такова была первая мысль, пришедшая на ум обоим молодым людям при виде аппетитного гуся и хозяина, так усердно жарившего его. Вторая, естественно последовавшая за первою, была: «Каким счастливцам предназначается эта жирная живность?» Быстрым взглядом обвели они всю внутренность таверны и вот что увидели: на углу, но на самом отдаленном углу камина, скромно сидел на скамейке молодой человек лет двадцати, тоненький, гибкий и черезвычайно стройный. На нем было серое, почти черное полукафтанье, очень изношенное и лоснившееся по швам, широкая поярковая шляпа с маленьким пером и черные бархатные панталоны, гораздо более изношенные, чем полукафтанье, и принявшие от старости отблеск разных цветов. Его легко можно было принять за сына какого-нибудь провинциального мещанина, которому родители давно забыли прислать денег, если б не огромные кожаные сапоги, доходившие до колен и украшенные гигантскими шпорами, а особенно шпага, непомерно длинная, висевшая на перевязи из буйволовой кожи. Сапоги и шпага показывали военного, а не мещанина. Скромный по виду, как и приличествует человеку в таком месте, где за все надо платить, но у которого кошелек набит не туго, этот молодой человек смотрел не без зависти, но с спокойным равнодушием на великолепного гуся, вертевшегося у него перед носом и который, по-видимому, предназначался не для него. Поставив шпагу между ног, он спокойно грел у огня подошвы сапог, запачканных снегом, а желудок — вином из бутылки, стоявшей возле него на камине. В первой комнате никого не было, кроме него и трактирщика, который не обращал на него никакого внимания. Поэтому в комнате царствовала глубокая тишина. Вертел, скрипевший в руках хозяина, и капли жира, с треском попадавшие в огонь, составляли единственные звуки. Но в другой комнате картина была совершенно иная, и оттуда-то раздавались крики, хохот, ругательства, пение, так испугавшие брата короля. В отворенную дверь можно было видеть всех находившихся в той комнате. Это были военные, в которых с первого взгляда можно было узнать поборников чести.

В Лувре, в Люксембурге, возле королевы-матери и около кардинала, повсюду, наконец, при дворе, вертелись люди сомнительного дворянского происхождения, носившие бархатные плащи богато вышитые, тафтяные или атласные полукафтанья, обшитые кружевами и позументами, серые или черные шляпы с красными или синеватыми перьями, длинную шпагу, единственную представительницу того, что они называли своей честью — добродетель удобная, не мешавшая им плутовать в картах и грабить парижан, не успевших вернуться домой до ночи. Всегда готовые подраться, они вызывали на дуэль первого, на кого им указывали, для пользы и дурного и хорошего дела; кровь свою они давали всем, кто хотел и мог за нее платить. Эти забияки рисковали своею жизнью ежечасно и спешили тратить деньги, когда они заводились у них. Те, у кого денег не было, жили кто плутовством, кто льстя страстям каких-нибудь старух, позволявших постыдно разорять себя. Презираемые всеми, они внушали страх большинству, потому что их не удерживало ничто, и тот, кого они не могли победить на честном поединке, подвергался опасности быть вероломно убитым.

Их было тут человек шесть, и по их веселым речам, по беспрестанно повторяемым приказаниям хозяину, чтоб он хорошенько жарил гуся, по крикам восторга, вырывавшимся у них по мере того, как гусь принимал золотистый цвет, нельзя было сомневаться, что это жаркое предназначалось для них. Одни сидели, другие стояли, но все окружали длинный стол, прислоненный одним концом к стене и накрытый белою скатертью и приборами на семь человек. Приборов было семь, а поборников шесть. Но позади них, на конце стола, спиною к стене сидел седьмой человек, составлявший с ними разительный контраст, но, без всякого сомнения, принадлежавший к их обществу. Это, должно быть, был амфитрион; это, наверно, он платил за гуся. Это был толстяк с одутловатым и безбородым лицом, с видом скорее глупым, с тем хитрым, бесстрастная физиономия которого в нормальном состоянии выражала мало, а в эту минуту была омрачена какой-то неприятной мыслью. Он казался совсем не так весел, как его собеседники. Он был одет просто, но опрятно и походил на мещанина. С первого взгляда ему можно было дать также, как и молодому человеку, гревшемуся в первой комнате, лет двадцать, не более. Но это было единственное сходство между ними. Насколько у первого, под его скромным и сдержанным видом, было откровенности и честности в малейших чертах его лица, настолько у товарища поборников было хитрого лукавства. Впрочем, они, по-видимому, не знали друг друга.

Поборники чести со своей стороны не обращали никакого внимания на молодого человека в высоких сапогах, который также не занимался ими.

При входе в таверну герцога де Монморанси и графа де Морэ весьма естественное любопытство привлекло всеобщее внимание к вошедшим. Молодой человек, гревшийся у огня, вежливо, но холодно отвечал на поклон, который вошедшие сделали всем вообще. Поборники, на минуту прекратившие хохот и крики при шуме отворившейся двери, опять принялись хохотать и кричать. А толстяк, бросив тусклый взгляд на пришедших, опять равнодушно прислонился к стене. Один трактирщик, с обычной проницательностью людей его ремесла, тотчас угадал под платьем темного цвета, без перьев и кружев, дворян высокого звания и, бросив вертел, с колпаком в руке, поспешно пошел к ним навстречу.

— Не беспокойтесь, — сказал герцог. — Мы хотим только погреться у огня и выпить рюмку сомюрского или, если у вас есть вино лучше, по вашему выбору.

Трактирщик, уже красный от жара, побагровел от удовольствия и гордости. Никогда подобные посетители не говорили с ним таким тоном и не оказывали ему такого доверия.

— Монсеньер, — сказал он на всякий случай и не зная, заслуживает ли этот титул тот, к кому он обращался, — у меня есть крамонское, стоящее всякого самюрского. Десятилетнее вино, монсеньер! Я иду в погреб.

Он взглянул на гуся.

— Ах, а мой гусь! — вскричал он.

Молодой человек, гревшийся у огня, встал со своей скамьи.

— Ступайте, хозяин, — сказал он, — я позабочусь о вашем вертеле.

И натурально, просто, не раболепно, он взял в руки вертел и начал его крутить. Трактирщик явился с двумя бутылками, покрытыми пылью.

— Вот, господа, — сказал он, — и так как достойный молодой человек занял на минуту мое место, я отведу вас в комнату, где вам будет удобнее, чем здесь.

— Позвольте, — сказал Морэ, испугавшись мысли оставить камин, — нам еще нужнее согреться, чем пить.

— Будьте покойны, господа; там, где я вас помещу, вы можете пользоваться тем и другим; притом здесь не греются, а жарят.

Он взял подсвечник и отпер напротив камина дверь, которая вела в его собственную комнату. Расставив бутылки на столе, он принес дров и положил их в камин. Молодые люди, поставив ноги на решетку камина, со стаканами в руках, наслаждались, тем более что трактирщик нисколько не преувеличил достоинство крамонского вина. Они, может быть, легко забыли бы, в каком месте находились, если бы шум в соседей комнате не напомнил им об их положении. Только тонкая перегородка из неплотных досок отделяла их от той комнаты, где шумели в ожидании гуся гордые поборники чести и их угрюмый амфитрион. Шум этот вдруг прекратился, и переход к полной тишине был так неожидан, что тотчас привлек их внимание. Они поняли, что изжарившийся гусь явился на стол и голодные рты нашли себе лучшее занятие, чем хохот и крики. Бренчанье ножей и тарелок скоро показало им, что они не ошибались; но, так как пиршество поборников чести мало их интересовало, они воспользовались тишиной, чтобы разменяться похвалами превосходному качеству крамонского вина, когда фраза, осторожно произнесенная по другую сторону перегородки, невольно заставила их прислушаться.

— Теперь, когда мы можем, не возбуждая внимания, поговорить о ваших делах, мой милый, — говорил голос, очевидно сдерживаемый, но по милости тонкой перегородки внятно доходивший до слуха молодых людей, — скажите мне, для чего вы хотите, чтобы его убили?

— Я знаю этот голос, — прошептал герцог.

— И я также, — сказал граф.

— Это голос Лафеймы.

— Именно.

— Начальника шайки негодяев на жалованье у кардинала.

— Исполнителей его тайного мщения.

Они сделали рукою знак, предписывавший молчание, и принялись слушать.

— Неужели вы отказываетесь теперь оказать мне услугу, добрый господин де Лафейма? — сказал голос пронзительный, хотя осторожно сдерживаемый, какие вообще бывают у безбородых толстяков.

— Вы не поняли меня, мой милый. Дела остаются делами, и меня еще никто не осмелился обвинить в плутовстве.

— Я вас не обвиняю, добрый господин де Лафейма.

— Вы меня встретили час тому назад вместе с этими пятью благородными дворянами, моими друзьями, мы возвращались после игры в мяч на берегах Бьевры, но черт меня побери, если я знаю, почему вы могли меня узнать! Впрочем, это не должно удивлять меня — я ведь, могу сказать, страшно известен; и вдруг ни с того ни с сего предложили избавить вас посредством меня самого или одного из моих друзей от человека, стесняющего вас.

— Это правда, господин де Лафейма.

— Да, и предложили нам, мне и моим друзьям, в задаток ужин, за который мы теперь принимаемся. Все это очень хорошо, но прежде всего надо условиться.

— Условимся, господин де Лафейма. Я заранее согласен на все, что вы от меня потребуете, только бы ваши притязания не превышали моих средств.

— Невозможно лучше выражаться. Во-первых, если вы знаете меня так хорошо, то справедливость требует, чтобы и я вас также знал. Кто вы и как вас зовут?

Наступило минутное молчание, но потом толстяк отвечал своим пронзительным и вместе с тем сладеньким голоском:

— Я ничего не хочу от вас скрывать, добрейший господин де Лафейма. Меня зовут Нарцис-Дезирэ Пасро; я сын господина Пасро, квартального надзирателя на улице Прувер, и служу первым клерком у господина Гриппона, прокурора в Шатлэ.

— Прокурорский клерк! Черт побери, мой милый, и вы хотите позволить себе фантазию убить того, кто вас стесняет, посредством шпаги Лафейма, как будто вы дворянин! — сказал Лафейма, хорохорясь. — Знаете ли, мой милый, что эти вещи обходятся дорого?

— Я вам уже говорил, добрый господин де Лафейма, что на деньги я не смотрю, если вы не спросите у меня более того, что есть.

— Хорошо, хорошо; вы мне кажетесь добрым малым, и я вижу, что мы можем условиться. Какою суммою располагаете вы, мой юный друг?

— У меня только пятьдесят пистолей, господин де Лафейма.

— Пятьдесят пистолей! Это очень немного. Кого хотите вы, чтоб убили за такую безделицу? Поищите в вашей памяти, не забыли ли вы в вашем кармане еще десятка два пистолей?

— Клянусь вам, господин де Лафейма, что я не могу дать больше ничего и что, вывернув мои карманы, вряд ли я найду, чем заплатить хозяину за ужин вашим друзьям и за вино, которое они выпьют.

Голос толстяка принял такой пискливый и искренний тон, что Лафейма, казалось, был убежден.

— Хорошо, — сказал он с притворным добродушием, — так как вы обратились ко мне, я не оставлю вас в затруднении. Ваш неприятель умрет. Только дело это так ничтожно, что я сам за него не возьмусь; один из этих господ заступит мое место.

— Но может быть, и даже наверно, эти господа не имеют вашей ловкости. Если тот, кто заменит вас, даст промах?

— Не опасайтесь, мой милый. Вот по левую вашу руку сидит кавалер де Бельсор, гасконец с берегов Гаронны, один из самых искусных наших бойцов; он возьмется за это и уж промаха не даст. Вы с этой минуты должны считать мертвым вашего врага.

— Однако если кавалеру де Бельсору не удастся? — робко сказал негодяй.

— Это невозможно!

— Однако это случиться может.

— Его заменит де Куртрив, его сосед. Не тревожьтесь, черт побери! И не жужжите в уши, или я предоставлю ваши дела вам самому.

— Я молчу, господин де Лафейма.

— Вы не сказали мне причину вашего гнева против этого молодого человека, которого вы желаете отправить на тот свет; мы ведь не ошибаемся, вы хотите освободиться от молодого человека, который греется по другую сторону камина, от того, который сейчас так мило вращал вертел?

— От него.

— Очень хорошо. Теперь я очень рад был бы знать, по какой причине?

Настало новое молчание.

— Нужно ли говорить вам? — спросил пискливый голосок Нарциса-Дезирэ Пасро.

— Если я вас спрашиваю, стало быть, я хочу знать, — грубо возразил мессир Лафейма, не церемонившийся с прокурорским клерком.

— Вот вся история.

— Слушаю и ем.

— Прежде всего, нужно вам знать, что я уже два года жених Денизы, дочери садовника в Валь де Грас.

— Это мне понятно, — сказал Лафейма, набив полон рот. — Далее?

— Аббат де Боаробер, друг кардинала, говорил обо мне отцу Денизы. Аббат знал меня у мэтра Гриппона, у которого он часто обедает, а так как у него сильная рука, он взял на себя все. Решили, что мы обвенчаемся в День Всех Святых; но вот уже месяцев пять, как Дениза не решается.

— Дело вкуса.

— Она кокетка не хуже любой знатной дамы.

— Она права.

— Она не права, господин де Лафейма, — возразил клерк изменившимся голосом, — этим замедлением и своим кокетством она заставила меня ревновать.

— Скверный порок, мой милый. Налейте мне пить.

— Как только могу выбрать минуту, я оставляю контору моего хозяина и скачу в Валь де Грас. Так как здание нового монастыря еще не закончено, там много скрытных мест; я прячусь в угол, где меня не могут увидать, и подсматриваю.

— Это лучшее средство узнать, когда не хочешь расспрашивать.

— Да, и хорошо, что я выбрал это средство, потому что я теперь знаю, в чем дело.

— То есть вы удостоверились, что вас обманывают. Удостовериться в этом всегда хорошо. За битого двух небитых дают.

— Судите сами. Сегодня ровно неделя, как этот человек, которого я не знаю, которого никогда прежде не видал, явился в первый раз в Валь де Грас, прямо напротив дома Денизы. Он тихо подошел к самому дому, внимательно осмотрелся вокруг, направо и налево, и прогуливался таким образом около часа. Во все это время Дениза, подошедшая к окну, когда он явился, ни на минуту не сошла с места и все смотрела на него из-за полуотворенного ставня.

— Черт побери! Это действительно похоже на страсть! Передайте мне, пожалуйста, этот ломтик.

— На другой день я опять был на своем посту. В тот же час появились он и Дениза на своих местах.

— Черт побери!

— Это продолжается целую неделю. Каждый вечер, за час до наступления ночи, он приходит прогуливаться под окном Денизы и уходит при наступлении ночи.

Еще сегодня вечером он поступил по обыкновению, но вчера я незаметно последовал за ним и видел, как он вошел в эту таверну, где, по всей вероятности, он живет. Я узнал довольно.

— Гм! А мне кажется, что вы вовсе ничего не знаете и кажетесь мне похожи на ревнивца самого свирепого сорта. Клянусь рогами черта! Если б мужья и любовники заставляли убивать всех, кто сентиментально прогуливается под окнами их жен и возлюбленных, недостало бы для этого всех наших шпаг.

— Я вам говорю, что этот человек, хотя при мне он с ней не говорил, влюблен в Денизу и Дениза любит его, — хриплым голосом сказал прокурорский клерк. — Для чего станет он прогуливаться каждый вечер все на одном решительно пустынном месте, где существует только одна женщина? Притом в эту неделю, с тех пор как Дениза увидала его, она сделалась со мною еще холоднее и сдержаннее прежнего. Они любят друг друга, говорю я вам. Я хочу, чтоб он умер! Добрый господин де Лафейма, сделайте это для меня.

— Я это сделаю скорее для ваших пистолей, потому что вами, мой милый, я дорожу столько же, как и пустой бутылкой. Но дела ваши касаются вас одного, и, если вы честно отсчитаете условленную сумму, о чем раз говорено, так и будет. Как только Бельсор вычистит зубы, еще набитые жиром вашего гуся, он возьмет на себя отправить вашего врага на тот свет. Вы слышите Бельсор?

— Я очень хорошо слышал, — ответил Бельсор, крутя свои рыжие усы. — Дело не затянется, потому что он мне показался мимоходом похож на молокососа, едва вышедшего из-под материнских юбок.

— Как же вы возьметесь за это? — спросил прокурорский клерк с жестоким любопытством.

— Все средства хороши, молодой человек, — отвечал наемный убийца. — Я подойду к огню, будто бы погреть мои сапоги, и наступлю ему на ногу, он попросит у меня извинения, но я представлюсь обиженным и вызову его в такое место, где снег жесткий. Он возьмет шпагу в руку, и я его убью. Вот. Отсчитывайте пистоли; я выпью последний стакан вина за ваше здоровье и иду.

Наступило опять минутное молчание, потом раздалось бренчанье серебра. Это злодей отсчитывал цену крови.

Герцог де Монморанси и граф де Морэ не проронили ни одного слова. Герцог был спокоен и холоден, как человек, который, несмотря на свою молодость, уже много видел. Но юный граф де Морэ, незаконный сын пылкого Генриха IV, такой же впечатлительный, как и его отец, был бледен от ужаса и его рука, сжимавшая эфес шпаги, невольно дрожала. Он взял своего товарища за руку и молча привел его на другой конец комнаты.

— Мы знаем довольно, чтоб решить, как нам поступить, — сказал он шепотом, — и, полагаю, вы одного со мною мнения, Генрих?

— Какое же ваше мнение, Морэ?

— Напасть на этих мерзавцев и, не дав им времени опомниться, изрубить их в куски.

— Я не разделяю вашего мнения, Морэ, — отвечал герцог. — Когда в жилах течет королевская кровь, как у вас, друг мой, когда носишь имя Монморанси, как я, нельзя обнажать шпаги против подобных негодяев. Если б со мною было с полдюжины матросов моего корабля, я велел бы всех их отдуть палками до смерти, но теперь это невозможно.

— Итак, мы допустим умертвить этого бедного молодого человека у нас на глазах! — с негодованием перебил граф. — И будем сидеть сложа руки, ничего не предприняв для его защиты?

— Нет, — сказал герцог. — Прежде всего мы предостережем его насчет ссоры, которую хотят с ним затеять. Если это юноша осторожный и благоразумный, он постарается избежать ее. Если, к несчастью, это ему не удастся и битва затеется, мы должны сообразоваться с обстоятельствами. Но, ради Бога, Морэ, не увлекайтесь вашей горячей кровью и положитесь на меня. Этот молодой человек мне нравится, и клянусь вам, я сделаю для него все, что могу. Теперь пойдемте.

Он взял свечу со стола и отворил дверь в таверну.

IV

Где можно видеть, как маленький молодой человек уложил на землю разом гасконца, пикардийца и нормандца, и где доказывается, что он убил бы и многих других, если бы его допустили


В ту минуту, когда герцог, выходя из комнаты хозяина, появился на пороге таверны, один из поборников, без сомнения тот, кого звали Бельсор, выходил из двери второй комнаты и направлялся к молодому человеку, который сидел на том же месте на углу камина и, не занимаясь никем, философски следовал за течением своих мыслей, смотря, как дрова превращаются в угли, а угли в золу.

Кавалер де Бельсор, надев шляпу набекрень, правою рукою крутя усы, а левою опираясь на эфес своей шпаги, вдруг был остановлен по дороге железной рукой, опустившейся на его плечо и пригвоздившей его к месту с силой, которую он понял в одну секунду. Скорее изумленный, чем испуганный подобною дерзостью, он обернулся, и глаза его встретили спокойное лицо и могущественный взгляд герцога.

— Я прежде вас имею дело к этому молодому человеку и хочу первый с ним говорить, — сказал герцог. — Останьтесь на вашем месте и ждите.

Герцог прошел впереди Бельсора. Тот, когда высвободилось его плечо, возвратил все свое бесстыдное гасконское фанфаронство.

— Тому, кто осмелился наложить руку на кавалера де Бельсора, должно быть, очень надоела жизнь! — вскричал он. — Исполняйте ваше дело, милостивый государь, исполняйте! Это будет вашим последним делом! — закричал он герцогу. — Я хочу, чтобы моя шпага превратилась в веретено, если сейчас не воткну ее вам в тело.

Герцог даже не обернулся. Молодой человек, при первых словах поднявший глаза, встал со своего места.

— Вы имеете дело ко мне? — обратился он герцогу, который подошел к нему и поклонился.

— Да, я хочу подать вам совет.

Герцог обернулся и, указав пальцем на поборника, остановившегося посреди залы, продолжал:

— Я хочу вам сказать, что этот человек, этот негодяй, которого вы видите пред собою, получил сейчас пятьдесят пистолей за то, чтобы вас убить, вызвав вас на дуэль под первым предлогом. Знайте же это и рассудите, что вам делать.

Эти слова были ударом грома. Лафейма и его люди, вставшие из-за стола, чтобы ближе присутствовать при условленной сцене между Бельсором и его обреченной жертвой, остановились, окаменев от изумления и гнева при виде человека, настолько безумного, чтобы осмеливаться вмешиваться в их дела и стараться им мешать. В эту минуту смерть смельчака была решена в мыслях каждого из страшных поборников чести. Жалкий клерк прокурора, первая причина всего этого приключения, позеленел от бешенства при этом вмешательстве незнакомцев, которое, по-видимому, имело целью отнять у него добычу; но, так как он был столько же труслив, сколько и хитер, он спрятался за своими приятелями, поборниками чести, грозные фигуры которых скрывали его совершенно.

Хозяин благоразумно ретировался за прилавок, и зубы его стучали от страха и беспокойства. Несчастный предвидел какую-нибудь страшную резню, в которой пострадает его мебель и он сам.

Молодой граф де Морэ, со сверкающими глазами положив руку на эфес шпаги, стоял в двух шагах от герцога де Монморанси, и, как заставил его обещать его друг, в котором он признавал двойной перевес — возраста и рассудка, — он ждал, что будет, готовый обнажить шпагу при первом знаке. Но больше всех удивлялся, больше всех бесился, больше всех задыхался гасконец Бельсор.

— Черт побери! — закричал он, кулаком надвинув шляпу на правое ухо. — Ввиду подобной обиды всякое другое дело следует отложить! Юноша будет вторым, а вы первым, милостивый государь, назвавший меня негодяем. Пойдемте! Я спрошу у вас ваше имя, проткнув вас моей шпагой.

Герцог бросил на забияку презрительный взгляд, потом медленно подошел к нему, скрестив руки на груди и устремив на него глаза.

— Это ты со мной говоришь, негодяй? — сказал он.

— А то с кем же? — заревел Бельсор, посинев.

— Молчать! Ты имеешь притязание знать мое имя? Я тебе скажу. Меня зовут герцог Генрих де Монморанси, я маршал и адмирал. Теперь, когда ты это знаешь, сними твою шляпу. Со мною должны говорить без шляпы.

Бельсор поспешно снял шляпу. Из синего он сделался зеленым. Поборники, и первый Лафейма, также вдруг потеряли свой надменный вид. Имя Монморанси, первое во Франции после короля и только в последние годы — после имени кардинала, вдруг поубавило у них спеси. Каждый из них, начиная от Бельсора до Лафейма, очень хорошо понимал это. Человек, носивший имя Монморанси, несмотря ни на какое оскорбление, не мог выходить на дуэль с первым встречным; человек, носивший имя Монморанси, не скрещивал шпаги коннетабля, находившейся в его фамилии четыре поколения, с шпагой наемного убийцы. Нечего было и думать о том, чтобы убить его на дуэли. Оставалось умертвить его. Но Монморанси нельзя было умертвить как неизвестного дворянина. Камни на дороге поднялись бы, чтобы донести на виновников подобного преступления, и у палача недостало бы раскаленных клещей и кипящего масла, чтобы наказать за это. Забияки потупили головы. Один Бельсор поднял ее. Стыд, унижение, бешенство, что он не может отмстить тому, который нанес ему такое кровавое оскорбление, все дурные чувства, волновавшие его, вылились наружу.

— По крайней мере, этот поплатится за всех! — вскричал он, бросаясь с поднятой рукою на молодого человека, который, хотя заинтересованный в этом споре, оставался до сих пор довольно спокойным зрителем этой сцены.

Но спокойствие это, конечно, было только наружное, потому что, увидев, как Бельсор летит на него сломя голову, он протянул руку, схватил его, так сказать, на лету, и силою, на которую с первого взгляда его нельзя было считать способным по молодости лет, отбросил в середину залы на очаг, еще красный. Тогда, не занимаясь более им, он прямо обратился к герцогу:

— Монсеньер, вы предупредили меня, что этот человек получил пятьдесят пистолей за то, чтобы лишить меня жизни, и я спешу поблагодарить вас за это уведомление. Но если один получил, то, стало быть, другой ему отдал. Если б вы могли и хотели мне сказать, кто это, вы дополнили бы услугу, которую оказали мне.

Это было сказано внятно, чистосердечно и тоном почти веселым, который был довольно странен в человеке, знавшем, что он почти обречен на верную смерть.

— А вот я вам покажу! — вскричал граф де Морэ, бросаясь во вторую комнату.

Но Нарцис-Дезирэ Пасро не рассудил за благо дожидаться, чтобы за ним пришли. При первых словах, заставивших его догадаться, что будет, он стал искать глазами выход. В комнате было только одно окно и довольно высоко от пола, Но клерк был молод, довольно проворен, несмотря на свой жир, и притом боялся. Спрятавшись за плечами товарищей Лафейма, он вскарабкался на стол, добрался до окна и исчез. Морэ мог сообщить об его побеге.

— Жаль! — сказал молодой человек в больших сапогах. — Мне хотелось бы его видеть, потому что, право, все это очень странно. Нет еще и недели, как я в Париже, и говорил только с одним человеком, моим хозяином, вот этим, и нажил уже себе такого смертельного врага, что он жертвует пятьдесят пистолей на то, чтобы меня убить! Правду говорят, что Париж странный город, — прибавил он с чистосердечным смехом.

Бельсор приподнялся, выпачканный в золе и с пеной бешенства у рта. Но принужденный прежде всего гасить огонь, горевший в десяти местах на его платье, начиная от панталон до вышитого воротника плаща, он несколько минут оставался спокоен. Молодой человек взглянул на него, и физиономия его вдруг совершенно изменилась. Его веселая улыбка исчезла, и глаза приняли выражение презрительной угрозы, а все лицо покрылось перламутровой бледностью.

— Когда вы достаточно вычистите свое платье, мой храбрец, — сказал он, — вы, может быть, подумаете, что пора постараться отработать пятьдесят пистолей. Вы их получили, и отработать надо.

— Пойдемте! — вскричал Бельсор, надевая шляпу, свалившуюся во время его падения.

— Монсеньер, — сказал его противник, подходя к герцогу со шляпой в руке, — если бы я знал кого-нибудь в Париже или если бы это было днем, и я мог позвать первого прохожего, я не осмелился бы обратиться к вам с подобной просьбой, но вы видите, что я не могу выбирать. Я бедный дворянин, но дворянин настоящий, барон де Поанти из Дофинэ. Хотите сделать мне честь вместе с вашим другом быть свидетелями этой дуэли? Заметьте, что я не прошу вас быть моими секундантами. Мне хотелось бы только, чтобы честный человек мог удостоверить, что все произошло по законам совести и чести.

— Я сам хотел просить у вас позволения присутствовать при этой дуэли, не из участия к вашим противникам, а к вам, — вежливо ответил герцог.

— Когда так, я вдвойне благодарен вам.

Герцог бросил под нос трактирщику, изумленному этой щедростью, испанский дублон и вышел из таверны с графом де Морэ и бароном де Поанти. Лафейма и его товарищи присоединились к Бельсору, который, показывая дорогу, шел большими шагами к Сен-Жерменскому аббатству, обыкновенному месту поединков. Обе группы шли, таким образом, шагов на двадцать одна от другой.

— Барон де Поанти, — сказал герцог вполголоса молодому человеку, — позвольте задать вам один вопрос.

— Сколько вам угодно, герцог.

— Вероятно, так как вы приезжий в Париже, вы не знаете, с каким человеком будете драться на дуэли.

— Это правда, герцог, и это вовсе не занимает меня.

— Напрасно, этот человек и его товарищи люди самые опасные. Каждый из них, может быть, убил уже десять противников. Дуэль с ними почти всегда смертельна. Хотите принять добрый совет? Но прежде скажите мне откровенно, умеете ли вы фехтовать?

— Немножко.

— Немножко это нехорошо. Но настолько ли вы знакомы со шпагой, чтобы быть в состоянии защищаться?

— Я думаю.

— Черт побери! Вы не уверены в этом?

— Уверен.

— Кто был вашим учителем?

— Мой отец.

— Гм! Когда так, я боюсь, что вы знаете немного, и возвращаюсь к моему совету.

— Говорите.

— Не нападайте, а защищайтесь. Таким образом, вы рискуете получить только царапину, которой, как я надеюсь, будет достаточно для того, чтобы я велел остановить поединок. Лучше царапина, чем смертельная рана.

— Монморанси прав, — сказал Морэ, — когда имеешь дело с такими негодяями, глупо драться добросовестно.

Если б было светло, Монморанси и Морэ могли бы видеть на губах молодого человека странную улыбку.

— Благодарю вас очень искренно за все участие, которое вы оказываете мне, — сказал он. — Я вам докажу, что я его достоин. Что касается вашего совета, герцог, позвольте мне не последовать ему. Вы знаете, каждый дерется на шпагах по-своему. Вы увидите, хорошо ли я дерусь.

Они дошли до места поединка. Бельсор проворно снял плащ и полукафтанье. Противник последовал его примеру.

— Прочтите молитву, — сказал ему негодяй, обнажая шпагу.

— Я уж прочел, — отвечал барон.

Шпаги скоро скрестились, синеватый блеск сверкнул из обоих лезвий. Глухой крик нарушил ночную тишину, и Бельсор упал плашмя вперед. Барон де Поанти, опустив к сапогу окровавленное лезвие своей шпаги, как будто не шевелился.

— Который из этих господ возьмет теперь пятьдесят пистолей? — спросил он самым спокойным тоном.

— Клянусь святым Яковом, моим патроном! — вскричал с очень резким никарским акцентом де Куртрив. — Дурак Бельсор был пьян, он наткнулся на шпагу как дурак. А этот петушок, оттого что тот сделал неловкость, принимает вид забияки; ну, подожди!

Де Куртрив был низенький блондин, раздушенный до крайности, щеголь, слывший справедливо между своими собратьями за страшного и самого вероломного дуэлянта. Он в одну секунду надел шляпу, снял полукафтанье и плащ и обнажил шагу. Но он будто услышал совет, который герцог Монморанси дал молодому барону, и хотел им воспользоваться: он не нападал, как кавалер де Бельсор, а оставался в оборонительном положении. Но случилось точно то же, и так быстро, что никто не мог проследить глазом этой борьбы. Результат был тот же: де Куртрив упал мертвый и также на лицо, как и Бельсор. Между поборниками чести пробежал трепет изумления. Но все эти люди, привыкшие играть своею жизнью, были храбры и по темпераменту, и по ремеслу. Ни один из них не подумал отступить. Притом они самоувенно доверяли своему опыту и гибельной ловкости, а противник, убивший двоих, казался так молод, что никому не пришло в голову, что эта молодость может скрывать глубокое знание науки фехтования и два удара, которые они приписывали случаю, быть может, нанесены искусной рукой и верным глазом. Монморанси и Морэ, не ослепленные самолюбием, начинали приходить к последнему предположению. Барон де Поанти опять принял свою спокойную позу. Поборники держали поодаль совет.

— Господа, я видел, как дерется этот ребенок, — говорил один из них, маркиз де Либерсаль, нормандец по происхождению, сложенный как Геркулес и сильный как бык. — Бельсор и Куртрив попались как два дурака. Он наносит удар прямо, как школьник. Надо иметь крепкую руку и долго и сильно выбивать у него шпагу. Я берусь за него, тем более что мне очень нужны пятьдесят пистолей прокурорского клерка.

— Берегитесь, Либерсаль! — сказал растревоженный Лафейма.

— Вот еще! Я его отделаю разом.

— Впрочем, если с вами случится несчастье, вы будете отмщены, если б нам пришлось всем напасть на него разом.

Между тем Либерсаль снимал полукафтанье.

— Не угодно ли со мною, милостивый государь? — сказал он барону.

— Охотно, — холодно отвечал тот.

Чрез секунду маркиз упал, в свою очередь пораженный таким же ударом. Тогда по разъединенным рядам поборников пронесся уже не ропот, а ругательства и крики слепой ярости. Три остальные шпаги были обнажены. Но между ними и Поанти, который ждал их твердо, вдруг стали герцог и граф де Морэ. Герцог Монморанси также обнажил шпагу, только он держал ее за лезвие.

— В ножны шпаги, в ножны! — закричал он громовым голосом. — Или клянусь именем Монморанси, я стану колотить вас эфесом, между тем как барон де Поанти станет протыкать вас острием! И вы видите, что он довольно хорошо владеет своею шпагой. А! Вы хотите убивать людей и возмущаетесь, потому что они этого не позволяют! Все произошло честно, и барон де Поанти убил троих как истинно честный человек. Я знаю в этом толк и свидетельствую это; итак, убирайте умерших и оставайтесь в покое.

Лафейма и оба его товарища остановились. Герцог обернулся к барону.

— Вы должны быть удовлетворены, барон де Поанти?

— Я вполне удовлетворен, — отвечал спокойно молодой человек.

— Так наденьте ваше полукафтанье и, если наше общество вам не противно, пойдемте с нами по дороге.

— Я к вашим услугам, монсеньер, и благодарю вас за оказанную мне честь.

— Надеюсь, что никто из вас не будет иметь дерзости идти за нами? — обратился герцог прямо к Лафейма.

— Ваша светлость, вы можете быть спокойны, никто не будет иметь этой дерзости, — отвечал Лафейма тем бесстыдным тоном, который был ему свойствен, — но надеюсь со своей стороны, что мы встретимся когда-нибудь с бароном де Поанти без его провожатых.

— Не отвечайте и пойдемте, — сказал герцог молодому человеку, который после этих слов сделал уже шаг к Лафейма.

— Я вам повинуюсь, но если, как желает этот человек, мы встретимся с ним опять случайно, я уверен, что его убью.

— Любезный барон де Поанти, — сказал ему герцог, когда они повернули за угол двух или трех улиц и удостоверились, что, верные своему обещанию, поборники не старались следовать за ними, — любезный барон де Поанти, у вас ужасная рука, и, судя по тому, что я видел сегодня, я убежден, что вы с трудом найдете человека искуснее вас. Но чего не может сделать один человек, то могут сделать двое, четверо, десять, если окажется нужно. Притом, когда узнают, что шпаги бессильны, пули из ружья наверняка достигнут цели. Час тому назад у вас был только один враг, злодей, которому заплатили за то, чтобы он лишил вас жизни; теперь ваши враги — вся шайка Лафейма, а она еще очень многочисленна, хотя вы уменьшили ее тремя членами. Послушайтесь доброго совета и последуйте ему сейчас. Вы выбрали себе жилище на улице Феру; забудьте, что есть в Париже такая улица, или если хотите помнить, то удаляйтесь от нее как можно дальше, потому что непременно там вас будут поджидать, надеясь, что вы возвращаетесь в свою нору как заяц. Вот пред вами Сенская улица, на краю ее река. Ступайте не оглядываясь и поместитесь на сегодняшнюю ночь в каком-нибудь неизвестном уголке, в какой-нибудь гостинице по другую сторону реки, перемените свое имя и, если можете, переоденьтесь, даже на некоторое время измените черты вашего лица так, чтобы, если вас встретят, вас нельзя было узнать. Осторожность не низость. Особенно же не возвращайтесь в Валь де Грас вечером и в тот же час.

— Есть женщины очень хорошенькие и в Париже, — нравоучительно прибавил граф де Морэ.

Молодой барон де Поанти, глубоко тронутый подобною заботливостью со стороны такого человека, как герцог де Монморанси, слушал советы с почтительным вниманием, но при последних словах он не мог удержаться от удивления.

— Единственный способ, который находится в моей власти выразить вам мою признательность, это последовать вашим советам. Я последую им сейчас всем, кроме последнего, то есть чтобы прекратить мои прогулки каждый вечер в Валь де Грас. Мне невозможно отказаться от этих прогулок.

— За эту любовную интригу, молодой человек, вы заплатите, может быть, вашей жизнью.

— Клянусь вам, монсеньер, что во всем этом нет ни малейшей любви. Позвольте мне спросить, что заставляет вас это думать?

— То, что мы слышали собственными ушами, граф де Морэ и я. Тот, кто так щедро заплатил пятьдесят пистолей за то, чтобы вас убили, не кто иной, как соперник, которого вы опередили.

— Я?

— Нарцис-Дезирэ Пасро, первый клерк прокурора Гриппона. Я очень хорошо помню все эти имена.

— Жених Денизы, дочери садовника в Валь де Грас, — прибавил Морэ, — которая за ту неделю, как она любуется на вас из окна, сделалась так холодна к прокурору, что в нем не осталось ни малейшего сомнения, и он смертельно возненавидел вас.

— Притом, — сказал герцог, — он сам говорит, что целую неделю наблюдает за вами, спрятавшись за недоконченными стенами нового монастыря.

— Клянусь вам, господа, что я не знаю ни девицы Денизы, ни господина Пасро и что я никогда их не видел. Отправляться каждый вечер в Валь де Грас меня заставляет очень важная причина, которой девица Дениза, как бы ни была она хороша, совершенно чужда. С Пасро же, если это был он, вошедший позади меня сегодня вечером в гостиницу на улице Фору со своими друзьями, товарищами того, кого вы называете Лафейма, я объяснюсь, если опять с ним встречусь.

— Барон де Поанти, — возразил герцог, — я не настаиваю на опасности, которая угрожает вам, если вы станете продолжать ваши прогулки в Валь де Грас. Вы предупреждены. Но если причина, которая приводит вас туда, не очень важна, бросьте это.

— Если бы тайна этой причины принадлежала мне, вы знали бы уже ее; к несчастью, она принадлежит не мне, и я должен отвечать на все ваши одолжения недостатком доверия. Простите мне.

— Вы очень милый молодой человек, и мне нечего вам прощать. Если случится, что люди, которые хотят погубить вас, станут слишком к вам приставать, войдите в отель Монморанси и спросите меня, сказав ваше имя.

Герцог дружески поклонился молодому человеку, и между тем, как тот шел по Сенской улице, направляясь к Новому мосту, он и Морэ вернулись назад.

— Какое странное приключение! — сказал Морэ. — И как раз кстати для моего милого брата Гастона. Он просил у нас час, чтобы победить добродетель госпожи де Комбалэ, а вот по крайней мере уже два часа, как он у своей красавицы. Другому довольно было бы и десяти минут, но ему недостаточно двух часов.

— Ах! Морэ, друг мой, что мы сделали? — сказал герцог. — Гастон требовал, чтобы я запер за ним дверь, в которую он мог выйти, потому что он располагал остаться недолго, и вот уже больше двух часов, как он, может быть, желает уйти. А что, если кардинал вернулся?

— Ventre-saint-gris! — вскричал сын Беарнца, расхохотавшись. — В каком положении находится его высочество, когда он дрожит от малейшей безделицы! Кардинал способен обвинить его в насилии над праведной особой его племянницы и, пожалуй, потребует брака, как необходимого вознаграждения.

С этой мыслью, которая, как она ни казалась нелепа и смешна, была, однако, гораздо серьезнее, чем они думали, друзья ускорили шаги, чтобы освободить герцога Анжуйского, бывшего в плену у госпожи Комбалэ.

Мы увидим впоследствии, как невинный принц употребил свое время и как замысловато воспользовался способом, которому его научил герцог, чтобы поскорее победить свою набожную красавицу.

Теперь же нам надо вернуться в отель Шеврез, где мы оставили кардинала Ришелье в ту минуту, когда он входил туда так таинственно и в таком костюме, который нисколько не согласовался с серьезностью характера и с высоким положением государственного человека.

V

Где можно видеть лисицу, попавшую в засаду к ласке, и кардинала, танцующего сарабанду


Причины ночного посещения кардинала герцогини де Шеврез принадлежат истории. Происшествия, совершившиеся в тот вечер в отеле Шеврез, и последствия которых никто из действующих лиц, за исключением, может быть, кардинала, зоркий взгляд которого проницал покров будущего, не был способен предвидеть, равно принадлежат истории. Они имели на царствование Людовика XIII и, следовательно, на судьбы Франции влияние прямое, как ни было оно тайно. Как ни невероятны могут показаться эти происшествия с первого взгляда, соображая характер и положение действующих лиц, они черезвычайно точны. Притом они так связаны с ходом этой драмы, которая шаг за шагом следует за историей, что черезвычайно интересно проследить их с самого начала. Поэтому, оставив на минуту кардинала в отеле Шеврез, мы воротимся на неделю назад от того дня, когда начинается этот рассказ, и перенесемся в Лувр, в комнату Анны Австрийской, жены Людовика XIII.

В большем луврском павильоне, на втором этаже, длинный ряд комнат, изобильно украшенных живописью, скульптурой, позолотой и мрамором с инкрустациями, составляли апартаменты королевы. Но Анна Австрийская предпочитала роскоши, окружавшей ее, изящную простоту ванной, находившейся в нижнем жилье, в маленьком луврском саду, у входа на мост Вздохов. Там-то, скучая супружеским союзом, нисколько не привлекательным для нее, она поверяла свою печаль герцогине де Шеврез, своей фаворитке.

Анна Австрийская, испанка, женщина и королева, то есть мстительная втрое, ненавидела министра, который не переставал вредить ей в глазах короля, ее супруга. При дворе все известно, и королева знала все. Она знала, что, испугавшись влияния молодой и прекрасной королевы, которое не могло не вредить неограниченной власти, которую он хотел иметь над волею монарха, кардинал с первого дня принялся охлаждать постепенно склонность, которую Людовик XIII имел к ней, то возбуждая в мыслях от природы ревнивого короля несправедливые подозрения, оскорбительные для ее добродетели, то лицемерно обвиняя ее в сношениях, вредивших интересам Франции.

Но Ришелье, развратный прелат, не имел столько власти над собой, чтобы скрыть впечатление, которое прелести королевы произвели на него; он осмелился поднять глаза на свою государыню; он имел дерзость отважиться на полупризнание, которое было постыдно отвергнуто. Тогда Анна все поняла. Она поняла, что Ришелье надеялся при помощи своего вероломства, искусно рассчитанного, поставить ее в полную зависимость от него, отняв у нее ту долю власти, которая достается женам королей, чтобы заставить ее платить ему своим тайным расположением за тот доступ к могуществу, который она могла получить только через него. Гордая дочь Филиппа III предпочла тогда лишиться власти, чем подчиниться унизительному игу министра; она выбрала одиночество, в котором она живет, почестям, которые отмеривала бы ей рука дерзкого подданного.

Но ненависть ее увеличилась. Испанская злоба, этот веред сердца, беспрестанно растравляемый временем, пожирал ее день и ночь, и она была счастлива только в то время, когда изливала желчь в признаниях своей фаворитке. Почти каждый вечер проходил в этих разговорах, которые веселость герцогини де Шеврез делала иногда утешительными.

В этот вечер Анна Австрийская по привычке, заимствованной испанцами от мавров, сидела на бархатных подушках; одной рукою обняла она герцогиню де Шеврез. Королева была в зеленом атласном платье, вышитом золотом и серебром, с висячими рукавами, прикрепленными тремя большими бриллиантами. Из-под маленькой зеленой бархатной шапочки с соколиным пером выбиваются локоны густых светло-русых волос, тем более изумительных, что они редко встречаются у испанок.

Анне Австрийской было двадцать три года; она находилась во всем блеске той красоты, слава которой наполняла Европу. Для тех, кто имел счастье видеть ее близко, дерзость кардинала была извинительна; все готовы были бы разделить ее. Тем непонятнее была холодность Людовика XIII к такой замечательной красавице. Никакие человеческие причины не могут извинить ее.

— Как! Герцогиня, — говорила королева, — неужели вы думаете, что кардинал не отказался от своих дерзких притязаний?

— Право, я осмелилась бы это утверждать, — отвечала герцогиня, — кардинал упорный любезник. Он вбил себе в голову понравиться вам и не откажется от этого намерения.

— Какая дерзость от подобного человека!

— Я читаю ясно этот характер, хитрый и лицемерный. В политике Ришелье проведет самых искусных, но во всем, что касается любви, он далеко не так опытен. Я сама забавлялась не раз его неловкостью, делая вид, будто потакаю его наклонности.

— Вы, герцогиня?

— Никого нельзя так легко обмануть, как кардинала, когда он пускается на любовные предприятия, что случается часто, потому что он так же развратен, как и лицемерен. Хитрости женской слабости не под силу этому коварному дипломату; одураченный нашими хитростями, одураченный своим собственным тщеславием, он попадается в самые грубые сети. Ведь он и за мною также ухаживал. И сколько раз, никогда не отвергая его и никогда не удовлетворяя, я заставляла этого гордого министра унижаться до самой смиренной слабости. Когда ваше величество спрятались в одной из моих комнат, вы изволили видеть, как он ухаживал за мною, переодевшись кавалером, со шпагой на боку и с перьями на шляпе?

— Это правда, герцогиня, и я много смеялась. Но это все равно. Помните, пожалуйста, что вы должны запретить ему приходить ко мне. Его дерзкая любовь для меня еще нестерпимее его неприязни, и подобная смелость приводит меня в такое негодование, что я хочу рассказать об этом королю и потребовать от него мщения.

— Да сохранит Бог ваше величество от подобного намерения! — вскричала герцогиня. — Могущество кардинала-министра основано на таких огромных услугах, оказанных государству, что было бы неблагоразумно открыто нападать на него.

— Но что же тогда делать? Как отомстить за его оскорбления? Как его уничтожить? Как унизить?

— Уничтожить его нечего и думать; поверьте мне, ваше величество, он теперь могуществен, и больше потеряешь, чем выиграешь, стараясь повредить ему. Впоследствии, может быть, можно будет решиться на это. А унизить его — это другое дело. Надо сражаться с ним нашим женским оружием, веерами, булавками, надо унизить его нашим пренебрежением, нашим сарказмом.

Герцогиня прервала себя жемчужным смехом, который не могло удержать присутствие королевы.

— Чему вы смеетесь? — спросила Анна, удивленная этой внезапной веселостью.

— Простите меня, ваше величество, но мне пришла такая смешная мысль; если ее привести в исполнение, она так хорошо за вас отомстит!

— Кардиналу?

— Да.

— Скажите, Мария, скажите скорее. Все, чем можно отомстить за меня этому гадкому человеку, будет с готовностью принято.

— Этот гадкий человек тщеславен больше всех на свете, сверх того он влюблен; этого более чем достаточно, чтобы провести его так, как захочешь. Если вы, ваше величество, дадите мне позволение, я берусь заставить его переодеться из любви к вам, как он уже переодевался из любви ко мне. Только вместо того, чтобы заставить его нарядиться в простое платье кавалера, я хочу заставить его надеть костюм более смешной — тот, в котором Панталоне является на подмостках сен-жерменской ярмарки.

— Ах, герцогиня! Кардинал слишком хитер, чтобы попасть в подобную засаду.

— Я берусь поймать его. Через неделю, если вы согласитесь, я вам представлю прелата в шутовском костюме.

— Право, герцогиня, я не знаю, должна ли согласиться на эту шутку, — нерешительно сказала королева.

— Зачем же вашему величеству лишать себя такого удовольствия? Я уверена, что если хорошо разыграть эту игру, то она доставит вам многое.

— Она, может быть, более будет мне стоить?

— Кардинал не может же увеличить неприятности, которые он вам наносит.

— Это правда, — с горечью сказала королева.

— Неужели вы думаете, моя благородная государыня, что он захочет когда-нибудь переменить эту печальную и уединенную жизнь, которую он так зло устроил вам, обманывая короля, на ту, на которую вы имеете право, если он не будет к тому принужден?

— Я знаю, что он никогда не сделает этого добровольно.

— Вот почему и надо его принудить. Приближающаяся свадьба Генриэтты Французской и нового английского короля подаст повод к великолепным празднествам, где вы должны появиться во всем вашем блеске. Самые благородные вельможи лондонского двора уже приехали и ждут приезда герцога Букингема, любимца Карла I, самого красивого, самого изящного, самого великолепного из вельмож.

— О нем говорят много хорошего, — задумчиво заметила Анна, — вы его видели, герцогиня?

— Да, когда я ездила с герцогом де Шеврезом в первое его посольство к лондонскому двору, я несколько раз видела герцога и, признаюсь, никогда не встречала такого очаровательного кавалера. Ах! Моя прекрасная государыня, вот какого супруга нужно бы вам!

— Молчите, герцогиня, — строго сказала королева.

— Я молчу. Позвольте мне только прибавить, что если вы не найдете способ действовать против кардинала, он найдет средство лишить вас лучшей части этих празднеств, где присутствие возле вас блистательного герцога Букингема было бы для него ужасною мукой.

— Я уверена заранее, что он непременно это сделает.

— А если ему этого захочется, вы должны иметь в руках довольно могущественное оружие, чтоб преодолеть это желание.

— Какое же, герцогиня?

— Объяснение в любви, написанное его рукой, которое я берусь от него достать.

— Кардинал никогда этого не сделает, — сказала королева.

— Он так влюблен, что способен на все.

— Стало быть, я должна сделать вид, будто поощряю его безумную дерзость?

— Вовсе нет. Достаточно будет для вас насмехаться над этим. Остальное касается меня.

— Полагаюсь на вас, герцогиня. Я готова на все, чтоб иметь средство обнаружить в глазах короля, моего супруга, коварство его министра.

Герцогиня де Шеврез, получив позволение действовать, тотчас принялась за дело. Мария де Монбезон, вдова коннетабля, герцога де Люина, а теперь герцогиня де Шеврез, принадлежала к дому Роганов, кичащемуся своей знатностью. Родившись для интриг, которые вместе с любовью были занятием и целью ее жизни, прехорошенькая, остроумная, ловкая, она ни на минуту не могла поддаться опасению, которое внушало всем колоссальное могущество кардинала. План, придуманный ею, доказывал, что она была способна пренебрегать и гневом его, и могуществом. Притом, чтоб не быть от него в зависимости, она уже несколько раз притворялась, будто без гнева слушает его нежные признания, зная, что хорошенькая женщина, выказывающая снисхождение, повелевает самыми сильными.

Кардинал, человек такой хитрый и двуличный, привлеченный и обманутый ее ловким кокетством, был убежден, что пользуется полным расположением герцогини. Но скоро глаза его должны были открыться. Он должен был попасть в самую грубую западню, какая только расставлялась мужчине.

Ришелье редко пропускал несколько дней, не являясь к герцогине. Когда он явился в отель Шеврез, вместо того, чтобы принять его в большой гостиной, где обыкновенно она его ждала, она велела сказать, что занята своими нарядами и просит у него позволения принять его в своей уборной. Бесполезно говорить, с какой поспешностью волокита-прелат принял это предложение.

Предаваясь до сих пор необузданно любви, потому что ее политические интриги, начавшиеся, так сказать, с этого дня, еще занимали очень мало места в ее жизни, герцогиня де Шеврез сделала из своей комнаты святилище божества, которому она поклонялась. Ее спальня, украшенная с замысловатым старанием, дышала любовью. Только один вид этого храма, достойного Венеры, был достаточен, чтобы заставить влюбиться самого холодного человека. Людовику XIII следовало бы проводить тут двенадцать часов из двадцати четырех. Но Ришелье никогда не следовало бы туда входить, потому что Ришелье был тогда не таков, каким нам его представляют обыкновенно, — дряхлым стариком, с разбитым телом, слабым голосом, распростертым в большом кресле, как в преждевременной могиле, живущим мыслью и воспоминанием. Ришелье не было еще сорока лет. Стан у него был прямой, физиономия надменная, лоб широкий, глаза проницательные, и, хотя волосы и усы начинали уже седеть, он находился во всей силе и во всем пылу своих страстей. Вид всего окружающего должен был окончательно заставить его лишиться рассудка. Постель герцогини возвышалась на возвышении, к которому вели три ступени, покрытые персидским ковром с цветами, такими свежими и яркими, как те, которые растут в саду. Кровать была из эбенового дерева с инкрустациями из яшмы, перламутра и халцедона. Четыре колонны, украшенные ляписом и золотым песком, поддерживали балдахин из голубого штофа с черными бархатными разводами, с которого спускалась богатая серебряная бахрома, и занавески из такой же материи, расположенные волнистыми складками, на которые был наброшен китайский газ, прозрачность которого позволяла видеть узоры, покрываемые его легкой тканью, были прикреплены к колонам балдахина тяжелыми шнурками с серебряными кистями. Комната была украшена богатыми обоями с серебряными и золотыми арабесками. Спинки кресел были резные, с золотыми полосками на красном грунте. Стулья были обиты золотистой кожей с длинной шелковой бахромой, прибитой позолоченными гвоздями. Наконец, под венецианским зеркалом в позолоченной раме стоял шкафчик с агатовыми колоннами, где инкрустации из коралла, яшмы, сердолика, ляписа и золотоискра окружали эмалевые картины драгоценной работы, представляющие каждая различную сцену, где любовь и все ее атрибуты играли первую роль.

— Ваше преосвященство позволит мне пришпилить еще этот бант? — спросила герцогиня, увидев кардинала, входившего в ее комнату, и делая горничной знак оставить ее.

— Непременно, герцогиня; дело прежде всего, — любезно отвечал прелат. — Если б я занимался с посланником в ту минуту, когда вы удостоили меня посещением, я попросил бы у вас позволения покончить с ним, чтобы иметь возможность заняться вами вполне. А в дамской дипломатии зеркало — посланник, которого они никогда не заставляют ждать.

— Хорошо, если оно может помочь нам сделать что-нибудь приятное для наших повелителей.

— Вы удивились бы, прелестные дамы, если б этим повелителям не было лестно обожать вас на коленях.

— Однако не всегда бывает так, и я имею доказательство, что самая великолепная красавица иногда повинуется очень жестоко, вместо того чтобы приказывать, как королева, например.

— Увы! — отвечал кардинал, лицемерно подняв глаза к небу и с глубоким вздохом. — Вы коснулись, герцогиня, струны, болезненно звучащей в глубине моего сердца. Бог мне свидетель, что я принимаю большое участие в страданиях королевы, но вы знаете Людовика XIII, его жесткий характер, его предубеждение против королевы, от которого я не мог его излечить. Анна Австрийская может выйти из немилости, только дав наследника своему августейшему супругу, но, к несчастью, это невероятно.

— Право, кардинал, для великого политика эти причины весьма плохие. Что скажете вы о государстве, которое, употребив неловкого или бессильного посланника, станет жаловаться на неудачный результат переговоров? Я знаю королеву и душевно, и телесно, и если потомство Людовика XIII еще не является, я не боюсь утверждать громко, что в этом виноват только он.

— Это важный государственный вопрос, — сказал первый министр со всей серьезностью, с какой он занимался важными делами, — я хочу, так как представился случай, поговорить с вами об этом важном предмете.

— Я слушаю ваше преосвященство с полным вниманием, — сказала герцогиня, которая, не подавая ему ни малейшего подозрения, умела навести разговор на тот предмет, которого она желала.

— Вы знаете, — продолжал кардинал, размеряя свои выражения с бесполезным старанием, — в каких руках уже два года находятся бразды правления, чья воля внушает страх иностранным государям, кем честолюбивые агитаторы доведены до бессилия; словом, вы давно знаете человека, которому Господь дал силу и разум, необходимые для поддержания благосостояния государства и славы его величества.

— Я знаю, кардинал, сколько вы сделали для Франции и как вы заботитесь о счастье короля.

— Мудрость моего государя способствовала успеху моих предприятий, потому что его величество удостоил соединить в руках своего смиренного слуги все нити высшей власти, не исключая ни одной. Для того чтобы вернуть королеве расположение ее августейшего супруга, потребно мое содействие, но, к несчастью, я имею свою долю человеческих слабостей и не мог остаться нечувствителен к божественным прелестям ее величества; но как заставить королеву изменить свою холодность ко мне? Вы одна, герцогиня, ее поверенная и друг, можете сделать это чудо и оказать услугу Франции и кардиналу.

— Я готова служить вашему преосвященству, но не скрою от вас, что королева имеет против вас ужасное предубеждение.

— Знаю! — сказал кардинал, со вздохом отирая слезу, которой не было.

— Не ваша ли это вина? Как вы, такой искусный, такой тонкий, такой глубокий знаток слабостей нашего пола, можете надеяться понравиться женщине молодой, кокетливой, впечатлительной, влюбленной в изящное и красивое, показываясь ей всегда в этой противной красной рясе, в темной шапочке на голове и со лбом, вечно согбенным тяжелой озабоченностью министра?

— Правда, — сказал наивно кардинал, — строгая одежда прелата вовсе не выгодна для ничтожных совершенств, полученных от природы.

— То есть она просто ужасна. Можно ли догадаться, ловкий ли мужчина или жалкий горбун скрывается под нею? Поверите ли вы, кардинал, что, несмотря на ваше высокое звание, я сама благосклонно взглянула бы на вас, если бы видела вас в костюме не столь жалком?

— Я помню, что для вас заменил однажды эту красную сутану ловкой одеждой кавалера.

— Она еще не довольно ловка. Я недавно в театре видела костюм, который непременно выбрала бы, будь я мужчина. Королева без ума от него.

— Какой же это костюм, герцогиня?

— Костюм Панталоне. Я не знаю ничего грациознее для хорошо сложенного мужчины. Почему бы не воспользоваться вам карнавалом и не показаться ее величеству в этом костюме?

— Что это вы, герцогиня!

— Ах, извините! Я забыла. Ваше преосвященство потеряет в этом как великий министр то, что выиграет как ловкий кавалер. Королева, обманутая этим костюмом, может принять вас за настоящего Панталоне.

— Я этого не боюсь, — отвечал кардинал, задетый за живое в своем тщеславии. — Во всяком платье я всегда остаюсь Ришелье.

— Так, сумасбродная мысль пробежала в голове моей, я прошу вас простить мне. Перестанем об этом говорить.

— Почему же, герцогиня? Ваша мысль не так сумасбродна, как может показаться, и я принял бы ее, если б знал, что угожу ее величеству, но ее привести в исполнение нельзя.

— Это как?

— Могу ли я явиться в Лувр в костюме Панталоне?

— Только это? Я знаю вкус Анны Австрийской и попрошу ее быть завтра, например, к чаю в моем отеле; вы будете у меня, и это сумасбродство, если только это сумасбродство, будет тем приятнее ее величеству, что на челе вашем она не увидит той суровой тучи, которая пугает ее.

— Если последнее замечание решает все и если бы не опасение посмеяния…

— Посмеяние может быть, только когда не нравишься, а я уверяю вас, кардинал, что это доказательство страсти с вашей стороны понравится…

— Я был бы так счастлив, что не поверить вам не могу. Да, если вы говорите правду и королева наконец преодолеет несправедливые предубеждения, пронзающие мне сердце, и согласится видеть во мне усерднейшего и преданнейшего слугу, тогда, герцогиня, она начнет царствовать действительно, и если Господь призовет к себе Людовика XIII, регентство ей будет обеспечено.

— Итак, до завтрашнего вечера.

— Хорошо, герцогиня, до завтра, но под покровом непроницаемой тайны.

— Только королева и я будем в моем отеле. Я нарочно удалю всех. Доверенная камеристка, которая, впрочем, вас не знает, будет ждать вас у калитки, выходящей на улицу Сен-Томас. Интересы королевы и ваши требуют величайшей тайны.

— До завтра, герцогиня.

— До завтра, кардинал.

Ришелье вышел из отеля Шеврез вне себя от радости и надежд. Ему уже казалось, что он сжимает в своих честолюбивых объятиях гордую дочь Филиппа III. А между тем он должен был сделаться игрушкою женщины, запутавшись в интригах такого рода, где, как говорила герцогиня, этот великий политик делался жалким школьником.

На другой день после этого разговора он явился в отель герцогини де Шеврез. Герцогиня приняла его в дверях своей уборной, смежной со спальней.

— Только государственные люди так аккуратны, — сказала она. — Вы лучше вашей репутации. Я думала, что вы обещаете только для того, чтобы не сдерживать обещания.

— А королева? — с жадностью спросил Ришелье.

— Она там.

Герцогиня указала на дверь комнаты, закрытой большой штофной портьерой.

— Одна?

— Совершенно одна.

— Вы ее предупредили?

— Без сомнения.

— А как она приняла это необыкновенное доказательство моей любви?

— Без гнева. Чего можете вы желать более, пока не сделаете ей искреннего признания в ваших чувствах?

— Я готов сделать это признание, герцогиня.

— О! Не так скоро, кардинал; слишком большая поспешность будет вредна. Наслаждайтесь сегодня торжеством, которое вы получите непременно; расположите ее величество видеть вас с удовольствием, желать вашего присутствия, и потом ждите. Я знаю Анну Австрийскую. Ей не может признаваться в любви даже кардинал и министр, как простой мещанке.

— Я полагаюсь на вас, герцогиня.

— Очень хорошо.

— И сделаю с закрытыми глазами все, что вы скажете мне.

— Нельзя быть послушнее, зато вы не раскаетесь в этом, кардинал. Вы в костюме Панталоне?

— В полном комплекте с головы до ног, — отвечал Ришелье, распахивая плащ.

— Хорошо! Панталоны из зеленого трико, полукафтанье из желтого бархата, пояс из буйволовой кожи с большой пряжкой, у колен серебряные колокольчики, в руках кастаньеты; очень хорошо. Но вы забыли взять остроконечную шапку с погремушками.

— Вот она, — сказал кардинал, вынимая эту смешную шапку из-под плаща.

— Прекрасно. Теперь снимите эту длинную шпагу, которую вы, верно, взяли, опасаясь воров, и позвольте мне причесать вас перед моим зеркалом.

Кардинал послушно снял плащ и шпагу, потом, доверяясь хорошеньким и нежным ручкам, которые хотели заняться его прической, сел за туалет, уставленный множеством позолоченных и хрустальных флаконов. Герцогиня де Шеврез серьезно надела на него шапку Панталоне и кокетливо поправила своими тонкими пальчиками его волосы.

— Вы очаровательны, — сказала она, — никто не узнает в вас могущественного и строгого министра Людовика XIII.

— Этот костюм очень смешон, — сказал кардинал, бросив в зеркало на свою фигуру жалобный взгляд, — но, — прибавил он в виде утешения, — из самых странных причин выходят иногда величайшие результаты.

— Я не спрашиваю вас, кардинал, умеете ли вы танцевать сарабанду.

— Как! Сарабанду? Для чего вы задаете этот вопрос?

— Потому что Панталоне без сарабанды не годится никуда. Неужели вы думали, что вам не придется танцевать?

— Танцевать! Я совсем не умею танцевать, герцогиня.

— Я этому не верю. Министр всегда знает все, даже то, чего он не знает.

— Но я не только министр, герцогиня, я кардинал, а танцы не входят в образование прелата.

— Но они входят обыкновенно в образование дамского угодника. Если вы, как говорите, хотите угодить королеве, вы непременно должны танцевать.

— Ну если танцевать необходимо, я сделаю что могу, — сказал кардинал со вздохом.

— Люблю эту благородную уверенность в себе; она всегда ручается за успех. Пойдемте, ваше преосвященство, я доложу о вас королеве.

— Хорошо, герцогиня, объясните ей опять, что только сила моих чувств заставила меня решиться разыграть эту роль.

— Эти объяснения, кардинал, гораздо лучше будут приняты от вас. Когда я три раза хлопну в ладоши, войдите, раздвинув эту портьеру, и я надеюсь, что эффект, который вы произведете, будет изумителен.

Герцогиня де Шеврез поспешно убежала в спальню, где королева ожидала странного зрелища, приготовленного ее фавориткой. Кардинал, стоя в дверях, удерживая дыхание, чтобы лучше услышать условленный знак, рассуждал сам с собою:

«Что подумали бы серьезный посланник Филиппа IV и горделивый министр Якова I, если бы увидали меня в шутовском костюме, ожидающим приказания женщины, чтобы разыгрывать смешную роль? Они стали бы насмехаться над моею слабостью, но, может быть, в этом сумасбродстве есть столько же мудрости, сколько и в самых глубоких соображениях моей министерской обязанности».

Послышался сигнал. Ришелье, быстро отдернув портьеру, устремился в комнату. Но это был не Ришелье, а Панталоне, шутовское лицо на итальянской сцене. Он принял позу полукомическую-полуграциозную, колокольчики у колен его зазвенели, кастаньеты на руках забренчали. Анна Австрийская и ее лукавая фаворитка громко захохотали. Самый хитрый человек во всем королевстве попал в грубую засаду. Герцогиня де Шеврез, сидя за клавикордами, заиграла прелюдию модной сарабанды, между тем как королева, раскинувшись на диване, смеялась.

— Ну, синьор Панталоне, мы вас ждем, — сказала герцогиня, — начинайте.

При этих словах послушный прелат выставил ногу, сложил руки, сладко улыбнулся и начал показывать всю грацию, какую только кардинал может выказать в балете, и наконец запыхавшись, с лицом, орошаемым потом, упал к ногам королевы.

— Ваше величество, — сказал он голосом задыхающимся, но звучавшим, однако, любовью, — поверите ли вы теперь моей почтительной преданности? Будете ли еще думать, что я не способен сделать ничего в угождение вам?

— Кардинал, — отвечала Анна Австрийская, отводя разговор от того направления, которое Ришелье хотел ему дать, — уверяю вас, что вы восхитительно танцуете сарабанду.

— Если б вы не были кардиналом, вам следовало бы быть танцовщиком, — прибавила герцогиня.

— Я был бы рад сделаться всем, чего пожелали бы вы, ваше величество, только бы вы не требовали от меня равнодушия к вашим восхитительным прелестям.

— Теперь вы любезничаете, — сказала королева, смеясь, — этого качества я в вас не знала, кардинал.

— У красавицы всегда есть обожатели! — с жаром ответил кардинал. — Их блеск ослепляет, обладание ими приводит в упоение, даже если о нем только мечтаешь.

— Синьор Панталоне, — сухо сказала королева, — кажется, ваша роль увлекает вас слишком далеко.

— Вашему величеству следует быть снисходительной к его преосвященству, — поспешила сказать герцогиня де Шеврез, испугавшись, что королева забывает о своем обещании настолько поощрить влюбленного, чтобы от него можно было вырвать письменное доказательство его страсти, — во время карнавала и в маскарадном костюме влюбленные имеют право говорить все.

— Если преимущество карнавала позволяет жечь у ног вашего величества фимиам горячей страсти, — продолжал кардинал, бросив на вероломную герцогиню признательный взгляд за ее помощь, — я хотел бы, чтоб это счастливое время года продолжалось всегда.

— Я вижу, кардинал, — сказала королева, — что не должна сердиться на ваши слова, но с условием, что вы прекратите шутку, слишком долго продолжавшуюся.

— Это вовсе не шутка! — вскричал смелый кардинал, осмелившись поцеловать руку, которую не отдернули, но которую непреодолимое отвращение тотчас заставило судорожно задрожать.

— Довольно, кардинал, — сказала Анна Австрийская, гордость которой не могла более выдержать, — вы как первый министр настолько умны, что не можете не понять, что я не могу слушать более.

Она встала.

— Милая Мария, — сказала она фаворитке, — велите подавать мою карету. Всякое удовольствие должно иметь конец. Прощайте, кардинал; я не забуду того удовольствия, которое вы доставили мне сегодня, хотя вы немножко его испортили слишком смелыми словами.

Когда королева уехала, кардинал и герцогиня де Шеврез остались одни; первые слова, произнесенные ими, были двойным вопросом:

— Ну, кардинал?

— Ну, герцогиня?

— Вы довольны?

— Доволен, герцогиня. Ее величество была ко мне сегодня любезнее обыкновенного, хотя еще далеко от того, как я хотел бы видеть ее.

— Вы слишком спешите, кардинал, и я нахожу, что королева превзошла все, чего я ожидала от нее, и очень рада, что моей предусмотрительной дружбой принудив вас последовать моему совету, я дала вам возможность сделать столько успехов в ее внимании.

— Это правда, герцогиня. Совет ваш был хорош, и я вечно буду вам признателен за оказанную мне услугу. По милости вашей я в первый раз мог говорить о моих чувствах ее величеству.

— По милости моей и вашего костюма. Теперь хотите, чтобы я откровенно сказала, что вам остается делать?

— Скажите, герцогиня.

— Надо написать к королеве.

— Написать к королеве? Мне! — сказал кардинал, устремив проницательный взгляд на герцогиню де Шеврез.

— Не думаете ли вы, что я хочу вас компрометировать? — сказала вероломная герцогиня, которая, угадав недоверие министра, почувствовала необходимость опередить его подозрение.

— Нет, герцогиня, я этого не думаю, но к чему писать?

— Я предполагала вас опытнее в любовных предприятиях, мой бедный кардинал, — сказала герцогиня с оттенком иронии, которая подстрекнула самолюбие прелата. — К чему писать? Вот вопрос школьника. Неужели вы надеетесь, что ее величество поручит мне завтра привести вас к ней, или вы рассчитываете, что она напишет к вам первая и будет просить обожать ее?

— Я никогда не имел подобной надежды.

— Жаль! Я вижу, что вам лучше известны тайны политики, чем сердце и ум женщин.

— Герцогиня!

— Сердитесь сколько хотите, но вы не помешаете мне смеяться над вашим простодушием.

Герцогиня бесцеремонно откинулась на спинку кресла и громко захохотала в лицо сконфуженному кардиналу.

— Поговорим серьезно, кардинал, — продолжала она, — вы сказали мне, что если ее величество согласится отвечать на ваши нежные чувства, то вы постараетесь возвратить ей власть, которой уже десять лет лишена она так жестоко, и с того дня она начнет царствовать.

— Это правда, герцогиня. Это будет, даю вам слово Ришелье.

— Стало быть, из дружбы к королеве, которую я люблю более всего, потом и для моих собственных выгод, потому что как фаворитке Анны Австрийской мне достанется часть ее власти, вы согласитесь, что я должна желать окончания предприятия, так хорошо начатого вами сегодня?

— Согласен. Ваши выгоды связаны с моим успехом.

— Следовательно, я имею право вам закричать «Остерегайтесь!», если увижу, что вы сбиваетесь с пути?

— Это ясно.

— Я обязана вам советовать?

— Советуйте же мне, герцогиня.

— Напишите королеве. Куйте железо, пока оно горячо, не дайте ему остыть; впечатление, произведенное вами, хорошо, не дайте ему изгладиться.

— Я думаю, что вы правы, герцогиня, — сказал Ришелье, скрывая улыбку.

— Отдайте мне ваше письмо. Я сама передам его королеве.

— Отдам.

— Стало быть, это решено.

Кардинал взял в уборной герцогини шляпу и шпагу, закрыл широким плащом костюм Панталоне и расстался с герцогиней де Шеврез. Мы оставим его возвращаться домой, не стараясь проникнуть в глубокие и бурные мысли, возбужденные в его деятельном уме происшествиями этого вечера, и, опередив его, отправимся в Люксембургский дворец к молодому герцогу Анжуйскому и к племяннице кардинала, госпоже де Комбалэ.

VI

Племянница кардинала, желая дать первый урок любви юноше, с удивлением узнает, что ученик опытнее в этой игре, чем учительница, и это ее не оскорбляет


В это время Малый Люксембургский дворец, который кардинал Ришелье начал строить несколько лет тому назад, когда еще был простым епископом Люсонским и суперинтендантом бывшей регентши Марии Медичи, еще не совсем был освобожден от соседства домов, которые впоследствии послужили к его увеличению. Некоторые из этих домов, однако, были уже куплены кардиналом и в ожидании того, когда они сольются с дворцом или с его службами, употреблялись для разных назначений. Сад одного из них, конец которого до улицы Гарансьер был превращен в великолепные оранжереи, где Ришелье начал собирать с большими издержками сокровища тропических растений, которыми он впоследствии наделил Ботанический сад, одно из чудных созданий, так сказать, его царствования. Эти оранжереи, которые кардинал особенно любил, имели прямое сообщение с его комнатами, и он велел выстроить среди них изящную и богатую гостиную, куда охотно приходил по вечерам отдыхать от государственных забот в обществе своей очаровательной племянницы. Хотя злые языки иногда ошибаются, однако на этот раз они были правы, утверждая, что между Ришелье и мадам де Комбалэ, между дядей и племянницей, существовала короткость другого рода, а не та, которая обыкновенно бывает между такими близкими родственниками, Ришелье, лицемер и развратник, как все люди, которых положение ставит вне естественных законов, не отступил перед кровосмешением для удовлетворения своих страстей и рассчитывал на страх, который внушала его власть, беспрерывно увеличивавшаяся, чтобы закрыть глаза нескромным или, по крайней мере, рот болтунам. Как видно, это ему удалось только наполовину; но он еще сам не знал, что эту часть его семейных тайн уже узнали, и, обманутый этим неведением, он построил на достоинствах своей племянницы целый план политического поведения, очень искусно задуманный, ожидая только удобной минуты, чтобы обнаружить его. Бесполезно говорить, что госпожа де Комбалэ менее всех знала планы, более или менее политические, которые ее дядя основывал на ней. Лис в красной сутане был слишком осторожен для того, чтобы довериться женщине, не будучи к этому принужден.

В эту-то гостиную среди оранжереи, где обыкновенно происходили ее тайные разговоры с дядей-кардиналом, госпожа де Комбалэ, не будучи дежурною в этот вечер во дворце королевы-матери, пришла ждать его высочества молодого герцога Анжуйского. Теперь можно спросить, какая причина, любовь или честолюбие, заставила госпожу де Комбалэ назначить одно за другим, с настойчивостью, достойной похвал, семнадцатилетнему принцу три свидания, из которых два остались без последствий; мы ответим вместо нее и с большей откровенностью, чем ответила бы она, что ни любовь, ни честолюбие не имели в этом ни малейшей доли. Госпожа де Комбалэ вдова, то есть любительница удовольствий, госпожа де Комбалэ ханжа, то есть вполне желавшая плода вдвойне запрещенного, наконец госпожа де Комбалэ любовница кардинала, то есть очень женщина опытная, подумала, что для нее могло бы быть очень забавно сообщить часть своей опытности простодушному юноше и попробовать, после того как она так долго была ученицей, роль совершенно другую — учительницы. В один день, когда герцог Анжуйский был у своей матери Марии Медичи, госпожа де Комбалэ назначила ему свое первое свидание. Но молодой принц, в котором смелость и мужество не были преобладающими добродетелями, что доказала вся его жизнь, был более испуган, чем обрадован обольстительной перспективой, предлагаемой ему, и не пошел. Другая женщина обиделась бы и отказалась бы от своего намерения, но племянница кардинала отличались необузданным упорством и при второй встрече с принцем без всякого стыда назначила ему второе свидание. Второе постигла участь первого. Тогда она назначила третье, и, без сомнения, назначила бы таким образом двенадцать, если бы понадобилось.

К счастью для нее, вечером назначенного третьего свидания принц выпил более обыкновенного, что внушило ему более мужества, потом встреча с кардиналом отняла у него опасение встретить его у племянницы, потом, наконец, он рассказал о своем приключении своему брату Морэ и кузену Монморанси, что не позволяло ему отступить, не сделав себя посмешищем, не считая того, что Монморанси научил его прекрасному средству придать себе храбрости против женского врага — сражаться в темноте, задув огонь. Принц пришел, решившись победить и не погибнуть.

Госпожа де Комбалэ, которая хотела быть одна, поспешила встретить герцога Анжуйского, как только услышала стук отворившейся двери. Надо было показать принцу дорогу, посветить ему и проводить до гостиной. Она явилась ему в темном коридоре, в который он вошел, как блестящая звезда, до того блестящая, что он был ослеплен и остался пригвожден на месте.

Гастон Орлеанский, привыкший к бесцеремонному обращению веселых девиц, которых, несмотря на свои юные лета, каждый вечер посещал у Неве, самой знаменитой куртизанки того времени, был черезвычайно робок со всеми другими женщинами. Но это было его главное достоинство в глазах герцогини де Комбалэ, которая сгорала нетерпением образовать ученика и не могла бы найти ученика милее. Она бесцеремонно подошла к нему.

— Как! Это вы? — сказала она, притворившись изумленной. — Я еще сегодня не ожидала иметь честь видеть вас.

— Черт побери! Герцогиня, — отвечал наивно Гастон, который счел за лучшее ругаться, чтобы придать себе тон, — признаюсь, что я не пришел бы, если бы не встретил на Новом мосту его преосвященство, который шел в Лувр.

— Дядюшка действительно должен был присутствовать сегодня при игре короля.

— Я сомневаюсь, однако, чтобы его преосвященство сегодня явился на игре моего брата в таком костюме, разве только в Лувре маскарад, о котором я не слышал.

— Что вы хотите сказать, принц?

— Кардинал был сегодня в шутовском костюме, который, как мне кажется, вовсе не идет к его званию.

— Дядюшка в шутовском костюме!

— Да, в желтом полукафтанье, в зеленых панталонах, закрытых широким плащом.

Герцогиня подумала с минуту, стараясь, конечно, угадать, что мог значить такой необыкновенный маскарад. Но угадать поступки такого человека, как Ришелье, было гораздо труднее, чем разобрать многосложные фигуры китайской головоломной игры. Молодая женщина, знавшая своего дядю и желавшая полезнее и приятнее употребить свое время, скоро отказалась от этого бесполезного упражнения. Она заперла на задвижку дверь, в которую вошел Гастон, потом, любезно обернувшись к нему, сказала, взяв его за руку, чтобы лучше вести в извилинах оранжереи, через которую надо было пройти в гостиную:

— Пойдемте, монсеньор.

Она села на диван, привлекла к себе принца и посадила его возле себя.

Племянница кардинала находилась тогда во всем цвете своей красоты. Блондинка с большими глубокими голубыми глазами, белая, розовая, миловидная, полненькая, она имела чувственные губы, кокетливую улыбку, задорный взгляд, ножки, исполненные обещаний, пухленькие ручки, какие бывают у ханжей, которые по своей теплой влажности и деликатности оттенка как будто имеют свойство электризовать все, до чего прикасаются.

При прикосновении руки, сладострастно сжимавшей его руку, молодой принц почувствовал, как жгучий трепет пробежал по всему его телу; но это не придало ему мужества, и он все робко потуплял глаза. Она же смотрела на него исподтишка и, наслаждаясь замешательством принца, не хотела прекращать его. К чему ей было торопиться?

— Итак, принц, — сказала она, лаская его голосом и глазами, — вы и сегодня не пришли бы ко мне, если бы не встретили моего дядю? Бедный дядя! Стало быть, вы считаете его очень страшным человеком?

— Но что сказал бы кардинал, если бы нашел меня здесь, возле вас?

— Что сказал бы? Что ему говорить? Его преосвященство счел бы за честь ту милость, которую ему сделал брат короля, посетив его жилище. Мог ли он думать, что вы ведете себя дурно со мной? Разве мы поступаем дурно в эту минуту?

— Конечно нет, — сказал Гастон, покраснев, потому что ему хотелось поступить дурно.

Но, к несчастью, он не смел.

— Если бы нам захотелось, — продолжала ханжа смиренным тоном, — мы были бы должны поскорее прогнать эту мысль, как дьявольское искушение. Я уже почти не женщина, потому что дала обет принять, как только сделаюсь достойна, суровую жизнь кармелиток. А вы, хотя уже великий принц, по летам еще ребенок.

Обиженный Гастон поднял голову. Это слово кольнуло его, как шпоры.

— Боже мой, герцогиня! — сказал он, ища пальцем усы, которых еще не было. — В нашей фамилии дети родятся взрослыми. Вспомните-ка моего благородного отца, короля Генриха.

— Ах! Ваше высочество, — сказала герцогиня с жеманным видом, который восхитительно к ней шел, — я надеюсь, что вы не во всем похожи на великого Беарнца. Король Генрих IV, говорят, любил всех женщин.

— Разве он поступал дурно, герцогиня?

— Фи! Какой ужас! И кажется, всех вдруг. Если бы он еще любил их одну после другой! — прибавила герцогиня со снисходительной улыбкой.

— Мне хотелось бы подражать ему.

Она пыталась покраснеть, оттолкнула руку принца, которую все еще держала, и отодвинулась в глубину дивана.

— Не говорите этого, — сказала она, потупив глаза. — Вы заставите меня жалеть, что я желала вашего присутствия, а я думала, что вы так благоразумны!

— Я слишком благоразумен, — отвечал Гастон, который, не находясь уже под огнем взглядов, нагонявших на него такую робость, несколько ободрился и начал спрашивать себя, не пора ли исполнить совет кузена Монморанси, храбро потушить свечу и с помощью темноты очертя голову броситься в битву.

Но лакомка до любви недостаточно еще насладилась пиршеством, чтобы желать кончить его так скоро. Она подняла глаза на свое лакомое кушанье, что тотчас заставило молодого принца оробеть, и сказала ему чопорно:

— Благоразумие никогда не бывает излишним, и жалеть о нем — значит грешить.

Потом тотчас, чтобы глотком меда заставить забыть горечь этих слов, слишком отзывавшихся будущей кармелиткой, она прибавила тоном нежного упрека:

— Посмотрите, однако, какое я имела к вам доверие! Я не хотела верить всем ужасам, какие говорили о вас около меня; если бы я поверила им хоть на одну минуту, я старалась бы даже не смотреть на вас. Но как предполагать, чтобы в такой молодости, с таким чистосердечным лицом, с таким робким и обольстительным видом, вы таили уже в душе все злодейства страшного негодяя?

Невинный юноша, хотя польщенный до глубины души, думал, что он должен защититься от преступлений, которых он, конечно, не совершал.

— В каких же злодействах меня обвиняют, герцогиня? — спросил он.

— В том, что вы хотите идти по следам великого Беарнца, то есть хотите любить или, по крайней мере, волочиться в одно время за всеми женщинами.

— Я?

— Не волочились ли вы уже за принцессой Марией Мантуйской, дочерью герцога Неверского?

— Уверяю вас, нет, герцогиня.

— Право?

С этим словом, произнесенным бархатистым голосом и тоном искусно взволнованным, герцогиня де Комбалэ опять взяла руку принца, пожала ее и придвинулась на средину дивана.

— О! Это истинная правда, герцогиня! — возразил молодой принц, опять разгорячаясь.

— А за принцессой Медичи, вашей кузиной? Будьте откровенны, принц. В этом вы не можете отпираться. Видели, как вы ее целовали в один вечер в передней королевы-матери.

Это была ложь, и герцогиня де Комбалэ, сейчас выдумавшая это, знала это лучше всех. Но ханжи выдумывают так хорошо то, что считают для себя необходимым, и лгут так удивительно! Гастон опять возмутился и возразил со всем жаром оклеветанной невинности:

— Черт побери! Это несправедливо, герцогиня.

— Вы ее не целовали?

— Клянусь вам!

— Ни ее и никого другого?

— Ни ее и никого.

Гастон не считал девиц Неве, которых целовал каждый вечер. Герцогиня де Комбалэ радостно вздрогнула, и так сильно, что чуть не свалилась с дивана, и, чтобы не упасть, ухватилась за шею принца. Гастон, не видя глаз герцогини, так его пугавших, по той простой причине, что она зажмурилась, перестал трусить и запечатлел продолжительный поцелуй на губах герцогини, а госпожа де Комбалэ, раскрыв глаза, спустилась с дивана на пол и сказала странным тоном упрека:

— А, принц! Вы не первый поцелуй даете таким образом.

Тут Гастон вспомнил совет Монморанси. Он бросился к подсвечнику и задул огонь…

Довольно давно уже глубокое молчание царствовало в гостиной. Вдруг в ушах Гастона раздался голос, который произвел на него действие трубы Страшного суда. Голос этот, подавляемый страхом или осторожностью, произнес только одно страшное слово:

— Дядюшка!

Гастон вскочил, точно его укусила змея.

— Кардинал! — прошептал он.

Вдали у входа в первую оранжерею виднелся длинный силуэт Ришелье. Он шел потупив голову, погрузившись в мысли. Свеча, которую он нес в правой руке, освещала его сбоку, и огонь играл черными отблесками на широких складках его длинной красной сутаны, потому что кардинал, возвратясь из ночной экспедиции, переоделся в свою обыкновенную одежду. Принц, при первом взгляде на кардинала, не останавливался проститься с его племянницей; он бросился во вторую оранжерею и, не оглядываясь, проворно пробирался мимо тропических растений, широкие листья которых должны были, как он думал, спрятать его, он шел ощупью, и гораздо удачнее, чем надеялся сам, пробрался сначала в коридор, а потом к двери, которая вела на улицу Гарансьер. Но там он должен был остановиться. Он буквально попал в засаду, которую сам себе расставил по недостатку веры в свое мужество. Дверь была заперта снаружи, и ключ был в кармане Монморанси.

Что делать? Нечего было и думать оставаться тут, так близко к страшному кардиналу; и как бежать иначе, чем в дверь? Гастон, с потом на лбу, с трепещущим сердцем, с головой совершенно растерявшейся от перспективы быть застигнутым на месте преступления, машинально вернулся в темный коридор. Он сам не знал, что делает. Как ночная бабочка, невольно привлекаемая огнем, который должен сжечь ей крылья, принц, растерявшись, возвращался к тому, кого хотел избегнуть во что бы то ни стало. То, что должно было погубить, спасло его. Он шел в темноте, наудачу, протянув руки вперед, ощупывая стены и пол руками и ногами. Вдруг стена кончилась под его правой рукой, которая опустилась на железную решетку. В то же время нога его запнулась о первую ступень лестницы. Лестница была широкая, каменная, с железными перилами, принадлежавшая одному из домов в улице Гарансьер, в части еще не уничтоженной. Гастон проворно поднялся на эту лестницу, не спрашивая себя, куда он идет. Лестница привела его в переднюю с балконным окном, выходившим на улицу. Сквозь стекла Гастон увидал при сиянии звезд белый слой снега, покрывавший землю. Это был как бы густой ковер, приглашавший его прыгнуть и обеспечивавший его против опасностей падения. Он был молод, проворен, а более всего он боялся. Он тихо отворил окно, повис на обеих руках и спрыгнул.

— Черт побери! — сказал раздраженный голос. — Из этого дома валятся странные фрукты.

Гастон, несмотря на то что обезумел и от своего положения, и от гимнастического упражнения, которому он предавался, узнал голос Монморанси, на плечи которого он упал.

— Это вы, кузен? — сказал он со вздохом облегчения. — Черт побери! Добро пожаловать, хотя, не в упрек вам будет сказано, вы могли бы раньше освободить меня.

— Как! Ваше высочество спускается таким образом из окна? — сказал герцог. — И именно в ту минуту, как я усиливался отпереть эту проклятую дверь!

— Которая не отпирается, — сказал Морэ.

— Она была заперта изнутри.

— Выньте ключ, кузен, и уйдем скорее. Объяснения на этом месте были бы некстати.

— Потому что слишком холодно? — спросил Морэ.

— Нет, братец, — шепотом отвечал Гастон, — потому что слишком жарко. Кардинал чуть не застал меня с племянницей, и я не стану удивляться, если он гонится за мною по ту сторону этой двери.

— Черт побери! — сказал герцог.

— Черт возьми! — сказал Морэ.

Все трое поспешили уйти с улицы Гарансьер.

VII

Герцогиня де Комбалэ, занявшись любовью с герцогом Анжуйским, принуждена заниматься политикой с кардиналом и примечает с огорчением, что она слишком поторопилась съесть с принцем яблоко Евы


Герцогиня не так испугалась, как Гастон, появления кардинала у входа в оранжерею, которая прямо вела в маленькую гостиную, где любовники занимались своей любовью. Или она заранее была уверена в снисхождении своего дяди, или знала, что он этого не узнает; но как бы то ни было, она нисколько не засуетилась при его приближении. Сидя в темной гостиной, она смотрела, как кардинал приближался, внимательно прислушиваясь к шуму шагов удалявшегося принца; потом, когда свеча, которую нес кардинал, осветила гостиную, герцогиня вдруг легла на диван и притворилась спящею.

Кардинал вошел. Лоб его был мрачен, нахмуренные брови и глаза, пристально смотревшие вперед и не примечавшие предметов, на которые смотрели, говорили достаточно, что его преследовала мятежная или докучливая мысль. Он думал, что он один. Дойдя до камина, он поставил подсвечник и хотел расшевелить почти угасший огонь. Но, очевидно, это занятие было машинальное. Мысли его находились в другом месте. Он взял подсвечник, прошел гостиную и направился ко второй оранжерее, в конце которой находился коридор, смежный с улицей Гарансьер. Оттуда пришел и оттуда бежал герцог Анжуйский, и, если бы кардинал продолжал идти, он застал бы Гастона в коридоре. Но когда он отходил от камина, глаза его упали на молодую женщину, лежащую на диване. Поза ее была очаровательна. Голова ее покоилась на руке, румяное лицо еще носило свежие следы одушевления, которое оживляло ее в разговоре с принцем, развязанные волосы разбросаны были по вискам и лбу, а раскрытый рот как будто призывал слишком скоро исчезнувший поцелуй. Она, по-видимому, спала так крепко, что шум шагов кардинала, подходившего к ней, не мог разбудить ее.

Кардинал остановился перед этой живой картиной, внезапно представившейся его глазам!.. Его мрачная физиономия прояснилась на минуту. Он положил руку на плечо молодой женщины, которая рассудила, что ей пора проснуться. Она вдруг раскрыла свои большие голубые глаза, еще томные от притворного сна, и приподнялась с движением испуганной кошки.

— Дядюшка! — сказала она с удивленным видом и с улыбкой, показывавшей между коралловых губ блестящую эмаль маленьких зубов.

Она была так хороша, что могла бы свести с ума целый конклав кардиналов. Но его преосвященство на этот раз не был расположен сходить с ума. Он сохранил свое хладнокровие, которого всякий другой скоро бы лишился.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

— Вы видите, дядюшка, я спала, — отвечала герцогиня де Комбалэ с наивностью пансионерки.

— В этой гостиной?

— Простите меня, дядюшка. Я надеялась найти вас здесь и, не найдя, хотела подождать. Сегодня вечером я свободна от занятий при королеве. В ожидании вас, я не знаю, от жара или от усталости, мною овладел сон, и я так крепко заснула, что если бы вы меня не разбудили, то я была бы способна проспать до утра.

Это было сказано так естественно и мило, что кардинал, несмотря на свою хитрость, поддался на обман. Он ласково взял герцогиню за подбородок, глаза его оживились, но с похвальным стоицизмом он оттолкнул демона-искусителя и тотчас надел маску сурового бесстрастия.

— Вам надо вернуться в Люксембург, Мария, — сказал он.

— Разве вы не хотите, чтобы я беседовала с вами сегодня? — спросила она, делая дяде гримасу, как избалованный ребенок.

— Нет, я должен долго работать сегодня, и ваше присутствие мне помешает.

— О! Негодный дядя! Вы вовсе не любезны для кардинала, дядюшка. Каким же образом мое присутствие может вам помешать, позвольте вас спросить?

— Оно будет меня волновать.

— Это немножко лучше. А почему оно будет вас волновать?

— Потому что оно покажет мне такие красивые вещи, что на них нельзя глядеть не потеряв головы, а мне нужна моя голова сегодня.

— Вот это хорошо.

— Ты довольна? Твое женское самолюбие удовлетворено? Тем лучше. Теперь подбери твои прекрасные волосы, распустившиеся во время сна, и оставь меня с моими серьезными мыслями.

— Разве эти мысли сегодня серьезнее обыкновенного? — спросила герцогиня де Комбалэ с той свободой в обращении, которую она одна имела право принимать с кардиналом и которую, впрочем, оправдывали узы родства и другие узы, соединявшие их. — Давно уже, дядюшка, не видала я вас таким озабоченным.

— Обстоятельства серьезны, малютка, — отвечал кардинал. — Я в эту минуту придумываю план, который, если удастся, утвердит навсегда в моих руках эту власть, которой я не хотел бы лишиться и которую, однако, не сегодня-завтра малейшее событие может у меня похитить.

Ришелье, опять воротившись к своим на минуту прерванным обширным и мрачным соображениям, поставил на камин подсвечник и начал ходить большими шагами по комнате. Он, по-видимому, забыл герцогиню де Комбалэ и все ее прелести и думал вслух, как будто был один:

— Моя карьера имеет только одно основание, основание слабое: жизнь короля. Пока король жив, я буду королем больше него, но день его смерти будет концом моей карьеры. Все эти могущественные враги, которым я иду наперекор, ставя пред собой как щит имя и особу короля, увидят меня тогда без защиты и не пощадят, и не помилуют. Людовик XIII умрет в молодости. Я должен найти себе другой щит, когда лишусь этого. Нашел ли я его? Может быть. Партия, которую я сыграл сегодня, решительна; выиграл ли я ее, проиграл ли? Будущее, близкое будущее скажет мне это. Если она выиграна, я непоколебим, если проиграна, я могу перенести ее на другую почву и сыграть с другой ставкой. Если королева мне изменит, остается брат короля, а чтобы сделать брата короля моим послушным орудием, у меня есть под рукою возле меня…

Кардинал остановился среди своей фразы. Его жгучий взгляд, сверкавший огнем гениальности, остановился на глазах герцогини де Комбалэ, которая с любопытством следила за его неровной походкой, а за его монологом еще с большим вниманием.

— Вы еще здесь, Мария? — сказал он грубым голосом.

Герцогиня очень хорошо знала дядю; она знала, что если бывали минуты, когда кардинал был очень чувствителен к ее задорным гримаскам, но бывали другие минуты, когда весь арсенал ее обольщений не мог преодолеть его холодного бесстрастия. Очевидно, в этот вечер кардинал находился в последнем расположении духа. Она тотчас опустила глаза и отвечала смиренно:

— Я ухожу, дядюшка.

Она была уже у двери гостиной, когда Ришелье позвал ее смягченным голосом.

— Останься, — сказал он, — и сядь здесь возле меня.

Он опустился на диван и указал ей место возле себя.

— Теперь, — продолжал он, когда она с удивлением села возле него, — не прельщай меня твоими прекрасными глазами и обольстительными улыбками; сегодня это будет напрасно. То, что я буду тебе говорить, очень серьезно. Дело идет о моем счастье и, следовательно, о твоем, и, так как ты, может быть, будешь играть роль в моих замыслах, тебе надо знать их заранее.

— Ах, это будет не забавно! — сказала герцогиня де Комбалэ с маленькой гримасой.

— Нет, но полезно. Слушай. Ты с первых слов не найдешь скучной мою речь.

— Посмотрим.

— Я хочу опять выдать тебя замуж.

— Ах, дядюшка! Если муж мне понравится, то это действительно хорошая мысль.

— Он тебе понравится.

— Стало быть, он не будет похож на первого, за которого вы заставили меня выйти. Во-первых, он не должен быть так стар, как был герцог де Комбалэ, который по своим летам мог быть только мужем по имени.

— Может быть, но в утешениях у вас не было недостатка, и следовательно, жалобы ваши излишни.

— Я не жалуюсь, дядюшка, я только привожу факт.

— Хорошо, но тот, которого я назначаю тебе теперь, имеет недостаток совершенно противный тому, в котором ты упрекаешь бедного покойного де Комбалэ, — он слишком молод.

— Это не недостаток.

— Он даже несколькими годами моложе тебя.

— Стало быть, это ребенок?

— Почти, но с доброй волей ты скоро сделаешь из него мужчину.

— В доброй воле у меня недостатка не будет.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Благодарю за доброе мнение. А мил этот молодой муж, которого вы хотите дать мне в ученики?

— Очарователен.

— Вам остается только мне его назвать.

— Подожди. Выслушай прежде мои инструкции.

— Инструкции вы скажете мне после, дядюшка. Скажите прежде имя. Вы видите, что я горю от нетерпения.

— Тем лучше, ты будешь привлекательнее в день свадьбы.

— Скорее, дядюшка, или я не ручаюсь вам ни за что. Как вы хотите, чтобы я обращала внимание на ваши слова, когда моя голова усиливается угадать то, что вы не хотите сказать?

Кардинал с нетерпением нахмурил свои густые брови.

— Герцогиня, — сказал он строгим тоном, — все это очень серьезно, и если я заговорил с вами шутливым тоном, то это потому, что женский ум, наклонный к шутовству, не понимает серьезных причин, представленных в словах серьезных. Следуйте послушно за мною, куда я вас поведу. Этого требуют и ваши выгоды, не только мои.

Герцогиня потупила голову, и смягченный кардинал продолжал:

— Во-первых, ты должна переменить твой образ жизни.

— Как это, дядюшка?

— Набожность, которую я тебе посоветовал, чтобы приобрести доверие королевы-матери, к которой мне нужно было тебя поместить, теперь бесполезна, и даже будет вредна для моих намерений. Ты потихоньку это перемени.

— Ах! Дядюшка, вы не могли дать мне приказания более для меня приятного! — с радостью вскричала герцогиня де Комбалэ. — Я набожна не больше вас, и признаюсь, эта маска лицемерия, которую вы надели мне на лицо, очень меня стесняла.

— Ну, ты можешь ее снять.

— Уф! — сказала отставленная ханжа со вздохом облегчения.

— Ты объявишь громко для объяснения перемены в твоем поведении, что в ту минуту, как ты хотела привести в исполнение твой план и совсем отказаться от света, надев одежду кармелиток, ты почувствовала себя недостаточно одушевленной благодатью и из любви к Богу предпочла сделаться светской женщиной, чем дурной монахиней. Даже королева-мать одобрит тебя.

— И справедливо.

— Ты тотчас бросишь степенную одежду, которую носишь так давно, и заменишь ее самым щегольским и самым богатым костюмом.

— С большим удовольствием, дядюшка.

— Не жалей ни жемчуга, ни брильянтов, ни пышных материй, чтобы сделаться прекраснее и обольстительнее прежнего.

— Да, дядюшка. Будьте спокойны.

— Отдаю в твое распоряжение шкатулку с деньгами. Бери сколько хочешь.

— Вы самый очаровательный из всех дядей на свете!

— Словом, надо, чтобы о тебе говорили как о светской женщине, чтоб тебя встречали повсюду, на всех прогулках, на всех балах, на всех концертах, на всех придворных охотах.

— Но вы предписываете мне восхитительную жизнь, дядюшка, — сказала обрадованная герцогиня де Комбалэ, — я и не подумаю ослушаться вас.

— Я это знаю, — сказал Ришелье со своей тонкой улыбкой, — но это хорошая сторона.

— А есть другая?

— Другая бывает всегда.

— А! — тревожно произнесла герцогиня. — Действительно, это слишком хорошо. Под этой веселой перспективой, должно быть, скрывается что-нибудь ужасное.

— Именно ужасное. Я наложу на тебя муку Тантала. Как только ты выставишь себя напоказ, толпа молодых и пылких вельмож будет наперерыв увиваться около тебя.

— Я надеюсь, дядюшка, и до сих пор не вижу ничего ужасного.

— Подожди. Среди этой толпы невозможно, чтобы твое сердечко, такое чувствительное, не отличило двух-трех, которые могут заставить его забиться при их приближении.

— Может быть.

— Это верно. Ну, вот в чем заключается ужасная сторона твоего положения, племянница: твое сердечко должно подавлять всякое биение, сильное и слабое, ты должна оставаться добродетельнее всех римских Лукреций. Понимаешь ли?

— Разве вы думаете, дядюшка, что мне так трудно оставаться добродетельной? — спросила герцогиня, улыбаясь и сердясь.

— Хорошо, хорошо, я знаю, что должен думать об этом, — сказал кардинал с иронической улыбкой. — Все твои уверения не убедят меня.

— Какие ужасы говорите вы, дядюшка! Неужели вы не доверяете моей добродетели?

— Нисколько. Но я верю твоему уму и твоим интересам. Слушай меня хорошенько. Прежде весталок, позволивших потухнуть священному огню, сжигали живыми. Ты же, если позволишь зажечься твоему огню, сожжена не будешь; это было бы жестоко, но даю тебе честное слово, что твоя наклонность к религиозной жизни воротится к тебе очень скоро и что я найду для тебя монастырь, где ты будешь иметь время погасить твой огонь.

Тон кардинала опять переменился. Он сделался сух, язвителен и запечатлен непреодолимой твердостью. Надо было быть глухим и слепым, чтобы не понять неумолимую угрозу, заключавшуюся в этих простых словах, произнесенных таким тоном. Герцогиня не была ни слепа, ни глуха. Она задрожала всеми членами при слове «монастырь», и, как ни тягостна показалась ей требуемая жертва, она не колеблясь покорилась жестокой необходимости.

— Хорошо, дядюшка, я буду благоразумна, обещаю вам.

И так как она, скорее из страха, чем по желанию, имела твердое намерение сдержать свое обещание, у нее навернулись слезы на глазах.

— Хорошо, — сказал Ришелье, читавший в эту минуту в ее мыслях как в книге, — так как я уверен, что ты своего обещания не нарушишь, я тебя награжу, сообщив тебе часть моих планов и объяснив, зачем я налагаю на тебя такое строгое условие. Но это политика, политика ришельевская, твой рот должен сейчас забыть, что услышат твои уши.

— Будьте уверены в моей скромности, дядюшка. Мои выгоды ручаются вам за это.

— Да, на них-то я и полагаюсь. Ну, предположи, что очень может казаться вероятным, так как она замужем уже десять лет, предположи, что Анна Австрийская всегда останется бесплодна, а король, который чахнет, вдруг умрет; что сделается тогда с твоим дядей и с тобою?

— Понимаю, дядюшка.

— Кардинала Ришелье постыдно отошлют в Рим, а герцогиня де Комбалэ кончит жизнь в монастыре.

— И вы нашли способ отразить этот ужасный удар?

— Да.

Он наклонился к уху молодой женщины, как будто, несмотря на уединение, в каком они находились, боялся, чтобы слова его не были услышаны кем-нибудь другим, кроме нее.

— Для того чтобы новый король не мог преждевременной смертью лишить меня власти, если он умрет бездетным, я дам ему жену.

— Боже мой! — вскричала герцогиня, почти испугавшись открывавшейся перед нею перспективы. — Кажется, я понимаю!

— Да, ты понимаешь. Этою женою, которую я дам тому, кто теперь не король, будешь ты.

— Но, стало быть, вы мне говорите целый час о брате короля?

— О нем.

— О Гастоне Орлеанском, герцоге Анжуйском?

— Именно.

Пурпурный румянец покрыл лицо герцогини де Комбалэ при воспоминании о том, что произошло час тому назад между нею и Гастоном на том самом диване, где она так спокойно разговаривала с кардиналом о политике. Кардинал увидел этот румянец, но приписал его весьма естественному волнению, какое подобное предложение могло внушить женщине такой честолюбивой, как его племянница.

— Ну что же? — спросил он.

— Ваше предложение так великолепно, что поверить ему невозможно. Согласится ли на этот брак королева-мать?

— Королева-мать! — отвечал кардинал, приподняв свои густые брови, закрывавшие его взгляд, сверкавший мыслями. — Королева-мать отжила свое время. Она, в награду за оказанные услуги, дала мне вход в совет, но я сам сумел сделаться кардиналом и министром, то есть более могущественным, чем была она сама, королева и регентша. Я буду ей покровительствовать, если она останется послушна, но пусть она остережется преграждать мне путь. Да она этого и не посмеет.

— А король, дядюшка?

Кардинал сделал презрительное движение.

— Король! — сказал он. — Король прикажет Гастону вести тебя к алтарю в тот день, который я сам назначу.

— Но когда так, я уже почти королева! — вскричала герцогиня.

Ришелье медленно покачал головой.

— Нет еще, — сказал он, — твое женское сумасбродство видело препятствия там, где их нет, в Марии Медичи, в Людовике XIII, двух призраках власти, которую я уничтожу, когда захочу, а не видело именно в том, где они находятся.

— Где же вы их видите, дядюшка?

— В воле Гастона, — резко ответил кардинал. — Против этой воли я не могу сделать ничего.

— Но я могу сделать все.

— В этой-то надежде я открыл тебе тайну моих планов. Да, я знаю, что ты ловка, а ты знаешь, что ты прекрасна. С этим ты успеть можешь и должна. Но не обманывай себя. Гастон изменчивый, капризный ребенок, исполненный слабостей; он может вырваться у тебя в ту минуту, как ты менее всего этого ожидаешь. Теперь ты можешь оценить всю силу моих предписаний относительно необходимости оставаться строго добродетельной. При дворе, где ты должна показываться, чтобы иметь возможность с ним встречаться, малейший проступок погубит тебя навсегда, потому что там всякое падение сопровождается оглаской.

— Я признаю высокую мудрость вашего преосвященства, — сказала герцогиня и задумалась.

— Приложи же ее к делу. Держи влюбленных поодаль, кокетничая с ними, держи всех, а особенно того, кого ты хочешь захватить. Одна минута слабости с Гастоном может погубить все наши планы. Взрослые мужчины и старики вкладывают в любовь страсть, а молодые люди только любопытство. Заставляй его желать и не соглашайся ни на что. Цена победы заключается в этом.

— Да, дядюшка, — печально сказала герцогиня.

Ришелье приметил эту внезапную печаль, но не подозревал настоящей причины.

— Не отчаивайся, малютка, — сказал он, — ты все наверстаешь после свадьбы.

Герцогиня старалась улыбнуться, но это ей не удалось.

— Теперь, когда ты меня поняла, когда все решено, — продолжал кардинал, — оставь меня, дитя мое; мой вечер еще далеко не кончен, я должен проработать часть ночи.

Молодая женщина встала, молча подставила лоб дяде, который в этот вечер хотел быть только дядей, и ушла. Кардинал позвал ее, когда она подошла к двери.

— Если ты провела вечер в этой гостиной, — сказал он, остановив на ней проницательный взгляд, — через которую непременно нужно пройти в эту оранжерею, сообщающуюся с улицей Гарансьер, можешь ли ты мне объяснить, каким образом маленькая дверь на улицу, которую я оставил отворенной в начале вечера, очутилась запертой изнутри?

Герцогиню на минуту ошеломил этот вопрос. Он так близко касался пылкого свидания с Гастоном, по поводу которого кардинал давал ей такие строгие наставления, но она скоро оправилась.

— Это я заперла дверь, дядюшка, — сказала она спокойно. — Мне послышался в той стороне шум, правда существовавший только в моем воображении, но все-таки напугавший меня. Тогда я собралась с мужеством и храбро пошла задвинуть запор.

— Довольно, — сказал убежденный кардинал. — Твоего объяснения достаточно для меня. Прощай, дитя мое. Воротись в Люксембург и, как всегда, остерегайся, чтобы тебя не приметили.

Герцогиня вышла из гостиной в оранжерею, сообщавшуюся с комнатами кардинала, смежными с садом, через который надо было пройти в Большой Люксембург. Она шла потупив голову, совсем не такая веселая, как несколько минут тому назад. Корона казалась ей теперь очень далеко, если кардинал справедливо оценил любовь такого молодого человека, как герцог Анжуйский.

«Кардиналу следовало раньше сообщить мне свои планы, — думала она, — как развязать теперь с принцем начатую интригу?»

Честолюбивая вдова вернулась в свои комнаты в Люксембург, раздираемая смертельными сожалениями. Она видела во сне молодого принца, которого она старалась прельстить, а он поворачивался к ней спиной.

VIII

Ришелье, любуясь собой, находит себя красивее Аполлона Бельведерского, а аббат де Боаробер, пьяный, старается доказать, что он напился не для своего удовольствия


Ришелье, когда уходила герцогиня, не тронулся с места. Когда он решил, что она вышла из Люксембурга, он также вышел из гостиной, где происходил их разговор, и по той же дороге пошел в свой кабинет. Это была большая комната в нижнем жилье нового дворца, выходившая в сад. Многочисленная библиотека покрывала стены, квадратный стол, заваленный книгами и бумагами, планами крепостей и пергаментами с государственными печатями, стоял посредине. В огромном камине пылал яркий огонь. Ришелье скорее лег, чем сел в широкое кресло, и, потупив голову, устремив глаза на уголья, тотчас погрузился в глубокие размышления. Все происшествия этого вечера, в которых он играл такую странную роль, проходили одно за другим в голове его, и он каждое подверг строгому контролю холодной оценки; каждое слово, каждое движение, каждый тон голоса королевы и ее фаворитки герцогини де Шеврез в той сцене, где он осмелился сделать объяснение гордой Анне Австрийской, были им взвешены, проанализированы, обсуждены, истолкованы. И, невероятное дело, этот хитрый человек, этот лукавый кардинал, этот тонкий дипломат, этот непобедимый политик не только ни минуты не подозревал, что он был одурачен, но еще остался твердо убежден, что он почти выиграл свою смелую партию. Герцогиня де Шеврез не преувеличила ничего и хорошо оценила его, когда говорила королеве, что у него больше тщеславия, чем у светского человека, и что если на него напасть с этой стороны, то он сумеет защититься не лучше школьника. Этот великий ум действительно имел свои мелочи. Ришелье хотел слыть красавцем, счастливым обожателем женщин. Пошлые лавры донжуана имели в его глазах более цены, чем патент на бессмертие, которое потомство должно было впоследствии присудить ему как гениальному государственному человеку. Понравиться королеве, которая слыла по справедливости одною из величайших красавиц в Европе, взять себе в любовницы дочь короля испанского и жену короля французского — это было предприятие, достойное возбудить алчность прелата-обольстителя. Но к самолюбию присоединялась еще и любовь. Ришелье любил Анну Австрийскую. Отвращение, которое она всегда показывала к нему, надменность, с которой она постоянно принимала знаки его преданности и уважения, — все это не могло уничтожить любви, которую прелести королевы внушили ему с первого взгляда. Только он любил ее по-своему, и чувство его больше походило на ненависть, чем на любовь. Ревнуя к малейшей милости, которую Анна Австрийская могла бы оказать к кому бы то ни было, он успел, подстрекая ревность короля, удалить от нее всех людей, способных внушить ему опасение. Потом, ревнуя даже к законному расположению к королю, ее супругу, он умел удалить Людовика XIII от брачного ложа, внушив ему с вероломным искусством отвращение к молодой жене. Он не хотел, чтобы ею обладал кто-нибудь другой, кроме него, даже муж. Потом к этой любви примешивалась перспектива верного успеха в самом смелом плане, который когда-либо приходил в голову министра: быть отцом будущего короля, вместо которого он хотел царствовать. Людовик XIII должен был умереть в молодости. Надо было заранее принять меры предосторожности.

Ришелье, погрузившись в размышления, самодовольно вспоминал сцену, разыгранную им в этот вечер пред королевой. Он был убежден, что он преуспел; королева обращалась с ним совсем не так, как обыкновенно. Вместо холодности, которую она всегда показывала к нему, она была с ним почти любезна. Она улыбнулась, когда увидела его, захохотала, когда он стал танцевать, потом выслушала без гнева довольно прозрачные слова, которыми он старался растолковать ей свои чувства. Он осмелился поцеловать ее руку, и рука эта не была отнята. Подобная благосклонность такой женщины, как Анна Австрийская, равнялась успеху.

Когда кардинал дошел до этого места в своих размышлениях, он распахнул рясу и обвел все свои члены самодовольным взглядом. Он приписывал своему успеху непреодолимое действие, произведенное взглядом на его формы, так благоприятно выставленные костюмом Панталоне.

— Герцогиня де Шеврез была права, — прошептал он, — я никогда не победил бы предубеждения Анны Австрийской, если б не решился показаться ей в другой одежде.

Он встал и задумчиво прислонился к углу камина.

— Она опять права, — продолжал он, помолчав несколько минут, — настаивая, чтобы я немедленно написал к королеве. Зайдя так далеко, я останавливаться не могу. Да, я должен написать, и напишу.

Он взял с камина серебряный колокольчик и позвонил. Портьера в углу кабинета тотчас приподнялась, и явился лакей.

— Аббат вернулся? — спросил Ришелье.

— Вернулся, — отвечал лакей.

— Позовите его ко мне сейчас.

Лакей колебался.

— Аббат де Боаробер не в состоянии явиться сегодня к вашему преосвященству, — сказал он наконец.

— Он пьян?

— Не совсем.

Ришелье сделал движение нетерпения.

— Все равно, позовите его, и если он считает себя слишком пьяным, чтобы меня понять, пусть образумится в холодной ванне.

Лакей вышел. Не прошло и пяти минут, как портьера приподнялась, и вошел аббат Метель де Боаробер, один из будущих основателей Французской академии, друг если неизвестный, то, по крайней мере, самый преданный и самый короткий, кардинала Ришелье. Доказано, что аббат де Боаробер, или из равнодушия к людям, или из лености, не играл никакой роли в министерстве кардинала, но пользовался его полным доверием и часто разделял самые тайные его планы. Все записки того времени говорят о нем одно и то же, то есть что он был игрок, пьяница, развратник, но самый веселый и самый добрый человек на свете. Он был толст, румян, имел большой живот, тройной подбородок и отвислые щеки.

Слуга, посланный за ним, не солгал. Аббат, войдя в кабинет, где ждал его кардинал, был еще пьян. Но как закоренелый пьяница, он крепко держался на своих коротеньких ножках, и мысли его были так свежи, как будто он целый месяц пил одну воду.

— Ваше преосвященство, вы меня спрашивали? — сказал он, не совсем внятно произнося слова. — Не в дурном ли вы расположении духа и не хотите ли для развлечения позаимствоваться веселостью Боаробера?

— Нет, аббат, — ответил Ришелье, устремив на толстяка проницательный взгляд, — я не расположен сегодня забавляться вашими площадными шуточками, я хочу только узнать, прежде чем скажу вам что-нибудь, в состоянии ли вы выслушать и понять меня. Вы совсем еще пьяны?

— Наполовину. А что касается, способен ли я слышать и понять, ваше преосвященство оскорбляет меня, сомневаясь в этом. Мысли мои никогда не бывают яснее, как в то время, когда я выпил пять или шесть бутылок молочка Генриха IV. Если бы вы, ваше преосвященство, попробовали этого средства только один раз, вы непременно повторили бы его.

— Довольно, — сказал Ришелье с жестом отвращения.

— Напрасно ваше преосвященство пренебрегает бутылкой и своими друзьями, — продолжал аббат с той свободою в обращении, которую кардинал позволял ему одному, — а сегодня вам еще менее обыкновенного следует ставить в преступление, что я напился, потому что если я половину вина выпил для своего удовольствия, то другую половину выпил для вас.

— Это как? — спросил Ришелье.

— Ваше преосвященство, вы приказали мне, ввиду будущих планов, которые вы не заблагорассудили сообщить мне, войти как можно более в доверие к его высочеству герцогу Анжуйскому.

— Это правда.

— Я не нашел ничего лучше для того, чтобы достигнуть этого, как вступить в орден Негодяйства, гроссмейстером которого является принц.

— Я это знаю.

— Меня приняли единогласно.

— Это меня не удивляет.

— По той причине, что Общество Негодяев было бы неполно, если бы не считало в своих рядах аббата де Боаробера, самого негодного из всех аббатов? Вы, ваше преосвященство, правы и отдаете мне справедливость. Сегодня вечером было собрание членов ордена Негодяйства. Обедали, и обедали хорошо. Когда я вышел из-за стола, я был наполовину пьян. Для моего ли это удовольствия?

— Нет, аббат, я сознаюсь, что это было для меня.

— Это очевидно. После обеда его высочество, Рошфор, мой любезный товарищ аббат де ал Ривьер, Морэ, Монморанси и несколько других отправились стаскивать плащи с прохожих на Новом мосту и приглашали меня, но я не люблю этого упражнения, где нечего ни попить, ни поесть, и вспомнил, что я приглашен на ужин к одному достойному прокурору, где превосходный стол; у него-то я напился окончательно, и на этот раз для моего удовольствия, в этом я не отпираюсь.

— Довольно логичное рассуждение для пьяницы.

— Пьяницы! Это слово может быть немножко жестко, но оно мне льстит. Теперь я слушаю, что ваше преосвященство сообщит мне.

Ришелье знал аббата. Он знал, что голова его оставалась здравою, а мысли ясными там, где всякий другой потерял бы рассудок. Он сделал ему повелительный знак, требовавший внимания, и заговорил почти вполголоса:

— Боаробер, я решился написать к королеве и открыть ей в этом письме мои чувства.

Аббат отступил на шаг. Его маленькие глазки засверкали и взглянули на кардинала с глубоким изумлением.

— Написать ее величеству? — повторил он.

Он поднял руки к потолку и потом опустил их на свой круглый живот.

— Я решился на это.

— Позвольте же мне сказать вам со всем уважением, которое я обязан оказывать вашему преосвященству, что, наверно, вы сегодня обедали и пили больше меня и что сверх того у вас голова слабее моей.

Кардинал скрыл улыбку.

— Вы считаете это сумасбродством, аббат?

— Я не смел сказать вам этого.

— И вы заранее рассчитываете опасность подобной переписки с такой женщиной, как Анна Австрийская, не правда ли?

— Расчетов больших не нужно, чтобы понять опасность отдавать в руки врага подобное оружие.

— Во-первых, аббат, королева мне не враг.

— Стало быть, у ее величества удивительно добрый характер.

— Она знает, или будет знать, что все сделанное мною против нее было сделано из любви к ней.

— Я сомневаюсь, чтобы она была вам за это благодарна.

— Так на моем месте вы не писали бы к ней?

— Если бы меня звали Ришелье, я предпочел бы отрубить себе правую руку скорее, чем написать первое слово этого письма.

Кардинал снова улыбнулся.

— Хорошо, аббат, — сказал он, — я с удовольствием вижу, что вы разделяете мои чувства в этом отношении. Только, любезный Боаробер, если вы хотите когда-нибудь сделаться епископом, вам надо вперед показывать более проницательности. Мне необходимо написать к королеве, но как вы могли думать, аббат, чтобы я, Ришелье, отдал в руки Анны Австрийской такое страшное оружие, если бы не имел способа уничтожить всю его силу, все его могущество в ту минуту, как захочу?

— Ваше преосвященство несколько меня успокаивает.

— Вы успокоитесь совсем, аббат.

Ришелье сел за стол, взял лист белой бумаги и быстро написал пять или шесть строк. Они не имели никакого смысла. Внизу он подписал: Ришелье:

— Возьмите, аббат, — сказал он.

— Это что такое? — спросил Боаробер.

— Прочтите.

Аббат прочел и не понял.

— Это не имеет никакого смысла, — сказал он.

— Однако больше ничего не нужно, — ответил Ришелье, — образец почерка, и только. Вы поняли, аббат?

— Нет.

— Стало быть, вы еще не заслужили епископства. Я вам растолкую. Отыщите завтра искусного человека, который, взяв это за образец, подражал бы, насколько возможно, почерку Ришелье.

— Понимаю! — с восторгом вскричал аббат. — И, не заходя далеко, обращусь к моему молодому протеже Пасро.

— Это кто такой?

— Первый клерк Гриппона, прокурора, у которого я обедал сегодня. Этот мальчик пишет так же хорошо, как я пью.

— Каким же образом покровительствуете вы ему, аббат?

— Негодяй влюблен в хорошенькую девушку, дочь садовника в том новом доме, который королева выстроила в Валь де Грас. Он однажды рассказал мне свои огорчения между двумя бутылками вина, и по доброте душевной я взялся ему помогать. Я люблю устраивать свадьбы и, по милости моего красноречия, уговорил отца и дочь, а Пасро из признательности готов сгореть для меня на костре.

— Хорошо, аббат. Счастливая у вас была мысль устроить эту свадьбу. Мне, может быть, будет полезно иметь в Валь де Грас, когда королеве придет фантазия там запереться, преданного человека.

— Ваше преосвященство ничего не упускает из вида, — сказал Боаробер.

— Соединяя малые вещи, можно иногда составить большие. Помните это, аббат. Итак, вы уверены в этом молодом человеке?

— Совершенно уверен.

— Действуйте с ним так, как будто вы совсем не были уверены. Он не должен знать, откуда эта бумага и какая в этом цель. Он должен действовать как машина, не стараясь понять. Пусть он скопирует то, что я здесь написал. Если останусь доволен подражанием, я посмотрю, как мне заставить его сделать, что я хочу. А пока обещайте ему сто пистолей, если удастся.

— Очень хорошо. А теперь, ваше преосвященство, позвольте мне идти спать?

— Ступайте, аббат, ступайте. До завтра.

На другое утро аббат, едва успевший проспаться, охотно проспал бы целое утро, но он знал, что Ришелье никогда не прощал замедления в исполнении его воли. В десять часов он был уже на ногах, а в двенадцать входил в контору Гриппона. Молодой Пасро, который, как мы видели, накануне угощал жирным гусем шайку Лафейма в таверне на улице Феру, а потом так проворно выпрыгнул в окно, убегая от своего мнимого соперника, молодой Пасро один находился в конторе. Гриппон был в Шатлэ, Пасро, сделавший все, что только мог, для того, чтобы убить честного молодого человека, предавался теперь сожалению о том, что предприятие его не удалось, потому что Пасро, пожертвовав своими дорогими пистолями, захотел узнать, какую участь будут они иметь. Выпрыгнув в окно, когда он увидал графа де Морэ, выходящего на середину залы, он обошел кругом и спрятался на почтительном расстоянии от двери. Там он ожидал выхода из таверны того, кого считал своим соперником, и поборников, которым дал поручение отправить его на тот свет. Он следовал за обеими группами на место битвы и присутствовал издали, спрятавшись за стеной, при тройной дуэли барона де Поанти с гасконцем Рошфором, с пикардийцем Куртривом и с нормандцем Либерсалем. Он видел, как эти три достойных сподвижника пали один за другим от одной шпаги барона. Это было полное поражение его пятидесяти пистолей, так неблагоразумно брошенных шайке Лафейма. Потом он оставался отчаянным, но робким зрителем ухода барона в сопровождении герцога де Монморанси и графа де Морэ; а потом ухода Лафейма и двух поборников, жалких и последних остатков его гордой шайки. Мертвых оставили на поле битвы, но прежде оставшиеся в живых вывернули их карманы. Тогда молодой Пасро почувствовал два искушения. Первое: последовать за тем, кого он считал соперником и который так чудесно спасся от него, чтобы опять затеять против него новое предприятие, удостоверившись, куда он укроется. Но мысль, что страшный дуэлянт может обернуться и, пожалуй, вздумает проткнуть его своей страшной шпагой, уже омоченной в крови трех поборников, остановила его. Второе искушение состояло в том, чтобы потребовать от Лафейма пятьдесят пистолей, отданных слишком рано и слишком доверчиво, которые не были заработаны, потому что тот, за чью смерть он заплатил, по-прежнему оставался здоров. Но опасение, что требование его будет дурно принято, остановило его. Он печально вернулся домой, придумывать другой способ достигнуть своей цели, так чтобы не платить новых пистолей; у него не осталось ни одного су.

И теперь, сидя в конторе, он придумывал еще этот способ, когда вдруг увидел аббата, появившегося на пороге; он вскрикнул от радости и бросился к нему навстречу, говоря:

— Ах, сам Бог послал вас!

— Не думаю, — ответил Боаробер, смеясь над своей шуткой, которую понимал только он один. — Ну, негодяй, что с тобою? Болен, что ли, ты?

— Мой добрый мосье де Боаробер, — сказал Пасро, с умоляющим видом складывая руки, — вы один можете возвратить мне счастье. Ах, если бы я догадался о вас раньше вспомнить!

— Это что значит? — спросил аббат, начиная думать, не помешался ли его протеже.

— Позвольте мне вам объяснить, я уверен, что вы мне поможете. Ведь вы друг кардинала, который может сделать все, что захочет, который важнее короля.

— Какое отношение имеет его преосвященство к тому, что касается тебя, негодяй? — с удивлением спросил де Боаробер.

— Его преосвященство может спасти мне жизнь, если вы захотите.

— Объяснись.

— Не здесь. Сюда может войти кто-нибудь каждую минуту, а нам надо быть одним. Я знаю одно место, где нам будет очень удобно, и если вы позволите мне отвести вас туда, вы познакомитесь там, слушая меня, с таким вином, какого вы не пробовали никогда.

— А! Негодяй! Ты знаешь мою слабость!

Боаробер позволил себя увести. Во-первых, ему самому нужно было остаться наедине с прокурорским клерком, чтобы сообщить без свидетелей поручение кардинала, потом пред ним была перспектива объясниться за полным стаканом.

IX

Так как Пасро не мог накануне убить своего соперника, то он хочет на другой день отправить его на виселицу и для этого решается написать своей рукой любовное письмо к королеве


В то время кабак или таверна были не то, что теперь. В нынешнее время простолюдины, работники степенные и трудолюбивые осторожно входят в кабак. Его посещают только цыгане и пьяницы, которых не останавливает никакое человеческое уважение. В семнадцатом веке было не так. Кабак был местом сборища людей самого лучшего и благородного общества. В кабаке собирались смеяться, пить и разговаривать на свободе не только люди военные со знатнейшими именами, аббаты, обладавшие богатыми приходами, но и женщины лучшего тона того времени. В кабаке впоследствии собирались люди умные и известные: Мольер, Корнель, Декарт, Шаплен, Бальзак.

Через несколько минут аббат и тот, кого он называл своим юным протеже, сели друг против друга в небольшой комнате, плотно запертой, в одном порядочном кабаке. Их разделял узкий стол, а на этом столе стояли две бутылки и два стакана.

— Господин аббат, — сказал клерк, устремив на веселое лицо Боаробера тревожный взгляд, — не правда ли, что на счет дуэлей и дуэлянтов существуют очень строгие эдикты?

— Это совершенно справедливо, мой милый, — отвечал аббат, — господа Шапель и Бутвиль были казнены в прошлом году на Гревской площади только за это.

— Я знал, что моя мысль хороша! — вскричал Пасро. — Она пришла ко мне сейчас, когда я приметил вас, господин аббат; я придумывал и не мог придумать со вчерашнего вечера.

— Какая мысль? — спросил аббат.

— Отдать на суд кардинала дуэлянта, который, как я видел вчера собственными глазами, убил одного за другим трех человек, троих приятелей де Лафейма.

— Что это у тебя за чертовская мысль, мой милый!

— Мысль, которую вы найдете естественной, господин аббат, когда узнаете, что этот ужасный дуэлист будет причиною, если вы не позаботитесь, что Дениза не захочет выйти за меня.

— А! А! — сказал Боаробер, интерес которого возбудился. — Объясните-ка мне это.

Пасро не заставил себя ждать. Только он сказал то, что хотел сказать, и рассказал по-своему. Все, что касалось Денизы, присутствие в продолжение недели, каждый вечер, в тот же час, под ее окнами влюбленного незнакомца, свалившегося как будто нарочно с луны, чтобы повредить его любви, кокетливое обращение молодой девушки, следившей из окна за всеми движениями этого влюбленного, все увеличивавшаяся холодность, которую она показывала к нему, к Пасро, — все это было сказано с примерной правдивостью. Но когда он дошел до обстоятельств, которые заставили его быть невидимым свидетелем дуэли, на которой он хотел основать против своего соперника обвинительный акт, история заменилась романом, и ложь заменила истину.

По его словам, когда барон де Поанти, при наступлении ночи, ушел из Валь де Грас, он натурально пошел за ним, с невинной целью узнать его квартиру; он видел, как он вошел в дом на улице Феру, и, предположив, что его квартира там, хотел спокойно удалиться, когда барон вышел из этой улицы в сопровождении шести молодых вельмож, в которых он узнал приятелей де Лафейма; все направились к Сен-Жерменскому аббатству, и там произошла страшная дуэль, в которой его соперник, презирая эдикты и приказания кардинала и короля, убил разом троих противников.

— Доказательства того, что я вам говорю, господин аббат, — продолжал Пасро, — не трудно найти, потому что они отнесли три мертвых тела под крыльцо аббатства, без сомнения, для того, чтобы монахи погребли их по-христиански.

Негодяй, столько же благоразумный, сколько и вероломный, остерегался, как видно, сообщить аббату свои дела и особенно роль, которую он играл в этой трагедии. Боаробер был так хитер, что клерк не мог его одурачить. Не подозревая истины, он понял, что в услышанном им рассказе было много темных пунктов, которых он не понимал. Но пока он не старался даже их понять. Его удивление обнаружилось только этими словами:

— Что ты там мне поешь? Может ли один человек убить троих поборников Лафейма, которого окружают знаменитые дуэлянты?

— Я вам говорю то, что я видел, видел собственными глазами! — утверждал Пасро. — И это было делом трех минут, по одной минуте на человека.

— Кто может быть этот юноша? — сказал Боаробер, задумавшись.

— Барон де Поанти; я слышал, как его называли. Я слышал также, что он приехал прямо из провинции.

— Как это странно! — сказал аббат, который при убедительном тоне прокурорского клерка не мог сохранять никакого сомнения насчет его правдивости и который, с другой стороны, не мог понять, чтобы провинциал, каков бы он ни был, имел силу победить на поединке трех страшных дуэлянтов Лафейма.

— Неужели вы думаете, мосье де Боаробер, что подобный человек заслуживает со стороны кардинала, который так строг на счет дуэлей, примерного наказания? — сладеньким голоском спросил Пасро.

— Конечно. Ла Шапель и Бутвиль, обезглавленные на площади, сделали гораздо меньше его, — ответил аббат. — Хорошо еще, если с ним поступят так, как с ними.

— Вы думаете?

— Конечно.

— О! Я не требую его смерти.

— Нет, ты требуешь только, чтобы тебя освободили от него?

— Именно.

— Все равно каким способом?

— Для меня все равно.

— Только бы он не вертелся около твоей Денизы и позволил тебе жениться на ней как можно скорее.

— Я только этого хочу.

— Ну, мой милый, это легче всего.

— Ах, вы возвращаете мне жизнь!

— Его преосвященство кардинал не откажет мне в этом, если я его попрошу.

— Конечно. Какое дело его преосвященству, в Бастилии барон де Поанти или нет?

— А! Тебе хотелось бы видеть его в Бастилии?

— В Бастилии или в Шатлэ, как будет угодно его преосвященству, только бы тюрьма была хороша, и он не мог из нее выйти.

— Будь спокоен, он выйдет оттуда только в день твоей свадьбы.

— Он не должен выходить оттуда никогда! — с испугом вскричал Пасро. — Если он войдет туда, он не должен выходить оттуда никогда. В день моей свадьбы! Но на другой день он, может быть, опять погонится за Денизой, которая будет тогда моей женой.

— Понимаю, — сказал Боаробер смеясь, — ты столько же опасаешься врагов после свадьбы, сколько и до нее.

— Не считая того, что этот ужасный разбойник мог подозревать, что я причиною его тюрьмы, и он не пропустит тогда случая отмстить и убьет меня.

— Это действительно возможно. Ну, успокойся, его постараются держать как можно дальше от тебя и от твоей жены.

Пасро взял руки аббата и благоговейно их поцеловал.

— Теперь, — сказал он, — взамен той доброй услуги, которую я хочу тебе оказать, послушай, чего я жду от тебя.

— О! Все, чего вы хотите, мой добрый мосье де Боаробер! — вскричал Пасро.

Аббат вынул из кармана бумагу, которую кардинал подал ему накануне, и показал прокурорскому клерку.

— Ты знаешь этот почерк? — спросил он.

— Нет, — ответил Пасро.

— Хорошо, — сказал аббат, — тем более ты будешь иметь заслуг, если успеешь.

— В чем?

— Подражать ему.

— Подражать!

— Да, скопировать все слова, написанные на этой бумаге, так верно, что тот, кто их набросал, не может узнать, что написано им, а что тобой. Понимаешь ли ты?

— Очень хорошо.

— И ты думаешь, что тебе удастся?

— Я в этом не сомневаюсь. Почерк этот длинен, прям, ему подражать легко.

— Если ты успеешь, как надеешься, я обещаю тебе навсегда освободить тебя от твоего соперника.

— Когда так, я спокоен, — сказал Пасро.

Аббат опорожнил свой стакан и встал.

— Я считаю тебя благоразумным и скромным юношей, — сказал он. — Помни хорошенько, что ты не должен ничего ни угадывать, ни понимать, ни видеть. Если когда-нибудь у тебя вырвется жест, слово, взгляд, обнаруживающие, что ты понял или подозревал малейшую безделицу, ты погибнешь безвозвратно.

Пасро побледнел как смерть. Он, может быть, не понял, но подозревал уже довольно, чтоб иметь возможность уловить всю серьезность угрозы, заключавшейся в словах аббата де Боаробера. Имя Ришелье, подписанное под этой странной смесью бессвязных слов, осветило его мысли зловещим и ужасным блеском. Не опасная ли какая государственная тайна скрывалась за этими разнородными словами, тем более ужасными, что, по-видимому, в них не было никакого смысла? Чей был этот почерк, которому он должен был подражать? Какую роль играл де Боаробер, поверенный, друг Ришелье, в этом таинственном предприятии? Для себя или для другого, более могущественного лица действовал он? Все эти жгучие вопросы пробегали, как огненные молнии, в взволнованном мозгу прокурорского клерка, и хотя он не мог ответить ни на один, он все-таки остался поражен испугом. Боаробер устремил на него строгий взгляд, который, не согласуясь с обыкновенно радостной и беззаботной физиономией толстого аббата, доказывал, как серьезно было его предостережение.

— Вы останетесь довольны мною, мосье де Боаробер, — сказал он в ответ на этот выразительный взгляд.

— Надеюсь, и поэтому-то выбрал тебя, — отвечал аббат, — потому что я принимаю в тебе участие, мой милый, и твое счастье зависит от этого. Прежде всего ты будешь освобожден от человека, который мешает тебе. Я принимаю участие в твоей женитьбе более, чем ты думаешь, и я не хочу, чтобы Дениза передумала и изменила тебе. Где можно найти барона де Поанти? Полицейские отведут его в надежное место.

Пасро сделал знак обманутого ожидания.

— Я потерял его из вида вчера вечером по окончании его дуэли, — сказал он, — и он не возвращался в свою квартиру на улице Феру. Но, — продолжал он после минутного размышления, — он непременно придет сегодня, как ходит каждый день, под окна Денизы; на этот раз я пойду за ним издалека, чтоб не внушить ему подозрения, и пойду так, чтобы не потерять его из вида. Я ручаюсь за то.

— Узнай его квартиру сегодня вечером, когда принесешь копию с этой бумаги; он будет арестован в нынешнюю ночь.

— Я и это узнаю, господин аббат, — отвечал Пасро тоном убеждения.

— Хорошо. Исчезновение этого опасного соперника будет твоею первой наградой, и я обещаю, кроме того, мешок пистолей, как второе вознаграждение за твой труд.

— Благодарю, господин аббат.

— Итак до вечера?

— Да, господин аббат, до вечера.

Боаробер вернулся в Люксембург отдать отчет кардиналу в этой первой части его поручения. Пасро, забыв начатую просьбу в конторе Гриппона, бегом вернулся к своему отцу, квартальному надзирателю, на улице Прувер, который задушил бы его собственными руками, если бы подозревал только десятую часть дурных мыслей, волновавших его, заперся на ключ в своей комнатке и принялся за дело с лихорадочным жаром. Во-первых, он торопился довести до конца свое темное дело. Каждый день к четырем часам барон де Поанти являлся под стенами Валь де Грас, и ему необходимо было поспеть туда до него, чтобы спрятаться и видеть его. Во-вторых, злой негодяй, более хитрый, чем казался, принял при последних словах де Боаробера и мужественное, и в то же время благоразумное намерение, внушенное ему простым размышлением. Аббат угрожал ему страшным наказанием, если он выскажет, что понял хоть безделицу в том, что требовалось от него, но эта угроза обращалась, очевидно, к тому, что он мог, или по слабости, или по благоразумию, обнаружить из глубины своих задушевных мыслей. Пока он делает вид, что не знает ничего, если бы даже угадал все, он не будет подвергаться никакой опасности. Следовательно, надо было только хорошо скрывать свои впечатления. Прокурорский клерк, знавший себя хорошо, чувствовал себя довольно искусным для этого.

«Узнаем, до чего они хотят меня довести, — храбро говорил он себе. — Будем слушать, смотреть, угадывать, но не станем показывать ничего. Словом, притворимся искусно дурачком; это единственный способ не рисковать ничем».

После двухчасовой прилежной работы Пасро так хорошо умел подражать почерку Ришелье, что, как он говорил, он сам мог ошибиться. Он сделал тридцать или сорок копий, чтобы набить руку. Когда он остался доволен своей работой, он взял лучшую копию, приложил ее к оригиналу и осторожно положил обе бумаги в карман. Чрез четверть часа он спрятался в Валь де Грас, в ту самую минуту, когда туда приходил обыкновенно барон де Поанти. Пасро ждал полчаса без большого нетерпения. Прошло еще полчаса. Потом час, потом два. Настала ночь. Барон де Поанти не являлся. И странное обстоятельство, которое не могло ускользнуть от завистливых глаз прокурорского клерка, окно Денизы, так скоро отворявшееся, как только являлся барон, оставалось упорно заперто. За запертыми ставнями ничего не показывалось, ничто не шевелилось. Точно между Денизой и незнакомцем было предварительное соглашение, точно Дениза была предупреждена, что барон не придет. При этой ужасной мысли Пасро помертвел. Ему захотелось пойти прямо в дом и открыть Денизе шпионство, которым он занимался неделю, страшные подозрения, возбужденные в нем тем, что он заметил, ревность, терзавшую его, бешенство, заставлявшее его желать убить человека и которое доводило его теперь до гнусной роли доносчика и подделывателя; ему хотелось потребовать отчета от Денизы в ее поступках и мыслях и в поступках того, кого он считал своим соперником; он вздумал сделать огласку. Но это желание продолжалось не долее секунды. Пасро не был способен приступить к вопросу откровенно и прямо. Он обещал себе, напротив, несколько дней не видеться с Денизой, чтобы не возбуждать ни в чем ее подозрений, и продолжать шпионство до тех пор, пока получится счастливый результат. Этим счастливым результатом будет, по его мнению, присутствие под окнами Денизы барона де Поанти. Это присутствие должно было позволить ему арестовать его и запереть в Бастилию или в Шатлэ на всю остальную его жизнь. Когда настала минута отправиться к Боароберу в Люксембург, как он с ним условился, он удалился с бешенством в сердце, бросив на окно бедной Денизы, которая вовсе этого не подозревала, взгляд, где было более желчи, чем любви. Аббат действительно распорядился. Лакей, к которому Пасро обратился, вежливо пригласил его следовать за ним и тотчас привел в комнату, которую Боаробер занимал в новом дворце кардинала. У Ришелье было очень много жильцов вроде аббата. Он не мог дать каждому из них комнату, согласовавшуюся с его достоинствами. Комната де Боаробера находилась почти на чердаке. Это была довольно маленькая комнатка, скромно меблированная кроватью, стульями, письменным столом и распятием из черного дерева.

Когда прокурорский клерк вошел в эту комнату за лакеем, который его вел, она была пуста. Аббата там не было.

Лакей сделал ему знак подождать и вышел, оставив на камине две зажженные свечи. Пасро остался один. Но он едва успел с любопытством осмотреть комнату. Дверь напротив него вдруг отворилась, и вошел не аббат де Боаробер, а человек почти в таком же костюме, пожилой, волосы и борода которого начали седеть. У него были вздернутые кверху усы и остроконечная бородка. По костюму он казался аббатом скромной наружности и не снял шляпы, а под ее широкими полями вся верхняя часть лица оставалась полузакрыта. Пасро, бросивший на него пытливый взгляд, мог различить под полями шляпы только прямой и острый нос, и брови, нависшие над глазами, почти зажмуренными.

Человек этот быстро прошел по комнате и прислонился спиною к камину. По милости этой тактики свет был позади него, и клерк не мог видеть его физиономии. Однако Пасро не трогался с места. Он его не знал, он не имел с ним никакого дела, и так как при входе он его не заметил, он счел приличным для своего достоинства сделать то же, и, чтоб сделать вид, будто он им не занимается, он повернулся к нему спиной и принялся рассматривать деревянное распятие, висевшее на стене.

Наступило минутное молчание, во время которого Пасро чувствовал, хотя не видел, как неприятно тяготеет над ним взгляд незнакомца. Впечатление это сделалось даже так стеснительно, что он чуть было не обернулся, в надежде это прекратить, когда внятный, отрывистый, резкий голос раздался в его ушах и заставил его обернуться как бы от электрического потрясения.

— Вы ждете аббата де Боаробера? — сказал незнакомец.

— Да, — отвечал Пасро, вдруг оробев.

— Аббат де Боаробер не придет. Я пришел вместо него.

Клерк вздрогнул от удивления, но не ответил ничего.

— Следовательно, вы должны мне сказать все, что сказали бы ему, — прибавил незнакомец.

Такого казуса Пасро не предвидел. Настала минута жестокого затруднения и замешательства. Что он должен был делать? Аббат де Боаробер предупредил его: «Если ты сделаешь вид, что понял что бы то ни было, ты погиб», — сказал он ему.

Отказаться отвечать этому человеку, который выдавал себя за присланного им, может быть, с единственной целью испытать его, не значило ли безмолвно сознаться, что он понял, по крайней мере, важность того, что заставляли его сделать? Но, отвечая, знал ли он, кому он отвечает? Если этот человек, который выдавал себя за посланного Боаробером, лгал; если это был какой-нибудь изменник, которому он глупо разболтает тайны аббата, в какое ужасное положение поставит он себя! Какое ужасное наказание наложит на него аббат, чтобы заставить его искупить эту измену! К нему пришло вдохновение, проблеск гениальности. Он придумал способ сохранить, как говорится, и капусту, и овцу.

— Милостивый государь, — отвечал он, придав своей физиономии, по природе довольно наивной, как у всех людей, которых природа одарила круглым, полным и безбородым лицом, самое глупое выражение, — мое дело с аббатом де Боаробером не важно, и я не думаю, чтобы в этом заключалась малейшая тайна, но я не могу, однако, сказать об этом первому встречному, потому что ни вы меня не знаете, ни я вас, и мы можем обмануться оба.

Незнакомец сухо прервал его движением руки.

— Вас зовут Пасро? — сказал он.

— Точно так.

— Вы клерк у прокурора Гриппона?

— Опять так.

— И вы хотите жениться на дочери садовника в Валь де Грас?

— Денизе.

— Словом, вы получили от аббата де Боаробера сегодня утром поручение скопировать полдюжины строк, почерку которых вы должны подражать как можно вернее?

— Это также правда.

Незнакомец протянул руку.

— Покажите мне, что вы сделали, — сказал он повелительным тоном, пред которым Пасро преклонился.

— Вот, — сказал он, вынимая из кармана оригинал, отданный ему Боаробером, и копию.

Незнакомец, внимательно рассмотрел то и другое.

— Хорошо, — сказал он, — почерк скопирован верно. Теперь, — прибавил он, — аббату де Боароберу было бы любопытно узнать, могли ли бы вы, имея пред глазами такой простой образец, написать под его диктовку, подражая тому же почерку, письмо или другое что-нибудь?

— Я думаю, — сказал встревоженный Пасро.

— Посмотрим.

Посланный де Боаробера взял со стола лист бумаги, вероятно приготовленный заранее, сделал знак Пасро сесть, подвинул к нему листок и сказал ему просто:

— Пишите.

«Что это за человек?» — спросил себя клерк, сердце которого сильно билось, а спина и лоб обливались холодным потом.

Он обмакнул перо в чернила.

«Что, если это кардинал?» — подумал он, и свинцовый покров опустился на его глаза. Он чувствовал, что ему делается дурно. А почувствовать дурноту в подобных обстоятельствах значило бы признаться, что он угадал слишком много и погубит себя. Пасро справился с волнением, сжимавшим ему горло, и сказал спокойным голосом:

— Я готов.

Незнакомец ходил по комнате большими шагами.

«Милостивая государыня», — продиктовал он.

— Милостивая государыня, — повторил Пасро, когда написал.

Несчастный понял, что незнакомец смотрел через плечо его, и дыхание его остановилось.

— Очень хорошо, — сказал таинственный человек с довольным видом. — Продолжайте.

Он опять принялся ходить и продиктовал следующее письмо:


«Милостивая государыня,

Я слишком высоко ценю ум вашего величества для того, чтобы дать вам объяснение, которое вы уже получили, обнаружив вам, сколько было серьезного в сумасбродном маскараде вчера».


— Вчера, — машинально повторил Пасро.


«Чувства, которые я обнаружил вашему величеству, вовсе не входили в мою роль, они еще до сих пор запечатлены в глубине моего сердца».


— Моего сердца, — повторил Пасро все тем же тоном.


«Удостойте, ваше величество, милостиво выслушать выражение этих чувств, примите доказательство, и все сейчас же изменится около вас: ваша красота, так печально пренебрегаемая, ваши бесчисленные качества, так мало оценяемые, примут в глазах властелина вид приятный и очаровательный. Могущество и удовольствия заменят в жизни вашего величества небрежность, в которой вы томитесь десять лет».


— Десять лет.


«Я готов уже был посадить вас на королевский трон так же высоко, как и короля, вашего супруга, я нашел бы столько счастья в благополучии вашего величества…»


— Величества.


«Но недоброжелательство моих врагов опередило знаки усердия, которые я хотел повергнуть к вашим ногам; вы начали уже меня ненавидеть, когда я усиливался доказать вам, что я самый преданный из ваших служителей. Человечество всегда платит злому духу дань слабости; я хотел показать вашему величеству, что вам могло недоставать союза со мною, даже когда вы находились на вершине величия. Заклинаю вас принять этот союз, теперь, когда вы узнали, увы! слишком горько, что его отсутствие отнимало от вас счастье и славу».


— И славу, — повторил Пасро.


«Прошедшее скоро изгладится из вашей памяти под облаком наслаждений, настоящее будет улучшаться каждый день знаками приобретенного величия, и будущее великолепно засияет для вас, если вы отдадитесь, но с убеждением и доверием, тому, кто один может и хочет предложить вам безопасно все, что вы имеете право ожидать от ваших прелестей, от вашего возраста и вашего звания.

С почтительной и бесконечной нежностью, остаюсь ваш нижайший, почтительный слуга

Ришелье».


«Это он!» — подумал Пасро.

Он придал твердость своему голосу, чтобы он не дрожал, и повторил однообразным тоном писца, который пишет как машина, не сознавая, что пишет он:

— Слуга Ришелье.

Он сидел подняв перо на воздух.

— Больше ничего? — спросил он.

Эти слова великолепно выражали непритворную глупость. Ришелье был обманут и поверил, что имеет дело с настоящим дураком.

— Больше ничего, — сказал он.

Пасро положил перо и встал. Кардинал взял письмо, продиктованное им, и внимательно рассмотрел его, потом, вероятно оставшись доволен этим осмотром, он вынул из небольшого сундучка, стоявшего в головах кровати, мешок с деньгами, который положил на стол пред прокурорским клерком.

— Возьмите, друг мой, — сказал он, — в этом мешке сотня пистолей, возьмите. Вам дает их аббат де Боаробер.

— О! — сказал Пасро с восхищенным, но еще более глупым видом, чем прежде. — Это слишком большая сумма за такую ничтожную работу! Но если мне дает ее де Боаробер, мой покровитель, я не сделаю глупости и не откажусь.

Он жадно схватил мешок. И так как его собеседник не обращал внимания на него и повернулся к нему спиной, он сделал вид, будто хотел уйти, но остановился у дверей, чтобы сказать:

— Мне, однако, очень хотелось бы видеть господина де Боаробера. Он обещал принять участие в моей женитьбе на Денизе.

— Да, — сказал Ришелье, — он мне говорил. Ну, мой милый, я со своей стороны обещаю тебе не допустить аббата забыть о своем обещании. Если дело идет только о том, чтобы избавить тебя от докучливого соперника, то будь уверен, что ты женишься на Денизе.

— Благодарю, благодарю! — вскричал Пасро с порывом признательности. — Скажите господину де Боароберу, что я его благодарю и всегда буду готов к его услугам.

Поклонившись кардиналу довольно вежливо, чтобы не показаться невежей, и довольно бесцеремонно для того, чтобы не возбудить в нем подозрения, что он его узнал, он вышел из комнаты с мешком пистолей под мышкой. Через несколько минут он был на улице и уходил, спокойный и веселый, говоря себе:

«Если сам кардинал лично замешан в этом деле, я не рискую более ничем, только бы я сумел всегда притворяться глупым. Он сам мне обещал, что моя свадьба совершится и что я освобожусь от того, кто мне мешает; этот не обещает понапрасну. Мне остается только отыскать барона де Поанти, и так как невозможно, чтобы он два дня не приходил вздыхать под окнами Денизы, я отыщу его завтра».

X

Где виден сильно влюбленный красивый юноша возле очень влюбленной хорошенькой девушки и пастух, который, опасаясь волка, караулил дверь овчарни, между тем как волк внутри терзал овечку


Молодой барон де Поанти, который так озабочивал прокурорского клерка, вовсе не подозревал новой угрожавшей ему опасности. Но для него было достаточно и прежней. Хотя Поанти обладал истинным дарованием, чтобы убить со шпагой в руке самого опасного соперника, он был очень осторожен. Но его осторожность вовсе не походила на осторожность Пасро. У того осторожность могла назваться низостью, у барона она была только благоразумием. Барон имел неукротимое мужество, отвагу неслыханную в случае нужды, но он счел бы нелепой глупостью броситься добровольно в опасность, против которой не было возможной защиты. Поэтому он обратил большое внимание на дружеские советы герцога де Монморанси и графа де Морэ и не вернулся на свою квартиру на улице Феру.

— Шпага, как ни была хороша, не может отразить ружейную пулю, пущенную из-за угла, — сказал ему герцог.

Поанти рассудил, что герцог, говоря это, был совершенно прав. Он поспешил, как мы сказали, перейти Сену и поместился на время в одной из многочисленных гостиниц, населявших тогда окрестности Гревской площади. Укрывшись в новом жилище, куда, он знал наверно, что к нему не придут, барон старался дать себе отчет в своем положении. Оно показалось ему не совсем таково, как его описали Монморанси и Морэ. Засада, расставленная ему Лафейма и его злодеями, засада, которая, конечно, была бы для него смертельна без присутствия герцога и его друга, потому что вместо честной дуэли тогда прибегли бы к грубому убийству, эта засада, которую его покровители приписывали ревнивой мести какого-то Пасро, воображавшего, что какая-то девушка, дочь садовника в Валь де Грас, по имени Дениза, бросила его для него, барона де Поанти, казалась ему происходившей от совершенно другой причины. Во-первых, он сказал герцогу, и сказал справедливо, что он был в Париже только неделю и не знал там никого, и до того вечера, когда услышал в первый раз их имена, не знал о существовании Лафейма, Пасро и даже Денизы. В своих ежедневных вечерних прогулках вдоль стен Валь де Граса, он едва приметил домик, в котором жил садовник. Он не обратил никакого внимания на то, что в окне этого домика виднелась молодая девушка. Он даже ни разу не взглянул в ту сторону. Очевидно, в причине засады, которой он чуть было не сделался жертвою, скрывалось нечто посерьезнее мщения влюбленного. Таков был конец размышлений молодого барона де Поанти, но мы знаем, что он ошибался. Пасро, и Пасро один, побуждаемый ревностью, подстрекнул Лафейма и его помощников. Но кроме того, что Поанти, натура честная и благородная, мог с трудом поверить, что существует какой-нибудь Пасро, способный убить человека только потому, что этот человек прохаживался каждый день под окнами его возлюбленной, он имел свои особенные причины предполагать, что интерес, более могущественный, чем ревность прокурорского клерка, заставил обнажить против него шпаги Лафейма и его шайки. Эти причины, о которых никто кроме него судить не мог, потому что знал их он один, связывались с обстоятельствами, вынудившими его присутствие в Париже и ежедневные прогулки в Валь де Грас. Мы знаем уже, что барон родился в Поанти, в Дофинэ. В этом одном он признался откровенно Монморанси и Морэ. Но мы еще не знаем, что барон был восьмой сын очень знатного, но очень бедного дворянина, а это значило, что он в восемь раз был беднее своего благородного отца. Наследство, полученное им, состояло единственно из плаща и шпаги. Этого было мало. С двенадцати лет молодой Поанти вступил пажом в дом маркиза де Шаваня, губернатора в Дофинэ. Паж не лакей, хотя носит ливрею. Двадцати лет барон участвовал в войне с реформатами, пред Монтобаном, под начальством герцога Майеннского, и в войне Вальтелинской, с маркизом де Кавром; он присутствовал при осадах Монера, Монпелье, Негрепелисса и отличался везде необыкновенной храбростью, исключительной силой, неподражаемой ловкостью во всех телесных упражнениях. Но со всем тем он не разбогател, а отцовский замок тем не менее разрушался; каждый протекший год отнимал камень, каждый отвалившийся камень оставлял дыру. За две недели до начала этого рассказа его призвал де Шавань, который не был уже губернатором в Дофинэ после того, как Ришелье сделался министром, но он остался в уме всех дофинцев первым и самым знатным лицом по всей провинции.

— Поанти, — сказал он своему бывшему пажу, — от меня требуют человека с хорошей головой и с хорошим сердцем, и ловкого, и храброго, чтобы окончить предприятие трудное, исполненное опасностей и подводных скал. Я выбрал вас.

— Благодарю, — сказал Поанти.

— Не торопитесь благодарить. Дело идет об одной из тех интриг, в которых девяносто раз из ста приходится расстаться с жизнью.

— Достаточно десяти случаев для того, чтобы ее спасти.

— Все равно, подумайте.

— Я уже подумал.

— И согласны?

— Да.

— Еще не зная, что вам предлагают?

— Мне достаточно того, что вы удостоили выбрать меня.

— Предупреждаю вас, что вам некогда долго приготовляться.

— Только оседлаю лошадь и съезжу проститься с моим отцом.

— Стало быть, мне остается только дать вам инструкции.

— Я слушаю вас.

— Они не будут ни продолжительны, ни подробны, но таковы, как я сам их получил, чтобы передать тому, кого выберу я. Я сам более не знаю. Поезжайте в Париж.

— Хорошо.

— Вам нужно для путешествия шесть дней. Сегодня понедельник, вы приедете в воскресенье. День и ночь вашего приезда принадлежат вам, но в понедельник вечером через неделю отправляйтесь ровно в четыре часа к зданиям в Валь де Грасе, с западной стороны, и гуляйте до шести часов. Вы Париж не знаете?

— Нет.

— Все равно. В Париже все услужливы, и всякий с удовольствием сообщит вам нужные сведения.

— Будьте спокойны, я найду дорогу в Валь де Грас.

— Каждый день в тот же час, не пропуская ни разу, прохаживайтесь до того дня, когда к вам подойдет нищий и протянув вам руку, скажет: «Я из Гренобля».

— Хорошо. Буду помнить пароль. Дальше что? — спросил барон, видя, что де Шавань молчит.

— Я больше ничего не знаю, кроме того что вы должны выслушать все, что нищий скажет вам.

— Вы более ничего не знаете, маркиз?

— Решительно ничего относительно ваших инструкций, но из участия к вам, Поанти, я прибавлю, что лицо, которому вы будете служить, может и, как я не сомневаюсь, захочет вознаградить вас щедро и великодушно за ваши услуги.

— Позволено ли мне спросить у вас имя этого лица? — спросил Поанти.

— Конечно, вам позволено спросить, но мне не позволено вам сказать, друг мой. Вы узнаете когда-нибудь это лицо, но оно само откроется вам.

— Довольно, маркиз. Простите мне этот нескромный вопрос.

— Он так естествен, что не требует извинения. Есть у вас деньги?

— Нет. Вы знаете, что Поанти бедны…

— Вот вам двадцать пистолей. Это достаточно на поездку и на первые дни в Париже. Когда же вы вступите в сношения с людьми, ожидающими вас, в деньгах у вас недостатка не будет.

— Благодарю, и прощайте, — сказал Поанти.

— Прощайте, мой храбрец.

Чрез два часа Поанти был на дороге к Парижу. Он приехал туда через шесть дней, как раз в воскресенье вечером, как указывал его маршрут. В понедельник вечером он уже прогуливался в Валь де Грасе с западной стороны. И с тех пор аккуратно каждый день возвращался туда. Теперь понятно, каким образом и для чего барон, по необходимости занятый смотреть издали, не идет ли нищий, не приметил даже, отворены или заперты в Валь де Грасе окна, за которыми могла показываться или прятаться какая-нибудь девушка. Теперь понятно также, каким образом для него было трудно поверить, что покушение на убийство, которого он чуть было не сделался жертвою, имело причиной глупую месть влюбленного.

Не зная ничего более, кроме того что маркиз де Шавань сказал ему о предприятии, в которое он согласился броситься как слепой, и именно по причине таинственности, которым оно было окружено, он считал его очень серьезным и скорее был готов приписать засаду Лафейма и его шайки могущественным людям, выгоды которых требовали разрушить это предприятие, и зная его, но не будучи известны ему, они сочли благоразумнее всего освободиться от него. Соображаясь с этим мнением, которое казалось ему неоспоримым, Поанти должен был найти, и действительно нашел, положение самым щекотливым.

С одной стороны, он должен был отправляться в Валь де Грас каждый день от четырех до шести часов. Это было решительно необходимо. Если бы ему даже пришлось получить на другой день пулю в голову, он решился не пропустить ни одного дня. А с другой стороны, если он пойдет туда, то, судя по тому, что случилось в этот вечер, он был уверен, что не сделает и пятидесяти шагов, не будучи убит. Валь де Грас, еще наполовину отстроенный, но окруженный брошенными материалами, был пустым местом, очень годным для засады. А ехать в Валь де Грас только для того, чтобы дать себя убить, не только значило сделать глупость, но и нарушить первый долг, который он наложил на себя, приняв роль, которую маркиз де Шавань предложил ему в этом предприятии. Стало быть, надо было найти средство отправиться в Валь де Грас ждать, как он сказал, прибытия вестника и в то же время вернуться здравым и невредимым. Этот вопрос трудно было разрешить, а средство найти еще труднее. Но Поанти был находчив и, кроме того, настойчив. Он сжал голову обеими руками и по прошествии двух часов придумал.

— Я не потерял даром время, — сказал он вслух, — лягу. Утро вечера мудренее.

На другой день было уже поздно, когда Поанти проснулся. Но так как ему нечего было делать до того часа, который он назначил, чтобы привести в исполнение способ, придуманный им накануне, он позволил себе проспать. Притом он должен был вознаградить себя. Вчерашние происшествия помешали ему ужинать накануне, и, следовательно, он должен был позавтракать вдвое в тот день… Он велел подать себе завтрак в свою комнату и наелся как человек, не ужинавший накануне и боявшийся, что он не будет иметь времени отобедать. Ровно в двенадцать часов он вышел из гостиницы и прямо отправился в Валь де Грас. Первую часть его способа составляла возможность прийти гораздо ранее обыкновенного, вследствие основательного рассуждения, что его враги, привыкшие видеть его там к четырем часам, не вздумают в этот день ждать его тремя или четырьмя часами ранее, то есть к полудню или к часу.

А от часа до четырех, он знал, у него будет время приискать себе убежище, откуда он может наблюдать за всей площадью и где никто не подумает отыскивать его. Добравшись до обыкновенного места своих прогулок, тогда совершенно пустого, по крайней мере по наружности, Поанти тотчас обратил внимание на маленький домик, где, как он слышал накануне, жила Дениза, которую прокурорский клерк Пасро так неистово ревновал. Это был домик узкий, окно которого выходило на улицу; окно это в ту минуту было плотно заперто деревянными ставнями. В нескольких шагах от него была дверь, пробитая в стене и ведущая сначала в сад, а из сада в дом. Поанти прямо подошел к этой двери, приподнял железный молоток, имевший форму запятой, постучался и ждал. Он ждал не долго. Под легкими шагами захрустел жесткий снег, покрывавший аллею, был отодвинут запор, и дверь отворилась.

Барон вовсе не ожидал явления, поразившего его глаза. Он слышал, что в этом домике жила молодая девушка, и узнал по легкости шагов, послышавшихся после его стука молотком, что приближалась женщина, а женщина женщине и девушка девушке рознь. Та, которая находилась пред ним, была такая хорошенькая, какой он еще не видывал. Это происходило от двух причин. Во-первых, Дениза — это была она — действительно могла назваться хорошенькой. Пикантная брюнетка с большими, бархатными черными глазами, с белыми зубами, с красными губами, с лукавым носиком, с кокетливой улыбкой, с волосами иссиня-черными, тонкими и шелковистыми, как крыло молодого ворона, с гибким и полным станом — словом, существо, блистающее здоровьем, молодостью, свежестью и пленительной грацией. В эту же минуту ее природная красота увеличилась во сто раз одушевлявшим ее выражением. Это было удивление, доходившее до остолбенения, почти до испуга, вместе с этим радость задушевная, глубокая, которую она старалась скрыть в самой глубине души и которая обнаруживалась в ее взгляде, в ее осанке, в пылком румянце, который вдруг покрыл ее лоб и ее щеки, в сильных движениях груди. Очевидно, что если Поанти не ожидал очутиться лицом к лицу с такой хорошенькой девушкой, то и Дениза со своей стороны не ожидала увидеть барона. Под влиянием чувства, овладевшего и тем и другим, они оставались довольно долго в замешательстве и переглядывались, не говоря ни слова. Барон заговорил первый.

— В этом доме живет вальдеграсский садовник? — спросил он.

— Да, — ответила Дениза.

— Я пришел с тем, чтобы видеться с ним и попросить об услуге.

— Услуги? Отец мой может оказать вам услугу?

— Да, услугу, которая будет стоить ему очень мало, а для меня довольно важна, потому что дело идет о моей жизни.

— О вашей жизни?

— Да! Если он откажет мне, то, вероятно, часа через три я умру от ружейной пули, которая будет пущена мне в спину.

— Ах? Святая Дева! Что вы это говорите! — вскричала Дениза, румянец которой исчез, и она побледнела от страха. — Я уверена, что отец мой вам не откажет.

— Позвольте же мне увидеться с ним как можно скорее, а в особенности запереть за собою дверь, потому что с этой площади может полететь в меня пуля.

— Ах, Боже мой! — сказала Дениза. — Войдите, войдите скорее!

Забыв все перед этой опасностью, она схватила за руку Поанти, остановившегося на пороге, втащила его в сад и захлопнула дверь.

— Благодарю, дитя мое, — сказал барон. — Вы добры, благодарю.

Дениза вся вспыхнула от взгляда молодого человека.

— Я забыла, — сказала она, сконфузившись больше прежнего, — отца моего нет дома сегодня.

— Черт побери! — сказал Поанти.

— Как быть? — прошептала Дениза.

— Я знаю только один способ, — сказал барон, который, в особенности с тех пор, как увидел Денизу, твердо решил не сходить с этого места, добиться чего хотел.

— Какой же это способ?

— Отпереть дверь и оставить меня на улице ждать возвращения вашего отца.

— Но ведь вы, кажется, сказали, что вас хотели убить?

— Это правда.

— Что с того места в вас может попасть выстрел?

— Вероятно.

— О, когда так, — решительно сказала Дениза, — ваше средство не годится никуда.

— Можно найти другое, — робко сказал Поанти.

— Какое же это?

— Не знаю, понравится ли оно вам.

— Скажите.

— Позволить мне сообщить вам то, что я хотел сообщить вашему отцу, и попросить у вас той услуги, которой я хотел просить у него.

— Почему же и нет? — сказала Дениза. — Притом мой отец непременно пересказал бы мне все, что сказали бы ему, и ничего не сделал бы без моего совета. Отец мой делает все, что я хочу, и только это.

— То есть вы здесь госпожа.

— Да, во всем.

Дениза колебалась с минуту, потом прибавила вполголоса, как бы говоря сама с собой:

— Кроме, однако, одного, в чем он черезвычайно упрям!..

— Что же это такое? — с любопытством спросил Поанти.

— Это вас не касается, — ответила Дениза.

Поанти понял, что он был нескромен, и вернулся к прежнему.

— Итак, вы соглашаетесь меня выслушать? — сказал он.

— Это необходимо, потому что это единственное средство спасти вам жизнь.

— Но с другой стороны стены, — сказал Поанти, бросив взгляд на стену, около которой они остановились, — нас могут услышать, для меня очень важно, чтобы моим врагам не было известно мое присутствие здесь.

— Вы правы, — сказала Дениза. — Притом очень холодно. Войдемте в дом.

Этого только и желал молодой человек. Дениза шла впереди него, отворила дверь, впустила его и вошла вместе с ним. Поанти одним взглядом осмотрел топографию дома. Комната, в которой он находился, выходила в сад и освещалась только одним окном. Напротив этого окна была дверь, ведущая в другую комнату, которая, как он понял по расположению места, выходила на площадь. Эта-то вторая комната и интересовала его. Дениза, войдя, указала ему на стул у камина, потом сама села пред окном и для вида взяла в руки шитье. Но прежде чем наклонила свою хорошенькую головку к работе, она сказала молодому человеку тоном так мало взволнованным, какой только могла принять:

— Говорите теперь, если хотите.

— Начну с самого трудного, — сказал Поанти, — если вы согласитесь на это, остальное сделается само собою.

— Посмотрим.

— У вас есть возле этой комнаты другая, выходящая на площадь?

— Есть.

— В ней окно с наружными ставнями и крепкими железными засовами?

— Да, — ответила опять Дениза, опустив голову к работе, чтобы не обнаружить краски при воспоминании, вызванном вопросами молодого человека.

Из этого самого окна целую неделю она тайно следила за всеми его движениями, когда он прогуливался на площади, и как ни старалась прятаться за ставнями, все-таки дрожала, чтобы ее не приметили. Пылкие взгляды Поанти, когда он очутился напротив нее на пороге двери, его минутное замешательство, не укрывшееся от нее, все доказывало ей и приводило ее в восторг, что, хотя она хорошо пряталась, он все-таки видел ее. И так как хорошенькая и кокетливая девушка знала, что она ничего не потеряет, если ее увидеть вблизи, и заранее простила молодому красавцу странность и смелость его поступка, потому что если в первую минуту она приняла всерьез причину, на которую сослался Поанти, чтобы оправдать этот поступок, если, слыша об убийцах, преследовавших его, она сначала испугалась, размышление и сознание своей красоты побудили ее вернуться к другим мыслям. В ее глазах теперь вся эта история была выдумана Поанти и была ловкой проделкой, не имевшей другой цели, как добраться до нее.

«Должен же он был решиться на это, — думала она, извиняя его от всего сердца, — или таким способом, или другим. Не я, конечно, могла идти к нему, а он не мог, со своей стороны, всю жизнь прохаживаться под моим окном и не стараться говорить со мною». Теперь, когда он находится возле нее и, верно, будет говорить, она и горела нетерпением, и боялась выслушать его. Всякая девушка испытала это в тот день, когда выслушивала первое признание в любви.

— Ну, — продолжал Поанти, — услуга, которой я жду от вас, состоит в том, чтобы позволить мне каждый день проводить два часа за ставнями этого окна.

Дениза ожидала совсем другого. Она собрала все свои силы, чтобы вынести удар, а удар нанесен не был. Но она надеялась, что он только отложен.

— Как это можно! — сказала она с чувством испуганной стыдливости. — Эта комната моя спальня.

— Когда так, я понимаю всю силу вашей совестливости, — сказал Поанти, — и вижу, что для того, чтобы победить ее, я должен обнаружить вам часть тайны, которую мне следовало бы сохранить, но которую необходимость принуждает меня обнаружить, то есть настоящую причину моего присутствия на площади, находящейся пред вашим окном, куда я прихожу каждый день целую неделю и куда буду принужден приходить каждый день, рискуя моей жизнью, неизвестно еще сколько времени.

— Если это тайна, — пролепетала Дениза, — тогда говорить не надо.

— Вы должны это знать.

«Настала минута!» — подумала Дениза, сердце которой сильно билось.

Она старалась преодолеть волнение, которое сжимало ей горло и душило ее.

— Скажите же, — прошептала она едва внятным голосом.

Поанти с минуту колебался. Неужели доверить женщине то, что он отказался доверить накануне герцогу Монморанси и графу де Морэ, двум самым благородным и честным вельможам Франции? Но для самого успеха предприятия, за которое, не зная его, он взялся, это признание было необходимо. Притом Дениза была такая хорошенькая, а ее физиономия дышала таким чистосердечием и такой честностью.

— То, что я вам сообщу, принадлежит не мне и касается интересов очень серьезных. Сообщая это вам, я доверяю вам более чем мою жизнь, мою честь как дворянина и солдата. Если вследствие какой-нибудь неосторожности, какого-нибудь слова, сказанного некстати, вы обнаружите малейшую часть моей тайны, вы будете причиною моей смерти, потому что я не переживу моего бесславия и, клянусь именем моего отца, сам воткну в свое тело мою собственную шпагу.

Дениза побледнела и начала думать, что ошиблась.

— Милостивый государь, — ответила она, — отец мой отставной солдат, служивший Гизам; он никогда не изменял тайне, вверенной его честности, и клянусь вам, что с этой стороны я истинная его дочь. Теперь говорите или молчите, как вам угодно.

Поанти был поражен достоинством, выражавшимся в тоне и словах молодой девушки. Она поняла это по выражению его физиономии и прибавила:

— Я провела почти все мое детство в доме Клода де Лоррена, герцога де Шевреза, и герцогиня де Шеврез была так добра, что занималась мною. Одно это имя должно служить вам поручительством.

— Нет, — с жаром вскричал Поанти, — это имя ничего не значит для меня! Поручительство я нахожу в ваших прекрасных глазах, взгляд которых так ясен и так честен, в чистосердечии вашего тона, в том неизвестном чувстве, которое ощущаешь невольно, когда находишься лицом к лицу с честной натурой.

Он приблизился к Денизе, на которую смотрел пылкими глазами.

— Да, — продолжал он, — и я теперь понимаю бешеную ревность несчастного человека и мысль о преступлении, которое она внушила ему. Вчера я не верил, что он один старался убить меня посредством других, а теперь я этому верю. Тот, кто любит вас, Дениза, должен желать защитить свое счастье всеми возможными способами.

Дениза подняла глаза и смотрела на него с величайшим удивлением.

— Вы знаете мое имя? — спросила она.

— Да.

— И вы говорите о каком-то несчастном человеке, который любит меня, и о преступлении, которое он хотел совершить из любви ко мне. Я вас не понимаю.

— Вы все узнаете, Дениза, и теперь я должен и хочу все вам сказать.

Поанти, вместо того чтобы сесть опять возле камина, опустился на табурет у ног молодой девушки.

— Выслушайте меня, — сказал он, — у меня назначено свидание на этой площади пред окном вашей комнаты с одним человеком, который придет неизвестно в какой день, может быть, сегодня, может быть, через неделю. Это свидание связывается с предприятием, за которое я взялся, и ни за что на свете я не хочу пропустить ни одного дня, ожидая этого человека. Вот уже неделя, как я в Париже, и я не пропустил ни одного раза.

Дениза давно уже ожидала этого удара, но тем не менее он был жесток. Две крупные слезы, которые она не могла скрыть, задрожали на ее ресницах и как две жемчужины покатились по ее щекам.

— Я понимаю, — сказала она глухим голосом.

Поанти, со своей стороны, также понял. Наименее самонадеянный мужчина понял бы точно так же. Поанти не был самонадеян, он быль молод. Он знал, что он хорош собою, и не удивлялся, что может понравиться хорошенькой женщине, и он был ловок и тонок как светский человек. Он хотел взять за руку Денизу, но она отдернула ее, как будто ее обожгло раскаленное железо.

— Нет, Дениза, — сказал он, — вы не понимаете и не можете понять, пока я не скажу вам все. Слушайте еще.

— Что же еще можете вы мне сказать? — горестно вскричала Дениза, которая после того, как исчезли ее сладостные мечты, не интересовалась более ничем. — У вас есть дело каждый вечер на этой площади; вам уже расставлена там засада, и вы боитесь, основательно может быть, чтобы вам не расставили другую. Вы приметили этот дом и подумали, что вы будете более в безопасности за окном, откуда можете видеть все, не будучи видимым, чем среди этой пустой площади, и пришли просить у моего отца позволения поместить вас там. Все это было очень просто и весьма естественно. Будь здесь мой отец, я уверена, что он не сделает никаких затруднений, чтобы исполнить ваше желание. Его здесь нет, но, так как он по доброте или по слабости позволяет мне поступать по-своему, я беру на себя дать вам позволение, которого спрашиваете вы. Отворите эту дверь, войдите в мою комнату и делайте из нее обсерваторию так долго, как для вас удобно.

Говоря это, Дениза встала, отстранила молодого человека, стоявшего пред нею, сама отворила дверь своей комнаты и, движением руки пригласив его войти, с живостью бросилась к окну. Поанти, последовавший за нею, взял ее за руку в ту минуту, когда она, отворив окно и отперев ставень, приготовлялась отворить другое.

— Не отпирайте и посмотрите, — сказал он ей шепотом.

Дениза повиновалась машинально.

— Посмотрите в это узкое отверстие между двумя ставнями, — продолжал барон, — немножко налево за этой грудой камней, составляющей как бы стену около площади.

Дениза посмотрела по указанному направлению и увидала голову человека, видневшуюся между двумя огромными камнями, с вершиною которых она как бы сливалась.

— Знаете вы этого человека? — спросил Поанти.

— Знаю, — ответила Дениза, — это Пасро. Что он делает тут?

— Я вам скажу, это тот самый человек, которого я видел позади негодяев, старавшихся лишить меня жизни.

Дениза хотела запереть ставень.

— Оставьте это отверстие, — сказал ей молодой человек, — с того места, которое занимает Пасро, ему невозможно будет догадаться, что эти ставни полуоткрыты, и мы можем не терять его из вида.

Поанти взял Денизу за руку и привел ее опять в другую комнату. Она позволила ему это, подстрекаемая любопытством, взволнованная, колеблющаяся, но уже отчасти подчинявшаяся тому влиянию, которое любимый человек всегда имеет над любящей женщиной. Он посадил ее возле окна, не зная, что на этом самом месте она сидела прежние дни, чтобы лучше видеть его.

— Дениза, — сказал он ей, — вы спрашивали, что Пасро делает, спрятавшись за этими камнями; он поджидает моего прихода.

— Стало быть, он вас знает?

— Он ревнует.

— Ревнует к вам! — сказала Дениза с печальной улыбкой.

— Да, Дениза. Он, верно, нечаянно увидел меня, когда я прохаживался на этой площади, и, так как, может быть, он заметил, что я часто посматриваю на ваше окно, он вообразил, дурак, что вы его разлюбили.

Поанти лгал, потому что он никогда не обращал ни малейшего внимания на окно Денизы, но есть ложь, которая греха не составляет. От этой лжи счастье блеснуло из прекрасных глаз Денизы.

— Я никогда не любила господина Пасро, — сказала она.

Это была награда за ложь Поанти. Только Дениза не лгала.

— Неужели? — вскричал Поанти, засияв радостью в свою очередь.

Дениза испугалась жгучего выражения во взгляде молодого человека. Она с живостью потупила глаза.

— Докончите же; что господин Пасро делает на этой площади? — прошептала она.

— Я не знаю, что он намерен делать там сегодня, и опасаюсь, что ему не придется делать ничего другого, кроме возможности подвергнуться порядочному насморку, потому что по милости вашего гостеприимства он меня не увидит, — ответил Поанти, — но вот что он хотел сделать вчера.

Поанти рассказал молодой девушке, с жадностью слушавшей слова, срывавшиеся с его губ, все свое вчерашнее приключение, таким образом, насколько он мог его понимать. Как его проследили до той гостиницы, где он жил, Пасро и шесть записных дуэлянтов, которым прокурорский клерк дал пятьдесят пистолей для того, чтобы те освободили его от соперника посредством какой-нибудь ссоры, которая должна была закончиться дуэлью. Как он узнал про этот заговор от двух вельмож, которые слышали его за перегородкой, отделявшей их от Пасро и нанятых им убийц. Не веря, чтобы подобное злодейство могло прийти в голову просто влюбленного ревнивца, и убежденный, напротив, что этот Пасро был только орудием могущественных людей, имевших какую-нибудь выгоду расстроить с самого начала предприятие, за которое он взялся, он не хотел обращать внимания на данное ему предостережение и согласился на поединок. Наконец, каким образом кончился этот поединок, то есть смертью трех поборников. Рассказ этот Дениза слушала то бледнея, то краснея, судя по тому, гнев или ужас одушевлял ее, и в особенности дала волю своему воображению относительно несчастного Пасро. Женщины безжалостны к человеку, которого они не любят, но когда он нападет на человека, любимого ими, они становятся жестоки. По слову барона, Пасро вдруг сделался для Денизы чудовищем. Правда, он был порядочный негодяй, но Денизе он представлялся еще чернее. Зато Поанти стал в ее глазах героем. Три последних поединка, где в каждом он убил своего противника, казались ей чем-то сверхъестественным и баснословным. Долго после того, как он закончил, смотрела она на него с видом простодушного восторга.

— Когда мой отец воротится, — сказала она, — я повторю ему все это, а в особенности попрошу его не говорить мне более о Пасро. Только в этом одном противоречит он мне иногда; но когда он узнает, что я предпочту умереть скорее, чем сделаться его женою, он согласится со мною.

— Так это правда, что вы его не любите? — спросил Поанти, взяв за руку Денизу, которую на этот раз она забыла отнять.

— Вчера я его не любила, а сегодня ненавижу, — ответила она. — И если мой отец, опасаясь аббата де Боаробера, который захотел устроить эту свадьбу, станет настаивать, чтобы я вышла за него, я все расскажу герцогине де Шеврез и отдам себя под ее покровительство.

— Дениза, — вскричал Поанти, — вы самая очаровательная женщина, и я люблю вас до безумия!

— Молчите! — вскричала Дениза. — Если вы опять скажете мне это, я больше не пущу вас сюда.

Но, сказав эти жестокие слова с сердитым видом, она оставила свою руку в руке молодого человека, который, не обращая внимания на защиту и угрозу, продолжал говорить. Он продолжал так долго, что настала ночь, а он все говорил.

В это время Пасро, спрятавшись за камнями, ждал понапрасну появления молодого человека. Поанти, у которого было совсем другое дело, не появлялся. Бедный, несчастный Пасро!

Когда настала ночь, он отправился, как мы уже видели, к аббату де Боароберу, где должен был найти кардинала.

Конечно, он очень удивился, что барон в первый раз пропустил свою ежедневную прогулку, но как далек он был от подозрения, что между тем, как он так терпеливо караулил дверь овчарни, волк, которого он так опасался, спокойно ел его овцу!

Когда влюбленным настала минута расставанья — теперь их можно так называть, — Дениза, видя в Пасро ужасного разбойника, способного на все, Дениза, грезившая только о выстрелах и сабельных ударах, Дениза сама отвела Поанти через сад ко второму выходу из Валь де Граса, взяв с него обещание тоном грациозно повелительным, который женщины любят принимать, когда только вступают в свою власть, не ходить по другой дороге. Она была уверена, что, по крайней мере, с этой стороны, где никто его не ждал, молодой человек не подвергался никакой опасности.

XI

Королева, которая не держит в руках ничего, воображает, будто держит в руках кардинала, герцогиня де Шеврез намеревается сделаться главнокомандующим, а Поанти намеревается разом отделать четырех гвардейцев кардинала, полицейского сержанта и прокурорского клерка


Письмо Ришелье к королеве, написанное рукою Пасро, было отдано Анне Австрийской герцогиней де Шеврез, которой сам кардинал отнес его. Анна и ее фаворитка перечитывали это письмо раз двадцать, перетолковывая каждую фразу, взвешивая каждое слово.

В первую минуту гордая Анна Австрийская была возмущена, приведена в негодование дерзостью и наглостью выражений этого письма и чувств, которые в нем выражались, но скоро уверения герцогини успокоили ее. Чем более самонадеянно и дерзко было письмо кардинала, тем более оружие, которое оно влагало в руки королевы, было могущественнее и опаснее для того, кто написал его. Подобное письмо, показанное королю, такому подозрительному и ревнивому, как Людовик XIII, могло подвергнуть опасности, может быть, даже жизнь министра или, по крайней мере, его влияние.

— Мы держим его в руках! — вскричала герцогиня, прыгая как сумасшедшая в кабинете Анны Австрийской. — Теперь он ничего не может сделать против вас, а вы можете потребовать от него все, что хотите. Это письмо в ваших руках талисман, делающий его вашим рабом.

— Я тоже так думаю, — сказала Анна, к которой начала переходить уверенность ее фаворитки.

— Не сомневайтесь в этом. С сегодняшнего дня он не осмелится более ни на один поступок, ни одно слово, которые могут вам повредить, даже когда убедится, что он попал в засаду, расставленную нами. Тогда, может быть, захочет он действовать против нас секретно, употребив в своем мрачном мщении кого-нибудь из тех презренных сендов, которые служат ему и которым он платит довольно щедро для того, чтобы быть уверенным в их верности; но я давно уже предвидела эти обстоятельства, и меры мои приняты для того, чтобы и с этой стороны, и с другой вы смело могли бороться против него.

— Что вы хотите сказать, герцогиня? — спросила королева.

— Позвольте, ваше величество, еще несколько дней скрывать мою тайну, — сказала герцогиня, — и будьте уверены, что все, что я делаю, служит к вашей пользе.

— Я знаю, что ты любишь меня, Мария, и полагаюсь на тебя, — отвечала Анна, поцеловав герцогиню в лоб. — Тебе, твоему искусству обязана я этим письмом, дающим мне возможность отомстить когда-нибудь этому гадкому кардиналу. Я обязана тебе также первой минутой счастья, какого я не чувствовала уже давно.

— Счастье украшает, ваше величество, и если вы счастливы, то, стало быть, будете еще прекраснее на свадебном празднике принцессы Генриэтты. Кажется, кардинал наготовил чудес, чтобы сделать достойным своих августейших гостей праздник, который он хочет дать молодой супруге короля Карла I. На этом празднике вы должны неоспоримо быть не только французской королевой, но и царицей красоты.

— Сумасшедшая!

— Но кардинал, хотя он знает все, не ожидает, что в его новом дворце явится такой гость. Муж мой, герцог де Шеврез, сообщил мне, что первый министр и любимец Карла I герцог Букингем приедет сегодня вечером инкогнито в отель Шеврез.

— Вы не сказали мне этого, герцогиня.

— Я сохранила эту новость, как самую лучшую, напоследок.

— Самую лучшую! Почему же?

— Потому что герцог, первый красавец в Англии, не пропустит случая положить свою дань к ногам моей государыни, прекраснейшей и благороднейшей женщины во Франции, а любовь такого человека, как милорд, всегда приятно принимать.

— Сумасшедшая! Молчи, Мария. Я обязана для себя и для короля, моего супруга, не думать о другой любви кроме его.

— Когда так, очень жаль, что король так на нее скуп.

— Герцогиня!

— Молчу, всемилостивейшая государыня, и если ваше величество позволит, возвращусь в отель Шеврез.

— Поезжай, Мария, поезжай, но скорее возвращайся; ты знаешь, что я не могу долго оставаться без тебя.

Герцогиня де Шеврез, отпущенная королевой, вернулась в свой отель. Там в эту минуту делались приготовления, чтобы прилично принять первого министра короля английского и его многочисленную свиту. Герцогиня вошла в свою комнату, в которой несколько дней тому назад она принимала кардинала.

— Скажите д’Арвилю, что его просят прийти сюда сейчас, — сказала она ожидавшей ее камеристке.

Д’Арвиль, который впоследствии получил прозвание красавца д’Арвиля, был молодой дворянин, которого взял к себе на службу герцог де Шеврез и который, как говорят, гораздо усерднее служил герцогине, чем герцогу. Мы несколько раз будем иметь случай встречаться с ним в этом рассказе, потому что он играл довольно важную роль в жизни герцогини де Шеврез, а герцогиня наполняла самыми энергическими интригами вторую молодость Анны Австрийской, то есть ту часть жизни этой королевы, которая более всего принадлежала любви. Д’Арвиль тотчас явился к герцогине.

— Д’Арвиль, — спросила она, — все ли собрались?

— Все, — отвечал кавалер, — я сегодня утром получил последнее известие. Больше всех опоздал герцог де Меркер.

— Ему долее всего пришлось ехать. Все сведения остаются по-прежнему хороши?

— Все превосходны. Люди выбраны прекрасно. Но лучше всех тот, кто нам прислан маркизом де Шаваном.

— Поэтому я хочу сделать его начальником. Дом, назначенный для них, готов, не правда ли, д’Арвиль?

— Все готово. Просто чудеса, как, не возбудив ни малейшего подозрения, мы успели так удачно достичь цели. Нельзя было найти ничего лучше старого дома на улице Этюв.

— Да, д’Арвиль, дом этот удачная находка. Он необитаем около столетия, имеет дурную славу в квартале, его посещают, как говорят, духи его последних обитателей, колдунов, сожженных на Гревской площади, что удаляет от него всех любопытных. Стоит он поодаль от других домов, с двумя выходами на две различные улицы — словом, он соединяет все.

— Да, герцогиня, потому что по милости своих опускаемых дверей, двойных стен, невидимых коридоров, потайных убежищ он может в случае надобности выдержать обыск полиции, поискуснее той, которая у нас теперь. Парижский профос и сам начальник полиции понапрасну теряли бы время, рассматривая его.

— Я верю вам, д’Арвиль, хотя сама его не видела и основываюсь только на ваших словах.

— Не считая того, герцогиня, что он довольно близко к отелю Шеврез, так что при малейшем сигнале все эти люди явятся к вашим услугам, и в то же время настолько далек, чтобы между ним и вами нельзя было предполагать ни малейших сношений.

— Это правда, д’Арвиль, и я должна похвалить вас за ваше искусство и поблагодарить за усердие. Будьте уверены, что ничего этого не будет забыто ни мною, ни другой особой, еще более заинтересованной в этом деле, и которая, если еще не знает, то узнает потом, какую деятельную и разумную роль разыгрывали вы.

Кавалер поклонился, как человек, понимающий с полуслова.

— Поговорим теперь о том, что вам остается делать, — продолжала герцогиня.

— Слушаю.

— Настала минута действовать, д’Арвиль.

— Я готов.

— И действовать, как вы действовали до сих пор, то есть чтобы никто не мог вас ни узнать, ни подозревать, что действуете вы.

— Будьте покойны, никто более меня не искусен в переодевании, и я так умею переодеваться, что никто не может ни узнать меня, ни догадаться, что это я.

— Хорошо. Впрочем, вам надо увидеться с одним из тех, кого нам прислал де Шавань.

— С бароном де Поанти?

— Да. Он потом увидится с другими, из которых каждый отдельно получил те же самые инструкции — собираться каждый день в таком месте, где барон де Поанти должен встретиться с ними.

— На Новом мосту?

— И обменяться паролем, по которому они узнают друг друга.

— Пароль состоит в имени провинции или города, откуда каждый приехал. Я знаю все это, герцогиня, и жду только приказания, чтобы начать действовать.

— Ну, д’Арвиль, действуйте сегодня.

— Сегодня в четыре часа я встречусь с бароном де Поанти в Валь де Грас, как было условлено.

— Вы помните все, что должны сказать ему?

— Все, герцогиня.

— Очень хорошо. Только я не сказала вам одного намерения, принятого мною. Я хочу сама видеть этого барона де Поанти.

— Вы, герцогиня?

— Да, д’Арвиль. Я хочу судить сама собственными глазами о человеке, которого я выбрала в начальники предприятия только по рекомендации маркиза де Шаваня.

— Но если он вас узнает или только будет подозревать, кто вы?

— Я подумала обо всем этом и вот на что решилась. Завтра в четыре часа, по милости инструкций, которые вы дадите ему сегодня, он увидится со всеми своими подчиненными и познакомится с ними. При наступлении ночи он может соединить их в доме на улице Этюв и повторить им то, что вы скажете ему, то есть чего теперь ожидают от них. В восемь часов он будет свободен; прикажите ему находиться в десять часов у Самаритянки и слепо следовать за тем лицом, которое приедет за ним в карете и скажет: «Я из Гренобля».

— Будет сделано так, как вы хотите, герцогиня, — почтительно ответил кавалер. — Могу я вас спросить, кого вы выбрали послать за бароном? Меня?

— Нет, д’Арвиль, не вас. Для того чтобы он не мог догадаться, кто заставляет его действовать, он должен как можно реже видеть одного и того же человека. Я пошлю за ним женщину.

— Женщину?

— Женщину, к которой я имею полное доверие. Теперь ступайте к моему казначею и возьмите семьсот пистолей испанским золотом, которые отдадите потом барону де Поанти и скажете, как он должен их употребить: пятьдесят пистолей каждому из девяти человек, которых он найдет завтра на Новом мосту, и двести пятьдесят пистолей ему самому.

— Слушаю, герцогиня.

— Ступайте, д’Арвиль, и не забудьте ничего.

Кавалер поклонился и вышел исполнить свое странное поручение, оставив герцогиню одну. Она села за свое бюро, придвинула к себе листок душистой бумаги и быстро написала несколько строк. Закончив, она сложила письмо, запечатала своей печатью и позвонила. Дежурная камеристка явилась на звонок.

— Вели отнести сейчас это письмо в Валь де Грас, — сказала ей герцогиня.

Камеристка взяла письмо, поданное ей госпожой, и вышла. В письме этом, адресованном к Денизе Ренэ, заключалось следующее;


«Дениза, ты будешь мне нужна завтра. Скажи твоему отцу, чтобы он завтра привел тебя в мой отель, и жди меня в моей комнате.

Мария».


Опередим гонца герцогини и прежде него отправимся в Валь де Грас, к Денизе и барону, которые вовсе не ожидали, что с ними случится в этот вечер.

Хорошенькая девушка сдержала слово, данное Поанти. В тот самый вечер, когда, во время отсутствия своего отца, она взяла на себя пустить молодого человека в свою маленькую комнату, для того чтобы он мог употребить ее вместо обсерватории, она рассказала отцу, когда тот вернулся, о посещении барона и о позволении, которое она сочла за нужное ему дать. Но из хитрости или из предчувствия, она во все время рассказа, говоря об опасностях, которым подвергался барон, о засаде, расставленной ему, о дуэли, которая была ее последствием, не произнесла ни разу имя Пасро. Отец, выслушав ее внимательно, не сказал ничего. Так как молчание считается знаком согласия, Дениза сочла это дело конченным и уснула, убаюкиваемая самыми сладостными грезами. На другой день Поанти пришел, как условился с Денизой, по новой дороге, которую она указала ему. Поанти, проходя через сад, несколько тревожился. Как ни доверял он красноречивой дипломатии своей новой приятельницы, он очень боялся, что отец ее не пустит к себе в дом постороннего. Прием садовника успокоил его. Этот прием был прост, но дружелюбен. Старый слуга лотарингского дома подтвердил, что сказала его дочь. Он сам довел Поанти до обсервационного поста, пожелал ему счастливого успеха и оставил одного. Не этого желал бы молодой человек, да и Дениза также, вероятно. Поанти накануне не имел другого честолюбия, как иметь возможность ждать вне засады, расставляемой под его ногами, прихода человека, которого по инструкциям маркиза де Шаваня предписывали ему видеть во что бы то ни стало, а теперь он имел другие виды. Он жестоко скучал без общества Денизы, с которой он так приятно провел день. Но было трудно предъявить открыто свое желание. Сделавшись слишком требовательным, он мог все потерять. Надо было рассчитывать на отсутствие садовника, на желание, которое Дениза со своей стороны должна была испытывать, сблизиться с ним, чтоб продолжать вчерашний разговор; наконец надо было надеяться на случай, этого покровителя влюбленных. К несчастью, снег покрывал гряды в саду; в это время года садоводством заниматься было нельзя, и Ренэ целый день грел подошвы своих деревянных башмаков у камина в соседней комнате. Правда, Дениза, у которой в этот день память оказалась короче обыкновенного, раз пять ходила с свою комнату за иглой то потолще, то потоньше, потому что она переменяла работу беспрестанно и каждый раз находила время позволить пожать руку или сорвать поцелуй. Этого было мало, но это было все-таки что-нибудь сравнительно ни с чем. Кроме этих проблесков счастья, день прошел довольно печально для Поанти. Он, как и накануне, увидел прокурорского клерка на своем посту и не мог удержаться от смеха над той ролью, которую они играли оба; Пасро стерег дверь, а он помещался в доме. И другой и третий дни походили на этот. Ренэ все сидел в углу у камина, Дениза все забывала в своей комнате и все туда ходила за множеством вещей, а Поанти, находя, что она забывала еще недовольно, продолжал скучать.

А Пасро, надо думать, скучал не очень, потому что, несмотря на постоянное отсутствие Поанти, которого он не видел после дуэли, он с редким упорством приходил подстерегать его на том же месте. На третий день Поанти, стоя как часовой за перекладинами, увидел аббата с пьяной рожей, с толстым брюшком, коротенькие ножки которого подгибались или под тяжестью его живота, или под влиянием выпитого вина. До сих пор Поанти никого не примечал в этом месте, совершенно пустом, кроме пошлой фигуры Пасро, причина присутствия которого была ему известна; появление этого аббата сначала удивило его. Удивление его скоро увеличилось, когда он увидел, что аббат прямо направляется к калитке, в которую он сам стучался несколько дней тому назад и которая из сада вела в домик Денизы. Час, в который Пасро приходил каждый день ждать его, еще не настал, и только один Поанти мог видеть приближение аббата.

Аббат сильно постучался в дверь костяным набалдашником своей палки с той суетливой важностью, которую люди его звания любят выказывать, когда чувствуют превосходство своего положения. Поанти услышал в ту же минуту шум шагов в соседней комнате и основательно догадался, что сам Ренэ шел отворить гостю. Он скоро получил доказательство этому, потому что Дениза тотчас прибежала к нему в комнату. Она воспользовалась минутным отсутствуем отца, чтобы вспомнить, что она оставила в своей комнате вещь, которая понадобилась ей. Поанти бросился к ней.

— Это аббат! — сказал он.

— Аббат! — повторила Дениза, — Аббат толстый-претолстый.

— Он на вид пьян?

— Да, едва держится на ногах.

— Это он.

— Кто он?

— Де Боаробер. Его, наверно, прислал Пасро.

Дениза побледнела. Поанти сделал угрожающий жест.

— Ваш Пасро, — сказал он, — недолго будет заставлять вас бледнеть. Как только я увижусь с человеком, которого жду, я освобожу вас от его ухаживаний, от его шпионства. Не он будет искать меня, а я сам найду его.

Послышался шум шагов Ренэ, который возвращался вместе с аббатом. Поанти успел только поцеловать Денизу, чтобы ее успокоить и придать ей мужества.

— Слушайте все, что будут говорить, — шепнула ему на ухо Дениза, убегая, — отец мой и аббат вышлют меня, вероятно, а вы мне повторите, что услышите.

Когда садовник вернулся с аббатом, Дениза опять спокойно сидела на своем месте, и никто не мог бы предположить по ее наружности, что она уходила.

— Дениза, — сказал ей отец, — аббат де Боаробер пришел поговорить со мною серьезно; ступай в свою комнату, дочь моя. Я тебя позову, когда ты будешь нам нужна.

Дениза не выказала ни удивления, ни радости, услышав это странное приказание. Самая глупая девушка, когда влюблена, умеет быть так непроницаема, как самый скрытный дипломат. Она встала, не говоря ни слова, поклонилась мимоходом аббату и ушла в свою комнату. Но аббат остановил ее.

— Мы будем заниматься вами, — сказал он, взяв ее под подбородок своей жирной и мягкой рукой, — вашим счастьем, дитя мое.

— Вы очень добры, господин аббат, — отвечала Дениза тоном, в котором не проглядывало очень большой признательности за такое великое благодеяние.

Она вернулась в свою комнату и поспешно заперла за собою дверь, чтобы аббат не мог видеть, что там уже находится кто-нибудь. Поанти, повинуясь просьбе молодой девушки слушать внимательно, о чем будут говорить, стоял за дверью и поспешно отскочил назад. Дениза приложила к губам палец в знак молчания и оттолкнула его к окну.

— Садитесь на свое место и не занимайтесь мною, — сказала она ему быстро.

Поанти проворно сунул голову между двух перекладин у окна и стал смотреть на площадь сквозь щель в ставнях. Дениза со своей стороны села в ногах кровати, взяла работу, принесенную с собою, и с рвением принялась шить. Наступило довольно продолжительное молчание в соседней комнате, потом послышался легкий шепот. Дениза встала, сделала Поанти знак, чтобы он последовал ее примеру, и оба на цыпочках подошли к двери, за которой услышали следующий разговор:

— Я смотрел, как вы хотели, в щелку, — сказал Ренэ, — вы можете быть спокойны. Она нами не занимается. Я видел, что она сидит возле своей кровати и шьет.

— Скажите мне, — начал аббат, — кто такой этот молодой человек, шпагу и сапоги которого я приметил, когда ваша дочь входила в свою комнату?

— Молодой человек? — повторил отец Денизы с изумлением, смешанным с испугом.

Но он тотчас оправился.

— Ах да! Молодой человек; я знаю, о ком вы говорите. Это наш родственник приехал из провинции три дня тому назад.

— И вы запираете его таким образом с вашей дочерью?

— Ведь они родственники. Притом они так мало знают друг друга; это для того, чтобы они познакомились.

— Ну, не будем этим заниматься более, — сказал аббат. — Будем говорить о вашей дочери; я для нее пришел сюда.

— О ее замужестве?

— Конечно.

— Вот ведь что, — сказал Ренэ с некоторым замешательством, — Девиза не очень торопится решаться. Я делаю все, что могу, потому что только в этом одном мы не согласны с нею, но не могу добиться ничего.

— Надо как можно скорее назначить свадьбу. Я интересуюсь этим браком, а с некоторых пор один человек гораздо могущественнее меня также им интересуется.

— Кто же этот человек? — спросил отец Денизы.

— Кардинал, — ответил Боаробер.

— Кардинал?

Имя кардинала всегда производило сильное впечатление на всех. Ренэ остолбенел.

— О! — повторил он. — Кардинал!

— Да, кардинал. Он взял молодого Пасро под свое покровительство, поручив ему дело, которым остался доволен, и хочет скоро поручить ему другое. Уверяю вас, что Пасро пойдет далеко.

— Если я не обрежу ему ноги, — пробормотал Поанти за дверью.

— Молчите! — сказала ему Дениза и, схватив его за руку, крепко сжала ее, чтобы убедить его быть осторожным.

Боаробер продолжал:

— Лучшее доказательство того участия, которое его преосвященство показывает к вашему будущему зятю, состоит в том, что он доставит ему средство купить контору его хозяина прокурора Гриппона.

— То есть Дениза сделается прокуроршей?

— Конечно.

— Черт побери! — сказал ослепленный Ренэ. — Это хорошо!

— Не правда ли?

— Теперь она, я думаю, согласится.

Поанти посмотрел на Денизу.

— Никогда! — сказала она с улыбкой, от которой у Поанти просветлело на сердце.

— Благодарю, — сказал он и в свою очередь пожал ей руку.

— Впрочем, — продолжал аббат, вставая, — я еще должен сказать вам многое, Ренэ, вам и вашей дочери, и пришел сказать вам это, но вспомнил, что одно нетерпящее отлагательства дело принуждает меня оставить вас. Впрочем, вы знаете довольно, чтобы энергичнее действовать с Денизой.

— Да, господин аббат.

— И возвращусь скоро, завтра может быть, и тогда назначу вместе с вами день свадьбы. Приготовьте Денизу.

— Постараюсь. Черт побери, прокурорша! Ей никогда не придется встретить такую блестящую партию.

Дениза, которую Поанти все держал за руку, без сомнения, рассудила, что она слышала довольно или что все остальное не заслуживает внимания. Она увлекла молодого человека к окну.

— Угадываете ли вы, отчего он вдруг захотел уйти? — спросила она шепотом.

— Да, Дениза, кажется, угадал. Он увидел меня в полуоткрытую дверь, когда вы вошли, и, подозревая, что я, может быть, тот, кого подстерегает его протеже Пасро, который, верно, говорил ему обо мне, пошел сказать ему о моем присутствии здесь.

— Может быть, он ушел так скоро для того, чтобы предупредить Пасро; но также очень может быть, он этим не ограничится. Так как Пасро уже старался вас убить и, без сомнения, не отказался от этого намерения, то он воспользуется известием, которое сообщит ему аббат, и пойдет за теми, которые могут оказать ему эту услугу.

— Пусть их!

— Они вас убьют!

— Полноте! Неужели вы думаете, Дениза, что я позволю себя убить?

— Но если их будет много?

— Как бы много их ни было, они не осмелятся прийти за мною сюда, в этот дом, в присутствии вашего отца. Те, которые убивают, убивают не при свидетелях. Они осмелятся только ждать меня в каком-нибудь месте, куда, конечно, я не пойду.

— Но если аббат де Боаробер, который друг кардинала и, следовательно, может делать что хочет, вздумает к вам прислать не обыкновенных убийц, а полицейского сержанта с гвардейцами, чтобы вас арестовать?

— Это другое дело, — сказал Поанти.

— И вы позволите себя взять?

— Нет. Гвардейцев я убью острием моей шпаги, а сержанта эфесом.

Дениза смотрела на него с минуту с наивным восторгом, который не старалась скрывать.

— А если они вас убьют? — сказала она наконец, дрожа.

Поанти обнял ее и поцеловал; бедная девушка так была испугана, что даже не оборонялась.

— Не бойтесь, милая Дениза, — сказал он. — Мне не страшен никто.

— Я верю, что вы всех сильнее, всех храбрее и всех ловчее, — сказала Дениза с нетерпением. — Но все-таки удалитесь. Воспользуйтесь тем временем, пока идет толстый аббат — он ходит не скоро, — и идите отсюда по той дороге, которую я вам показала. Я этого хочу! Я вас прошу…

— Нет, Дениза, нет, — возразил Поанти, — я жду одного человека на этой площади. Я обязан остаться здесь, и останусь, если бы мне пришлось разобрать этот дом камень за камнем и проломить ими голову тем, которые захотели бы выгнать меня отсюда, если бы даже это был сам кардинал или дьявол. Если буду убит, я умру, по крайней мере, на своем посту как солдат.

— Ах, Боже мой! Боже мой! — вскричала Дениза.

— Послушайте, Дениза, вы были правы, — сказал Поанти, приблизившийся к окну и сквозь полурастворенные ставни следивший глазами за удалявшимся аббатом, — посмотрите.

Молодая девушка наклонилась, и оба увидели как Боаробер подошел к прокурорскому клерку, который, увидев его, быстро поспешил к нему на встречу. Они обменялись несколькими словами. Пасро вдруг, слушая аббата, поднял руки кверху, грозно сжав кулаки, потом повернул к дому свое пошлое лицо, позеленевшее от бешенства, и как будто произносил свирепое проклятие. Потом тотчас, точно помешанный, бросился бежать, делая неистовые движения и оборачиваясь каждые десять шагов к аббату, старавшемуся догнать его, как будто хотел ускорить своим лихорадочным нетерпением слишком медленные шаги толстого аббата. Через несколько минут они оба исчезли за углом стены.

— Вы видите, я была права, когда уверяла вас, что Пасро пойдет за своими помощниками, — продолжала Дениза, — я уверена, что он идет за ними.

— И я также в этом уверен, — спокойно сказал Поанти, — ну, милая Дениза, если вы никогда не видали сражения, то увидите хорошее!

— Ах, Боже мой! Как он это говорит!

— Будьте осторожны, Дениза; я слышу, сюда идет ваш отец.

Дениза бросилась от окна к стулу. Ренэ отворил дверь и позвал:

— Дениза!

Она встала и пошла к нему, сказав решительным тоном:

— Я знаю, о чем вы со мною хотите говорить. Я слышала все, и вот мой ответ, который вы можете передать аббату де Боароберу и самому кардиналу, если он непременно хочет заниматься мной: никогда, никогда, никогда! Никогда не буду я женою Пасро!

— Почему же? Я этого не понимаю.

— Потому что Пасро подлец и негодяй; потому что он старался убить барона де Поанти три дня тому назад, и я не хочу иметь мужем убийцу, у которого недостает даже мужества самому убить.

Ренэ взглянул на молодого человека.

— Правда ли это? — спросил он.

— Честью дворянина клянусь, что это правда, — сказал Поанти.

— А если вы еще не верите мне, батюшка, — продолжала Девиза, — подождите и смотрите в это окно. Вы увидите, как он воротится с разбойниками, к которым он уже обращался и за которыми побежал, чтобы взять приступом наш дом, где, он теперь знает, найдет того, от кого хочет освободиться.

— Дом мой принадлежит королеве, и никто не войдет сюда без ее приказания, — сказал Ренэ, в котором кровь старого солдата возмутилась от слов дочери.

В первой комнате раздался шум шагов. Это был гонец герцогини де Шеврез, вошедший в переднюю калитку через сад. Дениза взяла письмо герцогини и вскрикнула от радости.

— Мне пишет герцогиня, что я ей нужна завтра, — сказала она. — Но бойтесь же аббата, и даже кардинала, батюшка. Герцогиня возьмет нас под свое покровительство, а она не боится никого.

Дениза еще не кончила последних слов, как Поанти, в свою очередь, вскрикнул от радости. Он вернулся к своей обсерватории и приметил на площади человека, которого еще там не видал. Это был высокий старик с длинными седыми волосами, с длинною белою бородою, в лохмотьях, который, опираясь на большую палку, сидел на камне, как человек утомленный продолжительной ходьбой.

— Вот человек, которого я ждал! — вскричал Поанти.

Не заботясь о том, что подумает Ренэ о подобной фамильярности, отложив до более удобного времени все необходимые объяснения, он обнял Денизу и горячо поцеловал, сделал головою дружеский знак садовнику и, надвинув на глаза шляпу, бросился в сад, а оттуда на площадь. Чрез секунду он стоял лицом к лицу с нищим.

Мы знаем, что этот нищий был не кто иной, как кавалер д’Арвиль. Он не преувеличивал, когда расхваливал герцогине де Шеврез свое искусство в переодевании. Переоделся он великолепно. Нищий, или д’Арвиль, увидев Поанти, сделал шаг к нему навстречу и с любопытством стал рассматривать его. Довольный своим осмотром, он бросил быстрый взгляд вокруг себя и, увидев себя наедине с молодым человеком, сказал ему:

— Я из Гренобля.

— Стало быть, я не ошибся, — сказал Поанти, — вы именно тот, кого я жду.

— А вы тот, за кем я пришел. Вы знаете, что вам надо делать?

— Я знаю, что должен слепо исполнить то, что вы мне прикажете и сегодня, и завтра.

— Сегодня так, а завтра нет. Завтра вы прямо получите ваши инструкции от того лица, которое в праве приказывать нам обоим. Но сегодня я должен сообщить вам инструкции. Место это кажется мне безопасно, — прибавил д’Арвиль, осматривая снова пустую площадь.

— То есть, — возразил Поанти, — если мы останемся здесь еще пять минут, мы можем быть уверены, что будем арестованы по приказанию кардинала.

— Черт побери! — сказал д’Арвиль. — Приищем же поскорее другое.

— Слишком поздно, — сказал Поанти.

Он указал рукою на четырех гвардейцев кардинала, которые быстро приближались к ним. Перед четырьмя гвардейцами шел полицейский сержант со знаками своего звания, за ними в пятидесяти шагах скользил, как уж, прокурорский клерк Пасро.

XII

Большая битва, начинающаяся страхом и кончающаяся победой. Сватовство, каких случается мало. Первое появление на сцене знаменитого капитана Десять


Приметив барона Поанти и его собеседника, гвардейцы остановились и начали совещаться. Без сомнения, предвидя возможное сопротивление, они сочли благоразумным посоветоваться и заранее определить план битвы. Бесполезно говорить, что Пасро, видя, что они остановились, поторопился подражать им.

— Черт побери! — сказал нищий. — Этого в программе не предвиделось.

— В вашей может быть, а в моей было, — спокойно сказал Поанти.

— Негодяи совещаются, они подают нам хороший пример. Что будем мы делать?

— Черт побери! — сказал Поанти. — Это, кажется, очень просто. Им нужен только я, и, следовательно, для вас дорога свободна. Уходите и оставьте меня. Но прежде назначьте мне другое место свидания, куда я могу к вам прийти, если не буду убит здесь.

— Гм! — сказал нищий. — Я не уверен, что им нужны только вы. Напротив, очень может быть, что они хотят арестовать нас обоих.

— Я этого не думаю. Чем вы можете быть в их глазах, как не бедным нищим, который встретился со мною на дороге и просит у меня милостыню? Вы стары, безоружны, не опасны. Зачем они обратятся к вам? Уходите, говорю вам.

— Но если уйду, я оставлю вас одного.

— Если вы останетесь, какую пользу сделаете вы мне, позвольте вас спросить? Неужели вы можете сделать вред их шпагам вашей длинной палкой, если бы даже вы захотели употребить ее? Притом их только четверо, потому что я не считаю полицейского в черном платье, которому сделается дурно при виде обнаженной шпаги. Они еще не захватили меня, а когда под конец если останется один, чтобы арестовать меня, то его положение будет нисколько не лучше моего.

— Итак, вы решились защищаться?

— Еще бы!

— Я вижу собственными глазами, барон де Поанти, — сказал нищий, — что вас основательно расхвалили нам. А! Вот они решаются; пора и нам сделать то же. Составим же план обороны, ведь мы решились защищаться.

— Я, а не вы.

— Извините, барон, я намерен защищаться.

— Чем? — спросил Поанти.

— Не палкой, будьте спокойны, а превосходной шпагой, которая спрятана под моим плащом.

— А! Это другое дело, — вскричал Поанти, приметивший в глазах нищего такой взгляд, который не мог принадлежать старику, — двое против четверых, но эти двое стоят шестерых! Партия равная.

— То есть она для нас великолепна.

— Выслушайте же меня. Приметили вы, что эта площадь имеет только один выход, занятый нашими противниками?

— Это правда.

— Так что при первом ударе шпагою полицейский сержант или один из гвардейцев, потрусливее других, может побежать за подкреплением, которое подоспеет прежде, чем мы покончим с оставшимися.

— Может быть.

— Надо переменить позицию. Это дело тактики. Вместо того чтобы выказать отвагу, выкажем испуг; вместо того чтобы нападать, побежим. Они будут принуждены преследовать вас, и в этой погоне, которую мы направим к глубине площади, к тому домику, который вы видите там, мы должны улучить минуту, прыгнуть назад, загнать наших противников к стене дома и пригвоздить их к ней одного за другим, как бабочек к доске.

— Мысль хорошая и план превосходный. Храбро побежим.

— Побежим, — сказал Поанти.

Как бы испуганные близким присутствием полицейского сержанта и гвардейцев, притворившись, будто только теперь приметили их, молодой человек и его спутник начали отступать, потом, повернувшись спиною, пошли сначала медленно, потом скорее, к дому Денизы. Сержант и четыре солдата, поверив испугу, довольно естественному в подобном случае, попали очертя голову в засаду и погнались за убежавшими.

— Остановитесь! — закричал им сержант.

Поанти и д’Арвиль побежали еще скорее. В эту минуту, которую Поанти счел удобной, он сделал знак своему товарищу; оба бросились в сторону, повернулись и очутились лицом к лицу с сержантом и гвардейцами, находившимися теперь в глубине площади. План Поанти совершенно удался.

— Именем короля, я арестую вас! — вскричал сержант, который не видел ничего тревожного в этом маневре.

Поанти, вместо ответа, взял шпагу в руки. Сержант, сделавший два шага вперед, чтобы придать более веса своим словам, теперь сделал четыре шага назад.

— Берегитесь, — сказал он. — Не пытайтесь сопротивляться. Я говорю вам для вашей же пользы, сдавайтесь.

— За то участие, которое вы выказываете к нам, — сказал Поанти, — мы должны отплатить вам тем же. Поэтому мы просим вас позволить нам свободно заняться нашими делами, которые вас не касаются, и объявить вам, для вашей пользы, что если вы не согласитесь, то мы будем принуждены, совершенно против нашей воли, убить вас всех до последнего, чтобы не осталось ни одного рассказывать о своем приключении другим.

— Превосходно сказано! — сказал старый нищий, седая борода которого иронически затряслась от смеха.

Сержант, ремесло которого не предписывало ему храбрости, может быть, ждал бы до тех пор, пока к нему не подоспеет подкрепление, но солдаты, видевшие пред собою только безоружного старика и юношу, похожего на ребенка, приняли слова Поанти за дерзкое фанфаронство.

— Атакуем их и покончим, — сказал один из них. — Когда у этого молоденького скворца вытечет порядочная толика крови, он сделается гораздо спокойнее.

— Атакуем! — закричали другие.

— Это мы, господа, будем иметь удовольствие вас атаковать, — сказал Поанти, снимая шляпу и кланяясь, — примитесь за двоих справа, — шепнул он товарищу, — а я беру себе двух других и сержанта.

— Хорошо! — сказал д’Арвиль, бросив свою палку и вытащив из-под платья великолепную шпагу.

Шестеро противников бросились друг на друга. Барон первым ударом шпаги убил наповал своего противника. Это был тот солдат, который говорил о пролитии крови, как о превосходном способе заставить Поанти успокоиться. Несчастный не думал, что он сам так скоро сделается спокоен навсегда. Когда сержант увидел, как повалился этот первый труп, с ним сделался головокружительный испуг. Одним страх пригвождает ноги, другим он придает крылья. Сержант принадлежал к этой последней категории. Он бросился вперед и хотел удрать. Но этого Поанти не хотел допустить, и при первом движении бедного сержанта он быстрее молнии сделал ему острием шпаги между бровями царапину такую же легкую, какую могла бы сделать булавка. Капля теплой крови скатилась на нос сержанту. Он вообразил, что убит, и шлепнулся на землю, не пытаясь даже пошевелить рукой или ногой, в твердом убеждении, что он уже мертв. Поанти нечего было более заниматься им, но минута внимания, как она ни была коротка, которую он должен был обратить на сержанта, чуть не сделалась для него гибельной; второй телохранитель, воспользовавшись этой минутою, нанес ему страшный удар, который должен был бы пронзить его насквозь. Но молодой дофинец уклонился от него, прыгнув в сторону как пантера, а потом кинулся на своего противника и вонзил ему в горло свою шпагу. Поанти, освободившись от своих двух врагов, бросил быстрый взгляд на своего товарища. Д’Арвиль уже убил одного противника, но второй, очень искусно владевший шпагой, сильно ему сопротивлялся. Д’Арвиль получил уже удар в правую руку, довольно легкий, это правда, но мешавший ему драться, так что он должен был держать шпагу в левой руке.

— Позвольте мне помочь вам, — сказал Поанти, становясь возле него.

— Нет, пожалуйста, — ответил д’Арвиль. — У каждого свое дело. Вы кончили свое, теперь моя очередь.

С этими последними словами он пронзил грудь гвардейца. В эту минуту калитка из сада отворилась, и хорошенькая головка Денизы показалась в отверстии.

— Скорее! — сказала молодая девушка. — Скорее, барон, и вы также, милостивый государь, пожалуйте сюда, если не хотите иметь дело с целым отрядом.

— Она права, — сказал Ренэ, явившийся возле дочери, — если вы не убежите, у вас сейчас будет столько дела, что двое не будут в состоянии справиться с ним.

— Что такое? — спросил Поанти.

— Вы, сами того не подозревая, имели свидетеля, — с живостью отвечала Дениза. — Пасро смотрел на вас издали, мы с отцом видели, как он убежал со всех ног. Гвардейские казармы недалеко, он, наверно, пошел за подкреплением.

— Мы сделали довольно, барон де Поанти, — сказал д’Арвиль, — не надо искушать дьявола, воспользуемся предложением этих добрых людей. Как вы надеетесь дать нам возможность уйти? — спросил он Денизу.

— Прежде всего войдите сюда, чтобы никто не мог видеть с площади, — сказала Дениза.

Поанти и д’Арвиль бросились в сад, и калитка заперлась за ними.

— Пройдите сад по прямой линии, — сказал им Ренэ, — к главному входу в монастырь. Если его еще не караулят, вы можете броситься к реке и переплыть ее на перевозе. Во всяком случае, те, которые придут за вами, не найдут вас здесь.

— Благодарю, — сказал Поанти.

Он пустил д’Арвиля вперед, потом, вдруг схватив отца Денизы за воротник полукафтанья, сказал ему:

— Послушайте, мой милый, вы, верно, примете меня за чудака, но я уж создан так. Выслушайте меня хорошенько, я дворянин, но у меня нет ни копейки за душой. У меня есть только моя шпага, которая, правда, стоит всякой другой.

— О, да! — сказала Дениза, предчувствуя, что будет.

— И кроме моей шпаги, у меня есть мое слово. Выслушайте меня хорошенько. Выгоните Пасро и отдайте мне вашу дочь. Судя по тому, как дело начинается, я думаю, что меня не обманули, когда сказали мне, что девяносто девять раз из ста я рискую быть убит. Если я буду убит, Дениза овдовеет прежде, чем выйдет замуж, а если не буду убит, я явлюсь к вам требовать ее руки.

Не ожидая ответа, Поанти выпустил воротник испуганного садовника, послал поцелуй Денизе и бегом догнал своего товарища.

Выбравшись из Валь де Граса, нищий, в котором Поанти безмолвно признавал своего начальника, подумал с минуту, потом, сделав молодому человеку знак следовать за ним, направился по самой короткой дороге к реке. Менее чем через четверть часа очутились они на берегу Сены и не обменялись еще ни одним словом. Д’Арвиль перевязал свою раненую руку носовым платком. На берегу реки он бросил довольный взгляд вокруг. Берег повсюду был плоский и решительно пустой. Ни одному врагу нельзя было спрятаться. Ухо нескромного шпиона не могло уловить ни одного слова из разговора.

— Кажется, здесь мы можем наконец поговорить о наших делах, не боясь, что нам помешают, — сказал д’Арвиль.

— Если только рыбы не подслушают и не перескажут наших слов нашим врагам, я не вижу действительно, чего мы должны опасаться, — ответил Поанти.

— Барон де Поанти, — нравоучительно сказал д’Арвиль, — вы не знаете человека, четырех гвардейцев которого мы убили, открыто возмутившись против его сержанта. С этой минуты голова наша держится на плечах одной тонкой нитью. Если нас узнают и захватят, мы погибли.

— Я это знаю, потому употреблю все силы, чтобы меня не поймали.

— Остерегайтесь же всего. Вы сейчас говорили о рыбах, которые могут нас слышать, остерегайтесь этих рыб; остерегайтесь птицы, которая пролетит над вашей головой; собаки, которая бросится вам под ноги; лакея, который будет пожимать вам руку; женщины, которая вам скажет, что она любит вас; остерегайтесь всего, потому что рыба, птица, собака, лакей, женщина и друг, может быть, будут шпионами кардинала.

— Черт побери! — вскричал Поанти, который, несмотря на серьезность своего товарища, не мог удержаться от смеха. — Я думал, что из ста возможностей мне остается еще одна, чтобы выпутаться из беды, а кажется, у меня не осталось даже и этой.

— Извините, у вас даже более возможностей, чем вы думаете, и их предлагает вам именно то предприятие, которое будет вам поручено, потому что если кардинал могуществен, то та особа, которая вас ждет, также очень могущественна, и если не даст вам способа открыто бороться против него, чего никто не может сделать, то, по крайней мере, даст вам способ укрываться от его ударов.

— Скажите же мне скорее, какое это предприятие и какую роль должен я в нем играть?

Д’Арвиль взял под руку молодого человека и сказал:

— Нас могут приметить с другого берега, и мы, может быть, привлекаем внимание. Я вам сказал, что надо быть осторожным. Пойдем к перевозу. Дорогою мы будем говорить и будем походить на людей, которые прогуливаются.

Поанти сделал знак согласия и позволил себя увести.

— Любезный барон де Поанти, — продолжал барон, — вот пока все инструкции, какие могу вам дать: завтра в полдень отправляйтесь к Новому мосту точно в таком костюме, какой на мне теперь; я вас считаю настолько умным, что вы, наверно, уже угадали, что эта одежда старого нищего ничего более как переодевание.

— Это совершенно справедливо, я это уже угадал, — ответил Поанти, улыбаясь.

— Только у вас будет, кроме того, что теперь на мне, черная тафтяная повязка, которая закроет вам правый глаз.

— Черт побери! — сказал Поанти. — Надо признаться, что у меня будет не обольстительный костюм. Где же я его найду?

— Будьте спокойны. Все приготовлено. Вы найдете его под рукой, когда будет время.

— Хорошо.

— От полудня до четырех часов — чего вы, может быть, не знаете, потому что вы в Париже недавно и вам не могут быть известны все здешние обычаи, — от полудня до четырех часов Новый мост — место самое многолюдное в Париже.

— Я это знаю, — сказал Поанти, — я уже гулял там в это время.

— Стало быть, вы видели, что там встречаются люди всякого сорта: мещане, солдаты, нищие, знатные вельможи и лакеи, и вы должны были заметить, что в это время толпа так велика, что с трудом можно ходить.

— Это правда.

— Итак, завтра в полдень ступайте на Новый мост и прогуливайтесь там в толпе до тех пор, пока встретите девять нищих, таких же, как вы, которые вас узнают по черной повязке, покрывающей правый глаз. Каждый приблизится к вам и скажет, откуда он. Один скажет: я из Нормандии, другой из Бургундии, третий из Нивернэ, и так до тех пор, пока наберется девять. Всем вы прикажете не терять вас из вида, а следовать за вами издали. Когда вы встретите последнего, сойдите с Нового моста, один за другим, или по двое, как настоящие нищие, возвращающиеся домой после дневного сбора, и отведите их на свою квартиру.

— Я живу в очень бедной гостинице, в которой не поместится столько людей, — сказал Поанти.

— Нет, — отвечал д’Арвиль, — вы живете теперь в доме, приготовленном нарочно для вас. Я сейчас отдам вам ключ с необходимыми указаниями, как туда войти.

Он вынул из кармана мешок с деньгами и отдал его Поанти.

— В нем лежит семьсот пистолей, — сказал он. — Когда придете в вашу общую квартиру, дайте каждому по пятьдесят пистолей, а двести пятьдесят оставьте для себя. Сумма эта принадлежит вам. Это задаток за те услуги, которых ожидают от вас.

— Какого же рода эти услуги? — спросил Поанти, которого удивила такая огромная сумма. — Тот, кто прислал меня к вам и кого вы, без сомнения, знаете…

— Да, это де Шавань.

— Де Шавань поклялся мне, что в этих услугах нет ничего противного чести дворянина.

— Де Шавань сказал правду. Вам ни на кого не придется нападать, вам надо только защищаться, и те, против кого вам придется драться, люди самого низкого сорта, поборники чести, составляющие шайку под начальством негодяя по имени Лафейма.

— А! — сказал Поанти, вдруг вспомнивший и о своем приключении, и о своей дуэли. — Хорошо, если только это, я возражать не стану.

— Прекрасно.

«Черт побери! — подумал молодой человек. — Я как будто предчувствовал, что должен опять встретиться с этими людьми».

— Впрочем, барон де Поанти, — продолжал д’Арвиль, — уста благороднее моих сообщат вам дальнейшие инструкции. Я со своей стороны сказал почти все.

— И я ничего не пропустил.

— Вы припомните все?

— Вполне.

— Вы не забудете ничего?

— Обещаю.

— Стало быть, мне остается сообщить вам, когда и как вы можете видеться с тою особой, которая послала меня к вам.

— Я увижу эту особу? — с удивлением спросил Поанти.

— Она этого хочет.

— А я понял, по словам де Шаваня, что я не должен ее знать.

— Вы ее не узнаете, но увидите.

— Все это очень странно! — прошептал Поанти и задумался.

— Есть еще много такого, чего вы не знаете и что покажется вам не менее странно, когда вам позволено будет это узнать.

— Еще одно слово, — сказал Поанти. — Я не прошу вас сообщить мне имя этой особы, но можете вы мне сказать, мужчина это или женщина?

— Женщина.

— Знатная дама?

— Очень знатная.

— И богатая? Я сужу об этом по тому, как она вознаграждает людей прежде, чем они успели сделать что-нибудь. Когда же я увижу эту даму?

— Завтра. Сойдя с Нового моста, вы отведете, как я уже вам сказал, ваших девять подчиненных в дом, в котором вы сами поселитесь с этого дня, и прикажете им не выходить, пока вы не отдадите приказания. Эти девять человек знают, что у них должен быть начальник, которому они поклялись, не зная его, в слепом повиновении. Этого начальника они найдут в вас. Незадолго до десяти часов оставьте их, а ровно в десять будьте у Самаритянки. Возле вас остановится карета, в ней будет сидеть женщина и пригласит вас ехать с ней. Вы должны повиноваться ей и в этом, и во всем, что она вам прикажет.

В эту минуту по реке проезжала легкая лодка с рыбаком и с рыболовными принадлежностями. Д’Арвиль позвал рыбака и, пока тот подъезжал, сказал молодому человеку:

— С этой минуты вас зовут уже не барон де Поанти. Ваши подчиненные не должны знать, как вас зовут, точно так же, как и вы не должны знать их имен. Этого потребует осторожность и для вас, и для них. Каждый из них будет носить название цифры, и вы сами назовите их завтра на Новом мосту по мере того, как они будут к вам подходить. Первый будет Номер один, второй — Номер два, и таким образом до последнего, Девятого. Вы, барон де Поанти, будете называться Капитан Десять.

— Хорошо, — сказал Поанти, смеясь, — принимаю это новое крещение.

Рыбак подъехал. Д’Арвиль вложил ему в руку серебряную монету и спросил, хочет ли он перевезти их на другой берег. В то время как рыбак греб, наклонившись над веслами, д’Арвиль разговаривал с Поанти на другом конце лодки.

— Выйдя на берег, — говорил он, — мы не будем знать друг друга. Дайте мне отойти вперед на сорок шагов и следуйте за мною, не теряя меня из вида. Когда мы придем к рынку Невинных, я поверну направо к улице Ферронри, а оттуда на улицу Этюв и уроню, не останавливаясь, какую-нибудь вещь, мой носовой платок, например. Вы будете идти позади меня и поднимите его. Дверь, пред которой он упадет, с правой стороны улицы, принадлежит тому дому, куда вы должны войти. Вы приметите ее старательно, чтобы отыскать потом, потому что для большей предосторожности продолжайте следовать за мною до Лувра. Там только воротитесь назад. Пусть никто не видит, как вы входите в вашу новую квартиру, ни сегодня, ни завтра, никогда. Когда осмотрите ее, вы узнаете все выходы и поймете сами, каким образом должны действовать для того, чтобы присутствие ваше и присутствие ваших девяти товарищей никому известно не было. Вы найдете, впрочем, в первой комнате, через которую вам надо будет проходить, письмо, где отмечено будет самое подробное описание этого дома. Поняли вы меня?

— Очень хорошо. И все будет сделано, как вы желаете.

— Вот ключ от дома.

Поанти взял ключ, поданный ему д’Арвилем, лодка причалила, и он выпрыгнул на берег. Д’Арвиль выпрыгнул после него, и оба удалились, соблюдая условленное расстояние. Эта часть Парижа почти вся была занята полями. Изредка только стояли хижины садовников, окруженные навозом, покрытым снегом. Иногда узловатый ствол вяза возвышался над забором. Берег был не такой плоский, как на противоположной стороне. В некоторых местах берег, возвышавшийся над рекою, был даже высок. Так как настала ночь, и очень темная, и сероватый цвет снега, который покрывал берег, сливался с сероватым цветом воды, протекавшей у их ног, д’Арвиль и Поанти шли в сорока шагах друг от друга, не условливаясь, а повинуясь одному и тому же опасению, чтобы не упасть в воду, и шли вдоль низких стен и деревьев или кустарников, окружавших с правой стороны поля. Они шли таким образом с четверть часа в величайшем молчании и не встретив ни души. Ни одна из хижин, разбросанных по дороге, не казалась обитаемой. По крайней мере, не слышалось никакого шума и не виднелось никакого света. Вдруг, однако, Поанти, который шел позади, постоянно устремив глаза на своего спутника, чтобы не потерять его из виду в темноте ночной, услышал возле себя странный шум. Шум этот, тотчас утихнувший, раздался за низкой стеной, служившей забором саду одной из хижин, среди довольно густых вязов и ив. Это был как бы шум тела человека, соскакивающего на землю с известной высоты. Первым движением Поанти было остановиться и обнажить шпагу. Потом он с живостью приблизился к стене, поднялся на цыпочки и заглянул на другую сторону. Он увидел довольно обширный огород в том обнаженном состоянии, который имеют огороды и сады зимою. Снег покрывал гряды и аллеи; только несколько кочерыжек виднелось на поверхности, пробивая снег своими желтыми листьями. Только вдоль стены в нескольких шагах направо возвышались деревья, из которых послышался шум. Но, хотя без листьев, деревья эти имели такие густые ветви и так были сжаты, что с трудом можно было видеть, что происходит среди них. Поанти, предполагая шпиона, вздумал перепрыгнуть через стену и выгнать его. Но минутное размышление заставило его отказаться от этого плана. Товарищ его ничего не слышал и, считая, что он идет за ним на условленном расстоянии, продолжал свой путь, и Поанти, если б потерял только пять минут, подвергался бы опасности потерять его и не найти. К чему же послужит ему тогда ключ, который должен был отпереть неизвестный дом, приготовленный для него, и куда на другой день он должен будет отвести девять человек, которых встретит на Новом мосту? Поанти вернулся на тропинку, едва проложенную, которая шла вдоль реки, и через три четверти часа тот, кто служил ему проводником, дошел до ратуши. Оттуда Поанти пошел за ним как можно ближе. Даже не зная Парижа, молодой человек понимал по многочисленным поворотам своего проводника, что они приближаются к цели, и чем более приближались, тем становилось для него важнее не потерять ни одного из его движений. Наконец среди одной улицы он увидел, как его проводник быстро наклонился как бы для того, чтобы поднять вещь, упавшую на землю; по этому-то движению он должен был узнать дверь дома, от которой у него был ключ. Дверь эта должна была находиться с правой стороны, именно напротив того места, где находился его проводник. Поанти следовал за ним теперь в десяти шагах и скоро дошел до этого места. По правую его руку возвышалась стена, в которой тогда не было ничего необыкновенного, но теперь она показалась бы чудовищных размеров. Стена эта, по-видимому, окружала двор дома, который вовсе не был виден. В центре стены выступала узкая и низкая дверь с огромными гвоздями, в которую, по-видимому, не проходили давно, потому что в одном углу лежала громадная куча разных нечистот. Дверь легко было узнать. Поанти взглянул на нее и прошел, в уверенности, что отыщет ее, когда захочет. Проводник его все шел по условию, и скоро, около Лувра, Поанти приметил толпу, освещаемую факелами. Насколько различные кварталы, пройденные им, были мрачны, безмолвны и пусты, настолько эта часть города была шумна и оживлена. Будто все обитатели окрестных улиц бросили свои дома и соединились на одном этом пункте, представлявшем одно из тех зрелищ, до которых парижане всегда были лакомы. Не без удивления увидел Поанти, что товарищ его, до сих пор показывавший такую осторожность, прямо пошел к этой толпе. Но, вступив в предприятие, исполненное странностей и таинственностей, Поанти решился не удивляться ничему. Отчасти повинуясь полученным приказаниям следовать за д’Арвилем до Лувра, отчасти из любопытства, он пошел за ним по этому направлению. Но не долго мог он следовать за ним. Он увидел, как тот вошел в первые ряды толпы и тотчас исчез. Когда Поанти дошел до последних рядов, он напрасно осматривался вокруг. Он не видел ничего похожего на длинный плащ, на выгнутую шляпу, на седые волосы и бороду мнимого нищего. Собственно говоря, у Поанти не было более никакого дела, но он был молод, а сверх того и провинциал. А для всякого провинциала, недавно приехавшего в Париж, всякое зрелище привлекательно, особенно когда он может пользоваться им даром. Вместо того чтобы вернуться назад в свою новую квартиру на улице Этюв, Поанти пробрался до первых рядов зрителей. Там он наткнулся на ряд королевских мушкетеров, сдерживавших толпу, за которыми виднелось большое пустое пространство, занимаемое слугами его величества, которые несли факелы. Шеренга мушкетеров начиналась от луврских ворот и направлялась к улице Сент-Онорэ.

В ту минуту, когда Поанти, не будучи в состоянии идти дальше, остановился между двумя мушкетерами, карета, блестевшая стеклами и позолотой, в сопровождении многочисленной свиты, выехала на великолепных лошадях из луврских ворот и промчалась мимо ослепленных глаз молодого провинциала. Но как ни быстро было это видение, он успел приметить в карете, освещенной, как солнцем, огнем факелов, окружавших ее, молодого вельможу с великолепной осанкой и в невероятно богатом костюме.

— Скажите мне, пожалуйста, — обратился Поанти к одному гражданину, который, вытаращив глаза и разинув рот, смотрел на это зрелище, — кто такой этот вельможа, у которого такая блестящая свита?

— Милостивый государь, — вежливо отвечал гражданин, которому лестно было выказать свою важность перед человеком, вероятно военным, судя по длинной шпаге, — вельможа, которого вы видели, не кто иной, как герцог Букингем, первый министр короля Карла I, присланный к нашему королю присутствовать на свадьбе принцессы Генриэтты. Герцог только сегодня приехал в Париж и сейчас представлял свои верительные грамоты его величеству королю Людовику XIII. Теперь он возвращается в отель герцога де Шевреза, где он квартирует, недалеко отсюда.

— Благодарю, — сказал Поанти.

— К вашим услугам, — отвечал гражданин.

Так как нечего было больше смотреть, и толпа начала расходиться, и они разошлись в разные стороны. Через несколько минут Поанти подошел к той двери на улице Этюв, на которую ему указал его проводник. Осторожно удостоверившись, что улица действительно пуста, что никто его не подстерегает и не может его видеть, Поанти ощупью отыскал замок, вложил в него ключ и тихо отворил дверь. Поанти перешагнул через кучу нечистот, наваленных тут как бы для того, чтобы показать, что дверь эта не отворяется никогда, и вошел.

Было десять часов. Пронзительный звон Самаритянки объявлял об этом еще не спавшим парижанам.

XIII

Читатели познакомятся в одном и том же лице с королем, который не умеет царствовать, с мужчиной, который не может им назваться, с мужем, который еще не муж, но скоро им будет


В этот самый вечер, в восемь часов, то есть за два часа до того, как барон де Поанти входил в дом на улице Этюв, два человека находились в Лувре, в большой комнате, принадлежавшей к апартаментам короля и называемой оружейным кабинетом. Один сидел или, лучше сказать, полулежал на кушетке, другой стоял с открытой головой. Но эта поза, показывавшая с первого раза относительную подчиненность, не обманула бы ни на минуту того, который знал этих двоих, находившихся, таким образом, лицом к лицу. Он угадал бы, что в этом наружном уважении было более притворства, чем искренности; он узнал бы во втором повелевающую силу, а в первом повинующуюся слабость и понял бы, что тот, кто стоит, возвышаясь над другим всем величием своего ума, хотел бы возвышаться над ним всем величием своей осанки.

Первый был его величество Людовик XIII, король французский и наваррский. Второй — его преосвященство кардинал-министр герцог Ришелье. Нам осталось много портретов Людовика XIII, этого неудавшегося сына пылкого Генриха IV. Лучший из всех этих портретов, более или менее льстивых, был сделан Филиппом де Шампанем.

Можно думать, что и этот льстив не менее других, однако он вовсе не красив. Присматриваясь к нему внимательнее, понимаешь всю жизнь Людовика XIII, из которого вышел бы, может быть, превосходный монах, но который, конечно, был ничтожный человек и жалкий король. Великий живописец той эпохи представляет нам его с плоским черепом, с низким лбом, сжатым на висках, с глазами аскета, под бровями вечно опущенными, с острым подбородком и сжатыми губами. Все это подернуто тяжелым оттенком мрачной меланхолии, свирепой дикости, ленивого бездействия. Оригинал подобного портрета мог быть только человеком без страстей и без здравого смысла, то есть не человеком, а телом без души, королем без воли, послушным орудием в руке, которая умела им управлять.

Сколько было странностей в этой бедной натуре! Согнувшись под деспотическим игом своего министра, он не переставал ненавидеть это иго, но, неспособный свергнуть дерзкого подданного, который его стеснял, он унижался до того, что составлял во мраке заговор против него со всеми, которые осмеливались на то, а потом бросал их одного за другим под кровавую секиру Ришелье, как Сен-Марса и Шалэ.

Муж молодой, пылкой и прекрасной женщины, но неспособный чувствовать ни желаний, ни страстей, напротив, поставляя свою славу заслужить прозвание Целомудренного, сохраненное ему историей, он знал в любви только одну ревность, низкую ревность евнуха, который не хочет, чтобы другой пользовался тем, чем не может пользоваться он.

В этот вечер Людовик XIII, носивший обыкновенно платья темного цвета, согласовавшиеся со скучной меланхолией, не оставлявшей его никогда, нарушил свой обычай. На нем были серые панталоны, привязанные сбоку шелковыми шнурками и окаймленные выше колен широкими кружевами. Плащ из фиолетового бархата, оставлявший открытым серое полукафтанье, подбитое белым атласом на рукавах и на груди, был прикреплен на плечах и позволял видеть его кружевной воротник, отчасти закрывавший голубую ленту, на которой висел крест ордена Св. Духа. Башмаки с кисточками и с высокими каблуками дополняли этот костюм.

Но если платье было не так мрачно, как обыкновенно, то физиономия короля была более хмурой, чем обыкновенно. Ришелье также казался озабоченным.

— Да, государь, — сказал он после молчания, во время которого не спускал с короля своих черных и глубоких глаз, — неожиданный приезд во Францию, в Париж, первого министра короля Карла I, лорда Букингема, может наделать нам серьезных хлопот.

— Каких? — спросил король, зевая.

— Тех, которые непременно возродятся от возможного соглашения герцога Букингема и могущественных кальвинистов, которые ждут только случая, чтобы приподнять голову.

Людовик XIII сделал жест утомления.

— Я полагаюсь на вас, кардинал, чтобы принять меры, которые должны не допустить того, чего вы опасаетесь, — сказал он, — но пока, несмотря на наше удивление, что к нашему двору приехал, не предупредив о том заранее, первый министр короля, моего брата, мне кажется, мы не можем не принять его самым достойным образом.

— Сохрани меня Бог подать вашему величеству неполитический совет действовать иначе, — с живостью возразил кардинал. — Герцог Букингем, пока ему будет угодно оставаться во Франции, должен быть предметом всевозможного уважения и внимания, которое принадлежит и его собственным заслугам, и величию принца, которого он представитель. Только… — сказал кардинал, делая ударение на этом слове с заметным намерением вызвать со стороны короля формальное приглашение объяснить свою мысль.

— Кончайте, — сказал Людовик XIII.

— Только надо желать, чтобы его светлость остался во Франции как можно менее.

— А у меня было намерение совсем другое, — сказал король. — Герцог Букингем слывет самым веселым и очаровательным вельможей; я думал его удержать, чтобы несколько развлечь мою скуку. В Лувре скучно, кардинал.

Ришелье поклонился, но не отвечал. Людовик XIII продолжал:

— Даже ее величество королева жалуется на скуку и так же, как я, без сомнения, основывает на герцоге надежду, что он ее развлечет, потому что просила у меня позволения присутствовать вместе с нами на приеме, который мы сделаем сегодня первому министру и посланнику английскому.

— А! — сказал Ришелье, слегка побледнев и закусив усы.

— Находите вы что-нибудь необыкновенное в том, что я сказал вам, кардинал? — спросил Людовик XIII, вдруг приметивший это необыкновенное волнение.

— Вы властны делать, что вам угодно, государь, — ответил Ришелье с притворным уважением.

— Я знаю, что я властен, — колко возразил король, — поэтому я не уверений в этом спрашиваю у вас. Я спрашиваю у вас, кардинал, — продолжал он тотчас самым примирительным тоном, потому что боялся этого человека столько же, сколько ненавидел его, — я спрашиваю у вас только, не видите ли вы в желании, обнаруженном королевой, что-нибудь ускользнувшее от меня и несогласное с законами этикета?

Эта перемена в тоне вызвала улыбку кардинала.

— Если ваше величество удостаивает спрашивать моего совета, — сказал он, — я могу уверить вас, что присутствие королевы на приеме герцога Букингема не имеет ничего противного законом этикета и обычаям французского двора.

— Я сам так думал, — сказал король.

— Я прибавлю, — продолжал Ришелье, — что с той минуты, как вы, ваше величество, вознамерились быть как можно любезнее с английским министром, вы не могли придумать ничего, что могло бы быть для него приятнее, как тотчас же доставить ему случай положить к ногам королевы свою дань.

Эти простые слова были очень естественны и справедливы, но вероломный тон, которым они были произнесены, придал им страшное значение для ревнивого ума.

— Что хотите вы сказать, кардинал? — вскричал Людовик XIII, приподнимаясь со своего места.

— Просто то, что говорю, государь: герцог Букингем во время своего проезда через Париж два года тому назад был сильно поражен красотой королевы, и будет очень счастлив, когда найдет возможность восхищаться ею дольше и ближе не только сегодня, но каждый день, на всех праздниках, которые будут даваться по случаю брака его короля с сестрою вашего величества.

— Есть верный способ обмануть эту надежду — не допустить королеву присутствовать на этих празднествах, — сказал король с возрастающим гневом.

— Возможно ли это, государь?

— Почему же нет?

— Потому что это значило бы придать веру слухам.

— Что мне за нужда!

— Это значило бы оскорбить ее величество.

— Что мне за нужда!

— Ах, государь! Вы этого не сделаете. Разве королева виновата? Разве она должна быть жертвою того, что ее необыкновенная красота возбудила восторг, может быть слишком живой, в молодом человеке, красивом и любезном?

Это было масло, искусно брошенное кардиналом на огонь. Раздражение короля дошло до высочайшей степени.

— Для чего, кардинал, — сказал он запальчиво, — для чего, если вы знали, что герцог Букингем имел дерзость поднять глаза на королеву, так медлили вы сообщить об этом мне?

— Я не видел в этом ни малейшей важности, государь, — холодно ответил Ришелье, — потому что не мог предвидеть и не считал возможным вторичный приезд его светлости.

— Это значит, что теперь, именно вследствие его приезда, эта важность бросилась в глаза мне самому.

— Ваше величество, вы не так поняли меня. Добродетель королевы стоит так высоко, настолько выше подозрений, что, по моему мнению, ничто не может ей повредить.

— Я не обвиняю добродетель королевы, но королева женщина, а все женщины…

Людовик XIII сам остановился пред тем, что он хотел было сказать.

— А все женщины — женщины, — докончил он. — Откуда у нее вдруг явилось внезапное и необыкновенное желание присутствовать сегодня на этом приеме?

— Женская прихоть, государь, прихоть женщины скучающей, которая надеется найти развлечение, — ответил Ришелье тоном, совершенно добродушным.

— Развлечение! Для чего королеве искать развлечений? А у меня разве есть развлечения? Я смертельно скучаю каждый день круглый год. Притом, что может быть веселого в приеме посланника, Букингем или Мирбель зовут его? Находите ли вы удовольствие в подобной церемонии, кардинал? Нет, нет! Это не прихоть скучающей женщины, а желание женщины, знающей, что она понравилась, и хочет нравиться еще, сблизиться как можно скорее с тем, кому нравится она.

— Ваше величество позволит мне не разделить ваше мнение.

— А вы позволите мне остаться при своем. Я часто спрашивал себя, кардинал, — продолжал король, — и не мог дать себе ответ, какая причина заставляет вас всегда защищать королеву против меня, даже в таких поступках, которые наиболее достойны порицания. Неужели и вы изменяете мне?

— Я никогда не думал заслужить подобное подозрение со стороны вашего величества, — улыбаясь, ответил Ришелье.

— Как же объяснить ваше поведение?

— Самым простым образом, государь. Я защищаю королеву, потому что неограниченно верю в ее благоразумие и в ее добродетель.

Людовик XIII сделал движение плечами, показывавшее вовсе не такую сильную веру в эти две добродетели Анны Австрийской. Кардинал продолжал:

— Но так как честь короля для меня драгоценнее моей собственной чести, так как никакое облачко, как бы ни было оно легко, не должно никогда затемнять его, я считаю себя обязанным предупреждать ваше величество о малейшей опасности, которой она может подвергаться.

Добродетель жены Цезаря не должна быть даже подозреваема. Я сообщил вашему величеству о фамильярности герцога Анжуйского, фамильярности ребяческой, которая, тем не менее, могла подвергаться критике.

— Это правда, — сказал король, — я ее прекратил.

— Впоследствии я обратил ваше внимание, государь, на ухаживанье герцога де Монморанси, ухаживанье невинное, я в этом не сомневаюсь, но которое могло со временем сделаться опасно, не для ее величества, великий Боже! Но только для герцога.

— Да, да, — сказал король с мрачным выражением, — я это знаю. Я удалил герцога, и если он теперь вернулся к нам, то ненадолго.

— Я и сегодня делаю то же. Я говорю вашему величеству, что знаю о секретных мыслях герцога Букингема, не для того, чтобы вы, ваше величество, боялись, а чтобы знали и наблюдали.

— Как же могу я наблюдать? Могу ли? — сказал король, побежденный и дошедший именно до той степени, до которой хотел довести его кардинал. — Я могу отдать строгое приказание, разлучить навсегда королеву с этим дерзким англичанином, прогнав его от французского двора, прежде чем он явится сюда.

— Это будет разрывом брака принцессы Генриэтты и началом войны, — холодно сказал кардинал.

— Вы видите, что я не могу сделать ничего.

— Извините, государь, вы можете поручить мне наблюдать за вас.

— Разве я уже не уполномочил вас во всем, кардинал?

— Хорошо, государь, я воспользуюсь данной вами властью. Если ваше величество дает позволение, позвольте мне теперь же подать вам смиренный совет.

— Говорите, герцог.

— Удалять систематически от королевы все случаи находиться в присутствии герцога Букингема было бы не только неполитично, но и невозможно. Они оба должны присутствовать на свадебных празднествах; на празднике, который вы, ваше величество, позволили мне приготовить у себя в честь будущих супругов, точно так же должны быть и французская королева, и посланник английского короля. Но сближать их беспрестанно и ежеминутно друг с другом было бы неблагоразумно. Сегодня вечером, например, прием герцога, приехавшего инкогнито, не имеет официального характера, и присутствие королевы кажется мне бесполезным. Однако если вы, ваше величество, позволили…

— Я ничего не позволял. Королева спросила меня, желаю ли я этого, а я просто отвечал, что дам знать. Сейчас пойду ей сказать, что я рассудил не исполнять ее желания.

— Могу спросить вас, государь, кого ее величество присылала к вам?

— Герцогиню де Шеврез.

Ришелье, услышав это имя, которое он, однако, ожидал, нахмурил брови, но король этого не видел.

— Ступайте со мною к королеве, кардинал, — сказал Людовик XIII, вставая.

— Простите меня, государь, — сказал кардинал с замешательством, потому что ему не очень хотелось присутствовать при объяснении, всю неприятность которого королева не преминет, и весьма основательно, приписать ему, — время не очень удобное, чтобы мне явиться в апартаменты ее величества.

— Когда я вас приведу, кардинал, — отвечал король с надменностью мелочных умов, которые поддаются в больших вещах и выказывают неукротимую волю, когда дело идет о вещах ничтожных, — всякий час и всякое место удобны. Надеюсь, никто не осмелится находить дурным то, что я нахожу хорошим.

Людовик XIII, отворив дверь, вошел в коридор, который вел от него в комнаты Анны Австрийской. У дверей королевы стоял камердинер Лапорт. Увидев короля в сопровождении кардинала, он сделал движение, чтобы поднять портьеру, но повелительный знак Людовика XIII пригвоздил его к месту. Король прошел мимо него и остановился за опущенной портьерой. Кардинал остановился рядом.

Сквозь портьеру очень ясно слышался голос королевы попеременно с голосом ее фаворитки герцогини де Шеврез.

— Я сделаю, что вы хотите, герцогиня, — говорила королева с очевидным усилием в голосе, — но я боюсь заплатить впоследствии горькими сожалениями за слабость, которую показываю сегодня, соглашаясь на ваши просьбы.

— Верьте мне и не опасайтесь, ваше величество, — весело возразила герцогиня. — Никогда вы не встретите человека благороднее и достойнее герцога.

По всему телу Людовика пробежал трепет гнева. Бешеною рукою он скорее сорвал, чем сдернул портьеру. Королева и герцогиня, закрытые занавесями кровати, по другую сторону которой они находились, услышали, как кольца сдвинулись на золотом треугольнике, но еще не видели, кто вошел. Анна подумала, что это ее камердинер Лапорт. Король вбежал с пылающими глазами, с пеной у рта, со сжатыми кулаками. Будто пьяный работник, приготовляющийся прибить свою жену. Кардинал едва успел встать перед ним и осмелился взять его за руку.

— Великая тайна выигрывать все партии, государь, — сказал он голосом тихим и выразительным, — заключается в том, чтобы видеть игру других, а свою скрывать. Скройте вашу, государь, еще не время показывать ее. Вы ничего не знаете, вы ничего не слышали. Я беру на себя все.

Не ожидая согласия, без которого, впрочем, он мог обойтись, как ему было известно, кардинал, почти потащил короля, обошел угол кровати и явился пред королевой и герцогиней де Шеврез, которые обе удивились этому двойному явлению. Приметив короля, своего супруга, Анна Австрийская вдруг встала и сделала шаг к нему навстречу, между тем как герцогиня встала позади кресла, на котором сидела королева. Физиономия кардинала, искусно принимавшая все выражения, была исполнена почтительной кротости и спокойной любезности. Людовик XIII еще трепетал от гнева, готового разразиться, и от усилий сдержать его. Никогда его мрачное лицо не было так мрачно. Однако он не торопился говорить, и королева, которая ожидала с минуту в почтительной позе, чтобы ее супруг и властелин заговорил, решилась наконец сама прервать молчание.

— Могу узнать, государь, — сказала она, — какому счастливому обстоятельству обязана я вашим посещением? Я не смею надеяться, чтобы вы потрудились побеспокоиться сами принести ответ на смиренную просьбу, с которою я не побоялась обратиться к вам.

— Напротив, именно этот ответ привел меня. Я хотел принести его вам, и если не я сам скажу вам его — вам скажет кардинал, мое присутствие, по крайней мере, придаст ему достаточный вес.

— Ваша воля для меня закон, — ответила несчастная королева, которая, давно привыкнув к любезностям своего супруга, ожидала какого-нибудь нового унижения.

Присутствие кардинала и его кошачья физиономия, улыбавшаяся возле короля, не оставляли ей ни малейшего сомнения на этот счет.

— Если ваше величество находит мое присутствие неуместным, я попрошу позволения уйти, — сказала вдруг своим звучным и небрежным тоном герцогиня де Шеврез, которая, выйдя из-за кресла, сделала королю низкий поклон.

Людовик XIII бросил на смелую герцогиню раздраженный взгляд.

— Нет, герцогиня, — сказал он сухим тоном. — Вы пользуетесь дружбой и доверием королевы, так что не можете оставаться равнодушны ко всему, что касается ее. Останьтесь.

Королева обратилась к кардиналу и сказала ему надменным тоном:

— Говорите, если так угодно королю. Я вас слушаю.

— Ваше величество, — сказал кардинал с самым любезным видом, — его величество знает, что я имею несчастье казаться вашему величеству врагом и что это наполняет мою душу горем, и захотел сегодня поручить мне передать его волю, в надежде, что эта воля будет вам приятна и вы удостоите уделить вашему верному и преданному слуге частичку вашего удовольствия.

— Что вы говорите, кардинал? — с удивлением спросил Людовик XIII.

— То, что вы, ваше величество, поручили мне сказать, — смело ответил Ришелье. — Признаюсь, я сделал по просьбе вашего величества, — продолжал кардинал, опять обращаясь к королеве, — несколько робких возражений, основанных на соображениях этикета, но король приказал мне молчать, и я был рад ему повиноваться, когда узнал, чего не знал прежде, что эта просьба была сделана моей государыней и что дело идет о том, чтобы исполнить ее желание.

Бедной Анне Австрийской приходилось так редко видеть, чтобы ее желание исполнил король, она с таким трудом решилась сделать эту просьбу, и не прежде, как после убедительных просьб герцогини де Шеврез, она так была уверена заранее в отказе, что, слушая кардинала, она спрашивала себя, не игрушка ли она обманчивой мечты. Ей показалось, что она или дурно слышала, или дурно поняла, и ее первые слова передали эту мысль.

— Вы видите, государь, — сказала она королю, — что, сама зная, как смела моя просьба, и ожидая отказа, я не занялась моим туалетом.

— Ваше величество ошибается, — сказала герцогиня де Шеврез, — король позволяет.

— Вы позволяете, государь? — спросила королева.

— Я, кажется, сказал это вашему величеству, — отвечал кардинал.

— Ах, государь, как вы добры! — вскричала Анна Австрийская, которая, не привыкнув к такой внимательности со стороны короля, сочла своей обязанностью поблагодарить его с тем большим излиянием. Это излияние, показавшееся ревнивому Людовику XIII следствием пылкого желания королевы поскорее встретиться с красавцем Букингемом, чуть было не заставило его разразиться гневом. Но, сдерживаемый взглядом Ришелье, который не спускал с него глаз, он удовольствовался тем, что неучтиво повернулся спиной к своей молодой жене, сказав ей высокомерным тоном:

— Благодарите кардинала. Он делает все что хочет.

Он вышел, не оборачиваясь и сделав Ришелье знак, который приказывал ему следовать за ним.

— Надеюсь, кардинал, — сказал он, как только они вышли в коридор и никто не мог их слышать, — что теперь вы отдадите мне отчет в вашем поведении.

— Охотно, государь, — ответил кардинал.

— Вы заставили меня отвергнуть просьбу королевы, выставив причины самые сильные, какие только могли подействовать на мой ум, а как только мы очутились в ее присутствии, вы заговорили совсем другое и от моего имени дали дозволение, которое я не должен был давать ни за что на свете.

— Государь, — сказал Ришелье, — то, что вы слышали, так же как и я, за портьерой королевы, изменило все мои планы. Мы знаем не все, а прежде чем действовать, нам надо узнать все. Оставим этого Букингема любоваться, сколько он хочет, в публике ее величеством. В публике у нас будут глаза и уши, чтобы все видеть и слышать, не изменив должному уважению, которое мы должны оказывать английскому посланнику. В публике, пока он остается посланником великого короля, особа его священна. Но если по неосторожности он сложит с себя свое официальное звание и сделается обыкновенным волокитой, тогда он перестанет быть герцогом, первым министром и посланником короля Карла I.

— Я понимаю вас, кардинал, — глухо сказал король.

Кардинал бесстрастно поклонился.

— Но эта женщина, кардинал, — продолжал Людовик XIII после минутного молчания, — эта женщина, которая употребляет свое пагубное влияние на королеву и старается свести ее с этим дерзким англичанином, вы это слышали сейчас?

— Герцогиня де Шеврез? Да, государь, слышал.

— Ну?

— Ну, государь, эта женщина очень искусная, очень остроумная и очень ловкая.

— И это все, что вы мне скажете?

— Нет, не все. Я намерен, государь, когда-нибудь дать подписать вашему величеству приказ об изгнании герцогини.

— Дайте, кардинал, моя подпись не заставит себя ждать.

— Теперь еще слишком рано. Герцогиня де Шеврез жена вашего посланника у короля Карла I, который сделается вашим зятем; герцог де Шеврез будет венчаться вместо него с принцессой Генриэттой Французской, вашей сестрой. Пусть совершится брак, государь, прежде чем мы займемся герцогиней. Я вспомню, когда наступит пора, что у нее есть имение в Турени и что ей нужно пожить в Туре.

— Полагаюсь на вас, кардинал.

— И хорошо делаете, государь, потому что, с гордостью могу сказать, у вашего величества нет более верного слуги.

Между тем, пока два знаменитых сообщника удалялись, королева и герцогиня де Шеврез остались поражены изумлением от последних слов и от ухода короля и кардинала.

— Ну, Мария, что вы думаете? — сказала Анна Австрийская, как только осталась одна со своей фавориткой.

Королева любила называть герцогиню де Шеврез Марией в минуту задушевной короткости. Иногда она говорила ей «ты», иногда нет, смотря по расположению своего духа.

— Я думаю, ваше величество, — весело ответила герцогиня, — что вам нельзя терять ни минуты, а надо призвать горничных и одеваться. Хотите, я их позову?

— Нет еще, герцогиня. Дайте мне оправиться от волнения, в которое вы меня привели и которого присутствие короля не уменьшило. О чем мы говорили, герцогиня?

— О герцоге Букингеме, ваше величество, — ответила герцогиня де Шеврез с тонкой улыбкой.

— Это правда, — сказала королева. — Боже! Если его величество слышал нас!

— Если бы король нас слышал, он не дал бы вам позволения видеть герцога сегодня, он неумолимо отказал бы вам.

Как видно, герцогиня ошибалась. Лукавство кардинала превзошло ее хитрость.

— Это правда, — сказала Анна, подумав. — Ах, Мария! — прибавила она тоном упрека. — Для чего вы так часто говорите мне об этом человеке, для чего вы описываете мне его таким красивым, таким обольстительным, таким великолепным? Зачем вы внушили мне желание видеть его скорее, чем требуют приличия двора, как будто заранее, и не зная его, я должна принимать в нем участие? Герцогиня, мысли, внушенные вами мне, мысли дурные, не согласующиеся с моими супружескими обязанностями, и я сержусь на вас за то, что вы внушили их мне.

Анна Австрийская говорила это искренно. Ее инстинкты честности и целомудрия, ее гордость как женщины и испанки возмущались против вредного влияния герцогини. Но герцогиня была слишком опытна в любви для того, чтобы не оценить как следует последние упреки полупобежденной совести, вес которой, как она знала сама по себе, должен быть очень легок на весах в решительный день битвы. Она не пугалась порывов внезапного гнева, которые время от времени одушевляли Анну Австрийскую против нее. Она была уверена, что будет прощена вполне, когда королева вкусит наконец счастливую любовь, которой до сих пор она не знала и которую решилась наконец узнать.

Много было рассуждений о вопросе, что заставило герцогиню де Шеврез бросить Анну Австрийскую в объятия Букингема, потом герцога де Монморанси и, наконец, графа де Морэ, единственного незаконного сына Генриха IV, который походил на своего отца. Разрешение этого вопроса, однако, не представляет больших затруднений. Герцогиня, очевидно, действовала под влиянием двух совершенно различных чувств: дружбы к Анне Австрийской и ненависти к Ришелье. Было доказано, что она искренно любила королеву и так же искренно ненавидела кардинала. Она родилась для любви, которой приносила беспрестанные жертвы. Понятно, как женщина, видевшая в любви счастье и цель жизни, она должна была огорчаться и сожалеть о молодой и пылкой королеве, которую любила и которая была лишена этого счастья. К этой причине присоединялась другая, не менее могущественная. Зная планы Ришелье относительно королевы, она хотела не только разрушить их, но и найти ему счастливого соперника. Приезд в Париж герцога Букингема доставил ей этого соперника. Она знала герцога и даже была недолго его любовницей во время поездки в Лондон к герцогу де Шеврезу, своему мужу, который занимал там место посланника. Она знала, что герцог молод, красив, волокита, предприимчив, как человек, никогда не нападавший на непреклонных, то есть что он соединял все качества, какие самая разборчивая женщина может пожелать для своего любовника. Она выбрала его и поклялась, что он понравится королеве.

Впоследствии, когда Ришелье, взбесившись, что его обманули, окружил Анну Австрийскую невидимой армией шпионов и врагов, которым поручено было не допускать ни одного мужчину приблизиться к королеве, когда, опьянев от ревности и ненависти, он дал себе клятву, что никто не добьется никогда того, чего не мог добиться он, герцогиня де Шеврез приняла борьбу и обнаружила столько же гениальности, интриг, хитрости и энергии, как и сам кардинал, в борьбе, в которой он должен был остаться побежденным три раза.

Как только герцогиня узнала — а она узнала первая, — что приедет герцог Букингем, она, не теряя ни минуты, начала атаковать сердце и ум Анны Австрийской. Как ни тверды были правила королевы, как ни сильно чувства долга, хитрой герцогине было не трудно зародить желание в сердце женщины, молодой и пылкой, которая, будучи замужем уже десять лет и оставаясь одинокой, сжигала свои силы на своем собственном огне. Бедная Анна Австрийская, проклиная свою слабость, позволила, однако, сделать от своего имени шаг, на который она не решилась бы ни за что на свете неделю назад, то есть просить у короля позволения присутствовать при приеме Букингема. Но в ту минуту, когда она получила позволение, которого почти не ожидала, упреки совести одержали верх в этой нежной и несчастной душе, которая еще не привыкла к злу. Блестящие слезы выступили на глазах Анны Австрийской.

— Послушайте, герцогиня, я сожалею теперь, зачем обратилась к королю с этой просьбой, и еще более сожалею о том, что он согласился на нее. Мне почти хочется послать ему сказать, что я нездорова и не могу быть на этом несчастном приеме.

— Его величество обвинит вас в капризах, а кардинал будет торжествовать, — объяснила герцогиня.

— Но, отправляясь на этот прием, я обманываю короля и делаю проступок! — вскричала королева с отчаянием.

Герцогиня, растроганная при виде этой истинной горести, встала на колени возле Анны Австрийской и, положив свою хорошенькую белокурую головку на колени королевы, сказала:

— Всемилостивейшая государыня, успокойтесь, умоляю вас. Для чего вы обвиняете себя в преступлениях, которых не существует? Разве для такой великой королевы, как вы, присутствовать на официальном приеме герцога Букингема преступление, или для того, чтобы вы не были виновны, посланник этот должен быть безобразен, стар и неприятен?

— Сумасшедшая! — сказала Анна Австрийская, невольно улыбаясь сквозь слезы.

— Сумасшедшая! Извините, ваше величество, но я никогда не говорила с большим здравым смыслом. Что дурного в том, что вы будете принимать на публике дань благородного вельможи? А если вы отдадите справедливость его достоинствам, то этот проступок — если это может назваться проступком — не будет ли совершен всеми, которые его увидят, потому что достоинства герцога Букингема похожи на солнце: они бросаются в глаза всем. Ваше величество позволите мне позвать ваших горничных?

— Вы делаете из меня что хотите, Мария, — слабо ответила Анна Австрийская, побежденная скорее тайными желаниями своего сердца, чем убеждениями своей фаворитки.

Герцогиня де Шеврез тотчас впустила горничных, которые занялись ее туалетом. Менее чем через час Анна Австрийская, окруженная своими статс-дамами, входила с трепещущим сердцем в луврскую залу, где ожидали герцога Букингема.

XIV

Пасро становится приятелем кардинала, который дает ему в распоряжение капитана своих гвардейцев и приглашает почтить своим присутствием праздник, который собирается дать королеве и королю


Во время приема первого английского министра, впрочем очень короткого, не случилось ничего особенного. Королева держала себя прекрасно. Мрачный взгляд Людовика XIII и зоркие глаза кардинала не могли приметить на прекрасном лице Анны Австрийской ничего такого, что могло бы подать повод к самой строгой критике.

Людовик XIII — все мужья таковы, особенно мужья такого сорта, — Людовик XIII был на минуту обманут этим спокойствием. Он счел королеву невинною во всех благосклонных мыслях к англичанину и обратил весь свой гнев на герцогиню де Шеврез. Кардинал, отвергнутый любовник и не так легко вдавшийся в обман, как муж, вовсе не был обманут маской достоинства, под которой Анна Австрийская могла скрывать свое волнение. Находясь в сомнении, существовало или не существовало это волнение, он упорно остался при своих ревнивых подозрениях.

Как только герцога проводили из Лувра с почестями, подобавшими представителю великого государя, Ришелье, простившись с королем, поспешил вернуться к своей карете и поехал в Люксембург.

Не желая еще признаться себе в этом, он, однако, начинал думать, что был обманут герцогиней и королевой. После того знаменитого вечера, когда он выказал свое искусство в танцах пред ее величеством, в надежде, по уверению герцогини де Шеврез, заслужить наконец ее расположение, после пылкого объяснения, каллиграфического произведения прокурорского клерка Пасро, он не пропускал ни одного движения, ни одного взгляда, ни одной улыбки королевы, не взвесив их значения и отыскивая в них таинственное поощрение своим тайным планам. Но, несмотря на все доброе желание, он не нашел ничего утешительного в обращении королевы, а, напротив, приметил, что никогда не была она так надменна и презрительна.

Герцогиня, к которой он несколько раз старался приблизиться, чтобы добиться от нее какого-нибудь объяснения неприязненного обращения Анны Австрийской, каждый раз ускользала от него с ловкостью, свойственной ей одной, не говоря ни слова в объяснение. Но инстинкт объяснил ему все яснее слов герцогини. Этот инстинкт показал ему в Букингеме первый камень преткновения всем его любовным и политическим планам относительно королевы. То, что он слышал за королевской порть ерой, оправдывало этот тайный инстинкт. Герцогиня де Шеврез, расхваливая Анне Австрийской достоинства герцога Букингема, не доказывала ли, что вредила ему, вместо того чтобы помогать?

Так как он знал, какое влияние имеет она на ум своей госпожи, то это убеждение было для него достаточно для того, чтобы почувствовать недоверие к своим планам. Он, конечно, имел очень верный способ ослабить, если не совсем уничтожить, это влияние, то есть удалить герцогиню, изгнав ее или в Турень, или в другое место. Но к средству этому следовало прибегнуть только в крайности, потому что это значило бы объявить королеве открытую войну. Кардинал думал, что еще не настала минута действовать таким образом. Притом, прежде чем отказаться от своих намерений и считать их уничтоженными, ему оставалось сделать последнее испытание.

Возможно, что новая холодность королевы была только результатом намерения отклонить всякое недоброжелательное наблюдение; очень может быть, что королева, окруженная тысячей глаз аргуса, ждала только благоприятного случая освободиться от своих шпионов и выразить ему чувства, которые он внушил ей. Праздник, который он давал, должен был послужить для нее этим случаем. Среди этого праздника, которым он будет управлять по своей воле, он мог найти способ удалить от Анны Австрийской всех, если только она поможет ему в этом, и получить от нее, если она захочет дать, обязательство, которое свяжет их друг с другом. Но что ни случилось бы, а мнение кардинала о герцогине де Шеврез уже было решено. Для него эта женщина отныне была врагом. А враг, мужского или женского рода, был в глазах Ришелье существом, которое он должен был раздавить рано или поздно.

Первое лицо, которое кардинал увидел, когда вошел в свой кабинет, была пьяная рожа аббата де Боаробера. Аббат во всякое время имел право входить к его преосвященству и пользовался этим правом. По своему обыкновению, аббат де Боаробер был пьян, но также, по своему обыкновению, этот толстый Силен, который разом опорожнил бы целую бочку, был пьян только для себя. Однако или он пил в этот вечер более обыкновенного, или позднее время играло в этом какую-нибудь роль, только аббат заснул на том кресле, в которое он уселся. Шум, который произвел кардинал, входя, вдруг разбудил его.

— Клянусь святой обедней, — сказал он, протирая себе глаза своей толстой рукой, — ваше преосвященство явились кстати. Я, кажется, заснул, ожидая вас.

Он посмотрел на часы, украшавшие камин.

— Клянусь рогами черта! — сказал он. — Я спал долее, чем думал. Только бы негодяю, ожидающему меня в моей комнате, пришла такая же хорошая мысль.

— О чем идет дело? О ком говорите вы, аббат? — спросил Ришелье.

— О человеке известном вам.

— Кто это?

— Мой протеже, Пасро, клерк Гриппона…

— Тот, который помог мне несколько дней тому назад написать то, чего я не хотел писать сам?

— Он самый.

— Ну, если он вас ждет, как вы говорите, в вашей комнате, что вы делаете здесь, в моем кабинете? Зачем вы спите в кресле вместо того, чтобы быть вместе с ним?

— Я жду ваше преосвященство так, как Пасро ждет меня.

— Объяснитесь, аббат.

— Ваше преосвященство помнит, что я приходил сегодня до обеда просить у вас приказ взять полицейского сержанта и четырех гвардейцев арестовать одного бродягу, который, презирая закон, убил несколько дней тому назад на дуэли троих поборников Лафейма.

— Очень хорошо, — сказал Ришелье, который, отдавая этот приказ, не приписал ему большой важности.

— Очень хорошо, да; но вашему преосвященству надо знать, что этот молодчик не дал себя арестовать, а отправил на тот свет всех четырех гвардейцев, за исключением одного сержанта. Сержант отделался царапиной на лбу.

Кошачьи глаза Ришелье сверкнули под нахмуренными бровями. Этот человек, самый великий человек своей эпохи, несмотря на свои слабости, посвятивший всю жизнь поддержанию одного принципа — совершенному уважению власти, который для подкрепления этого принципа отрубил столько знатных голов, вдруг почувствовал бешеный гнев, узнав, что этот принцип был открыто презрен. Конечно, ему было все равно, убиты или ранены его четыре гвардейца, но выше этих людей он ставил великую идею, которую хотел заставить торжествовать во что бы то ни стало.

— И негодяй убежал, говорите вы, аббат? — вскричал он.

— Да.

— Но его знают, по крайней мере?

— Его имя известно.

— Кто же он?

— Барон де Поанти.

Ришелье подумал с минуту.

— Я не знаю никого под этим именем, — сказал он. — Но все равно, кто бы он ни был, он кончит свою жизнь в Шатлэ или на Гревской площади.

— Если его найдут и если его возьмут, — сказал Боаробер смеясь.

Кардинал пристально на него посмотрел. Сомнение, выраженное аббатом, показалось ему ужасно.

— Если его найдут, — повторил он, — если его возьмут. Чрез двадцать четыре часа он будет в руках парижского профоса, и его возьмет сам де Кавоа.

Де Кавоа был капитан гвардейцев его преосвященства.

— Профос великий человек, — сказал аббат, — де Кавоа герой, хотя он едва умеет отличить аржантельское вино от туренского, но не прогневайтесь, ваше преосвященство, а ни тот, ни другой не захватят его, если вы не удостоите сами лично заняться им.

— Я!

— Потому что для того, чтобы его взять, надо иметь некоторые сведения, которых не получит ни профос, ни Кавоа.

— Аббат, — строго сказал Ришелье, — вы говорите сегодня вечером притчами, а вы знаете, я люблю, чтобы объяснялись ясно. Что вы хотели сказать? Объясните в двух словах.

— Вот в двух словах. Тот молодой негодяй, которого я представил вашему преосвященству и писарские способности которого вы могли оценить, этот Пасро явился ко мне вдруг в ту минуту, когда я собирался ложиться спать. Он непременно хочет говорить с вашим преосвященством, уверяя, что имеет сообщить вам нечто очень важное.

— Я не хочу говорить с ним, — сказал Ришелье.

— Я ему это говорил.

— Он не знает, что имел дело со мною, когда я диктовал ему это письмо, и до той минуты, которую я назначу сам, если это окажется необходимым, я не хочу, чтобы он это знал.

— Я сам так думал.

— Надо было заставить его говорить, аббат.

— Я старался, но негодяй зажал мне рот при первом слове, сказав мне, что я пьян; такой бесстыдной лжи никогда еще не было говорено. Я мог только от него добиться, что барону де Поанти, его сопернику в любви к дочери вальдеграсского садовника, помогал в его мятеже против полицейского сержанта переодетый человек, который убежал вместе с ним и который, как кажется, имеет сношения с герцогиней де Шеврез.

Кардинал навострил уши, услышав это имя.

— Вы сказали «герцогиней де Шеврез», аббат? — спросил он с заметным интересом.

— Я повторяю то, что мне удалось выведать от этого негодяя.

Ришелье раза три прошелся по кабинету.

— Послушайте, аббат, — сказал он, остановившись пред Боаробером, — вы знаете этого молодого человека, этого Пасро? Что это за человек? Он действительно дурак или плут?

Боаробер казался очевидно смущен.

— Гм! Сказать по правде, — прибавил он после минутного размышления, — я думаю, что он скорее плутоват, чем глуп. Пошлая физиономия, полученная им от природы, помогает его притворству. Я не стану удивляться, если в коротком свидании с вашим преосвященством он угадал, с кем имел дело, притворяясь, будто этого не знает.

— Стало быть, я был им одурачен, — откровенно признался Ришелье.

— Возможно ли! — вскричал Боаробер с изумлением ловкого придворного.

— Именно, аббат. Я принял вашего протеже за дурака. По вашим словам я вижу, что ошибся, и он не потерял, а выиграл в моем уважении. Для того чтобы обмануть меня, Ришелье, он должен быть очень хитер. Я это предпочитаю. Дурак может по глупости изменить тайне, которую он обязан сохранять, а плут сохраняет ее из опасения погубить себя. Если б ваш Пасро был дурак, как ни хотелось бы мне узнать, что он хочет сказать мне о герцогине де Шеврез, я не захотел бы его видеть и велел бы его выгнать; но так как это хитрый негодяй, то пришлите его сюда, аббат. Когда он увидит меня в лицо, я не стану бояться ни измены, ни слабости. Ступайте.

— Прекрасно, монсеньор, прекрасно! — вскричал де Боаробер, хлопая в ладоши в знак восторга. — Я бы никогда этого не придумал.

— Вы пьете слишком много, де Боаробер, и поэтому у вас голова не может быть крепка, — дружелюбно сказал Ришелье. — Приведите ко мне этого Пасро и не скрывайте от него, что он увидит кардинала.

Через несколько минут де Боаробер вошел с Пасро в кабинет Ришелье. Вся наружность прокурорского клерка носила на себе следы бега сквозь разные препятствия, где он не заботился о царапинах. Будто браконьер сделал три мили в лесу. Его полукафтанье и панталоны были разорваны, а башмаки и чулки покрыты грязью и снегом. Лоб его еще был весь в поту, хотя в то время, которое он ждал в комнате аббата, он имел время и обсохнуть, и отдохнуть.

Ришелье, стоя пред камином и величественно драпируясь в свою красную рясу, устремил на Пасро, как только тот вошел в кабинет, взгляд, который как будто хотел изведать все тайные изгибы его души. Ришелье в эту минуту хотел сделать опыт. Из результата этого опыта должно было выйти окончательное его суждение о клерке. Как Пасро будет себя держать пред ним? Узнает ли он открыто в нем аббата скромной наружности, который в комнате де Боаробера диктовал ему письмо, подписанное Ришелье? Или он, узнав его, притворится, будто не узнает?

Когда Пасро появился, он как будто заранее прочел в душе кардинала. На пороге двери он остановился и, не смея поднять глаз, как будто боялся быть ослеплен могущественным светилом, сделал поклон и низкий, и смущенный. Потом, неловко вертя шляпу в руках, он почтительно ждал вопросов великого человека. Вопросительный взгляд и суровая поза кардинала, очевидно, были потеряны понапрасну. Пасро, упорно потупив глаза, не мог приметить ни того, ни другого. Ришелье немедленно переменил тактику.

— Подойдите, друг мой, — сказал он тем внушительным тоном, который заимствовал от своих первых духовных должностей и который он употреблял еще охотно, когда считал за нужное прятать свои когти.

Прокурорский клерк сделал робкий шаг вперед и снова остановился; но он все еще не поднимал глаз на того, кто с ним говорил.

— Вы хотели меня видеть? — продолжал кардинал.

— Да, монсеньор, — прошептал Пасро.

— Я здесь. Что вы имеете мне сказать? Но прежде всего скажите мне, как вас зовут.

— Нарцис-Дезирэ Пасро к вашим услугам. Я сын квартального надзирателя Пасро на улице Прувер и служу клерком у прокурора Гриппона.

— Вы имеете сообщить мне что-то важное?

— Ваше преосвященство, один вы можете судить, насколько это важно, — ответил Пасро, — но, если я ошибся, вы простите мне мое намерение.

— Ну, друг мой, говорите. О чем идет дело?

Пасро колебался или, лучше сказать, сделал вид, будто колеблется, потому что негодяй действовал так осторожно, что, наверно, он заранее начертал себе план своих поступков.

— В том, что я должен рассказать вашему преосвященству, — начал он, — будет речь и о моих делах, а дела такого бедного человека, как я, не могут вас интересовать.

— Кто хочет достигнуть цели, тот не должен пренебрегать средствами, — возразил Ришелье с очаровательной благосклонностью, — расскажите мне о ваших делах, друг мой, так как они поведут к моим.

Прокурорский клерк прокашлялся раза три, потом, вдруг как бы собравшись с мужеством, принялся рассказывать, как он должен был жениться на Денизе и, ревнуя к ней, приметил у стены вальдеграсского сада молодого человека, приехавшего из провинции, по имени барон де Поанти, который убил на дуэли трех приятелей Лафейма; как аббат де Боаробер, интересовавшийся его браком, предложил освободить его от этого беспокойного соперника, приказав его арестовать, как виновного в убийстве на дуэли, запрещенной указом его величества; как, последовав за полицейским сержантом и гвардейцами, посланными арестовать его в самом доме Денизы, где аббат де Боаробер оставил его, он приметил барона на площади, совещавшегося с высоким нищим с белой бородой, который вовсе не был стар и дряхл, как казался, судя по тому, как он вытащил из своего дырявого плаща огромную шпагу, а особенно по тому, как он управлял этой шпагой, сражаясь с гвардейцами, посланными арестовать его товарища.

До этого места в рассказе Пасро Ришелье слушал с величайшим вниманием по наружности, но, в сущности, с самым полным равнодушием. Кардинал понимал или, лучше сказать, угадывал, что этот человек должен сообщить ему какую-нибудь важную тайну, и, не предвидя еще, в чем будет состоять эта тайна и в какую минуту появится она в болтовне рассказчика, он терпеливо ждал, подстерегая и слухом и умом первое слово, первое обстоятельство, которое покажется ему заслуживающим внимания. Боаробер с самого прихода Пасро опять растянулся в кресле и спокойно предался прерванному сну. Когда Пасро упомянул о высоком нищем, который, несмотря на лета и дряхлую наружность, так удачно нашел под своим плащом шпагу и так хорошо умел с нею управляться, Ришелье понял, что интерес рассказа начинается для него. Но, чтобы интерес этот не рассеялся между любовным бредом прокурорского клерка, он сам взялся управлять рассказом, который с тех пор принял вид допроса. Когда Пасро, переведя дух, приготовлялся продолжать рассказ, кардинал сделал ему знак рукою продолжать и сказал:

— Оставим на минуту нищего в стороне; мы сейчас к нему воротимся. Будем говорить о бароне де Поанти, вашем сопернике, кажется, друг мой? Сколько дней видели вы его в Валь де Грасе?

Пасро сосчитал в уме.

— Ровно десять дней, — ответил он.

— Он не пропустил ни одного дня?

— Ни одного, за это я поручусь моей головой.

— В котором часу он приходил туда?

— В четыре.

— А уходил?

— При наступлении ночи.

— Хорошо. Что же он делал в это время?

— Он ходил взад и вперед, смотрел направо и налево, вперед и назад, как человек, который ждет.

— И вы знаете наверно, что его зовут барон де Поанти?

— Я слышал, как он сам называл себя. Он прибавил, что он в Париже только несколько дней.

— Это показывает, что по приезде в Париж он тотчас начал свои прогулки в Валь де Грасе. Еще что?

— Что он прямо приехал из Гренобля.

— Вы точно это слышали?

— Точно.

— Хорошо. Воротимся к вашему рассказу. Что делали этот барон де Поанти и тот человек, которого вы предполагаете переодетым нищим, когда вы их приметили?

— Они говорили как люди знакомые.

— Вы не слышали их разговора?

— Не слышал. Они были слишком далеко и притом, кажется, говорили шепотом.

— Далее!

— Увидев полицейского сержанта и гвардейцев, они побежали; но это было притворство, потому что вместо того, чтобы дать себя арестовать, они вдруг обернулись и бросились на гвардейцев со шпагами. Менее чем за одну минуту все было кончено: четыре гвардейца и сержант очутились на земле. Барон де Поанти не получил ни одной царапины, но нищий был ранен в правую руку, потому что потом держал шпагу в левой руке.

— А! — сказал Ришелье. — Нищий был ранен в правую руку? Очень хорошо.

— Да, — отвечал Пасро, — и поэтому его можно будет узнать.

— Далее? — сказал Ришелье.

— Когда я увидел, что они направляются к дому Денизы, я понял, что они хотят убежать через сад, и, так как не мог сделать ничего лучше, я захотел, по крайней мере, напасть на их следы и узнать, куда они убегут.

— Недурно, — сказал кардинал с довольным видом.

Пасро раздулся как павлин, приготовляющийся распустить хвост.

— Я обошел стены сада и, так как надеялся, поспел вовремя, чтобы увидеть их выходящими из ворот монастыря. Они дошли до берега и отправились по направлению к Иври. Чтобы не терять их из вида, я переехал реку, и, идя по другому берегу в одном направлении с ними, я мог приметить все их движения. Нищий вынул из кармана вещь, которую передал своему товарищу.

— Какая это была вещь? Вы ее видели?

— Мешок с деньгами. У меня хорошие глаза. Я видел.

— Далее?

— Они переехали реку в рыбачьей лодке, и, прежде чем пристали к берегу, нищий отдал еще вещь барону де Поанти. И эту я также видел. Это был ключ.

— Ключ?

— Большой ключ от большого замка, как бы от двери дома.

— Может быть, придется найти замок, который отпирает этот ключ, — сказал Ришелье. — Продолжайте, друг мой.

— Выйдя на берег, они сделали вид, будто не знают друг друга. Нищий прошел вперед на тридцать шагов, а барон де Поанти пошел позади. Ночь почти настала. Я следовал за ними по шуму их шагов, перелезая через стены, но не терял их из вида. Я разорвал себе платье, расцарапал кожу, но не обращал на это внимания. На Гревской площади нищий, за которым его товарищ все следовал как тень, вдруг вошел в небольшие улицы этого квартала и начал вертеться в разные стороны, как будто хотел заставить потерять свои следы. Но я их не потерял.

— Очень хорошо, — сказал Ришелье, снова оставшись доволен.

— Чрез полчаса разных поворотов они дошли наконец до улицы Сент-Онорэ. Пред Лувром была большая толпа. Там ожидали выезда английского посланника, которого принимал король. Я находился в двадцати шагах от двух человек, за которыми следил так давно. Вдруг нищий бросился в толпу. Я потерял его из вида. Я взглянул на барона де Поанти, но он также исчез.

— Вы их потеряли? — спросил обманутый в ожидании кардинал.

— Потерял, — ответил Пасро с холодным бешенством. — Но выслушайте мена до конца, и вы увидите, что я потерял не все.

— Говорите же.

— Толкаясь в толпе не знаю сколько времени, — продолжал Пасро, — я очутился в той стороне, откуда пришел, то есть на улице Сент-Онорэ. Все люди, окружавшие меня, следовали за свитой посланника, выехавшего из Лувра, до отеля, в котором он остановился. Когда карета въехала в ворота, толпа разошлась. Я увидел тогда, что нахожусь на улице Сен-Томас, напротив отеля Шеврез.

Кардинал превратился в слух.

— Я хотел уйти, когда, обернувшись, увидел в двух шагах от себя нищего, которого потерял пред Лувром. Он вкладывал ключ в замок маленькой двери. Дверь отворилась, он вошел и исчез.

— Какому дому принадлежала эта дверь? — с жадным любопытством спросил кардинал.

— Отелю Шеврез. Это первая дверь в стене, со стороны Лувра; должно быть, дверь черной лестницы, потому что снаружи нет молотка.

Ришелье узнал дверь, в которую его самого ввели к герцогине в тот вечер, когда начинается этот рассказ. Дверь эта прямо вела в комнаты герцогини де Шеврез. Стало быть, человек, переодетый нищим и имевший ключ от этой двери, мог быть только коротким знакомым герцогини. Но у герцогини было очень много коротких знакомых. Который же был это? Ришелье подумал с минуту, потом, приподняв опущенную голову, спросил клерка:

— Во все время, когда эти люди шли до Лувра, не приметили ли вы, что они разменялись каким-нибудь знаком?

— Не приметил, — ответил Пасро.

— Они не говорили между собой?

— Нет.

— И вы уверены, что в отель Шеврез вошел только один?

— Совершенно уверен. Высокий нищий вкладывал ключ в замок, когда я его приметил, а барона с ним не было.

Кардинал молчал несколько секунд.

— Итак, — продолжал он, возвращаясь снова к предмету, по-видимому имевшему в глазах его чрезвычайную важность, — итак, друг мой, во все время, которое вы следовали за ними, ничего в их движениях и в их жестах не возбудило вашего внимания?

Пасро опять подумал и повторил:

— Нет.

— Припомните хорошенько, — настаивал Ришелье.

Пасро отрицательно покачал своей толстой головой. Ришелье сделал знак, выражавший сожаление. Очевидно, он искал нить, которая могла бы руководить его сквозь лабиринт идей, а нити этой не оказалось там, где он надеялся ее найти. Но почти тотчас клерк вскрикнул от радости.

— Что такое? — спросил Ришелье.

— Вспомнил! Вспомнил! — вскричал Пасро.

— А!

— Да, на одной улице человек, вошедший в отель Шеврез, уронил носовой платок, а Поанти, который шел сзади, поднял его.

— А! А! — сказал Ришелье. — И вы помните, на какой улице было это?

— На улице Этюв, — ответил Пасро, подумав несколько секунд.

— Прекрасно! Ну, мой милый, — продолжал Ришелье, — этот носовой платок, оброненный и поднятый, был не что иное, как знак, условленный заранее между этими двумя людьми. Один, тот, который вошел в отель Шеврез, вел другого, который, приехав недавно, заблудился бы один на парижских улицах. Он отдал ему ключ и должен был показать замок. Платок этот был обронен не нечаянно; он упал напротив двери, которую отворяет этот ключ.

Пасро ударил себя в лоб с бешеным гневом. Слова кардинала, которые он выслушал с безграничным восторгом, вдруг объяснили ему все.

— Какой я дурак! — сказал он.

— Нет, друг мой, — бесстрастно возразил Ришелье, — вы не дурак, вы только молоды, и этот недостаток исчезнет по мере того, как вы будете становиться старше. Вы сегодня доказали ваш ум и качество еще более редкое — настойчивость. И от вас зависит, чтобы я поставил вам это в большую заслугу.

— Я готов. Что я должен сделать?

— Продолжать или, лучше сказать, дополнить то, что начали.

— Я только этого и желаю.

— То есть найти тот дом, от которого ключ был отдан барону де Поанти.

— Как же это сделать?

— Искать.

Клерк почесал себе лоб.

— Это может быть не совсем невозможно, — сказал он, — улица Этюв не очень длинна. Воротившись туда днем и припомнив шаг за шагом, на каком расстоянии находился я от угла улицы, когда барон наклонился и поднял носовой платок, может быть, я и успею.

— Это ваше дело. Найдите дом, где должен скрываться барон, и я дам вам двести пистолей.

— Я даром найду, — отвечал Пасро, из глаз которого сверкнула мрачная молния, — когда я говорю «даром», — продолжал он, — я лгу, но я найду его с радостью, не имея надежды на другую награду, кроме той, чтобы был повешен человек, лишивший меня любви Денизы.

— От вас зависит доставить себе это удовольствие и присоединить к нему две тысячи ливров. Ищите и найдите, а когда найдете, придите мне сказать.

— Вам?

— Мне, если я в этот день буду расположен вас принять, а если не можете видеть меня, спросите де Кавоа, капитана моих гвардейцев. Ему будут отданы приказания на этот счет.

— Благодарю.

— Воротимся теперь к человеку, который сегодня вечером вошел в отель Шеврез. Почему вы думаете, что его нищенское платье было переодеваньем и что он не настоящий нищий?

— О! Это видно, — отвечал Пасро.

— Вы узнаете его, если встретите в его настоящем костюме?

— Я думаю.

— Почему вы это думаете?

Пасро позволил себе улыбнуться.

— Все равно, в какое платье одет человек, в каждом человеке есть что-то, отличающее его от всех других и, следовательно, изменяющее ему. Тот, чьего лица я видеть не мог, так как оно было закрыто большими полями шляпы и длинной белой бородой, имеет в плечах и в движениях руки что-то такое, по чему я его узнаю теперь с первого взгляда среди тысячи. Весь вопрос состоит в том, чтобы встретить его, а может быть, я не встречусь с ним никогда.

— Я дам вам способ встретиться с ним, — сказал Ришелье. — Завтра здесь, в Люксембурге, будет большой праздник, который король и королева удостоят своим присутствием. На этом празднике соберутся все придворные. Если этот человек, как я предполагаю, знакомый герцогини де Шеврез, он будет там. Завтра придите и спросите аббата де Боаробера. Он введет вас в залы.

Пасро, подумав, какую фигуру представит он среди всей этой знати, не мог не вскрикнуть:

— Я, ваше преосвященство?

Ришелье понял его:

— Боаробер достанет вам все необходимое. Когда вы узнаете того, кого вам поручено искать, пройдите мимо меня и, чтобы привлечь мое внимание, поднесите руку к правому уху, потом встаньте позади него. Остальное касается меня.

— Хорошо, — сказал Пасро, не смевший возражать.

До сих пор Ришелье сохранял тон, принятый им вначале, тон благосклонный, внушительный. Пасро, сначала изумленный, мало-помалу привык к этому тону и наконец нашел, что его преосвященство, который, как говорили, был так страшен и так грозен, самый добрейший и самый сговорчивый из людей. Но когда, произнеся последние слова, он осмелился поднять на кардинала свои хитрые глаза, он невольно задрожал при виде нового выражения на лице кардинала. Его мрачный, холодный взгляд, острый как сталь, был устремлен на него, и жесткая саркастическая улыбка сжала углы его тонких губ под жесткими усами. Кардинал, влача медленно за собою свою длинную красную рясу, подошел к клерку медленными шагами и дотронулся до его плеча кончиком своего протянутого пальца.

— Господин Пасро, — сказал он сухим и ледяным голосом, — с этой минуты вы принадлежите мне и телом и душой; не забывайте этого; не забывайте также, что те, которые мне служат, получают награду выше своих надежд; те, которым придет мысль изменить мне, сами осуждают себя на смерть в ту минуту, когда эта мысль зарождается в их голове.

Прежде чем несчастный клерк, полумертвый от страха, сделал движение, показывавшее, что он опомнился, Ришелье взял со своего бюро колокольчик и позвонил. Явился лакей.

— Позовите де Кавоа, — сказал кардинал лакею.

Через несколько секунд вошел капитан гвардейцев.

— Господин де Кавоа, — сказал ему кардинал, — взгляните на этого молодого человека.

Он указал ему пальцем на Пасро. Капитан, которому это приказание могло показаться странным, не выразил ни малейшего удивления и начал холодно рассматривать Пасро. Будто барышник рассматривал достоинства и недостатки лошади, прежде чем станет ее торговать. Пасро не изменялся в лице, а только дрожал всеми членами. Внимание капитана гвардейцев его преосвященства казалось ему началом чего-то гибельного.

— Уверены ли вы, что узнаете его, Кавоа? — спросил кардинал, когда капитан гвардейцев кончил свой обзор.

— Совершенно уверен, ваше преосвященство, — отвечал де Кавоа.

— Этого достаточно.

Ришелье сделал знак головою и руками, указывая Пасро на дверь.

— Теперь ступайте, — сказал он, — и не забудьте ни одного из моих приказаний.

Пасро сделал движение, чтобы повиноваться и уйти, но мысль, терзавшая его, остановила его. Несмотря на свой страх, он оставался пригвожден на месте.

— Ваше преосвященство, — пролепетал он тоном, исполненным тоски, — могу ли надеяться, что я женюсь на Денизе?

Ришелье, несмотря на все свое самообладание, не мог удержаться от улыбки. Но у него достало сил отвечать серьезно. Притом чувство, обнаруженное этой мыслью клерка, было в глазах его самой сильной связью, которая могла привязать его к нему.

— Как я ни всемогущ, — сказал он, — но я не в силах выдать за вас девушку, которая не захочет за вас выйти; но я могу вам обещать, что если я останусь доволен вашей службой, то вы будете иметь удовольствие видеть собственными глазами, как повесят того, кто отнял ее у вас.

— Это все-таки что-нибудь да значит, — пробормотал Пасро глухим голосом. — Благодарю, ваше преосвященство.

Поклонившись до земли, он вышел из кабинета, пятясь задом.

— Теперь мы остались вдвоем, Кавоа, — сказал Ришелье капитану своих гвардейцев, потому что аббата де Боаробера, храпевшего на кресле, нечего было считать, — может быть, не сегодня-завтра, может быть, через неделю этот человек, которого вы видели сейчас, явится в мой дворец. Если я буду дома и приму его, то я сам скажу вам, что вам надо делать; но если я не приму его, он увидится с вами. Он это знает. Спросите у него, нашел ли он то, чего искал. Если он ответит вам утвердительно, возьмите с собою двадцать гвардейцев и обыщите дом, на который он вам укажет, и арестуйте всех, кого найдете там, начиная с барона де Поанти, которого этот негодяй непременно вам покажет. Вы меня поняли, Кавоа?

— Совершенно, ваше преосвященство, и могу уверить, что ваши приказания будут исполнены буквально.

— Хорошо, теперь пошлите ко мне Дюгрэ.

Де Кавоа поклонился кардиналу и вышел. Через минуту тот, кого спрашивал кардинал, находился перед ним. Дюгрэ был один из секретарей кардинала, которых было четверо и которые должны были поочередно являться на зов его во всякое время дня и ночи. Ришелье между той минутой, когда де Кавоа вышел, а Дюгрэ вошел, сел за свое бюро и на белом листе написал имя барона де Поанти.

— Дюгрэ, — сказал он секретарю, — вот имя человека, который приехал из Дофинэ восемь или десять дней тому назад. Напишите к губернатору этой провинции и потребуйте у него все сведения, какие только можно достать об этом бароне де Поанти.

Секретарь, не отвечая ни слова, поклонился, взял бумагу и вышел. Тогда Ришелье, оставшись один со спящим Боаробером, опрокинул голову назад, взглянул на потолок и пробормотал, размышляя вслух:

— Что заключается во всем этом? Может быть, просто какое-нибудь новое любовное приключение герцогини.

Он с презрением пожал плечами.

— Если только это, пусть ее забавляется. Но очень может быть, что все эти тайны прикрывают интригу, где королева должна играть роль; если так, надо поскорее принять меры. Как бы то ни было, если герцогиня де Шеврез замешана в этом, надо разузнать, потому что эта женщина мой враг и сделает все, чтобы пойти мне наперекор. Но теперь, когда я держу руководительную нить, я разберу все ее секреты один за другим, и горе ей, если она даст наконец возможность одержать над нею верх. Хотя она из фамилии Роганов, я ей покажу, чем может быть Ришелье.

С этими последними словами кардинал, силою своей воли забыв все заботы влюбленного, придвинул себе кучу бумаг, лежавших на бюро, и, сделавшись исключительно государственным человеком, начал рассматривать их с величайшим вниманием. Бумаги эти относились к политике Франции против Испании, с которою собирались начать войну, и уже начинали, может быть, по наущению самого кардинала, обвинять Анну Австрийскую в тайных сношениях с Испанией. Бедную, молодую королеву обвиняли не только в желании изменить мужу, но и в желании изменить Франции.

XV

Поанти входит в дом, где нет ни дверей, ни окон, и капитан Десять, увидев себя во главе нищих, считает себя настолько сильным, что мог бы похитить короля, да еще кардинала в придачу


Пока это происходило в Люксембурге, барон де Поанти, не воображавший, чтобы им так занимались, да еще такие могущественные люди, спокойно вступал в обладание своим новым жилищем на улице Этюв. Это, впрочем, сопровождалось такими странными обстоятельствами, которые заслуживают особенного внимания.

Поанти, тихо отперев дверь с улицы, ту дверь, которую так замысловато указал ему его проводник д’Арвиль и которая, казалось, судя по паутине, покрывавшей ее всю, не отпиралась более пятидесяти лет, Поанти осторожно перешагнул через кучу грязи, возвышавшейся почти фута на три, и вошел, так же осторожно заперев за собою тяжелую дубовую дверь, закованную в железо, как рыцарь первых крестовых походов. Молодой человек, принимая величайшие предосторожности, чтобы не сдвинуть с места кучу грязи, повиновался благоразумию, которое показывало в то же время тонкость его ума. Эта грязь, накопленная пред дверью, должна была защищать ее лучше и надежнее чего бы то ни было против всякого враждебного посещения. Она показывала, что дом, необитаемый уже давно, оставался по-прежнему необитаем; что запертая дверь не отпиралась.

Войдя в дверь, Поанти старался осмотреться, но это было нелегко. Ночь была темная. Снег, который шел несколько дней тому назад, растаял и превратился в черную воду, придававшую земле темный однообразный цвет. Поанти сначала увидел только черноту со всех сторон. Мало-помалу он распознал, что находится на очень обширном дворе. Направо и налево возвышались очень высокие стены, без сомнения, кровли соседних домов. На всей поверхности этих стен, по крайней мере насколько темнота позволяла судить, не было никаких отверстий. Напротив, в глубине двора, находилось низкое здание с крыльцом в несколько ступеней. Молодой человек понял, почему на этом дворе темнота казалась двойной. Двор этот походил на колодец. Свет остановлен был стенами, окружавшими дом со всех сторон.

— Черт побери! — говорил себе Поанти, остановившись посреди двора и жалобно осматриваясь вокруг. — Тот, кто выбрал для меня это жилище, должен был бы предупредить меня. Я взял бы с собой дюжину свечей. Как он хочет, чтобы я в темноте нашел дорогу в доме, где никогда не был, где не живет ни одной живой души и где мною руководят только звезды небесные, которые в эту ночь блистают своим отсутствием?

Несмотря на первое довольно естественное движение досады, барон сделал еще несколько шагов. Таким образом, он дошел до крыльца, которое поддерживало, идя вдоль всего фасада, здание, находившееся в глубине двора. Ступени этого крыльца развалились от ветхости. Но Поанти, хотя глаза не могли быть ему полезны, имел ноги и проворство горца, привыкшего с детства к скалам и пропастям Альпийских гор. Он прошел вдоль всего фасада и узнал без труда по скульптурным украшениям, что это был прежде маленький отель, черезвычайно изящный. Только это было уже давно, и следы остались самые слабые. Все наружные ставни были заперты, но они подчинились общему закону, и время отчасти отворило их. Поанти вернулся к двери, которая показалась ему закрытой, и, отыскав ощупью ручку, старался отворить дверь. От одного прикосновения его руки она отворилась без шума. Очевидно, петли были смазаны недавно. Поанти вошел и старательно запер за собою дверь. Тогда среди сплошной темноты, окружавшей его, он приметил под ногами слабый свет, как будто выходивший из земли. Свет этот, похожий на маяк, руководящий к гавани корабль, близкий к крушению, заставил молодого человека тотчас угадать, что он зажжен для него и исходит из погреба для того, чтобы не привлечь внимания соседей, которые были бы очень удивлены, увидев свет в таком месте, которое, как они знали, было необитаемо. Обвинение товарища в том, что тот не дал ему свечей, распадалось само собой. Теперь, когда у него был верный руководитель, Поанти не мог уже колебаться. Он пошел прямо вперед, увидел в передней на полу отверстие лестницы и проворно спустился вниз. Он не ошибся: свет исходил из погреба. В погребе не было ничего, кроме пыли. В сырых стенах оставались еще толстые, заржавленные гвозди, придерживавшие прежде толстые доски, на которых были расставлены разные сорта вин. Теперь этого не оставалось ничего. В углу валялась солома, давным-давно сгнившая. Но посредине, на камне, стояла лампа, такая большая, что в ней могло поместиться достаточное количество масла на несколько дней, красивой формы и такая новая, что как будто только пять минут назад вышла из рук мастера, делавшего ее. Возле этой лампы лежал лист бумаги. Поанти взял его и, наклонившись к лампе, прочел. Он был написан на наречии дофинэ. Поанти улыбнулся, и сердце забилось у него при воспоминании о родине, так неожиданно доставленном ему лоскутком бумаги, найденным в парижском погребе. Потом он восхитился благоразумием и ловкостью людей, к которым поступил на службу и которых этот смелый и беззаботный молодой человек еще не знал. В бумаге этой, без сомнения, заключалась какая-нибудь важная тайна, и бумагу эту не мог прочесть никто, кроме него. Все было предвидено, даже возможность несчастной случайности. Слова, написанные на наречии дофинэ, могли быть переведены таким образом:


«Придавить тихонько в стене от левого угла четвертый гвоздь второго ряда.

Пройти в отверстие, которое откроется. Оно закроется опять само собой.

Подняться на лестницу. Наверху будут две комнаты; одна для капитана Десять, другая для остальных. В этих комнатах нечего бояться ни шума, ни света.

В глубине той комнаты, которая поменьше, четвертый гвоздь, который налево, ведет в старинный Августинский монастырь. Осмотреть коридоры и выходы, выходящие на улицу Двух Экю. Стало быть, можно входить и через улицу Двух Экю, и улицу Этюв.

Выбирать предпочтительно первый выход, а второй употреблять только в случае решительной необходимости.

Находчивость капитана Десять сделает остальное».


В молодом Поанти не было недостатка в самолюбии, однако, когда он кончил читать, он не мог не прошептать с наивным восторгом:

— Черт побери! Рассчитывают на мою находчивость, это очень лестно, но она никогда не сравнится с находчивостью людей, придумавших все это.

Ему не оставалось более ничего, как исполнить прочтенные им инструкции. Он взял лампу, поднял ее над головой и отыскал указанный ему гвоздь, четвертый во втором ряду с левой стороны от угла. Гвоздь этот ничем не отличался от других. Поанти прижал его пальцем и, хотя знал заранее, что будет, не мог сделать шаг назад, не от страха, а от удивления, при виде, с какою быстротою сделалось отверстие в стене. Свет от лампы осветил витую лестницу. Поанти без малейшей нерешимости отправился по этой лестнице, которая вела в обширный коридор. Стена медленно затворилась за Поанти. В конце коридора находились две комнаты, назначенные для жилища Поанти и его девяти подчиненных. Там также виднелись следы разрушения, но относительно не так были заметны, как в маленьком отеле, отворявшемся на улицу Этюв и который служил как бы передней этому таинственному зданию. Поанти прежде всего приметил, что выход из этих двух комнат на галерею, соответствующую той лестнице, по которой он пришел, был закрыт маленькой железной дверью удивительной работы и черезвычайно крепкой. Дверь эта была отворена настежь, но ее можно было и запирать, как показывал микроскопический ключ, оставленный в замке. Молодой человек легко угадал, что ключ этот был оставлен для него, запер дверь и положил ключ в карман. Теперь он был у себя дома. Тогда, с тем чувством спокойствия, которое испытывает всякий человек, находящийся наконец в безопасности в своей квартире, он с любопытством осмотрел свое жилище. Там все было приготовлено для него. В комнате, которая была поменьше и которая была назначена для него, находились кровать, стол и стул из резного дуба, который с удивлением должен был видеть себя тут, потому что он скорее был сделан для того, чтобы украшать комнату герцогини, чем бедного солдата. На постели лежал полный костюм нищего, совершенно схожий с тем, который был вчера на его товарище. Ни фальшивая борода, ни фальшивые седые волосы не были забыты. Черная повязка, которую молодой человек должен был надеть на правый глаз, как отличительный знак, по которому должны узнать его девять человек на Новом мосту, лежала на фальшивой бороде и на фальшивых волосах.

В большой комнате, общей квартире его девяти подчиненных, виднелись девять походных кроватей. Пучок резиновых факелов лежал в углу, как доказательство, подтверждавшее инструкцию, что там нечего было бояться ни света, ни шума. Но эта инструкция сообщала Поанти о двух выходах, одном на улицу Этюв, другом — на улицу Двух Экю, сквозь развалины древнего монастыря. Этот-то выход следовало теперь найти и узнать. Четвертый гвоздь в стене с левой стороны в той комнате, которая поменьше, должен был открыть его; но Поанти рассудил, что он довольно видел в этот день. Было уже очень поздно, и ему хотелось спать. Кроме того, он чувствовал большую усталость. Проворно снял он с кровати нищенский костюм, положил под голову мешок с испанскими дублонами, полученными от товарища, возле себя — обнаженную шпагу и заснул глубоким сном. Во сне ему привиделась Дениза. На другое утро, проснувшись, когда было уже светло, он увидел то, чего не мог видеть накануне в темноте: в его спальной так же, как и в смежной с нею комнате, потолок был сделан из стекол, художественно расписанных и составлявших как бы свод. Каждое из этих стекол, черезвычайно маленьких, было обрамлено узкой полосой свинца, образовывавшей узоры бесчисленных форм. Место это, должно быть, было прежде капеллой настоятелей Августинского монастыря. Поанти соскочил с постели и проворно оделся. Ему оставалось узнать и изучить секрет второго выхода через старый монастырь, а он не мог знать заранее, какие затруднения встретятся ему и сколько на это потребуется времени. Вторая пружина действовала так же хорошо, как и первая, и молодой человек тотчас очутился в древнем монастыре. Это здание, разрушенное во многих местах во время продолжительных войн Лиги и осады Парижа, составляло по великому множеству комнат, галерей и коридоров настоящий лабиринт. Но не без причины рассчитывали на понятливость барона де Поанти. Менее чем за два часа он разобрал все таинства этого лабиринта, и, удостоверившись, что всегда найдет там дорогу и днем, и ночью, Поанти спокойно вышел через улицу Этюв с видом любителя археологии, осматривавшего замечательный монумент.

Никто на улице, по-видимому, не обратил на него внимания. Так как он должен был находиться на Новом мосту только к четырем часам, он вздумал привести в исполнение план, пришедший ему в голову накануне, когда его товарищ сообщил ему, что он увидит на другой день вечером, в десять часов, могущественную особу, которая взяла на себя сообщить ему последние инструкции. Поанти не знал, кто эта особа, но ему было известно, что это женщина. Этого было довольно для того, чтобы он не захотел явиться пред нею в костюме нищего, ни в костюме, в котором он приехал из Дофинэ и который вовсе не был ни красив, ни изящен. Конечно, Поанти искренно и истинно любил Денизу. Любовь эта охватила все существо его. Но он был молод, знал, что недурен собой, и был не прочь выставить свои преимущества, особенно в глазах женщины, которая могла быть также молода и также хороша и которая, как он не мог сомневаться, была знатна, богата и могущественна. Поанти отправился в лавку с готовыми вещами и выбрал себе почти новый костюм, потом отобедал в первой попавшейся ему на пути таверне и вернулся в ту таинственную комнату, где он ночевал.

В ту минуту, когда било четыре часа, Поанти вошел на Новый мост. Ни купец, продавший ему платье, ни трактирщик, подававший ему завтрак, наверно не узнали бы его в костюме нищего. Не сделал он и двадцати шагов, как очутился лицом к лицу с высоким человеком с костылями, который, наклонившись к нему, шепнул ему на ухо:

— Я из Лотарингии.

— Номер один, — ответил Поанти, не смотря на него и продолжая свой путь.

Чрез несколько шагов слепой, загородив ему путь палкой, сказал:

— Я из Лимузена.

— Намер два, — ответил Поанти.

Потом калека, подставив ему свою чашку, дерзко закричал:

— Я из Гаскони, добрый барин, пришел пешком, подайте Христа ради.

— Номер три, — ответил Поанти, делая вид, будто бросает ему медную монету.

Четвертый приехал из Нивернэ. Пятый из Оверни. Шестой из Анжу. Седьмой из Артоа, восьмой из Нормандии, последний, наконец, из Перигора. Это продолжалось часа полтора. После девятого Поанти обернулся и бросил вокруг себя быстрый взгляд единственным глазом, который оставался у него свободен. Девять человек, затерявшиеся в толпе, на самом деле все смотрели на него и следили за всеми его движениями. Однако они, по-видимому, не знали друг друга и не обменялись ни одним словом. Но каждый повиновался паролю, который был сообщен заранее.

«Эти люди такие же нищие, как и я, — подумал Поанти. — Я очень буду удивлен, если под своими плащами они все не скрывают шпаги».

Потом к нему снова пришла в голову мысль, которая уже несколько раз приходила накануне.

«Что хотят сделать из всех этих людей и из всех этих шпаг?» — спросил он себя.

Набор его кончился, он мог бы тотчас отвести домой свой небольшой отряд, но из предосторожности предпочел дождаться наступления ночи. Оставалось подождать всего минут сорок. Это было легко. Поанти оперся о парапет моста и стал смотреть на воду. Он не занимался более своими людьми; он знал, что теперь никто из них не потеряет его из виду.

Когда совсем стемнело, он медленно сошел с моста, и через пять минуть девять человек собрались около него. Поанти дал каждому полпистоля и сказал просто:

— Ступайте за провизией.

Все ушли и через четверть часа вернулись. Когда Поанти вел их известным ему секретным путем и зажег несколько факелов, чтобы лучше рассмотреть своих подчиненных, он уловил на лицах всех выражение такого жадного любопытства, что тотчас понял, что никто из этих людей не знает ничего о цели и причине предприятия, соединившего их. Но по арабской поговорке Поанти, несмотря на свою молодость, соединял силу льва с терпением змеи. Он не подал виду, что примечает любопытные взгляды, и только сказал:

— Снимите лохмотья, обезображивающие вас и теперь для вас бесполезные, познакомьтесь между собою, как следует людям, которые должны жить вместе, и приготовьтесь ужинать. Мы сейчас поговорим.

С этими словами, обещавшими более, чем он мог сдержать, потому что он сам немногое им мог сообщить, он вошел в свою комнату и, подавая пример, снял повязку, ослеплявшую его, и нищенский костюм, придававший ему такую жалкую наружность. Вернувшись в общую комнату в щегольском костюме, купленном им, он увидел, что не с ним одним произошло превращение. Пред ним было девять сильных молодцов, с огненными глазами, и на боку у каждого из них висела шпага. Ужин, поставленный на длинном столе, занимавшем середину залы, ожидал товарищей, а товарищи — начальника. Каждый принес свое кушанье, что составляло самый странный винегрет. Но никто не забыл вина, и этот ужин людей совершенно незнакомых и собравшихся в первый раз был веселее, чем можно было бы ожидать. При последнем стакане они были друзья, и так как они знали, что, принадлежа к одному делу, не могут бояться нескромности, то беседа скоро сделалась откровенной. Поанти, более сдержанный по характеру и положению, только слушал. Он узнал таким образом, что с его товарищами поступили точно так же, как с ним, и выбрали преимущественно людей, искусно владевших шпагой. Это подало ему повод к странным размышлениям. Поанти отложил их до более удобного времени. Притом они были бесполезны, потому что час, когда он должен был увидеться с женщиной, о которой говорил ему проводник, быстро приближался, и он должен был наконец узнать, чего требуют от него и его товарищей. Вынув из кармана мешок с дублонами, который он получил накануне, он высыпал золото на стол, сделал девять кучек по пятьдесят пистолей каждая и, указав на них своим товарищам, сказал:

— Это вам.

Все протянули руки и взяли пистоли.

— А теперь? — спросили они.

— Теперь, — ответил Поанти, — я ничего не могу сказать вам, потому что сам ничего не знаю. Но нынешней ночью мне отдадут приказания, и завтра я передам их вам.

— Итак, до завтра?

— Вы можете делать что хотите, только нельзя выходить из этой комнаты. Пейте, играйте, пойте или спите, ожидая меня.

— А вы уходите, капитан?

— Да, на два, а может быть, и на четыре часа, а может быть, и на всю ночь. Не беспокойтесь обо мне. Завтра утром вы найдете меня среди вас.

Поанти взял шляпу, надел портупею, прижал пружину и вышел, оставив своих товарищей в тюрьме и так же заинтересованных, как и он.

— Что все это значит? — спрашивал он себя, отправляясь снова на Новый мост, где должен был ждать у Самаритянки. — Что хотят сделать из этих девяти живых шпаг? К какому ужасному делу предназначают их? Девять человек на щедром жалованье, следовательно, преданных, решительных, смелых, выбранных между самыми храбрыми удальцами в девяти провинциях, и под моим начальством, составляют страшную силу, способную успеть в самом трудном предприятии. Если мы захотим, мы похитим короля и кардинала в придачу. Разве этого хотят от нас? Впрочем, я сейчас узнаю.

XVI

Самаритянка укрывает две пары влюбленных


Десять часов еще не пробило, когда молодой человек пришел к резервуару, сделанному сто лет тому назад для того, чтобы снабжать водою парижан. В группе этого резервуара красовалась фигура Самаритянки с большими часами на фронтоне, стоявшая у входа на мост. Поанти мог бы вообразить, что он один, но не прошло и двух минут, когда глаза его, привыкнув к темноте, увидели в глубине, образуемой резервуаром, чету влюбленных, которые, занятые самым оживленным разговором, не приметили его прихода. Молодой человек был, судя по костюму, приказчиком из лавки, а подруга его — девушка в деревенском костюме. Поанти, не чувствовавший ни малейшего желания иметь свидетелей того, что могло произойти в этом месте, решился громко кашлянуть. Изумленные и испуганные, голубки улетели не оглянувшись, чтобы приняться в более безопасном месте за свой разговор, так неудачно прерванный. Поанти остался один, как и желал, но, увидев побег бедных влюбленных, которых он так злобно испугал, он почувствовал угрызение совести. Справедливость требует сказать, что это угрызение происходило из чистого эгоизма, так что его нечего ставить в заслугу молодому человеку. Это только напомнило ему Денизу, которую он не видел уже два дня. Когда мы говорим, что это напомнило ему Денизу, мы не хотим этим сказать, что Поанти забыл хорошенькую дочь вальдеграсского садовника; напротив, он искренно любил Денизу, но занятый, как мы видели, новыми делами, он мог только изредка и издали уделять мысли своей возлюбленной.

В ту минуту, когда последний, десятый удар пробил на часах, находившихся над головой его, из-за угла моста вдруг выехала карета и остановилась пред бароном. Он стоял в тени и имел время при свете жалкого фонаря рассмотреть эту карету. Она была темного цвета, без украшений, без позолоты и фонарей. Дверцы были плотно закрыты. На кучере был большой плащ и шляпа с широкими полями, спускавшимися почти на глаза. Карета была запряжена парой великолепных лошадей, которых Поанти, как знаток, оценил по достоинству. Вся наружность этой кареты показывала тайну, но также богатство и знатность владельца. Как только карета остановилась, дверца с противоположной стороны молодого человека отворилась и на землю выпрыгнула женщина. В ту же минуту карета повернулась, ускакала и снова остановилась на конце моста. Когда женщина подошла к барону, он вскрикнул от удивления и бросился к ней.

— Дениза!

Дениза с испугом остановилась. Она вовсе не ожидала, чтобы кто-нибудь мог произнести ее имя в этот час и в этом месте, так что ее первое впечатление было скорее страх, чем удивление. Но когда она узнала того, кто ее назвал, страх исчез, зато удивление сделалось сильнее.

— Это вы! — вскричала она. — Вы здесь, барон де Поанти! Что вы здесь делаете?

Она совсем забыла в эту минуту, какая причина привела ее сюда. Молодой человек напомнил ей это, спросив в свою очередь:

— А вы сами, Дениза, зачем приехали сюда?

— Говорите прежде вы, — нетерпеливо ответила Дениза, — я посмотрю потом, должна ли вам отвечать.

— Мне кажется, Дениза, что, напротив, вы должны говорить прежде, — возразил Поанти с такой же живостью, — потому что мое присутствие здесь кажется легче объяснить, чем ваше.

— Особенно в таком щегольском костюме, в каком я не видала вас никогда.

— Перемена моего костюма, — отвечал Поанти, — должна казаться вам не так необыкновенна, как ваше появление для меня на Новом мосту в десять часов вечера за два лье от Валь де Граса и в карете.

— Ах! — вскричала Дениза, заливаясь слезами. — Я очень несчастна.

Поанти, как всякий мужчина в подобном положении, был немедленно побежден.

— Дениза! — вскричал он. — Клянусь вам, что вы напрасно подозреваете меня. Не плачьте, я все вам расскажу, все, что могу рассказать. Пойдемте.

Он потащил ее к Самаритянке.

— Дениза, — продолжал он, сжимая обе ее руки, — мое присутствие здесь есть следствие предприятия, в которое я поступил. Я получил приказание явиться сюда. За мной должна приехать женщина в карете. Когда я вас увидал, прежде чем узнал, я думал, что вы именно та женщина, которую я жду; но, узнав вас, Дениза, я оставил эту мысль.

— Боже мой! — сказала молодая девушка, как бы пораженная внезапной мыслью.

— Что с вами?

— Возможно ли! Нет, я с ума сошла! Это невозможно.

— Что такое?

— Вы ждали женщину в карете?

— Да.

— Вам было отдано приказание?

— Да.

— Знаете ли вы кем?

— Я знаю, кто мне отдал это приказание, но не знаю от кого.

— И ничего не подозреваете?

— Ничего. Ах! Однако я знаю еще, что это дама, и дама знатная.

— Стало быть, это вы?

— Дениза, я, кажется, вас понимаю, но когда так, объясните мне, сделайте милость, каким образом вас прислали ко мне?

— Подождите. Откуда вы?

— Ах! Да. Пароль. Я из Гренобля.

— Это вы! — вскричала Дениза, вне себя от изумления. — Это вы!

— Вы приехали за мной?

— Да.

— От кого?

— Мне запретили вам говорить, но вам не запрещено угадать.

— Как же вы хотите, чтобы я угадал эту загадку?

— Постарайтесь. Говорить я не хочу, но мне хотелось бы, чтобы вы угадали, потому что, — прибавила Дениза тоном кроткого упрека, — вы меня подозревали неизвестно в каком преступлении, увидев здесь, а если вы угадаете имя той, которая меня прислала, одно это имя будет для меня оправданием.

— А! — сказал Поанти, ударив себя по лбу с радостью. — Я, кажется, угадал!

— Скажите.

— Я слышал от вас вчера ее имя. Вы говорили, что хотите отдать себя под ее покровительство, чтобы избавиться от преследований Пасро.

— Это правда.

— Герцогиня де Шеврез!

— Именно.

— Герцогиня де Шеврез! — повторил молодой человек.

Это имя было для него открытием и для прошлого, и для будущего. Имя герцогини де Шеврез было тогда так же известно, как и имя самого кардинала. Поанти, хотя и провинциал, слышал его несколько раз. Он знал все могущество этой молодой и обольстительной женщины; он знал ее дружбу и ее ненависть, знал, что она преданный друг королевы и враг если не явный, то, по крайней мере, тайный, кардинала. Он знал историю ее блистательной красоты, ее бесчисленных побед; он понял тотчас то, что так удивляло его накануне, почти царскую щедрость, с которой она заплатила ему и его товарищам за услуги, которые они не могли еще ей оказать, и ловкость, с какою были приготовлены заранее тайные пружины, которые должны были двигать предприятие, главою которого она была. Дениза, может быть, угадала все, что происходило в эту минуту в его уме. Она отдернула от него свои руки, которые с начала разговора он держал в своих руках, и пристально посмотрела на него.

— Барон де Поанти, — сказала она ему серьезным тоном, — для вас я почти изменила моей благодетельнице. Она взяла с меня обещание не говорить вам, кто она, и если я не сказала вам ее имени, то я сделала все, чтобы вы угадали его. Я сделала дурной поступок и предпочла бы умереть сейчас, чем бояться, что когда-нибудь та, которой я изменила, может упрекнуть меня в том. Поклянитесь мне вашей честью и словом дворянина, что вы забудете все, что я позволила вам угадать, прежде чем мы отправимся к герцогине, и что ни случилось бы, она не узнает никогда, что вы ее знаете, если сама не скажет, кто она.

— Клянусь вам, Дениза, — ответил Поанти искренно.

— Честное слово?

— Да!

— Возьмите же мою руку и пойдемте.

Поанти взял под руку Денизу и спросил:

— Куда мы идем?

— К карете, которая нас ждет.

— Поедемте.

Не сделали они и двух шагов, как Дениза остановилась.

— Я забыла самое главное приказание, которое мне повторили два раза и исполнение которого очень важно.

— Какое?

— Вам надо завязать глаза. Вы не должны узнать, куда я вас веду.

— Это правда. Делайте со мною что хотите, Дениза.

Дениза вынула из кармана шелковый платок и завязала ему глаза. Потом сказала тихим голосом, опять взяв барона за руку:

— Теперь позвольте себя вести и делайте вид, будто не знаете меня. Пусть кучер не слышит ни слова.

— Я буду нем, Дениза.

Они отправились в путь и сделали несколько шагов. Поанти скоро приметил, что шаги молодой девушки сделались медленнее. Она скоро совсем остановилась.

— Что такое, Дениза? — спросил он.

— Ничего, — ответила она.

Она говорила задыхающимся голосом, и Поанти послышалось рыдание.

— Что с вами, Дениза? Отчего вы плачете? — спросил молодой человек.

— Я не плачу.

— Для чего же вы остановились? Вас что-нибудь пугает. Я сниму повязку.

Она удержала его руку, уже поднятую ко лбу, и сказала с нетерпением, смешанным с ребяческим гневом:

— Я ничего не испугалась. Оставьте вашу повязку. Вам не к чему снимать ее, вы ничего не увидите. Пойдемте.

Но Поанти не трогался с места. Он слышал по тону Денизы, что в ней происходило что-то необыкновенное.

— Дениза, — сказал он ей, — вы чем-то огорчены; у вас в голове промелькнула какая-нибудь дурная или печальная мысль. Я хочу ее узнать.

— Ну да! — с живостью сказала Дениза. — Это правда, но я вам не скажу. Вы будете смеяться надо мной, если я скажу.

— О, Дениза!

— Для чего вы надели это щегольское платье, которое придает вам победоносный вид, для того, чтобы ехать к герцогине? — сказала молодая девушка. — Хотите, я вам скажу? Вы намерены понравиться ей.

— Я!

— Да, — продолжала Дениза, — это потому, что вы знаете, что герцогиня, хотя женщина добрейшая, имеет привычку сейчас влюбляться в красивых молодых людей, а так как она знатная дама, она не ждет, чтобы это приметили, а сама показывает им.

Поанти взял под руку Денизу и нежно ее пожал.

— Рассудите, Дениза, — сказал он. — Как вы хотите, чтоб мне пришли подобные мысли по поводу герцогини де Шеврез, когда пять минут тому назад я не знал, кого я увижу, если бы вы не сказали мне сами?

Дениза была поражена силою этого аргумента.

— Это правда, — сказала она, — я сошла с ума.

— Нет, Дениза, но вы любите меня.

— Молчите!

— И давая мне доказательство в этом, вы делаете меня счастливейшим человеком на земле.

— А я, видя вас таким щеголем, чувствую себя несчастнейшей женщиной на свете, потому что герцогиня красавица, и вы влюбитесь в нее, сами того не желая!

Бедная девушка при этой ужасной мысли не могла удержаться от тяжелого вздоха.

— Дениза, — вскричал Поанти, — я вас люблю всей душой, и ни герцогиня, ни принцесса никогда не добьются от меня того, что я отдал вам, увидев вас, — всего моего сердца!

— Должна ли я вам верить?

— Да. Имейте ко мне доверие и не опасайтесь ничего.

— Очень мне хотелось бы этого!

— Здесь, посреди улицы, я не могу вам сказать всего, что мне еще осталось вам сказать, чтобы убедить вас. Пойдем скорее, сядем в карету, и я вам докажу самым несомненным образом, сколько любви заключается в моем сердце. Пойдемте.

XVII

Герцогиня де Шеврез, имевшая привычку заниматься любовью, когда ей вздумается, победоносно разыгрывает роль жены Пентефрия с молодым человеком, который вовсе не похож на Иосифа


Решившись сама принять барона де Поанти, герцогиня де Шеврез повиновалась не одному капризу, главной пружине почти всех ее поступков. Она хотела собственными глазами удостовериться в истинных достоинствах человека, которого она сделала начальником своей маленькой армии. Хотя эта армия состояла только из девяти человек и одного капитана, все-таки это была армия грозная, скрытная, невидимая, которая по своей организации должна была выполнять подвиги таинственные. Против кого должны были быть направлены эти подвиги? Это знала одна герцогиня, и она одна могла это сказать. Но мы скоро узнаем это. Как бы то ни было, герцогиня не хотела оставить никому, даже д’Арвилю, своему поверенному, самому короткому, заботу сообщить Капитану Десять ее последние инструкции. Только, как женщина благоразумная и искусная, она приняла предосторожности, чтобы капитан не мог угадать, с кем он имеет дело. И конечно, ей удалась бы эта предосторожность, если бы не то обстоятельство, которое предвидеть она не могла, то есть знакомство Поанти с Денизой.

Герцогиня приказала Денизе ввести Поанти в свою спальню; но, когда молодые люди вошли туда, спальня была пуста. Поанти для вида все еще не снимал шелковой повязки с глаз. Дениза, идя пред ним и держа его за руку, вела его как слепого. Войдя в эту комнату, молодая девушка быстро осмотрелась кругом; хотя была наедине с бароном, она боялась, без сомнения, не подслушивает ли их кто-нибудь, может быть и герцогиня.

— Вы пришли, — сказала она таким тоном, как будто повторяла заученный урок. — Подождите здесь. Вы будете ждать недолго.

— Могу я снять повязку? — спросил Поанти.

— Нет еще. Я прежде должна выйти из этой комнаты, а другая особа должна сюда войти. Когда вы услышите, что я затворила дверь и что потом она отворилась опять, вы можете снять повязку и смотреть.

— Хорошо, — сказал Поанти.

Когда эти слова, вероятно условленные заранее, были произнесены, Дениза оставила молодого человека и направилась к двери комнаты. Эта дверь вместе с тою, в которую они вошли, были главными дверями; первая вела в будуар герцогини, другая в уборную, где фаворитка принимала кардинала в тот вечер, когда он танцевал сарабанду. Виднелась еще третья дверь под обоями, закрывавшими стену. Она вела в гардеробную. Дениза отворила дверь уборной, ярко освещенной, как все комнаты, и с беспокойством заглянула туда. Уборная была пуста. Дениза вернулась назад и отворила дверь в гардеробную. Она была пуста, так же как и уборная. Конечно, именно в этом молодая девушка хотела удостовериться, потому что тотчас же сбросила маску холодного равнодушия и обратила к Поанти лицо, пылавшее от любви и гнева. Поанти не мог ее видеть, но, без сомнения, почувствовал этот жгучий и наполненный упреками взгляд, потому что тотчас приподнял свою повязку и бросился к молодой девушке.

— Дениза, — сказал он голосом тихим, поспешным, пылким, верно передававшим разнообразные впечатления, волновавшие его, — не смотри на меня таким образом, я тебя люблю.

— Правда ли это? Точно ли это правда? — спросила Дениза.

— Истинная правда!

— Если вы обманете меня теперь, — сказала она тоном решимости, который невозможно передать, — я убью себя или отомщу.

Она бросилась к двери уборной в ту самую минуту, как эта дверь отворилась и входила герцогиня де Шеврез. Поанти проворно опустил свою повязку.

— Благодарствую, малютка, — сказала герцогиня Денизе, — сейчас я позову тебя, и ты проводишь этого молодого человека туда, откуда ты его взяла, с такими же предосторожностями.

— Я буду ждать здесь ваших приказаний, герцогиня, — сказала Дениза.

— Нет, не сюда.

Герцогиня сама отворила молодой девушке дверь, которая из уборной вела в смежную комнату.

Когда она прошла, герцогиня заперла дверь. Дениза, отделенная таким образом уборной от той комнаты, где остался Поанти с герцогиней де Шеврез, на минуту растерялась. Ей хотелось остаться в уборной, где она могла бы если не все видеть, то, по крайней мере, все слышать. Вдруг она ударила себя по лбу, потом приподняла портьеру, скрывавшую маленький коридор, и, пробежав на цыпочках как тень, добралась до гардероба, смежного со спальней. Герцогиня, удостоверившись, что разговор ее с Капитаном Десять не мог услышать никто, быстро прошла через уборную в ту комнату, где Поанти ее ждал. Герцогиня и Дениза говорили шепотом, но Поанти не пропустил ни одного слова. Он понял, что герцогиня хочет быть с ним наедине. Тогда, воспользовавшись последней минутою, в которую он мог еще оставаться один, прежде чем услышит легкие шаги герцогини в соседней комнате, он поспешно сорвал свою повязку и жадно осмотрелся вокруг.

Мы уже описывали спальню герцогини де Шеврез. Мы сказали, что в этой спальне соединилась вся роскошь той эпохи. Без сомнения, герцогиня выбрала эту комнату предпочтительно всякой другой для своего разговора с бароном де Поанти, потому что она представляла более надежное убежище для тайного разговора. Но случилось то, о чем она и не думала. Поанти при первом взгляде, брошенном вокруг, был ослеплен, очарован, упоен. Вид герцогини, явившейся в дверях, не мог успокоить его. Налюбовавшись храмом любви, он думал теперь, что видит божество этого храма. Герцогиня была в восхитительном сером атласном платье, усыпанном букетами, вышитыми серебром, с открытой шеей и с короткими рукавами. Богатые английские кружева украшали корсаж ее платья. Три ряда жемчуга, застегнутого у лифа и на руках бриллиантовыми аграфами, окружали шею и плечи; лицо же было закрыто черной бархатной полумаской, на которой висело кружево того же цвета.

Поанти видел иногда в провинции знатных дам из окрестных замков на празднествах, даваемых губернатором, и считал себя опытным в красоте и в изящном обращении, но он никогда еще не видел в самых сумасбродных своих грезах женщину такой великолепной наружности. Герцогиня, со своей стороны, с самого порога двери остановила свой взгляд на молодом человеке и, подходя к креслу, на которое она села, очень внимательно рассмотрела его. Несмотря на все свое самообладание, она с трудом удержалась от удивления, приметив, как мало молодой, стройный и очаровательный молодой человек, который находился перед нею, походил на тот портрет Капитана Десять, который она нарисовала себе. Поанти, стоя в четырех шагах от ее кресла, почтительно поклонился.

— Вы барон де Поанти? — спросила герцогиня, обнаружив отчасти свое удивление этим вопросом и тоном, слегка запечатленным беспокойством, с которым она произнесла этот вопрос. Она почти боялась подмены или ошибки.

— Да, я барон де Поанти, — ответил молодой человек.

— Откуда вы?

— Из Гренобля.

— Стало быть, это точно вы, — сказала герцогиня.

Опасения ее рассеялись, но удивление осталось. Маркиз де Шавань, может быть, слишком распространился в сведениях, сообщенных им герцогине о воинственных качествах своего протеже, но не сообщил никаких подробностей о его наружности. Герцогиня де Шеврез, которая при рассказе о знаменитых подвигах барона де Поанти вообразила геркулеса с грубой наружностью и с грубыми ухватками, от которого несло табаком и водкой, не могла понять, чтобы этот грозный храбрец, шпага которого не нашла еще себе соперницы, был почти безбородый юноша, с тонкими членами и аристократической осанкой.

— Я думала, что вы гораздо старше, барон де Поанти, — сказала она, — сколько вам лет?

— Двадцать, — ответил молодой человек, удивленный этим вопросом.

Она опять посмотрела не него сквозь отверстия своей маски.

— Все, что я знаю о вас, — сказала она с некоторой нерешимостью, — доказывает мне, что вы достойны моего доверия; однако, видя, что вы так молоды, я не могу не колебаться.

— Напрасно, — смело ответил Поанти.

— Я вас не понимаю, — сказала герцогиня, несколько обидевшись.

— Позвольте мне объясниться, и если мои объяснения вас не удовлетворят, наложите на меня наказание, какое вам угодно. Я буду рад подвергнуться этому наказанию за мое преступление, которое состоит в том, что я не понравился вам.

Герцогиня де Шеврез машинально сделала знак согласия.

— Прежде чем я увидел вас, — продолжал Поанти, устремив на герцогиню взгляд, полный искреннего восторга, — я принял поручение, которое исполнил бы верно, как следует исполнять обязанность, но все-таки я просил бы, прежде чем связал себя окончательно, чтобы мне объяснили цель, к которой хотят меня вести. Теперь, когда я имею счастье находиться в вашем присутствии, хотя я не знаю, кто вы и как я должен вас называть; хотя ваше лицо от меня скрыто, я так верю в ваше могущество и вашу красоту, натура ваша кажется мне настолько выше нашей, что, не смея спросить вас, женщина вы, волшебница или богиня, я кладу в вашим ногам, как слепой, все, что у меня есть на свете, мою руку, мою шпагу, мою честь и мою жизнь.

— Но знаете ли вы, что вы говорите очень мило? — сказала герцогиня с тонкой насмешкой, в которой, однако, заключалось тайное удовольствие. — Если б я была способна к гордости, вы заставили бы меня гордиться. Сравнивать меня с волшебницей, с богиней! Это слишком хорошо!

— О, герцогиня! Умоляю вас, не смейтесь надо мной. Я сказал то, что думаю! — вскричал Поанти.

Герцогиня де Шеврез опять посмотрела на молодого человека. В глазах его была такая пылкость, в голосе такая истина, что она вдруг сделалась серьезна.

— Я вам верю, — сказала она, — и дам вам доказательство, спустив вас с неба на землю, признавшись вам, что я не богиня, не волшебница, а простая женщина, которой понадобилась сильная рука, храбрая шпага, мужественный ум, и она выбрала вас, не зная лично, а просто потому, что ей сказали о вас. Кроме этого, вы предлагаете мне преданное сердце, и я вас благодарю.

— Ах! Благодарность должна быть на моей стороне, — вскричал Поанти.

— И я воспользуюсь ею, будьте спокойны; но прежде вы должны узнать, чего я жду от вас и к какой цели хочу вас вести.

— Мне все равно! Приказывайте, я повинуюсь.

— Нет, если б вы были таковы, каким я думала вас найти, я просто отдала бы вам приказание, но теперь я буду говорить с вами другим образом.

— Вы слишком добры.

— Я этого хочу.

Поанти поклонился с восторгом.

— Вы знаете Ришелье? — спросила герцогиня.

— Кардинала?

— Да.

— Я никогда не видел его преосвященство, но слышал о нем довольно часто, так что могу знать его понаслышке.

— Стало быть, вы знаете, что он могуществен.

— Говорят, и думаю, судя по тому, что он сделал, он могущественнее самого короля.

— Это правда. Говорят также, что не менее справедливо, что он никогда не прощал врагу и считает врагами всех, кто идет наперекор его планам.

К этим словам, на которые герцогиня сделала заметное ударение, молодой человек остался совершенно равнодушным. Он жадно смотрел на свою прекрасную собеседницу, и зрелище это поглощало его до такой степени, что он как будто не слышал. Такая опытная женщина, как герцогиня де Шеврез, не могла ошибиться на счет того действия, которое она произвела.

— Кажется, вы меня не слушаете, — сказала она холодным тоном, который должен был образумить забывшегося ветреника.

Поанти покраснел и потупил глаза, призвав на помощь всю свою волю. Он чувствовал, что вид этой женщины очаровывал его, что голова у него кружится и что, если к нему не подоспеет какое-нибудь обстоятельство, которое должно было рассеять это упоение, он был способен почти забыть Денизу, которой пять минут назад клялся, что не будет никого любить, кроме нее. Дениза, однако, не забывала ничего, потому что, спрятавшись в гардеробной, она не пропускала ничего из того, что происходило между вероломным Поанти и прелестной герцогиней. Холодный, почти надменный тон герцогини заставил его несколько опомниться.

— Извините, — отвечал он, не поднимая глаз, — я вас слушаю. Вы мне сказали, что кардинал Ришелье страшный и опасный враг.

— Да, и хотела прибавить, что именно с этим врагом вы должны сражаться.

Поанти сделал движение, выражавшее равнодушие.

— Это вас не волнует?

— Я вам сейчас сказал, и вы не отвергли моего предложения, — ответил молодой человек взволнованным голосом, — что я кладу к вашим ногам мою шпагу и мою жизнь. Что же мне за нужда, кто ваш враг? Впрочем, — прибавил он, — не ставьте мне в заслугу мою беззаботность к такому страшному противнику, как кардинал. Я уже имел несчастье навлечь на себя не скажу его ненависть — кардинал, первый министр, не обращает свою ненависть на таких ничтожных людей, как я, — но, по крайней мере, его неприязненное внимание.

— Это как? — спросила герцогиня.

— Очень просто.

Поанти рассказал герцогине, в чем дело. Она задумалась.

— Пойдемте, — сказала она молодому человеку, вдруг вставая и делая ему знак следовать за нею. — Прежде чем я объясню вам, чего жду от вас и от людей, которые находятся под вашим начальством, вам необходимо знать, только по наружности, потому что он не должен вас знать, того, кого вы должны оберегать, если понадобится, ценою вашей собственной жизни.

— Я готов, — сказал Поанти.

— Тот, кого вы увидите, принадлежит к великим мира сего, — серьезно продолжала герцогиня, — он должен по своим достоинствам, по своему положению находиться в безопасности от всяких покушений; но вследствие обстоятельств, которые вам бесполезно знать, у него никогда не будет врага ожесточеннее Ришелье. Однако Ришелье, несмотря на все свое могущество, не осмелился бы напасть на него прямо; он будет нападать на него сзади, употребляя своих тайных агентов, тех, с кем вы уже дрались и кого вы победили, поборников Лафейма. Удар шпагою не попадет в него, но ему следует опасаться удара кинжалом. Вы и ваши товарищи всегда должны находиться между кинжалом и его грудью… Вы понимаете?

— Совершенно, и признаюсь, я с удовольствием слушаю вас, потому что предпочитаю роль защитника роли зачинщика.

— Пойдемте когда так, но прежде дайте мне слово, что с той минуты, как вы переступите за эту дверь, до той, когда воротитесь со мною в эту комнату, вы будете сохранять глубочайшее молчание, потому что если вам необходимо видеть, то вас никто не должен ни видеть, ни слышать.

— Я буду нем, клянусь вам!

— Хорошо.

Герцогиня пошла вперед и повела Поанти через несколько комнат до комнаты, которая большим круглым отверстием сообщалась с большой гостиной, черезвычайно богато меблированной. Отверстие это было наполнено цветами и редкими растениями, сквозь стебли которых можно было видеть и слышать все происходившее в гостиной; герцогиня сама погасила, входя, лампу, освещавшую эту комнату, и темнота сделалась бы полная, если бы не свет, пробивавшийся сквозь листья из гостиной. Но все-таки было довольно темно, так что необходимо было вести посторонних среди мебели, наполнявшей эту комнату. Герцогиня де Шеврез, так энергически предписавшая молчание молодому человеку, должна была бояться, чтобы он не наткнулся на какую-нибудь мебель, которая привлекла бы внимание из гостиной. Она взяла его за руку и шепнула так близко к уху, что он должен быль чувствовать ее свежее дыхание:

— Следуйте за мной и молчите.

Поанти задрожал всеми членами и закрыл глаза. Бывают некоторые опасности, на которые лучше не смотреть. Поанти видел опасность, но он был слишком храбр, чтобы отступить. Притом это была опасность такая приятная!

— Вы видели довольно, — сказала герцогиня после довольно продолжительного молчания, — теперь пойдемте.

Когда герцогиня и Поанти вернулись в ту комнату, из которой вышли, герцогиня, все не снимавшая маску, села в кресло, а молодой человек встал по-прежнему напротив нее.

— Итак, вы видели того, драгоценную жизнь которого я поручаю вам охранять? — сказала она.

— Видел, — ответил Поанти, — и даже его узнал.

— Узнали, говорите вы? Где же вы могли его видеть? — спросила с удивлением герцогиня де Шеврез.

— Вчера вечером пред Лувром собралась большая толпа, ожидавшая, когда выедет карета. Я подражал толпе, и, когда карета выехала, я увидал в ней вельможу великолепной наружности, который улыбался и кланялся. Я спросил об его имени, и мне сказали, что это был герцог Букингем, посланник и первый министр короля английского. Тот, кого вы показали мне в этой гостиной, герцог Букингем.

— Это правда. Впрочем, для вас может быть лучше знать его имя; вы тем более должны считать себя счастливым, что будете защищать его.

Поанти не мог удержаться от улыбки.

— Я боюсь, — сказал он, — что поручение, которое вы удостоили мне дать, окажется совершенно бесполезно.

— Почему же? — спросила герцогиня.

— Каким опасностям может подвергаться его светлость герцог Букингем, защищаемый неприкосновенным званием посланника великого короля? От каких засад я и мои девять товарищей можем предохранить его? Какой кинжал может поразить его среди толпы первых вельмож Англии и Франции? Мы слишком ничтожные люди, чтобы иметь право приблизиться к нему и оберегать его вблизи. Что мы можем сделать для него издали?

— Герцог приблизится к вам, если вы не можете приблизиться к нему, — ответила герцогиня. — Во время своего пребывания во Франции, в Париже, он будет принужден иногда слагать с себя звание посланника, которое делает его неприкосновенным, и ходить одному ночью по улице без свиты, переодетым.

— Я понимаю, — неосторожно сказал Поанти.

— Берегитесь слишком много понимать, — возразила герцогиня серьезным тоном, — тайна, в которую вы могли бы проникнуть, может быть для вас смертельна. Лучше вам не проникать в нее.

Молодой человек склонил голову при этом нравоучении.

— Я сделаю все, чтобы не угадывать ничего, — отвечал он, обещая себе поступать совсем наоборот.

— Поручение ваше очень просто, — продолжала герцогиня де Шеврез, — оно состоит вот в чем: оберегать герцога так, чтобы он этого не подозревал, потому что его гордость возмутится, если он будет знать, что его защищают.

— Я должен знать поступки его светлости.

— Это правда, и об этом позаботились. Дом, приготовленный вам на улице Этюв, — остатки развалин древнего монастыря, а вершина этих развалин возвышается над окружающими ее домами. Каждый вечер ставьте одного из ваших людей часовым на этой вершине. Когда он приметит ночью свечу, которая будет гаснуть и зажигаться два раза над домами по направлению к Лувру, отправляйтесь к Самаритянке, на то место, где вас нашли сегодня, и вы встретите там известного вам нищего. Он вам скажет, что вам следует делать.

Герцогиня встала; это значило, что разговор кончился. Поанти поклонился, как человек, умеющий бесстрастно повиноваться. Только он решился не уходить, не сделав еще несколько вопросов.

— Разве вы не дадите мне более никаких приказаний? — спросил он. — Когда же я увижу вас?

— Для чего вам видеться со мною? — спросила герцогиня.

Она решительно забыла все; слова эти были сказаны так натурально, что молодой человек был как бы поражен.

— Для чего? — повторил он машинально, как эхо.

— Вы меня спрашиваете, — продолжала герцогиня, — когда я увижусь с вами, чтобы сообщить еще какие-нибудь инструкции. Право, я сама не знаю. Может быть никогда, а может быть и завтра.

Вся жизнь ее доказала, что герцогиня де Шеврез была женщина не злая, особенно в любовных делах. Она сжалилась над расстроенным видом Поанти.

— Если этот день наступит, — прибавила она добродушным тоном, — вы найдете перед Самаритянкой, вместо известного вам нищего, карету, которая ездила за вами, и молодую женщину, которая привезла вас сюда. Но не думайте об этом и не рассчитывайте на это, — прибавила она.

Чтобы не слышать ответа, который растерявшийся молодой человек не был в состоянии дать ей, она быстро проскользнула по ковру до двери, прошла уборную и позвала Денизу. Молодая девушка была в той комнате, где оставила ее герцогиня. А так как она дремала на кресле, то герцогиня должна была дотронуться до плеча ее, чтобы разбудить.

— Пойдем, дитя мое, — сказала она.

Потом, пока молодая девушка делала вид, будто оправляется от сна, настоящего или ложного, от которого ее разбудили, герцогиня подошла к двери и сказала Поанти:

— Наденьте вашу повязку.

Поанти тотчас повиновался. У него не было ни воли, ни силы. Герцогиня и Дениза вошли в спальню. Дениза была бледна, и синие губы ее дрожали, а глаза горели. Только никто этого не приметил. Герцогине некогда было заниматься молодой девушкой, а Поанти с завязанными глазами не мог ее видеть.

— Проводи этого господина туда, где ты его нашла, — сказала герцогиня де Шеврез Денизе, отведя ее в сторону и говоря тихо, — а в особенности, — прибавила она, — не проболтайся ни одним словом.

— Будьте спокойны, — ответила Дениза со странным выражением, — я не способна изменить вам.

Она дотронулась до рукава полукафтанья Поанти кончиками пальцев, как будто ей было противно или страшно. Потом она сказала тоном спокойного равнодушия:

— Если вам угодно следовать за мною, то я провожу вас до кареты.

Вместо всякого ответа молодой человек позволил увести себя.

XVIII

Пасро, упорно желая поймать двух зайцев в один капкан, попадает сам впросак


Прежде чем последуем за каретой, которая отвозила Поанти и Денизу к Самаритянке, мы должны вернуться к тому времени, когда молодые люди сходили с Нового моста и садились в карету, которая увозила их в отель Шеврез.

В ту минуту, когда карета тронулась с места, из-за угла, образуемого парапетом моста, вышел человек. Дениза и Поанти прошли в двух шагах, не приметив его. Человек этот ползком следил за ними, без сомнения, для того, чтобы они его не приметили. Сделав десять шагов, он медленно приподнялся. Он не мог видеть карету в темноте, но легко мог судить по стуку колес на мостовой не только о ее направлении, но почти и о расстоянии, которое она проехала.

— Понимаю, — сказал он, — это фальшивый путь. Ему завязали глаза и повезли дальней дорогой для того, чтобы он не знал, куда его везут. Я еще поспею.

Тогда он спустился с моста к набережной и вместо того, чтобы идти по тому направлению, по которому поехала карета, быстро направился к Лувру. Человек этот был Пасро. Он не потерял времени накануне вечером по выходе от кардинала. Ненависть более всех страстей подстрекает нравственную энергию. А Пасро чувствовал к своему сопернику ту желчную ненависть, которую могут чувствовать только такие натуры, в жилах которых течет желчь вместо крови. Не считая того, что он уже не сомневался в отношениях, существовавших между Денизой и Поанти после того, как видел собственными глазами, что Поанти вышел из дома молодой девушки, он чувствовал к Денизе ненависть такую же сильную, как и к Поанти. Утомленный поспешным бегом и опасными прыжками, которые он принужден был делать, когда гнался за Поанти и нищим, он вернулся в свою комнатку на улице Прувер по выходе из кабинета Ришелье не для того, чтобы отдыхать, но чтобы подумать на свободе. Надо было вернуться на улицу Этюв на то место, где Поанти наклонился и поднял носовой платок, который уронил его спутник. Это было не очень легко. Было уже темно, когда это сделалось, и Пасро, пробираясь в двадцати шагах позади двух товарищей и занятый исключительной заботой не потерять их из вида, а особенно чтобы они не приметили его, не обратил ни малейшего внимания на упавший и поднятый платок. Только гениальность кардинала показала ему важность этого обстоятельства, по наружности такого незначительного. Но теперь вся надежда его ненависти сосредоточилась в этом открытии. Носовой платок, брошенный на землю, был знаком, условленным заранее, и должен был указывать на какое-нибудь место. Очевидно, это место не могло быть мостовой, а одним из домов в этой улице. Ключ, отданный нищим Поанти по выходе из лодки, должен был принадлежать какой-нибудь двери, а дверь дому. Дом этот и надо было найти, потому что, найдя его, там можно было встретить Поанти. Еще не рассвело на другой день, а Пасро уже был на улице Этюв, ощупывая стены, считая двери, стараясь припомнить, в каком месте упал платок, и Поанти наклонился, чтобы поднять его. Но, несмотря на свои усилия, он мог только дойти до предположений до такой степени неопределенных, что сознался в невозможности серьезно положиться на них. Тогда он решился дождаться рассвета. Улица Этюв, не будучи коротка, не была также и длинна. Более внимательный осмотр домов днем, в случае надобности даже ловкий допрос обитателей, наверно, помогут Пасро узнать то, чего он желал с таким отчаянным нетерпением.

Он ждал. Когда настал день, он терпеливо принялся за дело. Но тут ему встретились затруднения, которых он не предвидел. Улица Этюв, сделавшаяся впоследствии грязной и жалкой, была в то время, по случаю своего соседства с Лувром, одною из самых аристократических улиц в Париже. Тут жили по большей части вельможи, приехавшие из Италии с Катериной Медичи. Но жестокие войны Лиги оставили там жестокие следы. Многие из этих домов были заперты уже давно. После двух часов бесполезных поисков Пасро не узнал ничего. Но наконец тот дом, в котором действительно была отведена квартира Поанти, остановил его внимание по крайней своей ветхости и таинственному виду. Пасро стал расспрашивать чулочника, лавка которого находилась напротив этого дома. Чулочник сказал ему, что в этом доме прежде жил, но очень давно, какой-то итальянский вельможа, который там и умер, и что с тех пор этот дом был брошен.

— Я более двадцати лет продаю здесь обувь, — прибавил он, — но никогда не видал там живой души.

Пасро овладел припадок безумного бешенства. Мысль, что он оставит на этой улице человека, которого он ненавидел более всего на свете, который непременно погиб бы, если бы он его нашел, и который, вероятно, спасется, потому что он не мог его найти, — эта мысль душила его, так что на губах выступала пена. Потом к этому примешалось самолюбие и еще увеличило бешеную ненависть. Что подумает о нем кардинал, похваливший его ум?

Он решался уже, однако, уйти, когда вдруг вспомнил, что в лавке чулочника он видел большое объявление о том, что отдается комната внаймы. Это было последнее средство.

«Он теперь живет на этой улице, это верно, — думал Пасро, — и кардинал прав. Носовой платок указывал ему на дом, в котором он должен жить, а ключ этот должен был отворить ему дверь. Но который это дом? Чтобы найти его, пришлось бы осматривать все, с погреба до чердака. Это невозможно. Только можно рассудить таким образом: вошел он туда ночью и выйдет ночью. Но выйти он должен. И если бы мне пришлось караулить его десять ночей кряду, я увижу же его наконец на этой улице».

Чрез десять минут Пасро нанял комнату в доме чулочника. По счастливой случайности, эта комната находилась на втором этаже и имела два окна на улицу, так что можно было следить глазами с одного конца улицы до другого, справа и слева. Пасро решил сейчас, что он переедет на новую квартиру на другой же день. Но так как он был убежден, что Поанти не покажется днем, ему не оставалось ничего больше делать, как бродить около отеля Шеврез. Там видел он накануне мнимого нищего, спутника Поанти, который, сняв с себя нищенский костюм, мог не иметь причин не выходить днем. Пасро, как он хвастался кардиналу, рассчитывал узнать его в каком бы то ни было костюме, если увидит его случайно. Он вышел с улицы Этюв на улицу Сент-Онорэ и не сделал и десяти шагов, как вдруг отскочил назад, ища глазами какого-нибудь углубления, чтобы спрятаться. Он приметил среди улицы молодую женщину, направлявшуюся в его сторону, и в этой молодой женщине узнал Денизу. Дениза так далеко от Валь де Граса и в том квартале, где находился Поанти! Куда же шла она? Дениза не дала ему времени отыскивать разрешение этого вопроса. Из-за угла той двери, где он спрятался, он увидел, как она вошла в отель Шеврез, не в скрытую дверь, в которую вошел человек накануне, а в ворота, как женщина, не желающая скрывать своих поступков. Правда, молодая девушка не приметила его. Пасро нечего было спрашивать себя, куда она идет. Он это знал, только ему хотелось угадать, зачем она пришла в отель Шеврез, а это было если не невозможно, то, по крайней мере, очень трудно. К кому адресоваться, чтобы это узнать? Дверь отеля была отперта, и перед этой дверью на улице стояли зеваки. Дениза принуждена была пробираться между ними. Пасро, в уверенности, что молодая девушка не оглянется и что он не рискует быть замеченным ею, подошел к отелю и присоединился к толпе, а сам между тем рассуждал таким образом:

«Вчера вечером она выпустила через сад этого барона Поанти и нищего, его товарища, которого я видел после входящим сюда, в этот же отель. Стало быть, она пришла сюда сегодня по какому-нибудь делу, касающемуся одного из них, и, должно быть, барона, потому что она им интересуется более. Из двух одно: или она пришла сюда спросить, где она его найдет, и, узнав это, выйдет отсюда с тем, чтобы прямо пойти туда, или барон знает, где встретится с нею, и сам туда придет. В том или другом случае я должен принять свои меры, чтобы он не мог ускользнуть от меня сегодня, как ускользнул вчера».

Он увидел во дворе отеля человек двенадцать слуг, толпившихся около великолепной кареты, в которой герцогиня де Шеврез должна ехать на праздник кардинала, и которую приготовляли для нее. Зеваки, остановившиеся пред воротами, у которых стоял швейцар в треугольной шляпе и с жезлом в руке, смотрели на эти роскошные приготовления, вытаращив глаза и разинув рты. Пасро приметил одного из них, походившего на лакея без места, который, по-видимому, не обедал два дня, и пробрался к нему.

— Какая хорошенькая девушка прошла здесь, — сказал он.

Голодный лакей взглянул на Пасро, и так как Пасро улыбался ему с любезным видом, он без всякого труда вступил с ним в разговор.

— Вы говорите об этой молодой женщине, которая сейчас проскользнула мимо меня?

— Именно.

— Фи! Самая хорошенькая девушка в Париже не стоит ломтя окорока. О красоте женщины можно судить только с полным желудком, а так как мой пуст уже двое суток, то я неспособен отличить урода от Венеры.

— Вы заставляете меня вспомнить, товарищ, — сказал Пасро, — что хотя уже более полудня, а я еще и сам не думал о завтраке.

— Я не переставал о нем думать, но чем больше думаешь, тем больше хочется есть.

— Так что вы голодны?

— Точно так.

— А если кто-нибудь вам предложит вкусный завтрак, вы заставите себя просить только для формы?

— Я совсем не заставлю себя просить.

— Но если тот, кто предложит вам завтрак, попросит взамен маленькую услугу?

— Только бы не денег; все прочее я готов сделать для такого учтивого человека.

— Пойдемте же завтракать. Мы лучше поговорим за столом.

— Прекрасно сказано! — вскричал голодный, обрадовавшись такой находке.

Чрез минуту Пасро и его собеседник сидели в небольшом кабаке, почти напротив отеля Шеврез. Единственное окно занятой ими комнаты на первом этаже кабака позволяло видеть все, что происходило во дворе отеля. С того места, которое они занимали, один справа, другой слева стола, никто не мог ни войти, ни выйти из отеля, не будучи примечен ими.

Пасро заказал вкусный завтрак и прямо приступил к вопросу об услуге, которая была и приятна, и легка. Дело шло просто о том, чтобы гость его оставался за столом как можно долее, то есть до той минуты, когда Пасро, который теперь собрался уйти, воротится и займет его место. В это время лакей должен был наблюдать, кто выйдет из отеля и кто войдет в него. Пасро описал барона де Поанти так подробно, как только мог. В случае если он войдет в отель, нечего было больше делать, как продолжать есть и ждать, когда он выйдет. А если он выйдет, тотчас надо было выйти из-за стола, последовать за ним и узнать, куда он уйдет. Если же, прежде чем он придет, молодая девушка, вошедшая в отель, выйдет оттуда, надо было бросить все и следовать за ней. Но взамен прерванного завтрака Пасро обязался, если ему будут сообщены сведения о том месте, где будут находиться барон или Дениза, заменить завтрак вкусным обедом и вдобавок подарить комиссионеру два пистоля, которых достанет на обед и на завтрак на целую неделю. Бедняга не верил ни глазам, ни ушам. Он чувствовал себя способным, если б не боялся виселицы более, чем крика своей совести, зажечь Париж с четырех сторон за одно экю, а теперь мало того что он наелся, как не наедался более полугода, ему предлагали два пистоля только для того, чтобы следить за двумя лицами, к которым он был совершенно равнодушен. Пасро, не будучи так голоден, как его собеседник, чувствовал, однако, надежду скоро удовлетворить свою ненависть, которая грызла его более, чем голод; он поел немного, выпил две рюмки вина и, заплатив заранее хозяину за издержки, ушел прямо к Люксембургскому дворцу.

Через два часа он вернулся. Кардинала он не видел, а видел аббата де Боаробера. Аббат, знавший, какую важность Ришелье приписывал всему, что происходило в отеле Шеврез, поспешил за приказаниями к его преосвященству и вернулся принести их Пасро. Он сказал ему, что де Кавоа в Лувре со своей ротой и должен остаться там весь вечер до отъезда короля, отправляющегося на праздник, который кардинал давал в тот вечер. Де Кавоа заранее получил инструкции. Если, как он предполагал, явится такое обстоятельство, что ему понадобится подкрепление, чтоб захватить барона де Поанти, виновного в убийстве гвардейцев и в мятеже, ему стоило только спросить капитана у луврской калитки со стороны улицы Этель. Тот также будет действовать по полученным инструкциям. Пасро ничего более и не хотел. Он поспешно вернулся. Его собеседник, верно соблюдавший полученное приказание, еще сидел за столом. Ни Дениза, ни барон де Поанти не показывались. Пасро, успокоившись на этот счет, встал за окном и ждал. Он не мог предположить, чтобы Дениза ночевала в отеле Шеврез, и так как она должна была выйти оттуда рано или поздно, он решился не сходить с места, пока она не выйдет.

Настала ночь. Насытившийся лакей наконец заснул на скамейке, положив голову на стол. Тогда Пасро, чтобы лучше видеть, не рискуя быть примеченным, задул свечу и отворил окно. Дверь отеля была заперта, но фонарь у крыльца был зажжен, и таким образом часть двора была освещена.

Прошло довольно много времени. Потом вдруг во дворе сделалось движение, карета выехала из сарая и встала перед крыльцом. При свете фонаря Пасро узнал, что карета была темного цвета, что у нее не было фонарей, а на кучере — ливреи. Через минуту на крыльце появилась женщина, проворно спустилась с крыльца и села в карету. Пасро тотчас узнал Денизу. Тихо затворив окно, он вышел на улицу. Куда уехала Дениза? Это надо было узнать во что бы то ни стало, а чтобы узнать, надо было следовать за ней. Пасро побежал во всю прыть. Что-то говорило ему, что он встретит Поанти, который на этот раз уже не ускользнет. К счастью для Пасро, карета ехала не скоро и не долго. Ползком добрался он, когда карета остановилась, до угла моста и спрятался там, удерживая дыхание; он слушал молодых людей, которые, не подозревая шпионства, разговаривали свободно.

Мы видели, как, посмотрев на карету, увозившую Денизу и Поанти, он побежал за капитаном гвардейцев кардинала. Теперь Поанти не мог от него ускользнуть. У калитки Лувра со стороны улицы Этель он велел спросить де Кавоа. Тот, помня приказание кардинала, не заставил себя ждать, а когда узнал, что дело идет о том, чтобы арестовать барона де Поанти, выбрал восемь решительных гвардейцев, под начальством офицера, и вывел их из Лувра. Пасро догадался, что карета воротится тою же дорогою. Он поставил в засаду гвардейцев недалеко от отеля и дождался, когда Поанти поехал обратно из отеля Шеврез.

Поанти, еще под влиянием сладострастного упоения, в которое его привела прекрасная герцогиня де Шеврез, позволял себя вести с завязанными глазами, не говоря ни слова, к ожидавшей его карете. Дениза подражала его молчанию. Но очутившись в карете возле молодой девушки, Поанти, упоение которого прошло на чистом воздухе и которого преследовало угрызение совести — увы! слишком позднее, — тихо произнес имя Денизы. Этот зов остался без ответа.

— Дениза! — повторил молодой человек.

Дениза и на этот раз как будто не слышала. Тогда Поанти, удивленный этим безмолвием, протянул руку и ощупью стал отыскивать руку молодой девушки.

— Не дотрагивайтесь до меня! — вскричала Дениза с ужасным испугом. — Если вы до меня дотронетесь, — продолжала она тоном, который не оставлял никакого сомнения насчет ее решимости, — я отворю дверцу и брошусь под колеса.

Лошади, ехавшие до сих пор довольно скоро, вдруг поехали тише. Поанти, изумленный движением, словами и тоном Денизы, не успел потребовать от нее объяснения: карета вдруг остановилась. Поанти подумал, что они приехали, и чтоб не показать кучеру, что из-за нескромности Денизы он знает, куда его привезли, он должен был сохранять повязку до тех пор, пока его оставят одного, и не думал приподнять ее. Дверца отворилась. Поанти вообразил, что ее отворил кучер; он протянул руку, чтобы ощупью схватить в темноте руку, которую должны были протянуть ему, а ногою старался встать на подножку. В ту же минуту его схватили, оттолкнули назад и опрокинули на подушки, с которых он встал. Восемь сильных рук держали его.

— Измена! — закричал он. — Дениза!

Его последнее слово замерло, потому что из его повязки сделали ему кляп. Дениза не отвечала. Пораженная страхом при этом нападении, которого она не ожидала, и сознавая, при виде шести солдат, ворвавшихся в карету, бесполезность всякого сопротивления, она выскочила и хотела бежать. Но Пасро увидал ее и сказал офицеру:

— Захватить эту молодую девушку так же важно, как и барона де Поанти. То, чего один не захочет сказать его преосвященству, другая скажет, может быть. Не позволяйте ей убежать.

Тон прокурорского клерка был так настоятелен и капитан, по-видимому, приписывал такую важность аресту барона де Поанти, что, хотя офицер не получил никакого приказания относительно какой бы то ни было женщины, он колебался с минуту. Узнав Пасро по звуку его голоса, Дениза не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть от ужаса, а потом и от испуга, когда увидела, что один из гвардейцев, истолковавший, без сомнения, нерешимость начальника как знак согласия, встал перед нею, преграждая ей путь. Между тем остановка кареты, борьба Поанти с гвардейцами, покушение Денизы на побег не могли не сделать некоторого шума. Некоторые обитатели соседних домов отворили окна с хладнокровием, свойственным парижанам, привыкшим к смутам и дракам. Только когда они удостоверились, что действующие лица этой сцены были в мундирах кардинальских гвардейцев, они притаились.

Но в ту минуту, когда испуганная Дениза закричала, когда офицер, может быть, решился бы отдать строгое приказание в пользу Пасро, блестящая кавалькада въехала на улицу и вдруг осветила всю сцену, происходившую до тех пор в темноте, и изменила развязку для одного из главных действующих лиц. Кавалькада эта состояла из шести гайдуков в ливрее дома Монморанси, потом из восьми лакеев с факелами и из двенадцати пажей. За ними ехали два дворянина величественной наружности на великолепных лошадях. Это были герцог де Монморанси и граф де Морэ, отправлявшиеся со свитой, приличной их званию, на праздник, который Ришелье давал в этот вечер. При виде группы, загораживавшей часть улицы, гайдуки замахали своими длинными тростниковыми палками, крича во все горло:

— Посторонитесь!

Лакеи замахали факелами, а пажи завизжали дерзкими голосами:

— Пропустите герцога де Монморанси и графа де Морэ! Пропустите!

— Что там такое, Морэ? — спросил герцог, приподнимаясь на седле.

— Какая-то карета остановлена, женщина дрожит от страха, и человек шесть солдат, похожих на гвардейцев кардинала.

— Действительно, я узнаю среди них гвардейского офицера.

— Это правда.

— Но я узнаю еще другое, — продолжал герцог шепотом на этот раз, — ни этот офицер, ни кардинал, как они ни хитры, не угадают, если никто им не скажет, имя владельца остановленной кареты. Посмотрите, Морэ, эта карета без герба, никто не может знать, кому она принадлежит, потому что кучера не видно, он, наверно, убежал, а я знаю лошадей и один могу их узнать. Их продал при мне месяц тому назад нормандский барышник угадайте кому?

— Как я могу угадать?

— Он продал их д’Арвилю.

— Любовнику герцогини де Шеврез?

— Любовнику? Может быть, но он скорее ее тайный и скромный поверенный по делам. Понимаете ли вы, Морэ? Эта карета принадлежит герцогине. То, что здесь происходит, может быть гораздо серьезнее, чем мы думаем.

— Всякое дело серьезно, в котором участвует кардинал.

— Да, но это дело может быть еще серьезнее других, может быть, тут участвует не одна герцогиня.

— Каким образом?

— Кто знает, не скрывается ли за герцогиней королева?

— Королева! Вы, может быть, правы. Поступки герцогини де Шеврез часто служат передачей мыслей Анны Австрийской.

— А всякий дворянин должен держать сторону королевы против кардинала. Пойдем посмотреть поближе, что происходит там, Морэ, — заключил герцог.

На то, чтобы обменяться несколькими словами, не потребовалось и двух секунд. Молодые вельможи пришпорили лошадей, и свита их, пажи, лакеи, гайдуки почтительно расступились пропустить их.

За отсутствием исчезнувшего кучера, один из гвардейцев влез на козлы и взял брошенные вожжи. Пасро, думая, что карета сейчас двинется с места, сделал новую попытку остановить Денизу.

— Я слышал сегодня, — сказал он офицеру, — разговор этой молодой девушки с бароном де Поанти, и уверяю вас, что она сообщила ему еще не все, и его преосвященство может еще много допытаться от нее.

— Я знаю этого негодяя, — сказал герцог, остановив свой взгляд на плоской фигуре Пасро, ярко освященной факелами.

— И я также, — сказать граф де Морэ.

— Это негодяй, замысливший убить молодого человека, которого мы встретили в таверне на улице Феру.

— Это точно он!

— Можно вас спросить, — обратился герцог к офицеру, — о чем вас так настоятельно просит этот молодой человек?

— Этот молодой человек, — отвечал офицер, — по указаниям которого мы арестовали в этой карете, по приказанию его преосвященства, барона де Поанти, настаивает, чтобы я также арестовал молодую женщину, которая сидела в карете вместе с бароном.

Герцог быстро переглянулся с графом де Морэ.

— А! Вы арестовали в этой карете барона де Поанти? — спросил он.

— Вы его знаете?

— Нет. А теперь этот молодой человек, недовольный первым подвигом, хочет еще арестовать эту молодую девушку?

— Точно так.

— А вы не решаетесь исполнить его желание?

— Я не получил приказаний на этот счет.

— Итак, вы оставите эту молодую девушку на свободе?

— Это мое намерение.

— Очень хорошо. Теперь позвольте мне еще вопрос.

— Я буду очень рад отвечать на все вопросы, которые вашей светлости угодно будет сделать мне, только бы мои ответы не заставили меня изменить моей обязанности.

— Вопрос, который я хочу вам задать, не подвергнет вас никакой опасности. Притом вы рассудите сами, должны ли вы отвечать. Получили ли от ваших начальников приказание защищать этого молодого человека, когда он выдаст вам барона де Поанти?

— Я не получал никаких приказаний на этот счет, — отвечал офицер с презрением к Пасро, происходившем от пренебрежения, которое военные показывали в то время к штатским, и от низости роли, которую разыгрывал прокурорский клерк. — Когда он кончит свое дело, я не стану заниматься им.

— Стало быть, ни вы, ни кардинал не найдете дурным, чтобы я вознаградил его по заслугам?

— Вы можете поступать как вам угодно.

— Я велю отдуть его палками, вот какую награду получит он.

— Прекрасная мысль! — вскричал граф де Морэ.

— Я охотно останусь, чтоб присутствовать на подобном празднике.

Солдаты последовали примеру своего начальника и также расхохотались; горожане, смотревшие из окон на эту сцену, ярко освещенную факелами, захлопали в ладоши. Пасро, побледнев как смерть, выслушал весь этот разговор с возрастающим страхом. С первой минуты он узнал в герцоге де Монморанси и в графе де Морэ тех, кто в таверне на улице Феру помешал его мщению. С первых слов герцога и гвардейского офицера он понял, что это его враги; прислонившись к стене, он тревожно осмотрелся вокруг, как бы отыскивая средство ускользнуть, или помощника, которому вздумалось бы его защитить. Он увидел только насмешливые физиономии солдат, пажей, гайдуков и лакеев и холодные, презрительные физиономии герцога де Монморанси и графа де Морэ. Потом напротив него Денизу, спокойную, бесстрастную, как будто все происходившее вокруг не интересовало ее.

— Милостивый государь, — сказал герцог гвардейскому офицеру, — вы мне показались таким любезным человеком, что я решаюсь обратиться к вам еще с последней просьбой. Не думаете ли вы, что вашему пленнику было бы приятно посмотреть, как отколотят негодяя, выдавшего его, и если в ваших инструкциях нет ничего запрещающего вам доставить ему это удовольствие, позвольте мне предложить ему это.

— Я не вижу к этому никаких препятствий, — ответил офицер, которому эта мысль показалась и приятна, и справедлива.

Герцог не спрашивал ничего более и подъехал к карете.

— Милостивый государь, — сказал он, сунув голову в окно, — я вас не знаю, и мне неизвестно, в каком преступлении обвиняют вас, но если кардинал велел вас арестовать, то, конечно, не без причины, и я не позволю себе разузнавать ее. Но так как случай заставил меня присутствовать при вашем аресте, я хочу доставить вам удовольствие видеть, как мои лакеи отдуют палками того, кто выдал вас. Высуньте голову в дверцу, это вам позволили. Так как вам следует знать, кто я, так как мне сказали, кто вы, то я скажу вам, что я герцог де Монморанси, а возле меня граф де Морэ.

Поанти высунул голову в окно кареты. Кляп мешал ему отвечать, но глаза отвечали за него. Физиономия Пасро во время этих переговоров выражала что-то ужасное. Герцог сделал знак своим людям. Четыре гайдука сошли с лошадей, отдали поводья своим товарищам и подошли к клерку.

— Хорошо, — сказал герцог, — теперь отдуйте порядком негодяя, который заставляет убивать мужчин и арестовывать женщин.

Пасро, зубы которого стучали, упал на колени и стал просить пощады. Ему отвечал громкий хохот с улицы и из окон. Удары длинных палок гайдуков посыпались на спину несчастного, как град.

— Довольно, — сказал герцог, когда счел наказание достаточным.

Пасро с глухим криком, с криком мщения и бешенства, бросился бежать.

— Еще раз благодарю вас за удовольствие, которое вы позволили мне доставить вашему пленнику, — сказал герцог офицеру, — и я отдам отчет его преосвященству кардиналу в том усердии, с которым вы исполнили его приказание.

Офицер покраснел от удовольствия. Слово, сказанное в его пользу кардиналу таким лицом, как герцог де Монморанси, могло составить его карьеру.

— Так как вы увидитесь с его преосвященством прежде меня, — отвечал он, — и удостаиваете обещать мне поговорить с ним о моих услугах, благоволите уверить его, что пленник будет в безопасности в моих руках до тех пор, пока я его представлю его преосвященству, что будет через час, время необходимое, чтобы доехать до Люксембурского дворца.

— Так вы его везете в Люксембург?

— Точно так.

— Будьте уверены, что ваше поручение будет исполнено.

Кавалькада продолжала свой путь; герцог не взглянул на карету, где бедный Поанти смотрел в окно, находясь между надеждой на решительное вмешательство и опасением быть брошенным. Граф де Морэ последовал примеру герцога. И тот и другой, по-видимому, забыли в эту последнюю минуту о существовании Поанти. Но когда оба они опять поехали рядом, герцог сказал своему спутнику:

— Мы знаем все, что нам нужно было знать. Надо предупредить герцогиню де Шеврез; это мы с вами можем сделать на празднике кардинала, когда, конечно, она будет сопровождать королеву.

— Очень хорошо, — сказал граф, — но мы могли бы точно так же уведомить герцогиню, отправив к ней с нашим лакеем ту девушку, которая ехала вместе с бароном.

— Мы можем возбудить подозрение, занимаясь этой молодой девушкой. Притом, теперь, когда она свободна, она, вероятно, сама воротится к своей госпоже, которая, если еще не уехала из Лувра, узнает от нее все, что случилось.

Герцог ошибался. Дениза действительно была свободна, но она не хотела возвращаться в отель Шеврез и думала совсем не о том, чтобы предупреждать герцогиню.

Доехав до дворца Медичи, герцог Монморанси подозвал к себе одного из своих лакеев и набросил ему на плечи свой большой темный плащ.

— Бискаец, — сказал он ему, — спрячься здесь, как можешь, и жди карету, в которой мы оставили пленника в улице Сент-Онорэ. Ты должен узнать непременно, в какую часть дворца его проведут.

— Узнаю, ваша светлость, — отвечал лакей.

— Если доставишь мне сведения верные, ты получишь десять луидоров.

— Благодарю, но я предпочитаю ваше слово, если ваша светлость скажет мне, что вы довольны.

— Ты получишь и то и другое.

Лакей исчез в темноте, и оба дворянина со своей свитою въехали во двор дворца.

XIX

Кардинал решается приготовить капкан, в который должны попасть все его враги


Праздник, который кардинал давал в честь новой супруги короля Карла I, был приготовлен с необыкновенным блеском, чтобы сделать бал достойным знаменитых гостей, которые должны были почтить его своим присутствием. Король терпеть не мог праздников, на которых не знал куда деваться от скуки, но он ни в чем не умел отказывать своему министру и дал слово присутствовать на этом празднике, и по вероломным просьбам Ришелье позволил и королеве также быть.

Три огромные залы нового дворца, который кардинал выстроил для себя возле дворца Медичи, в котором жила королева-мать, были отведены для танцев. Эти три залы пышных размеров были отделены одна от другой бархатными портьерами. Первая зала была назначена для их величеств, для принцев и принцесс и их свиты.

Во второй был оркестр музыкантов, составленный из сорока скрипачей, которые, по ловкому и удачному нововведению, были спрятаны от глаз танцующих за газовым покрывалом, натянутым перед трибуной, на которой они находились. Третья зала назначалась для всех гостей. Две другие комнаты, также богато украшенные, но не такого огромного размера, также были отведены для гостей кардинала. Одна, с обоями из кордовской кожи и сиявшая огнями, была отведена для карточной игры короля. Другая, с бархатными обоями, зеленая с серебром, могла служить убежищем для усталых танцоров, желавших найти среди шума и одушевления праздника минуту спокойствия и отдыха. Эта комната сообщалась дверью, закрытой обоями, с кабинетом Ришелье, который, как нам известно, сообщался с оранжереей, где герцогиня де Комбалэ имела любовное свидание с герцогом Анжуйским.

В ту минуту, когда герцог де Монморанси и граф де Морэ вошли в первую залу, толпа была уже велика, но еще не танцевали. Людовик XIII, который должен был танцевать первый балет, еще не приезжал.

Когда пробила полночь, во дворе послышались громкие восклицания. Это приехал король. Через несколько минут его величество в сопровождении кардинала вошел в залу. За ним шел его брат герцог Анжуйский, а за ним придворные вельможи. Почти тотчас раздались новые восклицания о прибытии королевы.

Анна Австрийская вошла в залу. Она держала за руку принцессу Генриэтту, будущую британскую королеву. За королевами шли все знатные и знаменитые красавицы, находившиеся тогда при французском дворе.

Прелестная герцогиня де Шеврез блистала в первом ряду. После нее герцогиня де Монбазон, молодая маркиза де Геменэ, меланхолическая Мария де Манту, девицы д’Отфор де Роган, де Вандом, де Гиз и много еще других привлекали и очаровывали взоры.

Музыканты заиграли балет. Король подошел к принцессе Генриэтте, своей сестре, с которой он должен был танцевать. Герцог Анжуйский подошел к королеве. Встали на места, и балет начался. Он продолжался час. Когда он кончился среди рукоплесканий всей залы, король, освободившись от большой тяжести и радуясь, что исполнил наконец неприятную обязанность и протанцевал балет, грустно направился к игорной зале, где ждал его ландскнехт.

Конец королевского балета и уход короля были для всех сигналом удовольствия. Сказать по правде, только в эту минуту и начался праздник.

Однако тот, который должен был быть главным героем этого праздника, тот, кого мужчины, а особенно женщины ожидали с большим нетерпением, чем короля, еще не появлялся. Его светлость герцог Букингем заставлял себя ждать для того, чтобы придать более эффекта своему появлению.

Эффект действительно был изумителен. Букингем, которого мужественная красота лица, большие черные глаза, темные волосы, стройный стан делали уже обольстительным, явился наконец в костюме таком богатом, что все великолепие придворных Людовика XIII было тотчас помрачено. На герцоге было серое атласное полукафтанье, вышитое жемчугом. Каждая пуговица из крупных жемчужин могла быть оценена по сто пистолей. На левом плече английского министра развевались аксельбанты, также вышитые жемчугом. Цепочка огромной ценности шесть раз обвивалась около шеи Букингема, грациозно падая на грудь и выставляя сквозь свою матовую белизну блестящий орден Св. Георга, стоивший более восьмисот тысяч экю. Шляпа с соколиными перьями была слегка приподнята сбоку пятью бриллиантами необыкновенной величины, сверкавшими среди густых прядей его черных волос. Две крупные жемчужины висели в ушах великолепного вельможи. На зеленом бархатном плаще другие мириады жемчуга извивались причудливыми узорами. Словом, никогда наряд дворянина, а может быть, и государя не возвышался до цены наряда роскошного Букингема. По запискам того времени, наряд этот стоил четыре миллиона франков. Эта баснословная сумма не удивит никого, когда узнают, что этот министр, который был могущественнее и сильнее самого короля, взял часть бриллиантов, принадлежащих английской короне, для удовлетворения своего роскошного тщеславия и, вопреки законам королевства, вывез эти сокровища из государства.

При виде такого богатства, в соединении с изящной грацией, с очаровательной непринужденностью, говор восторга, трепет волнения пробежал по собранию. Все мужчины признали себя побежденными, все женщины плененными. Как будто они ждали только приезда Букингема, музыканты заиграли второй танец. Букингем подошел к королеве. В ту же минуту герцог Монморанси с живостью приблизился к герцогине де Шеврез.

— Угодно вам принять мою руку? — сказал он, низко поклонившись ей.

Удивленная герцогиня колебалась.

— Я должен говорить с вами сию минуту, — прибавил герцог шепотом, наклонившись к фаворитке Анны Австрийской, — дело идет о важных вещах.

Знаменитое имя Монморанси было тогда синонимом честности и благородства. Несмотря на свою молодость, герцог, по свойству своего ума, по должностям, которые он уже занимал, был ценим всеми. Герцогиня де Шеврез посмотрела на него и по лицу его поняла, что действительно дело было важное. Она встала, не говоря ни слова, и подала руку герцогу. Монморанси проскользнул за толпой, теснившейся около танцующих, отвел герцогиню через вторую и третью залу до зеленой гостиной. Герцог очень хорошо выбрал время. Никто не приметил их. Известие о приезде Букингема, рассказы об его великолепии переходили из уст в уста, и со всех сторон гости стеклись в первую залу; некоторым посчастливилось пробраться туда, а другие толпились в дверях; глаза и внимание всех были устремлены на английского посланника. Маленькая гостиная была совершенно пуста.

— Герцогиня, — сказал герцог, посадив герцогиню де Шеврез и садясь возле нее, — вы простите мне способ, который я употребил, чтобы добиться от вас этого разговора наедине, когда вы узнаете причину. Не интересно ли вам узнать, что сделалось с каретой, выехавшей сегодня вечером из вашего отеля, каретой коричневой, без герба, без ливреи, запряженной двумя вороными лошадьми, в которой сидела молодая девушка, имя которой мне неизвестно, с молодым человеком, которого зовут барон де Поанти?

Герцогиня де Шеврез взглянула на герцога с беспокойством, которого не старалась скрывать.

— Скажите мне, что знаете вы и чего не знаю я, — сказала она.

— Что знаете вы?

— Я знаю, что карета, о которой вы говорите, была остановлена на улице Сент-Онорэ гвардейцами кардинала. Кучер, боясь, чтобы его не узнали, убежал в первую минуту, когда я ехала в Лувр, так что я не могла от него узнать ничего более. Но происшествие это не очень испугало меня. Я знаю барона де Поанти. Это молодой человек решительный и ловкий, он не позволит себя взять.

— Самые решительные и самые искусные могут быть побеждены. Барон де Поанти теперь в руках кардинала.

Герцогиня побледнела.

— Уверены ли вы в этом? — сказала она.

Герцог сделал утвердительный знак.

— А молодая девушка, которая ехала с ним, куда девалась? — спросила герцогиня.

— Я и граф де Морэ подоспели в ту минуту, когда негодяй, направивший агентов кардинала по следам барона де Поанти, настаивал, чтобы эту молодую девушку заставили разделить его участь. Нам удалось освободить ее. Она, должно быть, вернулась в ваш отель.

— Она еще не возвращалась, когда я уехала, — задумчиво сказала герцогиня.

— А карета, в которой барон был арестован, привезла его сюда.

— Сюда, в Люксембург?

— Так приказал кардинал.

— Герцог де Монморанси, — быстро сказала герцогиня, — благодарю вас за извещение и не стану от вас скрывать, что арест барона де Поанти может иметь, если не для меня, то, по крайней мере, для предприятия, успеху которого я приписываю большую важность, самый неприятный результат. Мне нужен был этот молодой человек, и я не могу его заменить. Кардинал не выпускает из рук того, что захватил.

Весь этот разговор происходил шепотом, так что подслушивавший шпион не мог бы уловить ни слова. Несмотря на уединение, в котором они находились, герцог де Монморанси и герцогиня де Шеврез не забывали, что они находятся в доме кардинала и что там, более чем где бы то ни было, стены могут иметь уши. Однако при последних словах герцогини де Монморанси, без сомнения, не счел достаточной предосторожность говорить шепотом издали, а наклонившись совсем к плечу герцогини де Шеврез, так что губы его почти касались розового уха фаворитки королевы, он сказал:

— Это правда, Ришелье не выпускает того, что он захватил, но мы можем отнять.

Герцогиня вздрогнула.

— Что вы хотите сказать? — спросила она скорее знаками, чем голосом.

— Я верю предчувствию, — продолжал де Монморанси, — и когда я увидел, что карета ваша остановлена, молодой человек арестован агентами кардинала, тайный инстинкт предупредил меня, что это происшествие должно касаться королевы. Ошибся ли я?

— Почему вы это предположили? — спросила герцогиня де Шеврез, смутившись на минуту.

— Я вам сказал, что это было предчувствие.

— А если бы и так?

— Если так, то так как в глазах моих счастье королевы считается выше всего, так как для того, чтобы избавить ее от сожаления, от печали, от скуки, я охотно пожертвовал бы всем, что имею на этом свете, я не поколебался бы, если барон де Поанти ей нужен, покуситься на все, чтобы освободить его и возвратить его ей.

— И вы думаете, что это вам удастся?

— Думаю.

Герцогиня почувствовала угрызение совести. Она знала, так как знал весь двор и сам король, робкую и почтительную, но пылкую и преданную любовь молодого человека к Анне Австрийской, эту пагубную любовь, которая должна была положить его благородную голову на эшафот, еще обагренный кровью Шалэ. Не совсем честно было принимать его помощь для успеха предприятия, которое должно было вредить его любви. Но минута эта была коротка. Дух интриги лучше всего другого справляется с совестью. Для интриганов цель всегда оправдывает средства. Герцогиня де Шеврез видела только результат и прогнала совесть.

— Это правда, вы не ошиблись, — сказала она, — свобода барона де Поанти может быть полезна королеве.

— Для меня достаточно этого слова, — сказал герцог де Монморанси, — я постараюсь возвратить свободу барону де Поанти.

— Что намерены вы делать?

— Не могу вам сказать, потому что сам еще хорошенько не знаю, но будьте уверены, что я сделаю все, что могу.

— Верю.

— И удастся мне или нет, а благоволите уверить королеву, к которой мне запрещено приближаться, что я всегда готов ей служить.

— Королева это знает и не забывает.

— Благодарю за эти слова. Теперь позвольте мне отвести вас на ваше место; танец, должно быть, скоро кончится, а для того, чтобы наше возвращение в залу не было замечено, мы не должны ждать конца танца.

Герцог встал, снова предложил руку герцогине де Шеврез, и оба вышли из зеленой гостиной. Как только портьера опустилась за ними, человек в ливрее Ришелье выполз из-под дивана, с которого они встали, и направился к портьере, которая закрывала дверь кабинета кардинала. Эта дверь была полуоткрыта и отворилась совсем, когда приподнялась портьера. Аббат де Боаробер со своим толстым брюхом и пьяной рожей стоял на пороге.

— Ну что? — спросил он.

— Я слышал не все, — отвечал человек, одетый лакеем, который был не кто иной, как прокурорский клерк Пасро, — потому что были минуты, когда они говорили так тихо, что едва могли сами расслышать, что они говорят, но я слышал довольно для того, чтобы его преосвященство заинтересовался моим рассказом.

— Я всегда думал, негодяй, что ты проложишь себе путь, так или иначе, — сказал аббат полудружеским-полушутливым тоном. — Кардинал выведет тебя в люди, будь спокоен.

Он опустил портьеру, и на этот раз гостиная сделалась действительно пуста. Шпион думал, что ему нечего более подслушивать. Он ошибался. Не прошло и нескольких минут, как в гостиную вошла очаровательная и взволнованная герцогиня де Камбалэ, набожная племянница кардинала. Потом почти тотчас же появился герцог Анжуйский и сел возле нее на диване.

Но прежде чем мы займемся ими, нам надо вернуться в залу в ту минуту, когда герцог де Монморанси и герцогиня де Шеврез выходили оттуда, то есть в ту минуту, как все столпились там, чтобы посмотреть, как великолепный Букингем танцует с королевой. Когда герцог подошел к Анне Австрийской, музыканты заиграли не балет, а навану, испанский и любимый танец Анны Австрийской, который она танцевала превосходно.

Анна Австрийская была сильно взволнована, и несмотря на ее власть над собой как женщины и королевы, это волнение обнаружилось румянцем на лице и быстрым движением груди. Два знаменитых танцора сделали первые фигуры наваны так изящно, так легко, так грациозно, что восторг обнаружился тихим говором, который не сделался шумен только из уважения. В эту минуту занавесь маленькой трибуны, скрытой драпировкой, тихо была раздвинута длинным костлявым пальцем, и показалась бледная голова кардинала. С этого места Ришелье мог видеть все, почти не будучи видим. Впрочем, внимание так было сосредоточено на танцующих, что кардинал не подвергался опасности быть замеченным. Никто в зале не приметил раздвинувшейся драпировки, никто не угадал присутствия кардинала за бархатными складками. Глаза его преосвященства подобно двум карбункулам сверкали ярче бриллиантов Букингема и следили за всеми движениями королевы. Анна Австрийская с увлечением предалась танцам. Приготовленная заранее герцогиней де Шеврез всем восхищаться в герцоге Букингеме, считать его единственным человеком, которого она могла бы полюбить, упоенная сотнями глаз, устремленных на нее, Анна Австрийская забыла на минуту, что она королева, и помнила только, что она женщина и испанка. Это забвение длилось только несколько мгновений, но оно должно было лечь страшной тяжестью на всю ее жизнь. Томно опираясь на руку Букингема или танцуя напротив него, под его очарованным взором, она поднимала на него глаза, утопавшие в сладострастной влаге, и не раз пальцы ее переплетались с пальцами самонадеянного англичанина, как будто выражали слишком нежное чувство. Сколько улик для такого проницательного наблюдателя, как кардинал! Он не сомневался, что между герцогом и супругой Людовика XIII уже существовали отношения, которые могли дойти до самой тесной короткости. Все его подозрения превратились в уверенность. Как дать верное понятие о ярости, возбужденной этим убеждением в сердце страшного министра?

Танец продолжался час. И этот час Ришелье оставался на своем посту, раздираемый мучениями оскорбленной гордости, придумывая планы мщения. Раз двадцать за этот час ему хотелось вызвать короля из игорной залы, привести его к танцующим и показать ему королеву в объятиях Букингема. Но каждый раз он умел преодолеть этот бешеный порыв. Опасение огласки останавливало его в минуту действия. Резкие и прямые поступки не согласовались с лукавой и хитрой натурой кардинала.

Когда танец прекратился, при восторженных возгласах всего собрания, бархатная занавесь закрылась. Ришелье исчез. Чрез несколько минуть его долговязая фигура появилась в дверях залы. Его физиономия, недавно такая мрачная и расстроенная, приняла выражение благосклонности. С улыбкой на губах он подошел к английскому посланнику и дружески благодарил за его присутствие, назвал его своим любезным собратом и пожал ему руку.

— Возвратитесь, любезный собрат мой, — прибавил он, кончая, — воротитесь к красавицам, взоры которых упрекают меня, зачем я слишком долго удерживал вас.

Пожав Букингему руку в последний раз, Ришелье удалился, кланяясь вокруг с любезным видом всем преклонявшим головы на его пути. Таким образом он прошел мимо двойного ряда гостей, почтительно расступавшихся пред ним, три первые залы. Но, чтобы войти в свой кабинет, к которому он направлялся, он должен был пройти через зеленую гостиную, где тогда занимались дружеским разговором герцог Анжуйский и герцогиня де Комбалэ. В ту минуту, как кардинал хотел поднять портьеру, закрывавшую вход, тихий говор двух голосов, хорошо ему знакомых, остановил его. Он прислушался. Портьера была слишком толста. Одни невнятные звуки доходили до него. Только присутствие двух голосов наедине имело, вероятно, для него значение довольно ясное, потому что улыбка осветила его физиономию и он прошептал:

— По крайней мере, с этой стороны все, кажется, удается.

Потом, как человек благовоспитанный, который не хочет застать никого врасплох, он громко кашлянул. Приняв эту благоразумную предосторожность, он вошел. Собеседники обратили внимание на предостережение. Они находились на приличном расстоянии. Герцог Анжуйский стоял в двух шагах от дивана, на котором сидела герцогиня де Комбалэ в весьма приличной позе. Ришелье сделал движение удивления, искусно разыгранного при виде принца.

— Неужели ваше высочество уже устали танцевать? — сказал он с самым любезным видом.

Герцогиня де Комбалэ поспешила ответить:

— Пред танцами со мною сделалось головокружение, принудившее меня укрыться здесь, куда его королевское высочество удостоил проводить меня.

— Теперь прошло? — спросил Ришелье с родительским участием.

— Да, я теперь совсем оправилась и могу наслаждаться удовольствиями вашего праздника.

— Прекрасно. А поблагодарили ли вы его высочество за его одолжение?

— Герцогиня вознаградила меня свыше моих заслуг, позволив мне наслаждаться ее обществом, — любезно сказал герцог Анжуйский.

— Стало быть, все к лучшему, — отвечал кардинал с добродушной улыбкой.

Почтительно поклонившись брату короля, а племяннице сделав дружеский знак, он скромно удалился.

— Что же вы не поцелуете меня, дядюшка? — спросила герцогиня де Комбалэ, когда увидела, что он дошел до конца гостиной.

Легкая, как птичка, она бросилась к нему.

— Дитя! — сказал кардинал.

Он остановился и родительски поцеловал ее в лоб. Герцогиня де Комбалэ воспользовалась той минутой, когда кардинал наклонился к ее лицу, чтобы шепнуть ему на ухо:

— Идет восхитительно!

Внезапная охота поцеловать дядю не имела другой цели, как иметь возможность потихоньку от принца сообщить дяде это интересное сведение. Кардинал принял его с бесстрастной физиономией. Но прежде чем он переступил за порог своего кабинета, он украдкой посмотрел на молодую женщину. «Только бы шло не очень скоро», — подумал он.

Последние слова, которыми герцогиня де Комбалэ обменялась с герцогом Анжуйским, оправдывали опасение кардинала.

— Вы видите, как я солгала для вас.

— Надо сказать правду, что вы исполняете это прекрасно.

— Злой принц!

— Злой! Через несколько часов я докажу вам всю свою признательность.

— Я хочу не вашей признательности.

— А чего же?

— Разве вы не знаете?

— Мне хотелось бы слышать от вас.

— Вашей дружбы, вашей любви.

— Разве они не принадлежат уже вам?

— Почему я могу это знать?

— Для чего вам сомневаться?

— Для того, что я не имела еще достаточных доказательств.

— Каких еще доказательств вам нужно? А я так в вас не сомневаюсь.

— Как же вы можете сомневаться? Я исполняю все ваши желания, хотя повиноваться вам — большая неосторожность с моей стороны. Разве я сейчас отказала вам в вашей просьбе? А между тем каким опасностям подвергнусь я, если дядюшка возымеет хоть малейшее подозрение о том, что вы хотите заставить меня сделать! Если он узнает, что я отдала вам ключ, который позволяет вам входить во дворец и в мою комнату!

— Но чтобы этот ключ пригодился мне, надо отодвинуть внутренние запоры, и это-то я прошу вас сделать сегодня.

— Разве этого мало?

— Вы сделаете?

— Если вы хотите.

— Как вы очаровательны! Итак, когда праздник кончится, я найду дорогу свободной?

— Мне надо только успеть вернуться в мою комнату, удалить моих горничных и вернуться к маленькой двери, за которой вы найдете меня.

— Благодарю.

Видно, что опасения кардинала не совсем были напрасны.

Герцогиня де Комбалэ и герцог Анжуйский расстались, вернувшись в танцевальную залу. Герцог де Монморанси, стоя в амбразуре окна, почувствовал, что кто-то дотронулся до него рукой. Это был герцог.

— Кузен, — сказал ему молодой принц, — будет так, как вы желаете. По окончании праздника дверь будет отворена.

— Благодарю, — сказал герцог де Монморанси, — благодарю.

— Не за что. Я вам обязан. Как только приходится сыграть шутку с кардиналом, я буду вам обязан, кузен. Прошу вас только о том, чтобы шутка была хорошая.

— Я думаю если она удастся, то его преосвященство будет очень раздосадован.

— Тем лучше, кузен. Итак, вы предполагаете, что кардинал очень дорожит арестом этого барона де Поанти?

— Да, я это думаю.

— Тем более причины как можно скорее вырвать барона де Поанти из его когтей.

— В чем же еще я могу вам помочь?

— Сделав таким образом, чтобы после вас мы могли войти во дворец.

— Это будет легко. Я оставлю ключ в замке двери. Вы войдете с Морэ после меня, когда захотите.

— Более нам ничего не нужно. А! Еще, если бы вы могли убедить герцогиню де Комбалэ, чтобы она не пугалась, если услышит шум.

— Если необходимо для успеха предприятия, чтобы я был возле нее, пока вы будете исполнять свое дело, я не допущу ее испугаться. Будьте спокойны на этот счет.

— Очень хорошо.

— Если случится, что вам понадобится ее помощь, она должна будет ее вам подать, хотя бы против ее дяди, кардинала.

— Это значило бы требовать слишком многого.

— Нет, кузен. Толстяк де Боаробер сказал мне вчера несколько двусмысленных слов, которые заставили меня призадуматься. Комбалэ, кажется, имела дерзость, без сомнения, по внушению кардинала, составить план относительно меня, который заставил бы меня умереть со смеха, если бы я захотел серьезно подумать о нем. Когда-нибудь, побыв несколько времени с королем, моим братом, и, следовательно, соскучившись столько же, как и он, я расскажу вам об этом, кузен, для развлечения. А пока положитесь на меня и на Комбалэ, чтобы взбесить кардинала.

— Полагаюсь, монсеньор, и благодарю вас.

— Принимаю вашу благодарность, — сказал молодой принц, смеясь, — тем более что я действительно имею права на вашу признательность, кузен.

— Как это?

— Для того чтобы дать вам способ освободить барона, я буду принужден к свиданию прескучному.

— Герцогиня де Комбалэ прехорошенькая.

— Фи! Притом это свидание будет уже второе; первое было довольно приятно; боязнь, что кардинал застанет меня в объятиях своей очаровательной племянницы, имела свою прелесть. Но теперь я предпочел бы кончить ночь у Неве в обществе членов негодяйства. Впрочем, — прибавил знатный негодяй с комическим вздохом, — надо уметь жертвовать собою для друзей. Даю вам слово, кузен.

Пока это говорилось в одном углу, Ришелье, не предвидя заговора, составлявшегося против него, но подозревая и угадывая почти все одною силою своей гениальности, принимал свои меры. Когда он вошел в свой кабинет, оставив в гостиной герцога Анжуйского с племянницей, он нашел там Боаробера. Аббат ждал его с нетерпением, с таким нетерпением, какое может чувствовать толстяк с носом красным от вина и веселости. Но Пасро уже там не было. Боаробер приготовлялся встретить кардинала, по своему обыкновению, веселой шуточкой, но при виде мрачной тучи, покрывавшей черты кардинала, густых бровей, нахмуренных над сверкающими глазами, судорожной гримасы, сжимавшей губы, он счел благоразумным воздержаться. Никогда еще он не видел Ришелье таким свирепым.

— О! О! Что случилось с вашим преосвященством? — спросил он.

Кардинал опустился на кресло и, устремив на него пылающий взор, сказал:

— Аббат, вы поедете в Лондон.

Боаробер подумал, что ему не так послышалось.

— В Лондон? — повторил он с изумлением.

— В Лондон, — подтвердил кардинал. — И вы поедете в нынешнюю же ночь.

— В нынешнюю ночь!

Ришелье, казалось, не расположен был шутить. Толстяк аббат почувствовал ужасный страх. Путешествие из Парижа в Лондон было тогда очень продолжительно и очень трудно. Но для ленивого аббата, весившего фунтов двести, который проводил жизнь в том, чтобы пить, есть, вставать и ложиться, эта перспектива должна была казаться ужасной. Поэтому Боаробер сказал кардиналу тоном человека, готового расплакаться:

— Что я вам сделал? Зачем вы хотите послать меня в Лондон?

Во всяком другом обстоятельстве кардинал засмеялся бы, до того физиономия его фаворита была жалка и смешна. Но ему было не до смеха.

— Мне нужен на двое суток в Лондоне искусный и преданный агент, и я выбрал вас, Боаробер, — сказал он серьезно.

Нечего было возражать перед волей, так резко выраженной, такого человека, как Ришелье. Но Боаробер пользовался правом откровенности, которое никто не осмелился бы принять. Он еще не считал себя побежденными.

— Никто более меня не предан вашему преосвященству, — сказал он, — но относительно искусства, признайтесь, вы могли бы выбрать лучше. Отец Жозеф лучше умеет вести переговоры, чем бедный Боаробер.

— Отец Жозеф не годится для того поручения, которое я назначаю вам, — холодно возразил Ришелье.

— Когда так, позвольте мне выставить последнее соображение в видах вашей пользы, — продолжал аббат, который, видя, что кардинал соглашается рассуждать, надеялся по милости своего красноречия одержать верх, — я ведь считаю себя ни во что, когда дело идет о том, чтобы вам служить.

— Какое же это соображение? — спросил кардинал.

— Отправив меня в Лондон, вы рискуете потерять меня, а для вас потеря Боаробера была бы незагладима.

— Во Франции на дорогах не теряются теперь.

— Но умирают, ваше преосвященство, умирают! Неужели вы думаете, что вы увидите меня, если отправляете рыскать по дорогам в такое ужасное время года? И как далеко! Лондон ведь на краю света! Туда надо ехать по крайней мере десять дней. Выдержу ли я в течение десяти дней страшную усталость, толчки от ухабов, противные обеды в гостиницах, где кушанья чистая отрава, и отвратительные постели?

— Я вовсе не таким образом желаю, чтобы сделалось ваше путешествие, Боаробер, — возразил Ришелье. — Мука действительно была бы слишком продолжительная. Вы сократите ее. Выслушайте меня хорошенько.

Голос кардинала был отрывист, сух. Он теперь уже не рассуждал, а приказывал.

Аббат повесил нос и поджал свое толстое брюхо насколько мог. Ришелье позвонил. Один из секретарей, дежуривших день и ночь, вошел почти тотчас и, по знаку своего начальника, почтительно подошел в нему. Ришелье поговорил с ним тихо несколько секунд и отпустил его. Как только он вышел, он снова обернулся к аббату.

— Вы должны ехать через два часа, — сказал он, — я даю вам это время на ваши приготовления и на принятие от меня инструкций. До Кале вам потребуется двадцать часов. Вы будете там завтра вечером.

— Двадцать часов? Но отсюда до Кале шестьдесят лье.

— Шестьдесят одно. Поэтому вы поедете как кардинал. Я отправил вперед курьера, который будет заготовлять для вас лошадей и не даст потерять ни минуты. А чтобы вы не страдали от дурных обедов и дурных кроватей, вы будете спать и есть в карете.

— Я умру! — прошептал Боаробер.

— Нет, Боаробер, нет. Напротив, вы вернетесь живехонек и сделаетесь епископом. Разве вы не хотите быть епископом, аббат?

— Напротив, вы знаете, что в этом состоит все мое честолюбие.

— После этого путешествия вы будете епископом.

— Говорите, монсеньор.

— Послезавтра утром вы будете в Лондоне. Вам достаточно будет двух дней на то, чтобы окончить ваше дело. Чрез шесть дней вы воротитесь.

— Да услышит Господь ваше преосвященство!

— Прямо от меня ступайте к моему казначею, который даст вам векселя на Лондон на десять тысяч пистолей, потому что вам нужны деньги, много денег, и я даю вам право не жалеть их.

— Это легче, чем доехать до Кале в двадцать часов. А теперь, монсеньор, скажите мне, зачем вы посылаете меня в Лондон?

— Я вас посылаю произвести там революцию.

— Революцию!

— Или, по крайней мере, бунт.

— Я слушаю, ваше преосвященство.

— Боаробер, — с усилием сказал Ришелье, — присутствие при французском дворе этого проклятого англичанина угрожает погибелью всем моим планам.

— Вы говорите о герцоге Букингеме?

— О нем. Этот мотылек с золотистыми крыльями, этот павлин с блестящим хвостом прельстил королеву. Я даже уверен, что она его любит.

— Я понимаю, когда так, ваш гнев и угадываю, зачем вы посылаете меня в Лондон.

— Теперь ты не будешь делать затруднений к твоему отъезду?

— Нет. Черт побери! Только я могу устроить то, чего вы желаете, и заранее рассчитываю, сколько бутылок принужден я буду выпить. Кто другой, кроме Боаробера, мог бы сделать подобную жертву?

— Ты понял меня?

— Надо избавить ваше преосвященство как можно скорее от этого щеголя, и способ кажется мне и прост, и легок. Для этого нужно только заставить его молодого и неопытного государя отозвать его отсюда как можно скорее. Как только горсть реформаторов зашевелится, выбьет несколько стекол в Лондоне, король Карл потеряет голову и громко станет звать своего первого министра.

— Боаробер, — сказал Ришелье, обрадованный, что его поняли так хорошо, — Боаробер, ты будешь епископом.

— Я рассчитываю на это. Мятеж будет приготовлен в кабаке, это дело Боаробера. Как жаль, что ваше преосвященство не может видеть меня на деле; вместо епископа вы сделали бы меня кардиналом.

— Послушайте, аббат. В конце квартала, в котором возвышается дворец Уайтхолл, возле Вестминстерской церкви находится таверна, выбранная парламентерами. Вы легко узнаете ее по шелковым красным занавесям, по чашкам из китайского фарфора, стоящим за окнами. В нижней зале собираются лавочники, которые производят торг, моряки, которые ругаются, поэты, которые декламируют. Эти люди для вас не интересны. Но в глубине этой залы вы увидите лестницу, которая ведет в верхние комнаты. Там вы найдете самых пылких партизан реформации. Среди них вы скоро узнаете молодого офицера лет двадцати шести, лицо которого не имеет никакого благородства, осанка пошлая, голос пронзительный, но выразительная физиономия, резкие движения, повелительный тон возбуждают внимание. Человек этот заставит когда-нибудь говорить о себе. Его зовут Оливер Кромвель.

— Вы почему знаете все это? — вскричал Боаробер в изумлении. — Вы, кажется, никогда не бывали в Лондоне.

— Министр должен знать все. Оливер Кромвель имеет все, что должен иметь начальник партии.

— Кроме денег.

— Да.

— Я теперь вижу, куда должны отправиться пистоли вашего преосвященства.

— И повторяю вам, Боаробер, не считая их, раздавайте; надо иметь успех.

— Мы успеем. Я обещаю вам в Лондоне такой бунт, что волосы станут дыбом на голове Карла I.

Ришелье взглянул на часы.

— Пора ехать, аббат, — сказал он.

— Ваше преосвященство, дадите мне время отнести в карету провизию, чтобы я не умер с голода отсюда до Кале.

— Это уже сделано. Я знаю ваши способности и поэтому распорядился. У вас в дороге хватит провизии и вина на целую роту гвардейцев.

— Теперь, ваше преосвященство, прежде чем я уйду, я должен сообщить вам некоторые вещи, которые вам небесполезно знать.

— Что же это?

— Во-первых, кавалер д’Уртэ, посланный де Кавоа, пришел доложить, что он наконец захватил барона де Поанти, который в неделю, проведенную им в Париже, уже убил трех товарищей Лафейма, двух ваших гвардейцев и ранил полицейского сержанта. Кавалер арестовал его на улице Сент-Онорэ, когда он выезжал из отеля Шеврез.

— А! Герцогиня де Шеврез участвует тут, я это подозревал, — сказал кардинал, — и я заставлю ее поплатиться, когда разузнаю все подробности этого дела. Что сделали с этим Поанти?

— Я велел запереть его пока в верхней комнате дворца, возле оранжереи, и поставил двух гвардейцев у дверей.

— Хорошо, Боаробер; завтра утром я сам допрошу этого молодого человека. Еще что, аббат?

— Во-вторых, монсеньор, мой протеже Пасро, очень ловкий негодяй, узнал, как вы желали, господина, переодетого нищим, который в Валь де Грасе помогал барону де Поанти убивать ваших двух гвардейцев; это кавалер д’Арвиль.

— Один из поклонников герцогини де Шеврез. Все герцогиня де Шеврез! Хорошо, Боаробер, я буду помнить это имя. Далее?

— Пасро, все Пасро, слышал, спрятавшись под дива ном, на котором сидели герцогиня де Шеврез и герцог де Монморанси, разговор между ними, который, может быть, вас заинтересует, если вы удостоите выслушать его.

— А! И де Монморанси вмешивается! Еще имя, которое я не забуду. Завтра утром, аббат, я выслушаю вашего Пасро. Это все?

— Нет еще. Час тому назад молодая девушка, судя по наружности, хотя лицо ее закрыто шелковой маской, явилась сюда и так настаивала, чтобы видеть ваше преосвященство, что ее пропустили. Я хотел удостовериться, кто она, но при ее костюме и при ее маске ничего нельзя узнать. Она говорит, что хочет сообщить вашему преосвященству, и только вам, очень важную тайну, касающуюся планов герцогини де Шеврез.

— Опять герцогиня де Шеврез! — повторил кардинал. — Где эта женщина?

— Я велел отвести ее в комнату, где она будет ожидать всю ночь, когда вашему преосвященству угодно будет видеть ее.

— Я увижу ее завтра утром. Это все?

— Все.

— Когда так, аббат, отправляйтесь.

— Я еду, монсеньор.

— Хорошо, и до свидания, через шесть дней вы будете здесь.

— Я прошу ваше преосвященство приготовить для меня епископство.

— Имейте успех, аббат, и я не буду неблагодарен. Когда пройдете через другую комнату, пришлите мне человека, который находится там, человека, которого вы не любите, аббат, потому что по характеру отвергаете всякое насилие, но который в известные минуты может быть очень полезен, де Лафейма.

— Де Лафейма!

Ришелье встал и, обняв рукою шею своего поверенного, шепнул ему на ухо:

— Пока Букингем будет видеть Анну Австрийскую только на публике, — сказал он, — его ухаживание не опасно, и я сумею сдержать его. В Лувре, на публике, Букингем остается первым министром короля Карла I; его официальное положение делает его священным для всех. Но если, стесняясь в Лувре моим неусыпным надзором, он вздумает уклониться от него и если в тот день и в ту ночь ее величеству королеве случится выйти из Лувра, ты понимаешь, Боаробер? Герцог Букингем будет уже тогда не первым министром союзника Франции — первый министр не таскается по улицам ночью, как странствующий трубадур, — он становится тогда человеком обыкновенным, и никто не может ручаться, какие приключения могут случиться с ним. Что вы думаете об этом, аббат?

Толстяк Боаробер задрожал при зловещих словах и звуке голоса страшного кардинала.

— Я думаю, — ответил он, — что ваше преосвященство первый дипломат на свете для того, чтобы выводить самые искусные различия. Я спешу ехать, и способ, который я употреблю, чтобы освободить вас от вашего соперника, может назваться более христианским, чем тот, который употребит Лафейма.

Через несколько секунд добрый аббат вышел из кабинета министра, а место его занял Лафейма, остановившийся в четырех шагах от Ришелье, который опять сел, чтобы принять его. Начальник поборников чести держал себя совсем не так, как обыкновенно, он был глубоко почтителен.

— Господин де Лафейма, — сказал ему кардинал, — вы знаете герцога Букингема?

— Знаю, монсеньор. Я обязан знать всех врагов вашего преосвященства, — ответил Лафейма.

— Кто вам сказал, что герцог мой враг?

— Мой инстинкт, монсеньор. Если ошибся, я прошу ваше преосвященство простить мне.

— Герцог Букингем не враг мой, — надменно возразил Ришелье, — но кто бы он ни был, я должен отдать вам некоторые приказания относительно него.

— Я слушаю.

— Говорят, уверяют, — возразил кардинал, приискивая слова, — что герцог Букингем нарушает уважение, которое он обязан оказывать королеве, стараясь привлечь на себя, более чем следует, взоры ее величества. Сохрани нас Бог верить подобной клевете! Но я обязан как первый слуга короля наблюдать за тем, чтобы ничто не помрачало чистоту ее чести.

— Я совершенно понимаю мысли вашего преосвященства, — сказал Лафейма.

— Герцог Букингем живет в отеле Шеврез; его звание, его высокое положение беспрерывно призывают его или в Лувр, или сюда; но тогда его сопровождает его свита, и в таком случае вам нечего заниматься его поступками.

— Очень хорошо.

— Совсем другое дело, если он уйдет один, или ночью, или днем, переодетый; тогда он сам сложит с себя священное звание посланника, тогда будет позволительно думать, что он поступает таким образом с дурными намерениями, и все способы будут хороши, чтобы не допустить его исполнить их. Понимаете ли вы, господин де Лафейма?

— Очень хорошо понимаю, — ответил наемный убийца с выразительной улыбкой.

Ришелье знал тонкость ума своего собеседника и не настаивал. Но Лафейма, имевший свои причины с точностью все определить, прибавил:

— Герцог Букингем может пасть от удара шпаги Лафейма или его товарищей и остаться на месте.

— Это было бы большим несчастьем, — сказал кардинал с лицемерной улыбкой, подняв глаза в потолок, — но это, разумеется, может случиться только в крайнем случае.

— Без сомнения, но как бы это ни случилось, а виновник этого несчастья будет очень компрометирован.

— Это может быть.

— И вероятно, повешен.

— Нет, он непременно будет спасен.

— Если ваша светлость удостоит удостоверить меня в этом, я буду рассчитывать на это.

— Рассчитывайте, господин де Лафейма, и полагайтесь в таком случае в вознаграждение за ваши хлопоты на интендантство в Шампани, которое я обещал вам за ваш первый замечательный поступок.

— Довольно, монсеньор, — сказал обрадованный злодей, подметая, вместо поклона, пол кабинета пером своей шляпы.

Чрез несколько минут аббат де Боаробер скакал на почтовых по дороге в Лондон, а Лафейма собрал в таверне на улице Прувер всю свою шайку.

С этой минуты началась серьезная и ожесточенная борьба между кардиналом и герцогиней де Шеврез, между силой, соединенной с вероломством, и женской интригой, вооруженной ловкостью и тонкостью.

Часть вторая

Капитан Десять

I

Капитан Десять, видя себя пойманным и рассудив довольно основательно, что его захватили не для того, чтобы оставить на свободе, решается сам себя освободить


В одной из верхних комнат малого дворца Медичи, опустив голову на обе руки и засунув пальцы в свои темные волосы, у стола сидел человек. На столе стояла лампа, ярко освещавшая его. Возле лампы валялась брошенная шляпа. Можно было бы сказать, что этот человек спал, до того он был неподвижен. Человек этот был Капитан Десять, пленник Ришелье.

Комната, в которой он находился, обширная как все тогдашние комнаты, не имела другой мебели, кроме стола, на который он опирался, и стула, на котором сидел. В камине горел яркий огонь. Комната эта очень подходила для тюрьмы. Четыре стены имели только два отверстия: дверь и окно. С точки зрения возможности побега нельзя было рассчитывать на третье отверстие — камин; впрочем, даже и этот способ бегства, который мог бы привести Капитана Десять на крышу, был учтен, потому что в камине горели огромные поленья. Не обладая свойствами саламандры, невозможно было рискнуть войти в топившийся камин. Следовательно, оставались только окно и дверь. Дверь была очень крепкая и заперта снаружи на превосходный замок; кроме того, ее караулили два гвардейца. Капитан Десять находился тут уже два часа, и за эти два часа он не сделал ни малейшего движения. Однако он не спал. Он размышлял. Хотя он был еще молод, но он был уже счастлив и в войне, и в любви. До сих пор он не был еще ни ранен, ни взят в плен. Никогда еще не испытывал он из-за женщины горя, угрызения совести или скуки, и привык к своему счастливому успеху. К счастью привыкаешь легко. Но счастье, по-видимому, изменило, солнце заслонила тень. Обращение и слова Денизы, когда он опять сел с нею в карету по выходе из отеля Шеврез, нарушили очарование, заставив его почувствовать первые серьезные муки любви. Он понял, что Дениза знала все, что, зная внутреннее расположение отеля, она, может быть, присутствовала как невидимая и безмолвная свидетельница при том, что происходило в комнате, куда герцогиня водила его под пустым предлогом взглянуть на герцога Букингема. При мысли об ударе, который должен был поразить бедную девушку, он почувствовал сожаление и признался себе, что скромная и бедная Дениза была милее и драгоценнее его сердцу, чем все герцогини на свете. Вследствие этого признания он дал себе обещание никогда более не обманывать ее, если ему посчастливится выпутаться из того безвыходного положения, в которое он попал. Но он считал невозможным избавиться силою или хитростью от ожидавшей его участи: Бастилии или Гревской площади, пожизненного заключения в тюрьме или смерти. Надо сказать в похвалу молодого человека, что его первая мысль была не о себе, а о его девяти товарищах, запертых живьем в каменной железной могиле, в доме в улице Этюв, откуда они не могли выйти по собственной воле и откуда только он один мог их освободить. Ему предстоял страшный выбор: или молчать о них, то есть обречь их на верную и ужасную смерть — они должны были неизбежно умереть с голода, — или открыть тайну их убежища, и в таком случае предать их всех связанными по рукам и по ногам мщению кардинала.

Когда карета, в которой его привезли, въезжала во двор кардинальского дворца, этот двор был почти пуст. Не зная, куда его привезли, Поанти приметил, однако, что лестница, по которой его вели, имела пятьдесят восемь ступенек и две площадки. Из этого он заключил, когда его остановили у двери, отворившейся пред ним, что он прошел три этажа и находился на тридцать пять футов над двором. Потом его провели через темную комнату, потом отворили другую дверь, и он увидел себя в большой комнате, той самой, в которой мы находим его.

Поанти одним взглядом осмотрел всю комнату до малейших подробностей. На пороге он приложился рукою к двери и приметил, что она была дубовая, в полтора дюйма толщиной. Окно показалось ему окном обыкновенным, с железной решеткой. Офицер, командовавший гвардейцами, указал ему рукою на стул и просил подождать, пока за ним пришлет его преосвященство кардинал. Таким образом, Поанти узнал, что он находится во дворце кардинала. Офицер и гвардейцы вышли и заперли дверь. Обостренный слух пленника различил шаги удалявшихся людей и двух других человек, которые не последовали за своими товарищами, а прохаживались взад и вперед за дверью, останавливаясь время от времени, чтобы прислушаться к его движениям.

Но Поанти остерегался делать движения. Он философически сел на стул, на который указал ему офицер, опустил голову на руки и не шевелился. Его неподвижность продолжалась два часа. Она утомила бдительность и внимание двух караульных, которые устали прохаживаться и прислушиваться понапрасну; наконец они сами сели, прислонившись спиною к двери. Поанти очень хорошо слышал и понял это все. Это нисколько не помешало ему следить за нитью своих мыслей. Мысли эти имели одну цель, очень простую, но довольно трудную. Найти способ, и способ очень быстрый, убежать как можно скорее. Но как Поанти ни торопился, он понимал, что поспешность скорее вредна, чем полезна. Он хотел обдумать все хорошенько, и обдумывал два часа.

Этих двух часов для него было достаточно, чтобы придумать, как спастись. Как все проницательные и логичные умы, он перешел от известного к неизвестному.

Известное было для него комнатой, служившей ему тюрьмой, с двумя отверстиями: дверью и окном. Одним из этих отверстий — дверью нечего было и заниматься, потому что в нее никак нельзя было пройти. Оставалась дверь. Другое отверстие, окно, имело круглый балкон. Рассчитывая по числу ступеней и площадок, пройденных им, барон заключил, что его тюрьма была на третьем этаже. Потом он сказал себе, что если у окна третьего этажа есть балкон, то, наверно, окна обоих нижних этажей также имеют балконы. Пятьдесят восемь ступенек обыкновенной высоты представляли около тридцати футов, расстояние, очевидно отделявшее третий этаж от земли. Тридцать, разделенное на три, дает десять. Следовательно, десять футов должны составлять высоту одного этажа и расстояние, отделяющее один балкон от другого. Поанти был ловок, как настоящий горец. Скалы в Дофинэ были свидетельницами многих опасных прыжков, исполненных им черезвычайно ловко. Если он повиснет на руках на последней перекладине балкона, то между подошвами его сапог и нижним балконом не может быть более двух футов с половиной. Упражняться в этой гимнастике для него — детская игра. На этом он и построил свой план. Исполнение его было трудным из-за предосторожностей, которые он должен был принимать, чтобы отворить окно без шума, не привлекая внимания караульных. Добившись этого, он должен был еще постараться, чтоб силуэт его, который черно обрисуется во дворе на освещенном квадрате комнаты, не привлек взоры кого-нибудь из обитателей дворца. Вот почему Капитан Десять оставался два продолжительных часа в такой неподвижности, что его можно было считать спящим. Он ждал, чтобы дрова в камине сгорели. В ту минуту, когда мы входим во временную тюрьму, выбранную для барона аббатом де Боаробером, без сомнения, настала минута, которой он ожидал. Медленным и размеренным движением отнял он руки от головы, тряхнул своими черными волосами, крепко надвинул на них свою шляпу с перьями и тихо встал. Сколько минут потребовалось ему, чтобы постепенно опускать фитиль лампы до тех пор, пока она погасла? За сколько минут совершил он опасное путешествие от стола к окну? Соринка, грозившая хрустнуть под его ногами, заставляла его останавливаться с трепещущим сердцем и прислушиваться. Малейший шум мог изменить ему. Но смелому Бог помогает. Поанти благополучно добрался до окна и отворил его. Наклонившись, он увидал с радостью, что он не ошибся в своих предположениях. Второй балкон на расстоянии десяти футов ожидал его. Слабый свет, отражавшийся на камне, показывал, что комната, к которой принадлежал этот балкон, была освещена и, следовательно, обитаема.

«Кто бы это ни был, — думал Поанти, — мужчина или женщина, а я не погибну. Если женщина, я спасен, потому что у женщин чувствительное сердце. Если мужчина, я успею выхватить у него шпагу, и будь это сам черт, я чувствую себя в силах обрезать ему рога».

Не колеблясь нимало, он перешагнул через балюстраду и спрыгнул на нижний балкон. Но как ни легок был его прыжок, однако он не мог не привлечь внимания или, лучше сказать, испугать обитателя или обитательницы той комнаты, на балкон которой Поанти так неожиданно спрыгнул. Легкий крик раздался почти в то же время, что и падение молодого человека. Этот крик, который тем легче поразил слух Поанти, что окно комнаты было полуоткрыто, доказал ему тотчас, что обитательница была женщина. Крик был женский. Поанти тотчас выпрямился и приметил тень, которая отступила с испугом и как будто искала убежища или покровительства в глубине комнаты. В уверенности, что его видят, Поанти не мог ни колебаться, ни отступать. Он двинулся вперед. Но едва сделал он шаг, как только на фигуру его упал свет из комнаты, как второй крик, не испуга, но еще пронзительнее прежнего, сорвался с губ убегавшей тени. В то же время вместо того, чтобы продолжать бежать, эта тень с своей стороны сделала три поспешных шага к молодому человеку.

— Поанти, это вы! — вскричала она.

— Дениза! — закричал Поанти.

II

Поанти, несмотря на свои добродетельные намерения, попадает из Харибды в Сциллу и из объятий Денизы в объятия госпожи де Комбалэ


Мы оставили Денизу в ту минуту, когда, освобожденная рыцарским вмешательством герцога де Монморанси и графа де Морэ из рук кардинальских гвардейцев, которые по настояниям Пасро, может быть, решились бы заставить ее разделить участь своего пленника, она убежала одна по парижским улицам чуть не в полночь. Герцог де Монморанси предположил, что она тотчас же отправилась в отель Шеврез отдать герцогине отчет о том, что гвардейцы Ришелье остановили ее карету и арестовали барона де Поанти.

Мы сказали, что у Денизы, напротив, в голове были совсем другие планы. Бедная девушка действительно была вне себя от ревности, горести, отчаяния и жажды мщения. Ее сердце, которое она так простодушно и так чистосердечно отдала, было разбито. Человек, которого она любила всеми силами своей души, которому предалась без тайной мысли, без недоверия, без возврата, оказался виновен перед нею в той измене, которую женщины, даже самые лучшие, не прощают. И для кого изменил он ей? Для кого неблагодарный Поанти забыл так скоро клятву, которую он ей дал, вечную любовь, в которой он ей клялся? Для знатной дамы, которая бросилась к нему на шею с возмутительной бесцеремонностью, для женщины, которая его не любила и не полюбит никогда.

Кого Дениза ненавидела сильнее, Поанти или герцогиню? Кто был виновнее в ее глазах? Наверное, Поанти. Но все-таки преступление герцогини де Шеврез в глазах ее, тем не менее, было велико. Притом она страдала. Разве этого было не довольно?

Эти размышления и еще многие другие, одно другого печальнее и горше, раздирали бедную девушку, между тем как она бежала по улицам, оставив Поанти в руках гвардейцев. Она не имела еще никакой цели, но одна постоянная мысль преодолевала даже ее горесть. Мысль о мщении. Она хотела отмстить обоим вместе. Но каким образом?

Повторяя себе этот вопрос беспрестанно, она наконец нашла ответ. Это было ужасно, неблагородно, низко с ее стороны. Она это знала. Но мы сказали, что она была вне себя. Она знала, по крайней мере отчасти, тайны предприятия, в которое вступил Поанти, и не было ли в ее руках самого верного и самого ужасного мщения? И если кардинал велел арестовать Поанти, не было ли очевидно, что надо обратиться к нему и рассказать все?

Дениза тотчас же решилась. Но когда она добежала до Люксембургского дворца, ею овладел некоторый стыд. Она подумала, что в том дворце, в который она сейчас войдет, она может встретиться лицом к лицу с человеком, который ее знал. Человек этот был аббат де Боаробер. Она не хотела краснеть пред ним. Вынув из кармана бархатную маску, которую герцогиня дала ей, когда посылала к Самаритянке, она надела ее. Ворота дворца были отворены, двор был наполнен каретами, лошадьми, лакеями и пажами. В эту минуту приезжали на праздник кардинала последние и самые знатные гости. Дениза проскользнула неприметно, в надежде встретить какого-нибудь лакея, который проводит ее. Первый слуга, которого она приметила, взялся исполнить ее поручение. Человек с таким изощренным умом, как Ришелье, хорошо принимал всякий донос. Только кардинала самого видеть было нельзя. Молодую девушку принял Боаробер и не узнал ее. Остальное мы знаем из разговора аббата с кардиналом в то время, когда он отправлял его в Лондон. Денизу отвели в отдельную комнату и заперли. Боаробер, приняв эту предосторожность, доказал, что он хорошо знает человеческое сердце вообще, а женское в особенности. Поняв по звуку голоса, по беспорядочным словам молодой девушки, что она находится под влиянием сильного волнения, он боялся, не без причины, что, когда это волнение стихнет, она может передумать и уйти.

То, что предвидел Боаробер, случилось. Оставшись одна, Дениза успокоилась и спрашивала себя с ужасом, зачем она сюда пришла. Она закрыла лицо пылающими руками и поняла в одно мгновение истинную роль женщины на этом свете, то есть страдать и прощать. С этой минуты Денизе нечего было более здесь делать. Отерев последние слезы, она решилась поскорее бежать из этого проклятого дома, куда она пришла совершить самое гнусное преступление — донос. Но дверь была заперта. Дениза не могла угадать, зачем ее заперли, и решилась, когда ее приведут к кардиналу, сказать, что она передумала и ничего ему не сообщит. Она не сомневалась, что он удовольствуется этим весьма естественным объяснением. Несчастная не знала, в какие руки она добровольно отдала себя. Она отворила окно, придвинула к нему стул и села, погрузившись в свои мысли.

Вдруг, после довольно долгого времени, Дениза услышала стук отворявшегося окна этажом выше. Потом Дениза увидела с испугом, как темная фигура упала на балкон перед нею. Вскрикнуть от испуга и броситься назад было весьма естественно. Но каково было ее удивление, когда она узнала в человеке, упавшем на балкон и вошедшем в комнату, самого неверного Поанти! Несколько часов тому назад появление Поанти возбудило бы в Денизе новый приступ гнева и бешеное негодование, но теперь сердце ее смягчилось, мысли очистились слезами. Когда она узнала Поанти, ее первым движением было броситься к нему на шею, потом, упав на колени, она залилась слезами. Поанти, с изумлением видя ее во дворце кардинала, когда оставил на улице Сент-Онорэ в ста шагах от отеля Шеврез, хотел ее приподнять, но она не соглашалась.

— Нет, — сказала она, — нет. Я чуть было не сделала гнусное преступление, и должна вам признаться. Это будет моим наказанием.

— Преступление! Вы, Дениза? — сказал Поанти с изумлением.

— Да, — повторила Дениза, — преступление, которое вы мне простите, потому что вы добры. Не расспрашивайте меня, а слушайте.

Рыдания душили молодую девушку. Стоя на коленях перед Поанти, она закрывала лицо руками и говорила сквозь слезы. Молодой человек насильно поднял ее, посадил на стул и опустился на колени перед нею.

— Обещайте, что вы не станете меня презирать, — сказала Дениза.

— Вас презирать!

— Что вы меня не проклянете.

— Проклясть вас, Дениза!

— Потому что я раскаялась вовремя и сама себя прокляла, прокляла мысль, которая привела меня сюда.

— Какая мысль, Дениза?

— Вы меня обманули, — продолжала Дениза глухим голосом.

— Дениза!

— О! Я вам простила. Я плакала и размышляла с тех пор, как сижу в этой комнате. Я должна была вспомнить раньше, что я бедная девушка, глупая, легковерная, недостойная привлечь к себе внимание такого дворянина, как вы. Я не должна была любить вас или, по крайней мере, показывать вам, что я вас люблю.

— Но я люблю вас, Дениза, я также вас люблю!

— Я вам не верю. Вы обманули меня для знатной дамы. Это должно было случиться. Она красивее меня, но она вас не любит и никогда не будет любить вас так, как Дениза любила бы вас.

Бедная девушка, силою воли удерживавшая свои слезы, задыхалась от волнения. Она невольно опустила свои руки в протянутые руки Поанти и сказала, увлекаемая сердцем:

— О, как я любила бы вас!

— Но вы еще и теперь любите меня, Дениза! — вскричал Поанти.

— Нет. Не знаю. Я не хочу и не могу вас любить. Хотя вы изменили мне, вы остались верны чести, а я хотела вас погубить, сделавшись доносчицей.

— Что говорите вы, Дениза?

— Правду. Знаете ли, зачем я здесь?

— Я не хочу этого знать.

— Но я хочу вам сказать. Я пришла сюда отомстить вам и той женщине, которая вас прельстила.

Поанти сделал движение.

— Вы, Дениза?

— О! Я страдала так, что была вне себя. Клянусь, я не сознавала ни моих мыслей, ни моих поступков; но все-таки эта мысль пришла ко мне. Простите ли вы меня?

— Да, потому что я виноват больше вас. Я бросил в ваш ум зародыш этой дурной мысли. Притом пришла ли бы к вам эта мысль, если бы вы не любили меня? Дорожили бы вы моим прощением, если б еще не любили меня?

— О, молчите! Молчите!

— Нет, Дениза, нет, вы меня еще любите, и я вас люблю. Забудем оба наши невольные заблуждения. Хотите?

Он с жаром сжимал ее руки, и его нежный взгляд умолял. Какая женщина может устоять против таких безмолвных просьб? Поцелуй был залогом их внезапного примирения. Наступило продолжительное молчание. Счастье вдруг вернулось в эти раненые души.

— Вы не будете больше обманывать меня? — спросила Дениза с кроткой и вместе с тем грозной улыбкой.

— Никогда! — поклялся Поанти.

Он сказал это от всего сердца. Но что значат клятвы мужчин? На каких зыбучих песках построены они?

Дениза спросила наконец молодого человека, что он делал в верхней комнате и по какой причине он спустился с балкона таким опасным образом. Этот вопрос напомнил Поанти его положение, о котором он слишком долго забывал. Он рассказал Денизе, как его отвезли в Люксембургский дворец и заперли в комнату над той, где находилась Дениза.

— Надо вам бежать как можно скорее, — сказала Дениза.

— Мы убежим вместе, — ответил Поанти.

— О, я ничего лучше не желаю! — вскричала Дениза. — Этот дом ужасает меня. Мы убежим.

— Только, Дениза, вы не можете, так как я, бежать в окно, прыгая с балкона на балкон. Посмотрим эту дверь.

Она оказалась достойной сестрицей двери той комнаты, которую оставил барон. Он сделал значительную гримасу. С этой стороны не на что было покушаться.

— Дениза, — сказал он, — вы храбры?

Дениза колебалась; она предвидела предложение, которое ей сделает молодой человек, и, несмотря на все желание не расставаться с ним, она дрожала.

— И доверяете мне, Дениза? — продолжал Поанти.

— О да! — отвечала она искренно.

— Верите в мою силу, в мое мужество, в мою ловкость?

— Да! Да!

— Ну! Дениза, я не хочу оставлять вас здесь, в руках такого человека, как кардинал. Мы должны бежать вместе.

— Мне хотелось бы, но каким образом?

— Положившись на меня. Вы обовьете руки вокруг моей шеи и повисните. А я, так же как спустился с верхнего балкона, спущусь на третий вместе с вами. В нижнем этаже мы увидим, что нам остается сделать. Если найдем отворенную дверь, мы пройдем в нее; если дверь заперта, мы спустимся с балкона на двор.

— О! Я не осмелюсь ни за что! — вскричала Дениза дрожа.

— Почему?

— У меня закружится голова, когда я так повисну, я испугаюсь и упаду.

— Закройте глаза.

— Нет, друг мой, нет! — закричала Дениза, зубы которой застучали при мысли о таком опасном предприятии. — Я не могу! Не требуйте этого от меня. Если вы потребуете, я буду повиноваться, но вы заставите меня умереть страшной смертью. Может быть, силы вам изменят, может быть, я увлеку вас с собой. О, мысль эта ужасна! Бегите, бегите один. Оставьте меня.

Поанти в нерешимости покачал головой.

— Мне страшно оставить вас здесь, — сказал он.

— Отчего страшно?

— Не знаю, но мне кажется, что, оставляя вас здесь, я предам вас какой-нибудь верной опасности.

— Но вы ошибаетесь, друг мой. Какой опасности могу я подвергаться здесь? Что может со мною случиться? Через пять минут, может быть, через час, когда праздник, который дает кардинал, кончится и он будет свободен, он пришлет за мною, чтобы выслушать, что я ему сообщу. Я скажу ему, что ничего не знаю. Он велит выгнать меня, и все будет кончено. Что вы видите в этом опасного?

Поанти не был убежден. Тайное предчувствие давило ему сердце и уничтожало действие слов Денизы. С другой стороны, что делать, чтобы не подвергнуть молодую девушку опасности, наверняка смертельной? Прыгая с балкона на балкон, он должен был сохранить не только всю свою силу и всю ловкость, но и все свое хладнокровие. Дениза должна была также оставаться хладнокровной, а теперь уже видно, что у пугливой молодой девушки совершенно недоставало этого первого условия успеха. Принудить ее следовать за ним в его воздушном спуске и разделить опасности значило обречь ее, как она говорила сама, ужасной и почти верной смерти. Всякий отступил бы перед такой страшной ответственностью, но Поанти все еще колебался: до того предчувствие, волновавшее его, было сильным.

— Уходите, — повторила ему Дениза умоляющим голосом. — Вспомните, что через несколько минут будет уже слишком поздно. Скоро кончится праздник кардинала, а если он велел привезти вас сюда, то не естественно ли думать, что он хочет сам вас видеть и расспросить. Почем вы знаете, может быть, он скоро за вами пришлет. Почем вы знаете, может быть, двое караульных у вашей двери сейчас приметят ваш побег и поднимут тревогу, прежде чем вы успеете убежать? Поверьте, друг мой, покуда вы еще можете, бегите, не теряя ни минуты.

Все эти причины, которые Дениза почерпала в своем сердце, были основательны. Поанти потупил голову.

— Вы этого хотите? — сказал он.

— Да, хочу и прошу вас.

— Ну, пусть будет по вашему желанию, хотя мне это тяжело, — сказал Поанти.

— Благодарю.

— Но вы должны дать мне обещание, Дениза.

— Какое вы хотите, друг мой.

— Я буду спокоен, только когда увижу вас здоровой и невредимой. Мой первый долг, когда я сделаюсь свободен сам, долг священный, освободить моих товарищей; но, исполнив этот долг, я поспешу удостовериться, что вы не подверглись никакой опасности. Куда вы намерены отправиться, Дениза, по выходе отсюда?

— Куда вы хотите, друг мой.

— Ступайте к вашему отцу, и при первых дневных лучах я сам там буду.

— Вы найдете меня там.

— И дай Бог, чтобы на голове вашей не был тронут ни один волос, потому что тот, кто осмелится наложить на вас руку, Дениза, будь это сам кардинал или папа, умрет, клянусь вам, от моей руки.

Если бы достойный прокурорский клерк мог видеть взгляд и движение, сопровождавшие эти слова, так как он не был ни кардиналом, ни папой, он задрожал бы от страха с головы до ног. Но Пасро тут не было, и он не мог видеть ничего.

Решив, что он должен делать, Поанти не стал терять времени. Он крепко поцеловал Денизу и бросился на балкон. Дениза спрятала лампу в самом отдаленном углу комнаты и проводила Поанти до балкона, держа его за руку, чтобы как можно долее быть вместе с ним. Когда он перешагнул через балюстраду, надо было расстаться. Поанти еще раз прижал ее к сердцу и повис в пустом пространстве. Через несколько секунд он так же счастливо, как и в первый раз, спустился на балкон первого этажа и поднял глаза. Дениза, наклонившись с балкона, следила за ним глазами с жестоким беспокойством. Он послал ей поцелуй, потом обратил все свое внимание на комнату, через которую надеялся убежать. Первый вопрос, который следовало решить, состоял в том, чтобы узнать, живут ли в этой комнате, и кто. Поанти, приподнявшись на цыпочках, жадно старался заглянуть внутрь. Судя по тому, что он уже видел на верхних этажах, он рассчитывал найти эту комнату точно так же расположенною и меблированною, как те, из которых сделали темницы для него и для Денизы. Удивление его было черезвычайно при виде того, что предстало перед ним. Во-первых, его поразило более всего то, что комната эта была пуста только теперь, потому что, очевидно, в ней кто-то жил. Плотные шелковые занавески украшали широкое окно. Мебель была самая богатая и самая роскошная, стены покрыты великолепными обоями, изображавшими любовь Эндимиона. Напротив окна возвышалась кровать с двумя ступенями под богатым шелковым балдахином с золотой бахромой. Персидский ковер покрывал всю комнату, начинаясь от окна и исчезая под четырьмя столбами, составлявшими четыре угла кровати и поддерживавшими балдахин. Лампа под алебастровым колпаком, спускавшаяся с потолка, изливала свой приятный свет на все предметы этой роскошной комнаты, которую она освещала сладострастным полусветом.

Поанти, успокоенный тишиной, царствовавшей в этой комнате, медленно раздвинул бахрому занавесей, закрывавших окно, и просунул голову в это отверстие. Он быстро сделал следующее заключение:

«Это, конечно, не тюрьма, и двери, наверно, не заперты. Только бы мне не встретиться с кем-нибудь, кто поднимет тревогу, и я легко выйду отсюда. Во дворе по милости праздника, который дает кардинал, мне нетрудно будет затеряться в толпе и убежать. Если в каком-нибудь углу этой комнаты мне посчастливится найти хорошую шпагу, то ничего не будет недоставать к моему счастью».

Он сделал два шага вперед, отыскивая глазами не только шпагу, но и выход, который надеялся найти. Шпаги не оказалось, но выход был открыт. В головах постели, в проходе, в том большом проходе, который наши предки так остроумно устраивали за нашими кроватями и который в случае надобности мог служить маленькой гостиной, находилась дверь. От расстояния, от слабости света, бросаемого лампой и еще задерживаемого толщиной кровати и шелковистыми складками окружавших ее занавесей, очень было темно около этой двери. Однако Поанти, чувства которого были изощрены его положением, догадался, что дверь эта вела в гардеробную, а оттуда в другие комнаты.

Вдруг за его спиной раздались женские голоса. Отворилась дверь. Приблизились легкие шаги. Еще несколько секунд, и несчастного застанут. В эту критическую минуту Поанти не колебался. Ему не оставалось ничего более, как спрятаться под кровать герцогини де Комбалэ, набожной племянницы его преосвященства.

III

Монморанси, явившись спасать птичку, находит клетку пустой, а герцог Анжуйский, не отличаясь свирепой ревностью, видит и слышит такие ужасы, которые заставляют его думать, что герцогиня де Комбалэ не слишком была ему верна


Когда герцог Генрих де Монморанси сказал герцогине де Шеврез, что он употребит все возможное, чтобы возвратить свободу барону де Поанти, он решился сделать невозможное, если невозможное окажется необходимым. Поступки Монморанси всегда были выше его слов. Притом для герцога Генриха дело шло о королеве, а для любви к Анне Австрийской он пожертвовал бы всем. Его трагический конец под секирою тулузского палача, к несчастью, это доказал. Мы видели, что, не рассказывая все принцу с таким малодушным и непостоянным характером, он заставил его служить себе сообщником в предприятии, которое замышлял, — похитить Поанти у кардинала. Герцог Анжуйский, обрадовавшись, что будет способствовать тому, чтобы сыграть проделку с Ришелье, которого он ненавидел столько же, сколько боялся, поспешил употребить свое влияние на герцогиню де Комбалэ и получил от нее позволение пробраться по окончании праздника во дворец, служивший тюрьмою Поанти. Все они были тогда далеки от мыслей, что Поанти сам собирается освободить себя. После разговора с герцогом Анжуйским Генрих де Монморанси нашел способ шепнуть несколько слов герцогине де Шеврез.

— Все идет хорошо, — сказал он ей, — надеюсь, что де Поанти будет свободен завтра.

Потом, когда он увидел, что праздник приближается к концу, он сделал знак графу де Морэ. Тот понял тотчас. Оба ловко проскользнули сквозь толпу в переднюю, где ждали их слуги, и через несколько минут выехали из дворца Медичи с шумом, приличным людям их звания. На Павлиновой улице герцог де Монморанси тихим голосом отдал приказание своим людям. Весь поезд остановился. Слуги погасили факелы и по приказанию герцога спрятались под глубоким крыльцом дома на углу улицы. Герцог подозвал к себе лакея, которому отдал секретные инструкции в ту минуту, когда входил во дворец кардинала. Потом увел его на другую сторону улицы, чтобы его не слышали другие лакеи.

— Что ты знаешь, Бискаец? — спросил он.

— Более, чем ваша светлость приказали мне узнать, — ответил лакей. — Во-первых, я знаю, где поместили пленника.

— Это главное, — сказал Морэ, находившийся возле герцога.

— Да, но этого недостаточно, — заметил герцог. — Надо еще узнать, каким образом можно будет добраться до него и какие затруднения надо преодолеть, чтобы освободить его.

— Я знаю все это, — сказал Бискаец.

— Когда так, ты славный малый, и я тобой доволен, — сказал герцог Генрих.

— Благодарю.

— Говори.

— Пленник находится в комнате этого здания, которое выходит на один двор с тем корпусом дворца, который еще не кончен, на улице Гарансьер. Комната эта на третьем этаже и имеет окно во двор. Ведет к ней лестница над крыльцом в три ступени. Пленника караулят два лакея его преосвященства.

— Два лакея! — с презрением сказал граф де Морэ.

— Уверен ли ты в том, что говоришь, Бискаец?

— Уверен, как в своем существовании, ваша светлость. Я видел это собственными глазами.

— Ты видел? Объяснись.

— Вы отдали мне приказание, оставив у ворот дворца. Так как карета, которая везла пленника, могла выехать в другие ворота, я спрятался так, чтобы видеть и те и другие.

— Хорошо.

— Менее чем через четверть часа я увидел карету, ту самую, которую мы оставили на улице Сент-Онорэ. Она въехала не в передние ворота, а в задние. По милости моего плаща цвета стен, я неприметно проскользнул на тот двор…

— Браво! — сказал Морэ.

— Ваше сиятельство очень добры, — сказал Бискаец, гордясь одобрением графа. — Спрятавшись в сарае, я следил за всем, что происходило. Я видел, как офицер, командовавший гвардейцами, говорил с толстым аббатом.

— Это должно быть Боаробер, — заметил герцог.

— Аббат ушел, оставив двух лакеев кардинала, как я узнал по ливреям. Четыре гвардейца, сидевшие в карете, высадили пленника, заставили его подняться на крыльцо за лакеями, показывавшими дорогу, и все исчезли на лестнице. Я не решился следовать за ними и через несколько минут узнал, что это ни к чему не повело бы. В окно третьего этажа я увидел того же гвардейского офицера, который прошел и тотчас же исчез.

— Он оставил пленника в этой комнате?

— Точно так, ваша светлость. Потому что минуты через три я услышал на лестнице шаги и увидел, как вышли офицер и четыре гвардейца. Я легко заключил, что, заперев пленника, они оставили на карауле двух лакеев, которых привел толстый аббат.

— Ты ловкий малый, Бискаец, — сказал герцог де Монморанси, — я тебя не забуду.

— Это еще не все, — продолжал Бискаец, — ваша светлость понимает, что я не удовольствовался тем, что узнал, где находится пленник. Я еще должен был узнать, каким образом можно добраться до него, чтобы освободить. Я дал уехать карете с офицером и гвардейцами, потом, когда двор сделался пуст, я стал осматривать его. Стены двора слишком высоки, и перелезть нельзя. Но я заметил, что здание, где заперт господин, в котором ваша светлость принимает участие, смежно с другим зданием совершенно другой постройки, похожим скорее на старый дом, чем на что-либо другое.

— Это, верно, один из домов, купленный кардиналом для увеличения его дворца и еще не перестроенный.

— Да, точно так. Проходя ощупью вдоль стены, я нашел полуразрушенную дверь, которая вела в этот старый дом; я нашел и лестницу, по которой добрался до окна, выходящего на пустую улицу. Окно было не высоко, и, так как прыжок на десять футов не пугает меня, я решительно спрыгнул на землю. Я очутился на улице Гарансьер.

— Черт побери! — пробормотал Морэ на ухо герцогу, — было бы любопытно, если бы окно, найденное Бискайцем, было именно то, из которого свалился нам на голову мой любезный братец герцог Анжуйский в тот вечер, когда мы оставили его у Комбалэ.

— Можешь ты найти это окно? — спросил герцог Бискайца.

— Как не найти! Тем легче найду, что я притворил это окно, не затворяя его совсем, так чтобы никто не удивился, видя его отворенным.

— Хорошо, — сказал герцог, — я знаю довольно; ты должен быть нашим проводником.

Герцог вернулся к крыльцу, где оставил свою свиту. Он взял с собою четырех гайдуков, высоких и сильных молодцов, и, шепотом дав им инструкции, вернулся к графу де Морэ, который остался с Бискайцем. Эти семь человек, пробираясь вдоль стен, вернулись к дворцу Медичи через улицу Гарансьер. Монморанси и Морэ шли рядом впереди гайдуков и Бискайца.

— Я думаю, что по полученным нами сведениям мы можем обойтись без помощи моего брата герцога Анжуйского, — сказал граф де Морэ, смеясь.

— Его высочество должен отворить нам дверь, — сказал герцог, — но если мы найдем, как обещал Бискаец, открытое окно, конечно, мы не будем его ждать, потому что он, может быть, передумает.

— Это с ним случается пятьдесят раз в день.

Молодые вельможи скоро дошли до конца улицы Гарансьер.

— Здесь, — сказал Бискаец, — вот окно над нашими головами.

Он указал пальцем на полуоткрытое окно футах в десяти над землею. Как и подозревал граф де Морэ, окно это было то самое, через которое убежал герцог Анжуйский в тот вечер, когда кардинал чуть было не застал его у его племянницы. Морэ на этот раз хорошо понял молодого принца: он еще не приходил. Он обещал герцогу оставить ключ от двери в замке. Но этого ключа там не было.

— Было бы безумно ждать, — сказал герцог, — и несколько потерянных минут могут погубить все.

— Возьмем приступом это окно, — сказал Морэ с гасконской веселостью, которую он заимствовал у Беарнца, своего отца.

Монморанси взял его за руку и отвел поодаль.

— Послушайте, Морэ, я гораздо старше вас и видел уже столько разных разностей, сколько, может быть, вам не удастся видеть никогда. Хотите выслушать меня?

— Хочу ли! Ventre saint gris! Вы хорошо знаете, Генрих, что я вас уважаю и люблю гораздо больше обоих моих братьев. Скажите, что хотите, и увидите, стану ли я противоречить вам хоть одним словом.

— Я напомню вам прежде всего наше первое условие. Это предприятие касается лично меня, и если оно будет иметь неприятные последствия, я хочу принять на себя всю ответственность.

— Хорошо, это решено, — сказал Морэ, — а пока, если сегодня вечером придется получить или нанести удар шпагою, вы мне, может быть, позволите не сидеть сложа руки.

— Я предпочел бы, чтоб вы не участвовали в этом деле, но вы захотели следовать за мной из дружбы, и на этом основании я не мог вам отказать. Теперь обещайте мне, если придется получить или нанести удар шпагою, как вы говорите, что вы пустите меня первого. Если я паду, но только тогда я позволяю вам заменить меня, потому что барон де Поанти должен быть освобожден, я в этом поклялся.

— Это все равно как если бы вы осудили меня ничего не делать, — возразил граф, с жестом, выражавшим досаду.

— Однако это решено?

— Если вы хотите. Но черт меня возьми, если я не способен желать, чтобы вам достался хороший удар шпагой, не слишком опасный, который не позволил бы вам участвовать в битве.

— Судя по словам Бискайца, — сказал герцог, улыбаясь, — я думаю и надеюсь, что ни вам, ни мне не придется обнажать шпаги.

— Каким образом?

— Если бы караул над Поанти был поручен гвардейцам короля или кардинала, то нам пришлось бы подраться.

— Я на это и рассчитывал.

— К счастью, их вздумали заменить лакеями. С лакеями могут драться только лакеи. Вот почему я взял с собою четырех моих гайдуков. Они должны взяться за это. А теперь, Морэ, последнее слово. Будьте осторожны, друг мой, будьте очень осторожны. Осторожность не трусость. Мы всовываем наши головы в логовище волка, у которого и зубы, и память длинные. Освободим барона де Поанти, но как можно тише. И для начала подражайте моему примеру.

Герцог вынул из кармана полукафтанья старую маску, бывшую в таком обыкновении в свете и при дворе, что почти все вельможи и знатные дамы ездили по городу в масках.

— Очень хорошо, — сказал Морэ, — я понимаю. Эта предосторожность хорошая.

В свою очередь он вынул из кармана точно такую же маску.

— А вы, — обратился герцог к своим людям, — закройте плащами ваши ливреи, чтобы их нельзя было узнать.

Как настоящий полководец, герцог заранее составил весь план. Он приказал одному из гайдуков, самому высокому, служить лестницей всем для того, чтобы взобраться в окно, за исключением Бискайца, который, проворный, как все уроженцы его рода, останется последним и вскочит один, без помощи, с улицы в окно. Бискаец обязан был своим прозвищем той провинции, в которой родился.

Герцог де Монморанси влез первый, за ним граф де Морэ, потом остальные, один за другим. Бискаец, как было решено, прыгнул, как кошка, и, подхваченный на лету двумя своими товарищами, удачно ухватился за подоконник. С этой минуты герцог заставил его служить проводником. Дело шло без больших затруднений некоторое время. Темнота была полная. Но Бискаец присоединял к проворству кошки и глаза ее. Он ночью видел почти так же хорошо, как и днем. Он тотчас нашел дорогу, по которой шел несколько часов назад, и скоро все по его следам собрались в глубине небольшого двора, на который выходила тюрьма Поанти. Первое замечание, которое Бискаец сообщил своему господину, было следующее:

— Комната уже не освещена, и кажется, что окно открыто.

Герцог побледнел.

— Только бы его уже не отвели к кардиналу, — прошептал он.

Это разрушило бы его план. Тогда освобождение Поанти становилось невозможным. Обещание, которое он дал королеве через герцогиню де Шеврез, он не мог бы уже исполнить.

— Пойдемте наверх, — сказал он резко.

Ему хотелось поскорее узнать, в чем дело. Бискаец опять пошел впереди. Герцог и Морэ в сопровождении четырех гайдуков шли поодаль один от другого, держась около стены, чтобы слиться с ее сероватым цветом, и, добравшись таким образом до крыльца, которое вело на лестницу, исчезли один за другим. Бискаец сосчитал три этажа; на последней площадке он остановился и, указав герцогу на дверь, сказал голосом едва слышным:

— Должно быть, здесь.

Дверь, на которую указывал Бискаец, однако, не могла вести в комнату барона де Поанти. Со двора было видно, что там царствовала совершенная темнота, а эта комната, напротив, была освещена. Тонкая струя света, проходя под дверью, достаточно доказывала это. Но если это была не та комната, в которой заперт Поанти, то, наверно, это была передняя той комнаты. Бискаец не имел никакого сомнения на этот счет и шепнул на ухо герцогу:

— Послушайте, ваша светлость. Караульные пленника заснули, один даже храпит.

Действительно, внятно слышался звук, похожий на дыхание спящего человека. Герцог протянул руку к двери и стал искать в темноте ощупью. Ему попалось кольцо ключа.

— Вы знаете, что вы должны делать? — сказал он тем, которые шли за ним.

Никто не отвечал. Но герцог, без сомнения, задал свой вопрос только для формы и чтобы напомнить каждому отданные приказания, потому что тотчас быстро повернул ключ в замке и отворил дверь.

Предположения Бискайца оказались точными. Умный слуга не ошибся ни в чем. В этой комнате находились два человека. Один лежал, другой сидел на скамейке.

Оба лакея кардинала очень неохотно приняли на себя роль тюремщиков, которая принуждала их сидеть в этой комнате, между тем как их товарищи пользовались праздником. Когда отворилась дверь, тому, который не спал, пришло на мысль, не явились ли сменить их с караула.

Но зрелище, открывшееся его глазам, вдруг изменило его мысли. Действительно, это зрелище было очень необыкновенно. Впереди два человека в масках, по наружности знатные вельможи, со шпагами на боку и в грозных позах. За ними пятеро других, со шляпами, надвинутыми на глаза, закутанные в широкие плащи. Из этих пяти четверо были огромного роста, способные, по-видимому, сладить с быком. Несчастный хотел закричать, но из гортани его вырвался невнятный звук. Он хотел протянуть руку к своему товарищу, дрожащая рука бессильно опустилась. А тот все спал. Ему, без сомнения, грезилось, что он напивается лучшим вином в погребе его преосвященства. Впрочем, и тот и другой не успели: один — оправиться от испуга, другой — окончить свой сон. Герцог сделал знак. Два гайдука бросились на сидевшего, и два на спавшего. Бискаец подал каждому носовой платок, и в один миг обоим лакеям был заткнут рот. Нечего было бояться их крика. А движения их достаточно сдерживались огромными руками гайдуков. Бискаец продолжал исполнять обязанность проводника.

— Вот комната пленника, — сказал он.

Он указал на дверь позади скамьи, которую занимали лакеи. В двери был ключ. Предприятия такого рода так мало ожидали, что не приняли даже самых простых предосторожностей. Герцог схватил лампу и отпер дверь.

Комната, где он рассчитывал найти Поанти, была пуста. Мы знаем, как Поанти бежал. Окно было отворено. Герцог и Морэ, не понимая, как совершился побег, угадали, однако, что пленник убежал.

— Я не мог сдержать моего обещания, — сказал герцог своему товарищу, — но это все равно, так как результат один и тот же.

Им незачем было оставаться тут. Продолжительное пребывание в логове волка, как Монморанси назвал дворец кардинала, могло сделаться страшно опасно для всех. Герцог и Морэ вернулись в первую комнату. Их отсутствие, хотя продолжавшееся несколько минут, было употреблено с пользою. Гайдуки с помощью Бискайца связали караульных и крепко привязали их за ноги к тяжелой скамье. Занавеси окон послужили вместо веревок.

Все поспешно ретировались, быстро спустились с трех этажей, снова прошли двор и через несколько минут благополучно добрались до окна, выходившего на улицу Гарансьер. Как полководец осторожный и искусный, Монморанси, до сих пор шедший в арьергарде, сохраняя, таким образом, для себя самый опасный пост, теперь пошел вперед, чтобы удостовериться собственными глазами, не помешает ли им кто на улице. Она оказалась пуста. По приказанию герцога Бискаец выскочил из окна первый. Потом за ним четверо других, подставляя друг другу плечи. Герцог спустился последним. В ту минуту, когда он ступал на землю, слабый крик, восклицание или удивления, или испуга, раздалось в углублении маленькой двери в нескольких шагах под тем окном, из которого выпрыгнул герцог. В то же время показался человек. Хотя он был покрыт широким плащом, однако Монморанси и Морэ его узнали. Это был герцог Анжуйский.

— Ваше высочество! — сказал Монморанси.

— Ш-ш! — остановил его принц с испугом. — Генрих, называйте меня просто Гастоном. Черт побери! Неужели вы хотите, чтобы меня узнал кардинал и чтоб мой добродетельный братец читал мне нравоучения целых два часа?

— Отойдем сначала в сторону, — сказал герцог. — В этом месте опасно разговаривать.

— Я в этом не сомневаюсь, судя по тому, что вы, наверно, там наделали, — возразил Гастон.

— Мы ничего там не сделали, — сказал Морэ. — То, что мы хотели сделать, сделалось само собою.

— Это все равно. Вы можете и должны иметь причины желать уйти отсюда как можно скорее, но Генрих знает, что я имею, напротив, причину желать остаться; не правда ли, кузен?

— По крайней мере, перейдем через улицу, — сказал герцог, — на другой стороне мы будем в тени, так что нас не могут видеть, и так далеко, что не могут слышать.

Слуги поспешили удалиться и остановились в пятидесяти шагах, прислонившись к стене и ожидая, пока господа кончат разговаривать. Герцог Анжуйский, Монморанси, Морэ прошли через улицу и стали у дверей одного дома.

— Вы обошлись без меня? — сказал Гастон.

— Мы думали, что вы, ваше высочество, передумали, и так как вместо двери, которую вы должны были нам отпереть, мы нашли отворенное окно, мы и прошли, — ответил Монморанси.

— Я не передумал, но королева, моя почтенная матушка, заблагорассудила удержать меня долее, чем мне хотелось, чтобы возобновить свои прежние нравоучения. Я думал, что она меня оставит ночевать во дворце Медичи.

— Однако, ваше высочество, вы успели наконец убежать?

— С величайшим трудом; особенно мне трудно было отвязаться от моих провожатых. Особенно Рошфор и д’Антраг непременно хотели увезти меня к Неве.

— Ваше высочество не согласились?

— Ведь я вам обещал. Вы знаете, Генрих, что я никогда не нарушаю моих обещаний.

— Я никогда не позволял себе в этом сомневаться.

— Вы нет, но я знаю некоторых обвиняющих меня в том, будто я нерешителен и имею характер слабый. Черт побери! Они ошибаются. Посмотрите, я дал вам слово отпереть эту дверь, и вот я здесь с ключом; я обещал миленькой Комбалэ, из дружбы к вам, дать в эту ночь второй сеанс, и вот я держу мое слово. Зато она не сдержала свое.

— Как это, ваше высочество?

— Вот уже четверть часа стою я у этой двери, верчу и поворачиваю ключ в замке, а герцогиня де Комбалэ, которая должна была отодвинуть запоры, еще не приходила. Клянусь бородою Беарнца, моего знаменитого отца, я теперь сожалею, зачем не пошел с д’Антрагом и Рошфором. Эта Комбалэ не так забавна, она имеет на меня притязания, которые вовсе мне не нравятся. Притом я решился назначить ей это свидание только для того, чтобы оказать вам услугу, а так как вам не нужна уже ни моя помощь, ни ее, мне очень хочется не ждать долее. Что вы думаете, Генрих? Что ты думаешь, Морэ?

— Позвольте, — сказал герцог шепотом, — вы, ваше высочество, напрасно потеряли надежду.

— Это правда, — сказал Морэ, — вот отворяется дверь.

— Черт побери! — пробормотал молодой принц. — Оттуда выходит не женщина.

— Молчите, — сказал Морэ.

— Посмотрим и послушаем, — сказал герцог.

— Да, и, может быть, мы узнаем много хорошего, — прибавил молодой принц со смехом, который, однако, был не очень весел.

Маленькая дверь действительно тихо отворилась. Показался мужчина, молодой и красивый. Позади него на черном грунте коридора белела очаровательная фигура женщины. Очевидно, эта женщина провожала мужчину. Этот мужчина и эта женщина обменялись шепотом короткими и быстрыми словами. Но, несмотря на то что голоса их были тихи и сдержанны, три товарища услыхали следующий разговор:

— Милостивый государь, — говорила женщина почти умоляющим тоном, — вы меня уверили, что вы дворянин.

— И опять повторяю это, — отвечал мужчина.

— Это голос Комбалэ, — прошептал герцог Анжуйский, — право это она.

— Она, — подтвердил Морэ.

— Молчите! — сказал герцог.

Герцогиня де Комбалэ продолжала:

— Я сделала все, чего вы хотели.

— Все! — повторил принц сквозь зубы. — Ventre-saint-gris! В этом слове заключается многое.

— Но вы дали мне слово, что, когда встретитесь со мною, вы сделаете вид, будто никогда меня не видели.

Это говорила герцогиня де Комбалэ.

— И снова даю вам мое слово, — ответил мужчина.

— Что вы никогда не будете стараться сблизиться со мною.

— Это очень жестоко!

— Наконец, что вы забудете то, что произошло между нами.

— Постараюсь, но так трудно прогнать из своей памяти драгоценное счастье, и я не смею поклясться вам в этом.

— Это счастье досталось вам невзначай.

— Это правда, но что за нужда, если я все же наслаждался им!

— Ventre-saint-gris! — повторил принц, подавив ругательство еще энергичнее.

— Я могу только поклясться вам, — продолжал молодой человек серьезным и искренним тоном, — никогда не упоминать никому о счастливом приключении, которое составило мое счастье сегодня, никогда не стараться видеться с вами и никогда не произносить ваше имя.

— Подумайте, что вся моя честь в ваших руках.

— Она в безопасности.

Послышался вздох. Это вздохнула герцогиня де Комбалэ. Был ли это вздох сожаления? В ту же минуту тень женщины исчезла, дверь затворилась, и молодой человек очутился на улице.

— Черт побери! — вскричал принц с гневом обманутого ребенка. — Я хочу узнать этого человека.

Произнеся эти слова, он вышел из темноты, скрывавшей его. Монморанси и Морэ шли за ним. При виде их молодой человек, расставшись с племянницей кардинала, вместо того чтобы отступить, сделал шаг вперед и сказал:

— Берегитесь, господа! Если вы ночные грабители, то мой кошелек пуст; если вы дворяне, заметьте, что у меня нет шпаги.

Он раскрыл свой плащ.

— Как я рад вас видеть! — вдруг вскричал де Монморанси с искренней радостью.

— Что вы говорите, Генрих? — вскричал изумленный молодой принц.

— Я не стану говорить вам, чтобы вы не боялись, господин де Поанти, — продолжал герцог, — я знаю, что боязнь вам неизвестна. Я напомню только вам мое имя, чтобы вы не сомневались, что находитесь с друзьями.

— А я свое, — прибавил граф де Морэ, — потому что я не забыл нашей первой встречи и какой славный дали вы урок негодяям Лафейма.

— Монморанси.

— Морэ.

Поанти поклонился.

— Господа, — сказал он, — вы несказанно радуете меня. Я думал, что попал в руки людей, принадлежащих его преосвященству.

— К счастью, вы ошиблись.

— К счастью, монсеньор, потому что если раз выберешься здрав и невредим из его когтей, то я думаю, неблагоразумно попасть в них опять только для того, чтобы иметь удовольствие выпутываться во второй раз.

Герцог Анжуйский ничего не говорил. Он смотрел на Поанти. Он смотрел на него довольно неприязненно, как естественно было смотреть на человека, выходящего от той женщины, к которой отправлялись мы сами. А когда еще подобная неприятность случится с принцем крови, то понятно, что глаза его не выражают удовольствия. Поанти же вовсе не занимался его королевским высочеством. Он даже забыл о присутствии третьего лица. Для него было достаточно найти Монморанси и Морэ в ту минуту, когда он так мало этого ожидал.

— Итак, вы его знаете? — сказал герцог Анжуйский с некоторой холодностью в голосе, которая была тем заметнее, что она была наименее свойственна ему. Герцог Анжуйский или из робости, которую он сохранял всю свою жизнь, или по естественному малодушию, не оставлявшему его до самой смерти, никогда не сердился в глаза на тех, на кого он был более сердит. Он всегда держал сторону сильного. Некоторые историки уверяют, что эту робость, это малодушие можно бы назвать другим именем: низостью.

Монморанси, знавший принца наизусть, уловил оттенок гнева и угрозы, заключавшийся в его словах.

— Да, ваше высочество, — сказал он серьезно, — барон де Поанти — тот пленник, которого мы с Морэ старались сегодня вечером освободить.

— Мы очень уважаем барона де Поанти, — подтвердил граф де Морэ.

Гастон тотчас переменил тон.

— Должно быть, вы принимаете в нем сильное участие, — сказал он, — если подвергались таким опасностям, чтобы освободить, его. Этого для меня достаточно, я тоже приму в нем сильное участие.

— Поблагодарите его высочество, барон де Поанти, — сказал герцог де Монморанси изумленному молодому человеку. — Вы имеете честь находиться в присутствии герцога Анжуйского, брата его величества.

Поанти почтительно снял шляпу, низко поклонился и пролепетал несколько слов, без сомнения очень умных, но которых никто не слышал.

Его королевское высочество остался очень доволен, может быть, именно поэтому.

— Пойдемте, господа, — сказал он, — барон де Поанти только что бежал, и он, конечно, не желает, чтобы его поймали возле нас в случае, если бы приметили его побег. Ваше покушение, Генрих и Морэ, освободить пленника, который сам себя освободил, могут узнать. И мне, хотя я брат короля, неприятно было бы объяснять кардиналу причину моего присутствия в этот час почти под окнами его племянницы. Я должен еще попросить барона де Поанти дать мне несколько объяснений; но он может дать их мне не здесь. Пойдемте, господа.

Может быть, никогда в жизни молодой принц не говорил так умно, поэтому все поспешили следовать за ним. Когда отошли от улицы Гарансьер на такое расстояние, что нечего было бояться, Поанти первый прервал молчание.

— Монсеньор, — сказал он герцогу де Монморанси, — вы и граф де Морэ наложили на меня долг признательности, который я не в состоянии буду заплатить всю жизнь.

— Не будем говорить об этом, — ответил герцог, — стараясь вас освободить, я исполнил мой долг. Не расспрашивайте меня. Я не могу сказать вам более.

Поанти поклонился.

— Я сожалею только об одном, — прибавил герцог, — что нам не удалось, и, следовательно, мы не имеем никакой заслуги.

— Все это очень хорошо, — заметил молодой принц, — но если барон де Поанти не должен вас расспрашивать, то я, напротив, должен расспросить его. Милостивый государь, — обратился он к Поанти, — я очень был бы рад узнать, с какими подробностями совершился ваш побег, особенно о тех средствах, какие употребили вы, чтобы уговорить саму герцогиню де Комбалэ проводить вас до дверей.

Поанти колебался. Ответ был затруднителен. В побеге Капитана Десять было много такого, что известно нам, но чего, конечно, ему не хотелось сообщать. Но отказаться отвечать было, может быть, еще труднее. Нельзя идти прямо наперекор брату короля, особенно такому маленькому человеку, как барон де Поанти. Монморанси и Морэ с тактом знатных вельмож тотчас поняли всю щекотливость положения молодого человека.

— Монсеньор, — мужественно сказал Морэ, — о некоторых вещах мужчина не должен говорить.

Монморанси, всегда пользуясь преимуществом своих лет, зашел еще дальше. Он удержал герцога Анжуйского несколько позади, сделав знак Поанти и Морэ продолжать путь.

— Угодно вашему королевскому высочеству позволить мне одно замечание? — спросил он.

— Какое, Генрих? — спросил удивленный Гастон.

— Не боитесь ли вы, расспрашивая этого молодого человека о том, что случилось между ним и герцогиней де Комбалэ, дать ему возможность угадать, с каким интересом ждете вы его ответа?

— Очень может быть, — сказал герцог Анжуйский, начиная колебаться.

— Это наверно так, монсеньор.

— Но когда так, я должен оставаться в сомнении, что герцогиня де Комбалэ забыла о том свидании, которое я ей назначил, для прекрасных глаз этого барона де Поанти.

— Сомнение лучше уверенности, монсеньор.

— Я даже не знаю, должен ли сохранять сомнение.

— На вашем месте я не сохранял бы. С женщинами надо ожидать всего.

— Мне кажется, они обменялись довольно ясными словами.

— Слишком ясными.

— Ventre-saint-gris! — вскричал принц. — Мне ужасно досадно. Какая негодная женщина эта Комбалэ! Несмотря на то что она племянница кардинала, я никогда в жизни не буду с нею говорить.

— И вы сделаете очень хорошо.

— Так что вы не находите нужным, чтобы я расспрашивал барона де Поанти?

— Он дал слово молчать, вы приведете его в затруднение, и он отделается ложью.

— Вы правы, кузен, но уверяю вас, что я взбешен. Комбалэ! К черту всех ханжей! Лучше бы я послушался совета Рошфора и д’Антрага и пошел вместе с ними к Неве.

Тогда четыре дворянина в сопровождении людей герцога отправились на Павлиновую улицу.

— Где вы оставили вашу свиту, монсеньор? — спросил Монморанси принца.

— На улице Бюси, и приказал ждать меня там до рассвета.

— Тогда мы проводим вас; наша свита на Павлиновой улице. Я велю ей присоединиться к нам.

Поанти понял, что герцог и Морэ, особенно герцог, освободили его от затруднительных вопросов молодого принца.

— Господа, — сказал он, — если мое присутствие для вас бесполезно, я попрошу у вас позволения уйти.

— Ступайте, барон де Поанти, — сказал герцог Анжуйский тоном, в котором он не мог преодолеть некоторой надменности.

Он не мог простить молодому человеку благосклонности герцогини де Комбалэ. Его высочеству, как он сам выразился, было черезвычайно досадно.

— Да, барон де Поанти, ступайте, — сказал ему Монморанси голосом гораздо более любезным, — а так как парижские улицы в такое время не очень безопасны, а у вас нет шпаги, возьмите мою; я знаю, что она будет находиться в хороших руках.

— Ах! Монсеньор, как вы меня обязываете! — вскричал Поанти с искренней признательностью.

Монморанси отстегнул свою шпагу и подал барону. Чрез несколько минут Капитан Десять направлялся к дому на улице Этюв, где его должны были ждать с нетерпением его девять товарищей. Герцог Анжуйский, все еще взбешенный, в сопровождении герцога Монморанси и графа де Морэ вернулся к своей свите на улице Бюси. Монморанси ехал возле него и говорил себе:

«Я сделал для него все что мог, и сожалею, что не могу сделать более, так как королева интересуется им. Если когда-нибудь она узнает, что я сделал не для него, а для нее, может быть, она будет мне благодарна».

Любовь Монморанси к Анне Австрийской была столько же скромна, сколько любовь блестящего герцога Букингема была смела.

IV

Кардинал, отыскивающий капитана Десять, не найдет его, потому что велит искать его повсюду, кроме комнаты своей племянницы


Теперь мы расскажем подробно, что произошло между бароном де Поанти и герцогиней де Комбалэ.

Мы оставили Поанти в большой опасности, спрятавшимся под кроватью герцогини. Это действительно вернулась герцогиня де Комбалэ. Праздник кардинала приближался к концу, но герцогиня де Комбалэ, поторопившаяся встретить герцога Анжуйского, ловко ускользнула прежде, чем гости стали разъезжаться. Верная обещанию, которое она дала Гастону, она сначала хотела удалить своих горничных. Она вошла в свою спальню в сопровождении своих камеристок и села за туалет. Камеристки столпились около нее, и мало-помалу здание ее туалета распадалось под их искусными руками. Едва герцогиня де Комбалэ успела надеть ночной пеньюар, как вдруг одна из горничных, обернувшись положить на туалет ленту, слегка вскрикнула от удивления.

— Что это? — спросила герцогиня.

— Его преосвященство кардинал, — отвечала горничная.

Его преосвященство кардинал, влача за собою складки своей длинной красной рясы, явился среди комнаты.

— Как! Ваше преосвященство здесь? — вскричала герцогиня де Комбалэ, более удивленная, чем обрадованная этим появлением.

— Я пришел поговорить с вами о вещах очень важных, — ответил Ришелье.

Герцогиня выслала своих горничных.

— Ты была восхитительна среди всех женщин, наполнявших мои залы, — сказал кардинал, — ты, должно быть, вскружила многим голову, и я не удивился, увидев Гастона почти у твоих ног в маленькой гостиной, где я вас застал. Но это именно и составляет цель моего посещения; я хочу знать, о чем вы говорили и что происходило между вами именно в эту минуту.

— Дядюшка, — поспешила ответить герцогиня, — разговор мой с герцогом Анжуйским сегодня был очень прост.

— И простые вещи могут иметь важное значение, — возразил Ришелье. — Я верю твоему благоразумию, но планы, основанные на тебе, так важны, что я хотел бы сам судить о том, что говорил тебе Гастон.

— Боже мой! Дядюшка, мне очень трудно повторить его слова. Он ухаживал за мною.

Кардинал встал и начал ходить по комнате, погрузившись в свои мысли.

— Послушай, — продолжал он, — события ускоряются. Сегодня вечером на глазах моих началась игра, от которой зависела моя карьера; я считаю эту игру проигранной. Теперь только от твоей ловкости зависят и твои и мои шансы на успех.

— Я постараюсь, дядюшка, — ответила герцогиня слабым голосом.

Это обмануло кардинала.

— Ты хочешь спать, — сказал он, — и должна находить меня очень жестоким дядей; я пришел утомлять тебя в ту минуту, когда тебе так нужно отдохнуть.

— Нет, дядюшка, — прошептала герцогиня, дрожавшая от нетерпения и беспокойства при мысли, что Гастон ждет ее за дверями.

— Видишь ли, — продолжал кардинал, опять начиная ходить с лихорадочным волнением, — обстоятельства очень важны, и пора продвинуться вперед. Я хочу, чтобы брак этот был решен как можно скорее. Боаробера нет теперь со мною, но как только он вернется, он увидится с принцем и поговорит с ним серьезно об этом деле.

— Хорошо, дядюшка.

— Я оставлю тебя теперь; ложись спать, — сказал кардинал, — а моя ночь еще не кончена. Я должен допросить барона де Поанти, негодяя, сообщника этой беспокойной герцогини де Шеврез. Я допытаюсь у него всех тайн его госпожи, прежде чем пошлю его сгнить в Бастилии. Прощай.

— Прощайте, дядюшка.

Кардинал поцеловал племянницу в лоб и ушел. Через несколько минут шум его медленных шагов затих в коридоре, и крик изумления и испуга вырвался у герцогини. Из-под кровати выскочил и встал пред нею незнакомец.

— Молчите, герцогиня, — сказал он самым спокойным тоном, — не только для меня, но и для себя.

— Уйдите, уйдите, или я позову, закричу!

— Молчите, ради бога! Если вы скажете слово, если вы вскрикнете, вы погибли! — сказал Поанти тоном твердым, решительным, грозным.

Герцогиня де Комбалэ побледнела. Действительно, ей было бы трудно объяснить присутствие в своей комнате в такое время красивого молодого человека, который притом очень ей понравился. Поанти рассказал ей в кратких словах, в чем дело, и прибавил, что кардинал может и не поверить, что он прятался в ее комнате без ее позволения. Ветреность знатных дам той эпохи, особенно племянницы кардинала, достаточно объясняет смысл слов, которыми герцогиня де Комбалэ обменялась с бароном де Поанти, когда проводила его до дверей.

V

Ришелье, рассердившись, когда узнал, что капитан Десять бежал, старается утешиться мыслью, что он держит в своих руках вместо него хорошенькую молоденькую девушку, которая не может убежать


Такой человек, как Ришелье, мог быть ослеплен на минуту самолюбием, но ум его был так тонок, что он не мог не признаться себе откровенно, выиграл он или проиграл начатую партию. По окончании блистательного праздника, который он давал новой английской королеве и всему французскому двору, он не мог более сомневаться. Обращение Анны Австрийской с герцогом Букингемом, открытие тайного заговора, душою которого была герцогиня де Шеврез, а деятельным агентом дофинец Поанти, — все доказывало, что ему нечего было льстить себя мыслью, что он внушил любовь королеве. Он признал себя побежденным. В душе прелата и министра, наполненной желчью и честолюбием, переход от любви к ненависти был неизбежен. Презренная любовь, оскорбленное самолюбие, верное убеждение, что он был одурачен, уничтоженные политические планы — все соединилось для того, чтобы превратить любовь, навсегда исчезнувшую, в сильную и страшную ненависть. Но минута не казалась еще кардиналу благоприятной для того, чтобы обнаружить эту ненависть. Теперь у него было другое дело. Партия, проигранная им, имела две стороны: одну любовную, состоящую в честолюбивой мечте добиться любви Анны Австрийской. От этой он отказывался. Другая исключительно политическая. Эта оставалась во всей целости. Анна Австрийская влюбилась в иностранца, англичанина, герцога Букингема, первого министра короля Карла I, и, побуждаемая долго сдерживаемыми страстями женщины и испанки, могла и должна была пасть при первом представившемся случае. Ришелье, не веривший в добродетель женщины, ни минуты не сомневался в этом. Мы видели, что Ришелье принял уже свои меры. Он послал аббата де Боаробера в Лондон, чтобы Букингем был отозван в Лондон как можно скорее. Он дал Лафейма тайные инструкции относительно английского министра. Сверх того, надо было помешать свиданию наедине Анны Австрийской с Букингемом. Кардинал надеялся достичь этого. Он обладал огромной властью, не имевшей во Франции границ; мог даже пренебрегать законами и властью короля, который, конечно, был не так могуществен, как он. Он мог располагать всей казной государства без всякого контроля. Ему помогала ловкость де Боаробера, необузданная смелость и шпага Лафейма с его шайкой. На его стороне было все. Все, кроме одной женщины. Эта женщина, уже одурачившая его, по своей знатности, по благосклонности Анны Австрийской, вместо того чтобы бояться кардинала, как все окружавшие его, осмеливалась открыто идти ему наперекор; эта женщина была самым опасным его врагом. И в этой борьбе силы министра с ловкостью женщины никто не мог знать заранее, кто будет победителем.

Еще накануне Ришелье, так хорошо знавший герцогиню де Шеврез, мог отчаиваться в успехе. Но со вчерашнего дня одно происшествие дало кардиналу большую возможность на успех. Это был арест Поанти. Того немногого, что Ришелье узнал о дофинском бароне из слов прокурорского клерка Пасро, было достаточно для его деятельного ума, чтобы оценить всю важность этого ареста. Кардинал не сомневался ни минуты, что Поанти расскажет ему все. Он располагал всеми средствами, чтобы заставить говорить человека, начиная убеждением, переходя через угрозы и кончая, в случае надобности, пыткой.

Ришелье, успокоенный разговором с племянницей относительно ее успеха с герцогом Анжуйским, рассуждал сам с собою, возвращаясь в свой кабинет, о счастливом успехе, который доставит ему допрос агента герцогини де Шеврез. Воротившись в известный нам кабинет, кардинал позвонил в маленький серебряный колокольчик, всегда стоявший на его бюро. Должен был войти лакей, а явился Пасро. Кардинал узнал его с первого взгляда и не удивился, увидев его. Читатели помнят, что Боаробер, уезжая, предупредил Ришелье, что прокурорский клерк должен сообщить ему важные вещи. Пасро, вместо того чтобы остановиться у дверей, как он это сделал в первый раз, когда имел честь говорить с его преосвященством, сделал пять шагов вперед, как человек убежденный, что он будет принят хорошо по милости принесенных им известий. Он не ошибся. Кардинал сделал ему знак приблизиться и сказал с благосклонным видом, который он принимал всегда, когда не хотел пугать людей:

— Вы, кажется, имеете сообщить мне что-то? Говорите, говорите, друг мой, у меня мало времени.

Пасро ждал только этого позволения, чтобы дать волю своему красноречию. Он рассказал так кратко, как только мог, внимательному кардиналу, какое употребление сделал он из этого вечера, как он следил за Денизой из отеля Шеврез до Самаритянки, куда она поехала в карете герцогини; как она нашла там Поанти, ждавшего ее; как он, Пасро, подслушал весь их разговор, состоявший в том, что герцогиня призвала Поанти в Париж, чтобы сделать его начальником предприятия, секретные подробности которого она хотела сообщить ему сама, зачем и послала за ним; как вследствие этого разговора Поанти, сев в карету с Денизой, был отвезен в отель Шеврез, где оставался более часа, из чего оказывалось, что Поанти должен был теперь знать намерения герцогини де Шеврез;

как ему, Пасро, пришла замысловатая мысль воспользоваться этим случаем, чтобы велеть арестовать этого Поанти, который, к несчастью, ускользал от него уже два раза; как Поанти чуть было не освободили герцог де Монморанси и граф де Морэ, проезжавшие со своей свитой мимо остановленной кареты; как, чтобы наказать его за то, что он доставил гвардейцам его преосвященства случай арестовать барона де Поанти, Монморанси и Морэ велели гайдукам своей свиты поколотить его палками, что не помешало ему, избитому донельзя, прибежать во дворец, где, по приказанию его преосвященства, он должен был постараться узнать в толпе гостей того господина, который в костюме нищего помогал барону де Поанти в тот вечер, когда он убил двух гвардейцев и ранил полицейского сержанта; как он узнал, что этот мнимый нищий был кавалер д’Арвиль.

Рассказ этот кардинал выслушал с черезвычайным вниманием. Он понял более прежнего, как важен был для него арест барона де Поанти. Но так как человек никогда не бывает доволен, то кардинал пожалел об освобождении молодой девушки, поверенной герцогини де Шеврез, Денизы, которую можно было считать сообщницей Поанти и от которой, конечно, можно было бы добиться всего, что она знала.

— Нельзя ли отыскать эту молодую девушку? — сказал кардинал.

— Денизу? — спросил Пасро.

— Да.

— Ничего не может быть легче; если только по приказанию герцогини де Шеврез она не переселилась к ней на житье из дома своего отца.

Кардинал подумал с минуту.

«Если она у герцогини, — рассуждал он сам с собой, — то теперь я должен от нее отказаться, потому что не могу насильно взять ее. Это значило бы открыто объявить войну герцогине, дать ей знать, что я хочу узнать ее умыслы, это заставило бы ее остерегаться, лучше пусть она спит спокойно. Удовольствуемся пока этим Поанти».

Кардиналу Ришелье вообще все служили хорошо. Он был этим обязан своей щедрости, которую можно бы назвать расточительностью, но которая была только глубоким расчетом. Ришелье знал людей, и ему было известно, что интерес — самый могущественный двигатель. Он отпер свое бюро, вынул двенадцать золотых монет и подал их Пасро.

— Вот на то, чтобы перевязать твои плечи, раненные палками людей Монморанси и Морэ.

Пасро взял деньги.

— Благодарю, ваше преосвященство, — сказал он, — мои плечи залечились, но удары, полученные мною, пали мне на сердце, и, может быть, когда-нибудь я дорого заставлю заплатить за них того, кто ими распорядился.

Ришелье устремил свой глубокий взгляд на плоское лицо Пасро и прочел там столько ненависти и такую пылкую жажду мщения, что он, понимавший, что такое ненависть и мщение, был поражен.

— Кто велел тебя бить? — спросил он.

— Герцог де Монморанси, — ответил Пасро глухим голосом.

— Э! Он стоит слишком высоко, ты до него никогда не доберешься, — сказал Ришелье, не спуская глаз с Пасро, — надо быть повыше тебя, чтобы поразить Монморанси или в голову, или в сердце.

— Когда нельзя попасть в голову, можно ударить в пятку, — пробормотал Пасро.

Ришелье сделал знак рукою, чтобы он вышел, но Пасро не трогался с места.

— Я еще не все сказал, — прибавил он.

— Что же еще?

— Я должен пересказать разговор между герцогом де Монморанси и герцогиней де Шеврез.

— А! А! — сказал кардинал. — Опять Монморанси… говори.

Пасро повторил, что он слышал из слов, которыми обменялись Генрих де Монморанси и герцогиня де Шеврез в маленькой гостиной. Спрятавшись под диваном, он не мог слышать всего, потому что они разговаривали иногда шепотом, но то, что он мог уловить из их разговора, имело цену. Шла речь об аресте Поанти. По словам герцогини де Шеврез, свобода Поанти была очень важна для королевы. Монморанси обязался сделать что мог, чтобы освободить его. Вот все, что слышал Пасро. Этого было довольно. Эти немногие слова подтверждали мнение кардинала о важности ареста Поанти. Сверх того, они показывали намерение герцога де Монморанси участвовать в предприятии герцогини де Шеврез, цель и важность которого кардинал узнает из признаний Поанти. Как только Пасро перестал говорить, кардинал позвонил и приказал вошедшему лакею:

— Скажи дежурному офицеру, чтобы он взял с собою несколько человек и привел ко мне господина, запертого в здании над оранжереями.

Лакей молча вышел. Пасро хотел идти за ним, кардинал удержал его.

— Эта молодая девушка, которой позволили убежать, эта Дениза, кажется, та, на которой ты хотел жениться?

— Точно так, ваше преосвященство.

— Разве ты не знаешь, что, если ее приведут ко мне, она должна рассказать все тайны, известные ей; а если она не захочет говорить, то я буду принужден подвергнуть ее жестокой пытке?

— Я это знаю.

— Стало быть, ты уже не хочешь жениться на ней?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я ненавижу ее теперь.

— За что?

— Она мной пренебрегла и полюбила другого.

— Хорошо; я знаю, что хотел узнать, — сказал Ришелье.

Пасро понял по тону кардинала, что его присутствие уже не нужно. Он низко поклонился и вышел. Ришелье остался один.

«Этот негодяй может впоследствии быть мне очень полезен, — сказал он. — У него столько ума и пороков, что со временем из него выйдет замечательный негодяй».

Кардинал ждал Поанти. Прошло несколько минут. Вдруг дверь кабинета отворилась, и гвардейский офицер, тот самый, который арестовал Поанти на улице Сент-Онорэ, появился на пороге с бледным и расстроенным лицом. Ришелье тотчас угадал несчастье.

— Что случилось? — спросил он. — Где пленник?

— Ваше преосвященство, — ответил он, — пленника уже нет в той комнате, где он был заперт.

— Он бежал? — вскричал Ришелье.

— Точно так, ваше преосвященство.

Удар, поразивший кардинала, был ужасен, но, умея владеть собою в важных и в ничтожных вещах, он не выказал ничего при других. Так свободно, как будто дело шло о побеге рядового пленника, он отдал самые точные и ясные приказания, чтобы его вернее могли найти, если он не вышел еще из дворца. Он заставил офицера рассказать ему вкратце то, чего он еще не знал, то есть как пленника привезли во дворец и как его заперли. Потом он захотел сам разузнать тайну побега и пошел в комнату, которую занимал Поанти. Лакеи были еще там и рассказали, как в ту комнату, где они находились, ворвались два человека в масках в сопровождении четырех лакеев, которые бросились на них, связали, сунули в рот кляпы и как два эти господина вошли в комнату пленника, которую нашли пустою. Пленник, вероятно, убежал из окна задолго до прихода тех, которые пришли его освободить. До сих пор кардинал ничего не знал, кроме одного обстоятельства, очевидность которого могла обойтись без объяснений: побега Поанти. Неожиданный рассказ одного из лакеев вдруг бросил новый свет в его мысли. Человек этот уверял, что под плащами, покрывавшими людей, связывавших его, он узнал ливреи герцога Монморанси. Это уверение так согласовалось в глазах кардинала с тем, что Пасро ему рассказал, повторив разговор герцогини де Шеврез с герцогом де Монморанси, что в нем не осталось ни малейшего сомнения. Молния страшного гнева блеснула из его зеленых глаз.

— Опять Монморанси! — пробормотал он сквозь стиснутые зубы.

Спокойствие, выказываемое Ришелье, было только поверхностным. В нем кипела необузданная ярость. С Поанти исчезла его надежда, почти уверенность проникнуть в тайные умыслы герцогини де Шеврез.

Весь дворец был поднят на ноги. Лакеи, гвардейцы, дворяне, окружавшие кардинала и жившие в самом дворце, которые только легли спать по окончании праздника, который продержал их на ногах до утра, принялись осматривать все углы.

В это время Ришелье осматривал и рассуждал сам с собою, каким образом неуловимый Поанти, которого он уже держал в своих руках два раза и который всегда находил способ ускользнуть из рук его агентов, мог опять бежать. В одно мгновение Ришелье угадал истину. Он понял, что Поанти, бежав из окна, спустился с двух балконов как со ступеней гигантской лестницы. Первой мыслью кардинала было осмотреть нижние комнаты, которым принадлежали эти балконы. Он спустился на один этаж и велел отворить дверь, соответствующую двери комнаты пленника. Это была комната, в которую Боаробер велел запереть Денизу. Кардинал совершенно забыл о молодой девушке. При виде ее воспоминание о том, что сказал ему Боаробер, вернулось к нему. Бедная Дениза, истощенная усталостью и волнением, наконец заснула на стуле. Внезапный приход кардинала с толпой людей, следовавших за ней, разбудил ее. Она встала еще с полузакрытыми глазами, с испуганной физиономией. Кардинал быстро осмотрелся вокруг комнаты, потом обратился в Денизе и сказал ей резким тоном:

— Вы хотели видеть меня. Через несколько минут я выслушаю вас. Отведите эту девушку в мой кабинет и караульте ее там, — приказал он одному из своих офицеров.

Кардинал продолжал осмотр и спустился еще на один этаж. Там он узнал, что балкон, который он искал, должен принадлежать комнате его племянницы. Комната эта соединялась с главным корпусом здания одной большой лестницей и несколькими лестницами потайными. Ришелье, оставив своих провожатых у одной из дверей, вошел в спальню очаровательной герцогини де Комбалэ. Она спала глубоким сном. Кардинал полюбовался ею, белой и румяной на кружевном изголовье, потом, убедившись, что Поанти тут не было, тихо вернулся в свой кабинет.

Поанти не был найден. Кардинал, растянувшись на своем кресле, безмолвный и мрачный, два часа оставался неподвижным и не произносил ни слова. В продолжение двух часов производились поиски пропавшего пленника, и он слышал одного за другим донесения всех посланных отыскивать Поанти. Надо было отказаться от поисков. Через два часа, когда не осталось уже никакой надежды, кардинал поднял голову. Он вспомнил наконец о Денизе. Бедная девушка, ужасно испугавшись при виде человека, к которому она пришла в минуту отчаяния и от которого теперь ей хотелось быть как можно дальше, молча ждала. Офицер, которому она была поручена, не оставлял ее ни на минуту. Ришелье сделал ему знак, тот понял и вышел. Ришелье и молодая девушка остались наедине. Наступило довольно продолжительное молчание. Дениза была бледна и дрожала. Кардинал, прикрыв блеск своих глаз густыми нахмуренными бровями, внимательно рассматривал ее. Под этим холодным и инквизиторским взором Дениза дрожала телом и душой. Склонив голову на грудь, потупив глаза, она чувствовала, что вся сила воли оставляет ее. Мысли ее путались, но из этого хаоса выделялась одна, преобладавшая над всеми другими. Это была боязнь не сохранить достаточно уверенности для того, чтобы увернуться от вопросов кардинала, на которые она не хотела отвечать.

— Подойдите, — сказал ей наконец кардинал.

Дениза повиновалась и медленно подошла, не смея поднять глаз. Кардинал, видя, что ноги ее дрожат, наклонился вперед, придвинул стул напротив своего кресла и указал на него молодой девушке.

— Сядьте и оправьтесь, — сказал он. — Вам нечего бояться; напротив. Если, как я предполагаю, сведения, которые вы доставите мне, окажутся важны, вы можете рассчитывать на какую хотите награду. Я не торгуюсь с людьми, которые мне служат. Вы это, без сомнения, знали, когда шли сюда.

— Нет, монсеньор, — с негодованием ответила Дениза, — я совсем об этом не думала.

«Она не жадная, — подумал Ришелье. — Выгода не играет тут никакой роли; это, должно быть, женское мщение».

Простота одежды молодой девушки отдаляла всякую мысль о соперничестве между нею и блистательной герцогиней де Шеврез. Однако кардинал упорствовал в этом предположении. Мы знаем, что оно было справедливо. Он бросил на Денизу взгляд, которым как будто хотел проникнуть в глубину ее души.

— Я вам сказал, дитя мое, что вы получите от меня такую награду, какую пожелаете сами, — продолжал он. — Моя власть настолько велика, что я могу дать вам это обещание. Говорите с уверенностью. Но прежде скажите мне, кто вы и какие сношения имеете с герцогиней де Шеврез. Как вас зовут?

Дениза слушала все это, как будто не понимая. Однако последние слова кардинала поразили ее. Она сделала жест сильного отвращения и отвечала довольно энергично:

— Для чего говорить вам мое имя? Я не могу и не хочу его сказать.

Ришелье сделал головою знак дружеский и снисходительный.

— Вы не подумали, дитя мое, что я не только государственный человек, но и духовное лицо; вы можете говорить со мною как с вашим духовником. Все, что вы мне скажете, не выйдет из стен этой комнаты.

— Нет! — ответила Дениза на это приглашение. — Нет, я не хочу сказать вам мое имя. Я не скажу!

Она как будто сама испугалась энергии, которую придала своему голосу.

— О! Прошу вас, монсеньор, — прибавила она умоляющим тоном, — не спрашивайте меня.

Она была готова расплакаться. Ришелье понял, что если он станет настаивать, то может увеличить смятение молодой девушки и заставит ее забыть отчасти о том, что она хотела ему сообщить. А если это относилось к герцогине де Шеврез, то должно быть настолько важно, что не стоило заниматься именем той, которая могла сообщить ему эти сведения. Притом, не может ли он узнать это имя всегда, когда захочет?

— Я не хочу вас принуждать, — сказал он с благосклонной улыбкой, — сохраните втайне ваше имя; скажите только, что вы хотели мне сказать.

Давно Дениза ожидала этой минуты с ужасным опасением.

— Монсеньор, — пролепетала она, сложив руки с тоскою, — простите меня, простите меня!

— В чем мне вас прощать, бедная девушка?

— Я вас обманула. Мне нечего, вовсе нечего вам говорить.

— Как! — вскричал Ришелье. — Вы сказали, что хотите сообщить мне важные сведения о герцогине де Шеврез?

— Да, это правда; но я лгала, уверяю вас, монсеньор, я лгала!

— Вы, однако, знаете герцогиню де Шеврез?

— Да, то есть нет. Я бедная девушка. Как я могу знать такую знатную даму, как герцогиня?

Дениза соскользнула со своего стула, упала на колени и заплакала. Кардинал не сомневался, что эта девушка знала многое, что она пришла с решительным намерением рассказать все, но что новое размышление или какое-нибудь событие, случившееся с тех пор, как она была во дворце, совершенно изменило ее мысли. Причиной этой перемены кардинал мало интересовался, он хотел знать только результат. Конечно, у него не было недостатка в средствах для того, чтобы принудить эту молодую девушку говорить. Сила была на его стороне. Но кардинал быстро подумал:

«Если я употреблю принуждение, она будет говорить, но кто мне поручится, что она скажет правду? Если она решилась скрыть ее от меня, она отделается какой-нибудь ложью, которая собьет меня с настоящего пути».

Будучи готов предаться движению сильного гнева, он скрыл этот гнев под улыбкой. Он протянул руку Денизе.

— Встаньте, дитя мое, — сказал он, — вы славная девушка.

— Ах, ваше преосвященство! — вскричала тронутая Дениза.

— Да, дитя мое, да, — сказал кардинал тем благосклонным тоном, который он умел так хорошо принимать и который обманывал людей не знавших его, — я читаю в ваших мыслях, и то, что я вижу там, делает вам величайшую честь. Вы пришли сюда в припадке гнева, решившись обвинить герцогиню де Шеврез в чем-нибудь неважном, потому что я знаю, что герцогиня мой лучший друг, и я со своей стороны питаю к ней величайшую привязанность. Правда ли это, дитя мое?

— О, ваше преосвященство, как вы добры! — вскричала Дениза.

— Ведь это правда?

— Да.

— Потом вы обдумали, гнев прошел, и вы сказали себе, что дурно будет рассказать какой-нибудь женский секрет, какую-нибудь любовную интрижку; герцогиня такая красавица и так окружена знатными волокитами! Вы были правы, дитя мое. Я вас одобряю и не хочу ничего знать.

Дениза плакала на этот раз от радости и умиления. Этот кардинал, который слыл таким злым, жестоким, оказался к ней так добр! У Ришелье был свой план, план вероломный, но черезвычайно искусный. Боясь, что он не все узнает, употребив силу, он хотел возвратить молодой девушке все ее доверие, оставив ее на свободе, и окружить неусыпным шпионством, не терять ее из вида, узнавать все ее поступки, потом, когда найдет удобную минуту, призвать ее к себе снова под каким-нибудь предлогом и воспользоваться тогда не только тем, что она знала теперь, но и тем, что могла бы узнать впоследствии.

— Итак, я могу уйти? — спросила Дениза, которая уже не плакала, но еще дрожала немножко.

— Да, дитя мое, — отвечал кардинал, — уходите. Воротитесь к вашим родителям или к герцогине де Шеврез, если вы живете у нее.

— О нет! — сказала Дениза тоном истины, в котором нельзя было ошибиться. — Я не живу у герцогини. Я возвращусь к моему отцу с большой радостью по милости вашей доброты.

— Хорошо, дитя мое.

Ришелье позвонил.

— Я велю вас проводить до ворот, потому что, пожалуй, вас не пропустят.

На звонок кардинала в дверях кабинета появился человек. Раздался двойной крик. С одной стороны крик свирепой радости, с другой крик ужаса. Человек, вошедший в кабинет министра, был не кто иной, как Пасро.

— Дениза! — вскричал Пасро.

— Дениза! — повторил кардинал.

— Да, — продолжал негодяй, — это Дениза, Дениза, поверенная герцогини де Шеврез, любовница и сообщница Поанти. Разве вы, ваше преосвященство, не знали, что это она? Поанти, наверно, убежал с ее помощью; а если она не помогала ему, то, по крайней мере, она знает, как он убежал, потому что он упал на ее балкон. Расспросите ее, и вы увидите, ошибаюсь ли я.

Дениза была поражена внезапным появлением Пасро. Но презрение, отвращение, ужас, которые его присутствие внушило ей, произвели в ней странную реакцию. Минута слабости, которой она поддалась, вдруг сменилась смелой решимостью. Негодование, гнев подстрекнули ее до такой степени, что она почувствовала в себе силы бороться с волей самого кардинала. К несчастью, это была искусственная энергия, которая скоро должна была ослабеть.

— А! Так вы эта Дениза? — сказал кардинал грозным тоном. — Я теперь понимаю, почему вы не хотели мне отвечать. Но клянусь вам, я заставлю вас говорить.

Он обернулся к Пасро и прибавил:

— Скажите, чтобы приготовили карету и отвезли эту девушку в Шатлэ.

— В Шатлэ! Меня! — вскричала Дениза с испугом.

Пасро поспешно ушел исполнить приказание кардинала.

— Ваше преосвященство, — сказала Дениза, снова бросаясь к ногам Ришелье, — простите, я не виновата. В Шатлэ запирают только преступников. Мне нечего говорить. Я ничего не знаю.

Кардинал взял с бюро связку бумаг и перелистывал их с вниманием. Он не слушал. Пасро вернулся.

— Карета готова, — сказал он с жестокой радостью, — и гвардейцы здесь.

Действительно, в дверях блистали мундиры гвардейцев его преосвященства.

— Уведите ее, — холодно сказал Ришелье.

Гвардейцы приблизились. Пасро сделал шаг к Денизе.

— Не дотрагивайтесь до меня! — вскричала она с ужасом, смешанным с отвращением, которое испытывают при приближении пресмыкающегося. Она отскочила назад с такой силой, что чуть не упала на колени Ришелье. Она побледнела как смерть и упала на ковер без чувств.

— Унесите ее, — сказал Ришелье.

Гвардейцы подняли ее и вышли со своею ношей. Пасро один остался с кардиналом.

— Ваше преосвященство, — сказал клерк, — Поанти бежал, но я знаю дом, в котором он скрывается. Дом на улице Этюв, перед которым кавалер д’Арвиль уронил свой платок. Его можно найти там. Но если ваше преосвященство хочет, чтобы он опять не убежал, когда его найдут, согласитесь поручить мне караулить его. Я обещаю, что у меня он не убежит. Я отвечаю за него моей головой.

— Хорошо, — сказал Ришелье, — я даю вам уполномочие захватить его и стеречь.

VI

Королева пылает, король продолжает оставаться холоден, а кардинал бесится; но, несмотря на это, они все разделяют одно мнение, чего еще не бывало никогда


В то время когда все это происходило во дворце Медичи у кардинала, Анна Австрийская вернулась в Лувр, влюбившись, как говорит автор той эпохи, так, как только женщина способна быть влюблена. Она оставила у себя герцогиню де Шеврез. Ей необходимо было иметь кого-нибудь, с кем она могла свободно говорить о том, что наполняло ей голову и сердце. Не без труда, не без боли в сердце оторвалась она от головокружения, которому поддавалась во время праздника кардинала. Давно уже его величество Людовик XIII, ее скучающий супруг, уехал из дворца Медичи в сопровождении своих дворян и вернулся в Лувр, а она была еще тут, забыв об этикете. Букингем, красавец Букингем, удерживал ее в плену, как магнит железо.

Герцогиня де Шеврез, к счастью, сохранила хладнокровие, между тем как упоенная королева совершенно лишилась его. Одно мгновение она даже испугалась своего поступка. Это она толкнула Анну Австрийскую к Букингему; но королева шла так скоро по пути, который она указала ей, и шла с таким презрением ко всем приличиям и опасностям, что герцогиня была принуждена заставить ее опомниться. Для этого она должна была дотронуться до единственной струны, к которой Анна Австрийская могла быть чувствительна в подобную минуту. Она обратилась к женскому кокетству. Заставив супругу Людовика XIII заметить беспорядок, который шумный праздник и еще более, может быть, упоение, с каким она ему предавалась, сделали в ее наружности, она объявила, что королеве невозможно оставаться долее на балу, что наряд ее испортился, а ее красота, как она ни была велика, подверглась, вследствие усталости, изменению, которое наступающий день сделает еще заметнее. Только герцогиня де Шеврез, ее поверенная и приятельница, могла осмелиться говорить с нею так откровенно, но этого было достаточно.

Через пять минут после этого сострадательного совета Анна Австрийская в сопровождении своей фаворитки возвращалась из Люксембурга в королевский дворец.

— Не оставляйте меня, Мария, — сказала королева герцогине, входя в свою спальню, — не оставляйте меня, пожалуйста.

— Я вас не оставлю, — отвечала герцогиня, — если вы приказываете мне; притом самое главное мое удовольствие оставаться с вами; но я должна позвать горничных вашего величества.

— Нет, герцогиня, нет! Мне было бы неприятно видеть теперь эти лица, оледеневшие от этикета. Меня утомило уважение всех этих людей.

— Но вы, ваше величество, не можете же переодеться самостоятельно.

— Я не хочу ложиться, Мария. Я не засну… О нет! Я не могу заснуть. Эта подвижная толпа, которую я оставила и шум которой еще раздается в моих ушах, блеск этих огней, от которых горят мои глаза, звуки этой музыки, проникающей в сердце, — все это ускоряет течение крови и заставляет ее бросаться в голову. Я чувствую, что я почти сумасшедшая.

Королева остановилась, увидев улыбку на губах фаворитки.

— Ты смеешься, Мария? Таким-то образом принимаешь ты участие в ужасном смятении, волнующем меня, в терзаниях, в которых ты меня видишь?

— Ах, ваше величество! — ответила герцогиня тоном упрека. — Как дурно знаете вы ту, которая отдала бы свою жизнь для того, чтобы доставить вам счастье! Улыбка, замеченная вами, была улыбкой печали.

— Печали?

— Я огорчалась недоверием ко мне моей государыни.

— Недоверием к тебе, Мария!

— Каким же другим именем назвать чувство, внушившее вашему величеству ваши слова? Разве вы не хотели понять, что с моей стороны было бы нескромностью стараться проникнуть в вашу мысль, когда вы утверждали, что смятение ваше не имеет другой причины, кроме шума бала, яркого освещения и музыки!

— Ах, Мария, как ты жестока! В чем же ты хочешь принудить меня признаться тебе?

— В том, в чем вы еще сами не хотите признаться себе, моя прекрасная государыня, однако вы должны будете признаться когда-нибудь, что с этого бала вы уехали бы очень холодной и очень соскучившейся, если бы он не был оживлен присутствием одного человека, единственного, которого вы видели там.

— Мария!

— Такая великая королева, как вы, должна уметь смотреть прямо на все, на счастье и несчастье. Недостаточно ли долго смотрите вы на несчастье в образе его величества короля? Для чего же вы не хотите взглянуть на счастье в образе герцога?

— Ах, я слишком много смотрела на него! — вскричала королева с досадой. — Но ты непременно хотела этого, Мария.

— Ваше величество ставит мне это в упрек?

— Нет.

— И в наказание лишает меня доверия?

— О, нет, нет! Мария, ни к кому на свете не могу я иметь такого доверия, как к тебе. Я открою тебе сердце, хотя ты обвиняешь меня в недоверии. Твоя дружба подаст мне совет и помощь, чтобы вернуться на путь долга, потому что я схожу с него, Мария, схожу. Бог накажет меня за это преступление.

Голос королевы дрожал от волнения, она готова была расплакаться. В ней боролись два великих чувства: религия и любовь. Анна Австрийская, как истинная испанка, как воспитанная по-испански, была искренно набожна. Это не была набожность герцогини де Комбалэ, маска лицемерия, прикрывавшая разврат порока. Анна Австрийская была искренна. Увлекаемая непреодолимой силой страсти, она должна была выдерживать тайную и сильную борьбу с собою. Но возле нее был хорошенький женской демон, герцогиня де Шеврез, не верившая ничему, кроме удовольствий, а так как из всех удовольствий любовь казалась ей вернее и приятнее, можно было сказать, что она верила только любви. Ей стало жаль королеву.

— Лягте, ваше величество, — сказала она, — вам нужен отдых. Я проведу несколько часов возле вас в этом кресле.

— Я не могу отдыхать, Мария, — отвечала королева, — но это платье, напоминающее мне минуты безумия, стесняет и утомляет меня.

— Позвольте мне позвать одну из ваших горничных.

— Нет, Мария, не зови никого. Мне кажется, я буду краснеть при всех, кроме тебя. Не хочешь ли помочь мне раздеться?

— Это будет для меня удовольствием и честью, но я очень неловка и не умею сама себя раздеть.

Герцогиня де Шеврез, действительно очень неловкая горничная, медленно исполнила обязанность, которую королева наложила на ее дружбу. Однако она успела наконец снять с ее величества богатую и тяжелую коллекцию украшений, составлявших ее наряд. Она набросила на плечи своей государыни ночной пеньюар, и обе сели на кушетку. Тут Анна, сделавшись почти простой женщиной, прижимаясь к своей приятельнице и спрятав свою пылающую голову на ее груди, как будто боялась краснеть пред нею, наивно призналась ей, без малейших околичностей, какую любовь внушил ей герцог Букингем. Герцогиня старалась успокоить ее и напомнила сильный гнев короля, возбужденный неопределенными и несправедливыми подозрениями против герцога де Монморанси и против герцога Анжуйского, его родного брата; особенно подчеркивала она опасности, которым подвергнется королева, если возбудит неосторожно бешенство мрачного кардинала.

— Мне нечего бояться этого человека! — вскричала королева в минуту запальчивости, когда она была готова всем пренебречь. — У меня есть дерзкое письмо, которое он осмелился написать ко мне и которое ты дала мне от него. Неужели ты думаешь, что с этим орудием, которое я могу, когда захочу, показать королю, я не могу безопасно идти кардиналу наперекор?

— Это правда, — сказала герцогиня, — но это орудие единственное, и вы должны сохранять его для крайнего случая. И этот случай вы не должны возбуждать сами неосторожностью, которую вам избегнуть легко.

— Ты права, Мария, — ответила королева, — и я поступаю сумасбродно, мучая себя таким образом. Положение, которое милорд герцог занимает при французском дворе, поставляет ему в обязанность почти каждый день являться к королеве французской. Сам кардинал не может этому помешать. Я буду видеть его, таким образом, каждый день. Чего же более нужно мне?

Герцогиня де Шеврез покачала головой:

— Ваше величество еще не знает кардинала. Конечно, он не может помешать герцогу являться к королеве, не может помешать королеве встречаться с ним у короля или у новой английской королевы, или даже у вашей верной служанки, если вы удостоите приехать к ней, но будьте уверены, что кардинал всегда найдет средство не допустить герцога сказать вам слово, а так как ваша безопасность требует, чтобы вы не изменяли вашим чувствам при всех, то встречи эти только сделают ваше мучение более жестоким и более печальным.

— Как же тогда быть? — с унынием сказала королева. — Видите, Мария, сам Господь требует этого. Он воздвигает столько препятствий для того, чтобы заставить меня понять всю тяжесть преступления, которому я подвергаюсь. Он показывает мне путь, который я должна выдержать. Я должна отказаться от любви.

— Вовсе нет, всемилостивейшая государыня, — возразила герцогиня, — отказаться от счастья, которое так близко к нам и которого мы так давно и так несправедливо лишены, было бы безумием. Но этого следует достигать без шума и без огласки. Положитесь на мою преданность, ваше величество.

— Я сделаю, что ты хочешь, Мария, я доверяю только тебе. Что же ты хочешь, чтобы я сделала?

— Во-первых, милая государыня, успокойтесь и засните. Вам надо отдохнуть, чтобы завтра или, лучше сказать, сегодня, потому что скоро настанет день, вы возвратили свою красоту, и чтобы герцог, увидев вас, нашел вас еще прекраснее.

— Я засну, Мария.

— Потом, когда Букингем явится к вам, выказывайте при всех окружающих вас свидетелях самое полное равнодушие. Мы увидим, ошиблась ли я, откажется ли кардинал, видя себя побежденным, заниматься вами. Если у него достанет на это смысла, вы будете свободны; если, напротив, он даст нам подозревать, что он все-таки наблюдает за вами, тогда, моя возлюбленная государыня, ваша Мария поможет вам. Положитесь на меня и засните.

— Заснем, — сказала Анна Австрийская.

Через несколько минут безмолвие царствовало в комнате королевы. Анна, побежденная усталостью, заснула на руках герцогини. Герцогиня не спала. Две мысли, два опасения не давали ей заснуть. Одно — арест Капитана Десять. Другое — исчезновение Денизы. Герцогиня не скрывала от себя, как может воспользоваться такой человек, как кардинал, своим пленником и как легко будет для него заставить сказать все, что тот знал, и даже то, чего не знал. Она не настолько знала Поанти, чтобы рассчитывать на его сопротивление, которое кардинал имел столько средств преодолеть. Правда, Монморанси обещал герцогине сделать из любви к королеве все, что будет зависеть от него, чтобы освободить Поанти. Но мог ли он этого достигнуть?

Исчезновение Денизы менее тревожило герцогиню. Дениза, может быть, вернулась к отцу или в отель Шеврез.

Долго герцогиня предавалась этим мыслям, но наконец заснула.

Как королева предполагала, герцог Букингем на другой день явился к ней. Но, как и предполагала герцогиня, в одно время с герцогом явилась толпа мужчин и дам, явных или скрытых шпионов кардинала. Во время этого официального приема герцог не мог приблизиться к Анне Австрийской. Им невозможно было обменяться ни одним словом, и даже взоры их встречались с холодностью условного церемониала.

У женщин с пылким темпераментом препятствия только укрепляют волю. Через час после этого церемониального приема Анна Австрийская, впрочем, по совету герцогини, отправилась в отель Шеврез. Герцогиня еще прежде поехала туда и тотчас по прибытии своем спросила Денизу. Та не приходила. Тогда герцогиня велела позвать д’Арвиля.

— Ну что? — спросила она его.

— Мы напрасно испугались, — спокойно ответил д’Арвиль.

— Как?

— Капитан Десять свободен.

— Свободен!

— Он был свободен сегодня утром до рассвета.

— Ах, какое приятное известие! — сказала герцогиня со вздохом облегчения.

— Его непродолжительный плен, — продолжал д’Арвиль, — будет иметь счастливый результат — заставит его еще более остерегаться хитростей кардинала. Обожжешься на молоке, будешь дуть на воду. Я думаю, что барон де Поанти не попадется больше в руки, из которых ускользнул.

— Да, вероятно. А теперь, вместо того чтобы отступать, как я боялась, мы можем идти вперед. Как идут дела у вас, д’Арвиль?

— Все кончено вчера вечером.

— Стало быть, Ришелье получил шах и мат! — вскричала герцогиня де Шеврез с детской радостью. — Он не будет в состоянии отразить удар, которого совсем не ожидает.

Она отпустила д’Арвиля с улыбкой признательности за приятное известие, которое он принес.

Приехала Анна Австрийская. Герцогиня приняла ее на крыльце и успела шепнуть:

— Все идет хорошо!

Анна Австрийская, отправляясь в отель Шеврез, надеялась найти там более свободы, чем в Лувре; по крайней мере, она хотела удостовериться, имеет ли возможность кардинал и там, как в Лувре, окружать ее шпионами. Едва она приказала заложить карету, как статс-дамы, преданные Ришелье, поспешно окружили ее, так что ей невозможно было освободиться от них, не выказав своих тайных намерений. С этой минуты Анна Австрийская была убеждена, что вторая попытка будет иметь участь первой. Однако она предположила еще не все. Не прошло и пяти минут, как герцогиня ввела в гостиную Букингема, который, как известно читателям, жил у нее; дворянин, служивший у кардинала, явился предупредить герцога, что его преосвященство сейчас отправляется к нему для весьма важной конференции. Отказаться было нельзя. Букингем принужден был извиниться и ушел принять Ришелье. Анна Австрийская, раздосадованная и во второй раз обманутая в своих надеждах, поспешно вернулась в Лувр вместе со своей фавориткой.

— Ну, герцогиня, — сказала она с горечью, — была ли я права, когда старалась убедить вас, что сам Господь не позволяет мне идти по этому новому пути? Посмотрите, не все ли, даже случай, сговорилось против этих желаний, которых мне не следует иметь, как бы для того, чтобы принудить меня сознать мое преступление.

— Неужели вы думаете, что случай собрал около вас шпионов, когда вы вздумали отправиться в отель Шеврез? — спросила герцогиня.

— Нет, — ответила королева, — я знаю, кем я окружена. Знаю, что все вокруг кроме тебя, Мария, твари, преданные моему жестокому врагу. Но каким образом объяснить иначе, чем случайностью, внезапное известие о приезде Ришелье, вздумавшего говорить с герцогом о важных делах?

Герцогиня только улыбнулась.

— Случай сделался бы очень богат, если бы на его счет записывали все хитрости, все вероломство, какое может родиться в уме кардинала.

— Как! Ты предполагаешь?

— Я не предполагаю, а знаю наверно, что Ришелье, не довольствуясь глазами аргуса, подстерегающими вас, захотел еще, для большей безопасности, тотчас удалить от вас герцога.

— Но как он мог узнать так скоро, что я поехала к тебе? Как он успел послать и прискакать сам?

— Как? Очень просто. Как только вы приказали заложить карету, нарочный ускакал в Люксембург. У служителей Ришелье лошади скачут очень быстро. Другой нарочный, а может быть, и тот самый, прискакал из Люксембурга в отель Шеврез. А важное дело, которое кардинал хотел сообщить английскому посланнику, это, конечно, вздор, но в политике легко приписывать большую важность самым ничтожным вещам.

— О! У этого человека демонская гениальность, — сказала королева.

— А у меня женское коварство, — возразила герцогиня, лукаво кивнув головою, — осмелюсь вам повторить то, что я говорила сейчас, моя прекрасная государыня: нечего отчаиваться; напротив, все идет хорошо.

— Как ты осмеливаешься опять говорить это? — сказала Анна Австрийская тоном упрека.

— Все идет хорошо, потому что я предвидела, что кардинал найдет средство не допустить вас видеть герцога Букингема ни одной минуты наедине, и, следовательно, я поняла его игру, а он не может понять моей.

— Какое же преимущество это нам дает?

— Преимущество победить кардинала его собственным оружием. Послушайте, ваше величество, вчерашний праздник ужасно вас утомил.

— Нет, — сказала королева.

— Вам нужен отдых.

— Уверяю вас, герцогиня, что я не чувствую никакой усталости.

— А отдых вы можете найти только в уединенном убежище.

— Что ты говоришь?

— То есть в том, которое вы выстроили нарочно для того, чтобы отдыхать, когда вас утомит придворный шум.

— Валь де Грас? — спросила с удивлением Анна Австрийская.

— Именно; вам надо сейчас же уехать в Валь де Грас.

— Я вас не понимаю, герцогиня. Действуя таким образом, мы избавим кардинала от труда держать около меня шпионов, потому что, наверно, в Валь де Грасе герцог Букингем не может до меня добраться.

Тонкая улыбка не сходила с губ герцогини де Шеврез.

— Ты не отвечаешь мне, Мария? — спросила королева с возрастающей досадой.

— Я умоляю ваше величество простить мне и не расспрашивать меня, — сказала герцогиня, — попросите только у короля позволения удалиться в Валь де Грас.

— О, Мария, Мария! Тебе пришла какая-нибудь мысль, которая меня пугает, — вскричала Анна Австрийская с радостью, смешанной с испугом.

— Э! Любезная государыня, если бы ко мне не приходили мысли, когда я одна против всех окружающих вас врагов, то к чему годилась бы я?

Через несколько минут Анна Австрийская прошла через весь Лувр в оружейный кабинет, обычное местопребывание ее августейшего супруга; но кардинал поспел туда прежде нее. Уже минут десять искусный прелат находился наедине с Людовиком XIII. Разговор, которого он потребовал в отеле Шеврез от герцога Букингема, может быть, и шел о предметах важных, но продолжался недолго. Ришелье подошел к королю с веселым лицом. Снова поблагодарив его величество за сделанную ему честь, он распространился об успехе, произведенном красотой, изяществом, грациозностью королевы. Потом постепенно заставил угадать ревнивого монарха, как Букингем ухаживал за Анной Австрийской. Отдав справедливость исполненному достоинства обращению ее величества с ее блистательным поклонником и почтительному обращению восторженного английского посланника с королевой, он успел пробудить в душе, всегда доступной подозрению, дурно усыпленную ревность. Людовик XIII обещал себе, не выражаясь вслух, наблюдать с этого дня за посещениями, которые он не мог запретить знатному английскому вельможе делать королеве французской. Ришелье достиг своей цели: Анна Австрийская находилась под двойным надзором, его и короля.

В эту минуту королева вошла в оружейный кабинет. При виде кардинала и смиренных его поклонов она не могла удержаться от жеста отвращения, которое не могло укрыться от проницательных глаз кардинала. Он побледнел от ярости. Отвращение Анны Австрийской, которое до сих пор он только подозревал, обнаружилось теперь ясно.

Людовик XIII, нахмурив по обыкновению свои черные брови, принял королеву с ледяной холодностью. Анна давно уже привыкла к такому обращению; она не удивилась. Не глядя на Ришелье, словно его тут и не было, она стала просить у короля позволения отправиться на некоторое время в Валь де Грас. Услышав эту неожиданную просьбу, Ришелье улыбнулся с торжеством. Стало быть, Анна Австрийская признавала, что она побеждена. Перед непреодолимыми затруднениями оказаться хоть на одну секунду с глазу на глаз с герцогом Букингемом она отказывалась от этого сама, потому что просить позволения заключиться в Валь де Грасе, почти как в тюрьме, монастыре, куда ни один мужчина, кроме короля, не мог войти, значило смириться.

Первым движением Людовика XIII было отказать, но не потому, что он рассуждал иначе, чем его министр: он не рассуждал вовсе. Он просто повиновался той потребности к противоречию, которая составляла основание его тревожного и подозрительного характера, злому удовольствию инстинктивно сопротивляться всему, что могло быть предметом удовольствия для королевы. Пылкий взгляд кардинала остановил его, когда он хотел произнести отказ.

— Государь, — сказал Ришелье с притворным смирением, за которым он скрывал самую свирепую гордость, — если вы, ваше величество, позволите мне возвысить мой слабый голос в таком обстоятельстве, где мне не следовало бы дозволять подавать совет, я осмелюсь заметить вам, что просьба ее величества королевы достойна ее высокой добродетели. Легко понять, что ее величество желает удалиться на некоторое время от шума, который производит около нее толпа дворян, приехавших из Англии с первым министром короля Карла I. Празднества скоро утомляют, когда повторяются беспрестанно. Святое убежище, где можно, отделив свои мысли от света, перенести их к Богу, становится потребностью для души искренно религиозной.

— Благодарю, — сказала королева с надменностью, исполненной иронии, — я не сумела бы сказать так красноречиво.

Ришелье поклонился, как бы глубоко польщенный комплиментом.

— Хорошо, — сухо сказал Людовик XIII, — поступайте как хотите. Отдохновение несколько дней может быть вам полезно.

Анна Австрийская поклонилась королю, бросила презрительный взгляд на Ришелье и ушла. Чрез час она уехала в Валь де Грас, исполненная доверия к герцогине де Шеврез; она ехала или, лучше сказать, позволяла себя везти, с закрытыми глазами.

VII

Здесь доказывается еще раз, что тот, кто идет стричь, сам возвращается остриженным, а достойный Лафейма находит на лбу одного из своих умерших подчиненных печать капитана Десять


Ришелье вышел из кабинета короля совершенно успокоенный внезапным намерением Анны Австрийской удалиться в Валь де Грас. Следовательно, ему нечего было много заниматься ее поступками; что ни делала бы она там, кардинала это мало интересовало. Букингем не мог приблизиться к ней; для Ришелье все заключалось в этом. Но вернувшись в Люксембург, он забыл или, может быть, не счел нужным изменить приказание, отданное Лафейма. Приказание это так приходилось по вкусу наемному убийце, что он не мог о нем забыть. Притом Лафейма, чтобы исполнить с усердием приказание кардинала, имел личную причину. Интендантство в Шампани, честолюбивая мечта, лелеемая им давно, было обещано ему самим кардиналом в награду за его подвиги.

В этот самый вечер, часа через три или четыре после отъезда Анны Австрийской из Лувра, мы находим начальника поборников чести среди его подчиненных в таверне, служившей им главной квартирой. Эта таверна, находившаяся на улице Коломбье, представляла в тот час самую оживленную картину. Двенадцать негодяев с длинными шпагами и огромными усами расположились причудливыми группами во всех углах большой залы. Одни играли в кости, другие в карты, все пили и ругались, стараясь перещеголять один другого. Лафейма со своего места, позволявшего ему одним глазом обнимать все пространство, председательствовал, как деспот. Когда на часах Сен-Жерменского аббатства пробило восемь, новый товарищ появился в дверях. Не обращая внимания на дружелюбное приветствие, встретившее его, он проворно обошел столы и, не отвечая никому, прямо направился к Лафейма.

— Что нового, господин де Кребассан? — спросил тот, когда он приблизился.

— Безделица, мессир де Лафейма, — ответил тот, — но мы, однако, подумали, мой товарищ де Ростейн и я, что вам недурно это знать: карета герцога сейчас выехала из отеля Шеврез; мы следили за нею до Люксембурга, и его светлость в эту минуту находится у его преосвященства. Что делать? Теперь, когда ее величество королева в Валь де Грасе, следует ли продолжать сопровождать каждый шаг герцога? Продолжать ли следить за ним, когда он уедет от его преосвященства?

— Вот странный вопрос!.. — вскричал де Лафейма. — Разве его преосвященство отменил приказ? Какое нам дело, в Лувре или в другом месте ее величество? Нас интересует только одно, то есть отложит ли в сторону герцог Букингем священное звание посланника и отправится ли инкогнито искать приключений. Не передал ли я слово в слово эти приказания его преосвященства?

Громкий голос Лафейма с первых слов привлек к нему всеобщее внимание.

— Это действительно так! — закричало вдруг двенадцать пьяных голосов.

— Стало быть, нам нужно только сговориться! — вскричал Кребассан с досадой.

— Мы не будем терять Букингема из вида до тех пор, пока он не вернется в отель Шеврез. Когда он будет там, наш караул кончится. По прибытии в отель Шеврез вас сменят Вибери и Вегаль, — сказал Лафейма.

Два поборника, назначенные начальником, наклонили головы в знак согласия. Кребассан, узнав, что он должен делать, вышел занять свой пост в Люксембурге.

За несколько часов до той минуты, когда этот эпизод происходил в таверне поборников, в таинственном убежище Капитана Десять и его девяти товарищей происходила сцена, согласовавшаяся с этой сценой довольно странным образом. Поанти в зале с железными дверями, где мы уже его видели, находился среди своих товарищей. Бесполезно было бы говорить, с какой радостью увидели они его утром, когда он вернулся, так удачно высвободившись из когтей кардинала. Их вынужденный голод, хотя и мучительный, был не так продолжителен, чтобы внушить им мысль пожрать друг друга.

После первых минут, посвященных радости, самые голодные отправились за провизией. Съев кусок и выпив стакан вина, Поанти опять оставил своих подчиненных, но на этот раз он принял предосторожность, чтобы они не подвергались опасности быть погребенными заживо. Он показал им тайный механизм двери.

Отсутствие его было непродолжительно. Он поспешно отправился в Валь де Грас. Он вспомнил свои опасения, когда принужден был оставить Денизу в руках кардинала. Он вспомнил обещание, которое они дали друг другу, сойтись на рассвете у отца Денизы, и бросился к дому садовника.

Дениза не возвращалась туда. Стало быть, печальные предчувствия Поанти сбылись. Если бы Дениза была свободна, она сдержала бы свое обещание.

Поанти вернулся. День прошел для его товарищей, не опечаленных ничем, в веселых песнях и пирах, для Поанти — в горьких размышлениях. Мы сказали, что Поанти любил Денизу; это не мешало ему при случае обманывать ее. Но сердце не участвовало в этих обманах.

Когда настала ночь, часовой, который, по инструкциям, полученным Капитаном Десять, должен был каждый вечер ждать условленного сигнала из отеля Шеврез, пришел уведомить начальника, что сигнал этот дан. Поанти тотчас отправился к Самаритянке.

В ту минуту, когда мы входим в убежище десяти товарищей, он сам возвратился туда и несколькими краткими словами заставил всех подняться на ноги. Последние стаканы были опорожнены, все опоясались шпагами, надели шляпы и осторожно вышли из старого монастыря. На улице Поанти расставил своих подчиненных так, чтобы не привлечь внимания к многочисленной группе редких прохожих, встречавшихся тут, или дозорных, которые могли встретиться. Он повел своих подчиненных по направлению в Валь де Грас.

Букингем действительно находился тогда у Ришелье. Английский министр возвращал французскому министру вероломный визит, который тот сделал ему в отеле Шеврез, который, как известно, был отведен для местопребывания герцога в Париже, под предлогом важного дела, тогда как на самом деле кардинал хотел только оторвать его от присутствия королевы. Букингем, в свою очередь, явился в Люксембург также под предлогом важного дела; однако посещение его не имело другой цели, как отвлечь подозрение кардинала от его последующих поступков.

Было около девяти часов, когда английский министр, вежливо провожаемый Ришелье, сел в карету на дворе дворца Медичи. Ворота отворились, карета, запряженная четверкой, с шумом поскакала к центру Парижа. Несмотря на дурное состояние улиц, делавших быструю езду опасной, кучер герцога, очевидно получивший приказания заранее, заехав за угол дворца, пустил лошадей во всю прыть. Через несколько минут карета была уже на перекрестке Бюси, там, быстро повернув направо, она остановилась. Герцог соскочил на землю, и карета уехала, оставив его одного среди улицы. Перекресток Бюси, даже и в этот вечерний час, был один из самых многолюдных кварталов в этой части Парижа. Герцог, закутавшись в плащ, скоро смешался с прохожими, окружавшими его со всех сторон, и по милости широкого плаща, покрывавшего его с ног до головы, в нем нельзя было узнать блистательного герцога Букингема. Из предосторожности он оставил в карете шляпу с перьями и бриллиантами, которую носил обыкновенно и которая была еще на нем, когда он вышел от кардинала. Простая шляпа с одним красным пером покрывала теперь его лоб. Походка его была твердая; его можно было принять за мелкого дворянина, спокойно возвращавшегося домой. Быстрота, с какою он перенесся из Люксембурга на перекресток Бюси, перемена в его костюме должны были внушить ему уверенность, что те, которым вздумалось бы подстерегать его, должны были отказаться от своего намерения. Однако два человека шли за ним и не теряли его из виду. Это были кавалер де Кребассан и виконт де Ростейн. Как они успели догнать его? Какими чудесами удалось им не отстать от его кареты?

Подчиненные Лафейма были люди искусные. Как только они увидели, что герцог, провожаемый Ришелье, садится в карету, они не потеряли ни одной минуты. В это время из Люксембурга в Лувр, или в отель Шеврез, или во всякое другое место в Париже была только одна дорога для карет, дорога почти прямая. Кребассан и Ростейн не могли ошибиться. Притом факелы лакеев, скакавших впереди кареты герцога, показывали им эту карету на далеком расстоянии. Они бросились как можно скорее и добежали до первого бокового переулка, который находился на дороге герцога. Таким образом, они его опередили, и, когда карета вдруг остановилась у перекрестка Бюси, оба поборника находились только в пятидесяти шагах позади герцога. Они видели, как герцог выпрыгнул, а карета уехала; Букингем, очевидно, тогда находился в положении, предвиденном инструкциями Лафейма. У него не было ни свиты и ничего такого, по чему можно бы узнать первого министра и посланника. Это был простой, частный человек, отправившийся искать приключений. А на парижских улицах по ночам случалось очень много приключений! Каждую ночь какой-нибудь обманутый муж убивал счастливого любовника или любовник освобождался от беспокойного мужа. Тогдашняя полиция мало заботилась об этом. Те, которые находили мертвых утром, относили их к дверям какого-нибудь монастыря, где их благочестиво, но тайно хоронили. Такой могла стать участь герцога, когда он падет от удара их шпаг. Вероятно, никто его не узнает, потому что они намеревались опорожнить карманы мертвеца и снять с него все, по чему его можно бы узнать. Мы уже говорили и опять чувствуем потребность сказать, что на жалованье у Лафейма были люди самого худшего сорта. Некоторые действительно были дворяне по имени, но пали так низко, как только может пасть человек. Остальные по большей части состояли из негодяев самого низкого происхождения, но, чтобы попасть в такую благородную компанию, без стыда называли себя выдуманными именами. Все это были мошенники, достойные виселицы и уже заслужившие ее раз двадцать.

Двое, занимающие нас в эту минуту, были ни лучше, ни хуже других, но они были оба осторожны и относительно честны. Они считали бы недостойным себя и пятном для своей чести убить герцога сзади или напасть на него вдвоем разом. Самолюбие их оскорбилось бы подобной мыслью. Они рассчитывали вызвать герцога на дуэль поодиночке посредством какой-нибудь ссоры и убить по всем правилам. Но так как они были слишком хорошо известны, они хотели исполнить похвальное намерение в таком месте, где будет как можно менее свидетелей. В ожидании, пока встретится такое место, они спокойно следовали за герцогом в тридцати шагах.

Герцог все шел вперед. Но уже несколько минут шаги его сделались заметно медленнее. Словно, не зная, по какой дороге ему идти, он боялся заблудиться.

Эта нерешительность, впрочем непродолжительная, вдруг прекратилась. Человек, одетый поселянином, прошел мимо герцога. Человек этот держал в руке роговый фонарь, по привычке простолюдинов, когда они принуждены были выходить ночью. Предосторожность эта была не лишней по причине нечистоты, покрывавшей улицы. Он нес садовые инструменты и слегка отошел в сторону, чтобы не задеть ими герцога. Проходя мимо него, он перенес свою ношу с правого плеча на левое. Он сделал это, не останавливаясь. С этой минуты нерешительность Букингема исчезла. Однако мало-помалу улицы становились все менее многолюдны и более темны. Слабый свет фонаря садовника, обогнавшего герцога, мелькая в двадцати шагах впереди него в темноте, как блуждающий огонек, не освещал его путь, но достаточно руководил. Действительно, Букингем словно руководился этим светом.

В конце улицы садовник повернул направо. Излишне будет говорить, что два поборника пошли в том же направлении; эта улица была уже не так многолюдна. Здесь встречались еще прохожие, но изредка. Эта улица едва была проложена, и, насколько темнота позволяла видеть, ни направо, ни налево не было никаких строений. Вдали зоркий глаз приметил бы, однако, огромную черную массу, которую можно было принять за дворец, казарму, тюрьму или монастырь.

Это был вальдеграсский монастырь. Человек с фонарем все шел в том направлении. Он ни разу не обернулся. Букингем следовал за ним без малейшего колебания. Место это было совершенно пусто. На улице не было никого. По бокам не было домов, из которых при шуме мог выйти нескромный свидетель. М