Book: Изумрудный шторм



Изумрудный шторм

Уильям Дитрих

Изумрудный шторм

Купить книгу "Изумрудный шторм" Дитрих Уильям

William Dietrich: The Emerald Storm

Copyright © 2010 by William Dietrich. Published by arrangement with Harper Collins Publishers, Inc.


© Перевод на русский язык, Рейн Н.В., 2013

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Ною, другу и товарищу по приключениям

Я был рожден рабом, но природа наделила меня душой свободного человека.

Туссен-Лувертюр[1]

Часть первая

Глава 1

Моим решением было уйти на покой.

И повлияли на него следующие обстоятельства. В 1802 году я узнал, что являюсь отцом семейства, затем спасал мать и сына от одного тирана в Триполи и, наконец, бежал с субмарины, построенной безумным американским изобретателем Робертом Фултоном. После всех этих испытаний я был готов променять героические приключения на спокойную семейную жизнь. Ведь по природе своей я любовник, а вовсе не боец. И никто так старательно не пытается избежать всяких там приключений, как делаю это я, Итан Гейдж.

Тогда вы спросите: почему в апреле 1803 года я оказался в западных французских Альпах и стоял, прижавшись спиной к ледяной стене крепости в горах Джура – в глаза летит мокрый снег, к спине привязана бомба, а шею обхватывает пеньковая веревка, тяжелая, как петля висельника?

Несмотря на все мои усилия осесть и остепениться, новая моя семья вновь оказалась в опасности, и на пути к семейному счастью встало препятствие в виде неприступной крепости-тюрьмы Наполеона Бонапарта.

Я был далеко не в восторге от всей этой ситуации. По мере взросления (в моем случае это был замедленный процесс) человек все меньше склонен радоваться непредсказуемости жизни. Напротив, это все чаще его раздражает. Французская полиция и британские шпионы утверждали, что виной всему я, что это наказание за попытку прикарманить краденый изумруд. Я же расценивал этот камешек лишь как весьма скромное вознаграждение за все мои сражения с пиратами-варварами. Теперь же на кону стояло нечто более ценное и важное. Существовала некая странная и загадочная теория заговора, подталкивающая Францию и Англию к войне, к тому же мною двигало стремление поскорее вернуть своего трехлетнего сына, которого я то и дело терял, точно какую-то пуговицу. Поэтому я и оказался сейчас здесь, близ французской границы, и подошвы моих сапог царапали обледеневшую стену.

К тому же мотивацией служило следующее обещание: если я помогу оказаться на свободе героическому негру, то получу шанс вместе со своей невестой и маленьким Гором, он же Гарри, поселиться где-нибудь в спокойном тихом местечке.

«И тогда вы сможете и дальше бороться за дело свободы и равенства, Итан Гейдж!» – так писал мне мой старый соотечественник, сэр Сидней Смит.

К этому его обещанию я относился скептически. Идеалисты, в чьих головах зародились все эти идеи, нанимали для их осуществления других людей, а вышеупомянутые наемники почему-то по большей части умирали слишком рано. Если сейчас все пройдет гладко, лучшее, на что я могу рассчитывать, – это оказаться на борту какого-нибудь еще не испытанного очередного изобретения эксцентричного англичанина (на них эта нация просто зациклена) и унестись на нем прочь, неведомо куда. Но все это произойдет лишь после того, как моя новая невеста притворится креолкой, любовницей самого знаменитого в мире негра, томящегося сейчас в мрачной темнице Наполеона.

Иными словами, просьба об отставке ввергла меня в пучину политических интриг и распрей, что были выше моего понимания, и я в очередной раз был призван утрясти проблемы мирового масштаба. Похоже, я до конца своих дней так и останусь пешкой в этой игре между Францией и Англией. Обе страны нуждались в моем опыте и экспертном суждении – начиная с новоизобретенных летательных аппаратов и заканчивая потерянными сокровищами ацтеков, – в надежде, что все эти факторы могут сыграть решающую роль в развернутой ими войне и усилить преимущество одной из сторон. Проклятье! Восстания рабов, мореходное искусство обитателей Карибов, предотвращение или отсрочка вторжения англичан – вот в каких вопросах я должен был разбираться, сколь бы ни стремился как-то отвертеться и раз и навсегда забыть обо всем этом.

Страшно утомительно быть нужным всем, особенно с учетом моих недостатков. Ибо и мне не чужды такие человеческие слабости, как алчность, похоть, нетерпение, тщеславие, леность и глупость, – и все они мешают проявиться моему идеализму.

Судьбу мою можно обозначить таким определением: герой поневоле. Еще перед смертью мой наставник Бенджамин Франклин делал все, что в его силах, чтобы укрепить мой характер. Но я всегда испытывал инстинктивное отвращение к честному труду, экономии и лояльности и вполне мог обеспечить себе не лишенное приятности, но бесцельное существование в Париже на исходе XVIII века. Затем обстоятельства свели меня с молодым плутом по имени Наполеон, и настала пора, где не было конца приключениям, в том числе охоте за книгами древней мудрости, скандинавскими богами, греческим сверхоружием и мучительной соблазнительницей – точнее, даже не одной, а сразу двумя. Вскоре выяснилось, что героизм не так уж и хорошо оплачивается, мало того – зачастую он является занятием грязным, холодным и болезненным.

Изначально я пустился во все эти приключения, потому что был беден и спасался от несправедливого обвинения в убийстве. Теперь же, если удастся выгодно продать изумруд, украденный мной у пиратов, я смогу посоперничать и с богачами и ни за что никогда не стану заниматься чем-то по-настоящему интересным. Вообще, насколько я понимаю, главный смысл стать богачом сводится к тому, чтобы избегнуть всех несчастий, в том числе работы, неудобств, неприятных неожиданностей и испытаний разного рода. Богачи, с которыми я встречался, можно сказать, и не живут вовсе, а просто существуют, подобно ухоженным растениям. И лично я после всех этих битв, мучений, разбитых сердец и ночных кошмаров поставил себе цель стать скучным и самодовольным, как подобает человеку благородного происхождения. Я стану думать только о разведении лошадей и гроссбухах, выражать вполне предсказуемое мнение о новых знакомых и просиживать за обедом часа четыре, не меньше.

И это будут весьма приятные перемены в моей жизни.

Чтобы достичь этой цели, я в компании с Астизой и Гарри добрался из Триполи до Франции, чтобы продать там украденный мною драгоценный камень. Ведь лучшие ювелиры, дающие самую лучшую цену, всегда жили в Париже. План мой сводился к следующему: резко разбогатеть, пересечь Атлантику, купить уютный и тихий дом в Америке, передать всю свою мудрость и знания Гарри, а также зачать других маленьких Итанов в свободное время в обществе моей чувственной и соблазнительной невесты. Возможно, я придумаю себе скромное развлечение – ну, скажем, займусь астрономией, стану выискивать на небе новые планеты, подобно Гершелю, создателю телескопа, который первым открыл Уран. Его сестра Каролина была настоящим мастером по части обнаружения комет, так что, возможно, и Астиза тоже будет время от времени поглядывать на небо, и мы объединим наши усилия и станем парой выдающихся ученых.

Но это пока что были всего лишь мечты. Для начала мне предстояло пробраться в Фор-де-Жу[2] и вырвать из заключения Туссен-Луветюра, освободителя Санто-Доминго, западной части острова Эспаньола, который местные обитатели называли Гаити.

Чернокожий генерал Луветюр – имя вымышленное и означает «открытие» – отвоевывал свою страну для Франции. Затем его арестовали (за то, что преуспел); ну, а потом вознаградили за преданность тем, что упекли за решетку. Рабы Карибских островов восстали против Франции, пусть она и находилась далеко, за морями, и тут испанцы и британцы увидели для себя возможность вторгнуться в эти французские владения. Тогда французы поступили весьма умно – переманили на свою сторону темнокожих повстанцев, пообещали им свободу, а затем арестовали Туссена, когда тому до окончательной победы оставался всего лишь шаг. И вот теперь Наполеон пытался повернуть время вспять: снова восстановить рабство. Так что в Санто-Доминго начался настоящий ад – стрельба, пожары, массовое уничтожение мирных граждан, пытки и жесточайшее подавление любого сопротивления.

Но подкупили меня пуститься в эту авантюру поиски ответа на один вопрос: действительно ли Луветюр, запертый в ледяной темнице Фор-де-Жу, знал фантастическую тайну некоего древнего сокровища, раскрывающего секреты полетов над землей и таким образом обеспечивающего господство в мире?

В Средние века эта крепость, построенная на границе Франции, принадлежала семейству Жу и началась с возведения в 1034 году деревянного укрепления на каменных уступах – так, во всяком случае, сообщили мне мои британские советники. Постепенно на протяжении почти восьми веков (напоминаю, я карабкался по отвесной стене на рассвете 7 апреля 1803 года) она превращалась в напоминающую морскую птицу башню со стенами, парапетом и воротами. К настоящему времени крепость успела обзавестись тремя рвами с водой, пятью стенами, огибавшими башню по окружности, и видом на перевал Ла-Клюз, сногсшибательным в буквальном смысле этого слова, особенно с учетом широты и климата этих мест, поскольку при одном только взгляде на него можно было получить апоплексический удар. Даже в апреле стена, по которой я поднимался, была покрыта толстым слоем инея. Враги чернокожего Спартака поступили с ним поистине безжалостно, поместив его, лидера первого в истории успешного негритянского восстания рабов, из жарких тропиков сюда, в это проклятое Богом место! Сырость, царившая здесь, в Фор-де-Жу, и пропитавшая все вокруг, донимала узников больше, чем низкие температуры, а вершины и коричневые склоны гор, обступивших ее со всех сторон, были покрыты снегом. Наполеон надеялся, что холод рано или поздно заставит черного генерала выдать все свои тайны; британцы же стремились заполучить пленного до того, как это случится.

Француз по происхождению, но работавший на англичан агент по имени Шарль Фротте, нанимавший меня на это безумие, пытался обрисовать задание в самых красочных тонах.

– Сама крепость так живописна, там царит такая восхитительная тишина… ну, конечно, когда этим маршрутом не проходят армии, – говорил шпион Фротте, у которого было больше клиентов, чем у куртизанки из Неаполитанского королевства.

Изначально он был наемником Ватикана и безуспешно пытался спасти бедного короля Луи до того, как тому на голову обрушится гильотина. Одновременно он являлся роялистом, которого завербовал Сидней Смит (мой старый приятель, ныне член парламента) – с помощью английского золота, разумеется. Ходили слухи, что Шарлю платили также австрийцы, датчане и испанцы. Я был должником этого человека – это он однажды спас меня в Париже, – но штурм обледеневшего средневекового чудовища, причем в одиночку, был, пожалуй, чрезмерной платой за былые его услуги. Однако, увы, выбора у меня почти не было. Мне нужна была помощь в поисках похищенного сына, и я должен был освободить жену, которая каким-то образом убедила стражу пустить ее в камеру, где томился Луветюр.

– Тишина? – откликнулся я. – Но ведь тогда они наверняка меня услышат?

– Охранникам, как и тебе, совсем не по душе ненастная погода, а потому они носа не высовывают на улицу, – объяснил Фротте. – Да и вообще, мало кто захочет служить в таком мерзком месте. Так что это твое преимущество, особенно когда будешь подниматься по стене, где нет окон. Потом короткая перебежка по крыше к камере Луветюра, умелое применение английских технических разработок и, наконец, исторический, можно сказать, побег – и ты возвращаешься в славный и уютный Лондон, где тебя ждет вознаграждение за смелость и риск. Нет, все складывается просто отлично.

– Именно это говорил и Сидней Смит. Но план разработан просто никудышно, можно сказать, никак.

– Только смотри, будь осторожней с этим цилиндром на спине, Итан. Страшно не хотелось бы видеть, как ты взорвешься.

В цилиндре содержалась какая-то дьявольская смесь, изобретенная английским химиком Пристли. Кроме того, я нес на себе двести футов тонкой, но прочной альпинистской веревки, стальной крюк, салазки весом пять фунтов, стамеску для рубки льда, два пистоля, которыми пользуются военные моряки, охотничий нож, теплый плащ и сапоги для человека, которого должен был спасти, и зимнее пальто для себя. Мне пришлось подписать бумагу, где говорилось, что все это выдано под личную ответственность и подлежит возврату – на свои собственные деньги я купил только пару кожаных перчаток.

Да, это было весьма необычное задание, но я решил сосредоточиться на своей цели. Вернуть драгоценный камень и семью, узнать о сокровище ацтеков, а потом позабыть обо всем этом как о страшном сне.

– А что если они не выпустят мою жену? – спросил я у Шарля.

– Именно поэтому твой план и обречен на успех. Когда однажды в эту крепость вернулся после крестового похода рыцарь, он заподозрил свою семнадцатилетнюю жену Берту в неверности и запер ее в камере размером три на четыре фута на целые десять лет. Бедняжка не могла там ни встать во весь рост, ни растянуться на полу, а из бойницы открывался только один вид – на превратившийся в скелет труп ее предполагаемого любовника, подвешенный к выступу скалы напротив. Все говорило о ее невиновности, но старый вояка и слушать ничего не желал.

– Ничего себе, называется, успокоил!

– Напротив. Хотел тебя вдохновить. Астиза лишь притворяется его любовницей, а у нас больше не запирают изменщиц в камерах. Новые времена! И все же советую не задерживаться при подъеме на стену. А когда будешь спускаться, не забудь прихватить ее с собой.

Я вспоминал об этом разговоре на всем пути от деревни Ла-Клюз-э-Мижу и позже, когда поднимался по пологому поросшему соснами холму к месту, где безумец Джордж Кейли, еще один мой помощник-англичанин, оставил для меня свои хитроумные приспособления. Находился тайник у подножия известнякового выступа, с которого я перебрался к подножию крепостной стены. Вершина этой стены заканчивалась самой высокой башней замка. Иными словами, чтобы оставаться незамеченным, я выбрал наиболее сложный для подъема маршрут.

– А ты уверен, что этот твой планер сработает? – снова и снова спрашивал я Кейли, который не переставал ныть всю дорогу, напоминая о том, чтобы я не порвал ткань и не задел какой-то там проводок. Англичане просто обожают пускаться в самые невероятные авантюры с минимальным шансом на успех. И тот факт, что время от времени кому-то из них просто везет, вдохновляет их на дальнейшие подвиги.

– Совершенно уверен, – ответил он. – Чисто теоретически, конечно.

Я не обезьяна и не муха, но все же у меня были кое-какие преимущества. Крепостная стена оказалась далеко не гладкой и к тому же имела небольшой наклон внутрь, что добавляло стабильности при восхождении. Кроме того, ее давным-давно не ремонтировали и не обновляли. Под действием морозов и ветров в кладке образовались глубокие щели и трещины, и часть камней сместилась, так что тут было за что ухватиться. Совсем не то, что карабкаться по новенькой и совершенно гладкой стене! Если бы только еще удалось унять дрожь в коленках! Я продолжал карабкаться к вершине, стараясь не смотреть вниз, и вот, наконец, уперся левым локтем в очень удобную выемку и встал обеими ногами на выступ, после чего размахнулся правой свободной рукой и забросил веревку. Я использовал булинь – привязал его к крюку – и начал размахивать этим приспособлением до тех пор, пока не придал ему вращательное движение по кругу. Крюк при этом слегка посвистывал в холодном ночном воздухе.

В конце концов, мне удалось сильно раскрутить это приспособление, и я, заняв удобную позицию, выпустил его из руки. Крюк взмыл вверх и зацепился за край каменной канавки на крыше башни. Я подергал – вроде бы держится крепко. Другой конец веревки я бросил вниз, туда, где ждал Кейли. Пришло время испытать его машину.

Я же начал подниматься дальше, моргая и щурясь от снега, бившего в глаза. Плащ, предназначенный для Луветюра, развернулся и хлопал на ветру, как парус. Я подобрался уже к самой крыше – парапет находился чуть правей, – а затем, как краб, пополз по стене башни. Подошвы моих сапог то и дело оскальзывались, но веревка держала.

Почти у цели!

К сожалению, я все же просчитался и выбрал стену с зарешеченным окном. Внутри горела свеча, пламя ее дрожало. С постели поднялась какая-то фигура. Неужели я наделал шуму? Или в окне промелькнула моя тень? Женщина отбросила назад длинные волосы и двинулась к окну.

И увидела за решеткой мое лицо, круглое и бледное, как луна.

Она была молода и хороша собой, под ее ночной рубашкой вырисовывались соблазнительные формы. Прелестные груди, слегка округлый животик, а личико – так прямо ангельское! Я так и замер на месте, очарованный этим зрелищем.

И тут она открыла рот, собираясь закричать.



Глава 2

Мы с Астизой были женаты меньше года: свадебный обряд состоялся летом 1802-го, и провел его лейтенант Эндрю Стеретт на борту американской шхуны под названием «Энтерпрайз». Этот блестящий офицер спас нас, вытащив из моря близ Триполи, когда мы удирали от пиратов.

Наверное, наше венчание на борту судна совсем не соответствовало женскому представлению о том, какой должна быть настоящая свадьба, – ни цветов, ни нарядов, ни подружек невесты. Зато в качестве свидетелей у нас выступали сразу трое выдающихся ученых: мои компаньоны – Роберт Фултон, зоолог Жорж Кювье и геолог Уильям Смит. Плюс еще мой маленький друг Пьер Рэдиссон, который предупредил невесту, что это просто безумие – выходить замуж за столь безрассудного человека, как я. К счастью, я познакомился с Астизой во время наполеоновской кампании в Египте, и она имела возможность оценить все мои достоинства и недостатки. И Купидон дал добро на наше соединение в браке.

Команда из кожи лезла вон, чтобы придать праздничности этой церемонии – повсюду были развешаны пестрые сигнальные флажки, невесте соорудили шлейф из куска старого паруса и даже устроили оркестр из дудки, барабана, колокольчика и рожка, который умудрился наигрывать нечто напоминающее «Янки Дудль» и «Сердце дуба». Свадебный марш в репертуар моряков не входил: такая музыка была им просто не по зубам. После того как Стеретт объявил нас мужем и женой, я страстно поцеловал Астизу и сплясал джигу с маленьким Гарри, а затем немного полюбовался изумрудом, украденным у паши в Триполи. С тех пор я смотрел в будущее с оптимизмом.

Пьер подарил нам медальон, подобранный им во время бегства. Это была роскошная вещица, усыпанная бриллиантами и стоящая не меньше годового дохода какого-нибудь добропорядочного джентльмена.

– Тебе на медовый месяц, осел ты эдакий, – сказал он мне.

– Но и ты тоже заслужил вознаграждение, – заметил я.

– Купить хоть что-нибудь там, где прошли канадские мореплаватели, невозможно. Так что потрать подарок на жену и сына.

Нет, безусловно, наш брак начался идиллически. Стеретт высадил мою семью на берег в Неаполе, и мы посетили место недавних раскопок в Помпее, которые проводил антиквар Уильям Гамильтон – судя по слухам, он постоянно отдавал свою жену Эмму в пользование моему старому знакомцу, адмиралу Горацио Нельсону. Руины древнего города совершенно заворожили Астизу, и даже я был заинтригован – и это при том, что мне в свое время выпала возможность увидеть артефакты из этих мест в особняке Мальмезон на окраине Парижа, в доме, который Наполеон приобрел для своей жены Жозефины. Мы поздравили Гамильтона с успехами и с радостью отметили, что этот человек мог увлекаться более интересными вещами, нежели его переходящая из рук в руки жена. Я решил, что он куда счастливее без своей шлюхи, которая в любом случае была для него слишком молода, да к тому же не отличалась добропорядочностью.

Из Неаполя мы с Астизой и Гарри направились в Рим, а затем – дальше, на север, пользуясь тем, что между Британией и Францией в то время царил мир. Мы провели чудесное солнечное Рождество на острове Эльба, а затем после наступления нового 1803 года быстро перебрались во Францию, которая, как мне показалось, просто процветала с тех пор, как власть в ней захватил Наполеон. Мы гуляли по Парижу и учились быть мужем и женой.

Моя Астиза – женщина умная и независимая. Такие зачастую отпугивают мужчин, но меня она просто обворожила. Она соблазнительна, как сирена, красива, как богиня, да еще практична и разумна, как и подобает настоящей домохозяйке. Чем я ее прельстил, до сих пор не понимаю. Ну, разве что представлял для нее любопытный объект для переделки и усовершенствования. Я же просто знал, что с женой мне крупно повезло, и считал этот брак одним из главных своих достижений.

Впервые мы встретились после того, как она помогла своему хозяину из Александрии раскритиковать Наполеона. С тех пор моя любимая всегда оставалась стойким борцом. Она была просто изумительной рабыней – высокообразованной, наделенной редкостным любопытством к тайнам прошлого и несгибаемым стремлением придать смысл нашему существованию. Мы с ней полюбили друг друга на Ниле, прямо как Антоний и Клеопатра, вот только денег у нас было куда как меньше.

Несмотря на всю свою увлеченность женой, я вскоре понял: брак – это тяжелый каждодневный труд, как бы там ни воспевали поэты его прелести. А супружеские переговоры по зубам разве что Талейрану. В какое время ложиться в постель и на каком боку спать (лично я предпочитал на левом)? Кто распоряжается деньгами (она) и предлагает, на что их потратить (я)? Какие правила поведения внушать ребенку (она) и как погасить энергию ребенка с помощью подвижных игр (я)? Должны ли мы набивать освещенные свечами подвалы запасами эля (мое предпочтение) или же лучше обзавестись солнечной террасой, где на столах будут овощи, фрукты и вино (ее предпочтение)? Кто из нас разрабатывает маршрут, договаривается с хозяевами таверн и постоялых дворов, занимается стиркой, выбирает сувениры, затевает любовные игры, первым встает, читает допоздна, устанавливает скорость передвижения, решает, что лучше надеть, составляет план идеального дома, торчит в библиотеке, созерцает древние храмы, переплачивает за баню, курит фимиам, играет в кости, садится в повозке лицом по ходу движения или же наоборот?..

Нет, если серьезно, я твердо настроился найти для нас дом в Америке, в то время как мою жену больше привлекал солнечный Египет с его древними тайнами. Ее сердцу всегда были милы деревья, в то время как я искал под ними лишь тень. Меня влекло в горы, а Астиза предпочитала берег. Она любила меня, но я был ее жертвой. Я любил ее, но она постоянно тянула меня туда, куда мне не хотелось возвращаться. Когда мы еще не были женаты, будущее выглядело туманно и казалось полным бесконечных возможностей. Поженившись, мы начали делать выбор.

Достичь счастья в браке куда сложней, нежели просто любить друг друга, но если супруги сообща переживают победы и поражения и способны на компромиссы, то о большем не стоит и мечтать. Наблюдать за тем, как растет маленький Гарри, уже само по себе чудо, а теплота любовных объятий по ночам – такое утешение… Интимные отношения настолько удовлетворяли нас обоих, что временами я недоумевал: почему мне не приходило в голову жениться раньше?

– А знаешь, ты очень даже неплохой отец, – как-то с легким удивлением в голосе заметила Астиза, наблюдая за тем, как я возвожу дамбу на маленьком ручейке неподалеку от Нима вместе с Гарри, которому в июне должно было исполниться три года.

– Полезно сохранять восприятие и образ мысли двенадцатилетнего мальчишки, – ответил я. – Большинство мужчин умудряются.

– А ты когда-нибудь скучаешь по прежней независимости? – Женщины никогда ничего не забывают и вечно беспокоятся.

– Это ты о чем, о пулях? О трудностях и преградах? О разных там интригах и искушениях? Да нисколько! – Я указал Гарри на несколько пригодных для строительства дамбы камушков; он трудился усердно, как бобер. – Сыт я всеми этими приключениями по горло. Вот сейчас – это жизнь, совсем другое дело, любовь моя. Скучная, но такая славная и спокойная…

– Выходит, и я тоже, что ли, скучная? – Женщины вечно цепляются к словам, как какие-нибудь барристеры.

– Ты ослепительная. Просто я хотел сказать, что моя нынешняя жизнь протекает так тихо и приятно, без всяких там пуль и трудностей…

– Ну, а искушения? – Помните, что я только что говорил? Женщины никогда ничего не забывают.

– Ну чем можно искусить мужчину, если жена его – Изида и Венера, Елена и Роксана в одном лице? – Да, я становлюсь настоящим мужем. – Вот еще несколько подходящих камушков, Гарри. Давай построим замок прямо на береговой линии!

– И потом взорвем! – восторженно воскликнул ребенок. Я учил его быть мальчишкой, даже несмотря на то, что жена хмуро взирала на некоторые наши игры.

Итак, семья моя прибыла в Париж. План был таков: драгоценный камень занимает немного места, и спрятать его куда как легче, нежели мешок с деньгами. А потому я решил не спешить с продажей изумруда – мне хотелось выбрать точку, где за него могут дать лучшую цену. Ну, а затем мы отправимся ко мне на родину и подыщем себе в Америке славный домик в уютном и тихом местечке.

Тут, боюсь, я и допустил ошибку: во мне взыграло тщеславие. Ведь я относительно недавно разыскал и уничтожил зеркало Архимеда и попутно спас Астизу и Гарри от пиратов. И я не хотел упустить возможность еще раз пообщаться на дружеской ноге с консулом – в надежде, что тот скажет, как блестяще я провел эту операцию. Меня также очень занимал вопрос об обширной территории Луизианы, которую приобрела Франция и по которой я считал себя экспертом, поскольку побывал там в компании одного безумца из Норвегии. Я уже посоветовал Джефферсону купить, а Наполеону – продать эти земли, но переговоры были приостановлены, и президент послал в Париж нового дипломата по имени Джеймс Монро. Его, а не меня, – и я был раздосадован, поскольку считал, что смогу ускорить процесс, а уж потом удалиться на покой.

В каждом успехе всегда кроется подвох. Он заставляет человека почувствовать себя незаменимым – а это есть не что иное, как заблуждение. Гордыня приносит куда больше неприятностей, чем любовь.

Итак, когда в середине января 1803 года семья моя прибыла в Париж, ко мне обратился американский посланник Роберт Ливингстон: его очень тревожила судьба пустошей к западу от реки Миссисипи, и он хотел, чтобы я лоббировал его интересы у Наполеона. Поскольку именно Ливингстон устроил нас в гостиницу, да к тому же работал с моим другом Фултоном над очередным изобретением под названием «паровая лодка», я убедил Астизу еще немного полюбоваться Парижем, а сам стал добиваться аудиенции у Бонапарта. Город полнился слухами о возобновлении конфликта с Англией, беседы на эту тему были крайне занимательны, а перспективы вступить в новую войну всегда возбуждают тех представителей общества, шансы которых принять участие в сражениях достаточно ничтожны. При этом моей жене не терпелось познакомиться с прославленными библиотеками города, где хранились тексты о мистических религиях.

И мы остались в Париже и стали вести светскую жизнь. Я был горд тем, что меня, прежде сидевшего в парижской тюрьме, теперь наперебой приглашают в салоны.

Мы с Астизой отказывались признаваться, что в глубине души по-прежнему оставались охотниками за сокровищами.

И тем самым готовили почву для несчастий и катастроф.

Глава 3

Получив аудиенцию у Наполеона, я не смог побороть искушения вновь погрузиться в историю. Первый консул Франции, сменивший некомпетентное правление Директории во главе с ее диктатором, потратил миллион франков на восстановление полуразрушенного дворца Сен-Клу, что на окраине Парижа, и сделал его местом своего проживания. Там же располагалась и его штаб-квартира, и все это – в шести милях от пропитанного зловонием центра города, на приличном расстоянии от всяких демократических бесчинств. К тому же дворец был куда просторней, нежели особняк Жозефины. Здесь нашлось место и для все разрастающегося штата консула, разных там помощников, слуг, подлипал и интриганов. Дворец был также призван производить должное впечатление на визитеров своим пышным убранством: богачи и политики часто соревнуются в этом, показывая, кто из них значимее.

Я познакомился с Бонапартом в 1798 году на военном судне «Восточный», где было не протолкнуться, и с тех пор отмечал, как всякий раз при новой с ним встрече его дома становятся все краше и богаче. За тот довольно короткий промежуток времени, что он поднимался к вершинам власти, у него скопилось больше дворцов, чем у меня – обуви. Лично у меня так до сих пор и нет дома, и этот контраст в наших карьерах становился все очевиднее, пока я переходил через Сену по мосту де Сен-Клу, а затем двинулся по вымощенной гравием широкой дороге к зданию Военного суда чести. Сам дворец, выстроенный в форме буквы «U», возвышался на пять этажей, а внутри размещался просторный мощеный двор, где спешивались посыльные, останавливались кареты дипломатов, бродили, переговариваясь между собой, министры и покуривали лакеи, а также лаяли собаки и сновали слуги и торговцы с товаром. Вся эта просторная площадь была завалена кучками лошадиного навоза, и сюда же, кстати, выходили и окна апартаментов Жозефины. Ходили слухи, будто бы Наполеон, работавший допоздна, и его супруга спали в отдельных спальнях, и планировка этих новых пристроек была столь запутана, что когда первый консул хотел провести ночь со своей женой, он переодевался в ночную рубашку и колпак, звонил секретарю, и тот вел его к Жозефине темными коридорами, освещая дорогу одной-единственной свечой.

Я же, разумеется, прибыл еще при дневном свете и был встречен новым камердинером Бонапарта Константом Вайри, противным толстым типом с круглым маслянистым лицом и бакенбардами, похожими на бараньи котлеты, который почему-то долго принюхивался к моей одежде, точно подозревал меня в нечистоплотности. Я поздравил его с назначением:

– Приятно служить лакеем в столь величественном дворце.

– Уж если у кого и имеется опыт по этой части, – тут же парировал он, – так только у вас, мсье Гейдж.

Возненавидев друг друга с первого взгляда, мы поднялись по мраморной лестнице, а затем двинулись по обшитому дубовыми панелями коридору к библиотеке, которая оказалась размером с амбар.

Наполеон с волчьим аппетитом поглощал завтрак, который ему подали прямо в кабинет: почему-то в этом его дворце – как, впрочем, и во всех остальных – не нашлось места, где можно было устроить столовую. Он сидел на кушетке, обтянутой зеленой тафтой, а завтрак был сервирован на раскладном армейском переносном столике. Бонапарт уже принял ванну – вопреки скептицизму врачей он воспринял новую французскую моду драить себя губкой с мылом каждый день, и теперь его слугам приходилось с утра греть воду. На нем был простой синий военный мундир с красным воротничком, белые бриджи и шелковые чулки. Я подумал, что, быть может, он предложит мне хотя бы кофе с рогаликом – о супе и цыпленке я даже не мечтал, – но он не обратил внимания на то, что я голоден, и жестом пригласил меня присесть на стул с высокой спинкой.

Я огляделся. В кабинете стоял большой письменный стол в форме человеческой почки или, если угодно, скрипки, конструкции самого Наполеона – сделанный так, чтобы он мог втиснуться в изгиб в середине и заниматься корреспонденцией. Стол был завален бумагами, а его ножки были выточены в виде грифонов.

Другой стол, поменьше, предназначался для его нового секретаря, Клода Франсуа де Меневаля, недавно сменившего на этом посту Бурьена, когда последнего уличили в спекуляции военными поставками. Молодой и красивый Меневаль поднял на меня глаза и напомнил, что мы с ним встречались в Морфонтене, когда праздновалось подписание договора с Америкой. Я кивнул, хотя совершенно его не помнил.

Убранство кабинета дополняли огромные, как утесы, книжные шкафы от пола до потолка, что, несомненно, защищало помещение от зимних сквозняков. Над камином высились бронзовые бюсты старых противников, Ганнибала и Сципиона: они мерили друг друга воинственными взглядами, словно прикидывали, сколько боевых слонов можно использовать в очередном сражении. Последний раз я, обсуждая Ганнибала с Наполеоном, описал, как бы сам повел армию Бонапарта через Альпы, и с тех пор дал себе обещание воздерживаться от подобных экскурсов в военную историю.

– А, Гейдж, – небрежно приветствовал меня консул с таким видом, точно мы встречались с ним не год тому назад, а лишь вчера. – Я-то думал, пираты, наконец, уничтожили вас, а вы снова тут как тут! Стало быть, у них произошла осечка… Натуралист Кювье говорил мне, что вы весьма преуспели в одном своем начинании.

– Я не только уничтожил опасное древнее оружие, господин первый консул, но и обрел жену с сыном, – ответил я.

– Замечательно иметь под боком такого человека. – Он отпил глоток любимого своего «Шамбертена», вина из черного винограда с богатым фруктовым ароматом, и невольно напомнил тем самым, что я страдаю не только от голода, но и от жажды. Но, увы, на столике был всего один бокал.

– Впрочем, и я тоже разглядел в вас кое-какие достоинства, – заявил Бонапарт с обычной своей прямотой. – Искусство править – это умение обнаружить таланты в каждом мужчине и женщине. Ваш, похоже, заключается в выполнении необычных миссий в самых экзотических местах.

– Вот только теперь я ухожу в отставку, – поспешил вставить я, чтобы он правильно меня понял. – В Триполи мне повезло, и я собираюсь осесть где-нибудь со своей супругой Астизой – вы должны ее помнить по египетской кампании.

– Да, та самая, что помогала в меня стрелять…

У консула тоже была долгая память, как у женщины.



– Теперь она стала более покладиста, – сказал я.

– Осторожней с женами, Гейдж. Говорю вам это, как мужчина, который просто сходит с ума по своей. Ибо нет для мужчины большего несчастья, чем когда им вертит и крутит жена. В этом случае он просто полное ничтожество.

Всем было известно неприязненное отношение Наполеона к женщинам в целом, несмотря на все их сексуальные чары.

– Мы с женой партнеры, – заметил я, хоть и понимал, что мой собеседник отнесется к этому высказыванию неодобрительно.

– Ба! И все равно, будьте осторожней, как бы вы к ней там ни относились. – Бонапарт отпил еще глоток. – Оплошности большинства мужчин вызваны именно чрезмерным увлечением своими женами.

– Выходит, и вы тоже допускаете оплошности из-за любви к Жозефине?

– В том и ее, не только моя вина. Вам наверняка известно, какие ходят по Парижу слухи… Но все эти треволнения в прошлом. Мы, правители, являемся образцом честности и прямоты.

Я решил воздержаться от того, чтобы высказать, что думаю на самом деле, и не выразил сомнений по этому поводу.

– И разница между нами, Гейдж, состоит в том, что я умею управлять своими чувствами. А вот вы – нет, – заявил Наполеон. – Я человек рассудка, а вы – импульса. Вы нравитесь мне, однако не будем притворяться, что мы равны.

Это было и без того очевидно.

– Всякий раз, когда я вижу вас, господин первый консул, вы становитесь все лучшего о себе мнения, – заметил я.

– Да, это порой даже меня удивляет. – Бонапарт огляделся по сторонам. – Я не тороплю свои амбиции, просто они идут в ногу с обстоятельствами. Чувствую, будто меня влечет к цели некая неведомая сила. Вся жизнь – это сцена, остается установить декорации и разыграть все, как предсказывали оракулы.

Я вспомнил, как он рассказывал мне о своих видениях, которые посетили его в великой пирамиде, о предсказании легендарного гнома по прозвищу Маленький Красный Человечек.

– Вы все еще верите в судьбу? – поинтересовался я.

– А как еще объяснить то, кем я стал? В военном училище смеялись над моим корсиканским акцентом – а теперь мы дорабатываем Кодекс Наполеона, где будут переписаны законы Франции. Я начинал, не имея гроша в кармане, даже форму не на что было купить, – а теперь коллекционирую дворцы. А чем еще, как не судьбой, объяснить, что у такого, как вы, американца, больше жизней, чем у кошки? Жандарм Фуше[3] был прав, не доверяя вам, поскольку вы отличаетесь просто необъяснимой живучестью. А я был прав, что не доверял Фуше. Полиция изобретает больше лжи, вместо того чтобы доискиваться до правды!

Я знал, что министр полиции, арестовавший меня год тому назад, был смещен со своей должности и стал просто сенатором, как сэр Сидней Смит, скатившийся с должности военачальника на Ближнем Востоке. Теперь Фуше затерялся затем где-то в дебрях британского парламента. Помню, что, узнав об этих двух событиях, я испытал облегчение: законодатели часто ошибаются, зато редко лично засаживают тебя за решетку.

– Хотите узнать, какое впечатление произвело на меня Средиземноморье? – спросил я.

Бонапарт налил себе кофе и взял булочку, так и не предложив мне ничего.

– О Средиземноморье забудьте, – сказал он мне. – Ваша молодая нация отвлекает пиратов Триполи, ввязавшись с ними в маленькую войну. Меня же подталкивают к большой войне с вероломными британцами. Они отказываются отдать Мальту, как было обещано в Амьенском договоре[4].

– Но и Франция тоже не сдержала своих обещаний.

Эту мою ремарку консул проигнорировал.

– Британия, Гейдж, это зло. Нет на свете более миролюбивого человека, чем я. Я – генерал и видел ужасы войны. Однако эти лобстеры послали целых трех наемных убийц, чтобы разделаться со мной, и наводнили Европу шпионами, услуги которых оплачиваются британским золотом. Мало того, они задумали прибрать к рукам всю Северную Америку. И наши две страны, Америка и Франция, должны объединиться против них. Я согласился принять вас, чтобы обсудить вопрос с Луизианой.

Впечатление об этой огромной территории у меня сложилось неблагоприятное – скверный климат, полно жирных черных мух… Но я знал, что Томас Джефферсон не прочь завладеть этими землями, по площади в несколько раз превышающими территорию Франции. Американские переговорщики надеялись выкупить Новый Орлеан – это открыло бы им торговые пути к Мексиканскому заливу. Я же решил предложить более крупную сделку.

– Надеюсь, две наши страны как-нибудь договорятся о разделе этих просторов, – заметил я. – Просто у меня сложилось впечатление, что вы собираетесь послать туда армию и создать свою империю.

– У меня была армия, ровно до тех пор, пока в Доминикане не разразилась желтая лихорадка. К тому же мой зять генерал Шарль Леклерк сделал мою сестру Полину вдовой.

Бонапарт жевал булочку и не сводил с меня глаз. Уверен, ему было известно, что я переспал с его сестрой, помогая готовить еще один договор в Морфонтене. Инициатором этой кратковременной связи была она, а не я, но я дорого заплатил за удовольствие – вынужден был отправиться во временную ссылку на американскую границу. Впрочем, братья склонны разглядывать подобные истории через вполне определенную призму: мои отношения с Бонапартом с тех пор осложнились, и причиной этого, а также самым главным осложнением была Полина. Я постарался не показывать, какое облегчение испытал, узнав, что муж ее благополучно скончался.

– Какая трагедия… – пробормотал я.

– Моя идиотка-сестра в знак скорби отрезала свои прекрасные волосы. Она никогда не любила мужа. И уж определенно была ему неверна, но главное – соблюсти приличия. – Наполеон вздохнул и взял со стола письмо. – И первым же судном она отправилась во Францию. Эта женщина наделена изворотливой практичностью, присущей Бонапартам.

– И еще красотой.

– Вот донесение от Леклерка, написанное в октябре за неделю до его смерти. – Консул прочел вслух: – «Излагаю свое мнение об этой стране. Мы должны уничтожить всех негров, которые прячутся в горах, мужчин и женщин, и оставить в живых лишь детей в возрасте до двенадцати лет. Казнить их следует на равнине, открыто, на глазах у всех. В колонии не должно остаться ни единого цветного, носящего эполеты. В противном случае колония не перестанет бунтовать. Если вы хотите стать властелином Санто-Доминго, то должны послать мне двенадцать тысяч бойцов, причем незамедлительно, не теряя ни единого дня». – Он отложил письмо в сторону. – Ну, что скажете на это, Гейдж?

– Тщетные усилия.

Мой собеседник мрачно кивнул.

– Всегда держал вас на службе за честность и прямоту, верно? Санто-Доминго жаждет свободы там, где ее никогда не было и быть не может. В попытке сделать всех людей равными чернокожие достигли одного: сделали самих себя равно несчастными. И мне ничего не остается, как вернуть прежнее положение вещей. Я схватил вождя повстанцев Луветюра и запер его в темнице, в горах, но негры никогда не понимали, где и когда следует остановиться. Тамошняя война просто пожирает целые полки. У меня нет двенадцати тысяч солдат для отправки на Гаити. Не говоря уже о том, чтобы отправить войска в Луизиану.

– Прискорбно слышать обо всех ваших затруднениях, – отозвался я.

На самом деле мне было ничуть не жаль Бонапарта. Я не считал, что первый консул должен добавить к своим владениям еще миллион квадратных миль. Пару лет тому назад он уговорил Испанию вернуть Луизиану Франции, но испанский флаг все еще развевался над Новым Орлеаном, потому как Наполеон не предпринял никаких шагов, чтобы как-то закрепить за собой эти новые владения. И вот теперь он вдруг вцепился в богатейшую колонию Франции, в «сахарный» остров Санто-Доминго, и собирался восстановить там рабство, чтобы стать крупнейшим монополистом по поставке на мировой рынок сахара. В результате этот райский уголок должен был превратиться в склеп. Политика Бонапарта была настоящим предательством идеалов Французской революции, к тому же самой откровенной глупостью. Лично меня всегда поражало, как это люди могут навязывать другим образ жизни и порядок, который сами считают невыносимым.

Между тем Том Джефферсон был, пожалуй, единственным в мире безумцем, который действительно хотел заполучить Луизиану. Он не видел, какой ад царит на американском западе, считал эти места райскими и подумывал послать туда своего секретаря Мерриуэзера Льюиса, чтобы тот исследовал тамошние края. Пообещав уговорить Бонапарта продать ему эти земли, я заработал бутылку отменного вина от президента. Джефферсон, как и Франклин, еще будучи дипломатом, провел во Франции достаточно времени и знал толк в еде и выпивке. Позже он закупил в кредит столько вина, что у него образовался самый лучший погреб в Америке – и самые большие долги. Кроме того, этот выходец из Вирджинии был куда более приятным собеседником, нежели прямолинейный и жесткий Наполеон, а потому ко времени, когда мы добрались до дна бутылки, я твердо решил голосовать за него, чтобы он остался на второй срок. Если, конечно, я доживу до дня выборов.

Бонапарт вечно спешил и не тратил времени на радости жизни. Он махнул рукой, и перед ним тотчас материализовался слуга, который забрал со столика серебряную посуду и приборы. И на торжественном обеде во дворце, и в палатке на месте боевых действий этот корсиканец всегда поедал все с молниеносной скоростью.

– Итак, твой народ, Гейдж, может только выиграть от глупости европейцев, – заявил он. – Ты нужен мне. Поедешь к американским переговорщикам и убедишь их, что купить всю Луизиану – это их идея. И тогда Соединенные Штаты станут противовесом британскому влиянию в Канаде, а у меня появятся деньги, которые будут потрачены на войну с англичанами. Если я не могу контролировать Санто-Доминго, пусть британцы не смогут контролировать бассейн Миссисипи. Соединенные Штаты поубавят британцам спеси и, подобно блудному сыну, только сыграют тем самым на руку Франции.

Мой народ вовсе не считал себя блудным сыном, однако я понимал: от этой сделки выиграют все, в том числе и я сам. В 1800 году я уже сыграл небольшую роль в окончании необъявленной войны на море между Америкой и Францией – что ж, придется еще раз ввязаться в политические игры. Наполеон хотел избавиться от дорогого приобретения одним росчерком пера – до того, как британский флот просто отберет у него эти земли. Похоже, я могу осчастливить всех, кроме Британии.

– Попробую заставить своих соотечественников мыслить более масштабно, – пообещал я. – К чему покупать один город, Новый Орлеан, когда можно приобрести целую империю? – В животе у меня заурчало от голода. – И сколько вы хотите за это мусорное ведро?

– Пятьдесят миллионов франков. Но ты скажи, что вдвое больше, пусть себе всласть поторгуются и собьют цену. Когда я завоюю Лондон и уничтожу британский флот, наши с тобой страны станут самыми крупными торговыми партнерами в мире. Луизиана – это только первый шаг. Это возможность столь же значительная, как наша революционная победа при Йорктауне[5]. Каждый полученный мной американский доллар я направлю на то, чтобы разбить англичан из своих пушек, и все мы сможем насладиться этим зрелищем.

– Согласен. Но только после выполнения этого задания я все равно ухожу в отставку.

– Будешь жить на пенсию?

– Я приобрел нечто ценное в Триполи и намереваюсь выгодно это продать.

Глаза первого консула сверкнули любопытством.

– Что именно?

– Пусть французское правительство это не волнует. Так, пустячок, безделица, но достаточно, чтобы обеспечить семью на всю жизнь.

– Видно, стоящий пустячок…

– Да. Повезло, в кои-то веки.

– Временами ты бываешь просто незаменим, Гейдж, хотя все остальное время действуешь на нервы, – буркнул Наполеон, и я вспомнил, как он два или три раза едва не застрелил меня. – Надо понимать, человеку от судьбы не уйти. Да, ты американец, но когда твои интересы совпадают с интересами Франции, ты француз. Понимаешь?

– Понимаю, что именно по этой причине и хочу в отставку. Изо всех сил буду стараться быть бесполезным. Во всем, кроме Луизианы, разумеется.

– Для нас крайне важно завершить эту сделку, Гейдж. Можешь оставаться в Париже, пока все не утрясется.

– Тоже понимаю. Но с учетом того, что я еще не продал эту свою маленькую безделицу, хотелось бы знать, какой наградой будут отмечены все мои труды и старания. Особенно с учетом того, что вы должны получить от сделки пятьдесят миллионов франков. – Никогда не помешает урвать хотя бы горсть крошек с дипломатического стола. – Зарплата убедит американских переговорщиков в том, что я действительно представляю ваши интересы.

– Ха! Если хочешь казаться настоящим моим партнером, не мешало бы поучиться кое-каким навыкам у моих самых доверенных агентов.

– К примеру?

– Ну, сделать татуировку в укромном местечке, подчеркивая свою лояльность.

– Какую еще татуировку?

– Инициал «N» в лавровом венке.

– Да вы, должно быть, шутите!

– В жизни у человека полно врагов. Это один из способов показать, что ты друг.

– Но не носить же клеймо, принадлежащее другим!

– Это знак секретного легиона. – Бонапарт был явно раздражен тем, что мне не пришлось по вкусу его предложение. – Или же можно обзавестись каким-либо временным символом. Но только ты должен вернуть его, если вызовешь мое неудовольствие.

– Каким?

Консул выдвинул ящик стола и достал маленький медальон на цепочке. На нем был тот же рисунок, что и у описанной им только что татуировки, но медальон оказался из чистого золота, и его можно было носить на шее.

– Всего лишь несколько агентов удостоились такой чести, – сказал Наполеон.

Наверное, это прибавит мне авторитета, подумал я, после чего взял медальон и взвесил его на ладони. Маленький, легкий, скромный, и всегда можно снять…

– Не так уж много в нем благородного металла, – произнес я вслух.

– Миллионы мужчин готовы отдать свои жизни за честь носить этот медальон.

– Что ж, польщен.

На самом деле я не испытывал ничего подобного – мне просто не хотелось обижать его.

– И все ваши открытия, сделанные во время задания, будут принадлежать Франции, – добавил Бонапарт.

– Последнее задание по Луизиане, а затем из Парижа домой. Это займет время, и надо на что-то покупать хотя бы хлеб, – не унимался я.

Когда речь заходила о деньгах, Наполеон становился скуп и увертлив, как ростовщик.

– Добудь Луизиану для своего президента, Гейдж, и они сделают тебя конгрессменом, – пообещал он мне.

Глава 4

Итак, я принялся за работу, целью которой было удвоение территории моей родной страны. Для начала я встретился с Ливингстоном, которого должен был убедить в необходимости приобрести каждый населенный дикарями акр этой земли. Перед тем как приехать во Францию, Роберт Ливингстон был грандмастером Великой масонской ложи Нью-Йорка. Я и сам был масоном, однако не стал говорить ему, что ничем не отличился на этом поприще.

– Сам Бенджамин Франклин ввел меня в курс дела и ознакомил с принципами вашего братства, – сказал я, набивая себе цену. – С тех пор я изо всех сил стараюсь соответствовать им. – Увы, мои старания не привели к каким-либо результатам. – Если наше правительство сможет позволить себе назначить мне хотя бы скромную плату за труды, я смогу еще какое-то время побыть в Париже и довести сделку до конца. Я, знаете ли, являюсь доверенным лицом Наполеона, – и я показал Роберту медальон.

Помогло то, что Ливингстон завел дружбу с моим американским коллегой Робертом Фултоном. Познакомился он с изобретателем на выставке одной из «панорам» – так называлось огромное круговое живописное полотно на одну из животрепещущих тем, «большой пожар в городе». Фултон зарабатывал на жизнь, изобретая разные совершенно бесполезные машины и механизмы, и это послужило ему входным билетом в высшее парижское общество. Его субмарину «Наутилус» мы потеряли в Триполи, спасая Астизу и Гарри, и теперь Фултон был занят разработкой более грандиозного сооружения под названием «паровая лодка». Она должна была быть в два с половиной раза длиннее его «утопленницы» и раскрашена в яркие карнавальные цвета. Управлялась она, по замыслу изобретателя, не капитаном, а механиком и могла развивать скорость до трех миль в час против течения, что сократило бы время пути от Нанта до Парижа с четырех месяцев до двух недель.

Подобная скорость казалась просто невероятной, но Ливингстон (большой энтузиаст паровых моторов, он даже переписывался с изобретателем этого устройства Джеймсом Уаттом из Лондона) решил поддержать проект Фултона. Эти чудаки пылали энтузиазмом, прямо как мальчишки, и я, чтобы сделать им приятное, заметил, что машины эти страшно дороги, весят много и к тому же производят страшный шум. Подобно всем мужчинам, эта парочка просто обожала штуковины, производящие много шума, – будь то вошедшая в раж и галопирующая в постели шлюха, пушечные выстрелы или вызывающий головную боль стук коленчатого вала в бойлере.

– Полагаю, мы сможем выделить вам небольшую стипендию, – сказал Ливингстон.

Бонапарт дал мне также рекомендательное письмо к своему министру Франсуа Барбе-Марбуа, который должен был стать переговорщиком со стороны Франции. Я и с ним умудрился найти общий язык, поскольку оба мы являлись жертвами непредсказуемой судьбы. В начале своей карьеры Франсуа служил интендантом в Санто-Доминго. Было это в 1785 году, еще до начала бунта рабов, и все понимали, что колонию вот-вот поглотит армия Наполеона. Но после революции его умеренные взгляды вызвали подозрения у роялистов и революционеров, что было вполне естественно, поскольку умные мужчины, подобные нам, всегда являются угрозой для разного рода амбициозных выскочек и фанатиков. И Франсуа засадили в тюрьму во Французской Гвиане, где царил сущий ад. Теперь же, когда Бонапарт утвердился у власти, его здравый смысл был снова востребован.

Я сознался, что и у меня в жизни случались взлеты и падения:

– Я практически держал в руках клад фараона и книгу по магии и волшебству, но упустил их. А до женитьбы черт знает что проделывал с женщинами. Но амбиций не растерял. Попытаюсь заставить американцев по-новому взглянуть на проблему. Ну и еще, конечно, понадобится какое-то время, чтобы уболтать Джеймса Монро[6]. Так что было бы неплохо выдать мне хотя бы небольшой аванс на текущие расходы.

– Вы действительно считаете, что ваши соотечественники готовы заплатить, чтобы мы могли сбагрить с рук эти совершенно бесполезные земли? – Барбе-Марбуа как-то не слишком верил в наивность американцев.

– У меня были компаньоны, считавшие Луизиану садами Эдема. Один из них убит, другой ранен, но оба они были оптимистами.

Итак, шанс получить плату и от американцев, и от французов, а также перспектива поспособствовать крупнейшей в мире сделке с недвижимостью заставили нас с женой задержаться в Париже до весны 1803 года.

Время мы проводили весьма приятно. Гуляли по садам Тиволи, где наш сынишка восхищался фейерверками и акробатами. Там водили на веревке слона, а в клетке с железными прутьями сидели два потрепанных и скучающих льва. Был и страус, которого войска Наполеона привезли из Египта: он проявлял куда больше агрессии, нежели дикие кошки.

Посетили мы и парк развлечений Фраскати (всего-то франк с человека за целый день), где была выстроена в миниатюре целая деревня с мельницами и мостами. Мой мальчик был совершенно заворожен этим зрелищем и, наверное, казался сам себе Гулливером.

– Ты посмотри! Настоящий замок! – восторженно воскликнул он, разглядывая сооружение высотой в три фута.

В Тюильри мы наблюдали за подъемом воздушного шара, что произвело огромное впечатление на меня и Астизу, поскольку нам сразу вспомнились наши египетские похождения. А экзотические костюмы уличных артистов навеяли воспоминания о рискованных приключениях на Священной земле.

Я находил, что супружеская жизнь самым кардинальным образом отличается от периода ухаживания. Исчезло обостренное чувство опасности, и мы перестали краснеть от новизны и смущения. Вместо этого мы испытывали все более сильную привязанность друг к другу, а еще у нас возникло ощущение умиротворенности. Подобно многим великим людям, мой наставник Бенджамин Франклин был несчастлив в браке, что не мешало ему теоретизировать на тему того, что есть брак удачный. Женитьба – это инвестиция во времени, это долг и компромисс, говорил он мне. Это работа, где мы получаем прибыль в виде удовлетворения, а временами даже – в виде ощущения счастья. «Брак есть наиболее естественное состояние человека», – так обычно заканчивал он эти свои проповеди.

– Если оно естественное, то почему мы постоянно устремляемся за другой женщиной, точно пес, почуявший кролика? – спрашивал я его.

– Да потому, что мы не кролика ловим, Итан, а если б даже ловили и поймали, то не знали бы, что с ним делать.

– Отчего же? Напротив.

– Брак спасает нас от ошибок, от разбитого сердца.

– Однако же ваша жена находится сейчас в пяти тысячах миль отсюда, в Филадельфии.

– Да, и я утешаюсь тем, что знаю: она там и ждет меня.

Лично я считал, что мне просто страшно повезло. Я завладел изумрудом, но разве это была истинная драгоценность, раздобытая мной в Триполи? Нет, этой драгоценностью была моя жена. Она рядом. Мы идем рука об руку под арками из вьющихся роз, едим подслащенный лед, раскачиваемся в такт музыке, которую играют оркестры на ярко освещенных сценах, любуемся тем, как сразу триста человек кружатся в новом немецком вальсе. Толпа танцующих поредела, когда заиграли более сложную кадриль, а потом и мазурку, но радость и веселье возвращались в Париж.

Впрочем, временами город все же охватывала тревога. Газеты пестрели сообщениями о напряженных отношениях с Англией. Ходили слухи о том, будто бы Наполеон разрабатывает новый план, хочет перекрыть баржами Канал[7]. А затем в дело вступит военный флот, и разразится полномасштабная война.

– Послушай, Итан, если мы задержимся в Париже, то можем оказаться в ловушке, – сказала мне Астиза, когда мы шли по новому пешеходному мосту у Дворца искусств в Лувре. Мост из сварного железа, новое чудо архитектурной мысли, был одним из нескольких мостов, которые распорядился построить Наполеон, чтобы связать разные части города. – Британия будет в блокаде, а во Франции начнут арестовывать чужеземцев.

Моя супруга была не только красива (надо сказать, ей страшно шла новая французская мода – платье с завышенной талией, пышными рукавами и глубоким декольте, затянутым сеткой, выгодно подчеркивало знойную прелесть этой женщины), но еще и умна, а кроме того, практична. Она отличалась дальновидностью, столь редким для женщин качеством, и, несмотря на предрассудки Наполеона, наверное, не уступала ему в умении мыслить стратегически.

Она также по-супружески подталкивала меня локотком в бок, когда мой взгляд дольше положенного задерживался на проходивших мимо красотках – у многих груди были прикрыты лишь полоской почти прозрачного газа. К сожалению, эта чарующая мода вскоре сменилась куда более консервативным милитаристским стилем, приверженцем которого был сам Бонапарт. Тут корсиканец придерживался строгих нравов: он даже заявлял вслух, что главное предназначение женщин – это не выставлять напоказ свои прелести, а производить на свет новых солдат. Я, наделенный чисто мужскими инстинктами, считал, что одно другому не мешает, а, напротив, даже способствует. Наверное, ему также хотелось плотской любви, как и всем остальным, но он не разрешал себе забывать о своем высоком предназначении.

Что касается меня, то я всегда рассматривал моду как одно из приятнейших и полезнейших развлечений в жизни, столь же необходимых, как яркая увлекательная беседа. Мы с Астизой представляли собой просто шикарную пару, поскольку я старался копировать в одежде самых невероятных денди – носил высокие сапоги, тесно облегающий сюртук, нарочито измятую сорочку и стильный цилиндр – словом, то был точный расчет, сочетание элегантности и беспорядка, словно в зеркале отражающее наши беспокойные времена. И мне нравилось, когда на меня поглядывали. Все эти предметы туалета по большей части были куплены в кредит, но я планировал выгодно продать изумруд и рассчитаться со всеми долгами.

– Британцы уже уезжают из города, – заметила Астиза во время прогулки. Гарри то и дело забегал вперед, после чего возвращался, говорил, что страшно устал, и снова бросался вперед. – Ходят слухи, что Наполеон готовит вторжение в Англию.

– Ну, раз он заказал строительство военных судов, то это нечто большее, чем просто слухи. – Я остановился, чтобы полюбоваться движением по Сене. В грязной воде танцевали солнечные блики, берега украшали разноцветные аркады, а торговцы нараспев восхваляли свой товар. Башни дворцов и церквей устремлялись в голубое небо, напоминая восклицательные знаки. Правление Наполеона привнесло стабильность и инвестиции в развитие города. – Но я должен дождаться Монро и довести до конца сделку с Луизианой. Даже если разразится война, мы, как американцы, соблюдаем нейтралитет. – Я знал: жена пока что не считает себя американкой, но очень хотел, чтобы она стала ею в самом скором времени.

– Два противоборствующих флота – и Итан Гейдж, герой Акры, и Морфонтена? – насмешливо заметила Астиза. – Да ты умудрился обзавестись врагами и с той и с другой стороны! У нас сын, и мы должны о нем позаботиться. Давай сядем на корабль и уплывем в Нью-Йорк или Филадельфию прежде, чем Нельсон и Наполеон вступят в схватку. В Америке ты можешь попросить Джефферсона подобрать тебе место. Ты теперь человек семейный, Итан.

И в самом деле, с удивлением подумал я, хотя сам частенько вспоминал об этом факте.

– Но нам надо продать изумруд, – возразил я вслух. – Здесь за него можно получить лучшую цену, чем в Соединенных Штатах. И потом, как-то не хочется думать о деньгах до завершения переговоров. Так что давай дождемся более подходящего момента.

– Сейчас – вот самый подходящий момент. Первый консул не может жить без войны.

Это было правдой. Люди имеют склонность повторять то, что им удалось, и Наполеон не был исключением. Трубя о мире, он всегда прислушивался к барабанному бою, возвещающему о начале очередных сражений, и я полагал, что новая война превзойдет все виденное мною прежде.

Я с любовью посмотрел на жену и решил уступить ей. Она так волновалась, бедняжка, и выглядела такой несчастной, что было совсем не похоже на мою храбрую красавицу Астизу. У меня даже сердце заныло.

– Хорошо. Изо всех сил постараюсь побыстрее провести эти переговоры, – пообещал я ей. – Продадим камень – и начнем новую жизнь в покое и мире. Мы оба это заслужили.

Глава 5

Любимым ювелиром Жозефины, супруги Бонапарта, был Мари-Этьен Нито, человек, некогда ходивший в подмастерьях у самого великого Обера, личного ювелира Марии-Антуанетты. Его успех служил доказательством того, что революция разрушает все, кроме неуемного стремления к роскоши. Нито сочетал талант своего наставника с жесткой хваткой и изворотливостью прирожденного торговца, и после того, как королеве отрубили голову, быстренько обзавелся клиентурой среди новой элиты Франции. Ходили слухи, будто бы ювелир познакомился с Наполеоном, когда тот совершал конную прогулку по улице Парижа. Он притворился, что падает, ухватился за уздечку норовистой лошадки Бонапарта – ну, они и разговорились. Так и завязались их отношения. Мастер драгоценных поделок открыл шикарный магазин под названием «Шаме» по адресу Вандомская площадь, дом 12, рядом с лавкой часовщика Брегета, и бизнес у них обоих процветал. Череда ранних побед Наполеона породила в обществе просто маниакальное увлечение сверкающими безделушками, призванными подчеркнуть благополучие и гордость французов за свою страну.

В витринах «Шаме» были выставлены сверкающие ожерелья и кольца. В знак уважения к моему изумруду Нито пригласил нас во внутреннее помещение и запер дверь, чтобы его никто не отвлекал и ничего не увидел, а затем тщательно вымыл руки в тазике – далеко не все хирурги проявляют такую аккуратность.

Серый свет просачивался сквозь окошко с толстыми железными прутьями, призванными обескуражить воров, а от ламп лился мягкий желтоватый свет. Кругом виднелись выдвижные ящики, где, без сомнения, хранились сокровища, посередине располагался длинный стол с тисками, зажимами и прочими ювелирными инструментами, и на нем ярко, точно звездная пыль, поблескивали мелкие кусочки серебра и золота. В толстых книгах в кожаных переплетах хранились записи о сделках и покупках драгоценных камней со всего мира.

Я уже почти что чувствовал запах причитающихся мне денег.

– Большая честь иметь с вами дело, мсье Гейдж, – начал Мари-Этьен. – Вы человек отважный, стремительный и, судя по слухам, недавно возвратились с тайного задания, уничтожив пиратов по приказу Бонапарта… – Я не сдержался и весь так и раздулся от гордости. – И ваша прекрасная жена столь экзотична и держится с поистине королевским достоинством! Умоляю, мадам, позвольте украсить вашу прелестную шейку каким-нибудь…

– Мы здесь для того, чтобы продать, а не купить, мсье Нито, – перебила его Астиза. – У нас маленький сын, которого мы оставили дома на попечение прислуги, и я очень хотела бы побыстрее завершить дело и вернуться к ребенку. – Несмотря на молодость, у нее был очень сильно развит материнский инстинкт.

– Да, но разве не было бы замечательно и продать, и купить что-нибудь, а? – не унимался Нито. – На это предложение меня вдохновила ваша неземная красота. Великое полотно заслуживает красивой рамы, и к такому изумительному цвету лица так и просится какое-нибудь украшение. У вас он просто поразительный – сочетание янтаря и оливки, алебастра и шелка! Ваши ушки, ваша шейка, ваши кисти и лодыжки! Вы украшение мужа, вы так его оттеняете, и весь мир требует достойного вашей красоты обрамления!

Я уже был сыт по горло этой болтовней, к тому же некоторые комплименты показались мне немного фривольными. Наверняка это его «обрамление» стоит целое состояние. Неудивительно, что плут процветает – такие как он сумели бы уломать самого дьявола. Но я уже не был простым воякой, готовым резко пресечь эти попытки разорения, а затем взвалить всю вину на супругу. Нет, я был человеком неординарных способностей, своего рода дипломатом, человеком Франклина, и твердо намеревался обеспечить дальнейшее сносное существование нашей семьи, продав украденный у паши камень. А потому я сдержался и лишь заметил:

– Нам нужна оценка, а не ваши комментарии о внешности моей жены.

– Конечно-конечно, разумеется! – поспешно согласился ювелир. – Просто я неравнодушен ко всему прекрасному! Я, бедный художник, жалкий мастеровой, всегда преклоняю колени перед красотой и испытываю поистине страшные страдания, когда не в силах показать это великолепие миру. Примите мои извинения, мсье, за то, что был столь самонадеян. Я здесь лишь для того, чтобы помочь вам.

Я был раздражен, поскольку Астиза с самого начала собиралась остаться дома и присмотреть за маленьким Гарри, но я убедил ее пойти со мной – и теперь пожалел об этом.

– Зачем я тебе при продаже камня? – спросила она меня в гостинице.

Да потому, что впервые в жизни я мог получить целое состояние, и мне хотелось, чтобы жена стала свидетелем того, какое впечатление произведет на ювелира изумруд. Теперь же я испытывал глупую ревность, поскольку все внимание Нито было устремлено на нее, и он восторгался не мной и не ловкостью, с которой мне удалось завладеть камнем.

– Я человек, который не любит проволочек в деле, – сказал ему я и занервничал, поскольку мой трофей был приобретен не совсем законным путем. Ведь на самом деле я не купил, не заработал этот камень. Нет, конечно, я приложил немало усилий и ума, чтобы заполучить его, но в данный момент продавал краденую вещь.

– Oui, oui[8], – пробормотал мастер, так и сверля меня взглядом. Он наверняка заметил мое смущение и страх, что сделка может сорваться. – Будьте любезны, покажите камень.

Я хранил изумруд в фетровом мешочке на металлической цепочке, на шее – на тот случай, если какой-нибудь воришка полезет мне в карман. И вот я снял мешочек и выудил из него изумруд размером с голубиное яйцо.

Нито так и ахнул, и я счел это добрым знаком. Даже в тускловатом желтом свете камень так и пылал зеленым огнем – такой тяжелый, гладкий на ощупь, такой прекрасный… Это было украшение, достойное короля, и я надеялся, что ювелир знает какую-нибудь особу царских или королевских кровей в России или Риме, которая охотно купит этот камень.

– Откуда это у вас? – Похоже, он до сих пор не мог опомниться.

– От турка, который слишком близко подошел к моей жене.

– Нет, он просто невероятен!

– И, готов побиться об заклад, стоит целую кучу денег.

Мари-Этьен положил камень на стол и подошел к полке, где стояли старинные книги в кожаных переплетах. Достав одну, под названием «Потерянные сокровища язычников», он несколько минут листал ее, время от времени поглядывая на изумруд.

– И где же раздобыл его этот турок? – спросил он после паузы.

– Наверное, украл, – я пожал плечами. – Этот человек был пиратом, он ранил родную мать и убил брата. И был не слишком вежлив со мной. Он держал камень в клетке со злющим леопардом и по злобе не уступал какому-нибудь сборщику налогов. Ну, и Астиза угодила в драку с ним. – Это было настоящее побоище, но я не стал вдаваться в подробности, считая, что ювелир мне просто не поверит.

– Понимаю, – протянул Нито, хотя было видно, что он не понимал ничего. – Что ж, тут есть немало историй об этом камне. Он может оказаться легендарным Зеленым Яблоком Солнца, мсье Гейдж. И если это так, то был он украден в шестнадцатом веке на пути к Папе – это был подарок от Филиппа Второго, императора Священной Римской империи. Это всего лишь предположение, поскольку и само существование камня, равно как и огромного клада, куда он входил, так до сих пор и остается тайной.

– Обожаю тайны. Так сколько он может стоить? – спросил я. Когда имеешь дело с экспертом, надо все время следить, чтобы он не отклонялся от темы. С этой же целью, чтобы лошадь не сбивалась с дороги, на нее надевают шоры.

– Если рассматривать его просто как драгоценный камень, то он имеет вполне определенную и очень высокую цену, – начал разглагольствовать ювелир. – Но как часть трагической истории он бесценен. Должно быть, вы наткнулись на один из самых удивительных артефактов в истории.

Я снова весь так и раздулся от гордости и заметил:

– Я бы сказал, не просто наткнулся.

– Скажите, мсье, вы когда-нибудь слышали о «La Noche Triste»? – поинтересовался Мари-Этьен.

– Еще один драгоценный камень?

– Это означает «Ночь скорби», Итан, – сказала Астиза. – На испанском. – Кажется, я уже упомнил, что люблю эту женщину не только за красоту, но и за светлый ум?

– Выпадали в моей жизни и такие ночи, – ответил я.

– «La Noche Triste», мсье Гейдж, – так назвали испанцы тот день, когда ацтекам временно удалось прогнать из своей столицы Теночтитлан. Они подняли бунт и одолели вооруженных мушкетами конкистадоров просто числом, – рассказал ювелир. – Палки и камни против испанской стали! Эрнан Кортес потерял сотни своих людей, и большую часть артиллерии, и еще кое-что, куда более значительное. Убегая из этого города по насыпи, проложенной через заболоченные части озера, его люди потеряли раздобытое ими же сокровище Монтесумы. Они утонули вместе с ним в водах озера Текскоко.

– Так вы полагаете, изумруд – часть этого клада? – Я слушал с неподдельным интересом.

– Взгляните в книгу. В легенде говорится, что одним из поистине императорских сокровищ ацтеков был большой изумруд, добытый в джунглях Южной Америки. Размер и форма примерно соответствуют этому вашему камню. Небольшая, но весьма характерная отличительная черта богачей: они всегда предпочитали преподносить такие камни своим королям. А также изделия из золота и серебра, усыпанные драгоценностями, которых в Европе отродясь не видывали. То были огромные колеса из золота и серебра, которые якобы предсказывали будущее вселенной. Воротники из литого золота с камнями, от тяжести которых гнулись шеи даже самых выносливых воинов. А вот еще: аллигатор из металла, глаза из драгоценных камней, зубы из хрусталя. Серебряные птицы, идолы из чистого золота. Если изумруд действительно входил в сокровища ацтеков, то, значит, по крайней мере, часть их не была потеряна. Вернее, сначала потеряна, а позже найдена. Ну, а потом снова куда-то бесследно исчезла.

– Это вы о чем?

– Когда испанцы вновь овладели Мехико, о сокровищах, утонувших вместе с солдатами, не упоминалось и словом. С тех пор об этом ходят одни лишь слухи и домыслы. В одной из легенд говорится о том, будто бы индейцы нашли клад, а затем отправились в долгое путешествие, чтобы спрятать его в безлюдных горах, далеко, к северу от Мехико. Если это правда, то никто теперь не знает, где хранится клад.

– И это только одна легенда?

– Есть и другая. О том, что испанцы заставили индейцев нырять в озеро и спасать сокровища, чтобы затем переправить их в Испанию. А потом поубивали всех рабов до единого, чтобы никто ничего не узнал. И вот галеон с вновь обретенными сокровищами втайне вышел из порта и взял курс к испанской земле, но по дороге затонул во время сильнейшего урагана. Спастись удалось лишь одному юнге – видимо, он и прихватил изумруд.

– Ну, а все остальное покоится на дне океана?

– Ходили слухи, будто сбежавшие рабы – их называли маронами – ныряли у рифов, о которые разбился корабль, и нашли часть сокровищ. Многие из них были повреждены, многие затем потеряны или украдены, но большую часть маронам удалось припрятать. Ясности в этом вопросе никакой. И в последний раз о кладе слышали, когда было объявлено, что изумительный изумруд отправляется в дар Папе. Но он так и не доехал до него, что заставляет усомниться, существовали ли вообще сокровища Монтесумы. Некоторые склонны считать, что все это не более чем миф.

– До настоящего момента.

– Именно. Означает ли это, что кое-что все же удалось спасти после кораблекрушения? И если да, то что стало с сокровищами? Неужели чернокожие передавали эту тайну из уст в уста, от поколения к поколению, выжидая, когда обретут независимость, чтобы затем заявить о своих правах на эти ценности? И тут вдруг является ко мне знаменитый Итан Гейдж, герой пирамид, исследователь американских просторов, и не с пустыми руками, а с этой вещицей!.. Может, это лишь прелюдия к новым сюрпризам? Может, у вас в апартаментах хранится корабль, набитый ацтекскими сокровищами?

– Если так, то для этого нужны не апартаменты, а целый дворец.

Ювелир улыбнулся.

– Даже продав один этот камушек, Итан Гейдж, можно купить нечто большее, чем просто дом или квартиру.

– Надеюсь. – Цены он до сих пор так и не назвал.

– И если этот изумруд действительно из потерянных сокровищ Монтесумы, – продолжил Нито, – то каждый из нас может купить себе по дворцу: вы – как продавец, я – как покупатель. В этом камне не только красота, но и историческая ценность. А потому прошу у вас разрешения оставить изумруд здесь, у меня. Хочу изучить еще целый ряд текстов, которые могут пролить свет на его происхождение. Если идентичность будет установлена, цена взлетит просто астрономически. Вопрос стоит так: или вы станете просто богаты, или же сказочно богаты.

Именно эти слова я и хотел услышать. Неудивительно, что этот Нито продавал украшения герцогам и герцогиням – он определенно знал, на какие рычаги давить, чтобы в человеке проснулся торгаш. Сокровища ацтеков! Бог ты мой, а ведь я даже никогда не был в Мексике!

Но оставить камень?.. Мы восприняли это предложение скептически.

– Как можно доверить его вам? Откуда нам знать, надежно ли вы будете его хранить? – спросила Астиза.

– Мадам, такой камень просто не может остаться незамеченным. Если я украду его, то разрушу всю свою построенную честными и неустанными трудами жизнь, – объяснил мастер. – А если попытаюсь продать, меня тотчас обвинят в воровстве. Не беспокойтесь, быть человеком честным куда как выгоднее. Просто позвольте мне провести кое-какие исследования, чтобы можно было определить его истинную цену.

– Но я ведь уже говорил, что мы торопимся, – вставил я.

– Тогда приходите через неделю. Скоро мы с вами будем очень знамениты.

Я знал, чувствовал, что наткнулся на нечто необычное, заметив в тюрбане Караманли блестящее зеленое яйцо. После долгих лет бесплодной охоты за сокровищами я, наконец, получил вознаграждение, причем куда более щедрое, чем ожидал. Да, мы были храбры, умны, а теперь еще будем богаты – богаче, чем я мечтал!

Я обернулся к своей молодой жене.

– Нам просто несказанно повезло, дорогая.

Глава 6

Удача так непостоянна.

Я несколько раз едва не захлебнулся – точнее, много раз, и позже решил, что самое противное и мучительное – это как раз «едва». Если б я просто утонул, то потерял бы сознание, и это стало бы благом и освобождением от мук. Жертва просто перешла бы в другой, лучший мир. Но я давно уже выработал привычку никогда не сдаваться, сопротивляться до последнего, а потому «нахлебался» в прямом и переносном смысле сполна. Видимо, именно эту цель и ставил перед собой этот ренегат, офицер тайной полиции по имени Леон Мартель. Прошла неделя c того дня, когда я впервые посетил магазин Нито – и вот теперь лодыжки у меня связаны, шею сковывает металлический воротник, сам я подвешен головой вниз на огромном крюке мясника, и Мартель методично окунает меня в ванну с ледяной водой.

– Сожалею, но это продиктовано крайней необходимостью, мсье Гейдж, – говорил он мне, пока я отплевывался. – Страшно хочется быть настоящим джентльменом, а вы отказываетесь мне помочь. Не желаете сотрудничать.

– Да ничего подобного! Я ничего не знаю и не понимаю!

И голова моя снова нырнула под воду.

Я старался задерживать дыхание как можно дольше. Волосы мои свисали вниз и касались жестяного дна. Но затем я не выдержал, запаниковал, забился, выпустил изо рта целый поток пузырьков, и вода ворвалась мне в легкие. Они, казалось, просто разрываются от боли, и тут Леон снова выдернул меня на поверхность, где я долго кашлял и задыхался. Идиот наклонился – от него нестерпимо воняло чесноком – и спросил:

– Где потерянные сокровища ацтеков?

– Да я впервые услышал о них неделю назад!

И снова голова моя ушла под воду.

Я подозревал, что со мной случится нечто подобное, по двум причинам.

Во-первых, мне постоянно не везло, когда появлялась возможность заполучить целое состояние. Так отчего же я вбил себе в голову, что мне запросто, как любому другому человеку, удастся выгодно продать роскошный изумруд? Сокровища ускользали всякий раз, стоило мне лишь дотронуться до них.

Во-вторых, в магазине Нито, когда мы вернулись туда ровно через неделю, чтобы узнать историю камня и получить причитающиеся нам деньги, было как-то подозрительно тихо. Входная дверь была заперта, покупателей не пускали, и лишь постучав в витрину, я добился, чтобы приказчик Мари-Этьена впустил нас. Астиза снова нервничала, оставила Гарри с его игрушками под присмотром няньки, а потом вдруг заявила, что люди поглядывают на нас как-то странно пристально и что будто бы одного и того же любопытствующего она видела три раза. Я предположил, что они смотрят на нее.

– Ты слишком скромна, – заметил я. – Понятия не имеешь, какая ты у меня красавица.

– Давай скажемся больными и зайдем в другой раз, – попросила жена. – Что-то у меня плохие предчувствия. – Она была суеверна, как какой-то моряк.

– Ага, и оставим состояние, достойное короля, у Нито? – возразил я. – Вот тут-то как раз есть о чем беспокоиться! Ведь ты сама говорила, что надо спешить. Если тебя так тревожит наступление войны, надо поскорее завершить сделку и отплыть в Америку.

Торговцы обычно очень любезны, когда деньги должны перейти из рук в руки, но, впустив меня в магазин, приказчик ювелира избегал смотреть мне в глаза и поспешил скрыться за прилавком.

– Где Нито? – спросил я его.

– У себя в мастерской, мсье.

Он прижал лупу к глазу и рассматривал бриллиант с таким видом, точно тот мог в любой момент раствориться в воздухе. Я же, разумеется, уже несколько раз потратил в своем воображении полученное мной состояние и не придал значения этим странностям. Просто решил, что наша сделка столь значительна, что ювелир хотел передать мне эту огромную сумму в приватной обстановке.

Я успел обзавестись небольшим увеличительным стеклом и повесил его на шею на шнурке – чтобы было под рукой, когда придется еще раз взглянуть на изумруд. Прежде чем сдать камень на оценку, я тщательно изучил его и теперь собирался посмотреть на него снова. Мне не хотелось, чтобы Нито подменил изумруд, а затем отказался от сделки. Я был страшно умен и осторожен – так мне казалось. Но вскоре выяснилось, что недостаточно умен и осторожен.

Астизу я попросил надеть медальон с буквой «N», врученный мне Наполеоном – чтобы подчеркнуть нашу значимость и пресечь все попытки ювелира снова завести речь об «обрамлении столь прекрасной картины». Выглядел медальон на ней очень даже неплохо, и если не считать того факта, что получил я его от человека с манией величия, эта вещица мне даже нравилась.

Внезапно жена схватила меня за руку.

– Я должна была остаться с Гором, – прошептала она. – Этот Париж, он просто пропах опасностью.

– Это пахнут рыбный рынок и канализация. Давай покончим с этим делом, – отозвался я, подумав, что наш мальчик сейчас увлеченно играет наперстками и катушками, перекатывая их по полу под наблюдением няни. У меня были большие сомнения, что он без нас скучал.

И вот мы прошли в помещение в глубине магазина.

– Мари-Этьен? – окликнул я хозяина. Почему-то я считал, что здесь нас ждет стол, уставленный пирожными, с непременной бутылкой бренди, чтобы отметить успешное завершение сделки. Но в помещении царил полумрак. И приказчик почему-то последовал за нами.

– Вы здесь? – снова позвал я ювелира.

Дверь захлопнулась, и тени ожили. Из тьмы материализовались человек десять-двенадцать головорезов в треуголках и тяжелых черных плащах. В помещении сразу стало тесно, как в частной ложе в опере, когда пение на сцене затянулось, и зрители стали заходить друг к другу пообщаться.

– Черт побери! Ограбление?! – вырвалось у меня. Я так удивился, что поглупел, и только затем сообразил, что камня при нас нет, после чего на мгновение повеселел. – Боюсь, у нас нет для вас ничего ценного, господа!

– Это не ограбление, мсье Гейдж, – сказал предводитель незнакомцев. – Вы арестованы.

– Арестован? – Я даже застонал от досады. Надо же, всякий раз, когда я собираюсь сделать что-то хорошее и правильное, меня непременно сажают за решетку! Да и заключенный из меня никудышный, то и дело норовлю сбежать. – За что на этот раз?

– За утаивание информации от французского государства.

– Информации? – Недоумение мое лишь возрастало. – Это вы о чем?

– О важном археологическом открытии. Зеленом Яблоке Солнца.

Кто же они, алчные жандармы или сгорающие от нетерпения историки?

– Я и сам ищу именно эту информацию, но у меня ее пока что нет, – ответил я. – А по чьему приказу меня арестовывают?

– Министра Фуше.

– Но он больше не является министром полиции. Вы что же, газет не читаете?

– Он был министром и остается им.

Когда год тому назад меня арестовали по приказу Жозефа Фуше, он являлся одним из самых влиятельных людей во Франции, и его министерство немало поспособствовало укреплению военной диктатуры Наполеона. Но все эти успехи и усиление позиций Фуше Бонапарт счел опасными и временно отстранил его от должности. Наполеону вообще нравилось время от времени осаживать своих прислужников. Однако амбициозный министр оставил после себя одну из самых эффективных и жестоких полицейских структур в мире, и его отстранение ничуть не повлияло на рвение его бывших подчиненных. Эта шайка продолжала действовать в точности так же, как когда ими управлял всесильный Фуше.

– А вы кто такой? Представьтесь.

– Инспектор Леон Мартель, – ответил главарь и прицелился в меня из тяжелого кавалерийского пистоля. Его собратья тоже вытащили оружие, и, как мне показалось, сальные взгляды их свинячьих глазок дольше положенного задержались на фигуре Астизы – поведение для полицейских совершенно недопустимое. Я напрягся и приготовился к худшему.

– Думаю, вы должны объяснить, что, собственно, происходит.

В то время, как хрупкий и тонкогубый Фуше напоминал ящерицу, Мартель походил на большую, готовую к прыжку кошку, и в его ореховых глазах светилась поистине кошачья хитрость.

– Вы завладели драгоценным камнем. И нам хотелось бы знать историю его происхождения, – заявил он.

– Я ничего не знаю. И потом, где эта моя драгоценность? Где Нито?

– Камень конфискован, ювелира мы отправили домой.

– Конфискован? То есть, вы хотите сказать, украден?

– Это вы его украли, мсье, по заказу паши из Триполи.

– Помогите! Воры! – закричал я.

– Никто вас здесь не услышит, – отозвался Леон. – Владелец магазина получил приказ закрыть его на один день. У вас нет помощников, и бежать даже не надейтесь.

– Почему же нет? А первый консул, мой друг и патрон? – намекнул я. – Взгляните, что носит на шее моя жена! Его медальон.

Инспектор покачал головой.

– Никакой он вам не друг и не патрон, раз вы не желаете делиться секретами, столь важными для будущего Франции. Руки давайте, сейчас наденем на вас наручники.

Я уже давно понял: спорить и сопротивляться малоприятным и агрессивным людям – дело бесполезное, они распалятся еще больше. Внести определенность – вот что лучше всего в подобных обстоятельствах. К тому же я устал от наглецов, тычущих стволами в мою возлюбленную, которая теперь была мне женой и матерью моего ребенка. И я протянул Леону руки – но только крепко сжал их в кулаки и что есть силы ударил снизу по длинному стволу пистоля. Мне удалось выбить его из рук Мартеля, и оружие взлетело к потолку. Грянул оглушительный выстрел, а я не стал тратить времени даром и нанес этому ублюдку сильнейший удар по носу. Полицейский так и взвыл от боли – прямо праздник души. Астиза, не менее шустрая и сообразительная, чем я, развернула свой плащ и стала размахивать им, точно крылом летучей мыши, прямо перед носом у этих мерзавцев, которые из-за тесноты помещения сбились в плотную кучу. Я ринулся прямо в эту гущу, расталкивая противников налево и направо. Пистоли стреляли, воздух наполнился гарью. Сцепившись с одним огромным жандармом, я вместе с ним врезался в витрину с украшениями и опрокинул ее – драгоценные безделушки так и разлетелись в разные стороны.

Просто чудом никто во время этой заварушки не был ранен – лишь безнадежно была испорчена дорогая накидка Астизы, в ней зияли дыры от пуль. Но главное мое достижение заключалось в том, что жандармы израсходовали все заряды, и стрелять им теперь было нечем.

– Беги к Гарри! – крикнул я, катаясь по полу с вцепившимся в меня здоровяком и сбивая все новые витрины. А затем, когда мне посчастливилось схватить валявшийся на полу пистоль, который я надеялся использовать, как дубинку, чьи-то руки впились мне в горло, еще кто-то схватил меня за ноги, а кто-то третий ударил по голове, и все кругом погрузилось во тьму.

Глава 7

Очнулся я в подвале из серого камня, подвешенный головой вниз, точно какой-то неудачно угодивший в ловушку опоссум, и крайне раздраженный тем, что полиция – если это действительно была она – схватила именно меня. Ведь я ничего не знал.

Я одурело хлопал веками, а затем взгляд мой упал на стоявших внизу палачей, в том числе и на Мартеля, которого было легко узнать по перевязанной голове и кислому выражению лица. Коррупция ожесточила этого человека. Его челюсть, напоминающая по форме лопату, была выдвинута вперед – наверное, от привычки копаться в делах разных людей, – а кожа на лице испещрена оспинами. Я решил, что такая жестокость судьбы лишила его возможности заводить романы с женщинами, и поэтому он вечно пребывает в плохом настроении. Мужчины, у которых скудна половая жизнь, обычно подлы и жестоки. Кожа у Мартеля, что типично для галлов, была темной, загорелой от солнца и закаленной ветрами; густые непослушные волосы выбивались из-под кожаного шнура на лбу. Темные брови сходились у переносицы теперь уже сломанного носа, полные губы кривились в подлой усмешке. Словом, выражение его лица было самым мрачным, что говорило о несчастливом детстве, злоупотреблении спиртным и разочаровании в жизни. Он принадлежал к тому разряду людей, которые или охраняют тюрьму, или сами являются заключенными. Нет, он не кошка, решил я; скорее – опасный грызун, явившийся откуда-то из подземелья. Он полезен начальству, но никогда не станет одним из них – слишком уж груб и прямолинеен. Судя по всему, Мартель это понимал, что являлось дополнительным раздражителем. А ведь он мог и подняться…

– Откуда этот изумруд, Гейдж? – спросил он меня. Пахло от него, как от умершей неаполитанской шлюхи, которая всю жизнь пила дешевое вино и питалась томатами и баклажанами. Итальянцы, насколько я знал, едят абсолютно все.

Хотя знать об умерших итальянских шлюхах мне было вовсе не обязательно.

– Где Астиза? – ответил я вопросом на вопрос.

Казалось бы, ничего такого особенного я не спросил, но один из жандармов размахнулся и огрел меня кучерским хлыстом. Я вскрикнул, а Леон снова приблизил ко мне свою физиономию со сломанным носом. Этому мужчине нужна была хорошая зубная щетка. И зубочистка тоже не помешала бы.

– Что вам известно о летающих машинах? – спросил он.

– Чего? – Только тут до меня дошло, что меня схватили какие-то безумцы, которые куда опасней любых лихоимцев. – Скажите, моей жене удалось уйти?

Меня снова стегнули кнутом, и я принял это за утвердительный ответ. Эти люди злились, что со мной все с самого начала пошло не так, и это радовало. Но они также опустили меня головой вниз в холодную грязную воду. И это не радовало уже совсем.

На этот раз я даже не успел набрать воздуха и сразу же начал задыхаться. Они рывком вытащили меня, и я долго отплевывался, кашлял, мотал головой, как мокрая собака – специально, чтобы забрызгать их бриджи. Единственное, чем я мог отомстить им за все свои страдания.

– Кто вы, черт бы вас подрал?! – воскликнул я. – Вы не просто воры! Вы куда как хуже!

– Я уже говорил, мы – полиция. Инспектор Леон Мартель, – сказал предводитель жандармов. – Постарайтесь хорошенько запомнить это имя. Поскольку я заставлю вас заплатить за мой сломанный нос своим – это в том случае, если вы не скажете то, что я хочу услышать. И тот факт, что министерством больше не руководит наш патрон, вовсе не означает, что мы неверны интересам Франции. Мы работаем здесь только на благо государства.

Преступник с бляхой жандарма – это худший вариант.

– А вашему начальству известно, чем вы тут занимаетесь? – поинтересовался я.

– Да они нам только спасибо скажут!

Нет на свете ничего хуже, когда зло вдруг возомнит себя добром.

– Впрочем, один секрет я знаю, – решил я попытать удачу. – У меня есть друг, он пытается построить паровую лодку. Судно, которое будет приводиться в движение одним из шумных моторов Уатта. Его будут демонстрировать Наполеону на Сене этим летом. Самому мне не хотелось бы заниматься кражей бойлера, но он может оказаться просто замечательной инвестицией, хотя лично я не вижу логики в применении подобных устройств. Однако для вас, людей одержимых идеей похищения чужих вещей, это может стать неплохим шансом…

Тут голова моя снова ушла под воду.

Мои мучители продолжали сыпать вопросами. Как я узнал о драгоценном изумруде? Где хранятся сокровища ацтеков? Что мне известно о летающих машинах? Да, конечно, они люди мягкие, жалостливые, и им вовсе не доставляет радости мучить меня, но я сам провоцирую их своим упрямством, заставляя снова и снова окунать себя в воду. Этот процесс явно доставлял им удовольствие. В то время, как я всякий раз испытывал шок, оказавшись в ледяной воде, ощущал царившую вокруг темноту и полную свою беспомощность, до боли в легких задерживал дыхание, испытывал ужасающее ощущение, что вот-вот захлебнусь, затем вновь воскресал из мертвых, видел свет… Какая же это драгоценность – воздух, который мы воспринимаем как должное! Боль, разрывающая легкие, саднящее горло, из ноздрей течет, страх перед столь недостойной смертью…

Бывали у меня собеседники и получше.

– Я отнял его у паши язычника! – отплевываясь, выкрикнул я. – В качестве компенсации за верную службу первому консулу. Он – мой друг, я вас предупреждал!

Но меня снова окунули в воду.

С каждым разом мою голову держали под водой все дольше, но вместо того, чтобы развязать мне язык, пытка постепенно лишала меня разума. Похоже, и жандармы начали это понимать, а Мартель принялся нервно расхаживать по комнате.

– Может, он действительно полный идиот, как и утверждает? – заметил один из его подручных.

– Великий Итан Гейдж? – Инспектор фыркнул. – Герой, путешественник и переговорщик? Да он только дурит нас, притворяясь дураком! Единственный человек в мире, нашедший этот изумруд, проделавший путь от Святой земли до Канады? Человек, который водит дружбу с учеными и политиками? Человек, служивший этому подлому англичанину сэру Сиднею Нельсону? Нет, Гейдж знает гораздо больше, чем говорит. Вы только посмотрите на него! Висит и корчит из себя идиота…

– Но я и есть идиот, – пробормотал я. И снова погрузился головой в воду.

Дорого же это порой обходится – попытка вести достойную жизнь!

– Думаю, что сокровища спрятаны в Великой египетской пирамиде, – решил попробовать я, выдумывая разную ерунду, лишь бы заставить моих мучителей остановиться. – Ацтеки и египтяне были единым дружным племенем, даже архитектура у них схожа. Нет, разумеется, я и понятия не имею, как проникнуть в эту пирамиду, но если собрать достаточно пороха…

Тут они принялись стегать меня кнутом, даже крякая от усердия. Впрочем, самая жестокая порка никогда себя не оправдывала, но мы живем в век, когда она кажется наилучшим выходом из положения. Господи, какая боль! Но, по крайней мере, в воду меня больше не опускали – видно, полицейские поняли, что при следующей попытке я утону.

– Ну, что будем делать, Мартель? – спросил помощник инспектора. – Фуше нас больше не защитит, а Бонапарт может потерять терпение. Ведь я предупреждал: никакой мужчина не станет брать жену на охоту за сокровищами или же болтаться без дела в Париже в то время, как…

– Молчать! – Леон окинул меня злобным взглядом. – Он должен знать больше, чем говорит.

С чего это он взял? Люди никогда не спрашивали у меня совета, когда я был готов поделиться с ними своими соображениями, и пороли меня за то, что я не говорил того, чего не знаю.

– Да черт с ним, – пробормотал Мартель. – Давайте утопим Гейджа и бросим его тело в Сену.

– Но у его жены медальон Бонапарта.

– А у Гейджа железный воротник на шее. Да к тому времени, когда найдут тело, рыбы обглодают его до костей.

Малоприятная перспектива.

– Почему бы вам просто не оставить себе этот изумруд? – спросил я. – Обещаю, ничего никому не скажу, а если услышу о каких других сокровищах, непременно дам вам знать…

Тут в помещении грянул выстрел – оглушительно громкий, он эхом разнесся в замкнутом пространстве. Пуля перебила веревку, на которой я был подвешен, и звук при этом был такой, точно лопнула туго натянутая струна. Я, извиваясь всем телом в путах, полетел вниз, в воду, как тяжелый якорь, пребольно ударился о дно и поднял тучу брызг. Даже находясь под водой, я услышал еще несколько выстрелов. Ну а потом начал тонуть.

Надо было продать этот чертов камень в Неаполе…

Глава 8

Поначалу сам факт того, что я глубоко погрузился в воду и стал тонуть, удручал больше, нежели когда меня макали туда намеренно, а потом выдергивали на поверхность – на шею давил тяжелый воротник, он так и тянул меня ко дну. Я извивался в путах, как червяк, но высвободиться мне никак не удавалось.

Затем я призадумался, вспомнил о выстрелах и решил, что избрал не самую безопасную тактику. Вместо того чтобы брыкаться, лучше затихнуть и оставаться незамеченным, тем более что в железные борта ванны то и дело ударяли какие-то твердые предметы.

Вскоре я почувствовал, что больше просто не в силах задерживать дыхание. Даже под водой был слышен какой-то подозрительный шум, и я никак не мог понять, что же, черт возьми, происходит.

Может, вынырнуть?..

Я уже почти решил сделать это, как вдруг нос мой сам по себе высунулся из воды. Пули пробили стенки ванны, чудом не задев меня, и вода быстро уходила.

Тут чьи-то сильные руки подхватили меня, подняли и поставили на пол.

– Я ничего не знаю! – задыхаясь, пролепетал я. Что было достаточно близко к правде.

– Господи Боже, Гейдж! – сказал кто-то по-английски. – Вы умеете доставить людям хлопот, как говорил Сидней Смит.

Сидней Смит? Мой старый знакомец, спасший меня на Священной земле (или то была рука провидения?). Я вместе с ним сражался против Наполеона – до тех пор, пока волею судьбы не оказался на стороне французов. Похоже, что Сидней, несмотря на то что я стал перебежчиком, сохранил ко мне теплые чувства. Я всегда вызываю самую искреннюю симпатию.

– Вы англичанин? – растерянно спросил я державшего меня мужчину.

– Француз. Но англофил. Позвольте представиться, сэр. Шарль Фротте к вашим услугам и с наилучшими пожеланиями от сэра Сиднея. – И он начал разрезать на мне путы таким огромным и длинным ножом, что я весь сжался. Оставалось надеяться, что этот человек органично сочетает в себе столь замечательные качества, как решимость и точность движений. Рядом на полу валялись тела двух жандармов – остальные, видимо, разбежались. Компаньоны Фротте перезаряжали ружья. – Полагаю, Мартель побежал за подмогой, так что нам надобно поспешить.

Кровообращение начало восстанавливаться: об этом говорило болезненное покалывание в конечностях.

– Боюсь, что не смогу бежать достаточно быстро, – признался я.

– Ничего. У нас карета.

Шарль отличался силой и напористостью, характерной для жилистых мужчин невысокого роста – эти качества как нельзя лучше могли пригодиться в данной ситуации. Меня освободили от пут, а затем один из его людей взялся за замок на железном обруче, который стягивал мне шею. И вот он со стуком упал на пол, едва не задев босые пальцы моих ног. Сапоги мои куда-то исчезли. Увеличительное стекло, которое я носил на шнурке, соскользнуло с шеи и валялось на дне ванной. Я тут же наклонился и поднял его. А вдруг пригодится, вдруг удастся каким-то образом вернуть украденный камень… Когда не слишком уверен в доходности своих занятий, нельзя пренебрегать даже мелочами, особенно теми, которые впоследствии помогут сохранить состояние.

Люди Фротте вытаскивали меня из подвала практически на руках. На них были темные плащи с капюшонами, и выглядели они в точности так же, как похитившие меня злодеи. Есть некое единообразие в шпионском ремесле: у практикующих его людей между собой много общего, к какой бы нации и стране они ни принадлежали.

В проулке нас ждала черная карета – ее борта почти касались стен. В карету были впряжены две упитанные мускулистые черные лошади, которые стояли, пофыркивая, и били копытами в стальных подковах; били неустанно и непрерывно, точно в каком-то ночном кошмаре. Из ноздрей этих огромных животных валил пар, а державший поводья кучер, тоже в черном плаще с капюшоном, походил на смерть. Я огляделся. К сожалению, поблизости не было видно ни одного более симпатичного кабриолета.

– Мы должны спасти и мою жену, – выдавил я, вновь обретя способность мыслить логически.

– Это ваша жена, мсье Гейдж, спасла вас. Сейчас мы едем к ней. – И с этими словами Фротте втолкнул меня в карету, где на сиденьях лежали пистоли и мушкеты. Двое его товарищей прыгнули на запятки, кучер щелкнул кнутом, и карета тронулась.

– Но кто, черт возьми… – начал я.

– Они окружают нас, сэр! – крикнул возница.

– Прошу прощения, – вежливо сказал мне Шарль, после чего схватил пистоль, выставил ствол из окна и выстрелил.

Послышались крики, и началась ответная стрельба. Одна из пуль пробила дыру в стенке кареты рядом с моей головой, а затем мы переехали какое-то вопящее препятствие на грязной дороге – я слышал, как хрустнула кость. Лошади пустились в галоп, разбрызгивая грязную жижу. Один из моих спасителей застонал от боли, сорвался с запяток и с тяжелым стуком рухнул вниз. Колеса скользили, карета резко накренилась, но кучеру как-то удавалось удерживать равновесие.

Улицы Парижа в свое время предлагали замостить, но власти сочли эту идею не слишком привлекательной. Грунтовую дорогу мог подправить любой, у кого есть лопата, к тому же она усердно поглощала лошадиный навоз и прочий мусор. А вот на вымощенной камнями мостовой лошади, особенно на парадах, то и дело оскальзывались и падали – прямо так и сыпались одна за другой, как драгоценные камушки из витрины Нито. Грязь не такая скользкая, как плитка или булыжник, лошадиным копытам есть за что уцепиться. Мощение дорог звучит, конечно, красиво, но с чисто стратегической точки зрения столь же бесполезно, как строительство субмарин и паровых лодок. Денди жалуются на грязь, но для чего тогда, скажите, сапоги и дощатые настилы?

Лично я придерживаюсь того же мнения и к другим стараюсь не прислушиваться.

Еще один снаряд пробил дыру в карете – круглую, как губы шлюхи, – чем уже окончательно вывел меня из задумчивости. Второй из людей Фротте, вися теперь на подножке, выстрелил в ответ. Преследователи не отставали.

– Гейдж, меня уверяли, будто бы вы отменный стрелок? – глянул на меня Шарль.

– Ну, разве что из американского длинного ружья… Увы, я потерял его в битве с драконом в Триполи.

Фротте приподнял брови, но расспрашивать не стал и сунул мне в руки мушкет.

– Сможете придержать их, пока я перезаряжаю пистоль?

Лично я не считал себя столь уж опытным и замечательным стрелком, но мушкет принял, а затем высунулся из окна и глянул назад – оценить ситуацию. Нас преследовала карета, и в ней – как минимум трое: кучер и двое полицейских, которые в этот момент как раз перезаряжали свои ружья. И я понял, что первый же мой выстрел должен стать решающим, потому как шанса выстрелить второй раз у меня может и не быть. Однако мушкеты известны своей ненадежностью, а кроме того, наша карета то и дело подпрыгивала на ухабах.

Я мог прицелиться в кучера преследующего нас экипажа.

Или в его лошадей.

– Сворачивай за угол! – крикнул я нашему вознице.

В следующий миг я почувствовал, как наш кучер резко и опасно сбросил скорость перед тем, как свернуть в очередной проулок. Преследователи радостно взвыли, видя, что нагоняют нас. Карета боком задела угол дома, завизжали ступицы, полетели искры, а потом послышались крик и щелканье кнута – и мы снова стали набирать скорость. Я высунулся еще больше. Наши враги совершали тот же поворот, и их кучер громко чертыхался. И вот в тот момент, когда их лошади уже показались из-за угла, а карета – еще нет, я и произвел выстрел. Мишенью моей был огромный жеребец в центре упряжки. Лошадь рухнула, как подкошенная, увлекая за собой вторую, а вражеская карета врезалась в тот самый угол дома, который наша только царапнула. Каркас разлетелся на куски, седоки попадали в разные стороны. Узкий проулок перегородила свалка из лошадей, упряжи, колес, фрагментов разбитой кареты и выпавших из нее людей.

Фротте похлопал меня по плечу.

– Отменный выстрел, Гейдж!

– Отменный потому, что самый простой, – скромно ответил я и оглянулся. Разрушение вражеской кареты стало местью за перенесенные мной пытки, к тому же нас теперь перестали преследовать. И я, донельзя довольный собой, плюхнулся обратно на сиденье и стал смотреть, как Шарль заканчивает перезаряжать пистоль, забивая в него заряд. А карета наша продолжала нестись вперед, трясясь и подпрыгивая на колдобинах.

– Кто эти негодяи? – спросил мой новый знакомый.

– Ренегаты, якобинцы, грабители и пираты. – Вроде бы я перечислил всех ненавистных мне людей. – Ладно. Что с моей женой, сыном и изумрудом?

– Мы встретимся с ней в доме за городом, ну и там уже решим, как вернуть не только камень, но и куда более ценное сокровище. Вы даже не представляете, насколько ценное!

– Опять сокровища? – Неужели этот мой спаситель тоже безумец? – Но я удалился от дел.

– Пока что нет. Теперь вы работаете на Англию.

– Что?!

– Мы – ваши новые друзья, Гейдж. И вашим настоящим союзником должна стать Британия. Думаю, Бонапарт уже знает об этом.

– Ну, а цена и истинная цель этого союза?

– Освобождение короля Санто-Доминго из наполеоновской темницы. И разгадка тайны, которая не дает покоя человечеству вот уже почти триста лет.

Глава 9

Любой человек польщен, когда ему предлагают работу, но зачастую не может при этом удержаться от мысли, что сам наниматель, по всей вероятности, предпочел бы не заниматься тем, о чем просит. Так и я – какое-то время казалось, что мне повезло, но ровно до тех пор, пока Фротте не дал понять, что спас меня ради того, что выглядело чистой воды самоубийством. Уходя от преследования полиции, мы добрались до фермы неподалеку от Парижа и спрятали карету в просторном амбаре, а сами прошли в каменный дом с дощатыми полами, потолочными балками ручной отделки и огромным камином, где пылал огонь – в таком можно было зажарить целиком барашка. Там меня ждала Астиза, нетерпеливая, рассерженная и взволнованная, а вот нашего сына нигде не было видно.

– Где Гарри? – спросил я ее первым делом.

Проблема любви заключается в том, что человек склонен преувеличивать и все остальные эмоции – от вожделения до отвращения. В глазах моей супруги светилась такая мука, такие гнев и боль от потери, что я тотчас осекся. Радость моментально превратилась в ужас. Такого удара я не ожидал и почувствовал себя страшно виноватым, хотя полностью моей вины в том не было. Представьте себе картину рая, представьте, что, сделав всего один шаг, вы по волшебству можете перенестись туда, где все прекрасно, где царят счастье и умиротворение. Такое волшебство то и дело происходит с влюбленными в красивых местах. А теперь представьте картину ада. Астиза оказалась там, видела весь этот ужас, и тут я попался ей на глаза.

Это было несправедливо, однако же, почему я, отец, должен был спрашивать у нее, где мой собственный сын? Я устыдился из-за этой своей оплошности и одновременно ощутил страшную пустоту, которая охватывает человека, потерявшего своего ребенка. Но я старался не показывать этого, по крайней мере до тех пор, пока не узнаю всю правду.

– Он все еще в гостинице? – задал я новый вопрос.

Глаза Астизы так и полыхнули гневом.

– Эти уроды жандармы его похитили! – воскликнула она. – Я прибежала в гостиницу и увидела, что нянька связана и с кляпом во рту, а нашего Гарри нигде нет. Девушка сказала, что какие-то мужчины ворвались в комнату и схватили его вскоре после того, как мы ушли к Нито.

О бог ты мой! Однажды я уже терял сына, когда он попал к пиратам-варварам, и вот теперь снова… Почему мой мальчик то и дело теряется, как какая-нибудь закладка от книги? Пытка, во время которой меня окунали с головой в ледяную воду, казалась теперь сущим пустяком в сравнении с потерей ребенка, ставшего заложником в политических играх. Я на чем свет стоит молча клял Леона Мартеля. Он еще пожалеет, что не убил меня в подвале.

Астизе никак не удавалось изгнать обвинительные нотки из голоса. Моя жена ждала от меня быстрых действий, а я все медлил. Она хотела остаться с Гарри, а я настоял, чтобы она пошла со мной – хотел похвастаться перед ней, какой я умный и ловкий. Она хотела вернуться к своим изысканиям, я же хотел сыграть решающую роль в судьбе Луизианы.

Кажется, греки называют это спесью.

– Ну, а ты? – сдавленным голосом спросил я.

– Я убежала от одной банды шпионов и попала в лапы другой. Мерзавцы! – Женщина вся так и кипела от нетерпения. – Вместо того чтобы гоняться за французскими бандитами, они заперли меня здесь, а сами отправились на твои поиски. Скажи, Итан, а что если Гарри… мертв?

– Ни в коем случае, мадам! – поспешил успокоить ее Фротте. – Он – заложник.

– Да откуда вы знаете?

– Пока он жив, его можно использовать, манипулируя вами. Что же касается наших действий… Нельзя бросаться спасать его, не составив предварительно плана. Иначе можно совершить ошибку, которая будет стоить ему жизни. Вы же не хотите, чтобы ваш мальчик погиб в перестрелке?

Этот новый шпион подтвердил, что Астизу спасли какие-то драчуны-англичане, когда одна банда хулиганов схлестнулась с другой. Ну почему меня вечно преследуют какие-то негодяи – с настойчивостью чаек, гоняющихся за рыбным косяком?.. Дурнота подкатила к горлу. Я потерял сына из-за куска зеленой стекляшки…

Из-за камня, который мог бы прокормить нашу семью до конца жизни.

– Хуже просто не придумаешь, – пробормотал я. – Французы забрали нашего единственного ребенка?

– Чтобы контролировать вас, а не причинить ему вред, – поспешил заверить меня Шарль.

– А вы, выходит, спасли мою жену?

– Да, и с той же целью. Манипулировать вами.

По крайней мере, он был откровенен. Шпион всегда поймет другого шпиона, и Фротте был уверен, что мотив у его врагов тот же. Агенты зависят друг от друга и являются настоящими мастерами самого гнусного расчета и двойной игры – в противном случае все остались бы без работы.

– Каким образом? – поинтересовался я у него.

– Нам, британцам, необходимо, чтобы вы поспешили на помощь и освободили Туссен-Лувертюра, этого Черного Спартака из Санто-Доминго, из ледяной французской темницы. Мы считаем, что Лувертюр может знать правду о сказочных сокровищах Монтесумы и что, опираясь на его показания, мы сможем сами отыскать их. Ну, и тогда у нас будет с чем пойти на переговоры с Мартелем и добиться, чтобы тот освободил вашего сына и отдал изумруд – при условии, конечно, что действительно важные секреты не попадут в руки французам. А вы, сами того не желая, вновь стали необходимы, Итан Гейдж. Стали ключевым игроком в противостоянии Англии и Франции.

Мало чести.

– Но я изо всех сил стремился отойти от дел, – возразил я. – А теперь, что же, прикажете привязать к рукам и ногам ниточки? Итан Гейдж – марионетка! И теперь вы хотите, чтобы я вытащил из тюрьмы какого-то негра? Как?

– По плану, вы должны бежать оттуда на летающей машине. На сооружении, похожем на птицу, которое называется планер.

Забавно.

– Я уже летал однажды, на французском воздушном шаре, – вспомнил я. – Это куда как ужаснее совещания министров по налоговой реформе. И гораздо катастрофичнее, чем любовница, желающая обсудить будущее ваших отношений. Тогда Астиза упала в Нил, а я приземлился в море. Уверяю вас, Господь не случайно создал человека без крыльев. У него были на то веские причины. Он хотел, чтобы мы оставались на земле.

– У нас и жабр тоже нет, но вы же плаваете и ныряете в море, – возразил Фротте. – Да, да, нам все известно о ваших приключениях в Триполи с Робертом Фултоном и его подводной лодкой. Перестаньте, Гейдж, сейчас у нас на дворе начало девятнадцатого века. А вы у нас – человек науки, и кому, как не вам, радоваться такой перспективе!

– Считаю своей перспективой достойный уход на покой. Собирался обеспечить себе безбедную старость продажей камня, который было совсем не трудно украсть, но из-за которого теперь моя семейная жизнь разваливается на куски.

– Да, ваш камень перехватил Мартель, а это означает, что ваш выход в отставку откладывается до той поры, пока вы его не вернете. Он похитил вашего единственного сына, пытался похитить жену… Ваша единственная надежда – предложить ему что-то взамен, а это, в свою очередь, означает, что вы должны стать союзником Англии. Сэр Сидней Смит считает вас самым опытным и удачливым охотником за сокровищами в мире. Доставьте нам Лувертюра, и все наладится, вы сможете вернуться к прежней жизни.

Говорил Шарль искренне, однако эти его комплименты показались мне сильно преувеличенными, поскольку, несмотря на все усилия, на все эти «вгрызания» в туннели и могилы я до сих пор оставался без денег. Но я всегда был падок на лесть. А еще – привык к испытаниям, которые подкидывает судьба. И все равно я упрямо замотал головой.

– Надеюсь, вы понимаете, что я, как обычно, не имею ни малейшего представления о том, что происходит.

– На кону в этой игре предотвращение вторжения Бонапарта в Англию, а также разрушение его планов по завоеванию всего мира. Если это произойдет, значит, мы сражались напрасно и конец цивилизации неминуем. Боюсь, именно вы являетесь ключевой фигурой в этой игре.

У меня разболелась голова.

– Но я всего лишь американец. Я – нейтральная сторона и пытаюсь помочь в переговорах о покупке земель у первого консула.

– Только ты можешь спасти нашего Гарри, любовь моя! – вмешалась в наш спор моя супруга.

– Астиза, ты же знаешь, сердце у меня тоже разбито, – повернулся я к ней.

– Но я мать, Итан. – Тут крыть было нечем. – Именно из-за Гора мы снова воссоединились. Дороже него у меня никого нет. И мы должны сделать все, чтобы спасти его!

– Но я хотел обеспечить тебе спокойную и безбедную жизнь, чтобы ты могла заниматься своими изысканиями, – устало заметил я. – И всеми силами избегать подобных дилемм. Таков был план.

Моя любимая глубоко вздохнула, точно призывала на помощь все свои силы и храбрость.

– Видимо, у судьбы на нас другие планы, – сказала она. – Этот Мартель бросил нам слишком дерзкий и неожиданный вызов, а затем боги послали нам англичан, и вместе с ними появилась хоть и хрупкая, но надежда. Думаю, боги наказали нас за то, что мы расслабились и были беспечны, но теперь появился шанс исправиться. Единственный способ вернуть Гарри – это дать за него выкуп. Дать то, о чем мечтает каждый.

Дело в том, что моя Астиза верила в судьбу и оттого была наделена хладнокровием, присущим немногим людям. Приятно, конечно, не взваливать всю вину на себя, что, впрочем, ничуть не мешало ей молча укорять в произошедшем меня. Будь я обычным парнем, ничего этого не случилось бы. Но в том-то и фокус: она вышла за меня именно потому, что парень я необычный. Хотя теперь, наверное, жалела об этом.

Как же сложно разобраться во всех этих эмоциях!

Я обернулся к Фротте и со всей решимостью произнес:

– Итак, потерянные сокровища ацтеков…

– И эта информация ни за что не должна попасть в лапы к французам, – добавил он.

Как-то Бенджамин Франклин сказал: «Любой гражданин, попавший между двумя юристами, подобен рыбке, оказавшейся между двумя котами». То же самое, подумал я, можно отнести и ко мне, американцу, попавшему в эти жернова между двумя мощнейшими европейскими державами. Для меня это сводилось к трудному выбору между двумя любимыми существами. Британия изобрела свободу и завещала ее Америке, всегда стояла за порядок и предсказуемость. Франция провозгласила права человека и помогла нам выиграть нашу революцию; она славилась лучшей в мире кухней – и одновременно заключила сделку с самим дьяволом, призвав к власти Наполеона. Две эти страны ненавидели друг друга потому, что были очень схожи в плане идеализма. И Янки Дудль – то есть я – оказался где-то посередине.

Бен также говорил: «Первая ошибка в политике – это ввязаться в нее». Но сам он следовал этому совету не лучше меня. Явился с дипломатической миссией в Париж, бесстыдно флиртовал с дамами, одновременно распинаясь передо мной по поводу святости брака…

– Так где именно находится сокровище? – спросил я у Шарля.

– Это вы и должны выяснить. Оно было потеряно для истории вплоть до восстания рабов в Санто-Доминго, а затем вдруг всплывает ваш изумруд. Годами ходили слухи, будто бы черный генерал наслушался легенд о его местонахождении и надеялся найти его и поддержать тем самым финансово свою страну. Ну, а затем Леклерк заманил Лувертюра, этого Спартака негров, в ловушку. И теперь тот заперт в тюрьме в горах Джура, и они надеются, что Лувертюр не выдержит и выдаст местонахождение сокровищ в обмен на свободу. Но он не сдается. Сидит там, как устрица в своей раковине, и медленно умирает от холода. Никто не принимал всерьез эту историю с сокровищами ровно до тех пор, пока не возникли вы с этим своим камнем. И теперь обе стороны опасаются, что тайна так и умрет с Лувертюром.

– Стало быть, Мартель считает, что раз у меня есть изумруд, то я знаю, где спрятаны и все остальные сокровища?

– Да. А Сидней Смит в отличие от него просто думает, что вы можете узнать, где оно. Лувертюр может довериться вам, если вы расскажете ему об изумруде и о своем мальчике.

– Но почему тогда Мартель спрашивал меня и о летающих машинах?

– Одна из легенд гласит, что ацтеки или их потомки умели летать. И что якобы в число сокровищ входят образчики или чертежи этих сказочных летательных аппаратов.

– Полная ерунда! Почему же они тогда не победили конкистадоров?

– Возможно, секрет был утерян или же сохранились только фрагменты… В любом случае, не имеет значения, правдива эта история или нет. Важно то, что Мартель считает ее правдой. Если б он мог прийти к Наполеону с летающими машинами, этой частью фантастических сокровищ, то обрел бы не только богатство, но и власть.

Если б Леон Мартель был обычным здравомыслящим человеком, он бы успокоился и наслаждался той жизнью, что у него есть, а не той, какая могла бы быть. Но, увы, все амбициозные люди устроены совсем иначе, не так ли?

– Боюсь, тут я вам совершенно бесполезен, – вздохнул я. – И вообще, я слышу обо всем этом в первый раз.

– Вы американец, вы придерживаетесь нейтралитета, и вы даже своего рода герой. Именно такой, как вы, человек сможет убедить Туссен-Лувертюра, что надеяться можно только на Англию. Передайте ему, что, выдав нам тайну ацтекских сокровищ, он тем самым поспособствует освобождению Гаити от французского рабства. Победа Британии – это победа Лувертюра, а ее поражение приведет лишь к еще более сильному порабощению и без того угнетенного черного населения Санто-Доминго. У вас есть мотивация освободить его из темницы, доставить в безопасное место и узнать все, что ему известно.

– Что за мотивация?

– Ну, скажем, десять процентов от стоимости сокровищ. Это для начала.

– Десять процентов? А почему не всё?

– Чтобы провернуть все это, Гейдж, вам понадобится не только опыт британских экспертов, но и специальное снаряжение. Львиная доля отойдет к Короне, ну и на восстания черных рабов, плюс расходы. Уверяю, вы все равно станете очень и очень богаты.

Я нахмурился.

– Рисковать жизнью за какие-то десять процентов? Неделю назад у меня был в руках целый изумруд, и никаких забот.

– Так то было неделю назад.

– Неужели ты не понимаешь, Итан? – вмешалась Астиза. – Чтобы вернуть сына, нам надо спасти Лувертюра, затем заполучить сокровище и узнать секрет летающих аппаратов!

– Вот только прошу никаких «мы», – проворчал я. – Довольно того, что я затащил тебя в эту опасную ловушку. – То были не пустые слова и не проявление галантности: я смертельно боялся потерять и свою жену тоже.

– План англичан таков. Я должна попасть в камеру Лувертюра, предварительно убедив французов-охранников, что я шлюха и смогу выведать у него секреты, – самым невозмутимым тоном произнесла она. – Он – известный ходок и обожает женщин всех цветов кожи. Французы подумают, что я работаю на них, а британцы пусть думают, что на них. На самом же деле мы просто спасаем сына.

– Вы обладаете незаурядным умом истинной шпионки, мадам, – восхищенно заметил Фротте.

– Но если у меня не получится, – возразил я, – ты останешься запертой в этой темнице!

– Поэтому у тебя должно получиться, Итан. Мы должны сторговаться с Мартелем, чтобы получить нашего Гарри, – ответила Астиза.

– А потом прикончить Мартеля, – кивнул Шарль. – Там, где вам заблагорассудится.

Глава 10

И вот теперь, после кражи изумруда и похищения нашего сына, я карабкался по тюремной стене в ужасную – несмотря на апрель – погоду во французских Альпах. Когда женщина в окне Фор-де-Жу открыла рот, чтобы закричать, я приложил палец к губам и многозначительно приподнял брови. Трудно быть галантным, когда свисаешь на веревке с крючка над глубокой пропастью, да еще нагруженный оборудованием, да еще когда в лицо тебе летит мокрый снег, но я изо всех сил старался очаровать эту особу.

А потому не слишком удивился, заметив, что она раздумала поднимать тревогу. Я ободряюще улыбнулся ей, и она, подавшись поближе к окну, стала всматриваться во тьму, чтобы разглядеть меня во всей красе. Я махнул дамочке рукой, давая понять, чтобы она подождала немного, а затем продолжил ползти, как краб, все выше по зубчатой стене. И вот, наконец, я перевалился через нее и почувствовал, что у меня дрожит и ноет от напряжения каждая мышца. Посмотрел вниз. Ни аэронавта Джорджа Кейли, ни его хитроумного приспособления нигде не было видно, однако я все равно подергал за веревку, давая ему сигнал. Веревка дернулась в ответ, точно леска с крючком, на который попалась рыба.

Ладно, ближе к делу. Я огляделся в поисках стражи (они были внутри, как и предполагалось, бездельники), затем танцующим шагом направился по парапету к двери в башню. Красотка приоткрыла окно на небольшую щелочку и смотрела на меня с любопытством.

– Скажите, мсье, зачем это вы висели, как паук, за моим окном? – поинтересовалась она. Такая пухленькая, аппетитная, в рубенсовском стиле… Бог ты мой, как это некстати иногда быть женатым!

– Не паук, а бабочка, и крылья мои трепетали, когда я летел на огонь любви, – весело солгал я. Я всегда так поступал с незнакомыми женщинами.

После этого я легонько чмокнул ее в щеку, и она вздрогнула, а потом слегка покраснела от смущения. И да, я помнил о том, что моя жена теоретически находится где-то здесь, в замке, только ниже, и притворяется давно потерянной любовницей Лувертюра. Что тут скажешь? Наш брак по-своему уникален, и на кону судьба целой страны, уже не говоря о спасении храброго маленького Гарри.

– Но, мсье, – смущенная и заинтригованная начала красотка, – разве я вас знаю?

– Если вы знаете, что такое любовное томление, если, как и я, поклоняетесь красоте, если вы мечтательны по натуре своей, то тогда вы способны зреть в самый корень моего сердца. Пожалуйста, прошу, потерпите еще несколько минут. Я все расскажу, скоро, очень скоро! – И я бережно отодвинул женщину в сторону и закрыл дверь. Повезло, что я нарвался на романтическую дурочку, которая живет, словно во сне, и легко спутает меня с любым другим обожателем, попавшимся на глаза.

Затем я подбежал к углу башни и ухватился за веревку. И ко мне стала подниматься летательная машина Кейли – цилиндр из тонких палочек и прутиков, завернутых в полотно, сооружение столь же легкое и хрупкое, как листик с прожилками. Я подхватил его и положил на парапет, а затем бросил веревку вниз, чтобы изобретатель тоже мог подняться по ней. Согласно плану он должен был собрать машину, пока я занимаюсь поисками и спасением негра. Если к тому времени мы оба уцелеем, придется доверить свои жизни этому сооружению из тонкой решетчатой основы и промасленного куска хлопковой ткани.

Что ж, все быстрее, чем ждать, пока на шею тебе обрушится нож гильотины.

На протяжении нескольких дней Джордж Кейли старался убедить меня, что он знает, что делает.

– Крылья Дедала и Икара не были мифом, мистер Гейдж, – говорил он, пока мы с ним готовились к выполнению задания. – Человек не только будет летать, он уже летал.

Я скептически глянул вверх.

– Что-то я никогда такого не видел.

– Примерно году в восемьсот семьдесят пятом бербер Ибн Фирнас[9], используя искусственные крылья, прыгнул с горы близ Кордовы. Монах Эйлмер[10] прыгнул на крыльях с башни аббатства Малсбери незадолго до начала нормандского завоевания. Леонардо да Винчи сделал множество чертежей летательных аппаратов, а буквально десять лет тому назад испанец по имени Диего Агилера[11] слетел с самой высокой части замка Корунья-дель-Конде.

– И что же со всеми с ними случилось?

– О, они упали на землю. Но никто не погиб. Первые два отделались переломами костей, а Агилера так и вовсе просто синяками.

– Что ж, прогресс налицо.

– Я изучал строение птичьих крыльев, а также проанализировал ошибки своих предшественников, и пришел к выводу, что их машинам не хватало хвоста. Уверен, мы сможем спрыгнуть с башни Фор-де-Жу и пролететь по воздуху несколько миль, что исключает любое преследование. Только лишь мужество – вот что нам необходимо.

– Ну, знаете ли, грань между героизмом и идиотизмом зачастую очень размыта. В этих вопросах я был настоящим экспертом.

– Мои пробные модели показали, что изогнутые крылья обеспечивают более высокий подъем, как у птиц; надо лишь правильно распределить вес. Но главная проблема – это остановка и приземление. Мне надо соорудить некое подобие ног и когтей раптора.

– Так вы что же, предлагаете контролируемое падение со склона горы на большой скорости? А затем? Мы рухнем и разобьемся, так, что ли? Это я чтобы знать, к чему быть готовым.

– Нет. Я предлагаю сесть на воду. Приземление в озере.

– Приземление там, где нет земли? В конце зимы? В ледяную замерзшую воду?

– Да, возможно, в замерзшую воду. Французы будут потрясены, они никак этого не ожидают, верно? Изобретательность против романтических порывов души – вот в чем, Итан, секрет англичан. Но это только первый шаг. Настанет день, и самый обычный человек будет летать, куда душе угодно, в роскоши и комфорте, будет сидеть себе в больших мягких креслах в плывущей по небу кабине, и обслуживать его будут красивейшие девушки – будут подавать ему блюда, достойные воскресного обеда.

По всей очевидности, этого человека следовало бы поместить в дом для умалишенных, и я не смеялся над ним открыто лишь потому, что у нас имелся план, как пробраться в темницу к Лувертюру, а вот как выбраться оттуда, мы тогда не знали. А если б даже и знали, за нами бы наверняка устремился в погоню целый гарнизон свирепых стражников. Французы не пожалели усилий и средств, чтобы засадить Черного Спартака за решетку, и Кейли был единственным человеком, способным изобрести и обеспечить путь к отступлению.

Когда любой другой вариант грозит казнью или заключением, безумие выглядит в сравнении с ним привлекательным. Ну, я и согласился.

Джордж называл свою искусственную птичку планером.

– К сожалению, аппарат может лишь спускаться, а не подниматься, – заметил он.

– Я и сам могу спуститься, – проворчал я в ответ.

– Но ведь не с легкостью же перышка, верно?

– Честно говоря, как-то не слишком хочется падать.

– Не падать, а плавно, как по перилам, скользить вниз.

Наша стратегия опиралась на три элемента. Планер готовился для отступления; я должен был открыть камеру заключенного, а Астиза – провести предварительную подготовку, пустив в ход все свои чары. У Лувертюра была репутация заядлого распутника, и я, честно говоря, даже немного ему завидовал. У него были черные, белые и смуглокожие жены и любовницы, и Астизе пришлось обратиться к французу, коменданту, и представиться одной из таких наложниц. Она намекнула этому французу, что попробует выведать у заключенного тайну сокровищ с теплотой, особенно ценной в столь суровых условиях. Моя жена обещала ради этого соблазнить Лувертюра и в обмен требовала лишь небольшую долю от найденных сокровищ. Она объяснила, что покинула раздираемую войнами колонию в тропиках и теперь пытается как-то устроиться в холодной и неприветливой Франции.

Я был далеко не в восторге от ее спокойствия и уверенности, что эту задачу удастся осуществить. Чем порочней мужчина, тем невиннее, как он надеется, его жена. Но мне, как никому другому, было известно, насколько неотразимой и упорной может быть Астиза в достижении любой цели. Я, фигурально выражаясь, посылал ее в клетку со львом и теперь надеялся, что она сможет убедить Лувертюра принять участие в этой безумной авантюре – побеге из тюрьмы, – причем без долгих раздумий и возражений с его стороны. Хуже того, я был практически уверен, что все у нее получится. Ведь Астиза могла быть одновременно соблазнительной и безжалостной, убедительной и отрешенной, привлекательной и твердой, как сталь, – и все это давалось ей без малейшего труда. Наполеон настойчиво твердил, что по природе своей женщины стоят куда как ниже мужчин, однако всякий раз, встречаясь с представительницами прекрасного пола, я сомневался в правильности этого его высказывания.

Для соблазнения Лувертюра у нас были две причины. Первая заключалась в том, что Астиза, притворившись его любовницей, может потребовать закрыть глазок в его камеру – ведь любовникам надо создать интимную обстановку, – и это даст мне время вытащить Лувертюра через крышу. А вторая сводилась к тому, что генерала надо было подготовить к спасению, подготовить к тому, что его будут вытаскивать через дыру, а затем катапультировать, и что времени для споров с ним у нас не будет. Мы должны пролететь над крепостными сооружениями и с помощью Кейли и его аппарата приземлиться где-то на заснеженной лужайке, где нас ждала встреча с Фротте и его шпионской командой. Затем мы должны были перебраться через границу со Швейцарией и уже оттуда по Рейну добраться к Северному морю и Британии.

Ну, во всяком случае, таков был наш план.

– А на сколько человек рассчитан этот летающий аппарат? – спросил я Кейли.

– По моим расчетам, на троих, – ответил изобретатель.

– А я насчитал, что нас будет четверо. – Азартные игры учат человека арифметике.

– Ко времени приземления, – заметил Фротте, – один из вас наверняка будет мертв. К тому же у нас нет времени на изобретение новой летательной машины.

Определенный резон в его рассуждениях был. Хотя, конечно, не слишком грела мысль о том, что один из нас наверняка погибнет.

Первым препятствием, которое я должен был преодолеть, оказалось окно-фонарь на крыше камеры заключенного. Через него днем проникал свет, но стекла в нем не было – его заменяли толстые стальные прутья.

– Да мне придется их пилить до самой Пасхи! – заметил я. Праздник этот начинался через четыре дня после запланированного нами вторжения в тюрьму.

– У английской науки, Итан, на все найдется ответ, – поспешил утешить меня Фротте. Я не понимал, почему этот шпион, уроженец Франции, так преклоняется перед всем английским, хотя и подозревал, что это наверняка как-то связано с вознаграждениями, которые он получал от сэра Сиднея Смита. Или же, возможно, я судил по себе. Ведь и я тоже ученый и мастер на все руки – разбираюсь в электричестве, антиквариате, снайперской стрельбе и подводных лодках…

Но прежде мне нужно было успокоить девушку в окне. Кто же мог предположить, что я столкнусь с такой красоткой, белокурой женщиной, томящейся в темнице, прямо как Рапунцель[12], которая с нетерпением ожидала свидания со мной, женатым мужчиной. Я был слишком хорошо воспитан, чтобы обмануть ее ожидания, но даже если б и хотел изменить жене, времени на это у меня все равно не было. Что же делать? Пока Кейли поднимался, я снова постучал в дверь к девице.

Астиза – я был в том абсолютно уверен – нетерпеливо поджидала меня в камере Лувертюра, что находилась ниже.

Красавица тотчас откликнулась и распахнула не только дверь, но и полу своего плаща, чтобы показать – под ним ровным счетом ничего нет. За то время, что я отсутствовал, она успела развести огонь в небольшом камине и подрумянить щеки. И теперь эта женщина тихо ахнула и ухватила меня за рукав.

– Входите, пока не окоченели от холода!

Ну уж нет, милая.

– Рад, что вы ожидали меня с таким нетерпением, – сказал я ей.

– Дело в том, что папа все время следит за мной, – сообщила она. – Вы поступили очень умно, перебравшись через крепостную стену.

Неужели это дочь коменданта? И отсутствие удивления на ее мордашке говорило о том, что подобные визиты имели место регулярно? Что ж, глядя на нее, можно было понять почему. Ей нравились внимание мужчин и дорогой мех норки.

– Меня очень беспокоит ваш папа, – прошептал я. – Только что видел вон там, на парапете, чью-то тень. Наверное, это солдат, который идет будить вашего отца.

Глаза красавицы расширились от страха.

– Самое безопасное для вас – притвориться спящей, – добавил я. – А я тем временем выжду и понаблюдаю. Лежите тихонько, как мышка, и не вздумайте пошевелиться, какой бы шум ни услышали. А когда мы убедимся, что все тихо и тревогу бить не надо, я к вам вернусь. Чуть позже. Дайте мне час, самое большее. Ты ведь будешь меня ждать, славная моя?

Она радостно закивала, не подозревая о надувательстве и предвкушая любовное свидание. Слава богу, что это не моя дочь, слава богу, что у меня вообще нет дочерей, поскольку растить и воспитывать девушек – настоящая морока. Да к своей дочери я бы такого типа, как я, и на пятьсот ярдов не подпустил бы!

– Жди меня в постельке, – велел я комендантской дочке. – И помни – ни звука!

– Как вы галантны! – Плащ соскользнул у нее с одного плеча, когда она притворяла за мной дверь. Я успел лишь заметить пышную белую грудь, а затем поздравил себя с тем, что устоял перед соблазном и не подверг риску нашу миссию. Ну, а уж как супруг, я был просто образцом верности.

Да. Итак, вперед, к Астизе и Лувертюру, которые ждали меня в камере.

Глава 11

Мы живем в век науки, модернизации, перемен и самых невероятных изобретений. Нелегко шагать в ногу со всеми этими новшествами. Я пытался пробраться в крепость, поскольку французские и британские безумцы решили, что человек может летать, как птица, переворачивая тем самым все представления о военной стратегии и простом опыте. Самые опасные миссии часто вдохновляются самыми немыслимыми, ничуть не разумными идеями, а революционная лихорадка породила такое понятие, как равенство, возбудившее, в свою очередь, умы всех изобретателей Европы и Америки. Британия лидирует в мире по части открытий и экспериментов, и мне говорили, будто бы именно английским ученым удалось получить некое волшебное вещество, с помощью которого не составит труда уничтожить прутья решетки над камерой Лувертюра.

– Углекислый газ сжимается при давлении восемьсот семьдесят фунтов на один квадратный дюйм, – пояснил Фротте, когда мы разрабатывали план вторжения в темницу.

– Угле… чего?

– Углекислый газ – это составляющая часть воздуха, – сказал Кейли, этот тридцатилетний сумасброд, мечтающий о полетах. С виду он был типичным изобретателем: высокий лоб, длинный нос, презрительно поджатые губы и глаза-буравчики. Его, похоже, смущало мое присутствие, и я испытывал по отношению к нему примерно те же чувства. – Еще до нашего появления на свет химик Пристли опубликовал работу, где пояснялось, что если капать серную кислоту на мел, можно получить этот газ в чистом виде.

– Думаю, я пропустил эту публикацию, – усмехнулся я.

– Если добиться достаточно высокой конденсации углекислого газа, он сжижается, – стал рассказывать Джордж. – А стоит дать доступ воздуху, жидкость снова превращается в газ. Испарение превращает углекислый газ в снег с температурой сто градусов ниже нуля.

– На мой взгляд, совершенно бесполезная информация, – заметил я. Действительно, кому интересно, из чего состоит воздух?

– Мы дадим вам канистру с газом, и вы выпустите его на прутья, – пояснил Фротте. – Железо от холода становится хрупким, и при резком ударе стамеской или молотком прутья разлетятся на мелкие кусочки, как сосульки. И через несколько секунд вы окажетесь в камере Лувертюра.

– Теперь поняли, для чего нужна наука? – спросил Кейли.

– Ну, я и сам в некотором роде эксперт по электричеству. Использовал его, чтобы поджаривать своих врагов, находить древние тайники и делать так, чтобы соски у дам затвердевали… ну, в приватной обстановке, разумеется, – сообщил я своим собеседникам.

Они проигнорировали все это.

– Единственный недостаток в том, что эту бомбу с углекислым газом под высоким давлением надо нести крайне осторожно, чтобы она не взорвалась раньше времени. В противном случае она разорвет ваш торс, и вы застудите кишки, – предупредил Шарль. – Результат может оказаться весьма плачевным и болезненным.

– Не говоря уже о том, что летальным, – проворчал я.

– А это означает, что надо соблюдать крайнюю осторожность, – добавил Кейли, хотя и без того все было ясно.

– Почему бы одному из вас не понести ее? – предложил я им.

– Да потому, что это вы должны заняться спасением жены, а Джордж займется летательным аппаратом, – сказал Фротте. – А мне там вообще не место, я организую лошадей. Благодаря вашему изумруду судьба свела нас с героем Акры и Триполи, и вам предстоит выполнить самую ответственную и опасную часть задания. – Он надеялся подкупить меня лестью.

– Это был мой изумруд, – напомнил я ему. – А сейчас он у чертового французского полицейского.

– Как только вы выведаете у Лувертюра все тайны, можно и поторговаться!

Слова эти не выходили у меня из головы, пока я пробирался по крыше замка. Прямо за зубчатыми стенами шел ровный парапет, там и сям высились башни. Центр замка являл собой череду бочкообразных каменных укреплений над камерами. Мне объяснили, в которой из них находится Лувертюр, и вскоре я увидел слабый свет, сочившийся из отверстия над его камерой. Поверх этой дыры были уложены железные прутья, и где-то под ними, как я надеялся, находились люди.

– Астиза! – шепотом окликнул я.

– Я здесь, Итан, – послышался в ответ ее голос.

– Слава богу! Он не домогался тебя, нет?

– Да он так стар и болен, что едва держится на ногах. Пожалуйста, поспеши!

– Трудно было уговорить их впустить тебя?

– Эти французы – несносные зануды, – с нетерпением произнесла моя жена. – Их изрядно позабавила идея соблазнить пленного, чтобы выведать у него секреты. Сейчас наверняка прислушиваются, как мы там, занимаемся любовью или нет.

Я достал канистру.

– Лувертюр готов?

– Не совсем. Он счел эту идею полным безумием.

– Что ж, значит, сам он в здравом уме.

– Охранники могут что-то заподозрить. Так что кончай болтать и приступай к делу.

– А ты постанывай, чтобы выиграть время, – посоветовал я. Женщины – настоящие мастера производить такого рода звуки.

Прутья образовывали крест, а это означало, что я должен был сломать их в четырех местах, чтобы вытащить из этой дыры жену и черного генерала. Руками в перчатках я начал отвинчивать крышку канистры – тоже изобретение англичан – и приготовился выпустить газ на прутья.

– Отойдите пока что в сторону, – предупредил я Астизу и Туссена.

И вот, наконец, рычаг выдавил пробку и некая жидкость – полагаю, это и был сжиженный углекислый газ – выплеснулась и тут же, как и было обещано, превратилась в снег. Я высыпал то, что Фротте называл «сухим льдом», в тех местах, где прутья торчали из каменной кладки. Взвихрился снег и легкий белый дымок. Затем я взял стамеску и молоток и нанес удар в том месте, где заморозил один из прутьев. Прут лопнул со звоном – просто удивительно, он стал хрупким, как стекло! Может, у нас действительно все получится…

Все это было умно придумано, но производило слишком много шума. Я огляделся. Пока что стражников не было видно.

Я проделал ту же операцию со следующим прутом, а потом еще одним.

Охранник, встревоженный шумом, постучал в дверь камеры.

– Мадемуазель?

– Прошу, не мешайте! – выкрикнула Астиза задыхающимся голосом.

– Ударю в четвертый раз, и решетка обрушится вниз, так что осторожней, – предупредил я ее, после чего заморозил последний прут и уже размахнулся, чтобы ударить, но крестообразное сооружение не выдержало и обрушилось под своим собственным весом без моей помощи.

Оно рухнуло вниз на каменный пол с глухим звоном колокола. Я поморщился.

– Что у вас там происходит? – не унимался охранник.

– Игры, – раздраженно откликнулась Астиза. – Смотрю, вы ничего не понимаете в любви!

Я нагнулся и заглянул в камеру Лувертюра. Довольно просторная, футов тридцать на двенадцать, с камином у одной стены, дверью напротив него и узкой койкой, покрытой грубыми одеялами. С койки на меня изумленно взирало угольно-черное лицо. Белки глаз пленника были ярко-белыми и словно светились в темноте. Туссен казался истощенным, больным и в целом довольно дружелюбным человеком с седеющими волосами, толстыми губами, ввалившимися щеками и худенькими, как плети, конечностями. Неужели это и есть знаменитый дамский угодник? А этот его взгляд, в котором светилась покорность судьбе… Он смотрел на мою голову, вырисовывающуюся на фоне неба, с таким видом, точно к нему явился ангел, хотя и не милосердный. Скорее ангел, который может принести долгожданную смерть и избавление от всех мук.

Тут в дверь забарабанили и другие охранники.

– Мадемуазель? Он вас обижает, да?

– Ну как я могу закончить беседу в таком шуме и стуке, идиоты?! – рявкнула моя жена. – Убирайтесь, оставьте нас в покое! Мы играем в разные игры.

Я опустил в камеру веревку.

– Астиза, придвинь кровать к двери. А вы, Туссен, обвяжитесь веревкой.

– Но Итан, он совсем слаб и болен, – покачала головой моя жена. – Ему не подняться.

– Тогда ты ему поможешь.

– Мужчина всегда пропускает вперед даму, – сказал генерал. Голос у него был низким, простуженным. И еще он ужасно кашлял. Проклятье! Да он, того и гляди, помрет! Поднялся Туссен с трудом, словно страдал артритом, потом ухватился за койку и начал толкать ее к деревянной двери в камеру, чтобы забаррикадировать. – Ваша жена – я не прикасался к ней, мсье, – выйдет отсюда первой.

Лувертюр оказался первым джентльменом, которого я встретил впервые за долгое время.

И спорить времени не было. Астиза ловко связала петлю (мы практиковались) и надела ее на себя – так, чтобы веревка обхватывала тело под мышками, – а я, упершись спиной в каменную кладку, начал тащить ее наверх. Она была легче любого мужчины и через несколько секунд оказалась на крыше, рядом со мной. Чмокнув меня в щеку, жена стала озираться по сторонам, вертя головой быстро, как воробышек. Глаза у нее сияли, а на губах играла улыбка. Ей страшно нравится все это, понял я.

Так что неудивительно, что мы женаты.

– Рад, что не слышал, как ты уговаривала их пропустить тебя в камеру, – сказал я ей.

– Просто надо уметь заставить мужчин вообразить больше, чем они могут получить.

Женщины часто практикуют такой подход и постоянно морочат нам голову. Теперь же кто-то из этих одураченных мужчин ломился в дверь и выкрикивал какие-то вопросы. Лувертюр, прихрамывая, встал под отверстием в потолке.

– Я уже умираю, – произнес он. – Вы спасаете труп.

– Вы не имеете права умереть. По крайней мере, до тех пор пока не купите себе свободу, выдав нам тайну. Крепитесь! Ради свободы!

Я снова опустил вниз веревку. Страшно медленно узник шагнул в петлю, а потом приподнял ее до уровня груди. Я дернул за веревку, чтобы узел затянулся покрепче. Глазок в камеру открыли, и теперь из-за двери доносились взбешенные крики и команды от начальника, а затем послышался скрежет ключа. Французы отпирали забаррикадированную дверь.

Астиза тоже ухватилась за веревку.

– Тяни!

Мы потянули. Туссен крутился, как волчок, поднимаясь к небесам. Видно было, что все это ему крайне не нравится. Неужели он предвидел, чем все это закончится? Раздался жуткий грохот – дверь вынесли, а придвинутая к ней койка разлетелась в щепки, и в полутьме засверкали вспышки от выстрелов. Тело гаитянского героя вдруг как-то странно задергалось. Мы с Астизой с ужасом переглянулись и, растерявшись, выпустили веревку из рук. Тело Лувертюра с глухим стуком упало на пол камеры. Неужели все мои надежды на спасение сына умерли вместе с ним? Дымная от пороха камера тотчас наводнилась солдатами – и некоторые из них поглядывали наверх, на дыру в крыше. Мы с супругой отпрянули, чтобы нас не заметили. Мушкеты надо было перезарядить.

– Где его любовница? – спросил один из охранников.

– Наверное, на крыше. Она сообщница. Поднять тревогу! – крикнул начальник охраны, и тут же зазвенел колокол. – Наверх, вы, кретины!

– Пора сматываться отсюда.

Я схватил жену за руку и бросился к краю стены, к тому месту, где поднимался. Кейли уже удалось влезть на парапет, и он разворачивал и собирал свой аппарат, укрывшись за зубчатым выступом. На мой взгляд, этот планер походил на деревянный каркас кровати, от которого отходили полотняные крылья, хлопающие на ветру. Ну прямо как скелет гуся! Конструкция выглядела не надежней стога сена.

При виде нас изобретатель облегченно выдохнул.

– Слава Богу! Теперь можно лететь. – Он огляделся. – А где же генерал?

– Застрелен при попытке к бегству, – я не мог скрыть отчаяния в голосе.

– Тогда, выходит, все это напрасно?

– Ну, не совсем, – пробормотала Астиза.

У меня не было времени выяснять, что она имела в виду, потому как в этот самый момент отворилась дверь в башню, и на пороге предстала моя несостоявшаяся возлюбленная. Ее пышные прелести просвечивали сквозь тонкое льняное полотно ночной рубашки. Она стояла и держала в руке зажженную свечу.

– Скажите, мсье, а почему звонит колокол? Это сигнал для начала нашего свидания, да?

– Нет! – крикнул я в ответ. – Я же сказал вам, ждите!

– Итан? – В голосе Астизы отчетливо послышались подозрительные нотки.

– Надо же было ей что-то сказать! – объяснил я. – Чтобы не разоралась.

– Что сказать? Ты, что же, решил обмануть жену?!

– Жену? – откликнулась девица, только сейчас сообразив, что рядом со мной стоит другая женщина.

– Это совсем не то, что ты думаешь! – воскликнул я, и слова эти предназначались обеим женщинам.

И тут эта молодая идиотка подняла крик, призывая на помощь своего папочку. Черт, до чего же трудно иметь дело с женщинами! Вечно от них одни неприятности.

Тут распахнулась дверь другой башни, и на крышу выбежали солдаты. К стволам их мушкетов были примкнуты грозно поблескивающие в темноте штыки.

– Пора! – завопил Кейли. Подхватив Астизу, он без долгих слов и извинений швырнул ее на скользкую раму и потянул меня за рукав. – Поднимайте то, другое, крыло!

Мы поднатужились и подняли сооружение на низкую зубчатую стену у самого края замка.

Охранники вскинули мушкеты.

– Они хотели похитить дочь полковника! – воскликнул один из них.

Придерживая планер одной рукой, я выхватил пистоль и выстрелил в надежде уложить хотя бы кого-то из преследователей. Один солдат упал. Я запустил в них разряженным оружием, они инстинктивно пригнулись, и в тот же момент сам я выхватил второй пистоль и выстрелил из него.

– Давай, давай! – подстегивал меня Джордж.

Затрещали выстрелы из мушкетов – пули так и свистели в воздухе. Они целились в нас.

Вернее, туда, где мы только что находились.

А сами мы уже летели в пропасть.

Глава 12

Мы нырнули в черную пустоту. Сперва было тошнотворное ощущение падения – желудок просто выворачивало наизнанку, а затем сильнейшим порывом ветра нас отбросило куда-то в сторону. Кейли прокричал нечто неразборчивое, я так и приник к раме, а Астиза находилась посередине, зажатая между нами. «Гусь» превратился в беременную «гусыню», изрядно отяжелевшую от нашего веса. Прогремело еще несколько выстрелов, просвистели пули из мушкетов, а затем мы начали скользить над вершинами горной гряды, поросшей сосновым лесом. Деревья торчали, как пики, готовые пронзить нас насквозь. В запахе ветра чувствовался привкус хвои.

– Получилось! – крикнул Джордж.

А я все ждал, когда это его изобретение оставит моего сына сиротой.

Ненавижу нынешние времена и всякие современные штучки.

Наша машина ничуть не походила на ангельские крылья Икара. «Позвоночником» ей служил шест длиной в двадцать футов с крестообразным хвостом в виде маленьких крылышек – ну точь-в-точь два воздушных змея, соединенные друг с другом под острыми углами. Этот аппендикс, как пояснил изобретатель, придавал конструкции устойчивость и к тому же позволял управлять ею. Два главных полотняных крыла служили своего рода парусами, улавливающими воздушные потоки. А поскольку последние то и дело меняли направление, мы оказывались то над ледяными водами озера, то над покрытыми снегом горными лугами. Затем небо снова сплошь затянуло тучами, и уже ничего не было видно, ни малейшего проблеска света. Мы промокли до костей, окоченели от ветра, и если даже нам предстояло как-то пережить сам полет, должны были неминуемо умереть от холода.

– Из всех самых дурацких и опасных авантюр, в которые мне доводилось ввязываться, эта худшая! – стуча зубами, яростно пробормотал я, надеясь, что гнев хоть немного поможет согреться.

– Вообще-то я и сам несколько удивлен, что у нас получилось, – признался Кейли. – Жаль, что это изобретение надо держать в секрете, поскольку оно задействовано для нужд шпионажа. К тому же я только теперь понял, как можно усовершенствовать этот летательный аппарат.

– Цель миссии не достигнута. Пленный застрелен, ваше изобретение ни к черту не годится, а мы все трое на грани полного окоченения и ни на дюйм не приблизились к сделке с Леоном Мартелем по освобождению моего сына, – пробубнил я, стараясь как можно отчетливее обрисовать ситуацию. – Скажи, Астиза, ну почему Лувертюр не мог карабкаться по веревке быстрей?

– Он уже умирал, – ответила моя жена. – Промерз в этой камере до мозга костей, похудел, обессилел… По глазам было видно – он не жилец. Предательство и тюремное заключение сломили его дух. Он не смотрел на меня, как на спасительницу, Итан. Он смотрел на меня как на предвестницу смерти.

– Выходит, наш современный Спартак погиб ни за что?

– Ну почему же ни за что… Ради науки, – возразил Джордж.

– Да, конечно. Как скоро мы окончательно окоченеем?

Изобретатель проигнорировал мое скептическое высказывание и направил аппарат вдоль снежного склона. Мы услышали топот копыт о мерзлую землю. Кейли махнул рукой.

– Это Фротте. Он прибыл на место с лошадьми и теплой одеждой.

Таким образом, у нас появился шанс выжить, если, конечно, шпион не забыл захватить еще и флягу с бренди. Сердце у меня в груди затрепыхалось, как маленькая птичка колибри, изо всех сил старалось разогнать кровь по жилам, а кроме того, я весь так и вскипал при мысли о том, что пришлось рисковать жизнью жены ради спасения человека, который уже был практически трупом.

– Все напрасно, – проворчал я.

– Совсем даже не напрасно, Итан, – дрожа всем телом, прошептала мне Астиза.

– Это ты о чем?

– У меня было время рассказать Лувертюру об изумруде и сокровище, и он, как мне кажется, понял. В глазах его блеснула надежда. И как раз перед тем, как ты меня поднял, он дал мне ключ.

Я представил, как лошади, вздымая копытами снежную пыль, помчат нас к границе со Швейцарией. Французы наверняка пустятся в погоню, подключат свою кавалерию…

– Какой ключ? – пробормотал я, стуча зубами от холода.

Астиза выглядела несчастной и замерзшей, но глаза ее сияли.

– Он сказал, что изумруды надо искать в алмазе.

Глава 13

Жара в июне на Карибских островах стоит невыносимая, к тому же близится сезон дождей и ураганов, и потому ощущение такое, точно ты окутан потной и тонкой, как муслин, пленкой от испарений. Когда британский фрегат «Геката» бросил якорь в Английской гавани на острове Антигуа, паруса безвольно обвисли, а в швах палубных досок вскипала и пузырилась смола, отчего они походили на черные пульсирующие вены. Мы с женой принялись изучать то, что офицеры называли «Кладбищем англичанина». Эти сахарные острова – настоящий ад, только разноцветный, говорили они. Болота, заросшие непроницаемой толщей колючей зеленой растительности, рядом переливчатые лазурные морские воды, свирепые черные рабы и ядовитые испарения. Солдат или моряк, попавший в эти края, чаще умирал от заразной болезни, нежели от французской или испанской пули. У европейцев, прибывших на сахарные острова, была одна-единственная цель – разбогатеть. Едва достигнув этой цели, они спешили вернуться домой, пока не заболели лихорадкой, пока их не укусила змея и пока их собственные служанки-негритянки не отравили их какой-нибудь едой или беглый раб не перерезал им горло.

– Дождь тут льет как из ведра, – предупредил нас капитан Натаниэль Батлер, окидывая такую тихую с виду гавань взглядом, преисполненным ненависти. – В воздухе кишат москиты, на земле – муравьи. Вода из подземных источников скверная, так что ее надобно очищать спиртом, а чтобы напиться вволю, нужно обеззараживать воду дренажными мембранами от рассвета до заката, поэтому все тут быстро спиваются. Каждая вещица из Англии стоит здесь втрое дороже, чем в Лондоне, а внезапно налетевший тропический шторм может разрушить плоды десятилетнего упорного труда. И тем не менее любой из этих островов производит больше продукции, чем вся Канада. Какой-нибудь предприимчивый человек может расчистить в джунглях плантацию и каждый год удваивать свои доходы. Сахар, Гейдж, – это белое золото. А люди готовы умереть ради золота.

– Я бы сказал, что здесь самое подходящее место для ураганов, – заметил я. Английскую гавань окружали пологие зеленые холмы, и извилистая бухта глубоко вдавалась в остров, точно кроличья нора. Сотни черных пушечных стволов торчали из укреплений, готовые отбить любую атаку. То было самое охраняемое кладбище, какое мне только доводилось видеть. – Возможно, если искупаться в море, жизнь покажется более сносной…

– Даже не думайте! – воскликнул корабельный хирург Томас Джейни. Во время плавания он в лечебных целях пустил кровь двум матросам, и бедняги померли, после чего их похоронили в море. Еще трое матросов заболели от его пилюль, и теперь все старались обходить Джейни стороной. – Знаю, некоторые эксцентричные особы, к примеру адмирал Нельсон, практикуют обливания морской водой из ведер, но всем врачам прекрасно известно: чем чаще моешься, тем выше шанс чем-нибудь заразиться. А то и того хуже.

– Бонапарт принимает ванну каждый день, – заметил я.

– Стало быть, долго не протянет. Я открою вам секрет сохранения здоровья в тропиках, мистер Гейдж. Сведите мытье и купание к минимуму. Носите сапоги или башмаки на толстой подошве, чтобы не покусали насекомые. Не открывайте окна по ночам, иначе в помещение ворвутся ядовитые испарения. Крепкие напитки идут на пользу здоровью, а если вдруг почувствуете себя плохо, бегите к врачу, пусть сделает хорошее кровопускание. Во всем придерживайтесь здравого смысла. Наша раса здоровее в Англии, чем здесь, и по возможности мы должны одеваться, есть, пить и лечить свои болезни, как англичане.

– Но темнокожие люди бегают тут полуголыми и, похоже, чувствуют себя очень даже недурно, – удивился я. Одежда моя липла к телу, и я так вспотел, что Астиза старалась не подходить ко мне. Все англичане на чужбине пахнут одинаково плохо.

– Грех и дикость, сэр. Грех и дикость.

Трудно, конечно, было спорить с экспертом, но я помнил, что однажды сказал мне Наполеон: «Врачи после своей смерти должны ответить за большее число загубленных жизней, чем мы, генералы». Медики склонны приписывать к своим заслугам лишь случаи излечения, а ответственность за смерть пациента взваливают на волю Всевышнего. Такого рода уловки впечатляют любого азартного игрока, даже меня.

– Ну, по крайней мере, здесь очень красиво, – пробормотала Астиза, оглядывая бухту.

– Красиво? Да, мадам, согласен, здесь много зелени и солнца, но не забывайте, что в кущах Эдема всегда прячется змея, – предупредил Томас. – То, что вы видите, – это красота распада. Ни один разумный белый человек не прибудет сюда по своей воле. Ну, разве для того только, чтобы разбогатеть. Лишь нужда может завести на этот остров, столь же омерзительный, как Ямайка или Мартиника.

– Оранжевые цветы, – вместо ответа сказала моя супруга, указывая на цветущие деревья на склоне. – Знак, что я скоро увижу своего сына.

* * *

Перенестись с замерзшего озера во Французских Альпах в сладостно-теплый и душный климат Антигуа – при одной только мысли об этом голова могла пойти кругом. Наш рискованный, но успешный полет на планере доказал, что Леон Мартель не зря интересовался летательными аппаратами, а аэронавту Кейли не терпелось поскорее вернуться в свою мастерскую в Англии, чтобы довести свое изобретение до совершенства. Как и планировалось, мы вместе с Фротте перебрались на лошадях в один из кантонов Швейцарской Республики – шпион заранее оплатил переход через границу английским золотом. Лично мне после перелета наше теперешнее передвижение казалось страшно медленным. Действительно, как было бы удобно, чтобы мечты изобретателя осуществились, чтобы человек без особого труда мог пересечь океан за считаные часы!

Затем мы направились к северу – к германским землям и Рейну. Этому бегству в немалой степени способствовал политический фактор под названием Reichsdeputationshauptschluss – иными словами, твердое намерение Наполеона реорганизовать сотни германских герцогств и королевств, что располагались вдоль границы с Францией. Число относительно независимых германских земель сократилось примерно с трехсот до тридцати, и в качестве компенсации за бесправие мелкие князьки и принцы получили прибавку к своим состояниям за счет земель, отнятых у Церкви. Процесс этот инициировал и контролировал министр иностранных дел Франции Талейран – это он давил на колеблющегося императора Франца II Австрийского, напоминая, что тот должен заплатить подать за последние военные победы Франции. Предполагалось, что процесс этот укрепит влияние Франции в Европе и страна станет подобием Священной Римской империи с ее тысячелетней историей.

Римский Папа ворчал, а Наполеон продолжал отливать новые пушки.

Победители в этой перестановке теоретически переходили во французскую сферу влияния, и границы укреплялись новыми союзниками. Но лично я сомневался в том, что Франция или Европа могут выиграть от политического объединения с промышленно развитой Германией. Мелкие князьки устанавливали грабительские тарифы за проход по Рейну судов, да и вообще сателлитами Франции становились озабоченные собственной выгодой генералы, бормочущие о немецкой государственности. Те князьки, которым удалось подняться, делались амбициозными и должны были рано или поздно возненавидеть хозяина – хотя бы за то, что тот помог им подняться, но недостаточно высоко. И я опасался, что когда-нибудь эти мелкие государства пойдут на Наполеона войной.

Но все это было делом будущего, а в настоящем мы, беглецы, доплыли по реке до Базеля, причем без всяких помех, поскольку на таможенных и пограничных постах стоял настоящий хаос из-за политических перемен. Мы плыли по широкой быстрой реке под парусом, успешно обходили мели и любовались старинными замками на скалистых уступах. Некоторые из них лежали в руинах, но зрелище все равно было весьма живописное. Достигнув Батавской республики[13], мы пересели на корабль под голландским флагом, переправились через Английский канал и в начале мая уже были в Лондоне – ровно за две недели до того, как истек срок мирного Амьенского договора и между Британией и Францией возобновилась война.

Лондон – огромный город с населением не меньше миллиона человек; он гораздо больше, грязней и хаотичней Парижа. Здесь особенно отчетливо чувствовалась вся мощь английского флота. На Темзе высился целый лес из мачт, сравнимый разве что с Шервудским. Мелкие суденышки сновали между большими, точно жуки-водомерки, с причалов доносился непрестанный грохот перекатываемых бочек, и отряды вербовщиков буквально набрасывались на моряков флота Ее Величества и уводили их неведомо куда, словно рабов. Движение на улицах оказалось настолько плотным, что добраться куда-либо было практически невозможно, здания банков выглядели величественнее храмов; контраст между богатством и нищетой проступал гораздо отчетливей, чем в революционной Франции, и носил чуть ли не гротескный характер. Извилистые проулки так и кишели нищими, ворами, шлюхами и пьяницами. Видно, у меня сработал инстинкт – мне вдруг страшно захотелось посетить игорный дом или бордель, но затем я спохватился, вспомнив, что женат и вообще давно уже встал на путь исправления.

И еще Лондон – очень величественный город. Теперь, когда ветер расчистил небо и сдул накопившуюся везде за зиму угольную и древесную гарь, его шпили и купола сияли в лучах весеннего солнца. Если ободья каретных колес всегда покрыты грязью и навозом, то уличные фонари светят ярко благодаря стараниям целого легиона фонарщиков, которые постоянно полируют их до блеска. В канавах всегда полно мусора, зато окна домов сверкают, точно алмазы, промытые и протертые трудолюбивыми ирландскими девушками. Если на пристанях воняет затхлой водой, рыбой и помоями, то в театрах и отелях пахнет духами, цветами и дорогим табаком. Кругом возвышаются бесчисленные дома и звучит смесь самых разных языков. В город непрестанно поступают денежные потоки с рынков империи; колонии здесь считают, точно фишки в игре. Да эти британцы могут позволить себе воевать до бесконечности!

Наполеону, подумал я, следовало бы сохранять мир с Англией.

Мы встретились с сэром Сиднеем Смитом в Сомерсет-хаус, грандиозном новом здании министерства, построенном на берегу Темзы. Тут был и символический смысл – подчеркивалась связь между землей и водой, а само здание располагалось так близко к реке, что во время прилива через его арки могли проплывать лодки – прямо под нависающей сверху каменной громадой. Туда можно было прийти или приплыть. Сами мы направились пешком из меблированных комнат, где поселились сразу после высадки на берег с голландского судна.

Здание символизировало рост британской бюрократии под давлением войн и защиты имперских интересов; оно было величественным, но еще наполовину недостроенным. Недавние сражения урезали средства от налогов, которые должны были поступить для завершения строительства этого архитектурного «слона». Тем не менее Смит принял нас в просторном, недавно обставленном кабинете. Из окон открывался вид на Темзу, в помещении пахло краской и лаком; обогревалось оно камином, где тлели угли, а освещалось ярким весенним солнцем, прорвавшимся в прореху между тучами. В углу стоял глобус примерно с метр в диаметре – на нем не составляло труда найти регионы, на которые распространялось британское господство. Интерьер украшали скрещенные двуручные мечи, чайные сервизы из Китая, шкурки выдр с северного побережья, а также деревянные боевые дубинки индейцев с берегов Тихого океана. Мы вошли, изнуренные трудным путешествием и в то же время готовые немедленно пуститься на поиски нашего сына.

– О, Итан Гейдж! Ну, наконец-то мы снова союзники! – Улыбался этот недавно назначенный лорд в точности, как каирский торговец коврами. – А это прекрасная Астиза, ваша супруга? Кто сказал, что счастливых концов у историй не бывает? Вы просто ослепительны, моя дорогая.

Что ж, он был куда дружелюбнее Наполеона. Мы со Смитом сражались на одной стороне при осаде Акры, и он помнил, какую храбрость проявила тогда моя жена.

– Меня страшно беспокоит судьба нашего сына, – холодно ответила Астиза. – У моего мужа просто дар притягивать к себе самых скверных людей. – По ее тону было ясно: она не исключает Сиднея из этой категории. Честно говоря, наша с ней жизнь после знакомства с ним в Палестине пошла наперекосяк. Мы нуждались в помощи британца, но она опасалась, как бы сэр Смит не испортил дело еще больше.

– И если счастливые концы действительно существуют, – ворчливо добавил я, – то я предпочел бы выйти в отставку и осесть с семьей в Америке. Приключениями я сыт по горло; хочется, знаете ли, сэр Сидней, тишины и покоя, но боюсь, этого никогда не случится.

– Но ведь виной всему Наполеон и Леон Мартель, разве не так? – Смита не так-то просто было сбить с толка. – Вот я и пытаюсь спасти вас от них.

Он все еще был подтянут и красив и принадлежал к разряду типичных головорезов и искателей приключений, которые создали британскую империю. Книги о его подвигах заставили бы женщин падать в обморок, а мужчин – завидовать; и вот теперь он именуется лордом. Не могу сказать, что я завидовал его работе в парламенте: сидеть там и слушать все эти дебаты – такая тоска! Но я считал, что теперь, после того как мой изумруд исчез, многие из знакомых мне мужчин живут лучше меня. Будь я в более приподнятом настроении, то спросил бы у него дружеского совета, но теперь мне захотелось, чтобы эта дурацкая и наглая усмешка исчезла с его губ.

– В Фор-де-Жу мы потерпели фиаско, – сказал я.

– Я бы сказал, успех вашего побега был обеспечен прогрессом британской инженерной мысли, осуществлен благодаря гению и трудам Джорджа Кейли и Джозефа Пристли. Однако вы всегда были склонны преуменьшать свои заслуги, Итан. Не каждый отец осмелится прыгнуть с башни замка ради спасения своего сына. – Этот человек неумолимо пер вперед, как какая-то машина. – За всем этим стоит мерзавец и жулик Мартель, но теперь вы сделали правильный выбор. Мы на одной стороне. И вы были спасены не кем иным, как моим человеком, Шарлем Фротте. Эта новость достойна того, чтобы попасть в газеты, но мы должны соблюдать секретность.

– Спасен, чтобы сыграть какую-то роль в британских интригах и надувательстве? – прищурился я.

– Надувательстве! – Смит расхохотался. – Но, Итан, я член парламента! Нам, государственным деятелям, не пристало даже знать это слово! Нет-нет, никакого надувательства. Союз против худшей из тираний и унижения, против Бонапарта. Этот человек не выполнил ни единого пункта из Амьенского договора.

– И Англия тоже. – Благодаря своей нейтральной роли посредника я наслушался аналогичных жалоб с обеих сторон. Быть государственным деятелем столь же утомительно, как призывать к порядку расшалившихся детишек.

– Наполеон предал все революционные идеалы, им же, кстати, установленные, выставил себя военным диктатором, хочет доминировать в Германии и Италии, планирует военное вторжение на территорию вашей страны, вашей родины… Он пытается восстановить рабство в Санто-Доминго, что входит в противоречие с французской декларацией прав и свобод, он хочет присвоить древние сокровища, на которые не имеет никаких прав, и тем самым просто обезоружить нас. Уж кому, как не вам, можно и должно судить о его лицемерии. Мы с вами благородные люди и играем на одной стороне. Мы объединились против этого жестокого Цезаря и будем сражаться вместе, как тогда, в Акре. Мы бастион против тирании!

Я познакомился со Смитом в 1799 году, когда он помогал оборонять османский город Акру от наполеоновских войск. Английский капитан сразу понравился мне – он был красив, энергичен, храбр, напорист и амбициозен. А еще он был куда умнее и образованнее любого из офицеров, а это означало, что его дружно возненавидели почти все сослуживцы. Рыцарство он получил на службе у короля Швеции, но особенно прославил его побег из парижской тюрьмы, который помогла осуществить возлюбленная Сиднея. Бонапарт весь так и вскипал, узнав об очередном его успехе. Англичане же так толком и не разобрались, гений он или просто чудак, вот и посадили его в парламент, где ему было по плечу разобраться в любом событии.

– Я был связан с Наполеоном какое-то время, – признался я. – И, будучи американцем, пока что не знаю, чью сторону занять.

– Выгодную, Итан, выгодную для себя сторону. Да, я наслышан о вашей работе в качестве переговорщика по Луизиане. Вы умны, как лис, но и наш Фротте далеко не простак, он умудряется получать деньги сразу от полдюжины правительств. Оба вы шельмецы, но полезные шельмецы, и теперь наши интересы совпадают. Ну, скажите, Астиза, разве не так?

– Лишь потому, что французы похитили моего сына, – ответила моя супруга. Женщины мыслят крайне однобоко, когда речь заходит об их детях.

– И англичане помогут вам его вернуть, – тут же расплылся в улыбке Смит.

Астиза скептически отнеслась к этому его высказыванию. Но лично я придерживался мнения, что надо принимать любую помощь.

– Послушайте, сэр Сидней, я согласен, что наш союз взаимовыгоден, – заметил я. – Я просто хотел продать драгоценный камень, и тут налетела тайная полиция. Они украли изумруд, похитили моего сына Гарри, пытали меня, чтобы заставить выдать секреты, которые мне неведомы. Мы понятия не имеем, где сейчас Мартель и что я скажу ему, если найду его. Да и потом, я не слишком понимаю, что ему действительно от нас нужно.

– Он хочет завоевать Англию. Вот чай, прошу, угощайтесь, а я тем временем расскажу все, что знаю, – предложил лорд.

Мы уселись за угловой столик, где был расставлен китайский сервиз. Со старинного портрета маслом на нас сверху вниз взирал какой-то давно умерший англичанин: он смотрел строго, точно мирской судья на Сикстинскую капеллу. Высший класс здесь постоянно пытается соответствовать неким стандартам предков, которые при жизни ничего хорошего не видели и веселиться явно не умели. Из окон была видна Темза – по воде, подернутой мелкой рябью, проплывали целые караваны торговых судов, и их паруса хлопали и трепетали, точно птичьи крылья.

– Ну, прежде всего, Леон Мартель – самый отъявленный мошенник, – начал Смит. – Был главарем какой-то банды; ходили слухи, будто бы он приобщал сельских девушек к проституции, а мальчиков-сирот обучал ремеслу карманников. Затем он решил, что лучше войти в новую тайную полицию при Бонапарте, чем рисковать быть пойманным ею же. Мартель предан исключительно себе и своим интересам, и поговаривают, будто бы он надеется превзойти самого Фуше и в один прекрасный день стать министром полиции – путем быстрого продвижения по службе или с помощью предательского заговора. Но пока что он служит просто прикрытием и информатором для своих дружков из криминального мира и с их помощью вымогает и присваивает деньги и ценности у таких людей, как вы и ювелир Нито. Он изучал пытки и использовал эти свои знания против людей, которые становились у него на пути. К тому же он подлый трус – был призван в армию на заре французской революции и дезертировал.

– Словом, это человек, при виде которого любой может почувствовать себя просто ангелом, – подвел я итог и покосился на жену. Людей с недостатками обычно ободряют подобные сравнения.

– Вам обоим, как и всем остальным, хорошо известно, – продолжил меж тем Смит, – что Англия – страна с мощным флотом. К концу этого года у нас будет семьдесят пять линейных кораблей и сотни фрегатов, в то время как у Франции насчитывается всего сорок семь военных судов. Мы слышали, что сейчас они строят еще девятнадцать и должны опасаться союза Бонапарта с Испанией. И все равно мы очень верим в мощь нашего флота.

Что верно, то верно. Англичане выигрывали почти каждое морское сражение, в котором участвовали.

– В то же время у нас относительно слабая армия, – признал Сидней. – Мы верим, что наши солдаты лучшие в мире, но сама армия относительно невелика, особенно с учетом того, что ей приходится контролировать территории огромной империи. Если Бонапарт действительно соберет армию в сто пятьдесят тысяч и переправит ее через Канал – так сообщает наша разведка, – то Лондон падет. И миром будут править террор и хаос.

Лично я считал, что лондонские торговцы только выиграют от французского вторжения и что стакан доброго вина вечером предпочтительнее чая, но оставил эти соображения при себе. Англичане будут драться как львы, защищая свою вареную баранину и темное пиво.

– А это означает, что Английский канал – ключ ко всему, – добавил Смит. – Если Наполеон сможет контролировать его хотя бы недели две, его армия высадится на берег и завоюет наше королевство. Пробиться к нашим берегам он сможет, только одержав победу в морском сражении, но мы считаем это маловероятным. Он может попробовать выманить наши корабли оттуда, но тут я возлагаю большие надежды на Нельсона – он опытен и умен. Ну, и потом есть шанс использовать эти странные новые военные машины – да-да, я наслышан о Фултоне и его подводной лодке, или субмарине, как он ее называет, – но для усовершенствования этих изобретений нужно время. Или же Бонапарт поднимется в небо.

– А мы с Итаном летали на воздушном шаре, – вставила Астиза.

– Но далеко ты не улетела, – заметил я. Мне до сих пор снились кошмары о том, как она падает с высоты.

– Помню, – сказал наш собеседник. Именно его корабль подобрал меня, когда воздушный шар рухнул в Средиземное море. – Но воздушные шары легко прострелить, двигаются они медленно и подвластны переменам ветра. А планер Кейли может лишь спускаться с высоты. Но что если такой аппарат сможет также подниматься вверх, лавировать, следовать в заданном направлении? Что если люди научатся парить в небе, как ястребы, кружить, пикировать и сбрасывать с небес бомбы?

– Омерзительная идея, – заметил я. – И в корне несправедливая. Слава богу, еще ни один изобретатель не приблизился к созданию такой машины! Я сам испытал сооружение Кейли и могу заверить вас, сэр Сидней: если вам удастся втянуть Наполеона в эту авантюру, ваша война выиграна. Он рухнет вниз, как подстреленный воробей.

Тем не менее ацтеки в Мексике некогда построили такой аппарат, причем из золота, из-за чего впоследствии я оказался в столь затруднительном положении. Необходимо защищать старые добрые консервативные подходы, где все проверено и неизменно.

– Джордж Кейли еще только начал свои эксперименты, – осторожно заметил Смит. – Однако ходят слухи, что древние цивилизации достигли в этой области определенных успехов, ну или, по крайней мере, создали модели, похожие на летательные аппараты. Поговаривают, будто бы они могли контролировать не только их спуск с высоты, но и подъем.

– Вы говорите об ацтеках? – удивился я. – Но как? Каким образом это сооружение из целой паутины дощечек и палочек могло подняться в воздух?

– Мы представления не имеем. Может, паровой двигатель? У вас, Гейдж, репутация человека, разбирающегося в электричестве, повелителя молний, так сказать. Возможно, именно с помощью этой волшебной силы получится управлять аппаратом в воздухе? Механики Фултон и Уатт все время выдвигают самые оригинальные идеи. В любом случае, ясно, что древние были умны и разбирались в полетах лучше нас. Если французы смогут почерпнуть нечто полезное из опыта ранних цивилизаций, то они вырвутся вперед в этой области, и именно они станут ястребами, которые будут атаковать наш флот с воздуха.

– Ранние цивилизации?

– Ну, такие ходят легенды. Сама идея о том, что люди будущего должны знать больше, чем их предки, или что нынешний век таков же или лучше века предшествующего, далеко не нова. Однако на протяжении почти всей истории люди верили, что их предки знали больше, чем они сами. Считается, что империя ацтеков, мистер Гейдж, познала самые сокровенные тайны цивилизации от своих богов, что будто бы они увековечили конструкции летательных машин этих богов – ведь боги, как известно, летать умеют – в золоте и драгоценных камнях, которые и есть потерянные сокровища. Если б удалось отыскать сокровища Монтесумы и изучить модели их летательных аппаратов, это открытие могло бы резко изменить расклад сил в войне. Тогда Канал можно было бы преодолеть одним прыжком. Этих легенд наслушался Леон Мартель, и именно за этими сокровищами он и гоняется.

– Но чтобы древние индейцы… – Я все еще не мог поверить в услышанное.

– Кому, как не вам, Гейдж, должно быть известно, что в мире полно сокровищ, надежно запрятанных в самых тайных местах. А пирамиды? А мистические скандинавские артефакты, вдруг оказавшиеся на американской границе? А греческое сверхоружие?

Он был прав, черт возьми. Наша планета куда загадочнее, чем склонны признавать ее обитатели. Я и сам в свое время сталкивался с массой странных и хитроумных объектов и едва не погиб, пытаясь обуздать их. Похоже, что умные и развитые народы и люди с невероятными способностями существовали задолго до возникновения нашей культуры, а потому меня нисколько не удивляло, что они могли еще и летать.

– Нам известно, что дно Карибского моря буквально усеяно обломками испанских кораблей, на которых вывозились сокровища, – прервав ход моих размышлений, продолжил Смит. – На протяжении целого века с тысяча пятьсот пятидесятого года затонуло около шестисот таких судов, и каждое из них перевозило ценности стоимостью от четырех до восьми миллионов песо. Уже одно только это говорит о том, какими несметными сокровищами обладали Мексика и Перу, если даже при таких потерях Испания стала одним из богатейших королевств христианского мира. Существуют ли сокровища Монтесумы? Были ли они потеряны, а затем найдены и перепрятаны где-то в другом месте? Как знать? Даже если теория Мартеля выглядит неправдоподобной, следует использовать любую, пусть малейшую, возможность остановить его. На кону само существование империи. И появление настоящего летательного аппарата может резко изменить соотношение сил. Представьте, что на летающих коврах может разместиться целый полк французской кавалерии. Да они налетят на Темзу, как валькирии!

Как я уже отмечал, этот сэр Смит окончательно спятил, не говоря уже о том, что он постоянно путал метафоры.

– И вы решили задействовать меня потому, что всерьез опасаетесь этих валькирий?

– Мы решили задействовать вас, Итан, в надежде, что вы доставите нам Лувертюра, что он расскажет нам, где сокровища, и тогда мы сможем их найти.

– Увы, но французы изрешетили его пулями. – О смерти Черного Спартака писали в газетах, но во Франции было объявлено, что причиной смерти Туссена стала болезнь, а вовсе не неудавшаяся попытка бегства. – Он уже умирал, но они подстрелили его как раз в тот момент, когда мы собирались вытащить его из камеры.

– Варвары, – вздохнул лорд. – Скажите… а он успел дать вам ключ?

Я колебался. Стоит ли делиться или затевать торг с этим алчным англичанином? Но Астиза была матерью и потому, не колеблясь, выпалила:

– Он сказал, что изумруды надо искать в алмазе, но мы так и не поняли, что это означает. Прошу вас, сэр Сидней, поделитесь этой информацией с Мартелем, и пусть он отдаст нам сына! Сокровища Монтесумы нас не интересуют. А вы сможете проследить за Мартелем, когда он отправится на их поиски, и отнять у него эти ценности. Мы просто хотим вызволить нашего ребенка и вместе с ним уехать домой.

Интересно, о каком таком доме она говорила, где для нее дом? Согласится ли Астиза отправиться со мной в Америку после того, как отчасти по моей вине она потеряла маленького Гарри?

Смит покачал головой. Он явно сочувствовал моей жене, но был непреклонен.

– Даже речи быть не может. Мы не имеем привычки делиться тайнами с врагом, миссис Гейдж, а Леон Мартель, безусловно, наш враг. Кроме того, к нему не так-то просто подобраться. Опасаясь войны, он уже пересек океан вместе с Гарри, и британцы не успели его перехватить.

– Пересек океан?! – ахнула Астиза.

– И подозреваю, что без согласия и ведома Наполеона. Мартель – ренегат, он всегда, насколько нам известно, действовал самостоятельно. В штормовую погоду он решил отплыть на корабле в Санто-Доминго под предлогом, что хочет навестить там друга. И когда налетела буря, капитан был вынужден сняться с якоря и выйти в открытое море, увозя с собой Мартеля и вашего сына. Очевидно, злодей уже прибыл в колонию, где готовятся к войне. К тому же нам сообщили, что у него обширные связи в Мартинике, сахарной французской колонии. Там – уверен, вы знаете – родилась жена Бонапарта Жозефина. Мартель считает, что сокровища спрятаны где-то на Карибах, так что он, несомненно, отправит шайки самых отъявленных головорезов на их поиски и будет всячески подчеркивать свою близость к первому консулу и его семье.

Я призадумался. Что если французы тоже станут называть меня жестоким головорезом, если я подпишусь на эту авантюру с англичанами? Астиза вернула мне маленький медальон Наполеона, и я спрятал его в секретном отделении сундука, чтобы меня не уличили в тайных связях с французами. Если я повешу его на шею, то стану отличной мишенью для расстрельной команды любой из сторон.

Выбора у нас не было. Пришлось встать на сторону Смита. Мы действительно ничего не знали, и если хотели вернуть сына и изумруд, нам нужен был ключ, чтобы вести торги, или же поддержка британского флота.

– Так чего именно вы от нас хотите? – решился спросить я.

– Хочу, чтобы вы отправились в Вест-Индию, нашли сокровища прежде Мартеля и заманили его в ловушку. В конце операции вы получите сына, изумруд и десять процентов от стоимости клада, да еще и прославитесь навеки. – Сидней кивнул, уже считая себя победителем.

Вест-Индия! Для многих отправка туда была равносильна смертному приговору. Я уже знал, что наполеоновская армия погибает там от желтой лихорадки и от рук взбунтовавшихся рабов.

– Но как? – развел я руками.

– Лувертюр мертв, но его последователь, генерал Жан-Жак Дессалин[14], продолжает сражаться за Санто-Доминго. Хочу, чтобы вы отправились на войну восставших рабов, Итан, и выяснили бы, прячут ли негры самые ценные в истории человечества золотые модели летательных аппаратов. У вас есть огромное преимущество. Французским властям неизвестно, что вы с женой бегали по крышам Фор-де-Жу. А Наполеон уверен, что вы все еще общаетесь от его имени с американскими переговорщиками, верно?

– Я сказал его министрам в Париже, что беру небольшой отпуск, потому что должен составить для Монро карту своих исследований, – сказал я. – Ну, а затем мы потихоньку улизнули – отправились спасать Лувертюра.

– А это означает, что вы, как американский агент, можете пойти во французский гарнизон в Санто-Доминго и притвориться их другом.

Смит был еще хитрее и изобретательней меня – одно это уже о многом говорило.

– Но что от этого толку? – не сдавался я.

– Надо выведать все их военные секреты, а затем попробовать продать их Дессалину в обмен на тайну сокровищ. – Лорд произнес это таким тоном, словно сделать это было проще некуда.

– Но мы и ахнуть не успеем, как французы вздернут на виселицу нас обоих, как шпионов, разве не так? – спросила Астиза. Моя жена всегда отличалась безупречной логикой.

– Нет, этого не случится, если вы выставите себя переговорщиками по Луизиане, – ответил Смит. – И объясните, что вам надо проинспектировать и оценить военную обстановку в Санто-Доминго, чтобы затем доложить американцам и французам, имеет ли смысл эта сделка. Сможет ли Франция удержать эту колонию, а если нет, то не лучше ли Наполеону просто продать Новый Орлеан и получить деньги? И ведь главное – все это правда. Притворитесь важным чиновником, хоть вы и не являетесь им.

Астиза принялась размышлять вслух:

– А пока Итан в Санто-Доминго будет строить из себя дипломата, я займусь поисками Мартеля и Гарри.

– Именно. Вы будете двойными агентами и изобразите, что работаете на Францию и Америку, хотя на самом деле будете работать на Англию. Добейтесь встречи с Дессалином и скажите ему, что вас послал Лувертюр искать сокровища, дабы финансировать создание нового независимого государства. Короче говоря, врите всем напропалую, а затем исчезните оттуда и поделитесь добытыми секретами с нами, британцами. – Сидней улыбнулся, точно хитрый лис, направивший целую стаю гончих по ложному следу. Сейчас он словно видел, как собаки пробегают мимо с высунутыми языками и капающей слюной.

Смиту легко было говорить. Мне же было куда как сложней решиться. Я любил Францию и французов, был их сторонником. Ведь именно Франция помогла моей родной стране обрести независимость, в результате чего сама стала банкротом. Да и Французская революция проповедовала идеалы, более близкие Америке, а не Англии. Если б я мог убедить Бонапарта вернуться к изначальным своим принципам, то чувствовал бы себя, как дома, в Париже, а не в Лондоне. Однако теперь, благодаря предателю Мартелю, я оказался на стороне Англии. Неужели мне действительно предстоит вернуться в тропические колонии Франции в самый разгар бубонной чумы? Я попытался взвесить все за и против.

– Если я найду Гарри и изумруд в Санто-Доминго, к чему мне делиться с вами хоть чем-то? – решил я быть откровенным до конца.

– Да к тому, что только с помощью нашего флота вы сможете вывезти оттуда сокровища, которые пока что еще никто не нашел. Вы получите свои десять процентов и станете самым богатым человеком в Соединенных Штатах. Ну, сыграйте роль шпиона еще раз, в последний раз, Гейдж, – и можете со спокойным сердцем выходить в отставку!

Глава 14

Наше благополучное прибытие на остров Антигуа, который являлся английской колонией в Карибском море, было уже своего рода чудом с учетом того, какая борьба разгорелась между Британией и Францией. Я часто размышлял над популярностью войн, дивился этому стремлению стран и народов покрыть себя якобы неувядаемой славой, устроив безумную резню. Десять тысяч смертей – ради того, чтобы слегка изменить границы! Но суть состоит в том, что на войнах многие зарабатывают, и нигде не удается так быстро сколотить или потерять целое состояние, как на море. Корабли становятся пешками в этой игре, и в первые две недели после начала войны нас то захватывали силой, то отпускали. Мы начали путешествие на старом торговом корыте, затем вынуждены были пересесть на корсарское французское судно, а позже оказались на борту британского фрегата.

Из Лондона мы с Астизой выехали почтовой каретой в Портсмут, чтобы уже оттуда отплыть в Вест-Индию на торговом бриге под названием «Королева Шарлотта» в надежде опередить наступление боевых действий. Это судно занималось регулярными перевозками разных товаров, и сейчас на борту у них были китайский фарфор, мебель и ткани – все это предполагалось обменять на сахар, черную патоку и ром. Однако спешили мы зря: нам пришлось проторчать в Портсмуте еще целую неделю. Капитан «Шарлотты» ждал попутных ветров и еще, как выяснилось позже, начала войны. Астизу лихорадило от волнения за судьбу сына, она стала страшно раздражительной, и оба мы понимали, что попали в эту передрягу из-за того, что слишком задержались в Париже. Подобно многим супружеским парам, у нас не было привычки высказывать друг другу все свои претензии, и напряжение от этого только нарастало. Я проявлял внимание и заботливость, но жена моя оставалась холодна. Она была вежлива, а я упрямо отказывался признавать свою вину.

Я должен был вернуть нашего мальчика. Думая об этом, я долго расхаживал по пирсу, пытаясь угадать направление ветра. Возможно, паровые двигатели – не столь уж и безумная идея. Я до сих пор носил на шее увеличительное стекло, призванное подтвердить подлинность моего изумруда, так что меня никоим образом нельзя было обвинить в отсутствии оптимизма. Я также хранил медальон – знак доверия от Наполеона. И при всем при этом не был ни на чьей стороне – только на своей. Примыкал то к одной стороне, то к другой и не доверял никому. И не только потому, что каждый человек казался мне потенциальным врагом – просто можно было окончательно запутаться и не понимать, за кого стоишь. После выхода в отставку я собирался совершить еще один шаг – стать несгибаемым американским патриотом, верой и правдой служить своей стране и поддерживать ее политику, сколь бы безумной она ни была, влиться в дружный коллектив соседей, считающих, что я мыслю в точности так же, как и они. Даже при том, что размышлять и думать там будет особенно не о чем.

И вот, наконец, 18 мая мы отплыли и начали продвигаться к югу, заходя по пути в торговые африканские порты и не ведая о том, что как раз в день нашего отплытия начались военные действия. А потому буквально через неделю наш корабль захватило французское корсарское судно под названием «Грасиез» – бригантина, на которой оказалось с дюжину пушек. Корсары – это те же пираты, только легальные, с лицензией; они приносят немалый доход властям, которые разрешают им пиратствовать. Эти разбойники первым делом отстрелили нам нос. Наш капитан ответил одним пушечным выстрелом с кормы – это было для него делом чести, не более (он так тщательно прицелился, чтобы специально промахнуться и не раздражать французов), и наше судно сменило флаг без всякого кровопролития. И вот мы под надзором французской команды и с капитаном-англичанином, надежно запертым в своей каюте, отправились под конвоем еще двух судов к Бресту. Ночами мне снились кошмары о том, как мы с Астизой вернулись в Фор-де-Жу, но уже в качестве заключенных, а не освободителей.

Ну и, естественно, я пытался отговорить нашего английского капитана от столь безоговорочной и поспешной сдачи.

– Неужели никак нельзя удрать от них? – спрашивал я его прямо перед капитуляцией. Капитан по фамилии Гринли был запойным пьяницей с красными глазками, да еще и плохо видящий и хромой – последнее он объяснял тем, что ногу ему едва не откусила акула. Правда, один из матросов позже поведал мне, что охромел он после того, как на ногу ему упал и отдавил пальцы тяжелый тюк во время погрузки, которая проходила ночью под дождем после целого дня беспробудного пьянства.

– Думаю, она пошустрей нас будет, мистер Гейдж, – ответил Гринли, когда я попытался поднять его боевой дух, и уставился на паруса французской бригантины. – Ну, и управляется опять же лучше.

– Знаете, как-то не очень хочется быть захваченным в плен французами в самом начале войны, которая, судя по всему, будет страшно долгой, – заметил я. – Мы с женой очень спешим – хотим вернуть нашего мальчика и благополучно добраться до Карибского моря. Что если произвести прицельный залп, когда они попытаются залезть к нам на борт, а затем совершить резкий поворот, сбить их бушприт и обрушить фок-мачту? – Я не то чтобы такой уж большой храбрец, но угроза пленения повергала меня в ступор. И я предлагал придерживаться тактики ведения морского боя, о которой узнал из одного приключенческого романа. – Хищник тотчас отступит, стоит его только ужалить.

– Неужели? А что если вы ошибаетесь и мне оторвет голову пушечным ядром? – возразил капитан. – И вообще, почему я должен защищать команду, которая мне не принадлежит?

– Но ваши наниматели наверняка оценят такую стойкость. Возможно, даже назначат пенсию вашей вдове, если таковая имеется.

– Я в восторге от вашей свирепости, Гейдж, но далеко не все мы являемся героями войн с мусульманами и сражений с индейцами. Куда как разумней сдаться, поскольку велика вероятность того, что где-то через месяц меня обменяют на французского капитана. Превратности войны, что тут скажешь.

– А на кого обменяют нас?

– Представления не имею. Не знаю, чем вы можете быть полезным противной стороне.

– Но, Итан, у них дюжина пушек, – осторожно заметила Астиза. – Может, мы сумеем уговорить французов отправить нас к Мартелю в Санто-Доминго? – Я, кажется, уже говорил, жена моя весьма умна и практична. – И потом, они наверняка считают, что ты до сих пор работаешь на них. При тебе медальон.

– Работаю на них, находясь на английском судне? А что если я попадусь на глаза дочурке коменданта или ее папаше из Фор-де-Жу? Разве тогда меня не вздернут на виселицу прямо перед окном ее спальни? – Мой пессимизм в отношении той женщины был вполне оправдан. Мужчина, отвергший даму, сразу становится ее врагом.

– Ты можешь позабавить французских моряков разными смешными историями о Наполеоне, прикинуться американским дипломатом, который стремится попасть в Санто-Доминго, – уговаривала меня супруга.

– Это я-то американский дипломат, мечтающий попасть в Санто-Доминго?! А в Бонапарте, кстати, нет ничего забавного.

– А я буду флиртовать с капитаном и постараюсь убедить его, что его корсары нас спасли. И он превратится в нашего освободителя, а не в тюремщика, и будет только рад отпустить нас туда, куда мы стремимся, – продолжала настаивать Астиза.

Я по-прежнему сомневался, полагая, что если мы притворимся важными персонами, французы, скорее всего, будут удерживать нас, чтобы затем совершить выгодный обмен.

К счастью, нам не довелось проверить план Астизы на пригодность, поскольку в плену мы пробыли недолго. Начало войны лишь подстегнуло жаждущих славы капитанов с обеих сторон, и два дня спустя британский фрегат «Геката» остановил и перехватил «Королеву Шарлотту», а заодно с ней – и «Грасиез». Вот уж действительно превратности войны! Малодушие нашего капитана оказалось оправданным. Возможно, этот Гринли вовсе и не был таким уж идиотом.

Французские корсары были взяты в плен и отправлены в Британию на своем корабле под присмотром английских моряков, а наше торговое судно и фрегат вновь взяли курс на Вест-Индию. Мне удалось уговорить капитана более быстрого военного корабля взять нас на борт – я подкупил его обещанием рассказать о самых удивительных своих приключениях. Нельзя сказать, чтобы это мое предложение особенно кого-то заинтересовало, но британские офицеры заглядывались на мою жену, считая ее образцом женственности. Вопреки общепринятому мнению иметь женщину на борту иногда весьма полезно. Хорошенькая дамочка может отвлечь врага, разоружить тирана и вообще утихомирить любого разгневанного мужчину. Британцы завороженно слушали истории Астизы о древних египетских богах и пирамидах – впрочем, она могла бы говорить о чем угодно, даже о страховых выплатах, и эти изголодавшиеся по женщинам офицеры все равно слушали бы ее с тем же вниманием и восторгом.

Полезна она была и еще по одной причине. Я сохранил золотой медальон Наполеона с буковкой «N», обрамленной лавровым венком, но не думал, что британским морякам это понравится. Корабль – помещение небольшое, и я опасался, что рано или поздно эту мою безделушку обнаружат. А потому я снова отдал медальон Астизе и настоял, чтобы она носила его при себе, рассудив, что женщина обладает большей личной неприкосновенностью.

– Разве не рискованно хранить все это? – шепотом спросила моя жена.

– Мы же то и дело переходим с одной стороны на другую, – напомнил я ей. – Так что никогда не знаешь. Может пригодиться.

И вот она спрятала медальон под нижним бельем, и мы продолжили плыть на юго-запад.

Перейдя на военный корабль, мы променяли комфорт на скорость. Фрегат был под завязку укомплектован людьми, предназначенными для битв: дисциплина там была самая жесткая, любые проступки сурово наказывались. За шесть недель плавания мы стали свидетелями трех публичных порок – за кражу еды, за перебранку с мичманом и за то, что один матрос заснул на посту, – и все это еще считалось относительно мягким наказанием. Эти избиения не исправляли, а ломали людей, но корабельное командование просто не представляло себе общества, не основанного на страхе физической боли. Чувство унижения и беспомощности ежедневно топили в роме. Хотя вся эта моя критика совершенно бессмысленна – сим миром всегда правила жестокость.

Нас также томили мрачные предчувствия. Астиза привыкла медитировать, но места на фрегате было мало, и она оборудовала себе маленькую «молельню» в кубрике на нижней палубе. Здесь было относительно спокойно, потому как кубрик соседствовал с винным погребом, который постоянно охранялся от посягательств членов команды. Естественный свет в этот закуток не проникал, но ей хватало тусклого света лампы, которую специально установили здесь подальше от порохового погреба. Сама эта комнатушка была обита войлоком, чтобы избежать возгорания от случайных искр, и приносить в нее свечу или лампу категорически возбранялось. Моряки видели лишь тусклый свет, который просачивался сквозь толстое стекло окошка, встроенного в стенку порохового погреба – на тот случай, если какому-нибудь идиоту вдруг пришло бы в голову взорвать корабль к чертовой матери.

Астиза добилась права заходить в клетушку, мотивируя это тем, что ей мешают заниматься наукой настырные мужские взгляды, и офицеры с пониманием отнеслись к этому желанию. Матросы следили за каждым ее движением, как собаки, преследующие белку.

И вот здесь, недоступная постороннему взгляду, она быстро обустроила некое подобие тайного храма, с самым демократичным пантеоном самых разных богов – за что в ином веке нас бы непременно сожгли живьем. Я не хотел, чтобы мою жену обвинили в язычестве, а потому стоял на страже, пока она курила фимиам, доставала маленькую косточку и фигурки каменных идолов из Египта – все это она носила с собой в бархатном мешочке – и начинала молиться за наше будущее. Что в целом было неплохо, потому как положение наше было весьма шатким. Астиза советовалась и с христианским пантеоном, но ее верования носили собственный, более вселенский характер и не были взяты в столь ограниченные религиозные рамки. Но моряки – люди суеверные, и мне не хотелось, чтобы нас с ней вышвырнули за борт. «Молельня» моей супруги была не намного просторнее исповедальни и за долгие недели плавания успела насытиться самыми разнообразными запахами – просмоленных канатов, затхлой воды, отсыревшего дерева, тел давно не мывшихся мужчин, угля, которым топили плиту в камбузе, подгнившего сыра, заплесневелого хлеба и пива. Правда, последнее кончилось уже через месяц после отплытия. Да какое-нибудь захоронение древних египтян являет собой более веселое местечко, но Астиза нуждалась в уединении и общении с богами столь же отчаянно, как я во флирте с хорошенькими женщинами.

Всем офицерам, интересовавшимся ее медитациями, я объяснял, что они принесут удачу, и наше собственное спасение британцами служит тому доказательством. На всякий случай я для пущей безопасности рассказывал им байки о женской скромности, набожности и чистоте помыслов, а также о чисто египетской эксцентричности, и команда принимала все это на веру.

Я надеялся, что Астиза будет выходить из «молельни» ободренная, но она с каждым разом становилась все мрачнее и неразговорчивее. Жена грустно смотрела на меня, выходя на свежий воздух, и я уже начал опасаться, что она получает там от сверхъестественных сил некие сообщения о гибели нашего сына.

Я давал ей возможность как можно дольше побыть в одиночестве, но однажды, когда она стояла ночью на палубе с наветренной стороны – погода становилась все теплее, а небо было сплошь усеяно яркими звездами, – все же решился заговорить о том, что меня беспокоило в последнее время.

– С Гарри всё в порядке? – спросил я.

Супруга моя, конечно, колдунья, но добрая, а не злая, и я привык доверять ее колдовству. Я верил, что она видит дальние страны и будущее тоже.

Астиза долго не отвечала, и тогда я осторожно тронул ее за локоток. Ее передернуло.

Наконец, жена обернулась ко мне.

– Что, если мы совершили ошибку, поженившись? – глухо спросила она.

Эти слова прозвучали оскорбительно. Я даже отшатнулся, словно получил удар под дых.

– Ты что это, всерьез? Быть того не может, Астиза! – Она всегда была для меня самой любимой и желанной, и само предположение о том, что судьба не хочет, чтобы мы были вместе, резануло меня по сердцу, словно ножом.

– Не для тебя, Итан, – грустно произнесла она. – Даже не для нас. Для нашего сына.

– Что ты видела? Он болен, да?

– Нет-нет… – Моя супруга вздохнула. – Скажи, будущее всегда предопределено?

– Конечно, нет! Все можно изменить, зависит лишь от желания! – воскликнул я, сам не слишком веря в свои слова. – Бог ты мой! Да что случилось?

Астиза покачала головой.

– Ничего особенного. Просто ощущение такое, что впереди у нас жестокие испытания и что они могут разлучить нас, вместо того чтобы соединить еще крепче. Опасность – это когда мы с тобой вместе; мы навлекаем на свои головы несчастья.

– Но это не так. Мы умеем избегать их, сама знаешь; мы делали это десятки раз. Мы должны найти и остановить этого вора Мартеля. И как только мы сделаем это и заберем Гарри, то будем счастливы до конца жизни. А для этого нужно вернуть изумруд. Он нужен мне. Нам.

– Знаю, Итан. Судьба – штука странная. – Жена посмотрела на катящиеся по морю валы. – Я так далеко от дома…

Я обнял ее.

– Мы скоро будем дома. Вот увидишь.

Глава 15

И вот мы прибыли на остров белого золота и черного труда, где воздух, казалось, сгустился от запаха цветов и гниения. Британцы называли Карибы адом, но с виду этот ад был заманчивым и соблазнительным. Его отличали теплый шелковистый воздух, ослепительные краски, ленивое потливое безделье белых господ, которое обеспечивали рабы, – словом, распад, которому могли бы позавидовать древние римляне, если б он не прерывался вспышками моровой язвы.

Высадившись на берег в Английской гавани, мы начали знакомиться с островом, где после полуторавекового рабства население составляли преимущественно чернокожие. Хотя были там и белые, задыхающиеся от жары в плотных красных военных униформах. Они отдавали приказы, стараясь перекричать визг подъемных механизмов и скрежет пил – база спешно готовилась к войне. Но три четверти мужчин, которых мы видели, были заняты плетением канатов, починкой парусов, ковкой металлических изделий, сколачиванием деревянных бочек и охраной – и все они были черными. Некоторые из них были рабами, другие, самые мастеровитые – вольнонаемными работниками. Черные тела их блестели от пота, и трудились они с каким-то особым жизнерадостным усердием, которого недоставало расслабленным европейцам. Они прекрасно чувствовали себя в этом климате, чего нельзя было сказать о нас.

Офицер, которого прислали проводить меня с Астизой к губернатору острова, сильно обгорел на солнце. Кожа у него была ярко-розовой, мундир – красным, и он отличался невероятной болтливостью, а звали этого армейского капитана Генри Динсдейл. Властелином острова был лорд Лавингтон – плантатор, нареченный при рождении Ральфом Пейном. Он должен был ознакомить нас с политикой и стратегией в Вест-Индии. Сам же Динсдейл служил секретарем губернатора, обеспечивал его связь с местными военными и сопровождал визитеров. Высокий, тощий, с губами, кривящимися в сардонической усмешке, он был рад поделиться любой информацией – видимо, от скуки и удовольствия, что ему выпало сопровождать такую красивую женщину, как моя жена. Он наговорил ей множество восторженных комплиментов, восхваляя грациозность и стройность ее фигуры и прибегая в сравнениях к цветистым восточным оборотам.

– Основную часть времени губернатор проводит в своей новой резиденции в Сент-Джонс, это на другом конце острова, – сказал Генри. – Но в данный момент он отсутствует: поехал проинспектировать свою плантацию в Карлайле. Там вы отобедаете с ним завтра и узнаете об острове много нового. Он уже ознакомился с рекомендательным письмом от Смита.

Сэр Сидней Смит снабдил нас письмом, которое надо было показывать представителям власти, требовавшим пропуск в Санто-Доминго, где мог находиться наш сын, а также поддельными документами, чтобы обмануть французов.

– А здесь куда больше черных лиц, чем в Триполи, – заметил я. – Больше, чем у нас в Америке, между Мэрилендом и Вирджинией. Даже ваш гарнизон, судя по всему, по большей части состоит из негров.

– А вы наблюдательны, – заметил Динсдейл. – На Антигуа проживает всего три тысячи белых, рабов же в десять раз больше. Ремеслами занимаются вольнонаемные черные и мулаты, и даже костяк нашей пехоты состоит из чернокожих. Наши сколачивают здесь состояния на сахаре, но не одному белому не вынести тягот полевых работ по выращиванию тростника. Так что наш остров – это Конго.

– Восстания не боитесь?

– Ну, мы уже пережили не меньше дюжины за всю историю. – Капитан покосился на мою жену, видимо, рассчитывал увидеть на ее лице страх. – Мы и на кол их сажали, и живьем жгли, и кастрировали, и расплавленный воск на свежие раны лили, и ноги отрубали. – Он вытер пот со лба платком, пропитанным запахом духов. – Мы их вешаем, расстреливаем, заковываем в кандалы, преследуем беглых с собаками. И лично я считаю это милосердным, поскольку таким образом мы предотвращаем еще худшее зло. Вы уж простите меня за прямоту, миссис Гейдж.

Астиза выглядела более собранной и спокойной, чем мы. Видно, сказывалось, что она выросла в жарком Египте, где тоже существовали свои касты.

– Миру необходимо больше честности и прямоты, капитан, если он хочет меняться к лучшему, – заявила она. – Чтобы исправить зло, надо признать, что оно существует, это первый шаг к реформам.

Генри слегка склонил голову набок и посмотрел на нее настороженно и с любопытством, словно не ожидал, что женщина может быть наделена не только красотой, но и умом.

– Но никакие реформы здесь не нужны, – возразил он. – Руководство рабами ничем не отличается от управления стадом домашних животных. Раб и хозяин научились худо-бедно понимать друг друга. К слову, черные полки помогают сохранять мир и защищать наш остров – это единственные военные подразделения, которым не страшна желтая лихорадка. Кроме того, они еще и послушны. Лично я предпочел бы возглавить полк из черных, а не из белых. Только здесь, разумеется. – Он начал обмахиваться платочком. – Не в Англии.

– Так, значит, вы оправдываете все их жертвы? – спросила Астиза.

Наш собеседник нахмурился.

– Таков естественный порядок вещей в Вест-Индии, миссис Гейдж. Без белых рынку здесь не бывать. Без черных нет продукта. А французы затеяли опасную игру, пытаются изменить структуру правления в Санто-Доминго всей этой своей дикой и безответственной болтовней о революционных свободах. И в результате началась массовая резня плантаторов, а затем – целое десятилетие разрушительной войны. Здесь каждый знает свое место, именно поэтому британцы и сражаются с лягушатниками. И наша цель – сохранить порядок. Здесь, на Антигуа, – передовая по защите цивилизации.

– Ага, с помощью кнута и цепей, – заметила Астиза. Моей жене всегда была свойственна прямота, за это я ее и любил.

– C помощью закона и порядка, – поправил ее капитан. – Свободу для черных, миссис Гейдж? Посмотрите, что творится в Африке. Да, жизнь рабов трудна, но зато безопасна. Ни каннибализма. Ни племенных войн. И не думайте, что негры в Африке не порабощают друг друга: они приходят на наши суда уже в кандалах, ведомые или своими соплеменниками, или же арабами. Жизнь на плантации тяжела, мэм, но для них это просто благословение Господне. У них есть шанс спасти свои души от вечного проклятия. А беременных даже освобождают от телесных наказаний. Да вы сами все увидите.

Ночь мы провели в офицерских казармах, что находились в Английской гавани, и, несмотря на предупреждение врача, оставили ставни открытыми, чтобы было чем дышать. От москитов нашу кровать защищала сетка. Дощатые полы и кирпичные стены были здесь в точности такими же, как в приличной гостинице в Англии, а вот потолки оказались выше, и гравюры с изображением кораблей и королевских особ изрядно пострадали от плесени. Три лягушки после захода солнца устроили под окнами концерт – ревели, как морской прибой.

Данью местному климату были длинные затененные террасы, и перед тем, как улечься спать, мы вышли полюбоваться пейзажем – живым и фантастичным, как видение, представшее перед курильщиком опиума. Жизнь здесь, как и в Египте, подчинялась перемещению солнца по небу. Если это и был ад, то какой-то спокойный и даже расслабляющий; и вот мы сидели, пили ром и рассматривали проплывавшие по воде лодки с чувством облегчения и, одновременно, беспокойства. Мы смотрели и надеялись, что где-то нас ждет наш маленький Гарри и еще что находится он не слишком далеко отсюда. Чувство облегчения возникало при мысли о том, что мы благополучно пересекли океан; беспокойство же было продиктовано тем, что мы потратили столько времени, добираясь сюда, и еще нам предстояло попасть в Санто-Доминго, погрузиться в эту адскую бездну войны и мучений. От желтой лихорадки погиб один французский генерал – неужели она так же убьет Астизу, Гарри и меня?..

С учетом местного климата нам пришлось отправиться в Карлайл еще до рассвета – в самое прохладное время дня. Чернокожий слуга в жилетке и рубашке с рюшами правил лошадьми, впряженными в карету. Динсдейл сидел тут же, вооруженный двумя пистолями и кортиком на поясе. Мало того – еще он держал в руке длинный, как фонарный столб, мушкет. Мы с Астизой разместились позади него и придерживали за поля соломенные шляпы, призванные защитить от солнца.

Первые четверть мили – и вот мы въехали в лес. Ощущение было такое, точно нас обступила со всех сторон чернильная тьма. Джунгли образовывали темный туннель, и мы продвигались по нему к вершине горы. Стоило оказаться вдали от открытого морского пространства, и мы перестали ощущать даже малейшее дуновение ветерка. Даже на рассвете здесь было жарко и душно. Но стоило подняться к вершине, как деревья расступились и снова подул ветерок – и вокруг сразу посвежело. Внизу раскинулась бухта со стоящими на якоре кораблями – вид был совершенно идиллический. Впереди тянулись бесконечные поля сахарного тростника, они поднимались на холм и сбегали вниз, и каждый холм был увенчан ветряной мельницей с величественно вращающимися лопастями. Мы чувствовали себя вполне комфортно, и Антигуа вопреки уверениям англичан уже совсем не казалась нам адом.

– Испанцы, что вполне естественно, пренебрегли этими маленькими островками и сразу направились к более крупным территориям – к Кубе, Эспаньоле, Мексике и Перу, – повествовал Динсдейл, пока мы тряслись в карете. – Индейцы Карибского бассейна, проживавшие с наветренной и подветренной сторон островов, отличались жестоким нравом, к тому же эти маленькие зеленые пупки, поросшие лесом, казались бесполезными. Ну, а затем английские, французские и голландские колонисты начали прибирать к рукам и эти крошки с барского стола и изо всех сил старались там выжить. Сперва занялись Карибами, где перебили всех диких свиней, создавая тем самым пространство для фермерства. Обычные европейские культуры здесь не приживались, и тогда мы попробовали выращивать табак, кофе, какао, бобовые, имбирь и хлопок. Ну, а когда поняли, что весь этот продукт несравним по качеству с вирджинским и бразильским, попробовали сахарный тростник. И удалось! Целая тонна с одного акра.

– Так, значит, сахар помог островам разбогатеть? – вежливо спросил я.

– Ну, поначалу на это и рассчитывали. Но наемные работники и вольноотпущенные слуги из черных поразбежались. На плантациях сахарного тростника страшно жарко, пыльно, и работать надобно не покладая рук. И вот мы скооперировались с португальцами и привезли сюда рабов из Африки. Они прекрасно переносят жару, убийственную для белых, и питаются кукурузой, подорожником, бобами и ямсом, которые для белых работников не еда. Черные пожирают все – густую кашу из кукурузных зерен, кукурузной муки и даже маисовой соломы, едят сырое зерно, косточки плодов, прямо как дикие животные. И плантаторов никак нельзя назвать людьми бессердечными. По воскресеньям они угощают рабов ромом. Даже мясо иногда дают, если корова или коза вдруг заболели и сдохли. Ну и потом есть еще хлебное дерево, саженцы которого доставил с Таити Блай[15]. Надо сказать, что черные по-своему очень сообразительны. Научились гнать спиртное под названием мобби из сладкого картофеля и даже делать перно из кассавы[16]. Им даже разрешено устраивать свои негритянские пляски – такие зажигательные, ни на одной из наших пирушек не увидишь ничего подобного. Да, мы здесь, на Антигуа, очень терпимы. И у негров есть то, чем не отличаются европейские работники. Они общительны, легко адаптируются, очень выносливы, добродушны, дисциплинированы и легко приручаются. Белый человек ищет богатства. Черный хочет только хижину.

– Да вы, я смотрю, настоящий специалист в этих вопросах, – заметил я.

– Мы изучаем наших рабов, как англичанин изучает разные породы лошадей. Вайдахи и папуасы – самые послушные, сенегальцы – умные, мандинго – мягкие, но склонны испытывать чувство тревоги. Короманти храбры и преданы, но упрямы. Негры с Берега Слоновой Кости склонны к унынию и обычно долго не протягивают. Конголезцы и ангольцы хороши в группе, но каждый по отдельности глуп, как пробка. Все эти особенности сказываются на цене раба. Нет, по-своему негры – замечательный народ. Им практически не нужны ни одежда, ни инструменты. Плантаторы дают им мотыгу, топор и изогнутый такой нож для рубки тростника под названием «билл», и они идут и работают по десять часов кряду с двухчасовым перерывом в самое жаркое время дня.

– Ну, а чем же занимаются плантаторы?

– Счетами. И устраивают праздники, как все богатые люди.

Какое-то время все мы молчали.

– Каждое состояние сколачивается преступным путем, – заметила Астиза.

Динсдейл ничуть не обиделся – видно, он не зря был назначен знакомить новоприбывших с островом.

– Ну, а состояние ваше и тех, кто не раз сидел со мной в этой карете? – задал он риторический вопрос. – Насколько мне известно, вы вели торг с Бонапартом. – Заметив, как я вздрогнул, Генри продолжил: – Да, я наслышан о докладах губернатору, тут у нас на Антигуа все тотчас становится известно. – Он пожал плечами. – Лично я – сын землевладельца из Мидлендс, и наш викарий всегда драл с бедняков неслыханную ренту, чтобы жить, как богатый сквайр. Совсем не то, что проповедовал Иисус. На наших кораблях правят плеть и петля. Сами, наверное, успели убедиться. Почти всем нашим солдатам-пехотинцам запрещено жениться, и их избивают до крови при малейшей провинности. Франция же пытается отменить все эти наказания – и получит только хаос. Только сейчас Наполеон опомнился и начал исправлять положение. Если честно, я не понимаю, к чему нам с ним бороться. Он пытается восстановить рабство в Санто-Доминго – именно это и надо сделать.

Динсдейл, по всей видимости, считал себя реалистом и был им, вот только ему недоставало воображения представить какую-то другую альтернативную реальность. Пессимистичный вывод, но страх консерваторов был мне понятен. Чем дольше я наблюдал этот мир, тем больше убеждался, что цивилизация – лишь тонкий глянец на грубой поверхности человеческих страстей, страхов и жестокостей. Она подобна эдакому темному шкафу, в котором запрятаны истинные наши натуры, так и норовящие вырваться на волю. Наше прирожденное варварство с трудом сдерживают священник, палачи и страх перед возможным унижением.

– А вы, как я посмотрю, далеко не либерал, капитан, – тихо заметил я.

– Я практик. Изучаю Священное Писание, но живу на Антигуа.

– Скажите, смогут чернокожие когда-нибудь стать свободными?

– Если станут, производству сахара придет конец. Ни один вольнонаемный работник не справится с его выращиванием. Бывшие рабы будут жить в удручающей нищете на острове, который превратится в рассадник страшных болезней. Ни один нормальный человек больше не приедет на Антигуа ради удовольствия. Только разве что за прибылью.

– Так значит, за отмену здесь рабства не подано ни одного голоса? – Я знал, какие жаркие дебаты разгораются на эту тему в Англии. Нахватавшись идей у французов, люди призывали положить конец работорговле и даже кричали об отмене рабства вообще. Все революционные волнения в мире порождают самые замечательные идеи.

– Есть квакеры, мнение которых вежливо игнорируется, – рассказал капитан. – Однако в парламенте возникают весьма опасные утопические идеи, которые грозят обрушить мировой рынок. И выдвигают их либералы, не имеющие никакого представления о реальности. Сохранение нынешнего общественного уклада в Вест-Индии – это жизненная необходимость, мистер Гейдж. Пришлите сюда полк из белых солдат, и девять десятых уже через год погибнут от желтой лихорадки. А черные как-то приспособились. Это необходимость, мистер Гейдж, насущная необходимость. И не забывайте, что одна десятая чернокожих получает свободу благодаря милосердию своих хозяев. Это извозчики, плотники, пастухи и рыбаки. Вы американец и верите в свободу? Но разве это не свобода; разве мы, жители Антигуа, не имеем права развивать свое общество так, как считаем нужным? Свобода вести честную трудовую жизнь, пусть даже для этого необходимо покупать и кормить рабов?

Никакой иронией Динсдейла было не пронять.

И вот мы молча тряслись в карете еще какое-то время. Астиза и я попивали пунш из воды и мадеры с лимоном. Когда так жарко и влажно, человек все время испытывает жажду, так что мы немного осоловели от этого напитка, и нам очень хотелось спать.

– Похоже на Голландию из-за этих ветряных мельниц, – заметила после долгой паузы моя жена. Их огромные лопасти ловко улавливали направление ветра – трюк, который лично мне еще не был понятен, – и непрестанно вращались. Даже с большого расстояния был слышен шум, который они производят.

– Гидроэнергию использовать нельзя, самый большой наш враг здесь – засуха, – объяснил Генри. – Размалывать тростник можно лишь с помощью энергии, получаемой от ветра с моря.

По обе стороны грязной красноватой дороги тянулись заросли тростника – они вставали стеной высотой футов в восемь. Над верхушками стеблей начало подниматься солнце, и нам пришлось надеть шляпы. Затем мы услышали звук рожка. Он несколько раз повторился – еще и еще.

– Дуют в раковины моллюсков, – пояснил Динсдейл. – Сзывают негров на работу.

Вместе с солнцем появились насекомые. Мы отмахивались и отбивались от них, как могли.

– Самые назойливые – это комары и москиты, – сказал капитан. – А на пляжах и в мангровых зарослях можно увидеть сухопутных крабов – такие белые, противные, страшно шустрые. Всегда надевайте ботинки и носки, иначе в ногу вопьется клещ, а это жутко болезненно. Ну, и у нас также водятся мокрицы, клопы, ящерицы и тараканы – огромные, прямо как лобстеры. В домах плантаторов слуги как-то борются с ними, но здесь можно увидеть рабов, лица которых изуродованы шрамами от укусов этих тараканов. Твари нападают на них ночью, когда они спят в грязи в своих хижинах. Ну, и муравьи, конечно, тут их миллиарды. А еще термиты, осы… Змеи.

– Хотите запугать мою жену, сэр? – нахмурился я.

– Ну, разумеется, нет, я ничем не хотел никого обидеть! Просто в Англии существует некая идиллическая картина жизни плантатора – эдакое безмятежное ленивое существование. Хотя на самом деле это непрерывная борьба. За каждой ложкой сахара в чашке английского чая стоит поистине эпическая история. Европейцы не знают истинной стоимости печенья или пирожного.

– А там у вас, похоже, пожар, – заметила Астиза, глядя из-под широких полей соломенной шляпы на клубы дыма, которые в отдалении поднимались с полей.

– После сбора урожая мы поджигаем поля. Это единственный способ прогнать змей и крыс. Из-за грызунов мы теряем треть урожая. Здесь, в Карлайле, была даже объявлена награда – за каждую пойманную крысу давали кукурузный початок или сухарь. Так можете себе представить, рабы переловили тридцать девять тысяч этих тварей! Мы еще шутили: может, негры сами разводят полевых вредителей? Сахарному тростнику надо от четырнадцати до восемнадцати месяцев, чтобы вызреть, и почти вся работа на полях делается вручную, даже без плуга, так что надобно сдерживать вторжение животных-вредителей. А потерять раба от укуса ядовитой змеи дороже, чем потерять лошадь. Вот мы и поджигаем поля, чтобы обезопасить наших негров.

Мы проехали мимо группы рабов, которые высаживали на поле новый тростник. На жарком солнце их темная кожа блестела от пота, а мотыги ритмично поднимались и опускались. Черные надсмотрщики сидели верхом на лошадях и наблюдали за ними, стараясь держаться в тени гигантского дерева. Вдоль борозд были расставлены глиняные кувшины, но для кого предназначалась вода – для рабов или растений, – я так и не понял. Мужчины работали в набедренных повязках и от пыли приобрели красноватый оттенок. Женщины были обнажены до пояса, у некоторых к спинам были привязаны младенцы.

– Белому, можно считать, повезло, если он протянет в этом климате лет пять, – сказал Динсдейл. – Но если он выдюжит, то сможет пятикратно увеличить свое состояние.

И вот мы снова въехали в джунгли и двинулись сумеречным и душным коридором, где воздух был пропитан чувственным ароматом растений. Цветы мелькали яркими разноцветными вспышками. Москиты клубились тут тучами и стали еще более настырными, а мы покрылись липким потом и чувствовали себя совсем несчастными.

– От укусов хорошо помогает яблочный уксус, – сказал капитан.

Наконец, мы вырвались из чащи и увидели огромную вырубку. В центре ее возвышался изящный и уютный особняк. Дом плантатора окружала двухуровневая терраса, где царили тень и прохлада. Все окна были закрыты ставнями, сам дом – выкрашен в жизнерадостный желтый цвет, а кресла-качалки и гамаки так и манили отдохнуть. Кругом росли огромные тропические деревья, отбрасывающие густую тень, а рядом был разбит цветник, пестрый, точно лоскутное одеяло, через который протекал ручеек, впадающий в небольшое искусственное озеро. Настоящий оазис.

– Особняк Карлайл! – торжественно объявил Динсдейл. – Теперь вы можете обсудить все свои дела с губернатором.

Глава 16

Главным занятием в жизни плантатора на Антигуа является обед, и обычно эта церемония занимает от трех до пяти часов, причем в самый разгар жаркого дня. Лорд и леди Лавингтон, оба дородные и наряженные в чудесную одежду, выписанную из Лондона, радостно приветствовали нас с тенистой веранды. Подобно всем остальным колонистам, им не терпелось узнать последние лондонские и парижские новости и сплетни. Мода приходит в Вест-Индию с полугодовым запозданием, а это означает, что зимние костюмы и платья прибывают сюда в самый разгар тропического лета. Но ни один плантатор не может устоять перед искушением немедленно нарядиться в обновки, пусть даже и нещадно в них потеет.

Наши хозяева были, как и мы, слегка навеселе: им приходилось непрестанно, от рассвета до заката, пить воду, очищенную вином и ромом, чтобы восполнить нехватку влаги в потеющем организме. Губернатору и его супруге было слегка за шестьдесят, и их можно было назвать людьми удачливыми: им повезло устоять в политических распрях и, пусть и нехотя, встать на сторону премьер-министра Уильяма Пита, чтобы получить губернаторское назначение, сулившее не только зарплату, но и возвращение на остров, где у них имелись землевладения, отягощенные долгами. Дело в том, что когда один плантатор богатеет, сосед его, как правило, становится банкротом, и Лавингтон стремился вернуться на Антигуа, чтобы спасти свою плантацию от разорения. Штормы и ураганы, война и колебание цен на рынках всегда угрожают разрушить построенное, и мечтам вернуться в Лондон и безбедно провести там остаток жизни не суждено было сбыться до тех пор, пока не удастся навести порядок на землях, расположенных в тысячах миль от Англии. Постоянные финансовые риски, которым подвергается плантатор, придают даже их веселью несколько истерический характер. Подобное поведение мне доводилось наблюдать у игроков за карточным столом. Они все шутят и хорохорятся, а в глазах у них такая тоска…

Перейти с залитого немилосердно ярким солнечным светом двора в гостиную было все равно что попасть в пещеру. Но вскоре глаза наши освоились с темнотой, и мы увидели типично английскую обстановку. Тут стояли массивный стол красного дерева и угловые столики, на столе красовался чудесный фарфор и были разложены тяжелые серебряные столовые приборы. На стенах висели гравюры со сценками охоты и боевыми кораблями, шелковые обои покрылись пятнами плесени. Кроме того, я заметил, что ножки стола находятся в ведрах с водой.

– Защищаем еду от муравьев, – пояснил лорд Лавингтон, усаживаясь в кресло во главе стола с таким видом, точно готовился провести важное совещание. – Интересно, было ли в садах Эдема столько же всякой мошкары? Представляю себе: Ева только и знает, что почесывается, вместо того чтобы есть яблоки.

– Что за глупости говоришь, губернатор! – упрекнула его жена.

– Не сомневаюсь, что мистер и миссис Гейдж уже и сами успели это заметить, верно? – возразил тот. – Этот остров плодит бесчисленное количество самых разных ползающих, прыгающих, летающих, кусающихся и жалящих тварей, причем тут они гораздо крупнее и шустрее, нежели в любом месте, где проживают цивилизованные люди. – Хозяин дома взмахнул рукой, и со стола взлетел целый рой мух. – Эй, мальчики, идите обмахивать, да поживей! – крикнул он, и двое молодых чернокожих слуг, отвлекшихся на минуту, чтобы связать опахало из больших пальмовых веток, заняли свои места и принялись за работу.

– Но этот остров наделен своей особой красотой, – заметила Астиза. – В моем родном Египте подобной пышной растительности и лесов не увидишь.

– Египет! – воскликнул лорд Лавингтон. – Вот место, где я всегда мечтал побывать! Слышал, там сушь, словно землю поджарили, как тост.

– Там даже жарче, чем на Антигуа, – вставил я.

– Что? Вряд ли такое возможно, – расхохотался губернатор. – Но и у нас тут есть свои преимущества. Никаких морозов. Никаких вам печурок, топящихся углем. Дождь льет, как из ведра, а потом вдруг сразу перестает, словно повернули кран. И еще у нас тут вполне приличные лошадиные бега – возможно, если будет время, посмотрите.

– Боюсь, наша миссия вынуждает нас поторопиться, – сказал я.

– Наш трехлетний сын в руках предателя, французского полицейского. Он прячет его где-то в Санто-Доминго, – добавила моя жена.

– Что? Лягушатники захватили вашего мальчика?! – ахнул Лавингтон.

– Они хотят обменять его на одну тайну, – пояснил я. – Проблема в том, что нам самим эта тайна неведома, вот и пытаемся выяснить.

– Сроду не слыхивал ничего подобного, черт побери! Ох уж эти французы… А вам известно, что мы какое-то время удерживали Мартинику, вколачивали в тамошних обитателей британский здравый смысл, а потом вдруг пришлось отдать ее даже без боя? Непростительная глупость! Надо было вернуться и разбомбить там все, лично я такого мнения.

– Нам очень нужна информация. И пропуска, – сказал я.

– Да-да, конечно. Давайте-ка перекусим, а потом я покажу вам свои сахарные фабрики, Гейдж. Вырабатывать стратегию всегда лучше на сытый желудок.

Как и комната, наша трапеза была выдержана почти в классическом английском стиле. Блюда хлынули на стол словно из рога изобилия – и все это в такую жару! Подавали рагу из ягненка, горячий и холодный ростбиф, горячую и холодную рыбу, черепаховый суп, пикули, белый хлеб, имбирные леденцы, жареных перепелов и голубей, ветчину и ананас, нарезанный ломтиками. Принесли также блюдечки с разноцветным сладким желе, хлебный пудинг, сливки, кофе, чай и с полдюжины бутылок с винами и ликерами. Один из слуг был одет как английский лакей, и лицо его покрывали бисеринки пота, но другие чернокожие, и мужчины, и женщины, сновавшие вокруг, были без обуви и одеты в старое тряпье из набивного ситца. С помощью огромных вееров из пальмовых веток они отгоняли мух, но через распахнутые настежь окна врывался не только ветерок, но и кошки, собаки, шустрые ящерицы и куры, склевывающие крошки с пола – на всех этих тварей никто не обращал внимания.

– Эта новая война – наш шанс выдавить французов с островов раз и навсегда, – говорил меж тем Лавингтон. – Лихорадка так и косит их войска в Санто-Доминго. Думаю, их поражение – воля Божья. Наказание за годы террора.

– Они рассчитывают продать Луизиану Соединенным Штатам, – заметил я.

– Неужели? Америке? Но что вы будете с ней делать?

– Президент Джефферсон считает, что на ее освоение уйдет тысяча лет.

– Пусть англичане ее забирают, вот мой совет. Вы, американцы, едва справляетесь с тем, что уже имеете. Порочная система выборов, как мне говорили. Бесконечная ложь, памфлеты и демонстрации всякой там черни. Наступит день – и вы захотите возвращения короны, помяните мое слово.

– У нас здесь, на острове, есть верноподданные, которые ждут наступления этого счастливого дня, – вставила леди Лавингтон.

– Наша независимость закреплена договором еще двадцать лет назад, – возразил я.

– Лично я до сих пор исправляю ошибки, которые совершил сорок лет назад, – проворчал хозяин дома.

К тому времени, когда губернатор устроил нам экскурсию по плантации, было уже пять вечера, и тени удлинились. Его жена вызвалась остаться дома с Астизой, но та вежливо отказалась, сказав, что предпочитает поехать со мной. Я знал, почему она так решила. Моя супруга терпеть не могла пустопорожней женской болтовни, а кроме того, после истории с неудачной продажей изумруда в Париже она не слишком доверяла мне и не хотела оставлять меня одного.

Я еле прикоснулся к блюдам за обедом, но все равно чувствовал себя объевшимся на такой жаре. И был в том не одинок. Три четверти блюд отослали на кухню нетронутыми, к вящей радости рабов, которые только выиграли от попыток европейцев придерживаться здесь домашних обычаев.

Мы оседлали лошадей и приготовились объезжать поля, с которых к ясному синему небу по-прежнему поднимались клубы пыли и дыма.

– Сахар, мистер Гейдж, это единственный продукт, приносящий здесь доход, – сказал губернатор, пока мы ехали к мельнице. – Для выращивания тростника требуется восемнадцать месяцев. Сахар извлекать из него сложно, да и перевозка морем обходится дорого. Доходы возможно получить исключительно благодаря рабству, а британские аболиционисты только и ждут, чтобы прекратить работорговлю. И тем самым положить конец процветанию богатейших колоний империи.

– Капитан Динсдейл говорил то же самое, – кивнул я.

– Вот почему меня так беспокоят эти волнения на Санто-Доминго.

– А сколько у вас рабов? – поинтересовался я. Мы продолжали трястись на лошадях – трое белокожих потеющих инспекторов, являя собой резкий контраст темно-шоколадному цвету земли и кожи негров.

– Две сотни, и это мой главный капитал, – ответил губернатор. – Они дороже всех моих отар, всех лошадей, всех мельниц по переработке сахара. Дороже всех моих строений. Даже Лувертюр настаивал на том, чтобы получившие свободу рабы Санто-Доминго продолжали работать на плантациях. Он понимал: другого выхода просто нет. Ему нужны были деньги, чтобы закупать у Америки оружие и порох, а единственным источником денег мог быть только сахар. Отказаться от труда негров – это равносильно тому, что снять с корабля все мачты, паруса, такелаж, пушки и прочее. Этого никак нельзя делать, сэр. Никак нельзя, ради их же, рабов, и нашего блага.

И вот мы оказались у вершины холма. К небу вздымалась мельница – ее наклонные каменные стены достигали в высоту футов пятидесяти. Напротив вращающихся лопастей размещалась огромная балка длиной с грот-мачту. Она тянулась от оси огромных лопастей вверху башни до самой земли. Теперь я понял, каким образом каждая из лопастей мельницы подстраивается под направление ветра. Балка работала наподобие огромного румпеля: отталкиваясь от земли, она поворачивала верхнюю часть мельницы таким образом, чтобы лопасти ее всегда были развернуты по направлению к ветру. Внутри этого сооружения и происходил процесс размола тростника, а затем вся получившаяся масса поступала под пресс, где из нее выдавливался коричневый сок.

Мы спешились и вошли внутрь. Здесь было даже жарче, чем на улице, – в помещение не поступало ни малейшего дуновения ветерка. В полумраке цепочкой шествовали ослы, и к спине каждого животного была прикручена кипа только что собранного тростника из последнего в этом сезоне урожая весом свыше двухсот фунтов. Затем конопляные веревки срывали, и тростник сыпался на пол. Рабы подхватывали длинные стебли и бросали их в молотилку мельницы, а выделяющийся при этом сок скапливался в емкости внизу.

Я всегда был человеком дружелюбным и подумал, что надо бы сказать что-то приятное этим потеющим работягам, но они полностью игнорировали нас, трудясь неустанно, точно муравьи, и лишь время от времени осторожно косясь в ту сторону, где стоял огромный и грозный чернокожий надсмотрщик с бичом в руке. Каждое движение раба подчинялось ритму вращающихся валов и секаторов. Я не понимал, о чем они переговариваются между собой: все говорили на жаргоне из смеси ломаного английского и какого-то из африканских языков, изредка вставляя французские и испанские словечки – и все это со страшным акцентом.

Меня так и тянуло пообщаться с ними, перекинуть подобие некоего мостика через эту пропасть непонимания, но что я мог им сказать? Я видел жестокие нечеловеческие условия, в которых трудились эти люди, видел, как они работали без всякой надежды на спасение. Любое приветливое словечко от нас, хозяев – а я из-за цвета кожи принадлежал именно к этому разряду, – было недоступно пониманию рабов, как невнятная болтовня Марии-Антуанетты о каких-то божках из обожженной глины. Французы преуспели в подавлении мятежа в Гваделупе, вдохновленные языком французской и американской революций, но по сути – лишь путем поджаривания зачинщиков волнений на открытом огне, точно свиней на вертеле. Свобода ограничивалась лишь одним цветом кожи.

Да и в конституции моей родной страны говорилось то же самое: ни один чернокожий мужчина или женщина не имеют права голоса. И я чувствовал себя не в своей тарелке в этой жаре, вони и жестокости – я как бы превратился в участника системы, к созданию которой не имел отношения. Мораль подсказывала, что я должен говорить как аболиционист, но реальность заставляла меня держать рот на замке. Мне нужна была помощь Лавингтона, пропуск на корабль, идущий до Санто-Доминго, – и все это с целью спасти сына. Так что я потом придумаю, что можно им сказать.

Внимание мое привлекла сверкающая, остро заточенная сабля, подвешенная прямо перед вращающимися валами.

– Вы рискуете давать своим рабочим оружие? – спросил я губернатора, указывая на нее.

– Это для острастки, чтобы не поотрубали себе руки, – небрежным тоном пояснил он. – Стоит сунуться поглубже – и валики захватят пальцы, и негра начнет затягивать туда все дальше и дальше, пока его голова не лопнет, как дыня. А если это произойдет, я потеряю весьма ценную собственность, да и сок тростника будет испорчен кровью. С другой стороны, однорукого раба, конечно, можно научить исполнять работы попроще. Вот и держу здесь эту саблю, чтобы напоминала об опасности. Многие из них так глупы и бестолковы! Им на все наплевать. А ведь знают, что я устрою им хорошую порку, если найду в сахаре кровь.

– Но наверняка можно было изобрести более безопасный механизм, – заметила Астиза.

– Я, знаете ли, не механик, мэм, – раздраженно ответил Лавингтон.

– Жарковато тут у вас, – дипломатично заметил я, стараясь сменить тему. Сам я чувствовал себя так, словно попал в ад, описанный Данте.

– Для африканцев вполне сносно. Они страшно ленивы и плевать хотели на мои доходы, как ни следи за ними и как их ни поощряй. Вообще никогда не желают работать. – Губернатор явно недоумевал из-за этого обстоятельства и нервно похлопывал себя хлыстом по бедру. – Идемте, покажу вам одно место, где действительно жарко.

Мы прошли в бойлерную – прямоугольное каменное здание, напоминающее казармы, и оказались в длинной и скудно освещенной галерее. Воздух там дрожал от жары.

– Вот где по-настоящему жаркая работа, мистер Гейдж, – усмехнулся Лавингтон. – Израэль – мое самое ценное приобретение, потому как именно от его работы в бойлерной зависит качество сахара.

В окопе, заполненном тлеющими углями, стояли пять огромных медных котлов. Израэль, негр в одной лишь набедренной повязке, двигался между этими котлами, где бурлила коричневатая жидкость, наливал тростниковый сок в первый и самый большой котел, а затем снимал всплывающие на поверхность загрязнения и переливал очищенную жидкость в меньшие по размеру котлы, где сахарный сок продолжал кипеть до тех пор, пока не становился более густым и вязким.

– Из галлона сока мы получаем фунт неочищенного коричневого сахара, – пояснил Лавингтон. – В этот сироп добавляется сок лайма, и образуются гранулы. Прямо перед тем, как начнется кристаллизация – работник обязан уловить нужный момент, – сироп следует перелить в охлаждающую цистерну. Работать здесь куда как опаснее, чем на мельнице, потому что горячий сироп липок, как смола, и прожигает кожу и мясо насквозь, до костей. Мой Израэль двигается здесь прямо как в танце, вы не находите? Вообще я управляю здесь, в Карлайле, целым оркестром. Исходный материал, тростник, следует размолоть через несколько часов после сбора, иначе сахар в нем начнет разлагаться. А полученный сок тоже должен подаваться в бойлеры безотлагательно, до того, как начнется брожение. Вот уже три месяца мы работаем здесь непрерывно, денно и нощно.

– А чем вы занимаетесь в перерывах между сбором урожая? – спросил я.

– Сажаем новые растения, выжигаем поля, проводим прополку, унавоживаем, чиним инструменты и машины…

– А у этих рабов есть религия? – вдруг спросила Астиза. Ее вопрос, казалось бы, не имел никакого отношения к производству сахара, но эта тема ее всегда очень интересовала.

– Африканцы, по большей части, занимаются колдовством, – повернулся к ней губернатор. – Им читают Священное Писание, и какие-то крохи из него они усвоили. Мы пытаемся бороться с проявлениями дикарства, но они устраивают свои церемонии в лесу. Вам наверняка известно, что к восстанию в Санто-Доминго чернокожих подстегнул именно такой лесной шабаш.

– А вы верите, что у рабов есть души? – задала Астиза еще один вопрос.

Лавингтон, щурясь, посмотрел на мою жену – он, видно, удивлялся, что женщина может задавать такие вопросы, или уже жалел о том, что взял ее на эту экскурсию.

– Я плантатор, а не священник, миссис Гейдж. И – да, мы пытаемся заставить их предстать перед Спасителем в должном виде.

– Чтобы они и на небесах оставались рабами?

Губернатор решил оставить этот вопрос без ответа и обернулся ко мне.

– Итак. Мы переправляем на кораблях в основном коричневый сахар, а дальнейшая его очистка происходит уже в Англии. Но если запечатать охлаждающую цистерну комком влажной глины и проделать в ее днище отверстия, чтобы вытекала меласса, можно получить так называемый глиноземный чисто-белый сахар. Но этот процесс занимает четыре месяца, и только на Барбадосе есть подходящая для этого глина. Здесь же, на Антигуа, мы убираем мелассу из коричневого сахара и делаем из нее ром. Я занимаюсь и фермой, и фабрикой, а еще скотоводством, чтобы прокормить всех нас, и к тому же должен надзирать за бондарями, плотниками и кузнецами, которые работают по меди и железу, а также за домашней прислугой. Разве освобожденные рабы способны выполнять весь этот объем работ? Полагаю, что нет. Белый человек управляет, черный работает. Африканцы, Итан, созданы для подчинения. Каждая раса должна знать свое место.

– Но когда им предоставляется выбор, они не слишком стремятся вкалывать и жить, как животные, – заметил я. – Они становятся торговцами. Или солдатами. И как бы там ни было, но в Санто-Доминго им удается одерживать победы над самыми отборными войсками, которые послала туда Франция.

– Французов там побеждают болезни и климат. А мы, англичане, стараемся искоренить у негров дух противоречия и дикарства. Мы исполняем Божью волю, вот чем мы тут занимаемся.

Я уже давно заметил, что когда человек хочет оправдаться в самых низменных своих поступках, он все сваливает на Бога. И чем подлее его устремления, тем жарче он доказывает, что продиктованы они желанием и волей Божьей. А наиболее алчные представители рода человеческого с пеной у рта кричат о том, то неуемная жажда к накопительству – дело самое что ни на есть богоугодное. Исходя из всего этого, можно сделать вывод, что Господь благословляет армии с обеих сторон, а также всех царей и королей без разбора, а на бедняков так и вовсе не обращает внимания. Бен Франклин и Том Джефферсон весьма скептически относились к этой идее, однако наверняка в глубине души считали, что смысл их жизни тоже не чужд некоему божественному помыслу. Я знал, что некоторых рабов удалось обратить в христианство, но их новый Бог, похоже, не слишком стремился улучшить или хотя бы облегчить им жизнь. И меня всегда интересовало, что они думают о своей судьбе. Что это за жизнь такая – пахать, как какое-то животное, без всякой надежды на перемены?

– Да, организовать все это наверняка очень сложно, – заметил я, поскольку нуждался в помощи Лавингтона.

– Если вы вдруг перестанете употреблять в пищу сахар, для нас это станет сущим проклятием, – признался губернатор. – Ваши южноамериканцы наверняка понимают, что я имею в виду. Спросите жителей Вирджинии. Спросите своего президента Джефферсона. Французы ударяются то в анархию, то в тиранию, Гейдж, а потому им никогда не победить. Вы и я, мы с вами им этого не позволим.

– Что заставляет меня вновь вспомнить о Санто-Доминго, – сказал я. Мне нужно было беспокоиться не о судьбе рас и наций, а о пропавшем сыне. И каждая минута, проведенная на фабрике, лишь отодвигала поиски Гарри.

Лавингтон кивнул.

– Давайте отъедем в сторонку, чтобы черные не слышали.

– Лично я не понимаю, о чем они говорят. А они нас понимают?

– Больше, чем вы можете себе представить.

И вот мы двинулись по просеке между полями тростника к каменистому уступу, откуда открывался вид на поросшую лесом долину. Внизу раскинулось Карибское море; его гладь сверкала и переливалась оттенками синего и голубого, точно глаза ангела, пляжи были белее сахарного песка. Каким мог бы стать этот остров без его безжалостной, бесчеловечной экономики? Наверное, сущим раем на Земле. Даже на ветру я продолжал потеть под камзолом и жилетом, этой униформой, в которой было положено встречаться с губернатором. Я то и дело отпивал воду с ромом из фляжки.

– Сидней Смит сообщил, что вы были последним человеком, видевшим Лувертюра живым, – сказал Лавингтон. – Это правда?

– Да. И не признать этого могут только стражники, убившие его, – отозвался я.

– В своем рекомендательном письме Смит также упомянул о том, что вы нашли часть древних сокровищ, которые, как считают французы, хранят некие важные стратегические секреты.

– У этого мерзавца по имени Леон Мартель сильно развито воображение. Но в целом да, это так.

– Вам известно, где находятся остальные сокровища?

– Нет. – Я решил не упоминать о загадочной прощальной фразе Лувертюра: эту карту мы с Астизой решили придержать до тех пор, пока не узнаем больше. – Но если Черный Спартак знал об этом, возможно, и другие черные на Санто-Доминго тоже могли знать. Поэтому нас сюда и послали.

– Слышал, они хотят назвать его Гаити… Только представьте себе, выбирают собственное имя! – Губернатор призадумался, как человек, вдруг заподозривший, что весь налаженный уклад его жизни ускользает с наступлением девятнадцатого столетия. Все стареют, всех нас рано или поздно побеждают перемены…

– Мне нужен пропуск на этот остров, чтобы я мог связаться с тамошними генералами, – заметил я. – Насколько мне известно, место Лувертюра занял некий человек по имени Дессалин.

– Черный мясник. Он еще хуже Туссен-Лувертюра.

– Но ведь и он тоже побеждает. Французы отступают.

– Да. – Лавингтон прикусил нижнюю губу.

– Я узнаю все, что можно, у французов, а затем передам эту информацию Дессалину в обмен на их секреты, – сказал я ему. – И, возможно, наконец, узнаю, существуют ли сокровища и как их раздобыть.

– Ну, а затем что?

– Затем обращусь за помощью к вашему гарнизону, чтобы мне помогли доставить их по назначению. – То была ложь, но необходимая. Я представления не имел, что начнется, если черные, французы и англичане передерутся из-за сокровищ, однако не считал, что кто-либо из них заслуживает их больше меня. Я рассчитывал использовать тайну местонахождения сокровищ, чтобы вернуть Гарри и изумруд до того, как все остальные до них доберутся, и забрать все, что смогу унести. А еще я наделся отплатить Мартелю, убить мерзавца, как только Гарри окажется у меня.

– Но как вы собираетесь убедить Дессалина? – спросил губернатор.

– Ну, во-первых, я американец, и черные на протяжении целого десятилетия волнений не прерывали торговли с моей страной. Они непременно выслушают меня. Во-вторых, я пытался спасти Лувертюра, а им далеко не безразлична его судьба. И в-третьих, я собираюсь шпионить за французами, а затем сообщить о состоянии их боеспособности предводителям негров.

– Вы собираетесь помочь черным выиграть? – Эта мысль привела моего собеседника в смятение.

– Я собираюсь помочь британцам одолеть французов. Старая, как мир, игра во врага и союзника. Вам это известно.

Лавингтон неуверенно кивнул.

– Но вы белый. И Дессалин может посадить вас на кол без всяких разговоров, как проделывал со многими другими.

– Зато чисто по-дружески. – На самом деле я и сам боялся оказаться на Санто-Доминго, просто выбора у меня не было. – Стоит нам выдать позиции французов, и каждый захочет вздернуть нас на виселице. Чума на них на всех. Не надо было отнимать у меня сына.

Астиза улыбнулась, и эта перемена в ее настроении не укрылась от внимания губернатора.

– Ваша жена должна остаться здесь, – заявил Лавингтон. – Моя супруга с удовольствием составит ей компанию.

– Вы очень добры, – сказал я, избавив тем самым жену от необходимости дать ответ.

– Здесь, в именье, вам будет очень уютно и комфортно, – сказал ей губернатор. – И безопасно.

– Меня куда больше беспокоит безопасность сына, – возразила моя жена.

– Да, понимаю, – согласился наш спутник, и я немного удивился, что он не стал настаивать на приглашении и подчеркивать, что женщина тоже должна знать свое место. Но в целом Лавингтон был не так уж и глуп, и, видимо, он опасался, что Астиза может внушить его супруге вредные идеи. – Впрочем, есть одно обстоятельство, говорящее в пользу вашей поездки с мужем.

– Какое именно? – удивилась моя жена.

– Командир французов Рошамбо испытывает слабость к красивым женщинам.

– О чем это вы? – воскликнул я, хотя прекрасно понял, куда он гнет.

– Он – сын того самого генерала, который помог американцам победить и обрести независимость в Йорктауне. Но не унаследовал от отца ни ума, ни порядочности. Его стратегией является террор, и он восстановил против себя весь остров. Вот и отвлекается от невзгод, волочась за женщинами.

– Вы, что же, считаете, что я буду торговать своей женой? – вспыхнул я.

– Полагаю, господин губернатор просто предлагает мне сыграть отвлекающую роль, – сказала Астиза.

– Именно! Рошамбо – это слабое место французов, а не их сила, – подтвердил Лавингтон. – Вместо того, чтобы предпринять нападение на Дессалина, он устраивает бесконечные балы и карнавалы. Если вы хотите выведать стратегические секреты французов, думаю, лучше всего это получится у миссис Гейдж. Она немного пофлиртует и узнает куда как больше, нежели вы с телескопом и записной книжкой.

Что ж, Астиза уже исполняла роль возлюбленной Лувертюра. И нам нужно было получить доступ к Дессалину.

– Но только пофлиртовать, ничего больше, – сдался я.

– Ну, разумеется! – закивал губернатор.

– Я знаю, где и когда надо остановиться, Итан, – напомнила моя жена.

– Рошамбо управляют одни эмоции, – добавил Лавингтон. – А такие люди особенно уязвимы.

Идея эта была постыдной и мерзкой, но в наших обстоятельствах не столь уж и глупой. К тому же Астиза была готова скорее отсечь себе руку саблей, чем провести несколько недель или даже месяцев в обществе этой пустоголовой болтушки-аристократки леди Лавингтон. Она сгорала от нетерпения начать поиски Гарри и готова была сама кастрировать Леона Мартеля, если представится такая возможность. Ее колдуны и божки в корабельном кубрике успели предупредить о многом, и ей хотелось испытать судьбу и сотворить нечто неожиданное и необыкновенное. К тому же и я буду рядом и всегда смогу защитить ее честь.

– Уверен, что этот французский генерал достаточно осторожен и не станет распускать руки, общаясь с женой американского дипломата, – заметил я.

– Напротив. Думаю, что наставлять мужчинам рога доставляет ему больше удовольствия, нежели сами романы с их женами, – возразил губернатор. – И еще он пользуется своей безнаказанностью: его спальню охраняют солдаты.

– Да, это не слишком радует, – помрачнел я.

– Но Итан, так мы ничего не добьемся. Я буду только притворяться, обещаю! – заверила меня супруга.

Я вздохнул.

– Да, конечно. Что плохого тут может случиться?

Астиза обернулась к губернатору.

– Вы должны доставить нас в Санто-Доминго.

Лавингтон кивнул.

– Смотрю, ваша жена настроена весьма решительно.

– Но это единственный способ осуществить задуманное! – воскликнула Астиза.

– Нам удалось захватить корсарское судно. На нем мы отвезем вас до Кап-Франсуа[17], под флагом лягушатников. И вы высадитесь в этом городе на берег под видом американских дипломатов.

– Что ж, договорились, – сказала Астиза.

– А мнения супруга не хотите знать?

– Ну, что думаешь по этому поводу, Итан? – Моя жена была поистине несгибаема, как настоящий рыцарь.

Что ж, думаю, все и без того понимали, каков будет мой ответ. Я хоть и нехотя, но согласился.

– Тогда постарайся использовать свои чары, чтобы найти нашего сына. И чтобы я мог застрелить Мартеля, а потом забыть обо всем этом раз и навсегда. А может, я и Рошамбо заодно прикончу. Буду целиться ему в пах.

– В очередной раз вам придется сыграть роль героя, мистер Гейдж, – сказал Лавингтон. – Шпиона в лагере французов, искателя приключений в джунглях, заговорщика на стороне черных повстанцев – и все это на острове, объятом пламенем волнений. – Он так и расплылся в улыбке. – И давайте проясним кое-что. Главная ваша цель – это чтобы здесь у нас, в Карлайле, было безопасно.

Часть вторая

Глава 17

Желтая лихорадка начинается с острой боли. Причем не только в желудке и нижней части живота, но и, сколь бы странным это ни казалось, еще и в ногах и глазницах. Ощущение такое, словно глазные яблоки вот-вот лопнут – так говорили мне страдающие от этой болезни в Санто-Доминго. А затем глаза остекленевали, и из них потоком лились слезы.

В каждом случае одна и та же картина. Лицо краснеет. Поднимается температура. Больному становится трудно дышать, он боится задохнуться и в ужасе хватает ртом воздух. На языке и зубах образуется плотный беловато-желтый налет, рвота желтого цвета, а фекалии с кровью. Губы покрываются черной корочкой. Заболевшие не могут пить. На теле открываются и воспаляются все новые глубокие раны. Впечатление такое, словно тело растворяется изнутри, больной теряет половину своего веса.

Более жуткую болезнь просто трудно себе представить.

Особое же ее коварство заключается в том, что порой больному вдруг становится лучше, и все думают, что он пошел на поправку. Но обычно это улучшение – лишь знак близкого конца. Несколько часов передышки, а затем судороги, кровотечение из носа и слабеющий пульс. Разные жидкости так и изливаются из всех отверстий. Тело – «уже труп», говоря языком врачей. Доктора тут мало что могут сделать, разве что вливать в это тело пинты крови в напрасной попытке хоть как-то поддержать жидкостный баланс. Во французских госпиталях возле кровати каждого больного стоит сосуд с кровью.

И никакое кровопускание тут не помогает. Напротив, оно лишь приближает конец. Все солдаты, которых отправляли в госпиталь, расценивали это как смертный приговор. Из десяти заболевших выживал только один.

Врачи терпели полное поражение. А потом заражались и тоже умирали.

Желтая лихорадка косила ряды наполеоновских легионов на Карибах. Бонапарт бросил туда два полка польских наемников, и ровно половина этих людей погибла через десять дней после высадки на берег. Потом прибыл шведский корабль с грузом оружия и амуниции – болезнь сразила всех членов команды, уцелел лишь один юнга. Вновь прибывшие французские офицеры так быстро становились жертвами этой страшной болезни, что те, кто уже был на острове, избегали вступать с ними в дружеские отношения, чтобы новые их товарищи могли протянуть хотя бы на неделю дольше. То, что французы называли mal de Siam[18], было разновидностью одной из лихорадок, бушующих в азиатских государствах, причем в более холодные зимние месяцы болезнь там, как правило, отступала. Но она угрожала каждой военной кампании и превращала каждое выступление войск в насмешку. Желтая лихорадка стала настоящим проклятием белой расы.

Остатки французской армии отступили в Кап-Франсуа, город на севере гаитянского побережья, где было выстроено целое кольцо фортификационных сооружений, чтобы удерживать восставших рабов на почтительном расстоянии. Там они сидели и прозябали. Огромная лесополоса, идущая от плантаций к городу, была вырублена: стволы пальм шли на изготовление брустверов. Между пнями торчали кресты и свежие могильные холмики из красноватой земли, а также зияли ямы для новых захоронений. Нескольких рабов, не успевших сбежать из города, каждый день заставляли копать дюжины новых ям, и бедняги наверняка предвкушали, что те скоро заполнятся трупами их хозяев.

Особенно бушевала болезнь жарким и влажным летом. Медики считали, что дело в миазмах от испарений, которые поднимались от болот, что это они вызывают лихорадку. Но осада продолжалась, съестные припасы истощались, а желтая лихорадка продолжала свирепствовать и в более прохладные месяцы – в октябре и ноябре. Чтобы подавить отчаяние, французские аристократы начали устраивать шумные праздники. Винные погреба опустошались, храбрость и бодрость духа начинали все больше зависеть от рома.

Здесь, в этом залитом солнцем прибежище смерти, мы и начали искать нашего сына Гарри и его похитителя Леона Мартеля. Было начало ноября. Трехлетие сынишки мы отмечали 6 июня, в его отсутствие, и жарко молились о том, чтобы в следующем году отпраздновать его четырехлетие вместе. В 1803 году маленькие дети умирали часто. Астиза мучительно переживала расставание с сыном. Я же испытывал гнев и чувство вины – проклинал себя за то, что не уберег мальчика, что именно я несу за это ответственность. Я считал, что недостоин называться отцом в полном смысле этого слова.

С моря Кап-Франсуа, подобно многим другим тропическим городам, выглядел так привлекательно. Вдоль широкой бухты северного побережья Санто-Доминго, у самой кромки воды, тянулся обсаженный пальмами бульвар. Он получил название набережная Луи, которое так и сохранилось с роялистских времен. Город, встававший за ним, напоминал декорации к спектаклю: он располагался террасами и поднимался от узкой и ровной кромки прибрежной земли все выше и выше по пологим зеленым горным склонам. Он так и искрился под яркими лучами солнца, точно от специальной подсветки.

Рядом с набережной тянулся ряд складов из кирпича и камня с красными черепичными крышами – подобные строения можно увидеть в каждом европейском порту. В более спокойные времена в районе гавани бурлила жизнь, вагонами грузились на корабли ром и сахар, сновали кареты и проводились аукционы по продаже рабов, а также шла оживленная торговля другим товаром. Надо заметить, что островные плантаторы могли похвастаться куда более высокими среднегодовыми доходами, нежели французские роялисты у себя на родине, и нувориши-колонисты не стесняли себя в расходах. С баркасов, что отплывали от торговых судов, сгружалась роскошная мебель. Из парижских магазинов прибывали целые сундуки с нарядами, а из Китая, после транзита через Европу, поступали тщательно упакованные чай и фарфоровые сервизы. Закованные в кандалы африканские пленники, шаркая и звеня цепями, унылой цепочкой тянулись на осмотр – так и я некогда ходил по Триполи в кандалах. Их раздевали донага, ощупывали и осматривали со всех сторон, точно это были фрукты, а не люди.

Но теперь, после десятилетней войны, склады и фабрики были закрыты. На бульваре было малолюдно и грязно, кругом валялись сломанные тележки, которые никто не собирался чинить. Ветер гонял по мостовой мусор. Здесь же, под соломенными навесами, ютились бездомные негры, хозяева которых погибли от лихорадки. Эти негры не убегали, так как боялись, что за стенами крепости их перехватит Дессалин со своими повстанцами. Они были больше никому не нужны, работы для них не осталось, а стало быть, и кормить их тоже никто не собирался. Бездомные рылись в отбросах, воровали и ждали, когда город падет.

За бухтой высились колокольни католических храмов и начинались улицы, где было чисто, как в каком-нибудь римском лагере. Они вели к административным зданиям, казармам, паркам и плацу для проведения парадов. А позади высились горы, поросшие непроходимыми тропическими лесами, – они служили естественной преградой, и влажность там стояла такая, что над вершинами постоянно нависали облака, подобные занавесу в опере, расцвеченные радугами. Эта непролазная чаща в сочетании со скользкой грязью под ногами и крутизной склонов не позволяли большой армии атаковать город с данного направления. В дождь грязевые потоки низвергались вниз с гор и заливали город.

Однако на востоке с Гаитянской равнины, где некогда располагалась целая сеть плантаций, на открытую местность вытекала река. Между этой рекой и защитной горной преградой и лежал Кап-Франсуа – город практически открытый с восточной стороны. Там тянулись бесконечные давно заброшенные поля, и как раз отсюда могла прокрасться армия повстанцев. Вдоль реки до самых гор тянулись бастионы и редуты, построенные французами из глины, земли, бревен и камней, чтобы защитить эту последнюю французскую столицу. Трехцветные флажки отмечали расположение артиллерийских батарей. Вдали поднимались столбы дыма, и мы с Астизой подозревали, что где-то там и находится известный своей жестокостью генерал, которого мы должны найти, чтобы узнать как можно больше о сокровищах Монтесумы. Если Туссен-Лувертюра называли Черным Спартаком, то Жан-Жак Дессалин заслужил от своих сторонников прозвище Черный Цезарь, а от своих врагов – Черный Аттила.

Мы сошли на берег с захваченного корсарского судна, доступ на который обеспечил нам лорд Лавингтон, и его английская команда сняла французский флаг, только когда вышла из гавани в открытое море.

Местным властям мы сказали, что этот бриг под названием «Тулон» направлялся из Чарльстоуна к Мартинике и что по дороге он просто высадил меня с супругой здесь с дипломатической миссией. С разрешения Бонапарта я должен был выяснить, могут ли французы и дальше успешно удерживать Санто-Доминго, и если нет, составить рекомендации для американского и французского правительств в отношении Луизианы.

Все это звучало достаточно убедительно, однако местная охрана взирала на нас как на людей пропащих.

К чему это нам понадобилось высаживаться на берег в настоящий ад?

Должно быть, этот Париж Антильских островов некогда был изумительным городом! Чистая и теплая вода лизала поросшие мхом каменные ступени причала, который выходил на площадь между морем и городом. Вода в бухте отливала всеми оттенками сапфирового, а прибрежный песок – золотом. По периметру набережной тянулась каменная балюстрада, достойная самого Версаля, правда, изрядно пострадавшая за годы войны – пушечными ядрами и выстрелами из мушкетов из нее были выбиты куски мрамора. От изящных декоративных колонн, некогда встречавших мореплавателей, остались одни развалины – их снесло, как нос у Сфинкса. Многие статуи в парке остались без голов – печальное напоминание о десятилетней войне.

Справа, к западу, располагался форт из камня. Два года тому назад армия Леклерка атаковала его, чтобы отбить Кап-Франсуа у повстанцев, и во многих местах в стенах пришлось заделывать дыры. Из амбразур торчали черные стволы пушек, однако солдат видно не было – артиллеристы избегали находиться под палящим солнцем. Меня потрясла гнетущая тишина, царившая здесь. Город ждал своего конца.

Из форта для проверки наших поддельных документов был вызван французский лейтенант, некто Левин. В офисе лорда Лавингтона на Антигуа нам помогли сделать французские и американские документы, соответствующие статусу дипломата.

– Но ваша миссия явно запоздала, мсье, – заметил лейтенант. Обращался он ко мне, но то и дело косился на мою жену, и в глазах его светились восхищение и удивление одновременно. Возможно, он рассчитывал, что я через несколько дней заболею желтой лихорадкой, и таким образом препятствие в виде мужа будет устранено. Я от души пожелал, чтобы этот наглец сам заболел чумой. – Нам говорили, что Луизиана была продана американцам в конце весны этого года.

Новости сюда добираются долго, так что мое удивление было вполне искренним.

– Если продажа Луизианы уже свершилась, я просто счастлив, – благодушно заметил я. – Мне довелось принимать участие в самых ранних переговорах, и вот теперь можно лишь порадоваться, что они столь успешно завершились.

– Не совсем так, мсье. С возобновлением войны между Англией и Францией наше положение здесь стало еще более безнадежным. Блокада англичан может принудить нас к сдаче. Могу лишь сожалеть, что вы привезли сюда супругу и втянули ее тем самым в нешуточные неприятности.

Я обернулся и оглядел морскую гладь.

– Моя жена имеет свое мнение, к тому же я не вижу никаких английских кораблей. – Тут мне выпал случай немного пошутить, поскольку смотрел я прямо на удаляющийся под французским флагом «Тулон». – Но мне хотелось бы получить и донести до американских властей более свежие сведения и оценки. Скажите, возможно ли мне переговорить с командующим, генералом Донатьен-Мари-Жозефом де Вимером, виконтом де Рошамбо?

Левин снова покосился на Астизу. Стало ясно, что он не считает это столь уж блестящей идеей.

– Думаю, это можно попробовать организовать, – тем не менее ответил он. – Вас необходимо где-то разместить?

– Если б вы могли предложить все еще работающую гостиницу…

– Да, она работает. Пока.

Лейтенант вызвал карету. Гардероб наш был весьма скромен, но мы позаимствовали у Лавингтона вместительный пустой сундук, чтобы выглядеть дипломатами с большим багажом. Чернокожий слуга, загружая сундук в карету, удивленно покосился на нас. Надо бы напихать туда побольше одеял, но теперь в любом случае было уже поздно. Щелчок кнута – и мы с Астизой двинулись в город.

Главные бульвары были вымощены булыжником, в отличие от боковых узких улочек, которые, когда шел дождь (а шел он тут почти ежедневно), покрывались грязью. Часть зданий являла собой солидные особняки, крепко укоренившиеся, как какой-нибудь германский бюргер, но по большей части дома были деревянными, в колониальном стиле, и поднимались на сваях на несколько футов от земли. Под них заметались с улицы пальмовые листья, щепки и всякий мусор.

– Сваи пропускают ветер и воду, – с сильным акцентом произнес по-французски наш чернокожий помощник. – Ну, и еще ураганы.

Почти все здания были двухэтажными. От нижнего этажа отходили арки, тянущиеся над землей и хоть немного защищающие тротуары от дождя. Из спальни можно было выйти на узенький французский балкончик с железными перилами – на нем с трудом мог разместиться лишь один человек, вышедший посмотреть на мир, развесить выстиранное белье или опустошить ночной горшок. Из деревянных ящиков под окнами выглядывали цветы – неухоженные, как и все вокруг во время осады, – но буйно разрастающиеся во влажном климате.

Несмотря на удручающую жару и осадное положение, белые (некоторые – уроженцы Франции, но были здесь и местные, креолы, как жена Наполеона Жозефина) одевались нарядно, но несколько странно. Даже в жару мужчины носили великолепные синие мундиры и сюртуки с разрезами на спине, а дамы – глухо, до самого горла, закрытые платья, последний писк парижской моды. Хорошо, хоть гражданские носили широкополые шляпы, часто белые или соломенные, желтоватые.

Но внимание мое больше привлекали цветные. Даже в осажденном городе треть населения составляли негры и мулаты – в основном домашняя прислуга, рабы с плантаций и освобожденные, которые не присоединились к восставшим. Самые бедные ходили в лохмотьях, но в целом это население из смешанных рас образовывало в Кап-Франсуа вторую по значимости аристократию и одевалось вполне прилично. Здесь существовала строжайшая градация по цвету кожи, и самая светлая соответствовала самому высокому статусу. Квартероны являлись потомством от браков мулатов и белых, метисы – от браков квартеронов и белых, и, наконец, самыми светлыми из всех цветных считались седецимионы, рожденные от белого человека и мулата[19]. В их жилах текла всего одна шестнадцатая негритянской крови, но по законам и обычаям они все равно считались «цветными». Взаимоотношения между всей этой палитрой регулировались столь же строго, как ритуал судебных заседаний, и вот теперь традиция эта рушилась. Человек с даже самым прекрасным цветом кожи не чувствовал себя защищенным в этой жестокой и запутанной войне.

Когда в 1791 году начались волнения, объяснял мне Лавингтон, здесь, на Санто-Доминго, проживало примерно тридцать тысяч белых, сорок тысяч мулатов и более полумиллиона черных рабов. За последние десять-двенадцать лет все эти три расовые группы то становились союзниками, то конфликтовали друг с другом, образуя временные союзы с вторгнувшимися на остров испанцами, англичанами и французами. На резню отвечали еще более жестокой резней, победы перемежались с предательством. Большинство богачей успели уехать два года назад – я сам видел в Нью-Йорке, как эти беженцы сходили с кораблей на берег.

И тем не менее разнообразие рас и цветов кожи в этом городе просто поражало! Здесь было принято ходить неспешно, ленивой и плавной, завораживающей своей грациозностью походкой. Женщины при ходьбе покачивали бедрами, и груди их соблазнительно колыхались. По контрасту с ними все белые, в том числе и вояки, казались такими неуклюжими… А красота лишь подчеркивалась разнообразными оттенками кожи – от кремового до орехового, цвета какао, кофе, шоколада и черного дерева. Зубы, так и сверкающие белизной, высокие шеи, прекрасно развитая мускулатура, всегда прямая спина… Многие цветные мужчины и женщины носили какие-то совершенно невероятные шляпы, увенчанные плюмажами, яркими и пестрыми, как оперение попугаев. Да, в более счастливые времена здесь был бы сущий рай.

Кап-Франсуа изрядно пострадал от войны и оставался в таком виде, поскольку достать краску было невозможно. Оружейный огонь изрешетил кирпичи, когда город в 1793 году был захвачен черными, потом в 1802 году напали французы и тоже внесли в процесс разрушения свою лепту, и это не считая многочисленных промежуточных стычек. От нескольких кварталов остались лишь черные обгорелые руины, и даже в еще населенных районах во многих домах были выбиты стекла окон, и их забивали досками, потому как смотреть было не на что, да и особо некому. Повсюду высились горы мусора – было слишком опасно вывозить его на тележках за город, да и рабы, выполнявшие эту работу, разбежались. Над городом висела тошнотворная вонь – пахло гнилью, канализацией и гарью, и лишь время от времени ветер, дующий с моря, разгонял этот ужасный запах.

– Здесь так и пахнет болезнью, – пробормотала Астиза. – Страшно за Гора, если этот монстр привез его именно сюда. Мартель – это не нянечка.

– А наш Гарри хоть и маленький, но далеко не подарок. Надеюсь, он уже довел своего похитителя до белого каления. Возможно, теперь этот дьявол спит и видит, как бы поскорее от него избавиться. – Эта моя шутка была не слишком удачной попыткой хоть как-то развеселить жену – нам обоим не мешало бы поднять настроение.

В глубине души я опасался, что мой трехлетний сынишка освоится в плену, привыкнет к своему похитителю и вряд ли станет вспоминать своего отца.

В Кап-Франсуа также витал запах фермы. Некоторые выжженные участки превратили в загоны: здесь держали домашний скот, завезенный в город для забоя, так как жителям не хватало пищи. В загонах поселили коров, ослов, овец и кур, а козы и свиньи бродили повсюду сами по себе. Тучи мух облепляли навозные кучи.

Городские площади сохранили геометрически правильную форму, они были обсажены пальмами, затеняющими заросшие сорняком лужайки и фигурно подстриженный кустарник. Но вместо статуй там теперь стояли виселицы с повешенными на них мятежниками. По дороге из порта в гостиницу мы проехали мимо трех черных разлагающихся тел, которые медленно вращались на ветру, точно флюгеры. На них, кроме нас, никто не обращал внимания.

Мы обошли кварталы в районе улицы Эспаньоль, что находилась неподалеку от здания, где должна была состояться наша встреча с Рошамбо. Британцы дали нам на расходы совсем немного денег – видно, опасались, как бы мы не передумали и не сбежали. Как же мне не хватало моего изумруда! Впрочем, покупать в этом осажденном городе все равно было особо нечего. Работая на правительство, я всегда чувствовал себя ущемленным в средствах. Нет, уж лучше и куда прибыльней заниматься торговлей или играть в азартные игры!

– Здесь все находятся в ожидании, – сказала Астиза, садясь на постель.

Гостиница оказалась жалкой и неухоженной, ставни на окнах были сломаны, а к стенам липли маленькие зеленые ящерицы. Горничные были мрачными и неприветливыми, полы – грязными. Осуществление моей мечты стать богатым откладывалось в очередной раз, и это при том, что несметные и невообразимые сокровища ацтеков находились где-то здесь, рядом, на Карибах.

Пришло время заняться разведкой.

Я высунулся из окна и посмотрел на штаб-квартиру Рошамбо. Примерно в сотне ярдов от двери там находилась гильотина, и нож ее ослепительно сверкал на солнце.

Глава 18

В ожидании аудиенции у французского генерала мы с супругой решили обойти Кап-Франсуа и составить план города в надежде вычислить, где же находится наш сын. Поскольку Астиза интересовалась религией, начать было решено с церкви, где она принялась расспрашивать о сиротах, о беглых рабах и о разных необычных прихожанах. Не думаю, чтобы Леон Мартель когда-нибудь ходил исповедоваться, но шанс, что монахини могли заметить какого-нибудь заблудившегося ребенка или недавно прибывшего взрослого с дурным характером, все же был.

С учетом прошлого Мартеля я подумывал обойти бордели. Его, скорее всего, можно было обнаружить там, а не в кафедральном соборе. Но, будучи женатым человеком уже достаточно долго, я понимал, что с этим походом следует повременить, и вместо этого решил изучить военную «географию» острова, так как мне хотелось прийти к Дессалину не с пустыми руками. Как мы проберемся через линию французских укреплений и попадем к негритянскому Ганнибалу, я пока что понятия не имел. Но опыт подсказывал, что если сунуться в берлогу к медведю, то, скорее всего, найдешь там медведя – именно так и произошло во время моего пребывания в Дакоте с индейским племенем сиу. Не слишком верилось, что подобные трюки срабатывают, как уверял Сидней Смит, зато я точно знал: неприятности запросто найдут тебя сами, стоит только начать их искать.

И вот я начал обходить окрестности, чтобы хотя бы приблизительно оценить гарнизон и по возможности хоть что-то узнать о Гарри. Если проявить больше настойчивости, если все время оставаться на виду, мне, возможно, все же удастся выманить Мартеля из укрытия. Тогда мне не приходило в голову, что Леон мог стать представителем французского правительства здесь, на острове, и, видимо, уже знал о моем прибытии, едва мы успели сойти с корабля на берег.

Как, впрочем, знали это и другие. Вопрос выживания стал главным в Санто-Доминго, а потому все старались смотреть в оба, чтобы предотвратить неприятные неожиданности.

Поначалу мои пешие прогулки результата не приносили. Улицы почти обезлюдели, движения не наблюдалось, жара стояла невыносимая, а на вершинах гор повисли облака, так что влажность и духота стояли такие, словно голову мне накрыли брезентом. Время от времени гул орудий перекрывали раскаты грома. А днем начинался ливень, превращающий улицы Кап-Франсуа в реки. Капли, тяжелые, как дробины, барабанили по крыше, пока я стоял на закрытой веранде и наблюдал за тем, как вода уносит в море смесь из песка, земли и мусора.

Как перейти этот поток, чтобы продолжить поиски?

И вдруг что-то темное и огромное вывернулось из-за угла на середину улицы, и бушующие грязные потоки были ему нипочем, словно быку в загоне.

– Может, вас подвезти, мсье? – На меня смотрел здоровенный чернокожий парень, смотрел и сиял улыбкой. Зубы у него были крупными и белоснежными, а десны – розовыми, как цветок орхидеи.

Я стал всматриваться в дождевую завесу.

– А где твоя карета?

– Мои плечи, друг.

Я оглядел улицу. Какой-то белый сидел на плечах у еще одного негра, точно малыш на плечах у отца, и этот «паром» на ножках двигался ловко и осторожно, стараясь, чтобы его пассажира не забрызгало грязью. Потом я увидел еще одну такую же парочку и еще. Очевидно, это была старая местная традиция. Вот первого пассажира перенесли к тротуару на противоположной стороне улицы и осторожно поставили на ноги. Доставка свершилась. Монета перекочевала из рук в руки.

– У нас тут целая компания носильщиков, – пояснил мой чернокожий предприниматель. – Даже во время революции черному человеку надобно как-то зарабатывать, верно?

Я увидел еще одну пару, пробирающуюся на ту сторону, причем мул в облике человека распевал африканскую песню с рвением венецианского гондольера, а с полей шляпы его белого седока ручейками стекала вода. Нет, это просто какая-то пародия на угнетение одной расы другой! Хотя некогда в Риме…

– Как тебя звать, широкие плечи? – поинтересовался я.

– Джубаль, мсье.

Я всегда не прочь обзавестись новым сильным или, наоборот, маленьким, но шустрым другом. Надо сказать, что этот парень был превосходным экземпляром: ростом в добрые шесть с половиной футов, блестящая кожа угольного цвета, мускулатура, как у коня-тяжеловоза, сверкающая белоснежная улыбка… На нем был старенький залатанный мундир пехотинца, промокший насквозь, как половая тряпка, а панталоны обрезаны до колен, чтобы было удобней переходить улицу, превратившуюся в бурный поток. На шею он повязал красный платок, что, видно, было призвано добавить его облику элегантности, а пояс у него оказался широким, как у пирата. И в самой позе этого человека не читалось никакой рабской униженности, а глаза его оценивающе обегали меня с головы до ног, и в них светился незаурядный ум. Я не удивился, но был впечатлен. Среди людей моей расы хватало философов, оспаривающих Богом данное превосходство белых: подобное высокомерие всегда вступало в явное противоречие с талантами и способностями арабов, краснокожих индейцев и чернокожих негров, которых мне доводилось встречать во время своих путешествий. Расы не слишком отличаются одна от другой, но европейцы редко соглашались со мною в этом. Куда как проще сортировать людей по цвету кожи!

– Давайте, мсье! Предпримем путешествие на левый берег вместе! – поторопил меня местный житель. – Я – Меркурий грязи, Колумб навигации! Садитесь мне на плечи, и Джубаль доставит вас куда пожелаете.

– А ты, похоже, весьма эрудированный носильщик, – заметил я.

– Умею читать и даже думать. Только представьте – услышать такое от негра!

– А почему такой образованный свободный человек работает мулом?

– С чего это вы взяли, что я свободный?

– Ну, по твоему виду и поведению.

– Может, я просто много о себе возомнил… Прошу на борт, там выясним.

– И сколько же стоит эта услуга?

– Один франк. Но Джубаль лучший в городе носильщик, а потому можете дать мне два.

И вот я вскарабкался на него, словно на сильного коня, и мы двинулись под проливным дождем по улице. Я прихватил с Антигуа соломенную шляпу и взирал теперь на мир сквозь дождевую вуаль – с ее полей так и лило. Одежда на плечах тут же промокла, но вода была теплой, а поездка – забавной. Я чувствовал себя несколько неловко, зато не увязал по колено в грязи.

Джубаль избрал свой курс. Вместо того чтобы перейти на другую сторону улицы, он, расплескивая грязную воду, двинулся прямо посередине и параллельно тротуарам, направившись к гавани.

– Нет-нет, мне туда не надо! – воскликнул я. Да он и одного франка с меня не получит!

– Попадете, куда надобно, – заверил меня парень. – Но вы вроде бы сперва хотели поговорить с Джубалем. Здесь, на улице и под дождем, нас ни один француз не услышит.

Я тут же насторожился.

– Поговорить о чем?

– Да, поговорите с сильным Джубалем, который знает и горы, и море. С Джубалем, который слышал о том, что в порт прибыл американский дипломат с красавицей-женой и хочет раздобыть информацию об освобождении Гаити. Джубаль наслышан об электрике, который лезет в пасть льву, чтобы спросить об этом самом льве.

Сердце у меня бешено забилось.

– Откуда ты знаешь?

– Черный человек знает все, что творится в Кап-Франсуа. Кто первый подплывает к кораблю, грузит на него сундук, кто управляет каретой? Черный человек. Кто подметает в кабинетах, подает блюда на банкете или роет новый окоп? Черный человек. Но разве американский посланник должен говорить только с французами? А может, стоит порасспрашивать людей из африканских легионов, тех, кто скоро будет управлять этой страной?

Я посмотрел на его голову в шерстяных завитках, на которых сверкали капли дождя.

– Ты говоришь о Дессалине, который покупает оружие у Соединенных Штатов?

– Это Вашингтон нашей революции. Да, Джубаль знает.

– Так ты солдат с той стороны? – Вот уж никак не ожидал, что такой человек будет играть роль вьючного верблюда!

– В Кап-Франсуа редко найдешь черного человека, который не служил бы сразу двум, трем, а то и нескольким господам. Иначе не выжить, верно? Мамбо[20] Сесиль Фатиман предсказала, что сюда прибывает белый человек, знавший нашего героя Туссен-Лувертюра. Это правда?

– Да. Но кто такая эта Сесиль Фатиман?

– Мудрая колдунья, предсказавшая наше восстание лет двенадцать тому назад, в Буа-Кайман, в Лесу Аллигаторов. Оттуда все и пошло.

– Ты имеешь в виду войну?

– Она танцевала с бунтовщиком Бакманом, а потом зарезали черную свинью и выпустили у нее кровь. Я видел, в какое безумие впали рабы. Сам уже зарезал своего хозяина и присоединился к беглым, которые прятались в джунглях. Сесиль прислушалась к духу вуду, к самой Эзули Данто[21], соблазнительнице, которая знает все на свете. И вот наша мамбо предсказала, что прибудет американец. И ты здесь.

Я попытался разобраться в этой запутанной истории и спросил:

– А что произошло с Бакманом?

– Ему отрубили голову и насадили на пику. Но дело его живет, восстание продолжается.

Вот она, моя надежда, – этот широкоплечий парень. Я находился в несколько непривычной для переговоров позиции, но в сердце у меня затеплилась надежда.

– Да, я был последним человеком, который видел Туссен-Лувертюра живым, – подтвердил я.

– И он что-то сказал тебе, верно? Так видела Сесиль.

– Он сказал моей жене. Она у меня сама немного колдунья.

– Теперь мертвый Туссен ждет нас всех в Африке, вместе со всеми нашими любимыми и предками. Если проиграем битву, отправимся прямиком к Лувертюру. Так обещал Дессалин.

– Завидую подобной убежденности.

– А нас она вдохновляет, и поэтому мы победим. Обязательно. А вам известно, что наши солдаты настолько сильны духом, что суют руки в дула французских пушек? Что скажете на это?

– Скажу, что это чертовски рискованно. – Когда речь заходит о вере, я становлюсь подозрителен.

– Когда пушка стреляет, души их улетают на родину. А затем оставшиеся наши братья мотыгами разбивают канониров на куски.

– Восхищен их мужеством. Хотя, что касается принесения себя в жертву, тут я осторожен. Ну, разве что в случае крайней необходимости. Нет, я не то чтобы трус, просто проявляю осмотрительность. Куда как практичней, на мой взгляд, сохранить себя для новых битв. – Наверное, такая самооценка не слишком меня облагораживала.

– Никто не знает, наступит ли для него новый день. Вы, мсье, являетесь инструментом в руках Фа – так зовут нашего духа веры. Но сейчас вы в большой опасности. Люди наслушались всех этих предсказаний, и теперь ими движет зависть или страх. А потому вам нужен Джубаль. Плохие люди обязательно нашлют на вас Смерть. Черного Лоа, так мы называем барона Самеди. Или постараются превратить вас в зомби.

– А что это за птица такая – зомби? – заинтересовался я.

К этому моменту мы обошли по кругу целый квартал, и я никак не мог решить, куда двигаться дальше. Я промок до костей, но должен признаться – эта беседа оказалась куда занимательней, нежели разговоры за обедом у плантатора.

Джубаль не стал отвечать на этот вопрос.

– Дессалин встретится с вами, мсье Гейдж, – сказал он вместо этого. – Если, конечно, вы можете поведать ему что-то стоящее.

– Я надеюсь разведать и составить карту французских укреплений.

– Но французские укрепления строили мы, черные. Вы можете быть полезны в другом деле. Вы вроде бы собираетесь встречаться с французами? Тогда держите ушки на макушке. И, возможно, мы откроем вам глаза.

Уж слишком сообразителен для беглого раба этот парень. Интересно, каково его происхождение?..

– Это правда, что я видел Лувертюра, и я действительно могу помочь восставшим, – сказал я ему. – Но мы с женой ищем нашего похищенного сына, трехлетнего мальчика по имени Гарри, он же Гор.

– Я могу заняться его поисками.

– Мать Гарри будет тебе очень благодарна.

– Ради нее буду стараться еще больше.

– А как насчет одного мерзкого человека по имени Леон Мартель? Тяжелая такая челюсть, а сам увертлив и хитер, как ласка.

– Нет, такого не видел. Французы не приглашают меня на свои пирушки.

– Мартель – ренегат, бывший полицейский. Жесток, как Рошамбо.

– Но, возможно, я слышал о нем. Потому как черный человек все слышит.

– Так слышал или нет? – спросил я, подпрыгивая на плечах у Джубаля.

– Я поспрашиваю, – уклончиво ответил он, после чего изменил направление и начал переходить на другую сторону улицы.

Интересно, что он еще мог знать, этот странный чернокожий?

– И еще мне хотелось бы послушать островные легенды, которые могут помочь тебе и мне, – добавил я.

Тут местный житель резко остановился.

– Какие легенды?

– О сокровищах, которые будто бы нашли беглые рабы, мароны, и которые затем перепрятали в другом месте. Эти сокровища лежат и ждут, когда их найдут, чтобы послужить правому делу.

– Знал бы я о сокровищах, разве стал бы возить вас на плечах? – Негр громко расхохотался. – Нет, Джубаль не знает никаких легенд. Может, Сесиль знает… Послушайте, нам нужен ключ к Кап-Франсуа, а не какие-то там старые байки. Добудьте его, и я отведу вас к Дессалину и к Сесиль Фатиман. А потом мы поможем найти вашего сына. – Наконец, он опустил меня на тротуар на противоположной стороне улицы. С одежды моей лило ручьем, зато обувь была чистой. – Вы пожаловали к очень жестоким командирам, Итан Гейдж. Когда люди воюют целых двенадцать лет, для милосердия места не остается. Так что уж разберитесь сначала, кто ваш друг, а кто враг.

– Но как это сделать?

– Сами поймете. По тому, как они будут относиться к вашей жене.

– К ней все будут относиться корректно – в противном случае они могут расстаться с жизнью.

– Вы тоже должны относиться к ней правильно, иначе ее могут у вас отобрать.

– О чем это ты?

– Будьте осторожней. А теперь прощайте.

– Нет, погоди! Как тебя найти?

– Я поговорю с Дессалином. А потом сам вас найду.

Я, ободренный и ошеломленный, уже было повернулся, чтобы уйти.

– Мсье? – окликнул меня Джубаль.

– Да?

– С вас франк. Будьте так любезны.

Я дал ему целых три.

Глава 19

Фамилия Рошамбо была хорошо известна в Соединенных Штатах. Как объяснил мне Лавингтон, Рошамбо-старший возглавлял французские войска, которые помогли Вашингтону разгромить корнуольцев в битве при Йорктауне, что в конечном счете привело к победе американской революции. Его сыну повезло: он унаследовал покрытое славой имя отца. И в то же время трагически не повезло, поскольку после смерти генерала от желтой лихорадки он унаследовал слабеющую с каждым днем армию Леклерка. Наверное, именно поэтому Рошамбо-второй проявлял больше жестокости, нежели инициативы. Он удалился в Кап-Франсуа и поддерживал бодрость духа выпивкой и бесконечными связями с женщинами.

А потому я ничуть не удивился, получив от него приглашение на имя мистера и миссис Гейдж. Новости об экзотической красоте Астизы быстро распространились по городу, и Рошамбо, видимо, уже предвкушал новую победу на любовном фронте, чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие побед на поле брани. Пусть себе думает, что это возможно, но далеко заходить ему никто не позволит.

Конечно, я осознавал опасность этого мероприятия. Простые женщины более преданы, а те, кто постарше, более доступны и признательны за внимание. Но и я тоже любил красивых женщин – каюсь, один из моих недостатков – и знал, как защитить женщину, на которой женат.

Губернаторский дом представлял собой двухэтажное здание из белого камня. С северной и южной сторон его окружал некогда ухоженный парк, призванный подчеркнуть значимость и власть обитающей в нем персоны. Теперь же и здесь проявлялись признаки морального и физического распада. Краска на оконных рамах облупилась, цветочные клумбы заросли сорняками, во всех углах скапливался мусор, а на лужайках стояли четыре небольшие пушки – на тот случай, если губернатору вдруг будет угрожать не только армия повстанцев, но и население города. Во дворе и в вестибюле стояла суета, толпились французские офицеры, но и их обмундирование выглядело неопрятно, как у людей, быстро теряющих надежду и уставших поддерживать дисциплину. Кругом возвышались горы карт и каких-то бумаг, по углам были небрежно свалены сабли и мушкеты, а немытые бутылки и тарелки облепили мухи. На креслах и диванах лежали головные уборы и мундиры, на полу виднелись грязные следы.

Наши с Астизой документы проверили, а затем проводили нас в кабинет генерала на втором этаже. Из-за приоткрытой двери красного дерева тянулся запах табака и одеколона.

Внешность Рошамбо на первый взгляд не слишком впечатляла. Плотный коротышка с круглым мрачным лицом, он походил на пухлощекого школьного задиру. Голова губернатора почти целиком уходила в плечи, а возле одного его глаза примостилась большая коричневая родинка, отчего казалось, что ему не так давно врезали по физиономии. Он принял нас в гусарской униформе – синие бриджи, кавалерийский доломан с красным воротничком, шелковый шарф. В этом наряде он наверняка сильно потел. Плотный торс его был туго перетянут рядами горизонтальных серебряных позументов – соблазнительная мишень для какого-нибудь американского стрелка. Плечи украшали широченные эполеты – на каждый можно было бы поставить пивную кружку. Вообще весь этот его наряд был слишком пестр и безвкусен, но я знал: некоторые женщины испытывают слабость к таким разряженным павлинам. Он поднялся из-за стола и оглядел нас. Мы с Астизой явились на прием примерно в той же одежде, в какой разгуливали по Лувру.

Я огляделся по сторонам. Эта привычка выработалась у меня давно: всегда полезно знать пути к отступлению на случай неблагоприятного развития событий. Окна в кабинете Рошамбо выходили в сад, а поодаль виднелся порт с целым лесом корабельных мачт. Именно туда я бы устремился, если б мне пришлось бежать. Широкий балкон, еще одна дверь рядом, видимо, ведет в покои генерала. Тяжелые французские шторы настолько отсырели и отяжелели, что не шевелились от ветра.

Генерал приветствовал меня, назвав по имени, а затем обошел стол и приблизился к Астизе. Поклонившись, он поцеловал ей руку и пробурчал какой-то комплимент, точно неуклюжий Казанова. Глазки у него были маленькие, отметил я с отвращением, как у свиньи какой-то. Очевидно, многие женщины считали его не лишенным привлекательности, но тут играли роль знатное происхождение и деньги. Лично мне он привлекательным ничуть не казался. Я подозревал, что смерть Леклерка стала настоящей катастрофой для Франции, поскольку он оставил армию человеку, лишенному таланта и воображения, крайне мстительному и бесчестному.

Нет, разумеется, и сам я был не безгрешен – путешествовал с поддельными документами и под фальшивым предлогом. Знай Рошамбо об истинной цели моей миссии, он мог бы с чистой совестью расстрелять меня как шпиона. И тут, конечно, Астиза была весьма полезна. Она не забыла надеть на шею маленький медальон, который вручил мне в Сен-Клу Наполеон, и теперь тонкая цепочка поблескивала в развилке ее грудей.

– Изумительное украшение, мадам, – заметил губернатор.

– Подарок первого консула, – отозвалась моя жена и слегка покраснела от смущения.

Рошамбо приподнял брови.

– За что же такая честь?

– Такие подарки он вручает людям, к которым благоволит. Вообще-то Бонапарт отметил заслуги моего мужа. Итан – такой способный и деятельный дипломат…

– Что ж, – генерал уселся за стол и посмотрел на нас с уважением, не лишенным, как мне показалось, подозрительности. – Надеюсь, вы в полной мере оцениваете значимость этой безделушки.

Я знал, что у любого человека, приближенного к Бонапарту, много не только друзей, но и врагов.

– Я рассматриваю этот медальон как защиту, – невозмутимо заметила Астиза.

Наш собеседник как-то неуверенно кивнул и жестом пригласил нас сесть, а затем похлопал по стопке наших фальшивых документов с поддельными подписями американских делегатов Ливингстона и Монро.

– Ценю ваше желание ознакомиться с нашей стратегической позицией в Новом Свете, Гейдж, но до тех пор, пока я не получу подкрепления, ваш доклад никакой ценности представлять не будет. Луизиана продана, англичане атакуют по всем направлениям. Они уже захватили Кастри на Сент-Люсия, затем – Тобаго и подбирают голландские острова, точно каштаны по осени. Где мой флот? Насколько мне известно, он прячется во французских портах. И если британцы будут продолжать блокаду, мы попадем в весьма затруднительное положение. Колонию могут целиком захватить черные, а это приведет к полной дикости и варварству. Но лекарство от этой страшной болезни нам недоступно.

– Лекарство? – Я огляделся по сторонам. Кабинет был украшен в милитаристском стиле – повсюду флаги, штандарты, шпаги, ружья, старые алебарды и пики – словно те, кто его оформлял, обчистили какой-нибудь чердак в Бастилии прежде, чем разрушить эту тюрьму. Здесь также находился диван, обитый красным бархатом и заваленный желтыми шелковыми подушками, и буфет, где стояли вина, коньяки и ликеры, а также наборы фужеров и рюмок из тонкого хрусталя.

– Тут напрашивается только один выход. Надо полностью очистить Санто-Доминго от нынешнего негритянского населения, зараженного радикальными идеями, и заселить его заново покорными рабами из Африки. Этим рабам следует запретить читать и собираться на всякие там митинги. И надо будет постоянно внушать им, что любое неповиновение наказывается очень жестоко и больно. Это ничем не отличается от дрессировки собак или объездки лошадей. – Теперь генерал рассматривал свои округло обточенные ногти. – Но чтобы осуществить это, мне нужна огромная армия, а наша армия тает прямо на глазах от лихорадки, как кусочек льда на солнце. Словно сам Господь Бог ополчился против нас, и я, хоть убейте, не понимаю за что. Неужели он хочет воцарения варварского вуду? Чтобы место церквей заняли деревья и болота? Неужели ему угодно, чтобы крестьяне выращивали ямс вместо сахарного тростника? У нас имеется «Code Noir», или «Черный Кодекс», где прописаны права хозяина и раба. И когда он соблюдался, здесь был рай. А теперь негры выбрали анархию.

– Может, для них это не было раем, – заметил я.

– Там запрещалось избиение рабов, порка кнутом. И потом, мы оказали им огромную любезность, вытащив их из дикой Африки. Согласно «Черному Кодексу», у каждого человека свое место. Сам король способствовал распространению этого документа, когда у нас был король. Но все это было так давно! Теперь Бонапарт пытается сохранить спокойствие и порядок путем восстановления рабства – единственной здравой и прогрессивной экономики. Но черные уже успели превратиться в фанатиков. И мне остается лишь полагаться на себя, чтобы как-то сдерживать наступление этих варваров. Я человек в этом смысле творческий, но меня не понимают и не одобряют даже мои собственные офицеры. – Рошамбо горестно вздохнул – просто воплощение самопожертвования!

– Великие люди часто не добивались признания при жизни, – решил польстить ему я. Что правда, то правда, так оно и было.

– Моя главная задача – это защита слабых и невиновных, таких людей, как ваша жена, – продолжил француз и улыбнулся Астизе. – Я также пытаюсь укрепить боевой дух, устраивая разные развлечения. Завтра вечером состоится бал, и вы оба приглашены. Полное поражение грозит нам в том случае, если мы откажемся от цивилизации. А потому я неустанно тружусь, чтобы поддержать соответствие нашим нормам и правилам. И столь же неустанно работаю, чтобы уберечь всех нас от Дессалина, который повесил и замучил столько французов, что и не сосчитать. – Губернатор кивнул и подмигнул Астизе; вот же ублюдок! – Мы не должны подпускать его к нашим женщинам.

– Ценю вашу галантность, – заметила моя жена с такой правдоподобной искренностью, что я в очередной раз подивился способности женщин управлять отношениями с незаурядным актерским мастерством. – Искренне надеюсь и полагаюсь на вашу защиту во время всего нашего пребывания в Санто-Доминго, дорогой виконт.

– Не подведу, можете быть уверены. – Генерал небрежным жестом взял со стола пистоль, и мне оставалось лишь надеяться, что он не заряжен. – Главное правило – не проявлять к неграм никакой жалости. Леклерк изо всех сил старался быть строгим, привязывал к спинам пленных тяжелые мешки с мукой и сталкивал их в море, где они тонули, но это лишь напрасная трата хорошего хлеба. Была черта, за которую он никогда не переступал. Для меня же таких ограничений не существует. Я вешал. Я расстреливал, я сжигал живьем и варил в кипятке. Когда-нибудь видели, миссис Гейдж, как человека живьем варят в кипятке?

– Никогда. – Моя супруга содрогнулась. Если кто-то и способен вытянуть секреты из Рошамбо, так только моя Астиза, подумал я. Но будь я проклят, если она хоть на шаг приблизится к его спальне! – Чтобы пройти через все это, нужно незаурядное мужество, – добавила она, а я беспокойно заерзал в кресле.

– Да, тут нужна определенная твердость характера, – хвастливо заявил Рошамбо. – Многие офицеры теряли сознание, когда жертвы начинали кричать. Но и на черных это тоже производило незабываемое впечатление. Если б я мог замучить и казнить хотя бы тысяч десять рабов, среди миллионов восстановился бы порядок.

– Так ведь это своего рода сострадание, – заметила Астиза.

– Именно! – Наш собеседник не отрывал взгляда от развилки между ее грудями, словно просто физически не мог смотреть ей в глаза. Нет, я его не виню, у меня та же проблема. – Я запер сотню рабов в трюме корабля и задушил их, напустив туда серы. А потом заставил другую сотню выбросить трупы в море. Весь остров только об этом и говорил.

– Могу себе представить, – кивнула моя жена.

– А моя последняя новинка – это питающиеся человечиной собаки. Я купил их на свои собственные деньги и переправил из Испании на Кубу. Нет, смею заверить, никакая армия из черных не сможет противостоять французскому полку в бою на открытом пространстве. Но всякий раз, преследуя смутьянов в джунглях, мы нарываемся на засаду. Меня это просто бесит, а наши офицеры начинают трусить. Однако собаки могут учуять врага и предупредить наших людей о засаде. Сам я еще не принимал участия в этой охоте, но говорят, что псы страшно агрессивны и разрывают негров на куски.

Господи, да он самый настоящий безумец и садист! Я уже собрался выразить свое возмущение, но меня опередила Астиза.

– Чудовищно, – сказала она. – И очень умно.

– Все исключительно ради защиты таких красавиц, как вы. Какую бы чудовищную меру я ни изобрел, она жизненно необходима для спасения детей Франции.

– Смею вас заверить, виконт, о вашем мужестве наверняка наслышаны в Париже. А если еще нет, мы исправим это по возвращении.

Генерал ответил довольным кивком.

Почему мясники так склонны к хвастовству? Истина состояла в том, что каждый из них, и Рошамбо, и Дессалин, готовы были перерезать глотки миллиону человек, если это удовлетворяло их личным амбициям, готовы были стереть с лица Земли весь остров и погибнуть при этом сами. Нет, они не стремились демонстрировать свое мужество в честном поединке один на один, а предпочитали жертвовать тысячами жизней других людей, лишь бы утвердиться в своем превосходстве. Рошамбо продолжал пялиться на мою жену, и я с отвращением отметил, что этот человек наверняка съел в своей жизни слишком много сладкого и мало маршировал по плацу.

– Так вы верите, что есть шанс победить? – откашлявшись, спросил я.

– Шанс всегда есть, мсье Гейдж. Как и наш долг – заставить злодея остановиться. Помните спартанцев в Фермопилах? Надеюсь, что Господь справедлив и что Он на нашей стороне. И пусть Он благословит нас в сражении с силами тьмы.

– Насколько я понял, чернокожие тоже надеются на покровительство высших сил.

– Да, их вдохновляет африканское колдовство. Проявляют просто не постижимую умом храбрость. – Рошамбо снова глянул в окно на гавань и корабли, на которых можно было уплыть отсюда. – Что ж, мне надо заняться организацией бала. Очень надеюсь, что вы окажете мне такую любезность и придете завтра. Пообещайте мне хотя бы один танец, миссис Гейдж.

– Для меня это честь, генерал. – Готов был поклясться, моя жена строила ему глазки! Неужели ей нравятся такие игры? О, нет, я знал Астизу, знал, что все мысли ее поглощены только поисками нашего маленького Гарри. – Мне так хочется познакомиться со всеми вашими храбрыми офицерами. И моему мужу не терпится ознакомиться с вашими стратегическими диспозициями. Он участвовал в битве за Акру в семьсот девяносто девятом и с тех пор весьма прилежно изучает фортификацию.

Все это была полная чушь, поскольку то поистине эпическое кровопролитие научило меня одному – по возможности держаться как можно дальше от всяких битв. Однако Астиза была преисполнена решимости доиграть свою роль до конца.

– Вот как? – Генерал окинул меня подозрительным взглядом.

– Возможно, он сможет дать вашим офицерам какой-нибудь дельный совет.

– О, я всего лишь любитель, – скромно заметил я. – Электрик и путешественник, но льщу себя надеждой, что немного разбираюсь и в военном деле. – Да, и я тоже умею лгать, если понадобится. – И мне страшно любопытно ознакомиться с вашими инженерными сооружениями. Просто поражаюсь, как это вам удается столь долго отбивать атаки смутьянов.

Виконт настороженно кивнул.

– Любопытство – весьма ценное качество. Но, мсье, смею заметить, вы иностранец. И интересуетесь нашей военной стратегией… Это, знаете ли, тайна.

– Но Лафайет тоже был иностранцем[22] и выступал на стороне Вашингтона, – возразил я.

– Мой муж прекрасно умеет хранить тайны, – вмешалась Астиза, после чего всем телом подалась вперед и снова принялась строить хозяину дома глазки. – К тому же он может поделиться своими знаниями.

– Ну, не знаю, сумею ли я найти человека, который мог бы сопровождать его… – пробормотал губернатор.

– Лично я не сторонница таких эскапад и не люблю скакать верхом под палящим солнцем.

Я сразу понял, куда она гнет.

– А мне не слишком хочется оставлять тебя одну в незнакомом, полном опасностей городе, – тут же вставил я.

Рошамбо, генерал, не блиставший умом даже на поле брани, легко попался на эту наживку.

– Но она не одна! Она будет со мной! Я сумею позаботиться о вашей супруге.

– Генерал, когда мой муж будет в отъезде, я предпочитаю ждать его здесь. Буду страшно благодарна, если вы приютите меня, если, конечно, я не доставлю вам никаких неудобств. Тут я в безопасности.

Маслянистые свинячьи глазки виконта так и заблестели в предвкушении, словно ему в кормушку подлили помоев.

– Ну чем вы можете помешать? Тем более что у истинного жантильома[23] всегда должно найтись время для дамы, нуждающейся во внимании и защите. Да, человек я занятой, должен отдавать всякие там приказы… Но ведь приказы мы можем отдавать и с веранды, пока мсье Гейдж будет инспектировать укрепления города. Мы с вами будем пить пунш с ромом и делиться воспоминаниями о Париже.

– В этом Париже Антильских островов, – мягко добавила моя супруга.

– Увы! Если б вы только видели этот город во всем его величии и расцвете!

– Ваша мужественная позиция придает величия тому, что осталось.

– Да я всю свою жизнь вложил в его оборону.

– Трудно представить более приятную компанию для моей жены, – заметил я, изрядно устав от всей этой болтовни. – И никакой эскорт мне не нужен. Прекрасно справлюсь сам.

– А что, если вас случайно подстрелит какой-нибудь караульный? Нет, уверен, что смогу найти для вас полковника или майора, который на данный момент ничем не занят. – Рошамбо зашелестел бумагами, видимо, пытаясь вспомнить, кто из его подчиненных свободен. – А вы пользуйтесь моим гостеприимством, сочиняйте свой дипломатический доклад, критикуйте нашу героическую оборону. – Он поднял на меня глаза. – Знаю, вы, мсье Гейдж, пользуетесь репутацией прекрасного воина как с французской, так и с противной стороны.

Я уже упоминал, что сражался за Акру на стороне британцев, но как американский гражданин также вынужден был исполнять отдельные поручения Наполеона. Порой весьма удобно перебегать от одной стороны к другой, хотя при этом и накапливается недопонимание.

– Вы человек нейтральный, а потому способны на честные непредвзятые оценки, – продолжил меж тем Рошамбо. – Надеюсь, вы ознакомите со своими критическими замечаниями защитников Кап-Франсуа, как поступили Лафайет с моим отцом в Йорктауне.

– Я всегда готов учиться и учить других. Поражен вашим мужеством и военной смекалкой, – заверил я его. – И еще я пробую заняться писательством – возможно, мне удастся поведать миру о ваших достижениях.

Генерал слушал, слегка склонив голову набок. Наверное, я все же немного переборщил. Но потом я заметил, что он вновь уставился на груди моей жены.

– Итак, – сказал он, – сейчас я займусь организацией вашей поездки, а затем мы с Астизой будем любоваться видом на море. Прошу сюда, мадам, чувствуйте себя как дома. Море…

Глава 20

Мне совсем не хотелось оставлять жену наедине с этим распутником Рошамбо, но я знал: моя Астиза могла обратить в бегство кого угодно, даже самого Наполеона, стоило ей только захотеть. Я же тем временем смогу произвести разведку, чтобы раздобыть полезные сведения для Дессалина, найти слабые места в обороне французов и выменять этот секрет на тайну сокровищ. А это, в свою очередь, поможет мне вернуть сына. Могло показаться, что я предаю свою расу, но Леон Мартель, похитивший моего сына и изумруд, лишь разжег во мне ненависть. Кроме того, я считал, что лучший выход для войск Рошамбо – это убраться с островов прежде, чем все они здесь вымрут от лихорадки. Так почему бы не поторопить их?

Мой цвет кожи, моя репутация, документы дипломата и наличие красавицы-жены – все это сыграло свою роль, и французские офицеры приняли меня весьма благосклонно. Кроме того, как я подозреваю, их проинструктировали, и они должны были занять меня на весь день, давая Рошамбо время и возможность затащить Астизу на красный бархатный диван. Ну, начать с того, что мне дали крайне непослушного коня: я с трудом оседлал его, и лишь через несколько минут мне удалось прийти к полному взаимопониманию с этим строптивым животным и сделать так, чтобы оно двигалось именно в том направлении, куда я хотел, а не туда, куда оно было готово устремиться. В придачу к нему ко мне приставили эскорт – полковника по имени Габриель Окуэн. Офицер выглядел, как и должно выглядеть бравому солдату: спина прямая, в каждом движении уверенность и спокойствие; легко, как перышко, взлетает в седло, а из-под головного убора выбиваются светлые кудряшки, что напомнило мне об Александре Великом.

– Они дали вам Перца, господин американец, но оседлали вы его очень даже неплохо, – отвесил он мне комплимент.

– Точнее было бы сказать, это он позволил себя оседлать. Наездник из меня не очень, – признался я. – Но при необходимости могу проскакать верхом какое-то время.

– Инженер и проводник из меня никакие, но смогу показать вам наши артиллерийские батареи. А затем выпьем бордо. Думаю, мы подружимся. Потому как мне всегда нравились люди прямые и честные, а не какие-то там хвастуны.

Габриель мне тоже понравился, и я почувствовал себя виноватым – за то, что собираюсь предать его. Но если я смогу положить конец этой проклятой войне, то, возможно, этот человек останется в живых. А если осада продлится, он почти наверняка погибнет. Вот что я говорил себе, чтобы подавить чувство неловкости. Я притворялся дипломатом, а на деле был шпионом, притворялся другом, а сам собирался предать людей своей же расы здесь, в Кап-Франсуа. И ничего бы этого не случилось, если б Мартель не похитил Гарри. Но я страшно сожалел, что мне пришлось втягивать таких людей, как Окуэн, в свои разборки.

Мы поскакали к восточной окраине Кап-Франсуа, где располагались главные фортификационные сооружения. Остров, который Колумб назвал Эспаньолой, был поделен на две колонии – испанский Санто-Доминго на востоке и французский Санто-Доминго, или Гаити, на западе. Местность здесь была гористая, и французская колония делилась на три части. На севере, западе и юге располагались плантации, каждая – в окружении гор и холмов. Чернокожие уже захватили западную и южную части и теперь сосредоточили все свои усилия на захвате последнего форпоста белых на севере. Весь остров уже находился в их руках, за исключением Кап-Франсуа.

Решающее сражение должно было состояться на восточных окраинах города, на небольшой равнине между рекой и горами.

Пока мы скакали туда, жара стояла страшная, а пейзаж убаюкивал своей пышной и даже немного приторной красотой. Этот остров походил на роскошную мозаику из всех оттенков зеленого – тростниковые поля, сады и джунгли сверкали и переливались, как мой изумруд, под ясным синим небом. Птицы вспархивали и перелетали с места на место, подобно ярким язычкам пламени, а цветы, казалось, вбирали в себя всю палитру красок. Кругом виднелись апельсины, лимоны, манго и бананы – спелые, сочные, соблазнительные, как в садах Эдема. Порхали разноцветные бабочки, жужжали и гудели насекомые…

Прелесть этого зеленого пейзажа нарушали столбы дыма, видневшиеся в отдалении. Но было трудно сказать, вызвано ли то военными действиями или это фермеры выжигают плантации. Гаити – не остров, а мечта, которую ненависть превратила в настоящий кошмар, и рай стал входом в ад.

Мы проскакали по улице Эспаньоль, мимо бесконечных рядов могил. В середине дня, когда нельзя укрыться в тени, кажется, что солнце прожигает насквозь даже соломенную шляпу. И вот мы оказались на окраине города, где находились французские укрепления, а за ними среди истоптанных травянистых полей тянулись военные палатки, где было жарко, как в печи. В центре размещались артиллерийские орудия, рядом с которыми высились аккуратно сложенные пирамиды из пушечных ядер. Солдаты прятались от солнца под навесом. Мушкеты тоже были сложены пирамидами.

– Мы роем окопы утром, в более прохладное время суток, – пояснил полковник Окуэн, заметив, что я окинул бездельников неодобрительным взглядом. – К тому же половина моих людей недомогает, и все они сильно истощены. Рацион заметно урезали.

Полезная информация, но Дессалин, без сомнения, уже знает об этом.

– Когда вы рассчитываете предпринять наступление на осаждающих? – поинтересовался я.

– Уже не рассчитываем: болезнь косит наши ряды. Армия Дессалина растет, а наша все уменьшается. Он крепнет и наглеет, мы слабеем и осторожничаем. В его руках уже целый остров, а потому он обладает свободой маневра; мы же имеем в своем распоряжении лишь эти брустверы длиной в полмили.

– А сколько всего у вас людей?

– Около пяти тысяч. Черных в три раза больше. Лишь с помощью французского военного искусства пока что удается сдерживать натиск противника. У нас дисциплина лучше, и если б нам прислали подкрепление, события могли бы развернуться по-другому. Однако теперь мы воюем еще и с Англией, так что вряд ли получим помощь из Франции.

– На что же вы тогда надеетесь?

– С официальной точки зрения, когда Дессалин обрушит свою армию на наши укрепления, пушки должны сделать свою кровавую работу. А потом мы будем преследовать врага с собаками.

Стало быть, рекомендовать Дессалину фронтальную атаку не следует, понял я.

– Ну, а с неофициальной?

– Ждать, что выпадет случай как-то договориться с противником прежде, чем нас всех здесь перебьют.

Мы оказались возле клеток с мастиффами, пожирающими людей собаками, которых Рошамбо перевез сюда с Кубы. Это были настоящие монстры размером с небольшого пони, огромные злющие твари, заливающиеся бешеным лаем и сотрясающие решетки, пока мы проезжали мимо. Лошади наши жалобно ржали и вставали на дыбы, а затем чисто инстинктивно поддавали ходу. Думаю, каждая такая собака весила около ста пятидесяти фунтов. Они наваливались на прутья решеток с яростным рыком и такой силой, что, казалось, это заграждение вот-вот не выдержит и твари вырвутся на свободу.

Эти собаки напомнили мне еще одного монстра, огромного пса, владельцем которого являлся мой старый враг, Аврора Сомерсет, и я содрогнулся при этом воспоминании.

– Но как вам удается их контролировать? – спросил я у своего спутника.

– Порой не удается, – рассказал он. – Несколько раз они набрасывались на наших людей, и нескольких псов пришлось пристрелить. Но черные боятся их больше целого кавалерийского полка. Кроме того, среди наших лошадей начался падеж.

– А через реку эти псы переплыть могут?

– Смутьяны тоже знают, как отстреливать собак.

– А что если не всю армию Дессалина удастся уничтожить пушками во время лобовой атаки?

– Тогда это все напрасно, – с безнадежным вздохом ответил Габриель. – Поражение начинается за недели и даже месяцы от реальной сдачи противнику.

– Да, не слишком ободряющая стратегия.

– Как и нынешние времена. – Полковник натянул поводья, а потом взглянул мне прямо в глаза. – Я рад показать вам все, что могу, мсье, но, говоря по правде, все это страшно угнетает. А потому, думаю, нам не стоит задерживаться здесь до вечера, потому как вы должны вернуться к своей жене. Наш генерал испытывает особое пристрастие к чужим женам.

– Я доверяю Астизе.

– В том-то и проблема. Если она даст ему достойный отпор, вы наживете в лице Рошамбо злейшего врага. Мне дали приказ охранять вас, но ведь приказ могут и отменить. А мне, знаете ли, страшно не хочется, чтобы ваша супруга стала вдовой.

– Это вы о чем?

– Рошамбо и адмирал ла Туше недавно устроили танцы на борту адмиральского флагманского корабля – палубу там превратили в сад. Повсюду кадки и вазоны с деревьями и цветами, с такелажа свисают лианы и вьющиеся растения… Словом, прелестный пейзаж, призванный забыть о войне. Но одна юная красавица, не слишком любящая своего мужа, явилась на бал в платье из Парижа, наряде настолько откровенном, что казалась голой. И эта Клара весь вечер протанцевала с нашим командиром, а на следующий день ее мужа отправили возглавить отряд, который должен был выкурить черных из джунглей. Они попали в засаду, и никто не вернулся.

– Ну, а Клара?

– Он соблазнил ее, а затем отправил в Париж.

– Но Астиза любит меня. – Даже произнося эти слова, я не был до конца в них уверен. Вспомнились ее слова: «А что, если наш брак ошибка?»

– Ну, тогда вы счастливчик. – Окуэн тоже произнес это не слишком уверенным тоном. – Но, знаете ли, соблазнить можно кого угодно. Чего на свете она желает больше всего? Рошамбо непременно узнает и исполнит это ее желание.

«Сын», – сразу же пришло мне в голову.

– Я не собираюсь добровольно совершать вылазки и нарываться на неприятеля, – ответил я вслух.

– И еще не стоит так уж безоговорочно верить жене или хотя бы одному слову нашего почтенного генерала. Нет, я вовсе не проявляю к ней неуважение. Это просто дружеский совет, мсье, потому как здесь на острове процветает предательство. Страх толкает людей на самые чудовищные поступки.

– Я нисколько на вас не обижен, полковник Окуэн. Генерал Рошамбо честно предупредил меня самой своей манерой поведения. Он что, так ненасытен?

– Думаю, это человек, который просто не знает, что делать. Поэтому убивает и мучает негров, из страха, что они могут сделать с ним то же самое. Он понимает, что все это рано или поздно плохо кончится, но остановиться не в силах. Думаю, генерал идет этой проторенной дорожкой, чтобы по ночам его меньше мучили кошмары. Слуги слышали, как страшно он кричит во сне.

Мне нравился реалистичный взгляд на мир моего спутника. Но самые разумные люди редко остаются в выигрыше.

– Надеюсь, вы понимаете, что этот наш разговор следует держать в тайне, – продолжил Окуэн. – Я солдат и всего лишь исполняю приказы. Но все же пытаюсь говорить правду, чтобы защитить невиновных.

Возможно, и мне придется через какое-то время занять ту же позицию.

– По той же причине вы не должны говорить ему правду обо мне, – добавил полковник.

– Ну, разумеется, я очень ценю ваше доверие.

Габриель пожал плечами.

– Боюсь, что и я тоже. Впал, знаете ли, в настроение, когда вдруг захотелось исповедаться…

Восточные окраины города располагались на равнине, и это, казалось, так и подстегивало противника к вторжению, но французы постарались укрепить территорию наилучшим образом. На небольшом возвышении справа от главного окопа Рошамбо приказал возвести форт из камня, глины и бревен, расположенный достаточно высоко, чтобы оттуда можно было заметить приближение противника. Он так плотно угнездился у подножия крутой горы, что ни одному человеку не удалось бы проскользнуть на равнину с этого направления. Именно этот форт, решил я, и является ключевым оборонным сооружением.

Окуэн провел меня по деревянному настилу к верхней части бастиона.

Ни одного врага в поле зрения. Равнина, где некогда находилась плантация, казалась вымершей – в бинокль я различил черные остовы сгоревших домов и мельниц по переработке тростника. Высокие стебли этого растения покачивались на ветру: целое море стеблей высотой до десяти футов, где мог укрыться кто угодно. Неухоженное теперь поле, на котором собрали урожай, снова заросло диким тростником, а на горизонте поднимался дымок.

– Так где войска Дессалина? – спросил я своего спутника.

– Наблюдают за нами, как и мы за ними, надеются, что болезнь прикончит всех наших солдат и сделает за них всю работу. Дессалин пытался предпринять несколько атак на наши редуты, и нам удалось доказать этим дикарям, что вуду не защищает от пуль. Сражаются они фанатично, все, даже женщины, отчего битва больше походит на бойню. Чувствуете, чем здесь пахнет? Трупами.

Да, в воздухе витал тошнотворный сладковатый запах гниения. Тела убитых разлагались в траве, слишком близко к французским орудиям, чтобы можно было забрать их оттуда и захоронить.

– И вот теперь он выжидает, зализывая раны, – продолжал свой рассказ Окуэн. – Я бы предпринял на него атаку, но, как считает генерал, сил у нас недостаточно, чтобы отвоевать прежние позиции.

– Так что сложилась патовая ситуация.

– Да. Дессалин не может нас победить, мы не можем его захватить. Не имея осадной артиллерии, не имея опыта в сооружении окопов, позволяющих приблизиться, ему этот наш форт никогда не взять. Он будет ждать, пока мы все не вымрем от голода или болезней.

Я кивнул. Линии огня французов были выстроены безупречно: имелись несколько пушечных батарей, пороху было достаточно. Так что война может продлиться долго.

– Восхищен вашими инженерами, – сказал я полковнику.

– Вы были в Акре, и поэтому мы очень ценим ваше мнение, – отозвался тот.

Он преувеличивал мои инженерные знания, но глаз у меня был острый, наметанный – я натренировался, когда был артиллеристом на Святой земле. А потому заметил складку на местности, которую можно было увидеть только с высокой точки, но Дессалину с его позиций она была наверняка не видна. Это был овраг, который, змеясь и извиваясь, уходил в тростники и был направлен прямо к стенам французских укреплений, точно осадный окоп. Он был достаточно глубоким, дна его я не видел. Прекрасное естественное укрытие, особенно в темное время суток. Да, это уже что-то…

– А у вас достаточно артиллерии, чтобы перекрыть все подходы? – задал я новый вопрос.

– Не думаю. Но выручает одно. Мы знаем, что собираются предпринять черные, еще до того, как они сами это решат. Стоит им начать двигаться, и мы тотчас заметим это: верхушки тростника начнут колыхаться и выдадут их местонахождение.

– Клебер и Наполеон тоже отслеживали движение стеблей на овсяном поле, и это дало им преимущество в битве у горы Табор на Святой земле, – заметил я. – Что если они решат окружить вас с флангов?

– Горы и леса вокруг непроходимые, там сможет пробраться разве что небольшая группа людей. А полк завязнет в болотах, и люди погибнут от укусов ядовитых змей. Все решается здесь, на открытом пространстве, на твердой земле. Если на помощь подоспеет хотя бы один французский эскадрон, мы сможем продержаться еще какое-то время.

Я окинул взглядом горы. Да, слишком крутые склоны, атакующие просто попадают с них и разобьются прежде, чем французы расправятся с ними. Организованное наступление с этой стороны невозможно.

И еще я увидел небольшой ручей: он протекал по каньону в джунглях и водопадом низвергался в небольшое озеро прямо за французскими батареями.

– Смотрю, у вас и источник воды тут имеется, – пробормотал я.

– Да. В колодцах вода здесь солоноватая, а возить бочки из Кап-Франсуа – занятие слишком трудоемкое. Наши инженеры специально расположили оборонительные сооружения поближе к источнику. В жаркий день этот ручей – просто спасение. Воды на стороне противника нет, если не считать реки, которая тоже помогает держать их на расстоянии. Но и там вода соленая.

Я увидел тропинку в красноватой земле: она вилась вдоль ручья и уходила в джунгли.

– А там у вас что? – указал я в ту сторону. – Наблюдательный пункт?

– Да. Сверху видно все, как на карте. Идемте, покажу. Выпьем там по глотку вина.

Мы спешились, оставили лошадей и начали подниматься вверх по тропинке, страшно потея на жаре. С площадки с высоты в несколько сот футов открывался вид на все французские укрепления. Ручья отсюда видно не было – он нырял в ущелье, горные склоны тесно обступали его со всех сторон, а тропинка терялась где-то дальше, в джунглях. Невидимая отсюда вода огибала выступ, на котором мы стояли, а потом устремлялась вниз, в озеро рядом с лагерем французов. Я видел змеящиеся по земле линии укреплений и зловеще притихшие поля сахарного тростника, вдали вырисовывались очертания городских зданий Кап-Франсуа, а еще дальше к небу поднимались горные хребты.

– Ну, что доложите своему правительству, Гейдж? – Окуэн, видимо, ждал, что я скажу ему нечто утешительное, хоть и понимал, что дела их плохи.

– Все зависит от численности и подготовленности армии противника, – уклончиво ответил я. – Скорее всего, я скажу, что и та и другая сторона имеют шанс победить.

– Я думал, вы человек честный. Теперь не уверен, – сказал полковник и протянул мне флягу.

Я отпил глоток, снова огляделся, и тут мне пришла в голову идея. Возможно, я все же смогу дать Джубалю схему, что, в свою очередь, откроет мне доступ к Дессалину, его колдунье мамбо и легендам о сокровищах Монтесумы.

– У вас очень умелые и опытные инженеры, – продолжил я и ничуть не покривил при том душой. – При наличии провианта и пороха вы, возможно, сможете удерживать эти позиции вечно. – Мне не давала покоя идея, связанная с моим сыном Гарри. Я взглянул вверх на гору. – Географические особенности местности вы использовали наилучшим образом. В Америке мы называем такие высокие горы «землей, вставшей на дыбы».

Мой спутник улыбнулся.

– Что ж, подходящее описание.

– Думаю, можно поздравить генерала с правильно выбранной позицией. И лично я во время боевых действий предпочел бы оказаться на вашей стороне, а не наоборот.

Полковник сухо улыбнулся.

– Надеюсь, Дессалин разделяет эти ваши взгляды.

Я спустился к ручью, зачерпнул воды и плеснул в разгоряченное лицо, все это время продолжая изучать и запоминать окрестности.

– Но вашим главным врагом всегда была лихорадка, верно?

– Болезнь деморализует всех.

– Да. Чума победила больше армий, чем артиллерия.

– Эта сиамская болезнь никак не отстает, потому что наши люди ослаблены.

– Ну, а что предпринимают врачи?

– Все наши врачи мертвы.

Я подумал о рабстве.

– Скажите, вы видите Божий промысел в массовой гибели людей?

– Когда Фортуна поворачивается к тебе спиной, видишь не Бога, а дьявола.

Я кивнул.

– А я, знаете ли, заядлый игрок в карты. И всегда надеюсь на удачу.

– Вся жизнь – это расклад фишек, мсье Гейдж.

– Да. Бог. Сатана. Судьба. Фортуна. Моя жена постоянно размышляет о таких вещах, неподвластных разуму.

– Вашей жене, сэр, грозит опасность. Не только от лихорадки, но и от генерала Рошамбо. Идемте. Как-нибудь я покажу вам госпиталь, где лежат больные, которых, по выражению британцев, сразил Желтый Джек. А пока я хочу, чтобы вы поспешили к своей жене и к дому.

Глава 21

Как и предполагалось, Астиза вернулась ко мне целой и невредимой.

– Сказала ему, что слишком робка и застенчива и боюсь, что вдруг вернется муж, – поведала она мне. – Но, возможно, стоит обследовать его апартаменты во время бала, так что ты отвлечешь его, а я зайду. Ну, и еще я наговорила ему комплиментов о том, какой он привлекательный мужчина, и надавала обещаний, более чем неопределенных. О своей армии он ничего мне не сказал. О сокровищах, я уверена, тоже ничего не знает, иначе сам стал бы их искать. Спрашивала я и об одиноких детях, бродящих по городу, но он сказал, что сирот тут столько, что не пересчитать. И никакого интереса к их судьбе не проявил.

– Этот город – смертельно опасная ловушка, Астиза, – предупредил я супругу. – Я видел людей, умирающих от желтой лихорадки. Если наш Гарри здесь, мне за него страшно. Если нет, то слава богу.

– Он здесь. Я мать, я чувствую.

– Но если так, то разве не пошли бы разговоры о том, что Мартель приехал с каким-то мальчиком? На отца он мало похож. Мы непременно услышали бы эти сплетни.

– Это если Гор все время при нем. А что если он его где-то спрятал? Запер в подвале или продал какому-нибудь монстру?

– Не продал. Мартель захватил Гарри, чтобы контролировать нас. Он ждет, когда я найду сокровища, узнаю тайну летательных аппаратов и дам ему ключ к победе над Англией, и начнет торговаться. В обмен на мальчика.

Астиза поморщилась.

– Что ж, будем надеяться. Или же он устанет ждать и тогда убьет Гарри.

– Нет, он слишком расчетлив.

– Он просто хочет убедиться, что сын тебе дороже сокровищ.

Это было довольно подлое утверждение, произнесенное в запале, так порой бывает между партнерами. Но я обиделся всерьез. Ведь не кто иной, как я, вырвал нашу семью из рук пиратов, но жена, видно, забыла об этом и помнила лишь о том, что потеряла Гарри из-за моего стремления подороже продать изумруд. Если наличие детей скрепляет супружескую пару, то их потеря может рассорить и даже развести мужа и жену.

– Меня эти сокровища волнуют только из-за Гарри.

Астиза мрачно кивнула. Она знала, что я люблю сына, но знала также, что я человек с амбициями, заточенный на победу и успех. Она чувствовала бы себя счастливой и в каморке для няни, я же мечтал об особняках. Но я хотел вернуть и сына, и изумруд – все это было взаимосвязано, и выкуп в виде ацтекских сокровищ играл важнейшую роль. А еще я хотел поквитаться со своими соперниками, Мартелем и Рошамбо, показать, кто из нас настоящий мужчина, хотел произвести впечатление на таких стратегов, как Наполеон и Смит. Да, в отличие от супруги, я не столь целенаправленный человек, но ведь и в этом есть свои плюсы, разве не так?

– Дорогу к Гарри можно найти через Дессалина, – добавил я.

Моя жена нахмурилась.

– Но стоит нам покинуть Кап-Франсуа, и вернуться сюда мы уже не сможем.

– Сможем, если город падет. И, думаю, я знаю, как его взять.

– Тогда начнется страшное кровопролитие, и наш сын тоже может пострадать.

– Куда опаснее оставаться здесь и надеяться, что Рошамбо, флиртуя с тобой, вдруг проболтается. Они знают, что соглашение по Луизиане уже подписано. Тогда к чему нам оставаться здесь? Если вдруг выяснится, что наши дипломатические бумаги – подделка или что мы приплыли сюда с Антигуа, нас повесят, расстреляют или казнят на гильотине.

Астиза подошла к окну и посмотрела на горы.

– А ты и вправду считаешь, что черные знают об этом мифическом сокровище?

– Не знаю. Но я повстречался тут с одним парнем… Очень симпатичным, таким большим и сильным, по имени Джубаль. Он считает, что нам может помочь колдунья. – Упомянул я о колдунье специально, зная, что Астиза тотчас заинтересуется. – И потом, сама мысль о том, что этот жирный слизняк снова будет к тебе приставать, просто невыносима.

– Ничего. С Рошамбо я как-нибудь справлюсь.

– А что, если он пообещает тебе вернуть сына в обмен на определенные услуги? Что тогда? – Теперь уже я поступал достаточно подло – видно, сказывались жара и жуткое напряжение, воцарившееся в осажденном городе. Проявлять сейчас ревность было просто глупо, однако порой люди делают самые невероятные вещи, чтобы добиться желаемого. Астиза отчаивалась, Рошамбо проявлял непростительную беззаботность, Кап-Франсуа был приговорен, и чутье подсказывало мне, что надо поскорей убираться отсюда и искать союзничества с повстанцами.

– Я приставлю кончик ножа к той части его тела, которой он больше всего дорожит, чтобы вернуть Гарри, – вспыльчиво ответила моя жена. – И не уеду из Кап-Франсуа до тех пор, пока не буду точно знать, что Гарри здесь нет, или не заберу его с собой.

Я вздохнул. Удивляться было нечему.

– Хорошо. Так как насчет бала? Мы оба там будем. Ты начнешь флиртовать с Рошамбо и узнаешь все, что сможешь. Если поймешь, где прячут Гарри, мы его освободим. А если этот слизняк и слова не вымолвит, уходим к Дессалину. А после того, как черные возьмут город, перевернем его вверх дном в поисках сына.

– Если ты дашь мне достаточно времени.

– Я задержался в Париже, а теперь ты хочешь подольше побыть в Кап-Франсуа?

– Оснований теперь куда как больше.

– У черных тоже есть свои шпионы, сама знаешь. Думаю, от них будет больше пользы, чем если пытаться вытрясти информацию из Рошамбо.

Астиза призадумалась, а затем предложила решение, приемлемое для обеих сторон:

– Черные верят в священных духов, их женщины мне рассказывали. Когда мы придем к Дессалину, я буду взывать о помощи к богам Гаити. Даже сквозь стены слышно, как они перешептываются там, в джунглях.

Эта женщина верила в сверхъестественные силы столь же непоколебимо, как я в деньги и удачу, и, как я отмечал уже раньше, была довольно неразборчива в выборе богов, к которым обращалась. Моя жена считала все религии олицетворением одной и той же главной идеи, а этот мир – лишь слабым отражением куда более осязаемой реальности, что находилась по ту сторону. Мы с ней были свидетелями самых необычных явлений и в Большой пирамиде, и в Городе Духов.

– Полковник, сопровождавший меня сегодня, сказал, что боги черных вселяют в них невиданную храбрость, – заметил я, стараясь погасить возникшее между нами раздражение. – Представляешь, они даже суют руки в пушечные стволы!

– Все политические перемены требуют веры.

– Но, к сожалению, руки им отрывает.

Теперь Астиза улыбалась, понимая, что мой скептицизм продиктован тесным общением с Бенджамином Франклином.

– И тем не менее французы проигрывают, – заметила она. – Здесь я узнала об истории много нового. И мне говорили, что эта война началась с африканского религиозного обряда под названием «вуду», который проходил в священном для негров лесу. Боги повелели им восстать. У них есть высший бог, Маву, но есть и более мелкие, «личные» духи. Есть Дамбалла, бог змеи, Легба – бог, который приносит перемены, Огу – бог огня и войны. Есть Барон Самеди из Земли Мертвых и Эзули – богиня красоты.

– Джубаль считает, что мне надо посоветоваться именно с ней.

– Вот уж нет, ничего подобного! Твоими богами должны быть Согбо, бог молний, и Агве – бог штормов и землетрясений. Ведь тебе доводилось вызывать молнии и прежде, мой американский электрик.

Что правда, то правда, и у меня не было ни малейшего желания повторять этот эксперимент. Это было просто ужасно.

– Если б эти боги действительно помогали, – заметил я, – то рабы победили бы еще десять лет назад.

– А если б не помогали, то французы десять лет назад одержали бы победу.

Когда берешь в жены умную женщину, она непременно тебя переспорит. И моя умная супруга всегда была мне так нужна и желанна, и не только из-за ее ума. Поползновения Рошамбо лишь разожгли во мне страсть – все мы больше всего на свете жаждем заполучить то, что нравится другим. И еще мне никогда не надоедало любоваться ее прекрасным лицом, изящными движениями ее пальчиков, изгибом шеи, холмиками грудей, округлым соблазнительным задом, тонкой талией и…

– Каждая раса, Итан, верит, что дух укрепляет плоть, – сказала жена.

– А плоть питает и поддерживает дух. – Я разлил по бокалам пунш. – Уже темнеет, так что, думаю, вопросы религии лучше всего обсудить в постели.

– Может, постель и есть твоя религия?

– Ну, я бы сказал, что такая религия куда как практичнее, или, если так можно выразиться, приятнее большинства традиционных. Я также думаю, что если б мужчины и женщины больше спали и занимались любовью, мир стал бы куда более спокойным местом. Одна из проблем Наполеона в том, что он вечно недосыпает. Готов побиться об заклад, что и у Рошамбо с Дессалином та же проблема. Полковник говорил, что генералу снятся кошмары.

– Ничуть не удивительно.

– Так что, эти гаитянские лоа – то же самое, что католические святые?

– Ну, в какой-то степени да. Но я думаю, что Эзули – это чернокожая Изида, некий эквивалент Марии, Венеры, Афродиты или Фрейи. – Астиза подошла к постели и разлеглась на ней, словно позируя для живописного полотна – обнаженное плечо освещено свечой, все остальные соблазнительные изгибы скрыты в полумраке, и в этот момент я тотчас и думать забыл о религии. Мне хотелось не только найти нашего мальчика, но и сделать еще одного. Или девочку. А еще вернуть изумруд, удалиться на покой и защищать свою семью.

– А мне кажется, что Эзули – это ты, – сказал я Астизе.

* * *

В особняке Рошамбо заканчивались последние приготовления к балу.

Исчезли неопрятные мундиры и мушкеты усталых офицеров. Кругом красовались ароматные каскады тропических цветов и гирлянды из олеандра – растения, привезенного сюда из Африки, запах которого преследовал меня в лощинах на Святой земле. Мрамор был отмыт до блеска, деревянные полы сверкали свежей полировкой. Зал приемов, где должны были состояться танцы, освещали, казалось, тысячи свечей. Отсветы их пламени отражались в хрустале и металле. Боевые штандарты напоминали нам о славных былых победах. Да, определенно, Рошамбо вкладывал куда больше энергии и рвения в устройство праздников, а не в ведение боевых действий.

Гости вполне соответствовали всему этому великолепию. Офицеры явились в полной парадной униформе. Шпаги их побрякивали при ходьбе, и звуки эти походили на нестройную мелодию колокольчиков. Мундиры у них были синими, широкие пояса – красными, позументы – золотыми или серебряными, бриджи – ослепительно-белыми, а сапоги – начищенными до зеркального блеска. Гражданские же пришли в модных облегающих смокингах с разрезами на спине, а слуги потели в плотных расшитых французских жилетах и треуголках, и волосы их, похожие на войлок, были густо напудрены.

Но, конечно, всех превзошли дамы. Привлекательные женщины встречаются повсюду, но этот вечер в Кап-Франсуа запомнился бы мне как настоящий парад женской красоты, если б красота эта выглядела не столь эфемерно, а веселье не было вымученным, с учетом сложной обстановки в городе. Незваными гостями на этом балу были непрекращающаяся лихорадка, штыковые атаки и насилие. Об этом не произносилось ни слова, но атмосфера бала отравлена ими.

Наряды дам отличались не только пышностью и великолепием, но и изрядной смелостью. Низкие декольте подчеркивались бриллиантовыми ожерельями, а шеи зрительно удлинялись высокими прическами. Оттенки кожи были самыми разнообразными – от алебастрово-белого у тех, кто совсем недавно прибыл из Европы, до приятного смугло-кофейного у креолок. По цвету кожи последние мало чем отличались от мулаток, но чернокожие сюда не допускались, если не считать слуг. Такие уж кастовые разделения существовали в Санто-Доминго. Дамы смешанного происхождения, как мне казалось, отличаются своей особой красотой – боги словно вознаградили их за прегрешение хозяина с рабыней какой-то невероятной, почти неземной грацией. Цвет лица у них безупречный, губы полные, а в глазах таится загадочная глубина и обещание райских блаженств. Астиза все же выделялась на общем фоне, но посоперничать ей было с кем. Шелест шелков, пленительный запах кожи и духов, ослепительные улыбки – все это завораживало нас, мужчин, до дрожи. Нас бросало в жар не только из-за тесно облегающих униформ и фраков; женщины же чувствовали себя легко и привольно, точно лесные нимфы.

И вот мы с Астизой принялись расхаживать по залу, и в центре его я увидел Рошамбо, который приветствовал каждую пару и окидывал каждую женщину откровенно похотливым и оценивающим взглядом, точно находился в борделе. Просто удивительно, как чей-нибудь муж еще не пристрелил его, подумал я. Хотя напавшего на главнокомандующего неминуемо ждал расстрел.

Я также вдруг вспомнил, что написал однажды Франклин в своей книге афоризмов. «Тот, кто слишком часто выставляет напоказ свою жену и кошелек, может быстро лишиться и того и другого». В очередной раз я вдруг испугался, что писал он это обо мне.

Увидев, что я хмурюсь, супруга сжала мой локоть и ободряюще улыбнулась.

– Помни, мы здесь, чтобы разузнать о Гарри, – шепнула она. – Ты дипломат, так что должен проявлять невозмутимость.

– Только не оставайся наедине с генералом. Сама знаешь его аппетиты, а солдаты всегда его прикроют, – напомнил я ей.

– Тогда никуда от меня не отходи.

Но находиться все время рядом с женой я не мог. Грянул полковой оркестр, и все закружились в танце и начали меняться партнерами. Три офицера по очереди кружили Астизу по залу, а затем вдруг Рошамбо схватил ее за руку и начал выписывать па с грацией, просто удивительной для мужчины столь плотного телосложения. Во время вальса он крепко обнимал ее за талию – этот танец старшее поколение считало верхом неприличия. Вот правая его рука скользнула вниз, опустилась на бедро партнерши, а потом – на ягодицы, и он властным жестом притянул ее к себе еще ближе и почти уткнулся носом в ее грудь. Хищно улыбаясь, точно конкистадор при виде добычи, награбленной у инков, Рошамбо вальсировал с изяществом и умением, на которые я был просто неспособен. Да, и ведь наверняка этот негодяй – еще и отличный фехтовальщик! При мысли об этом я возненавидел его еще больше и решил, что фигурой он все равно напоминает толстую жабу.

– Вы и есть тот самый американец, монсеньор? – Ко мне обращалась жена какого-то плантатора. В другое время ее лицо и фигура показались бы мне просто обворожительными. Я поклонился и подал ей руку, но пока мы описывали большой круг по паркетному полу, то и дело косился на Астизу, твердо вознамерившись не потерять ее, как потерял сына. Рошамбо держал свою лапу у нее на бедре, а она нашептывала ему на ухо, по-видимому, что-то очень приятное. Меня так и подмывало плеснуть ему ром на бриджи и поджечь.

– Прошу прощения. – Я оставил свою даму и пошел выпить пуншу. Я был далеко не в восторге от того, что мою жену так вожделеют другие мужчины, и настроение у меня сразу испортилось. А кроме того, я чувствовал себя виноватым перед собравшимися здесь людьми – ведь я собирался предать их, переметнуться к Дессалину. Но к чувству вины примешивался привкус мести. Рошамбо захватил мою жену столь же бесстыдно, как Франция и другие европейские страны захватили Карибские острова, пользуясь к тому же трудом африканских рабов. Мне была понятна и близка клятва, данная повстанцами.

И вообще, сумели ли мы хоть на шаг приблизиться к Гарри и к похищенному камню?

Я размышлял обо всех этих проблемах и о несправедливости судьбы, но тут вдруг ко мне подбежала Астиза. Лицо ее раскраснелось, шея блестела от пота, а выбившиеся из прически пряди волос липли к вискам. Она схватила меня за руку, затолкала в укромный уголок и зашипела громким шепотом:

– Он здесь!

– Кто? – Я едва не разлил содержимое бокала. Глаза моей жены горели.

– Леон Мартель! Подкатился ко мне, когда музыка смолкла, и сказал, что генерал приглашает меня наверх на частную аудиенцию.

– Черта с два ты туда пойдешь!

– Представляешь? Этот тип – сводник у Рошамбо.

– Боже милостивый! А ведь Смит предупреждал, что он – человек с преступными наклонностями… Так где наш Гарри?

– Я не могла спросить его, Итан. Не думаю, что он меня узнал – ведь он видел меня лишь мельком в ювелирной лавке Нито, да и потом там все произошло так быстро… Теперь он у генерала на побегушках, выполняет самые деликатные его поручения. Ему даже не хватило смелости представиться! А я едва не упала в обморок при виде его, но все же у меня хватило духу назваться вымышленным именем. Но он очень скоро узнает, кто я, от Рошамбо. А уж тебя-то он наверняка узнает, поскольку держал в темнице и пытал. Тебе не стоит попадаться ему на глаза.

– Не попадаться на глаза? Да я шею сверну этому негодяю!

– Пока еще рано. Прежде надо узнать, где Гор.

– Это ловушка. Тебя позвали наверх с одной целью: или изнасиловать, или захватить в плен.

– Но я же говорю, они не знают, кто я такая! Рошамбо просто надеется затащить меня в постель. А Мартель занимается сводничеством. Я должна узнать все, что смогу.

– Нет, слишком опасно…

– Он идет! – Астиза оглянулась через плечо, и тут я тоже увидел Мартеля, пробирающегося через толпу к моей жене. Он был мрачен, как грозовая туча, и изворотлив, как лиса, а держался самодовольно, как прирожденный придворный подхалим. Судя по всему, этому типу льстило, что он на дружеской ноге с сильными мира сего. Тем же недостатком порой страдаю и я.

– Обещай, что не будешь рисковать и подниматься наверх, – потребовал я.

– Жди меня в библиотеке, позволь выведать хоть что-то, – ответила моя супруга. – А там решим, как поступить с приглашением Рошамбо. – Она подтолкнула меня в спину, и я нехотя направился к выходу из зала.

Я пребывал в смятении. Ведь я специально прибыл в Санто-Доминго без оружия, чтобы не вызывать подозрений! И теперь страшно жалел, что не захватил ничего, что помогло бы прикончить Леона Мартеля.

Вот похититель Гарри заговорил с моей женой, и я даже сквозь звуки музыки различил знакомые скрипучие нотки в его голосе, хотя слов мне расслышать не удалось. Неужели он действительно выполняет роль поставщика женщин у французского командующего? Как этому ренегату вообще удалось проникнуть в здешний гарнизон? Что, если я сейчас окликну его и вызову на дуэль? Возможно, полковник Окуэн и другие офицеры поддержат меня, помогут разоблачить негодяя и потребовать, чтобы тот отдал Гарри!

Весь кипя от ярости, я вдруг почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав. Я обернулся. Передо мной стоял чернокожий слуга.

– Мсье, там, на кухне, вас ждет один человек.

– Я занят, – огрызнулся я.

– Простите, но он просил передать, что готов снова перенести вас. – И негр окинул меня многозначительным взглядом.

В первый момент я ничего не понял, но потом вдруг до меня дошло. Джубаль! Не слишком удачный момент он выбрал для встречи…

– А подождать никак нельзя? – спросил я слугу.

– Прошу вас. Он сказал, что это очень срочно. И безопасно.

События развивались слишком быстро. С бешено бьющимся сердцем, ненавидя себя за то, что оставил жену наедине с этими распутниками, я нехотя последовал за рабом. Нет, конечно, Астиза ни за что не станет подниматься в спальню к Рошамбо. Хотя… женщина она храбрая и самостоятельная – за это я ее и любил.

– Сюда, мсье. – К моему удивлению, полка с книгами повернулась вокруг своей оси, и мы оказались в узком проходе. То был не потайной ход: по этому коридору разносили напитки во время совещаний и частных встреч в библиотеке. Шагов через двадцать я увидел еще одну дверь – она вела в буфетную и кладовую, а дальше, за нею, находилась кухня. Чернокожие повара пели во время работы, суетливые лакеи выкрикивали приказы и ругательства. С крючков, закрепленных в потолке, свисали окорока и дичь, а на полках выстроились в ряд банки с маринованными овощами. Весь пол был заставлен бочками с мукой и мясом. Просто море еды – и это во время осады! Всего в нескольких милях отсюда собралась огромная армия чернокожих – они выжидали, они жаждали освободить всех работающих здесь слуг. Что бы они подумали, увидев все это изобилие?

И вот из темного закоулка кладовой ко мне шагнула такая высокая и крепкая, хорошо знакомая фигура.

– Джубаль! – воскликнул я. – Не слишком ли большой риск приходить сюда?

– Я рискую только по приказу своего командира, – ответил мой новый знакомый. – Дессалин прислал за вами сопровождение. Самый подходящий момент, чтобы убраться отсюда, пока армейские офицеры празднуют. Пока они тут едят и пьют, мы поднимемся в горы и перейдем ручей вброд, чтобы сбить собак со следа.

– Сегодня я никак не могу. Мы – почетные гости, послы, и у моей жены возник срочный вопрос к Рошамбо.

– У вас нет выбора, если вы хотите встретиться с Дессалином. Это он диктует условия и время встречи – опасается, как бы вы не угодили в ловушку. Времени на отход всего час.

– Час! А как же наши вещи?

– Оставьте вещи. Заберете их, когда мы возьмем город.

– Жена ни за что не согласится.

– Тогда оставьте и ее, если хотите. А потом, если пожелаете вернуть ее, присоединитесь к нам, когда мы начнем штурмовать город.

К этому времени Рошамбо сделает ее своей наложницей. Или еще чего хуже… Черт побери, до чего же не вовремя!

– Никак нельзя подождать? – спросил я еще раз. – Я ищу своего мальчика.

– Если не придете через час, встречи с Дессалином не будет. Ну, разве что только в том случае, если он увидит вас повешенным вместе с другими белыми после того, как возьмет Кап-Франсуа.

Проклятье! Однако я понимал, что Джубаль прав. Бал – самый удобный момент, чтобы ускользнуть из города незамеченными. Но удастся ли уговорить Астизу?

– Я должен спросить жену.

– Прикажите ей. Через час встречаемся в парке за домом. И смотрите, не приведите за собой хвост.

И он снова растаял где-то в темноте.

Минуту-другую я колебался, не зная, как лучше поступить, а затем вдруг понял, что время, назначенное Джубалем, частично решает мои проблемы. Мы с Астизой должны скрыться до того, как генерал зайдет слишком далеко. Прекрасный предлог, чтобы вытащить ее отсюда! В ней говорит материнский инстинкт, она хочет остаться поближе к сыну, но стратегически верен тут другой – чисто отцовский расчет: объединиться с последователем Лувертюра.

Разве я не прав?

Я поспешил назад, на праздник. Шум голосов усилился – гости были разгорячены пуншем. Танцоры кружили по залу, делая все более неуклюжие движения. Смех звучал как-то слишком громко и визгливо. В углах за колоннами целовались парочки. Офицеры, оставшиеся без дам, сгрудились в кучку и обменивались скабрезными шуточками.

Астизы видно не было.

И Рошамбо – тоже.

И Мартеля.

Разрази меня гром, неужели я опоздал?..

Но вот я увидел Габриеля Окуэна, моего сопровождающего, и рискнул – начал проталкиваться к нему через толпу, то и дело проверяя, не появился ли в зале Мартель.

– Полковник! – приветствовал я Габриеля.

– О, мсье Гейдж! – улыбнулся он. – Стало быть, играем на скрипке, пока Рим горит?

– Вы не видели мою жену?

– Хотелось бы, но нет. Мельком видел вас двоих чуть раньше. Она – настоящая красавица, Итан.

– Да, но сейчас я ее ищу. Нам надо срочно уехать.

– Думаю, придется подождать. Кажется, она поднималась по лестнице с помощником нашего генерала по имени Леон Мартель. Довольно грозный тип отвратительной наружности. Прибыл несколько месяцев назад и просто околдовал нашего командира.

– А вы случайно не видели Мартеля с маленьким мальчиком?

– Ходят слухи о нескольких мальчиках, которые состоят при нем. Но это всего лишь слухи.

Я так стиснул зубы, что у меня заболела челюсть.

– Мне нужно ей кое-что передать, – сказал я Окуэну.

Он положил мне руку на плечо.

– Советую не беспокоить Рошамбо. Понимаю, это больно и неприятно, но политика важнее, разве нет?

– Верность важнее всего, полковник. Верность и честь.

– Да, конечно. Но при нем много солдат. Она там, а вы здесь. Давайте-ка лучше выпьем. И ждите, как ждали другие мужья.

– Черта с два я буду ждать!

– Вы сильно рискуете нарваться на неприятности.

Глава 22

Никто не прислушивается к моим советам, в том числе и моя жена. Возможно, из-за того, что я вечно влезаю в разные политические интриги, военные скандалы, долги, необдуманные романтические похождения. И все же… Неужели у Астизы не было никакого намерения проявить благоразумие и прислушаться к моей просьбе ни в коем случае не подниматься наверх в отчаянной попытке хоть что-то разузнать о нашем сыне? Очевидно, нет, не было. На балконе ровно напротив кабинета и личных апартаментов Рошамбо размещалась стража с мушкетами и штыками. Где-то за этими закрытыми дверями находилась Астиза в компании с двумя самыми ненавистными мне мужчинами, а подаренный мне дедом брегет продолжал беспощадно отсчитывать минуты, оставшиеся до встречи с Джубалем.

Я не преуспею в поисках сокровищ Монтесумы, не присоединившись к Дессалину и его повстанцам, ни на шаг не приближусь к возвращению сына и не обрету полной уверенности в верности жены, если не проникну туда, где теперь находится она и Мартель с Рошамбо.

А что, если все же удастся вырвать Астизу из лап генерала Рошамбо – и одновременно кастрировать этого ублюдка? Что если мне удастся захватить в плен Леона Мартеля и забрать его с собой в горы? Вне всякого сомнения, чернокожий генерал обрадуется такому подарку. Возможно, мне даже выпадет такое удовольствие, и я смогу пошутить над ренегатом-полицейским, окунуть его с головой в воду несколько раз – как он делал со мной в Париже… Словом, разогреться немного перед тем, как чернокожие примутся за него уже всерьез – ведь наверняка у них имеются более изощренные пытки. В этом доме, где собралось около сотни офицеров, я был безоружен, но разве фортуна не благоприятствует самым отчаянным?

Да, решено, я захвачу Мартеля, освобожу Астизу, кастрирую Рошамбо, убегу в горы к Дессалину, найду сокровища, верну изумруд и попутно спасу своего сына.

Я поспешил назад в библиотеку, сдвинул книжный шкаф, проник в узкий проход и добрался до кладовой, где встретил все того же чернокожего слугу.

– Мсье? – удивился он. – Время встречи с Джубалем еще не пришло.

– Прежде мне нужно попасть наверх, но главный доступ туда охраняется.

– Во время праздников подниматься туда строго запрещено. Генерал Рошамбо предпочитает развлекаться в приватной обстановке.

– Там, наверху, моя жена.

Слуга посмотрел на меня с сочувствием.

– Генерал умеет соблазнять женщин.

– Нет, он удерживает ее там против воли. – Это было сомнительное утверждение, но я отчаянно нуждался в его помощи. – У мужа есть права.

– А у Рошамбо есть стражники, верно? Так что ничего не получится.

– Ты должен показать мне, как обойти этих стражников. Наверняка есть лестница для слуг.

– Она тоже охраняется. – Парень колебался; он явно знал какой-то другой путь.

– А затем мы убежим с Джубалем и поможем освободить Гаити, – пообещал ему я. – И никто не узнает о твоей роли вплоть до победы. А потом ты станешь героем.

Негр нахмурился.

– Если узнают, я пойду на корм псам.

– Если мы победим, то скоро здесь не будет ни этих псов, ни французов. И бичей с кандалами тоже не будет.

Слуга сглотнул слюну, видно, собираясь с духом.

– У нас тут есть небольшой подъемный механизм, на нем отправляют еду наверх, – рассказал он, наконец. – Идея пришла от вашего президента Джефферсона. Один капитан привез на своем судне рисунки из Вирджинии… Возможно, вам удастся влезть в него.

Я похлопал его по плечу.

– Молодец, умница. Рошамбо наверняка пьян, а его охрана клюет носом. Я быстренько найду свою жену, и мы мигом ускользнем – никто и глазом моргнуть не успеет.

Или же я воткну в голову генералу столовый нож, добавил я про себя, но вслух об этом говорить не стал – к чему волновать нового своего сообщника?

Слуга уже развернулся, чтобы отвести меня к подъемному механизму, и я, воспользовавшись моментом, засунул за пояс бриджей небольшой кухонный тесак – так, чтобы его прикрывала пола сюртука. Без оружия я чувствовал себя голым и беззащитным, и возникло это ощущение после того, как удалось сбежать от пиратов в Триполи. Неплохо было бы обзавестись еще и пистолем, но времени на это не было.

Сооружение, к которому подвел меня слуга, было размером с небольшой буфет, и мне стоило изрядных усилий влезть в него и кое-как разместиться внутри. Боже, как же это неприятно – чувствовать, что стареешь! Мне было уже за тридцать, и от прежней гибкости не осталось и следа. К тому же мешал тесак. Тут надо было проявить особую осторожность, иначе недолго и от самого себя кусок мяса отхватить.

– Как только эта штука остановится, сразу выходите, – сказал слуга. – Потому как если вас увидят в этом кухонном лифте, то заколют, как свинью, штыками, чтобы не тревожить гостей звуками выстрелов.

– К тому же им и порох надо экономить, – пробормотал я и, свернувшись калачиком, махнул ему рукой. – Не волнуйся, я не собираюсь портить людям праздник. Выскользну отсюда, как призрак.

– Только постарайтесь в него не превратиться, мсье.

Дверца захлопнулась, и я оказался в полной темноте. Затем – толчок, и я почувствовал, что эта коробка поползла наверх. Я сидел в ней беспомощный, как гусь, которого отправляют в печь. И молился лишь об одном: чтобы Астиза не вздумала сбежать вниз по лестнице и начать искать меня в зале, пока я поднимаюсь в частные апартаменты Рошамбо.

Вот лифт остановился, и я толкнул дверцу. И слишком поздно понял, что она заперта снаружи на засов. Наверняка мой новый друг сделал это по рассеянности. Или же нет, и он специально заманил меня в эту ловушку?

Я уже подумывал дать ему сигнал, чтобы он спустил меня вниз, но не знал, как это сделать. Тогда я подобрал ноги, уперся в дверцу и что было силы толкнул ее. Дверца издала жалобный стон, но устояла.

Здесь было страшно жарко и не хватало воздуха.

Тогда я снова весь сжался в комок, уперся подошвами сапог в дверцу и нанес удар. Щеколда с треском отскочила, петли сорвались, и я по инерции вылетел в небольшой обитый деревом закуток. Где и приземлился, хрипло и с облегчением крякнув.

Хватит прятаться.

– C’est quoi?[24] – Один из стражников, вопреки моим ожиданиям не задремавший, уже спешил ко мне. Я перекатился на бок, и как только он выскочил из-за угла, дал ему подножку, а сам вскочил на ноги. Он упал, его мушкет отлетел в сторону, а я навалился на стражника и ударил его рукояткой тесака в висок. Тот сразу обмяк. У меня не было ни малейшего желания убивать этого человека, я хотел лишь спасти свою жену от подлого соблазнителя. Но, к сожалению, второй охранник, наверное, слышал шум. Так что надо поторопиться!

Я вскочил на ноги, вспомнил о визите в кабинет Рошамбо и поспешил к двери, за которой, как догадывался, находилась спальня. По дороге я подхватил тесак и лишь потом сообразил, что лучше было бы взять мушкет. Но проклятая спешка спутала все карты, к тому же голова моя была затуманена изрядным количеством выпитого ромового пунша. Ах, да что теперь сокрушаться! Кухонная принадлежность немного напоминала томагавк. Кстати, почему я не догадался тогда заказать себе новый?.. Да просто потому, что я теперь муж и отец, собравшийся выйти в отставку и вести сонную спокойную жизнь на вырученные от продажи изумруда деньги.

Дверь в апартаменты Рошамбо была не заперта. Я тихо проскользнул внутрь и стал озираться в поисках жены. У меня было всего несколько секунд: скоро должен был появиться второй охранник. В помещении царил полумрак – оно освещалось одной свечой да лунным светом, что просачивался через распахнутые на балкон стеклянные двери. А в углу, на широкой постели, затянутой москитной сеткой, на нашем Казанове гарцевала верхом женщина. Спина ее была выгнута, груди подпрыгивали, голова откинулась, а волосы спадали на соблазнительно округлый зад. Мужчина, находившийся под ней, постанывал, а она тихо вскрикивала.

Астиза! Ощущение было такое, точно меня пронзили копьем.

Я знал, как отчаянно она хотела вернуть Гарри. Но предать наш брак в самом его начале, так унизиться перед этим мерзавцем, наставить мужу рога – это меня просто сразило. Я мысленно проклинал Мартеля за то, что он втравил меня в эту авантюру, за то, что заставил мою жену пасть так низко. Рошамбо должен ответить!

И вот я приподнял тесак и размахнулся. Одним ударом я порвал москитную сетку, ухватил Астизу за черные волосы и сдернул ее с командира. Она пронзительно взвизгнула.

Виконт уставился на меня в полном изумлении. Лезвие тесака грозно сверкало.

А потом я вдруг понял, что передо мной вовсе не Астиза.

То была одна из любовниц этого распутника – она часто дышала, приоткрыв рот от страха и смятения, и выгибала шею, чтобы высвободить волосы, которые я сжимал мертвой хваткой.

Но где же тогда моя жена?

Дверь у меня за спиной распахнулась, в комнату ворвался охранник.

– А ну, стоять! Ты кто такой?! – Он достал мушкет и прицелился в нашу застывшую троицу.

– Не смей стрелять, ты, идиот! – рявкнул генерал Рошамбо.

Я отпустил шлюху, толкнул ее к нему, а тот уже доставал пистоль с тумбочки. Проклятье, где же моя жена?! Я бросился к двери на балкон, и тут грянул выстрел – пуля просвистела рядом с моей шеей. Ну вот, допрыгался!

– Это американец! – вопил виконт. – Он наемный убийца!

Вот только плохо исполнивший задание, поскольку я совершенно забыл отсечь негодяю голову. Я резко развернулся и метнул в него тесак. Парочка пригнулась, женщина вскрикнула, и острие тесака вонзилось в изголовье кровати. Я же, не теряя времени, перевалился через балконное ограждение и приготовился спрыгнуть вниз, в сад. В этот момент Рошамбо выстрелил, и мне ожгло ухо – точно пчела укусила.

Я свалился в темноту, угодив в кустарник, а оттуда – на сырую землю, и перекатился, чтобы не сломать ногу, а затем привстал, тяжело дыша. Пуля задела мне ухо, из него шла кровь, но в целом ничего страшного, просто царапина. Я весь исцарапался, вывалялся в грязи и не представлял, что делать дальше. Если он был не с Астизой, то куда, черт возьми, она подевалась?

И где Леон Мартель?

Ну и заварушка! Я прислушался – из зала доносился целый хор панических возгласов. Люди услышали выстрелы. Кто-то выкрикивал команды, кто-то чертыхался, звенели выдергиваемые из ножен шпаги…

Ощущение было такое, словно я разворошил осиное гнездо.

Глава 23

Я поднял глаза. На балконе появились двое мужчин – по всей видимости, из охраны – и голый Рошамбо. Судя по всему, мушкеты и пистоли у них были разряжены. Я снова пожалел, что не прихватил пистоль с кухни. Интересно, какого размера у этого ублюдка яйца? Но в темноте не разглядеть. Ответить им я ничем не мог, а потому стал, прихрамывая – все же подвернул лодыжку, – отходить в сторону. Они услышали шорох и заорали, но я продолжал углубляться в сад.

Так, что теперь? Ни жены, ни сына, ни кого-то, кто мог бы предоставить мне временное убежище, а уже затем перебраться к Дессалину. Вместо всего этого я поднял на ноги весь гарнизон. Наверное, следовало бы обдумать план более тщательно и не терять головы, но обуявший меня гнев при виде моей жены в объятиях другого мужчины напрочь лишил меня здравого смысла. Мною двигали любовь, ревность и ненависть; они полностью затуманили мне сознание, как целая бутылка только что выпитого английского джина.

Сбила меня с толку и мысль о необходимости использовать против генерала тесак, причем не обязательно для того, чтобы отсечь ему голову. Можно было и другую часть тела, пониже. Но тогда, если б меня схватили, он, не колеблясь, прикончил бы меня этим самым тесаком.

Я мог бы потребовать суда, но подозреваю, что праведный гнев обманутого мужа вряд ли растрогал бы французский военный трибунал, особенно с учетом того, что я метнул остро заточенный тесак в их командира лишь за то, что тот занимался любовью с чьей-то чужой женой. Я слышал, как выбегают из губернаторского дома солдаты, слышал барабанный бой, доносившийся со стороны казарм, а также бешеный лай собак, которые, наверное, уже предвкушали скорый обед. Нет, мясо у меня, думаю, побелее того, к которому они привыкли, но я был уверен: эти твари слопают меня за милую душу.

– Мсье Гейдж! – прошипел кто-то совсем рядом. Откуда-то из темноты возник Джубаль, который протянул свою огромную лапу и увлек меня за собой в густые заросли. – Что случилось? Я слышал выстрелы.

– Пытался спасти свою жену, – прошептал я в ответ.

– Где она?

– Я ее так и не нашел. – Звучало это достаточно глупо. – Позже выяснилось, что Рошамбо развлекается с какой-то другой своей любовницей. И вот теперь я поднял на ноги весь гарнизон, и генерал жаждет прикончить меня. Не меньше, чем я его.

– Но мы же вроде договаривались убраться отсюда тихо и незаметно!

– Да, таков был план, но я проявил безрассудство, узнав, что моя жена ушла вместе с ним. Наверное, еще не освоился с ролью мужа.

– Теряете голову, когда речь заходит о женщине?

– Наверное.

– Теперь здесь очень опасно. Мы должны бежать в горы, но они будут прочесывать все вокруг, мсье. Я, знаете ли, немного разочарован. Британцы говорили, что вы человек хитрый и изворотливый.

– Не представлял, что для выхода в отставку понадобится столько усилий. Ну, и мозги уже не те, что в молодости.

– Merde![25] Ладно, поспешим. Собаки уже близко!

Негр развернулся, чтобы бежать, но я остановил его.

– Прости, Джубаль, но я не могу уйти без жены. Мы выследили здесь одного очень опасного человека, который пытал меня во Франции, и я страшно боюсь, что он захватил Астизу. Скажи, ты случайно не видел женщину, выходящую из этого дома? Очень красивая такая женщина, со смуглой кожей, и она явно куда-то торопилась…

– Одну не видел. Но видел женщину, которую скорее тащили, а не сопровождали. Мужчина тащил ее за руку, а другой вел за собой ребенка.

– Ребенка? Это был мальчик!..

– Возможно. И еще не совсем ясно, уводил ли он ее силой или она сама куда-то спешила. Она оборачивалась несколько раз. И шли они к порту.

Что за ерунда? Но, может, Марсель обещал ей отдать Гарри, если они убегут прежде, чем я смогу им помешать, и она из нас двоих выбрала сына, понадеялась на свои силы?.. Теперь я потерял их обоих.

– Если это была Астиза, то этот гад, француз, вел ее на корабль, – вздохнул я.

– Сочувствую, мсье Гейдж, но нам надо уходить к Дессалину прямо сейчас, немедленно, иначе нас или повесят, или отдадут на растерзание псам. Боюсь, что уже поздно.

– Нет, это ты прости меня, Джубаль. Потому как мы должны идти в порт спасать мою жену. И еще, пожалуйста, называй меня просто Итан. Отныне мы с тобой равны.

Мой спутник тихо застонал от отчаяния – похоже, мое предложение дружбы его ничуть не впечатлило. Тут мы услышали, как кто-то выкрикивает команды по-французски, а затем в ночи прозвучало пение рожков. Псы залаяли еще громче.

– Эта ваша идея никуда не годится. Потому как повстанцы находятся совсем в другой стороне.

– Но мы должны, мой новый друг! Я потерял свою семью, как какой-то старикашка теряет очки, и хочу доказать, что еще на что-то способен. Ну неужели ты не можешь отвести меня в гавань какими-нибудь обходными путями, чтобы нас никто не заметил?

– Нет никакой обходной дорожки. Вся улица обнесена решетками и простреливается насквозь, от одного конца Кап-Франсуа до другого. Нас схватят и прирежут, как кроликов. А если даже и доберемся до моря, окажемся в ловушке. С одной стороны вода, с другой – собаки.

– Мы можем украсть лодку.

– Не думаю, что мы вообще доберемся до моря. Вы подняли на ноги весь гарнизон. – Повстанец, очевидно, считал меня не просто глупцом, но и полным безумцем. Но нет, я был просто очень предан своей жене и сыну.

Я огляделся по сторонам и заметил группу офицеров: они стояли у главного входа в губернаторский дом, вытащив из ножен сабли и шпаги, и вертели головами, точно пытались сообразить, откуда исходит опасность. Рошамбо видно не было – наверное, пошел одеться. Лай собак становился все громче, а еще мне показалось, что возле казарм мелькают какие-то тени, напоминающие волков, которые грозно щерят огромные белые клыки. На улице Дофин, что вела к морю, собирался отряд пехотинцев. Собаки очень скоро учуют нас, спрятавшихся здесь, в тени деревьев; они наведут людей на след, и после этого мы будем болтаться на виселице рядом с другими казненными, и запах наших гниющих тел присоединится ко всеобщему запаху разложения, витающему над городом. Если только не…

– Мы можем бежать отсюда вот в этом, – и я указал на фургон, стоявший рядом с бочками в темном углу, рядом с парком, во дворе, что находился неподалеку от ведущей к морю улицы. Наверное, в этих огромных бочках находился сахар, остатки продукции с плантаций, которые не успели отправить морем – просто места для них не хватило. Все отчалившие от Кап-Франсуа суда были битком набиты беженцами, аристократами, их имуществом и фамильными драгоценностями.

– Но ведь у нас нет ни лошадей, ни волов, мсье, – возразил мой новый товарищ.

– Зато имеется длинный и достаточно крутой спуск к морю. Выберем правильное направление, толкнем – и поехали!

В темноте послышался стук копыт – военные оседлали лошадей. Лай и завывание собак приближались.

– Вы не оставили нам выбора, – пришлось признаться Джубалю, который с сомнением взирал на тяжелый фургон.

– Да ничего страшного, он полетит, как легкий экипаж! – заверил его я. На самом деле мне бы очень хотелось, чтобы это громоздкое сооружение полетело, как планер Кейли, но весу в нем было несколько тонн и развернуто оно было не в том направлении. Нет, одному мне здесь было никак не справиться. Но тут Джубаль ухватился за прицепной крюк, развернул фургон и начал выталкивать его на улицу – силой он обладал поистине медвежьей. Я подбадривал его и помогал, подталкивая громоздкий фургон сзади. Сейчас мы устремимся вниз по улице, точно булыжник, катящийся с горы. Чтобы сооружение не свернуло в сторону, я выдернул из крюка с дышлом железный штырь и заблокировал им переднюю ось. А потом забросил тяжелый крюк в фургон, где стояли бочки.

– Давай-давай, подталкивай! Сейчас полетит, как стрела! – снова сказал я Джубалю.

И вот наша колесница весом в несколько тонн начала двигаться.

Поначалу медленно.

Но постепенно мы набирали скорость и, наконец, попали в пятно света, который отбрасывали освещенные окна дома.

Послышались крики – нас обнаружили, – и возбужденный лай выпущенных на волю собак. Страшные звери тоже на миг попали в полосу света, и стало видно, как злобно сверкают их глаза. Вслед за собаками бежали мужчины, размахивая сверкающими саблями.

А фургон катил все быстрей.

– Ты мушкет с собой не прихватил? – спросил я Джубаля.

– Слишком опасно, – ответил тот. – Да с меня бы шкуру живьем содрали, если б поймали!

Однако получается, что и без оружия теперь тоже было очень опасно.

– Все мы крепки задним умом… – Я обернулся и покосился на собак. – Что ж, можно использовать дышло от фургона. Отбиваться, а заодно и отталкиваться им как веслом.

Джубаль схватил тяжелый деревянный шест и стал отталкиваться им от земли. Повозка наша все набирала скорость.

В темноте полыхнули залпы, и мимо нас с таким знакомым осиным жужжанием пролетели пули. Ухо мое перестало кровоточить, но все так и пульсировало от боли. Мне показалось, что среди офицеров промелькнул Рошамбо – он жестикулировал и придерживал одной рукой за талию женщину в нарядном шелковом платье. Какой-то майор – неужели обманутый муж? – тряс кулаком перед носом у генерала.

Теперь мы уже шариком катились вниз по склону холма к морю, но тут вдруг откуда-то из темноты вырвались мастиффы. Они неслись к нам с ужасающей скоростью и уже почти догнали нас, набрасываясь на колеса с оглушительным яростным лаем. Один огромный пес подпрыгнул, чтобы вскочить в фургон, но Джубаль размахнулся и метнул в него тяжелый крюк от фургона – с такой легкостью, точно это была деревянная дубинка. Крюк описал в воздухе дугу и угодил в зверя. Его отбросило в сторону, он шмякнулся о стенку дома, подлетел вверх и рухнул на землю. Эту собаку тут же окружили сородичи, которые стали покусывать ее и рычать, и это помогло нам выиграть несколько секунд.

Теперь мы неслись по инерции уже с ужасающей скоростью, не меньше, чем у летательного аппарата Кейли. Здания проносились мимо нас, сливаясь в единое мутное пятно. Впереди показались воды Карибского моря, мерцающие в лунном свете. Теплый ветер дул в лицо.

– Как будем тормозить? – спросил Джубаль.

– Попробуем тормозным рычагом.

– Думаете, сработает при такой скорости?

– Возможно. Сейчас дерну.

Я попробовал. Раздался треск – и деревяшка сломалась пополам, рванувшись у меня из рук так резко, что мне даже обожгло ладони. Фургон дернулся, и мы понеслись еще быстрей.

– А вот и нет, не получилось. Попробуй дышлом! – крикнул я.

Негр попробовал. Деревянный шест подскочил, вздымая фонтанчик грязи, за что-то зацепился и отлетел в сторону, едва не утащив за собой Джубаля. Теперь мы летели по улице, как ветер, и ни одна лошадь не смогла бы догнать нас.

Преследовавшие нас собаки и солдаты остались где-то позади, в темноте.

А потом я вдруг услышал, как кто-то выкрикнул какую-то команду. Я повернул голову и увидел, куда мы катимся. Впереди улица была заблокирована отрядом французских солдат, и один из них подносил зажженный фитиль к полевой пушке, стреляющей пятифутовыми ядрами.

– Стой! – крикнул он.

Но остановиться мы никак не могли. Джубаль заставил меня пригнуться.

– Сейчас будут стрелять! – крикнул он.

Пушка выстрелила. Все кругом содрогнулось и заходило ходуном. Они едва не попали в нас, и фургон ненадолго сбавил скорость. Ядро угодило в бочку с сахаром – она разлетелась, выбросив ослепительно-белое искрящееся облако. Очевидно, этот сахар подвергся дорогостоящей очистке – не случайно его решили отложить про запас, рассеянно подумал я. А затем мы вновь начали набирать скорость, налетели на пушку и отшвырнули ее с дороги. Ее колеса и ствол разбросало в разные стороны, как и вопящих в ужасе солдат. Думаю, мы переехали одного или двух, а кроме того, всех вокруг засыпало белыми кристаллами сахара, и люди превратились в подобие снеговиков. Кому-то из солдат хватило ума и выдержки открыть стрельбу из мушкетов, и в бочки вонзилось несколько пуль. Фургон оставлял за собой на улице длинные белые следы из сахара.

Где же Астиза и Гарри?

– Вон там еще французы! – предупредил меня Джубаль.

Я посмотрел на быстро приближающийся берег моря. На пристани тоже толпились солдаты, а от каменных ступеней причала в гавань отплывал баркас. Матросы налегали на весла, и тут среди них я увидел женщину, которая смотрела на берег. А на корме стоял какой-то мужчина и целился в нее – вроде бы из пистоля. Она вскинула руку и указала в нашу сторону, и мужчина – я был уверен, что это Мартель – обернулся и посмотрел на нас. А потом я заметил, что женщина держит на руках ребенка.

– Сейчас перевернемся! – крикнул Джубаль.

Фургон налетел на каменную балюстраду, что тянулась вдоль набережной, и все так и полетело в разные стороны – камни и бочки с сахаром со свистом проносились в воздухе, ну точь-в-точь, как новые бомбы, изобретенные англичанами. Я читал в газетах об этом изобретении лейтенанта Генри Шрапнеля – этого имени мне никогда не доводилось слышать прежде. И мы с Джубалем тоже полетели куда-то в облаке сверкающего белоснежного сахара. А потом я упал в темные волны Карибского моря, а рядом в воду с громкими всплесками попадали обломки нашего фургона.

Опасаясь выстрелов с берега, я постарался как можно дольше задержать дыхание, не спеша выныривать на поверхность. Затем все же вынырнул и начал озираться по сторонам, в надежде увидеть двоих самых дорогих мне на свете людей.

– Астиза! Гарри!.. – позвал я их.

– Итан! – донесся откуда-то издалека крик моей жены. – Уплывай!

Неподалеку от меня взлетали маленькие фонтанчики воды – это люди Мартеля стреляли на мой голос. Затем стрельба прекратилась – видно, они стали перезаряжать мушкеты. Воспользовавшись этой передышкой, я снова завертел головой, решая, в какую сторону плыть, и радуясь несовершенству зарядных устройств французских мушкетов.

И тут кто-то ухватил меня за плечо. Я вздрогнул от неожиданности и страха и лишь через секунду сообразил, что это мой чернокожий товарищ. Он пытался оттащить меня от баркаса как можно дальше, гребя одной рукой.

– Сюда, – прошипел Джубаль. – Ваша глупость все погубила, но, возможно, еще есть шанс.

– Мне нужно забрать жену!

– Хотите посоревноваться в скорости с судном? А потом дать им шанс перерезать вам глотку, когда вы станете подниматься на борт?

Я повиновался и стал отплывать в сторону вместе с ним.

– Все пошло не так!

– Наш единственный шанс – это бежать к Дессалину, о чем я говорил с самого начала.

– Ты ведь не женат, нет?

Джубаль на секунду остановился, а потом притянул меня к себе. Лицо его искажали гнев и нетерпение.

– Думаете, я никогда не был женат? Думаете, лишь потому, что я черный и бывший раб, то не могу понять ваши чувства? Я убил хозяина, изнасиловавшего женщину, которой я отдал свое сердце. А потом она погибла, из-за него. Но я не прожил бы эти последние пятнадцать лет, если б позволил гневу целиком овладеть мной. Я использовал разум. Наверное, пришло время и вам обрести хоть толику здравого смысла.

Эти его слова сразу отрезвили меня. Я не привык к тому, что меня поучает какой-то беглый раб, но понимал, что заслужил это. Вместо того чтобы незаметно проследить за Мартелем – а Астиза не сомневалась, что именно этим и занят ее муж, – я затеял безумную беготню с тесаком для разделки мясных туш и поднял на ноги весь город. «Гнев – худший на свете советчик», – так говорил мне Бен Франклин.

Может, и стоит позволить Джубалю какое-то время поуправлять моими действиями…

И вот мы с ним поплыли на восток, держась примерно в ста ярдах от берега. Мы двигались параллельно бухте Кап-Франсуа к устью реки, которую я видел ранее. Увы, но мои жена и сын уплывали сейчас в противоположном направлении.

– Она сядет на борт какого-нибудь большого судна, и я снова потеряю ее, – жалобно пробормотал я.

– Она сбежала от осады и чумы. Может, это и есть благословение Господне. Теперь, чтобы найти ее, надо просить помощи у черных.

– Ты хочешь сказать, у Дессалина?

– Да. Ну и, возможно, еще у меня, – ворчливо добавил Джубаль, хотя предложение его прозвучало искренне.

Я же пребывал в отчаянии от собственной бестолковости. Астиза наверняка пыталась подать мне какой-то знак перед тем, как уйти с Мартелем, но я не заметил этого и опрометью бросился наверх. Почему она не кричала, не звала французских офицеров на помощь? Они бы сочувственно отнеслись к матери и сурово наказали бы похитителя ее ребенка.

Я видел, как по набережной бегают солдаты, как они кричат и целятся из мушкетов, но выстрелы их не достигали цели. Да и обнаружить ночью в темноте людей, у которых торчат из воды лишь головы, не так-то просто. Собаки тоже носились по каменным плитам, заливаясь злобным лаем, но даже острый нюх не помог им определить наше точное местонахождение.

– Что-то я подустал немного, – признался я.

– Скиньте сюртук и обувь и полежите на спине. Вот так, я вас поддержу.

И Джубаль помог мне, бережно поддерживая меня какое-то время на плаву. Оба мы поняли в этот момент, что между нами больше общего, чем предполагалось. Нас объединяла личная трагедия.

– А что, тот плантатор и вправду забрал твою жену? – спросил я своего спутника.

– Мою любовь. Чтобы наказать меня. Я был способным парнишкой, и он обучал меня чтению и письму, хотя на полевых работах я очень пригодился бы из-за силы и роста. И я использовал все эти знания, чтобы общаться с черными, которые готовили восстание. Ну, и он узнал об этом и решил, что я его предал. И придумал наказание, которое было для меня в сто раз больнее любой порки. А ведь мы с ним успели сблизиться, были почти как отец и сын, и он обещал за мое усердие в науках дать мне свободу… Чтобы наказать меня, он изнасиловал мою подругу и угрожал продать, как бы напоминая тем самым мне о моем статусе. Ну, и я его убил, чтобы напомнить: я тоже человек.

– Но он успел ее убить, да?

– Я напал на него неожиданно, в точности как вы пытались напасть на Рошамбо. И она погибла в этой схватке. Все вокруг так страшно кричали… Взаимоотношения между людьми на плантациях тоже бывают сложными.

Я снова поплыл, теперь уже медленно.

– Взаимоотношения везде сложные.

– Особенно с теми людьми, которые обладают властью над тобой. Ведь тот плантатор, он был мне как отец. Получается, я убил своего отца. И во время этого бунта мы словно убивали отцов. Разрушали эту чудовищную кровосмесительную семью. Рабство не просто жестоко, Итан. Оно носит еще и очень интимный характер, в самом худшем смысле этого слова.

Видимо, не только у меня были проблемы. И вот теперь я завлек эту несчастную страдающую душу в море.

– Прости меня, Джубаль. Мне страшно жаль.

– Что вам извиняться? Это моя жизнь, моя история. И потом, мы едва знакомы.

– Мне жаль, что наш мир устроен так погано.

– Вот это другое дело. Согласен.

Какое-то время мы плыли молча.

– А ты прекрасный пловец, – заметил я чуть позже.

– Вырос у побережья и молился Агве, богу моря.

– Я с самого начала понял, что ты человек образованный. Наверное, именно поэтому Дессалин использует тебя в качестве разведчика?

– Я много чего могу и умею. И часто печалюсь. Потому как революционеры питаются ненавистью.

– Но ведь случаются истории и со счастливым концом.

– Конец, Итан, у всех всегда один. Смерть. – Джубаль произнес это без всякого сожаления или горечи, спокойным обыденным тоном.

Но вот, наконец, мы доплыли до развилки в устье реки, которая протекала неподалеку от Кап-Франсуа, и были теперь недосягаемы для выстрелов из мушкетов и пистолей. Выбрались на берег, растянулись на песке и какое-то время пытались отдышаться, глядя на город, который покинули.

– Ну, что теперь? – спросил я, немного отдохнув. – Углубимся в горы?

– До них еще надо добраться, – сказал Джубаль. – За рекой болото. Там полно змей. Нам нужна лодка.

– Может, поплывем вон на нем? – указал я на толстое бревно.

Но оно неожиданно сдвинулось с места.

– Кайман, – без страха, но с почтением в голосе произнес Джубаль.

– Что?

– Аллигатор. – Огромное чешуйчатое создание словно вышло из летаргического сна, вильнуло всем своим мощным мускулистым телом, скользнуло в воду и направилось прямиком к нам. Хвост его извивался, точно выписывая на воде ведомые только ему каллиграфические росчерки. – У него нюх острей, чем у собаки, и он хочет мяса.

Глава 24

– Так что же делать? – Скорость, с которой перемещался этот монстр, казалась просто невероятной. К тому же он двигался прямиком к нам, точно привязанный веревочкой.

– Стоять и кричать, – сказал Джубаль.

– Но как же французы?

– Вот именно.

Мы отошли на отмель, где вода едва доходила нам до лодыжек.

– Думаешь, это отпугнет кайманов? – недоверчиво спросил я.

– Они откроют огонь. Сюда! Живо! – махнул рукой мой спутник.

Тело монстра было гибким и мускулистым, как руки кузнеца, и при виде его мне вспомнилось одно чрезвычайно неприятное происшествие с нильским крокодилом в Египте. Теперь мы стояли на небольшой возвышенности, и силуэты наши вырисовывались в лунном свете. Солдаты закричали, а затем грянули выстрелы, и на поверхности реки взметнулись вверх фонтанчики воды от пуль. Потом грохнул выстрел из маленькой пушки. Пятифунтовое ядро просвистело в воздухе, рухнуло в воду, подпрыгнуло, как круглый мяч, и выкатилось на пляж.

– Так вот в чем твоя стратегия? – вновь повернулся я к повстанцу.

– Смотрите, – указал он на аллигатора; потревоженная тварь развернулась и поплыла к болоту. – А теперь бегите, быстро!

Я обернулся в последний раз и посмотрел на гавань. Баркас еще был виден: он направлялся к более крупному судну, и на нем все еще – или мне это просто показалось? – стояла Астиза, которая пыталась разглядеть, куда и в кого стреляют солдаты в ночи. Ну, а потом мы бросились бежать босиком по плотному песку вверх вдоль реки. С противоположной стороны, ярдах в двухстах от нас, бежали солдаты. Они вели огонь, но им было сложно прицелиться. Мы с Джубалем превратились в тени, едва заметные на фоне джунглей, что подступали к болотам. Я весь так и сжался, когда одна свинцовая пуля просвистела рядом.

– Вон там рыбацкая лодка. – Джубаль указал на вырубленное из цельного куска дерева каноэ. Оно походило на бревно, застрявшее в высоком тростнике.

– Но как ты можешь отличить лодку от аллигатора в этой Богом проклятой стране? – удивился я.

– Только когда увижу, что она не кусается. – Мой товарищ подтащил каноэ, и мы забрались в него. Лодка зашаталась, и Джубаль взялся за весла. – В отличие вон от тех, – кивнул негр на другие «бревна», которые внезапно соскользнули в воду. Река просто кишела аллигаторами: они разом проснулись, учуяв движение и запах нашего пота. Я слышал, как они хлещут хвостами по воде и щелкают огромными челюстями.

– Гребите быстрее, – сказал Джубаль и протянул мне весло.

Подстегивать меня не стоило: я греб что было силы и с тоской вспоминал изобретение Фултона – «паровые» лодки. Кайманы устремились следом за нами – каждый рассекал воду, оставляя след из мелких волн. Все равно что сопровождают тебя на обед, подумал я, где ты должен стать главным блюдом.

Мы плыли вверх по реке, и наши силуэты вырисовывались на фоне джунглей. Одна из пуль угодила в борт каноэ, но в остальном беспокойства они нам доставляли не больше, чем назойливо жужжащие шершни. Вскоре начался прилив, и это помогло нам двигаться в нужном нам направлении. Кругом мелькали черные очертания рептилий: они следовали за каноэ эскортом, точно фрегаты, и желтые доисторические глаза этих хищников оценивали разделяющее нас пространство, а их примитивный мозг прикидывал, каковы мы будем на вкус, когда, наконец, попадемся им в пасти. На противоположном берегу скакали лошади, метались собаки…

Затем показались низкорослые пальмы, а также очертания палаток и укреплений лагеря французов. Там выкрикивались команды и зажигались фонари – солдат поднимали по тревоге. Видно, Рошамбо не намеревался дать мне ускользнуть. Но что он мог сделать?..

– Дурацкий способ бегства, но примерно через милю река отходит в сторону от их укреплений, – заметил Джубаль.

– Слава Богу! Я тренировался плавать на каноэ в Канаде, но, видно, растерял все навыки, – признался я. – Не думал, что это пригодится, когда я выйду в отставку.

– Тренироваться всегда стоит, потому как вас, друг мой, похоже, просто преследуют разные неприятности. По моему плану мы должны были тихо и незаметно уйти из города, а вам надо было непременно поднять на ноги всю армию. Вы всегда составляете именно такой план?

– Я бы не назвал это планом. Скорее, просто неудачное стечение обстоятельств. Я очень люблю свою жену.

– Тогда советую впредь не отпускать ее от себя.

Мне уже начало казаться, что самое худшее осталось позади. На берегу по-прежнему сверкали вспышки выстрелов, но огонь велся неприцельный. Кавалеристы бряцали саблями, но достать нас никак не могли. Собаки завывали, но это был вой от досады. Аллигаторы превратились в безобидное сопровождение, а некоторые из них прекращали преследование и отплывали к берегу, притворяясь, что все это изрядно им надоело.

Но вот мы приблизились к целому морю огней на берегу, где стояла армия, что поколебало мою уверенность в благополучном исходе. Артиллеристы разожгли на берегу костры, осветив воды реки, и целая батарея приготовилась открыть огонь, как только мы окажемся в их поле зрения. Надо было поскорее проскочить это опасное место.

– Может, свернуть в болото? – предложил мой спутник.

– Чтобы стать добычей аллигаторов и ядовитых змей?

– Но французы изрешетят нас пулями!

– Да. Поэтому, когда я скажу, переверните каноэ.

– Как? Оказаться среди рептилий?!

– У нас нет выбора, дорогой Итан. Под перевернутой лодкой воздуха будет достаточно. Поток поможет нам прорваться дальше. Брыкайтесь ногами, и если почувствуете зубы каймана, постарайтесь врезать ему пяткой по носу. Попробуем быстро миновать это место. Гребите как можно сильней.

И вот мы налегли на весла, и маленькая корма нашего каноэ завиляла и даже подняла мелкую волну. Я буквально задыхался от усилий, но затем увидел – мы все равно несемся прямо к освещенному кострами участку воды. Уже были слышны команды и щелканье затворов, и казалось, что все стволы нацелены мне прямо в правое ухо. Кавалеристы осадили лошадей и наблюдали за нашим продвижением. Собаки – тоже. Они рычали и нетерпеливо повизгивали. Да, встреча нас ждет очень жаркая!

– Ружья на изготовку! – Слова эти далеко разнеслись над водой.

На мелких волнах танцевали блики огня. Аллигаторы выстроились в линию.

– Целься!..

Я почувствовал себя беззащитным, словно муха на свадебном торте.

– Давайте, – сказал Джубаль. – И смотрите, весло не потеряйте.

Он принялся раскачивать каноэ из стороны в сторону, я последовал его примеру, и вот мы с громким всплеском перевернулись. Уже уходя под воду, я расслышал последнюю команду:

– Огонь!

В воде стояла чернильная тьма. Лишь ухватившись за борт каноэ, я мог хоть как-то ориентироваться и сунул голову под днище из толстого дерева. Как и обещал Джубаль, там сохранился воздушный карман. Самого Джубаля в темноте не было видно, но я слышал, как он дышит где-то рядом, отплевывается и бьет по воде ногами.

Что-то скользкое и чешуйчатое задело мою ногу, и я брыкнулся.

А потом словно весь мир взорвался. Снаряд угодил в наше убежище, и каноэ загудело, как барабан. За ним в реку начали падать другие снаряды: они влетали в воду с громким всплеском – точно бобры били хвостами по воде. Самих всплесков я, конечно, не видел, но отдача очень даже чувствовалась. А затем с приглушенным визгом один из снарядов чиркнул по тому месту, где мы находились всего несколько секунд назад, и погрузился в грязную темную воду где-то позади нас.

– Надеюсь, это отпугнет мсье кайманов, – заметил Джубаль.

И действительно, аллигаторам хватило ума уйти из-под обстрела.

Через деревянный корпус доносились радостные крики. Неужели французы вообразили, что наша лодка перевернулась в результате этих боевых действий? Должно быть, да; и еще они думают, что мы утонули или нас сожрали крокодилы, поскольку на поверхность никто не всплывал. Каноэ в темноте почти не было видно. Джубаль тихонько подгребал одной рукой, придерживая другой весло и борт лодки. Я тоже принялся помогать ему, и вскоре мы как будто бы медленно миновали освещенный кострами участок.

– Кажется, воздуху уже не хватает, – сказал я.

– Терпение, друг мой. Сидите тихо, как мышка.

– А что если кайманы вернутся?

– Тогда мы скормим им вас, чтобы не пришлось скармливать меня.

– Мерси, Джубаль.

– Это ведь вам захотелось наведаться в гавань.

Вокруг по-прежнему царила полная тьма, а воздуха в перевернутом каноэ становилось все меньше. Изредка доносились одиночные выстрелы – я надеялся, что стреляли вслепую, – и еще так и ждал, что того гляди мне в ногу вопьются острые зубы. Я не знал даже, в верном ли направлении мы плывем, но при мысли о том, что я в очередной раз умудрился потерять жену и сына, мне становилось как-то все равно. Я потерпел полное фиаско, черт бы меня побрал!

В конце концов, я начал задыхаться.

– Джубаль, мне нужно глотнуть воздуха, – хрипло пробормотал я.

– Еще минуту…

И вдруг наше перевернутое каноэ с грохотом врезалось во что-то твердое. Мы резко остановились. Неужели французы пустились за нами вдогонку на лодках? Можно, конечно, отплыть к болотам, где меня пристрелят или сожрут живьем. Или же сдаться, и тогда меня повесят или сожгут.

А потом я решил, что слишком устал, чтобы плыть.

– Вылезаем, – скомандовал Джубаль.

– Чтобы сдаться?

– Не сдаться, а спастись.

И вот я вынырнул из-под нашего суденышка. На днище, в том месте, куда ударил снаряд, красовалась большая выбоина, но в целом, что удивительно, каноэ не слишком пострадало. Должно быть, оно было выдолблено из дерева необычайно твердой породы. Я протер глаза и увидел в полутьме белые скрещенные позументы на военных униформах, а потом открыл рот и зашелся в кашле, готовый извиниться за то, что метнул тесак во французского главнокомандующего.

Лишь потом я вдруг заметил, что лица у этих вояк темные и что они протягивают нам руки из рыбацкой лодки.

– Вы повстанцы? – спросил я у них.

Меня подхватили чьи-то сильные руки.

– Освободители, – услышал я в ответ.

– Давно пора, – проворчал Джубаль.

– Но, может, это вы опоздали, – ответил ему один из солдат. – Или, может, генерал Жан-Жак Дессалин сердится, что вы появились с совсем другой стороны, а не там, где вас ждали.

Я вздохнул.

– Боюсь, это моя вина. Не тот маршрут выбрал.

– Мой компаньон – полный идиот, Антуан, – добавил Джубаль, стоявший рядом в воде. – Но он может оказаться полезным.

Его соратники втащили меня в лодку.

– Что-то не выглядит он полезным, – заметил мужчина с сержантскими нашивками. – Скорее, смахивает на утопленника.

Все чернокожие дружно расхохотались. Джубаль влез в лодку и уселся рядом со мной. Костров, разведенных французами, видно не было – кругом царила тихая темная ночь.

– У меня есть срочное сообщение для генерала Дессалина, – сказал я.

Антуан всем телом подался вперед.

– Тогда тебе надобно побыстрее передать его генералу, пока он решает, убить тебя или поджарить на костре, белый человек.

Они снова рассмеялись. Я же молча взмолился о том, чтобы это веселье не привлекло внимание французов. А то еще снова откроют огонь.

Глава 25

Мы с Джубалем, совершенно изнуренные, выбрались из лодки повстанцев и заснули прямо на берегу. С воды нас видно не было, так как лодку прикрывали мангровые деревья. Спали мы мертвым сном и проснулись, лишь когда солнце стало нещадно припекать и нас начали донимать назойливые насекомые. Затем нас накормили завтраком из жареной свинины с бананами, и мы жадно ели, наблюдая за беготней крохотных сухопутных крабов и кайманами, которые лежали в воде поодаль и изредка лениво позевывали. Наш эскорт из дюжины чернокожих был вооружен, как пиратский отряд – пистолями, мушкетами и штыками. А вот вместо шпаг и сабель у них были ножи для рубки тростника и мачете. Мальчишка лет десяти притаился высоко на дереве: он разлегся на ветке неподвижно, как кот, и наблюдал, не появятся ли французы.

– Похоже, ты любишь навлекать на себя неприятности, белый человек, – заметил Антуан, которого успели повысить в чине от простого рядового до полковника. – Сроду не слыхивал, чтобы одна дурья башка вызвала столько стрельбы.

– Не одна, а две, если считать Джубаля, – возразил я.

– А мне показалось, они в тебя целились – или нет?

Я призадумался.

– Просто я часто становлюсь жертвой недопонимания.

– Он думает сердцем, а не головой, – заметил Джубаль.

– То есть всему виной женщина, – догадался Антуан. – И на первом месте у нас петушиный инстинкт, а не осторожность.

Все присутствующие засмеялись.

– Даже хуже, – сказал Джубаль. – Не просто женщина, а жена.

– Одни заботы да хлопоты. Никакой свободы, – изобразил на лице сочувствие Антуан.

– Вообще-то я всегда все тщательно планирую, а моя жена в этом смысле даже превосходит меня, – заявил я. – Просто эти французы в Кап-Франсуа очень уж возбудимы.

– Ну, теперь попробуешь, как там у нас, на другой стороне.

– Вы вроде бы более веселые и расслабленные.

– Это потому, что мы побеждаем.

И вот в сопровождении эскорта из повстанцев я зашагал по заброшенному полю тростника, все еще прихрамывая после растяжения лодыжки, босой и с ноющим от боли ухом. Хорошо, хоть красноватая земля здесь была взрыхленной и достаточно мягкой. И еще я радовался тому, что потерял свой сюртук; к чему вообще носить какие-то сюртуки на Карибах? Негры подарили мне новую соломенную шляпу и намазали пеплом мои нос и уши, дабы те не обгорели на солнце.

Грязные дорожки, соединяющие плантации, вели в нужном направлении, но вместо величественных особняков в колониальном стиле здесь были лишь развалины, напоминающие о двенадцати годах рабства. Все кругом выглядело таким запущенным и заброшенным… Но вот мы миновали вырубку в высоком тростнике, и я увидел лагерь и целый взвод чернокожих солдат. Одеты они были кто во что – одни в трофейных французских униформах, на других красовались наряды из разграбленных поместий, третьи кутались в какие-то лохмотья, оставшиеся со времен рабства. Все мужчины были поджарыми, крепкими и уверенными в себе. Один попыхивал трубкой, еще один точил нож. Увидев нас, они дружно умолкли и подозрительно уставились на меня, единственного белого среди целого отряда чернокожих вояк. Все явно гадали, кто же я такой: пленный или посланник?

Глядя на их лица, я все больше убеждался в том, что Наполеону никогда не удастся восстановить рабство на этом острове. Населяющие его люди обрели не только внешнюю, но и внутреннюю независимость. Это все равно что пытаться заставить подростка, мальчика или девочку, вернуться назад, в раннее детство, – это было просто невозможно.

– Теперь я понимаю, почему французы боятся на вас нападать, – сказал я Джубалю.

– Некоторые из этих людей провоевали всю свою взрослую жизнь, – ответил он мне. – Многие потеряли своих братьев, матерей, жен. Освободив плантацию, мы делили добытое поровну, но все деньги шли на закупку оружия у контрабандистов-янки. У некоторых наших бойцов есть американские ружья – они могут подстрелить французского офицера прежде, чем тот заметит, что в него целятся.

– Да, однажды у меня было такое длинноствольное ружье. Вообще-то я неплохой стрелок.

– Стрелков у нас хватает. Дессалину нужны мыслящие люди.

– Но ты ведь как раз из таких, верно, Джубаль?

– Книги стали моим хлебом. Ошибка моего хозяина. Я научился понимать, что есть альтернативы.

– Ты человек, умеющий читать и мыслить. И прежде, чем что-то сказать, всегда подумаешь. В Париже и Лондоне таких людей совсем немного.

– Сейчас я думаю о том, как правильно представить тебя генералу.

Вскоре мы стали проходить мимо деревень, где жили в хижинах освобожденные черные женщины и дети. Располагались они всего в нескольких милях от Кап-Франсуа. Местные обитатели уже успели превратить небольшие участки тростниковых полей в огороды, где выращивались овощи, а за хижинами виднелись загоны для домашних животных. Квохтали куры, похрюкивали свиньи, и повсюду в чем мать родила бегали чернокожие детишки, при виде которых я тотчас же вспомнил о пропавшем сыне. Узнает ли трехлетний малыш своего отца после нескольких месяцев разлуки? Оставалось лишь надеяться, что в этом ему поможет мать, которая будет рассказывать о папе только хорошее.

А что если б миром вместо мужчин правили женщины? Любопытно. Думаю, в таком мире было бы меньше печали и скуки. Больше спокойствия и меньше амбиций. Нет, вовсе не обязательно, что этот мир будет чем-то лучше или хуже. Просто он был бы другим. Более подходящим и удобным для того, кто решил выйти в отставку.

К полям сахарного тростника почти вплотную подступал тропический лес. Тропинка пошла в гору, туда, где скудная каменистая земля уже не годилась для ведения сельского хозяйства. Зато горы и джунгли являлись хорошим прикрытием для главного лагеря повстанцев. Вместо закрытых палаток французской армии черные использовали куски парусины: они натягивали их между деревьями, и получались навесы, где можно было укрыться от дождя и солнца и куда свободно проникал свежий воздух. Штаб-квартира была расположена на возвышенности, поодаль от болот с застойной водой, и потому москиты не слишком досаждали тем, кто здесь находился. Растасканные с плантаций столы и стулья стояли на открытом воздухе, а спать можно было в гамаках. К небу поднимался дым от костра. Я уловил характерный запах – здесь жарили поросенка и запекали хлеб. И я вдруг почувствовал, что страшно проголодался после этого похода – совсем как тогда, когда был приглашен на аудиенцию к Наполеону.

Но и здесь мне тоже не предложили никакой еды до встречи с командиром.

Армия повстанцев вовсе не состояла из одних только негров. Здесь были и мулаты, и даже белые дезертиры – наивные люди, которые надеялись, что их служба Франции когда-нибудь принесет свои плоды и поспособствует распространению революционных идей на родине, а вместо этого оказывались простыми наемниками на знойных Карибских островах. Большинство таких наемников вскоре погибали от желтой лихорадки; те же, кто уцелел, сбегали и присоединялись к повстанческой армии. Некоторые из них становились инструкторами по военной подготовке, и безграмотные бывшие рабы автоматически и беспрекословно подчинялись командам белого человека. Еще бы, ведь эта привычка въелась им в плоть и кровь с самого рождения! Я увидел целый отряд марширующих на лужайке негров, которым выкрикивал команды какой-то профан на жуткой смеси французского, африканского и польского.

Еще я увидел детей и старушек, кокетливых девушек и калек, ремесленников и поваров… Были тут и собаки, и кошки, и прирученные попугаи, и ревущие ослы. В одном углу столпились мужчины, которые смотрели петушиный бой и подбадривали птиц криками.

Штаб-квартира Дессалина располагалась в самом центре этого скопления из нескольких тысяч мужчин и женщин: его палатка была покрыта парусом, снятым с грот-мачты. Перед входом на земле лежали восточные ковры. Огромные чернокожие стражники охраняли полуоткрытое помещение – некое подобие тронного зала. Сам генерал восседал на обитом красным бархатом диванчике, напомнившим мне мягкую мебель в кабинете Рошамбо. Когда я приблизился, он поднял глаза от бумаг и нахмурился. Я был бледен, хромал, весь испачкан в грязи и босиком. И невооружен. Словом, я мало походил на героя или человека, который мог бы принести хоть какую-то пользу.

В отличие от меня, Жан-Жак Дессалин так и излучал силу и угрозу.

Он был гораздо красивее Лувертюра, этот негр сорока пяти лет, с высокими скулами, четко очерченным подбородком, мощным торсом и прямой спиной – выправка прямо как у офицера французской армии. Он носил короткие, расширяющиеся книзу бакенбарды, а его мелко вьющиеся волосы были подстрижены и плотно прилегали к черепу. В жару его темная кожа блестела, и вообще он походил на римскую статую какого-нибудь нубийского вождя, вырезанную из черного мрамора. А взгляд у этого человека был острый и хищный, прямо орлиный. Рядом на диване лежал двурогий головной убор с плюмажем из страусовых перьев, а одет Дессалин был в расстегнутый военный мундир с эполетами и позументами. Впечатление было такое, словно африканского вождя скрестили с маршалом французской армии, но глаза его так и светились незаурядным умом. У Жан-Жака была репутация жестокого, решительного и быстро принимающего решения военачальника.

Джубаль успел поведать мне, что хозяева заметили генерала еще совсем молодым, оценили его незаурядный ум и назначили надсмотрщиком. А купил его получивший свободу чернокожий по имени Дессалин, и имя хозяина затем перешло к рабу. Когда в 1791 году среди рабов начались волнения, он присоединился к восставшим и очень скоро стал лейтенантом и правой рукой Лувертюра благодаря проявленному мужеству, безжалостности и силе характера. Вместе с Туссеном он прошел через целую серию временных союзов и расколов с испанцами, британцами и французами, а также с соперничающими черными армиями: каждая из сторон предавала другую снова и снова, так как на острове царило смешение самых разных этносов, ведущих жесточайшую борьбу за власть. Дессалин для Лувертюра всегда стоял на первом месте: он никого не брал в плен и дотла сжигал дома всех врагов. Всего лишь год тому назад он героически оборонял форт, который осаждали восемнадцать тысяч французов, и отступил лишь на двадцатый день этой поистине эпической осады. Когда в 1803 году генерал Туссен-Лувертюр был предан и захвачен в плен, Жан-Жак занял его место. И вот теперь, в ноябре 1803 года, этот чернокожий генерал выдавил с территории острова последних белых и загнал их в Кап-Франсуа. Жестокости французов он успешно противопоставлял свою – столь же безжалостно вешал, расстреливал, сжигал, топил и подвергал пыткам.

Вот к какому человеку обратился я за помощью и состраданием.

– Мы тут выудили этого американца, – заявил ему Антуан. – Решил плыть, вместо того чтобы идти пешком. Хорошо, что Джубаль был рядом, не оставил его на съедение кайманам.

– Да рептилия бы им просто подавилась и выплюнула, – заметил мой черный друг.

Дессалин окинул меня скептически насмешливым взглядом.

– Польза от него есть?

– Он знаменит, – ответил Джубаль.

– Ну, это не одно и то же.

– И такой красавчик! – выкрикнула из толпы какая-то негритянка, которая стояла, небрежно привалившись спиной к стволу дерева. Люди кругом расхохотались, и я понадеялся, что это добрый знак, и выпрямился, чтобы произвести впечатление человека достойного и ученого, а не какого-то там жалкого беженца. Возможно, я смогу пробудить в них интерес к электричеству, поведать несколько афоризмов Франклина или научить играть в карты.

– А ну, тихо! – Дессалин вскинул руку, и смех тотчас потух, как загашенная свеча. Потом он обернулся ко мне. – Стало быть, ты решил перейти на сторону победителей. – Голос у него был на удивление низкий и звучный.

– Думаю, у нас есть общие интересы, – ответил я, стараясь держаться как можно уверенней. – Соединенные Штаты заинтересованы в вашей победе, с тем чтобы Наполеон завершил передачу Луизианы моей стране. Британцы надеются, что вы поможете вырвать из рук их главного врага Санто-Доминго, богатейшую колонию Франции. Сами же французы охотятся за легендой, которая, как они считают, должна помочь им победить англичан. Вы стали не только самым главным человеком на земле под названием Гаити, генерал, вы являетесь одним из влиятельнейших людей в мире.

Я заранее отрепетировал весь этот поток лестных слов, поскольку не был уверен, что меня примут благосклонно. Ведь вокруг меня была Африка во всей своей темной силе и власти, и я должен был убедить этих людей, что могу быть им полезен. Офицеры Дессалина смотрели на меня скептически и даже враждебно. Один из них, которого звали Кристоф, грозно возвышался во все свои семь футов росту; другой, по имени Капуа, напрягся, как сжатая пружина. Даже во время отдыха этот человек был готов напасть в любую секунду. Вообще, все эти люди выглядели грозно – мрачные, мускулистые, с решительными лицами, с пистолями, заткнутыми за пояс, и многочисленными татуировками на плечах, руках и физиономиях. На некоторых красовались такие же нарядные мундиры, как и на Дессалине, но один стройный гигант носил эполеты на шнурке, свисающем с шеи, а сам мундир снял, обнажив торс и демонстрируя всем шрамы от порки на спине.

И все же они такие же люди, как и мы, напомнил я себе. «Мы называем их дикарями потому, что их манеры отличаются от наших», – заметил однажды старина Бен Франклин.

– Да, это так, – ответил на мою речь генерал. – Всему миру известно, какой важный и влиятельный человек Жан-Жак Дессалин. И теперь, когда в моих руках власть, люди приходят ко мне лишь по одной причине. Надеются, что я смогу им помочь. – Он окинул меня пронизывающим взглядом. – Разве не так?

Было бы глупо отрицать очевидное.

– Да, в моем случае это так.

– Гм… – Глава повстанцев обвел взглядом собравшуюся вокруг толпу, проверяя на публике каждый свой жест и каждое слово, подобно опытному актеру. – Мне сообщили, что ты был последним, кто говорил с Туссен-Лувертюром.

– Я пытался спасти его, но его застрелили. Прямо в тюремной камере.

– Однако он успел сказать тебе кое-что.

– Он сказал пару слов по секрету моей жене.

– Он был первым среди черных, но теперь стал главным среди своих умерших в Гвинее братьев. И теперь я, Дессалин, стал первым среди черных.

– Поэтому я и пришел к вам, генерал.

– Но я помогаю лишь тем, кто поможет мне.

– Мы с вами вполне сможем помочь друг другу.

– Французы украли его жену и сына, – заговорил Джубаль. – Так что у него была причина присоединиться к нам, командир.

– Вот как? – Дессалин достал французскую табакерку, очень красивую вещицу из перламутра и серебра, взял щепоть табака, понюхал и чихнул.

– Месть, – пояснил Джубаль.

– Гм. – Черный генерал указал на красно-синее полотнище, свисающее с дерева; в середине его красовался герб. – Знаете, что это такое, мсье Гейдж?

– Военный штандарт? – предположил я.

– Это новый флаг Гаити. Заметили, чего не хватает?

Я посмотрел на полотнище, а потом покачал головой.

– Я не слишком силен в загадках и разгадках.

– Он сшит из французского триколора, но я распорядился удалить белую полосу, – объяснил Жан-Жак.

– Ага…

– Я ненавижу белых, белый человек. Я ненавижу мулатов, этих самонадеянных выскочек, gens de couleur[26], которые сражались с нами и думали, что они лучше нас лишь потому, что у них кожа светлее. – Глаза генерала гневно блеснули при виде нескольких представителей этой смешанной расы, которую он только что оскорбил. – Я ненавижу французов, ненавижу испанцев, ненавижу британцев. И американцев тоже ненавижу. Меня и моих братьев-рабов на протяжении двух веков хлестали бичами и вешали люди с белой кожей. В ответ на это я сдирал с них кожу живьем и сжигал их, я заколол ножом и задушил своими собственными руками целую тысячу человек. Ну, что скажете на это, а?

Как-то нехорошо началась наша беседа. Несмотря на все сражения, через которые мне довелось пройти, эти люди казались мне куда более агрессивными и более воинственными, чем все мои прошлые противники. Я откашлялся.

– Не хочется, знаете ли, стать тысяча первым.

Повисло гробовое молчание, и я испугался, что ляпнул что-то не то. Оставалось лишь надеяться, что покончат эти люди со мной быстро – просто пристрелят, а не зажарят на вертеле. И тут вдруг Дессалин разразился громким лающим смехом. Джубаль выдохнул с облегчением, все остальные повстанцы тоже дружно расхохотались. Смех так и покатился по лагерю – все повторяли мою шутку, женщины взвизгивали от смеха… В конце концов, я не выдержал и неуверенно улыбнулся.

Человеку всегда лестно оказаться в центре внимания.

Жан-Жак вскинул руку, и снова воцарилась тишина.

– Тогда будешь отрабатывать свое содержание здесь, как любой другой солдат в моей армии. Так ты теперь мой солдат, Итан Гейдж?

Раз уж тебя призвали в армию, надо произвести на военачальника наилучшее впечатление.

– Надеюсь, что так. Я хочу освободить Кап-Франсуа. – Я нервничал, но изобразил широкую улыбку, распрямил плечи и приподнял подбородок – словом, постарался, чтобы мимика соответствовала столь торжественному событию. – Я поддерживаю черных и восхищаюсь вашими достижениями.

– Возможно, я все же позволю белому человеку помочь нам успешно закончить начатое. Чтобы он действительно оказался полезен, – заявил генерал.

Вот он, мой шанс!

– Я помогу вам преодолеть оборонительные линии французов, – сообщил я ему.

Он приподнял бровь.

– Каким образом?

– Но взамен вы тоже должны помочь мне кое в чем. – Опыт общения с тиранами показывал: им нравится, когда человек в общении с ними проявляет немного нахальства. Я собрался с духом. Бонапарт всегда явно одобрял мою дерзость, Сидней Смит – тоже.

– Ты осмелился вести со мной торг?! – грозно рявкнул Дессалин. Белки его глаз имели слегка желтоватый оттенок, а его более светлые подушечки пальцев постукивали по рукоятке сабли, выбивая нервную барабанную дробь. Но я был готов побиться об заклад – он тоже актерствует.

– Я охочусь за одной древней тайной, – провозгласил я, повысив голос. – Вполне возможно, что помочь мне в этом могут ваши люди, только они, и никто другой. Если мы найдем сокровища и поделим их, и ваша доля будет сказочно огромна, вы сможете построить на эти деньги новое государство. Ключ к сокровищам у меня есть. Вы станете выше Спартака, влиятельнее Вашингтона и Бонапарта.

– Я хочу стать императором, – заметил генерал.

– И я помогу вам в этом. – Этого я, конечно, никак не мог сделать, но то, что произойдет после того, как мы найдем сокровища Монтесумы, мало меня интересовало. Они были нужны мне лишь для того, чтобы вести торг и выкупить Астизу и Гарри, а путь к сокровищам был только лишь у этого одержимого манией величия чернокожего. – Впрочем, не стоит делиться этой тайной со всей армией, и даже не всем вашим офицерам обязательно о ней знать. – Я покосился на обступивших меня со всех сторон громил. – Я могу помочь вам во взятии Кап-Франсуа: у меня есть план, и я знаю, как прорвать линию их обороны. Но перед этим мне хотелось бы встретиться с этими заклинателями и мамбо, вашими священниками, колдунами и колдуньями, с теми, кто знает всех ваших богов и легенды. Хотелось бы, чтобы они поделились со мной знаниями.

Астиза немало поведала мне о разных религиозных отправлениях, но сейчас мне ее отчаянно не хватало. Она бы смогла произвести лучшее впечатление на служителей африканских культов, могла заметить мелочи, ускользнувшие от моего внимания.

– Ты бы поосторожней с нашим вуду, белый человек, – предупредил меня Жан-Жак. – Эта религия обладает силой и властью, которую даже мы не можем контролировать.

– Мне никакая власть не нужна. Только послушать легенды. И после этого я помогу вам.

– Начал торг, а у самого ничего нет, – проворчал высокий чернокожий по имени Кристоф. Дессалин с уважением покосился на него.

В любой карточной игре наступает момент, когда надо выбросить на стол козыри.

– Мне надо встретиться с Сесиль Фатиман, – сказал я.

– Сесиль? – удивленно переспросил генерал. – А откуда тебе известно это имя?

– Она знаменита среди ваших священников. Мне Джубаль говорил.

– Да, она мамбо, – подтвердил тот.

– Была мамбо с самого начала восстания в лесу Букмана, – кивнул предводитель повстанцев.

– Она самая мудрая из нас; говорят, что ей больше ста лет, – добавил Джубаль.

– Именно она мне и нужна, – сказал я. – Она предвидела мое появление здесь. А моя жена узнала, что Сесиль ведет по этой жизни дух вуду, самой Эзули Данто. – При упоминании этих имен по толпе прокатился благоговейный ропот. – Мне необходимо встретиться с мамбо Сесиль, посмотреть на ее колдовство – и одновременно решить мои и ваши проблемы.

– Ну, а как насчет французских оборонительных линий? – спросил Жан-Жак.

– После встречи с Сесиль я готов помочь вам преподнести французам сюрприз.

Глава 26

Дессалин сказал, что должен посоветоваться со своими офицерами насчет этой моей просьбы, а затем приказал накормить меня и Джубаля. Выяснилось, что мой товарищ проголодался еще больше, чем я. Нас подвели к столу на элегантных резных ножках. Столешница была вся исцарапана и в пятнах – видно, этот предмет обстановки похитили из какого-то особняка и притащили сюда, в лесной лагерь. И нас угостили свининой, бараниной, ямсом и жареными бананами, а запивали мы все это водой, очищенной ромом. Еда показалась мне просто восхитительной – недаром Франклин говорил, что голод делает любое блюдо самым вкусным на свете.

Обслуживала нас за столом невероятно красивая чернокожая девушка, которую Джубаль называл cherie[27] и похлопывал по попке с шутливой фамильярностью. Заметив, что я заинтересовался ею, он представил ее:

– Это Джульетт, моя новая жена.

– Жена? – удивился я.

Девушка оттолкнула его.

– Никакая я тебе не жена! Хочешь жениться – зови священника или заклинателя. И еще у тебя должен быть дом или деньги.

– Ну, значит, тогда гражданская жена, – подмигнул он ей. – Вот победим, и будет тебе дом.

– Ну, а как же та старая любовь, о которой ты мне рассказывал? – спросил я.

– О, это было так давно… – Мой товарищ отбросил обглоданное ребрышко и взял другое, после чего снова повернулся к своей подруге. – Этот американец, девочка, очень знаменитый человек. Разбирается в молниях.

– Тоже мне! – Негритянка оглядела меня с головы до пят. – Да ему и полдня не продержаться на вырубке тростника!

– Этого ни один белый не сможет.

– Тогда что от него толку?

– Он собирается отыскать клад и поделиться им с нами, и тогда я смогу купить тебе дом.

– Тоже мне! Ты просто гордишься, что при тебе белый человек. Это ненадолго. К Рождеству он точно помрет от желтой лихорадки. – Джульетт положила мне еще одну полную ложку каши из ямса. – Будь с ним поосторожней, Джубаль. А то еще в беду попадешь.

Я меж тем решил, что столь обильное угощение – это добрый знак: не станут же они кормить до отвала человека, которого собираются повесить! Это меня немного успокоило. А потом я вдруг подумал: а может, они откармливают того, кого собираются съесть? Это заставило меня нервно озираться – не видно ли поблизости огромного котла с кипящей водой или вертела для поджаривания над костром? Не то чтобы я так уж верил в слухи о том, что все чернокожие повстанцы – каннибалы, но кто знает, что проделывали их предки и сородичи в далекой Африке? В Европе были популярны книжки с разными байками, поскольку чем меньше авторы знают о месте, которое описывают, тем больше чепухи могут напридумывать. Все, что я читал о черных, было написано белыми, и эти самые невероятные и страшные, леденящие душу истории пользовались в Париже огромным успехом.

Я почему-то думал, что армия рабов представляет собой группу оборванцев, бандитов и головорезов, но здесь увидел совсем другое. Большинство мужчин носили европейскую военную униформу, которую позаимствовали в разные моменты войны у разных армий. Многих чернокожих отличала завидная грация газелей, а также атлетическое телосложение. И еще здесь господствовала дисциплина. Они были разбиты на вполне боеспособные полки, которыми командовали строгие офицеры. Здесь регулярно велись и занятия. У повстанцев имелись дюжины артиллерийских орудий, захваченных у противника или купленных на стороне, а большинство солдат были вооружены хорошими мушкетами, штыками и мачете для рубки тростника. Неподалеку от лагеря был разбит кавалерийский бивуак, где насчитывалось около тысячи прекрасных лошадей. Общая численность армии повстанцев превышала, как уверял меня Джубаль, пятнадцать тысяч человек. Чернокожие сражались с французами дольше, чем Вашингтон с британцами во время нашей Гражданской войны, а секретом успеха, как известно, являются стойкость и упорство. После многих побед у них появилась уверенность в себе. И еще – сообразительность, помогающая избегать хитро расставленных ловушек и засад.

Так что причиной поражения французов была не только желтая лихорадка.

Потягивая забродивший сок и размышляя над своими планами, я вдруг понял, что если собираюсь получить какую-то выгоду от их победы, мне следует постараться хоть в чем-то превзойти этих прирожденных воинов. Они в любом случае победят, но надо убедить их, что хотя бы отчасти они обязаны в этом мне. И тогда они точно станут помогать в поисках сокровищ – если те, конечно, вообще существуют.

И вот, наконец, наевшись и напившись, я привалился спиной к дереву – вечерело и тени становились все длиннее и гуще – и всеми своими мыслями обратился к Астизе. Я понимал, что совершил ошибку, позволив жене стать шпионкой – впрочем, тут она не оставила мне особого выбора. Эта женщина всегда была чертовски упряма и независима. И все же, почему она тогда сбежала с Леоном Мартелем? Неужели он все-таки ее узнал? Неужели она не выдержала и стала расспрашивать его о Гарри? Неужели заключила какую-то дьявольскую сделку с Мартелем, решила на время стать его союзником, чтобы вновь обрести сына, предпочла его сомнительному с ее точки зрения партнерству со мной? И что за игру затеял этот француз? Неужели ему просто надоело возиться с маленьким мальчиком? Или у него возникли более важные и далеко идущие планы? Может, мне удастся сыграть на его алчности и временно сделать своим союзником? Голова у меня болела, мышцы ныли от усталости, а кожа чесалась от укусов насекомых, но, несмотря на все это, я заснул.

Проснулся я где-то около полуночи. Весь лагерь спал – лишь несколько офицеров и сержантов находились на дежурстве. Стража была на месте, и лампы освещали навес, под которым стоял трон Дессалина. Возможно, генерал еще не спит – наверное, всем на свете воякам хорошо была известна привычка Наполеона бодрствовать чуть ли не всю ночь.

Меня разбудил Антуан – потряс за плечо. Джубаль тоже проснулся, но его соратник вскинул руку.

– Не ты. Американец. Один.

Я неуклюже поднялся, так как еще не отошел от сна и плохо ориентировался в темноте.

– В чем дело? – Я все еще побаивался, что меня казнят просто как белого человека.

– Сам напросился. Тихо, следуй за мной.

И Антуан повел меня через лагерь, мимо спящих солдат. Уж не знаю, каким чудом я ни на кого не наступил, поскольку ни черта не видел в темноте. Затем Антуан сказал несколько слов мужчинам, охранявшим подступы к лагерю, и мы углубились в лес, прошли по какой-то тропинке и вышли на поле сахарного тростника. Яркие звезды освещали грязную дорогу, но я заметил, что луна пошла на убыль. Скоро наступят самые темные ночи в ноябре – наиболее удобное время для внезапного нападения. Время от времени откуда-то издалека доносились одиночные выстрелы – обычное явление, когда армии стоят так близко друг к другу.

Мы направлялись на юго-восток, удаляясь от Кап-Франсуа. Дорога шла под уклон и становилась все грязнее – я утопал в этой жиже по щиколотки. Заросли вырастали впереди плотной стеной, запахло влагой и гнилью, и вот, наконец, сквозь ветви начали вырисовываться очертания огромного болота. Кругом сгустилась тьма, но я чувствовал запах затхлой воды и догадался, что мы снова оказались неподалеку от реки. Туман все сгущался, с ветвей, точно рваные клочья занавеса, свисали мхи, и мой проводник, не произнесший за всю дорогу ни единого слова, снял с дерева фонарь и зажег его. Земля под ногами становилась предательски скользкой, и мне показалось, что мы двигаемся по кругу, от одного островка суши до другого, время от времени перепрыгивая через канавы с черной болотной водой. Я высматривал кайманов и водяных змей и подозрительно уставился на несколько бревен, плавающих в воде. Антуан заметил это и улыбнулся – его белоснежные зубы блеснули в темноте.

Нас сопровождал привычный хор лягушек и ночных насекомых, но вскоре его стал заглушать другой звук. Откуда-то из тьмы доносился тихий барабанный бой – в такт биению моего сердца. Бум, бум, бум… И в такт нашим шагам он тоже попадал, разносясь по лесу таинственным эхом. Неужели сама Сесиль Фатиман указывает нам путь? Мы зашагали на этот звук – он становился все громче и, казалось, наполнял собой все вокруг. И еще этот ритм был каким-то пугающим.

– Куда мы идем? – спросил я своего спутника.

В спутанных ветвях горели глаза каких-то животных, которые следили, как мы проходим мимо.

Все дальше и дальше, все глубже и глубже в заросли. Барабанный бой нарастал. Я нервно передернулся от озноба – и это несмотря на то, что теплый влажный воздух окутывал меня, как одеяло.

И тут мой проводник вдруг резко остановился.

– Здесь. – Он протянул мне лампу из рога. – Теперь иди сам.

– Что? Нет, погоди! – Я посмотрел в указанном направлении. Там была сплошная тьма. Неужели ловушка?..

Я обернулся к Антуану – хотел попросить, чтобы он остался. Но повстанец исчез.

Лягушки вновь завели свою хоровую песню. Насекомые зудели и лезли в глаза. Но все эти звуки перекрывала барабанная дробь. Я почувствовал себя странно одиноким.

А потом вдруг понял, что не один. Передо мной в тумане вырисовывалась чья-то фигура. Этот человек ждал меня.

Я приподнял лампу. Незнакомец был хрупкого телосложения, невысок ростом и больше походил на женщину, а не на мужчину. Неужели это Сесиль? Да нет, фигура у этого человека была как у молоденькой девушки, так что, скорее всего, она проводник. И я шагнул навстречу этой незнакомке, явившейся словно из ниоткуда.

Она ждала, когда я подойду поближе, а затем, не произнося ни слова, повернулась ко мне спиной – так быстро, что я даже лица ее не успел разглядеть, – и повела меня куда-то дальше, в болота. Вода в бочажках, мимо которых мы проходили, была темной и неподвижной. Корни торчали из земли, напоминая клубки застывших змей. Все сильнее становился запах гниения.

Да, это была женщина. Даже по неровной земле она вышагивала с особой грацией и передвигалась гораздо быстрее меня. Просторный плащ с капюшоном на ней был сшит из светлой и легкой хлопковой ткани, и хотя и делал ее фигуру бесформенной, я все же угадывал под ним очертания бедер и плеч. И еще все ее движения отличались невероятной плавностью: она текла, словно туман или вода, плыла, как облако, изгибалась, как гребень волны, и все это убедило меня, что эта местная жительница не просто привлекательна, а отмечена некоей неземной, волшебной, совершенной, нечеловеческой красотой. Я прибавил шагу, пытаясь догнать ее, разглядеть и убедиться в своей правоте, но она продолжала плыть передо мной, казалось, не прилагая никаких усилий, парить, недостижимая, точно радуга в небе. И я понимал, что если отстану, то безнадежно затеряюсь среди этих болот.

Но незнакомка притягивала меня, словно магнит – железную стружку.

Вскоре я понял, что барабанный бой доносится откуда-то из сердцевины болот. Наверное, мне предстоит увидеть какой-то религиозный или политический обряд, сродни тому, что состоялся в лесу Букмана, решил я. Ведь именно в этих лесах зародилось освободительное движение. И моя лесная фея вела меня на эти звуки, немного замедляя шаг, давая мне возможность догнать себя и тотчас ускользая дальше, если я подходил слишком близко. Я весь вспотел от возбуждения и усилий. Кто же она такая?..

«То, что ты ищешь», – вдруг всплыла у меня в голове фраза.

И вот мы вышли на вырубку – небольшой островок голой сырой земли среди бесконечных болот. Посередине стояла небольшая хижина из веток и соломы, внутри которой горела одна свеча. Проводница моя остановилась на дальнем конце этого островка и молча указала на хижину. Очевидно, она давала понять, что я должен войти. Но пойдет ли она за мной? Нет, лесная фея растворилась во тьме, и я почувствовал, что страшно разочарован. Теперь я остался один-одинешенек.

Нехотя я шагнул вперед, поставил лампу на землю, пригнулся и заглянул в хижину – нервно, точно клал голову на плаху под нож гильотины.

Сооружение оказалось столь же примитивным, как и мои представления об Африке. Его купол представлял собой плотное переплетение пальмовых листьев и тростника. Пол был земляным, а свеча стояла на маленьком алтаре высотой не больше фута, покрытом скатертью в красно-белую клетку, так что непонятно было, из чего он сделан – из камня или дерева. В центре стояла чаша с чистой водой – так, во всяком случае, мне показалось. По углам скатерть придерживали четыре гладких речных камня. По одну сторону от чаши лежал человеческий череп, а по другую были разбросаны цветы. И еще здесь была выложена горка из морских раковин.

Да, экзотично, но ничего страшного в этом наборе предметов я не увидел – не страшней, чем в масонской ложе. И угрозы я не чувствовал – в отличие от религиозных ритуалов, свидетелем которых довелось стать в Египте.

– Символ Эзули Данто – это сердце в красную клеточку, – услышал я вдруг чей-то голос.

Я всмотрелся в темноту. У стены напротив входа в свете одинокой свечи смутно вырисовывалось лицо старой колдуньи с коричневатой кожей. Сколько ей лет, по лицу определить было трудно – кожа у нее оказалась на удивление гладкой, хоть и в темных пятнах, но солидный возраст выдавали редкие и растрепанные седые волосы и глаза, похожие на камушки и провалившиеся глубоко в глазницы. В них светились глубина и мудрость, приходящие только со временем и опытом. Губы старухи были полуоткрыты, и между ними виднелся кончик языка, подвижный, точно нащупывающий в воздухе какой-то запах – прямо как у змеи. И я догадался – это и есть Сесиль Фатиман, знаменитая мамбо революции.

– Я не слишком сведущ в религиозных символах. Моя жена знает об этом куда как больше, – признался я. – И зачем тут цветы?

– Эзули. Она сама цветок, – ответила колдунья.

– А вода?

– Это чистота жизни. А камушки – они якорями держат четыре стороны света. – В голосе Сесиль слышалось одобрение: видно, ей понравилось, что я любопытен.

– Ну, а раковины?

– Их бросают, чтобы узнать будущее. Они подсказали, что ты придешь, Итан Гейдж.

Я, сгорбившись, стоял в проходе, не зная, что делать дальше.

– Ты не привел с собой свою жену-колдунью, – хрипло продолжила Фатиман на французском. Непонятно, то ли это был упрек, то ли вопрос. – Раковины и о ней говорили.

– Ее отобрал у меня один злодей. Француз.

– И тогда ты пришел к нам. Белый, которому нужна помощь черных.

– Да. Мне нужна информация, чтобы выкупить жену и сына. Эти сведения полезны и вам.

– Ты хотел сказать, моему народу.

– Всем революционерам Гаити. Вы ведь Сесиль, верно?

– Ну, ясное дело, кто ж еще? Присядь.

Старуха указала на коврик у входа. Хижина была не больше палатки. Я уселся и скрестил ноги, и даже в сидячем положении голова моя почти доставала до кровли из пальмовых веток. Свеча была красной, как кровь, а воск таял и стекал по краям алтаря, точно ручейки лавы.

– Так вы можете мне помочь? – спросил я.

– Может, лоа помогут. Знаешь, кто такие лоа?

– Боги. Или духи.

– Они говорят только с теми, кто в них верит.

– Тогда я постараюсь поверить. Я в этом деле не так хорош, как моя жена.

– Лоа говорят благодаря силе, оживляющей все истинные религии. Знаешь, в чем состоит сила, странник?

– В вере?

– В любви.

Да, пожалуй, любовь труднее всего заработать и дать. Я молчал.

– Только любовь наделена силой, способной отогнать зло, – добавила Фатиман. – Без нее все мы прокляты. А теперь выпей. Вот это. – И она протянула мне чашу, наполненную какой-то прохладной жидкостью с горьковатым запахом. – Она поможет тебе слушать и видеть.

– Что это?

– Мудрость, белый человек. Пей.

Я отпил глоток – действительно мудрость, страшно горькая! – и заколебался.

– Считаешь, что мудрость должна быть сладкой? – спросила колдунья.

«То, что ты ищешь». Я пожал плечами и, давясь и морщась, осушил всю чашу до дна. Что мне еще оставалось?.. И потом, травить меня местным жителям не было никакого смысла. Есть тысяча куда более простых способов расправиться с человеком. Да, возможно, они хотят опоить меня, но с какой целью? И вот я проглотил содержимое чаши с горьким привкусом и запахом вина, паутины и свежевырытой могилы.

Скорчив гримасу, я вернул Сесиль чашу. Она тихонько засмеялась. Половина зубов у нее отсутствовала.

– Вам и правда уже больше ста лет? – спросил я, подавляя приступ тошноты.

– Раб не имеет ни своего имени, ни даты рождения. Раб – он просто раб, и всё. Так что я отсчитываю свой возраст от того, что говорили французы. О том, что произошло в мире за то время, пока я росла и жила. Да, я видела больше, помню больше других. Так что лет сто наверняка стукнуло, может, и больше. – И женщина снова тихо засмеялась.

В желудке у меня жгло и бурлило, но потом все успокоилось, и я почувствовал, что опьянел, но как-то странно. Тело покалывало и пощипывало – не то чтобы неприятно, но как-то неестественно, а свет свечи плыл и двоился перед глазами. Да, точно, меня опоили. И теперь я увижу лоа. Что ж, прекрасно. Так что я там собирался сказать?

– Я хочу услышать легенды о сокровищах, вы наверняка знаете о них. Но я поделюсь этим секретом лишь после того, как верну свою семью. – Я изо всех сил старался сосредоточиться. – Если вы поможете мне, ваш народ получит доступ к кладу прежде, чем до него доберутся французы или англичане. И вы сможете построить свою страну. А еще я помогу вам отобрать Кап-Франсуа у Рошамбо.

– Какие сокровища? – спросила старая колдунья.

– Монтесумы.

Сесиль улыбнулась.

– Ну неужели если б я знала о них, мои люди не добрались бы до этих самых сокровищ?

Она хрипло усмехнулась, и тут вдруг ее лицо словно начало таять, расплываться и меняться в свете красной свечи. Теперь я видел, что передо мной очень полная упитанная женщина в длинном, до пят, платье с пестрым рисунком, но разглядеть его цвета в полутьме никак не удавалось. И нос у нее был широкий и уплощенный, а ногти длинные и пальцы шишковатые, как коряги.

– Ну, не знаю, – смущенно пробормотал я. – Лувертюр поделился с моей женой одной тайной. Британцы считают, что ваши люди могут знать больше. Мне остается лишь надеяться.

– Ты застал Лувертюра живым?

– Я видел, как его убивали. Я пытался его спасти, но он был очень болен.

– Это Наполеон его убил. – Фатиман отвернулась и сплюнула в грязь, и темный сгусток слюны показался мне страшным и ядовитым, как у змеи. – Такие люди, как Наполеон, навлекают на себя много проклятий.

– Ну, у больших людей всегда много врагов.

Старая женщина сама, причмокивая, отпила из той же чаши, после чего вздохнула, отставила ее в сторону и вытерла губы тыльной стороной ладони.

– А что сказал тебе Лувертюр, Итан Гейдж? Лоа говорили, что ты приплывешь через море донести до нас последнее слово нашего героя Туссена.

Язык у меня словно разбух и еле ворочался.

– Что изумруды находятся в алмазе, – с трудом выговорил я.

Сесиль разочарованно нахмурилась.

– Не знаю, что это означает.

Я расстроился.

– Но я был уверен, что вы знаете! Вы же мудрейшая из мамбо!

– Всякие сказки ходят… Про беглых рабов, которые прятались в джунглях, про то, что будто бы они нашли несметные сокровища и перепрятали их, неизвестно зачем и почему. Но никто не знает или не помнит, где они хранятся. И никто ни разу не сказал ни о каких алмазах. И сокровища так до сих пор и не нашли.

– Лувертюр был очень болен. Может, он просто бредил?

Моя новая знакомая призадумалась, а затем пожала плечами.

– Но лоа, наши духи, они должны знать. Так ты хочешь понять, американец, что Лувертюр хотел сказать твоей жене?

– Разумеется.

– Тогда идем. Будешь танцевать с Эзули Данто, черной соблазнительницей лесов и вод.

Глава 27

Я, пятясь, выбрался из хижины, и Сесиль последовала за мной. Она подобрала мою лампу и зашагала на звук барабанов тяжелой неспешной походкой. Я двинулся следом. Подобно всем другим моим проводникам, эта женщина довольно уверенно пробиралась через лабиринт канав и мелких островков, но двигалась она гораздо медленнее, останавливаясь время от времени и пытаясь отдышаться, со свистом и всхлипываниями, и насекомые жужжали в такт ее дыханию. Я ждал, когда мы пойдем дальше, и немного нервничал, поскольку понимал, что приглашен не на праздник, а на испытание.

Деревья вибрировали в такт барабанному бою.

– Кажется, за нами кто-то наблюдает, – пробормотал я.

– Да это просто бака, – отмахнулась колдунья. – Маленькое такое чудовище.

– Маленькое что?..

– Они всегда следят, в темноте. И диаб тоже. Дьяволы. Нельзя позволять, чтобы они забрали тебя с собой.

– Легко сказать… А как это сделать?

– Просто всегда держись правильного пути. Ты ж не где-нибудь, а в Гаити.

«То, что ты ищешь». Я старался держаться поближе к Фатиман, и край ее юбки задевал за мои лодыжки. Лес казался каким-то зловещим и недружелюбным, словно я прошел через портал в подземное царство. В кустах что-то шуршало: я чувствовал, что там кто-то есть, кто-то следит за нами, – но ни разу никого не разглядел.

Сесиль тихо хихикала.

И вот я увидел в просвете между стволами отсветы пламени и понял, что мы приближаемся к источнику барабанного боя. Узкая грязная тропинка расширилась и наконец превратилась в хорошо утоптанную дорогу, пролегающую между двумя рядами столбов, похожих на фонарные. Я поднял голову – сперва мне показалось, что столбы эти украшены наверху цветами или лентами, но нет, там были подвешены за ноги черные петухи. Горло у каждого было перерезано, и вся кровь вытекла из тела.

– Бедняки съедят их завтра, – заметила Сесиль.

И вот мы вошли в этот храм на вырубке. Стены его образовывали плотно обступившие со всех сторон деревья, а потолком служила конусообразная крыша из веток и соломы. В центре этого сооружения красовался толстый столб высотой футов в пятнадцать, напоминающий по форме фаллос. По меньшей мере человек сто выстроились по периметру этого храма: все они не сводили глаз со столба, взирая на него с тем же благоговейным трепетом, с каким церковные прихожане где-нибудь в Филадельфии взирают на алтарь. Пламя костра освещало темные лица. Все присутствующие, словно завороженные, раскачивались в такт барабанному бою. Напротив входа сидели четверо мужчин, которые и создавали эту музыку – били в барабаны, плоские и широкие вверху и суженные книзу, сделанные из натянутых на деревянные палки шкур. В руках у других музыкантов были странные уплощенной формы колокольчики, дудки из бамбука и деревянные треугольники, по которым стучали палочками. Ритм пульсировал в такт биению сердца.

– Ну вот, теперь ты видишь вуду, – сказала Фатиман. – Это старейшая на свете религия. Возникла с появлением на Земле человека. – Она взяла погремушку из тыквы, встряхнула ее, и я услышал, как стучат семена внутри. – А эта штука называется «эйсон». Я должна подготовить это место для появления Эзули.

И она начала двигаться по периметру, принимая приветствия одетых в накидки верующих и потряхивая своим инструментом, в ответ на что они низко кланялись ей. А потом все начали пританцовывать, отбивая тот же ритм босыми ногами; церемония наэлектризовывалась, словно заряжалась от генератора, который я некогда построил в Акре. Казалось, даже в воздухе ощущалось легкое покалывание. Все мои чувства обострились до крайности, и я стал слышать какие-то отдаленные шепоты и видеть в темноте.

Сесиль приняла чашу, в которой, как я решил, была святая вода. Кланяясь, она символически предложила отпить из нее всем четырем сторонам света, а затем три раза вылила часть воды на землю: у столба, потом у входа в святилище, а затем – что показалось особенно странным – у моих ног. Неужели меня решили принести в жертву? После этого старая колдунья заговорила на креольском наречии. Толпа отвечала ей, но я разобрал лишь несколько слов. А потом мне вдруг показалось, что я услышал имя одного из богов вуду, которое упоминала Астиза. Теперь воспоминания о старой Африке причудливо смешивались с историями католических святых: упоминались Маву, Босу, Дамбалла, Симби, Согбо и Огу. Но вот старуха остановилась и начала рисовать на земляном полу какие-то знаки. Если церковная община предназначена для вселения христианских заповедей в души паствы, то эти рисунки, решил я, по всей видимости, должны помочь призвать сюда богов вуду.

Я так и не понимал до конца, что делаю здесь, но ритм барабанного боя все убыстрялся, а участники церемонии все сильнее раскачивались. И вот, наконец, они начали танцевать и затянули монотонную песню, продолжая двигаться по кругу цепочкой, которая извивалась как змея. Они отпивали из той же чаши, из которой пил я, и хором повторяли на креольском призывы Сесиль к богам. Танцы эти носили величавый, даже торжественный характер, в них не было ничего варварского или сексуального, а сама хореография отличалась тем же сложным рисунком, что и котильон, который танцевали на балу в особняке Рошамбо.

Черные руки тянулись ко мне, зазывали, и я нехотя присоединился к этому хороводу – я не то чтобы танцевал, но раскачивался и старался двигаться в такт, чувствуя себя страшно неуклюжим и скованным. Негры добродушно улыбались, видя эти мои попытки. Потом по кругу пустили еще одну чашу, и я пил горьковатую жидкость просто из вежливости. На сей раз вкус уже не казался мне таким уж противным, но во рту словно все онемело. Я ощутил страшную жажду и отпивал из чаши еще и еще.

Время остановилось – во всяком случае для меня. Я даже не понимал, как долго длился этот танец: казалось, что всего секунду и одновременно – вечность. Мелодия настолько глубоко проникала в плоть и кровь, что я вдруг почувствовал, что сам становлюсь музыкой. Звуки ее превратились в мостик, соединяющий реальность и сверхъестественное, а потому эта мелодия действительно зазывала духов из другого мира.

Затем толпа вдруг расступилась, словно ее растолкала некая невидимая сила, и на утоптанном полу лесного храма возникла новая фигура. Я оступился и ахнул. Это была моя проводница, таинственная молодая женщина из болот, только на сей раз она сняла капюшон, и роскошные черные волосы каскадом опускались вниз, доставая ей до талии. Она шагнула вперед, к центральному столбу, с грацией оленя. Глаза у нее были огромными, темными, губы – чувственными, шея – высокой и стройной, а взгляд – просто завораживающим. Было в ней нечто от зверя, нечто дикое, необузданное, капризное и норовистое, как у породистой лошади.

– Эзули… – пронесся по толпе ропот.

Нет, конечно, она никак не могла быть богиней! Это была молодая женщина, играющая эту роль. Только мне в нынешнем моем не совсем трезвом состоянии казалось, что она плывет, а не идет, и вся светится изнутри, испускает загадочное сияние. Вот она подошла к столбу, дотронулась до него, и между плотью и деревом вспыхнула яркая искра – так что я даже подпрыгнул на месте. Я был заворожен, загипнотизирован, очарован; все мои мысли исчезли, уступив место чувствам.

При виде красивых женщин я всегда глупею, как заметил Джубаль.

Загадочное создание прислонилось спиной к столбу. Красавица повернула голову и улыбнулась всем присутствующим, но в особенности – мне. Во всяком случае, все ее внимание было обращено на меня. Я смотрел на нее разинув рот, но затем спохватился – все же надо держаться с достоинством. Астиза была красива, но красота этой женщины превосходила все на свете. Она будто светилась изнутри, как Мадонна, была словно выточена из мрамора, как статуэтка святой; она казалась хрупкой и изящной, как венецианское стекло. Судя по цвету кожи, это была мулатка, но этот цвет отличался каким-то особенным золотистым отливом, напомнившим мне о янтаре или меде небесном – последнее, видимо, объяснялось плавной текучестью ее движений. Каждая черта ее лица была само совершенство, отчего красота эта казалась почти неестественной, что одновременно и привлекало, и отталкивало. Эзули была идолом, и прикоснуться к ней человеку было невозможно, немыслимо. Улыбка у нее была ослепительной, а когда она подняла руки над головой, уперлась одной ногой о столб и откинулась назад, ее груди приподнялись, а спина изогнулась дугой, и она предстала во всем своем неземном величии. Где же они нашли такую красавицу? Но, вполне возможно, она и не девушка вовсе, а самая настоящая Эзули во плоти и крови. Или же просто мне, осушившему три чаши со снадобьем Сесиль, привиделось это волшебное создание? Я не мог отвести от нее взгляда и только теперь вдруг заметил, что тело ее искусно и соблазнительно задрапировано тогой, складки которой легки, тонки и почти прозрачны, как шелковистая паутина.

Барабанный бой становился все громче.

– Дамбалла!

Это слово выдохнула вся толпа разом, и я заметил, как в центр круга скользнула змея. Никто не испугался и не отпрянул. Змея просто огромна, толщиной с мою руку и длиной с мое тело. И она скользила по земле прямо к Эзули, точно ручная. Глаза красавицы приветливо и радостно светились, а в полуоткрытых губах замелькал подвижный кончик языка. Я покосился на Сесиль и увидел, как трепещет и двигается кончик языка старой мамбо.

– Дамбалла благословляет его появление здесь! – провозгласила она.

Похоже, эта змея ничуть не боялась людей, как, впрочем, и они ее. Она продолжала подползать к женщине у столба, словно собиралась сдавить ее в стальных объятиях или проглотить. В ужасе я так и застыл на месте, будучи не в силах отвести взгляда, не в силах пошевелиться. Неужели никто не спасет красавицу?

Но нет. Эзули наклонилась, протянула вперед руку, а змея приподнялась, точно собиралась карабкаться на дерево, и все присутствующие откликнулись дружным одобрительным стоном. Женщина и рептилия сплелись в объятиях, и змея нежно и крепко обвила плечи красавицы. А ее треугольная головка спускалась все ниже, обследуя ее торс – зрелище одновременно отталкивающее и эротичное.

– Дамбалла говорит, время пришло! – неожиданно громким повелительным тоном бросила Эзули. Мужчины шагнули вперед, подхватили змею на руки и почтительно, словно Ковчег Завета[28], понесли ее в джунгли. Там они бережно опустили рептилию в листву, и она быстро уползла прочь.

И тут вдруг раздался визг и топот маленьких копыт. В круг перед храмом втащили на красном кожаном поводке черную свинью. Животное было чисто вымыто, и на его хвосте и ушах были повязаны ленточки. Глаза свиньи были в ужасе расширены, и все ее тело сотрясала мелкая дрожь, точно она предвидела свою страшную судьбу.

А глаза Эзули – ибо теперь я называл ее именно так, Эзули Данто, лоа, потрясающая и несравненная богиня красоты мира вуду, – зажмурились в сладостном предвкушении.

Свинью подтащили к рисункам, начерченным на земле рукой Сесиль, чтобы призвать богов, и старая колдунья направилась к животному со сверкающим стальным ножом в руке. Она шла и взывала к своей пастве, и присутствующие в ответ снова затянули монотонный напев. Призыв и напев, призыв и напев. То была особая песня жертвоприношения. А в руках у девушки-богини появилась серебряная чаша – кто и когда успел поднести ей этот предмет? Затем Фатиман наклонилась и опытной рукой перерезала животному горло, а хор взревел с новой силой. Эзули собрала кровь в металлическую чашу, а когда поток ее иссяк и животное замерло на грязной земле (с усталым достоинством жертвы, успел подумать я), высоко подняла чашу в руке и закружилась в бешеном страстном танце, словно исполняя ирландскую джигу. Гаитянцы тоже вскинули руки вверх и закружились, копируя каждое ее движение.

Затем красавица поднесла чашу с алой жидкостью Сесиль, и та принялась бросать в нее щепотки каких-то трав и соли, а потом добавила щедрую порцию рома. Эзули продолжала кружиться в танце у входа в храм, а чернокожие – повторять ее движения. Некоторые из них окунали палец в этот кровавый бульон и облизывали его насухо, другие чертили себе кровью кресты на лбу.

Это было самое настоящее богохульство, однако здесь оно выглядело вполне уместным и органично вписывалось в законы жизни и смерти на этой земле, как чаша вина на причастии в церкви.

Кровь брызнула на столб, на магические рисунки на земле и на музыкальные инструменты – яркие капли отлетали от пальцев Эзули. Она смеялась и танцевала.

Я «причащался» последним. Богиня развернулась и остановилась прямо передо мной – волосы и складки ее платья перестали мелькать в воздухе. Она одарила меня соблазнительной улыбкой и вопросительно посмотрела мне прямо в глаза. Что я должен был сделать? Но я и без ее слов догадался что – и вот она и все остальные стали смотреть, как я окунул пальцы в чашу и слизал с них кровь, как делали другие. Кровь была соленой на вкус и жгучей от рома, а от примешанных в нее трав зрение мое помутилось. Собравшиеся дружно взревели, барабанный бой стал оглушительно громким, и вот я уже затанцевал по кругу вместе с Эзули. Каким-то образом, не прикасаясь к ней, я умудрялся кружиться с ней в такт, словно сами африканские барабаны подсказывали мне все движения. Я был опьянен ее красотой, хотя и подумал мельком: уж не буду ли проклят за участие в таком ритуале?

И тут вдруг Сесиль схватила меня за плечо. Ее длинные ногти были остры и крепки, как у хищной птицы.

– Ответ ищи у нее, мсье, – прошептала она.

– Я хочу ее. Я ее боюсь, – пробормотал я.

– Ты должен идти за ней, чтобы узнать, что хочешь.

«То, что ты ищешь». И вот я почти неосознанно выдернул Эзули из круга и повлек ее за собой в джунгли, двигаясь словно во сне. И снова она поплыла впереди, но не слишком отдалялась, чтобы я мог в любой момент догнать ее. Она уводила меня от болот все дальше в горы, поросшие лесом, все дальше и дальше от барабанного боя. Мы то поднимались на вершину, то спускались вниз, в небольшое ущелье. А ее наряд сиял впереди волшебным светом.

Следуя за ней, я вдруг почувствовал еще чье-то присутствие, хищное и неотступное. Это не были демоны, преследующие меня, когда я находился рядом с Сесиль; это было некое огромное, темное и злонамеренное существо: оно шло за нами по пятам, я ощущал его горячее дыхание на спине и затылке. Но стоило мне оглянуться – и никого не было видно, ни горящих глаз, ничего. Плод моего воображения?.. Но я почему-то был уверен: это не животное идет по следу, а человек, колдун, лоа, столь же неотступный, как тень старой вины или зловещая тайна. Я резко разворачивался, снова и снова, но никого не видел. Или просто не замечал, не мог разглядеть. За верхушками деревьев не было видно неба, так что я не видел ни звезд, ни луны, которые могли бы подсказать мне направление. Я ускорил шаг и, задыхаясь, помчался за Эзули по пятам. Ее наряд стал почти прозрачным, и теперь был виден каждый соблазнительный изгиб ее тела. Я смутно помнил, что женат и что нахожусь здесь ради жены, но не мог не преследовать это необычное существо, ставшее вдруг нужным мне, как воздух.

О чем я думал? Да ни о чем.

Стук барабанов стал совсем слабым. Теперь его заглушал другой звук – льющейся воды. Папоротники вставали стеной высотой в шесть футов, и Эзули раздвигала их руками, точно двери. И вот я вошел следом за нею в грот, образованный отвесными скалами – с поросшего мхами утеса с высоты футов в тридцать низвергался в озеро с темной водой фосфоресцирующий водопад. Я увидел звезды, тысячи звезд, которые отражались в водяном зеркале. Здесь было гораздо прохладней, и воздух пропитан влагой. Красавица шагнула на камень у самого края озера и обернулась ко мне.

– Это наш священный источник. Что ты хочешь узнать, Итан Гейдж? – Голос ее звучал как музыка.

Мой же был хриплым от волнения.

– Что такое алмаз? – с трудом выдавил я. Впрочем, какое это сейчас имело значение?

Я продолжал чувствовать за спиной присутствие человека-зверя, который прятался где-то в тени.

– Идем, и я скажу. – Одежда Эзули соскользнула с ее тела – сама, без малейшего прикосновения. Да, эта девушка была само совершенство; она выглядела столь безупречно, что казалась грозной и недоступной. Ее царская осанка и формы, ее кожа навевала мысли о райском блаженстве; ее груди, живот, бедра и темный треугольник между ними были невыносимо соблазнительны. Она была живым воплощением плотской любви. Я даже застонал, возжелав ее до боли, до судорог. И вот Эзули вошла в воду. Мелкая рябь отражала плавные очертания ее фигуры, и каждое ее движение было отмечено лебединой грацией. Я шагнул за ней следом, как полный идиот, и все мои ощущения исчезли, кроме одного: я знал, что хочу ее – бешено, неудержимо.

Позади надвинулась и нависла надо мной грозная черная тень, но я знал: стоит мне дотронуться до Эзули, слиться с ней воедино – и она оставит нас в покое, разве не так? Ведь она богиня! Лоа! Готовая исполнить любую твою мечту, любую фантазию. Священная вода доходила ей до середины бедер, подчеркивая оставшуюся на виду наготу.

– Подожди! – выдохнул я и начал было срывать с себя одежду. Красавица смотрела и улыбалась мне, так соблазнительно…

И тут вдруг я остановился и заморгал.

Астиза! Это имя вонзилось в мое раздробленное сознание, точно осколок стекла.

Я пошатнулся. Господи! Ведь я женат, и не просто женат, но всем телом и душой принадлежу матери моего сына, самой прекрасной в мире женщине, настоящей красавице и умнице. Я давал клятву! Я выше всего этого!

И тут мне стало дурно. Точно кто-то нанес мне сильный удар в живот, и я застонал, согнулся пополам, и меня вдруг стало рвать. Вместе с рвотой я выплевывал в воду всю ту гадость, которой успел наглотаться, и она издавала жуткое зловонье.

Эзули с упреком смотрела на меня, застывшего у самой кромки воды. Я, опустошенный и пристыженный, отошел от озера. Все мое тело сотрясала дрожь – такое унижение и дурноту испытывал я в тот момент.

И тут соблазнительная улыбка красавицы увяла, а вместе с ней пропало и волшебное свечение. Вода вновь стала темной, и теперь в ней отражались лишь мерцающие звезды. Эзули превратилась в неподвижный силуэт на фоне скалы, а водопад – в сереющую в темноте полоску воды. Неужели я нанес оскорбление сверхъестественным силам?

– Что стряслось? – спросила юная красавица, не выходя из воды и холодно и пристально наблюдая за мной.

Она по-прежнему был невероятно красива, но что-то в ней изменилось. Я не мог предать мою попавшую в плен жену, и после моего отказа волшебные чары разрушились.

– Я женат, – ответил я.

– И что с того?

– Я пытаюсь спасти жену. И не могу, не должен делать этого.

– Так вот, значит, каков твой выбор? Притвориться больным и отвергнуть меня?

– Прости.

– За что?

– Я просто хотел разгадать загадку Лувертюра.

Эзули слегка приподняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.

– Алмаз – это Мартиника, – произнесла она.

– Что?..

– Алмаз, – медленно повторила красавица, – это Мартиника.

– Но как найти этот алмаз на целом острове, который принадлежит французам?

– Он будет прямо перед тобой, Итан.

Голова у меня пошла кругом. Темная тень нависла надо мной облаком, готовая напасть, наброситься, и она бесновалась, потому что ее не пускали ко мне. Эзули была этой преградой. Неужели я допустил непоправимую ошибку? Или, напротив, спас всех нас?

– Но как внутри него могут быть изумруды?

– Они несут на себе проклятие Монтесумы. – Теперь голос девушки звучал словно издалека. – Они несли смерть каждому на протяжении почти трехсот лет. Ну, что, готов рискнуть?

– Да. Ради Астизы. И сына.

Эзули становилась бестелесной, почти невидимой.

– Но ведь ты ее спасешь, верно?

На меня надвинулось нечто темное, так и источающее неукротимую злобу.

– Погоди! – закричал я. – Прошу, пожалуйста!..

Но красавица таяла, точно туман на рассвете.

– Соберись с силами, Итан. Но если сделаешь неверный выбор, то навеки потеряешь то, что любишь больше всего на свете.

– Подожди…

Страшный холод словно ожег мне щеку. Прикосновение было липким и неотвратимым, как смерть, но ощущение это почти тотчас исчезло. Оно было подобно прикосновению шкуры каймана или змеи Дамбалла, сродни холодку стали французской гильотины… а потом вдруг отступило.

Я, шатаясь, точно пьяный, побрел по берегу. Казалось, я только что заглянул в самую страшную и неизмеримо глубокую тьму.

Но о каком неверном выборе она говорила?

И тут я потерял сознание.

Глава 28

Я пришел в себя с мыслью, что в уши мне дует сильный ветер, и нагнетают его огромные ветряные мельницы Антигуа – очевидно, это были фрагменты привидевшегося мне кошмара. Затем я понял, что слышу журчание воды и чувствую на лице ласковое прикосновение солнечных лучей. Я открыл глаза и заморгал.

Надо мной высился бездонный купол неба, а сам я лежал рядом с озером, в водах которого растворилась, ушла от меня Эзули. Вокруг были трава и деревья, сверкающие ослепительно-зеленым. Пели и порхали птицы самых невероятных ярких расцветок, а цветы были свернуты трубочкой и напоминали маленькие золотые горны. Серебристая рябь танцевала на воде в месте падения водопада, и струи его тоже отливали серебром. Волшебное зачарованное место без всякого волшебства…

Я, постанывая, поднялся на ноги. Красавица исчезла, оставив чувство облегчения и невозвратной потери – еще бы, такого искушения мне больше не испытать! Я чувствовал себя полностью опустошенным. И одновременно понимал, что прошел испытание – и, проходя его, сумел спастись. Ощущение темной и грозной силы, готовой поглотить меня, полностью исчезло.

Голова у меня болела, но кружиться перестала.

Нет, погоди-ка, здесь все же кто-то был! Я медленно развернулся на грязном берегу. На камне сидела Сесиль Фатиман – старая, полная… Она сидела и смотрела на меня суровым взглядом.

– Вы меня опоили. – Язык мой был словно ватный и еле ворочался.

– Я показала тебе путь, – улыбнулась колдунья. Во рту у нее не хватало зубов, и это придавало ей вид почтенной пожилой женщины. Днем она уже не казалась такой загадочной и зловещей.

– У меня были галлюцинации. Показалось, что я пришел сюда следом за какой-то молодой женщиной…

– Ты шел за Эзули. Она кого попало сюда не приводит. Ты ей понравился, белый человек.

– Лоа? Но она просто не может быть настоящей.

Фатиман промолчала, и я добавил:

– Она слишком совершенна, чтобы быть настоящей.

Сесиль снова ничего не сказала.

Я, все еще одурманенный, критически оглядел себя. Одежда мокрая и грязная, на лице щетина… Желудок пуст, но есть совсем не хочется. Зато я испытывал сильнейшую жажду и напился чистой воды из озера.

Старуха наблюдала за мной.

– А вы что здесь делаете? – решился спросить я у нее.

– Да вот, смотрю и никак не пойму, зомби ты или нет, – небрежным тоном ответила она.

Само это слово было каким-то мерзким, и на секунду мне даже показалось, что джунгли потемнели, а все яркие краски вокруг померкли. И я вспомнил, как меня преследовало некое страшное и омерзительное существо.

– А кто такие эти зомби? – задал я новый вопрос.

– Люди, которые восстают из мертвых. Или скорее никогда не умирают.

Я просто опешил.

– Как Лазарь?

– Нет. Тебе вряд ли захотелось бы встретиться с этими зомби. Это проклятые рабы своих хозяев, мастеров магии, еще их называют боко. Эти боко дают своим врагам снадобье, от которого те падают и лежат, точно мертвецы. Врагов хоронят. А потом боко может выкопать из могилы и оживить любого своего врага. Но только он становится после этого зомби. Живым мертвецом, который служит своему хозяину. Вместо того чтобы вернуться после смерти в Гвинею и воссоединиться со своими предками, зомби превращается в вечного раба, запертого, как в клетке, здесь, на Гаити. Их никакое восстание не освободит. Это проклятие, но оно хуже, чем смерть.

– Так то, что мы пили, и было снадобьем зомби? – испуганно и возмущенно спросил я.

– Нет, к тому же тебе этого и не предлагали. Боко преследовал тебя и Эзули. Ты с нею лег?

– Ну разумеется, нет! Я женат. И верен своей жене. Я стал другим Итаном Гейджем. Исправился. А она исчезла.

Сесиль окинула меня недоверчивым взглядом.

– Эзули не привыкла, чтобы ее отвергали.

– А я не привык спать с первой попавшейся женщиной.

– Стало быть, в тебе, белый человек, больше силы, чем я думала… Наверное, именно твоя преданность и отпугнула боко. Эзули не позволила бы ему тронуть тебя, потому как ты до нее не дотрагивался. Лоа защитила тебя, спасла от страшной судьбы. Спасла ради чего-то иного. Но она очень ревнива, и всему на свете есть своя цена.

– Так значит, я не превратился в зомби?

– Ты все еще глупый, хоть и поумней, чем зомби. Рты у них открыты, взгляд пустой, и ходят они так неуклюже… Они уродливы, от них всегда пахнет могилой. Ты же выглядишь совсем неплохо.

Я всегда любил комплименты.

– Это означает, что лоа имеет на тебя какие-то виды, и Дессалин сильно удивится, – продолжала Фатиман. – Ты не произвел на него впечатления. Но, возможно, он зачислит тебя в свою армию. Скажи, а Эзули удалось разгадать твою загадку?

– Умоляю, внесите ясность. Ведь эта женщина… она не была настоящей Эзули?

Сесиль не ответила, а лишь окинула меня нетерпеливым взглядом.

– Так была или нет? И вообще, возможно ли такое?

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Она велела мне плыть на Мартинику. Сказала, что там я найду алмаз, в котором изумруды. Я так до сих пор и не понял, что это означает. И даже если пойму, мне придется отправиться на остров, принадлежащий французам, и попытаться выкрасть у них сокровища прямо из-под носа, и при этом постараться спасти Астизу и Гарри. Не думаю, что у меня получится справиться в одиночку – мне нужна помощь.

– Тогда обратись за помощью к Дессалину.

– С чего это он станет мне помогать?

– Станет, если ты поможешь ему в его деле.

* * *

Я так и не получил внятного ответа на эту загадку о драгоценных камнях, которую перед смертью загадал моей жене Лувертюр. Зато теперь я знал, в каком направлении искать дальше, и понимал, что для этого надо обзавестись новыми союзниками. Я решил попросить Джубаля отправиться вместе со мной на Мартинику, но для того, чтобы его отпустили из армии повстанцев, нужно было наладить хорошие отношения с Дессалином. И вот я вернулся в лагерь к черному генералу, встретился с ним с глазу на глаз и объяснил, за какими сокровищами охочусь, а затем попросил выделить мне в помощь нескольких его людей. Дал же мне этот черный король возможность повидаться с Сесиль Фатиман! Теперь придется просить его еще об одном одолжении.

– Занятные сказки ты тут рассказываешь, – заметил Жан-Жак, окинув меня подозрительным взглядом. – Ацтекские императоры, потерянные сокровища, какие-то летающие машины…

– В этих сказках большая доля истины. Я ничего не придумываю.

– А я не верю, что это правда. Но, с другой стороны, не могу и утверждать, что это ложь. Я не слишком верю в твою храбрость, Итан Гейдж, но чутье подсказывает, что ты наделен сильнейшим инстинктом выживания, а это свойственно далеко не каждому. Могу выделить тебе солдат лишь после того, как возьму Кап-Франсуа и выгоню оттуда французов. Мне тут донесли, будто бы к городу приближается британская эскадра с целью блокировать Рошамбо, и атака с суши помогла бы решить дело. Скажи, на чьей ты стороне?

Да, это был хороший вопрос…

– На той, которая поможет мне вернуть жену, сына и изумруд, – ответил я. – Так что выходит, что на вашей. И еще я должен получить доступ к сокровищам прежде, чем до них доберутся англичане или французы.

Глава повстанцев кивнул. Амбициозные люди всегда понимали тех, кто ищет выгоду.

– Ты обещал подсказать идею неожиданной атаки на французские укрепления, – напомнил он мне. – И ты должен помочь нам выиграть эту битву. Только затем я помогу тебе вернуть жену и сына. В противном случае мне проще посадить тебя на кол и выставить напоказ, живого и вопящего от боли, зовущего на помощь мамочку, перед французскими укреплениями. Чтобы приспешники Рошамбо поняли, что будет с каждым белым человеком, когда мы победим. Твои визги и крики сильно подорвут их моральный дух, так что польза очевидна.

Он предложил эту альтернативу самым небрежным тоном, и мне вспомнились мои старые знакомцы, такие как участник египетских волнений в 1798 году Алессандро Силано, Джеззар-паша по прозвищу Мясник, вождь индейцев по имени Красный Мундир, а также паша Юсуф Караманли. Всех этих людей объединяло одно – непростительное пренебрежение к моему здоровью. Вообще, я уже давно подметил: власть и жестокость связаны неразрывно, и это удручает. Видимо, свойственные мне доброта и умение посочувствовать никогда не позволят мне занять сколько-нибудь значительный командный пост. Я никогда не смог бы казнить столько невиновных, сколько требуется для достижения неких высших целей и побед.

Тем не менее я всегда был толковым советчиком и умел извлекать из этого выгоду.

– Я выиграю для вас эту битву… вернее, помогу выиграть, – сказал я. – У меня есть план: я знаю, как разрушить их оборонительные укрепления и тем самым положить конец войне. Но я – белый человек, так что вы должны пообещать, что отпустите побежденных французов. Позволите им уйти, как только сдадутся.

– Они этого не заслуживают.

– То, чего они заслуживают, сейчас неважно. Если загнать их в угол, они будут сражаться еще яростней.

Генерал призадумался, а потом кивнул.

– Ладно, может, и отпущу их, но лишь потому, что не хочу проливать кровь моих людей. Как же ты предлагаешь взять осажденный город, если вся моя армия никак с ним не справится?

– Эту идею подсказал мне трехлетний сынишка… – И я подробно объяснил, в чем она заключается и что надо делать.

Глава 29

На рассвете 18 ноября 1803 года на остров надвигались сразу две бури. Об одной говорили скопившиеся на горизонте огромные грозовые тучи – в прогалинах между ними время от времени появлялось солнце, но затем все вокруг затягивало пеленой дождя. Второй бурей грозило стать наступление черной повстанческой армии на французские укрепления.

Этот человеческий поток невозможно было не заметить. Полк за полком занимал отведенную ему позицию, безжалостно вытаптывая тростниковые поля. Подтаскивались пушки, сооружались временные брустверы, солдаты тащили и складывали боеприпасы и разбивали бивуаки. На французской стороне тоже отмечалась бурная деятельность, и в бинокль, одолженный мне одним чернокожим офицером, я видел, как они готовятся отразить очередную атаку. Пели рожки. На редуты насыпали землю, делая их чуть выше в надежде, что последняя лопата грязи поможет остановить фатальную пулю. На флагштоках развевались под тропическим ветром еще несколько трехцветных флагов, словно это могло испугать или остановить наступавших. Кавалеристы гарцевали на своих лошадях по обе стороны реки: копыта животных выбивали грозную дробь. Французская артиллерия даже дала несколько предупредительных залпов, чтобы подтвердить свои намерения биться до конца. В ответ пролаяли пушки Дессалина. Вся эта показуха напоминала мне схватку самцов оленей в пыли на жаре. Животные понимают, что ключ к победе заключается не в том, чтобы пробить противнику глотку рогом, а в том, чтобы вселить в него ужас. Война – это блеф, шок, стремление застать врага врасплох, отчаяние и с трудом сдерживаемая паника.

И моей задачей было вселить как можно больше паники в души французов.

Пока армии «вытанцовывали» друг перед другом, я готовился провести марш-бросок – ночью, перед рассветом, до начала главной последней атаки. Джубаль, Антуан и еще примерно дюжина темнокожих солдат прошли следом за мной влево, к подножию гор, окружавших французов с фланга.

Мы специально выдвинулись таким малочисленным отрядом. Более крупное соединение было проще обнаружить и уничтожить, пока оно медленно пробиралось в джунглях, покрывавших холмы вокруг Кап-Франсуа сплошным зеленым ковром. Мое боевое соединение двигалось босиком, и ни один человек не имел при себе огнестрельного оружия, чтобы оно, не дай бог, случайно не выстрелило в самый неподходящий момент и не выдало наше местонахождение. Вместо этого мы были вооружены трофейными кортиками и мачете для рубки тростника. Дессалин назначил меня капитаном и предложил пару забрызганных кровью эполет, но я отказался, и тогда он вручил мне копье, как знак лидерства. Это было типично африканское оружие, которое выковывали сами повстанцы, – с треугольным металлическим наконечником длиной с полруки, который крепился к древку из железного дерева.

– Наши отцы и деды ходили с такими на льва, – пояснил мне Жан-Жак.

– Стало быть, они подбирались совсем близко? – удивился я.

– Так близко, что чувствовали его жаркое дыхание.

– Нет уж, я лучше возьму умом и хитростью.

Я действительно собирался отказаться от всего этого доисторического багажа, но Джубаль все же убедил меня, что глупо вступать в бой невооруженным и что копье послужит мне не только знаком отличия, но и чем-то вроде знамени или штандарта, палки для ходьбы, шеста для сооружения палатки и так далее. Копье выглядело как-то по-варварски, но стоило моим пальцам сомкнуться на гладко отполированном древке, и я почувствовал себя грозным бойцом. Это было первое принадлежавшее мне оружие со времен Триполи, где я потерял свое ружье, и оно вселяло уверенность, наверное, сродни той, с какой первобытные люди ходили охотиться на покрытых густой шерстью мамонтов. Бывшие рабы, видимо, считали его знаком повышения в чине, а также особого доверия Дессалина ко мне, а потому безоговорочно признали мое лидерство. К чему я был совершенно не готов (как правило, никто никогда ко мне не прислушивался), а потому ощутил прилив сил. Нет, это определенно возбуждает – быть военачальником!

И вот мы дождались сумерек и выступили.

Даже после захода солнца бойцы моего отряда вскоре вспотели и запыхались. Каждый тащил привязанный к спине бочонок с порохом весом в тридцать фунтов – еще одна причина, по которой мы не взяли огнестрельного оружия. Случайный спуск курка, маленькая искра, и бочонок с порохом мог взорваться, и этот взрыв вызвал бы череду взрывов остальных бочонков.

А когда тропинки, протоптанные животными к водопою, становились слишком крутыми и скользкими, нам приходилось цепляться за ветви деревьев. Для утоления жажды мы прихватили с собой калабаши – сосуды, выдолбленные из маленьких тыквочек и наполненные водой с добавлением забродившего сока сладкого картофеля. От этого напитка несколько моих солдат вдруг решили затянуть песню, но Джубаль тут же велел им замолчать, ибо любые проявления веселья совершенно неуместны, если хочешь незаметно подобраться к врагу. Я также прихватил с собой фляжку с ромом и время от времени пускал ее по рукам: каждый солдат отпивал по глотку, что придавало ему бодрости и укрепляло боевой дух.

Мы поднялись в горы, и тут нашим проводником стал Джубаль. Он знал здесь каждую тропинку не хуже пумы и вел нас вдоль извилистой расселины, по дну которой, пробиваясь сквозь мхи, протекал ручей – журчание воды заглушало звуки наших шагов. Под густыми кронами тропических деревьев было так темно, что я с трудом различал широкую спину идущего впереди Джубаля. Поэтому я остановил отряд, попросил одного из бойцов снять изношенную белую рубашку и порвал ее на ленточки, которые велел привязать к бочкам на спинах, чтобы было лучше видно идущего спереди человека. Джубаль снова встал во главе колонны, Антуан замыкал шествие, а я вышагивал в середине.

Все то и дело оскальзывались и спотыкались. К счастью, ругательства на английском, французском, креольском и африканском языках произносились при этом еле слышным шепотом.

Мы поднимались все выше и выше в горы. С деревьев капало после недавнего дождя, над лесом поднимался густой туман, и я слышал, как где-то рядом похрюкивают дикие свиньи, спеша убраться с дороги. Мне вспомнилось преследовавшее меня дьявольское отродье, но сейчас все эти страхи и предрассудки показались мне просто смешными – ведь я был трезв, никакого колдовского снадобья вуду не пил, к тому же рядом были солдаты. Время от времени мы останавливались и прислушивались – не проходит ли поблизости французский патрульный отряд, не блеснет ли где-нибудь в зарослях окуляр бинокля? Но, похоже, весь этот девственный лес принадлежал только нам.

Ни одному из моих солдат не разрешалось курить – опять же из соображений безопасности, ведь бочки с порохом могли взорваться, а запах табака – выдать наше местонахождение. Я видел в темноте яркие белки их глаз, когда они оборачивались взглянуть на своего командира и при этом шепотом уверяли, что от меня исходит свечение, как от призрака.

Казалось, этот подъем длится бесконечно.

– Послушай, я хочу лишь подняться над французскими укреплениями, а не покорять Альпы, – заметил я Джубалю, оттирая пот со лба.

– Но ведь горы на Гаити низкие, разве нет? – отозвался тот.

– И покрыты скользкой грязью. И так и кишат ядовитыми тварями, не говоря уже о том, что здесь полно фекалий разных животных и острых шипов.

– Скоро пройдем через перевал и начнем спускаться. Время еще не пришло. Не тревожьтесь, мсье Итан, Джубаль хорошо знает эти горы. Дессалин говорит, что капля пота может сберечь каплю крови.

– Похоже, что он прав. Вот только пот проливаем мы, а кровь сберегается его.

Мой товарищ рассмеялся.

– Уж лучше попотеть, чем выводить его из себя!

Наконец, наша группа достигла гребня горы, и в лица нам подул освежающий ветер с моря. Находились мы прямо над французскими укреплениями, за которыми виднелись темные воды бухты. Я заранее знал, что луны сегодня не будет, и теперь в отдалении виднелись лишь редкие огоньки Кап-Франсуа. Видел я также огни костров к востоку, во французском лагере. Если мои расчеты верны, то находились мы сейчас над лощиной, куда я недавно заходил вместе с полковником Окуэном, чтобы посмотреть редуты и проверить, как налажена доставка воды.

И вот теперь я собирался использовать всю эту географию, чтобы положить конец войне.

Прошло уже полночи, и времени на то, чтобы осуществить мой план, оставалось не так уж и много.

– Нам лучше поторопиться. Ваша армия пойдет в атаку на рассвете, – сказал я.

– Да, но мы уже нависли над французами, как топор, занесенный над куском дерева, – удовлетворенно заметил Джубаль. – И мои ребята – настоящие трудяги, верно я говорю, чучела вы мои?

Негры дружно рассмеялись, и их улыбки сверкнули в темноте дюжиной белых лун.

– Вот и отлично, – сказал я. – Потому как в противном случае мы все умрем.

При спуске ногам приходится куда труднее, чем легким. Тем не менее вскоре мы услышали бормотание еще одного ручья и вышли из джунглей. Затем приблизились к небольшому горному озеру, что находилось в расселине между утесов – с этой высоты и слетали вниз струи водопада, поставляя воду французам. Мы пригнулись и заскользили вдоль ручья, словно пантеры. Затем самый маленький и шустрый из нас, бывший раб по имени Кипр, вызвался пойти на разведку. Мы молча ждали его минут десять, терпеливо снося укусы москитов. Наконец, он бесшумно вынырнул из тьмы и доложил:

– Шесть солдат, четверо спят, двое на карауле, на выступе.

С полдюжины мачете сверкнули лезвиями – солдаты выдернули их из ножен.

– И чтобы ни звука! – напомнил всем нам Джубаль. – Или они нас, или мы их.

Я нервно сглотнул слюну. Война начнется с минуты на минуту, ужасная и жестокая.

Убийцы поползли вперед, а все остальные бесшумно двинулись следом – на тот случай, если им понадобится подкрепление. Я опасался ружейных выстрелов, криков, звуков борьбы, но кругом стояла полнейшая тишина. Мы проползли вдоль озерца и добрались до выступа, с которого открывался вид на укрепления французов. Я ровным счетом ничего не видел и не слышал – а потом вдруг словно прозрел. Шесть отрезанных голов французских солдат выстроились в ряд у ручья: они походили на дыни. Глаза у них были закрыты, словно несчастные испытывали облегчение, что для них, наконец, все закончилось.

Куда делись их тела, я так никогда и не узнал.

– Отличная работа, – заметил Джубаль.

Я долго не мог оторвать глаз от их бледно-желтоватой кожи. В конце концов, я отвернулся и глубоко втянул ртом воздух.

– А теперь будем работать старательно, как бобры. Строить дамбу через ручей, как делал мой сын во Франции.

– Кто такие бобры? – спросил один из моих спутников.

Я растерялся – мне никак не удавалось подобрать африканский эквивалент.

– Ну, нечто вроде слона, – ответил я после паузы. Эти животные тоже что-то сооружали, и Гарри видел это в Триполи.

– А что такое слон? – тут же последовал еще один вопрос. Эти ныне свободные рабы никогда в жизни не видели слонов, – ни здесь, на Гаити, ни в Африке. Надо было подобрать для сравнения какое-то знакомое всем животное.

– Ну, бобр, он похож на волосатого и очень трудолюбивого мула, – ответил я. – Пошли, давайте натащим сюда побольше веток и обломков деревьев. – И мы принялись за работу с тем же усердием, что и некогда мой мальчик.

Глава 30

Солнце вставало за спиной у армии Дессалина и светило французам прямо в лицо. С высоты открывался превосходный вид на поле брани, и мы видели все в мельчайших подробностях. Я наблюдал за тем, как разворачивается эта битва при Вертьер, словно изучал диаграмму из какого-нибудь военного учебника: колонны солдат двигались, как стрелки на карте – одни черные, другие белые.

Строя дамбу, я преследовал двойную цель. Во-первых, мы должны были отрезать доступ к воде гарнизону, что располагался внизу. И действительно, с первыми лучами солнца до нас донеслись удивленные крики – французские солдаты обнаружили, что вода в их хранилище иссякла. Тогда по тревоге подняли отряд пехотинцев, и они начали карабкаться вверх по склону, чтобы выяснить, почему это ручей вдруг пересох. Хорошо, что мы успели закончить до того, как оказались на расстоянии мушкетного выстрела, иначе б они всех нас перебили.

Второй нашей целью было подготовить диверсию. Мы превратили озерцо, где прежде скапливалась вода, в резервуар на нашей высоте, натаскав в него веток, бревен и камней, а также срезанных стволов молодых деревьев и грязи. Затем мы взяли бочки с порохом и установили их цепочкой у основания дамбы, снабдив каждую куском шнура для запала. Задачей нашей было преподнести неприятный сюрприз находившимся внизу французам как раз в тот момент, когда лучшие полки Дессалина начнут штурмовать оборонительные редуты. По моему плану дамба при взрыве должна была прорваться, и в тыл врагу обрушился бы поток из грязной жижи с мусором и обломками дерева. В точности так же поступили мы с Гарри, прорвав нашу плотину в Ниме. Помню, как весело мы наблюдали за хаотичным потоком, уносившим с собой листочки, веточки и насекомых. Астиза лишь удрученно качала головой при виде того, как мы радовались.

Я видел, как наполняется резервуар, и наслаждался своей смекалкой, точно малое дитя. Чернокожие бойцы разлеглись у края дамбы, наблюдая за тем, как к нам карабкаются французы. На счету у каждого из моих людей было по отрубленной голове. Они выставили их, как боевые трофеи, что напомнило мне о днях жесточайшего террора в Париже.

– Самое время приготовиться зажечь запалы, – сказал я своим подопечным. Я так извалялся в грязи, что теперь был практически неотличим от остальных – дюжины перепачканных с головы до пят, ухмыляющихся во весь рот бобров или мулов. Вода подступала уже к самым краям резервуара, еще немного – и она прольется вниз, замочив наши бочонки с порохом. Я нащупал в кармане жилета жестянку с кусочками тлеющего угля, а затем достал растопку, которую захватил из лагеря.

И тут же нахмурился. Растопка подмокла, а жестянка была такой холодной на ощупь!

Я был слишком поглощен строительством дамбы и забыл, что могу промокнуть. Вода и грязь просочились в крохотные дырочки для вентиляции, а я недоглядел, не сделал ничего, чтобы сохранить ее содержимое в сухости – и все из-за того, что слишком наглотался рома! Я открыл маленький контейнер. Угли в нем потемнели, и огня больше не было. Я взирал на них с самым дурацким видом. Черт!..

Нет, ей-богу, я глупее трехлетнего ребенка!

Я покачал головой и откашлялся.

– Кто-нибудь захватил с собой кремень и железо?

Джубаль с сотоварищами удивленно уставился на меня.

– Железа у нас полно, Итан, – ответил он. – А вот кремня нет.

– Ладно, тогда можно использовать полку из кремниевого ружья. И добыть искру.

– Но ты сам приказал оставить все ружья в лагере.

– Ну, допустим. – Я судорожно соображал. – Тогда, может, взять оружие убитых французов?

– Ты велел побросать все в воду, чтобы случайно не разрядилось.

– Да, верно. Пытался соблюсти все меры предосторожности, чтобы мы смогли пробраться тихо, как мышки… – Только теперь я окончательно осознал, что не продумал всех деталей и тонкостей плана, что, увы, было мне свойственно. Возможно, следует начать записывать все по пунктам.

И тут я вспомнил об одном фокусе. Мне рассказывал о нем Фултон.

– Может, фосфор у кого есть? – спросил я своих соратников.

– А это что за штука? – спросил один из строителей дамбы.

В Париже я экспериментировал с бутылкой фосфора. Стоило открыть плотно притертую пробку и сунуть в бутылку щепку, и содержимое воспламенялось. Очень эффектный получался фокус.

– Ну какой фосфор может быть в черной армии, Итан? – заметил Джубаль.

– Тоже верно. Жаль…

– Наши люди умеют добывать огонь трением. С помощью палочек.

– Отлично!

– Но на это нужен час, никак не меньше, – сказал Антуан.

Черт, опять не подходит! Как-то раз я помог отыскать гигантское древнее зеркало из металла, с его помощью можно было поджигать целые корабли. И вот теперь я притащил на эту гору чертову уйму пороха, а поджечь его и устроить взрыв было нечем. Да, сталь у нас имелась, но мы находились на склоне из скользкой мокрой глины. Я послал людей искать камень, с помощью которого можно бы было высечь искры, но сколько мы ни бились, ни терли и ни стучали этими камнями друг о друга, у нас ничего не получалось. Высечь хотя бы одну искорку огня в этой грязной луже было столько же шансов, сколько найти сухую траву для растопки после ливня.

Нет, мыслить надо было более логично и последовательно.

Снизу по направлению к нам карабкался по склону отряд солдат. Вот они остановились, чтобы немного отдышаться, и, видимо, услышали странные звуки, исходящие откуда-то сверху. Они окликнули своих караульных, но, разумеется, ответа не получили. Мы видели, как наши противники скинули свои мушкеты с плеч. Затем их офицер рявкнул какую-то команду, и они вновь стали подниматься вверх, усталые, но настроенные весьма решительно.

Тем временем колонны Дессалина дошли почти до самого конца лощины и приготовились атаковать. Если солнце поднимется достаточно высоко и осветит их позиции, хватит и одного выстрела из пушки, заряженной картечью, чтобы снести ряды повстанцев, точно ураган, не дать им опомниться и начать наступление.

Если, конечно, мы не сумеем отвлечь противника.

Думай, Итан, думай! Что бы на твоем месте сделал Бен Франклин?

«Неправильная подготовка есть подготовка к поражению», – со свойственным ему занудством поучал меня этот человек. Он утверждал, будто бы добрую половину моих поражений подготовил я сам. На самом деле это было далеко не так, но доля истины в его обвинениях меня в двойственности характера и принятых решений все же была.

Так, что же еще, что еще?

«Не зарывайте свои таланты в землю. Господь дал их вам, чтобы использовать. Что толку от солнечных часов в тени?»

Солнечные часы. Солнце… Да, солнце! Ну, конечно же! Мне было чему поучиться у многих уважаемых мыслителей и ученых. Архимед построил огромное зеркало, с помощью которого поджег и уничтожил древнеримскую эскадру, подступившую к Сиракузам. Возможно, и мне удастся использовать ту же идею, чтобы взорвать бочки с порохом. Солнце поднималось все выше, горы к востоку уже не окутывала туманная пелена, и первые яркие лучи осветили место нашей стоянки. К счастью, при мне оказалось увеличительное стекло, которое я приобрел, чтобы определить подлинность изумруда, который непременно верну, стоит только мне ухватить этого подлеца Мартеля за глотку. Так что можно использовать стекло, чтобы сфокусировать эти первые утренние лучи солнца.

– Выгнутость этого прибора позволит сфокусировать излучение, – с важным видом заявил я своим товарищам, совсем не уверенный в том, что правильно объясняю. Когда строишь из себя ученого, лучше выражаться как можно туманнее.

Фраза явно произвела на них впечатление. Тем временем французский отряд приближался; мы слышали, как солдаты перекликались между собой, продолжая карабкаться к нам. А у нас не было ничего, чтобы их остановить. Они находились на расстоянии в сотню ярдов, внизу, в тени деревьев.

Я достал увеличительное стекло и, дрожа от нетерпения, подставил его лучам тропического солнца. Время никогда не является константой, все зависит от обстоятельств. Бывает, оно ползет, точно улитка, или летит, подобно орлу. Яркий весенний день проходит быстро, а дождливый и холодный тянется целую вечность. Теперь же время как будто бы вовсе остановилось – я ждал, когда клочок высохшего мха начнет дымиться, сетуя на то, что лучи светили еще недостаточно жарко, и не был уверен, получится у меня или нет. Тем более что к востоку на горизонте собирались облака. Что если сейчас они перекроют спасительный источник света? Да и ветер поднялся сильный…

Быстрее, быстрее, ну, давай же!

– Оберните кончик моего копья сухими листьями, пусть будет как факел, – распорядился я, пока мы ждали. – И обрызгайте листья остатками рома. Если сработает, будет чем поджигать шнуры от запалов.

Чернокожие воины закивали. Видимо, они думали, что я знаю, что делаю.

Казалось, прошла вечность. И вот мы услышали бряцание оружия – отряд из пятидесяти французов преодолевал последнее препятствие на пути к нам.

– Они приближаются, Итан, – предупредил меня один из моих товарищей. Все они залегли рядком у дамбы, и воды ручья продолжали подниматься – еще немного – и они хлынут через плотину. Когда, когда, ну когда же? Как мог я забыть столь элементарную вещь: пропотев над добычей огня столько времени, следует прикрыть его спиной от ветра! Вначале потерял сына, потом – жену, а теперь, кажется, и здравый смысл…

Да, сумасшедшая выдалась неделя!

Хотя… Нет, разум я еще окончательно не потерял. Растопка задымилась.

– Не оставь нас, Дамбалла! – молился Джубаль.

И вот, наконец, мелькнул змеиный язычок пламени.

– Сойдите с дамбы, – предупредил я повстанцев.

Французы заметили какое-то движение, и снизу грянул выстрел. Мысленно я представил, как все взоры солдат из подразделений Дессалина, замерших в ожидании, обратились к редутам. Возможно, это насторожит и французов, и тогда застичь их врасплох не получится. Моя глупость могла разрушить весь план атаки.

– Держи факел, белый человек. – Один из моих спутников протянул мне копье, наконечник которого был обернут листьями и обильно сдобрен крепчайшим ромом. Я сунул его в огонь, и факел вспыхнул.

– Сейчас они будут стрелять, уже выстроились в линию! – выкрикнул еще один из повстанцев.

Я бросился к дамбе. Вода доходила уже почти до ее краев. Бочонки стояли внизу, запалы торчали из них, как стебли овса, а находившиеся еще ниже, у подножия горы несколько десятков мужчин так и взревели, увидев меня с горящим факелом в руке. А затем они упали на колени и прицелились из мушкетов. Было бы просто самоубийством спускаться на виду у них, чтобы поджечь порох, но ведь это была моя идея, разве не так? Я обернулся и посмотрел на своих товарищей. Нет, никто из рабов не станет теперь делать за меня грязную работу. Ее должен сделать только я, а для этого требовалась незаурядная храбрость.

И вот я спрыгнул вниз и, размахивая факелом, оставлявшим дымный след в воздухе, бросился к первой бочке и поднес факел к запалу. Шипение, вспышка – и шнур загорелся.

Защелкали выстрелы.

Я кинулся ко второй бочке и поджег ее шнур.

Снова раздались выстрелы, и на этот раз я услышал, как в дамбу с противным чмоканьем врезаются пули – звук, ставший таким привычным за последние дни. Слава богу, что в руках у них были не слишком надежные мушкеты, а не длинноствольные ружья, позволяющие вести более прицельную стрельбу! Вода начала стекать с края плотины, и ручейки ее неумолимо приближались к пороховым бочкам.

– Скорее, Итан! – крикнул Джубаль.

А чем, черт возьми, он думает, я тут занимаюсь?!

Третий бочонок, затем четвертый, пятый, треск выстрелов… Дымки от залпов картинно поднимались в утреннем воздухе, запалы весело пылали и тоже добавляли дыму и пламени, и я сиял ярко, точно монета на солнце, а крики теперь доносились и сверху, и снизу, от линии французских укреплений. Я был выставлен напоказ, точно мишень в тире, и в таком виде полз вдоль внешней части дамбы, поджигая по очереди каждый запал на бочонках. Просто безумие какое-то!

– Итан, первая вот-вот взорвется! – предупредил Джубаль.

А ко мне тем временем бежали солдаты, направив на меня штыки и стволы мушкетов. Им оставалось преодолеть последний невысокий холмик, и раскрасневшийся от усердия лейтенант, грозно размахивая своей саблей, направлялся прямо ко мне. Выкрикивались также предупреждения о бочках с порохом и приказы немедленно затушить фитили.

А у нас не было оружия, чтобы отстреливаться.

И тогда я развернулся и метнул копье, этот пылающий метеор, издав при этом воинственный клич, как какой-нибудь африканский воин. Молодой офицер находился всего лишь в нескольких ярдах от меня, и я хорошо разглядел его раскрасневшееся лицо. При виде копья глаза его испуганно расширились. Что он подумал в этот последний момент, офицер, находившийся в тысячах миль от родной Франции, знавший, что половину его армии выкосила желтая лихорадка, что командир его – жестокий и жалкий распутник и что черная армия уже стучится в двери его гарнизона? А теперь еще он видел пылающее копье, запущенное неким выпачканным в грязи безумцем, видел ряды дымящихся бочонков с порохом и головы шести караульных, выставленные на краю дамбы и взирающие на него невидящим взглядом.

Копье попало в цель: мужчина вскрикнул, а сабля его взлетела в воздух, вращаясь, точно лопасть ветряной мельницы. Он отлетел назад, в сторону своих товарищей, и из груди его торчала рукоятка моего примитивного оружия.

Я поплелся к нашему сооружению и вдруг заметил, что кругом потемнело – небо быстро затягивалось тучами, которые собирались перед рассветом на горизонте. Солнца почти не было видно. Мне просто повезло, что я успел воспользоваться увеличительным стеклом.

И тут взорвалась первая бочка.

Все остальные тут же тоже стали взрываться по цепочке, словно петарды. Взрывы эти рвали и рушили дамбу вдоль ее основания, от одного конца до другого, и вот на наступающих пехотинцев обрушилась лавина из грязи, камней, острых щепок и палок. Тут не выдержала и оставшаяся часть конструкции: она обвалилась разом вместе с отрубленными головами, круша и сметая все на своем пути; головы при этом подпрыгивали. А потом вниз хлынула целая стена воды.

Чернокожие кричали, а вода ревела, превращаясь в хаотичный поток из грязи, деревьев и пены, который подхватывал оказавшихся поблизости людей и уносил их с собой – правда, более шустрые солдаты успевали отскочить в сторону. Артиллеристы на редутах между полем сахарного тростника и лагерным резервуаром обернулись и разинули рты от изумления. Вода с грязью стекала с горы и обрушивалась на лагерь, сметая палатки и распугивая ржущих лошадей; волны ее с ревом бились о насыпные стенки укреплений, сложенных из земли и бревен. Солдаты, находившиеся там, в ужасе разбегались в разные стороны, побросав артиллерийские орудия и амуницию.

Потоку не удалось пробить стенки укреплений, но вода перехлестывала через валы и затапливала все, что находилось за ними, оставляя след разрушений на всем своем пути от подножия горы до передовой французов. Все кругом погрузилось в хаос.

А затем началось наступление.

К лощине выдвинулась колонна чернокожих воинов. Она извивалась змеей, и повстанцы издали оглушительный боевой клич – он эхом разнесся по всему полю боя. И вот они ворвались на него через образовавшийся в обороне прорыв. Бряцало оружие, сверкала сталь штыков, а потом вдруг блеснула яркая вспышка – это ударил залп из орудий бывших рабов. Поднялся столб дыма. Французы открыли яростный ответный огонь, и он стал косить ряды чернокожих мужчин и женщин, как стебли сахарного тростника. Но это не остановило атакующих. Все новыми и новыми волнами они налетали на французов. Вел их командир по имени Франсуа Капуа, которого я видел в лагере Дессалина, – настоящий сгусток энергии. Размахивая саблей, он прорывался вперед вместе со своими людьми сквозь плотный огонь. Потом его лошадь упала, но он тут же вскочил на ноги и снова бросился в атаку. После еще одного выстрела у него слетела шляпа, а когда кто-то из повстанцев выронил флаг Гаити, командир подхватил его и поднял высоко над головой, вдохновляя тем самым своих мужчин и женщин.

Французские оборонительные линии наводнили сотни чернокожих. Даже с высоты, где я стоял, были слышны их торжествующие крики. Они действовали столь мужественно и безрассудно, что один из изумленных французов даже зааплодировал им.

И в 1803 году еще попадались настоящие рыцари.

А чуть позже бывшие рабы нахлынули на редуты огромной темной волной, высоко поднимая красно-синие боевые знамена с вырезанной посередине дыркой. Они били противников штыками и резали ножами для рубки тростника, захватывали пушки и поворачивали их стволы на своих врагов. Колонна их теперь распространялась не только на всю вражескую оборонительную линию, но еще и обхватывала ее с флангов. Треск мушкетных выстрелов и грохот пушек достигли апогея. В рядах атакующих появились бреши, но они не сдавались и в ответ рядами выкашивали наполеоновскую пехоту в синих мундирах.

Благодаря моей чуть запоздалой диверсии повстанцы получили полное преимущество.

Побежденные французы начали отступать к Кап-Франсуа и внутренним оборонительным линиям, выстроенным и вырытым близ города, но я понимал: здесь мы полностью разгромили самый большой их гарнизон. Форт при Вертье находился на высоте, с которой было очень удобно отбивать атаки с востока на город, и пушки повстанцев вскоре должны были пробить последнюю линию обороны французов. Рубка шла отчаянная – вскоре все внизу было затянуто густым дымом от выстрелов, и я почти ничего не видел, однако ничуть не сомневался в исходе сражения.

С Рошамбо покончено, это ясно.

Зато я видел Дессалина, который наблюдал за ходом битвы со спокойствием, свойственным разве что Бонапарту. Генерал сидел на большом камне, нюхал табак и с невозмутимым видом взирал на колонны, марширующие мимо него с победными криками. Облака на небе приобрели зловещий серовато-синий оттенок, и, словно в ответ победным залпам, грянул гром и засверкали молнии. Я чувствовал себя богом на горе Олимп.

– Назад, Итан! – Джубаль дернул меня за руку, и предназначавшаяся мне пуля просвистела мимо. Отряд французов, поднимавшихся к нам, изрядно поредел, но несколько храбрецов все же остались, и они продолжали стрелять – в отместку.

Я бросил последний взгляд на весь этот хаос, поднятый нами. Повстанцы продолжали рваться вперед, трехцветные флаги падали на землю, а флаги гаитянской повстанческой армии торжествующе взмывали вверх.

Затем словно разверзлись небеса, и на землю обрушились потоки дождя. Бешено сверкающие молнии словно знаменовали собой великую перемену в мире – белые побежали от черных. Через несколько секунд все мы промокли до нитки и уже не видели за сплошной пеленой дождя, что творится внизу. Будто в театре опустили занавес.

И тогда мы поднялись и побежали в джунгли.

Глава 31

Бежали мы недолго. Погнавшиеся за нами французы преодолели последнее препятствие – вал в том месте, где была дамба, – а затем открыли стрельбу по джунглям и, видимо, ждали ответного огня, который бы выдал наше местонахождение. Но мы не поддались на эту провокацию, и им пришлось удалиться. К тому же армия их отступала, и они не хотели, чтобы им отрезали путь.

Мы наблюдали за ними из зарослей папоротника.

– Это твоя лоа Эзули защищает нас, – заметил Джубаль. – Даже несмотря на то, что ты сумасшедший. – Слухи о моем странном свидании с Сесиль Фатиман мгновенно, как какая-нибудь зараза, распространились среди повстанцев. – Чем ты ответил Эзули на такую любезность?

– Да ничем, – сказал я. – Просто последовал за ней, а потом вдруг вспомнил о жене, и тогда лоа исчезла. Хотя Сесиль считает, что она спасла меня от превращения в зомби. И я, как обычно, не понял толком, что там произошло.

– Такая уж судьба у мужчины: он не понимает многих важных вещей, когда речь заходит о женщинах, – с философским видом заметил мой товарищ. – Они такие же таинственные и непонятные, как перемещения звезд на небе. Но тебе повезло.

– Возможно, – кивнул я. – Мы обязательно победим, друг мой. А это означает, что я должен следовать ключу, который подсказала мне Эзули. Поедешь со мной на Мартинику спасать мою жену с сыном и искать сокровища?

– Если на это дала благословение лоа, то да, конечно. Ты ведь глуп и безрассуден; значит, надо проследить, чтобы ты не попал в новую передрягу.

На сердце у меня потеплело от этих слов. Лучшего союзника и помощника, чем Джубаль, просто представить было невозможно – он мудр, а я хитер, и мы прекрасно дополняли друг друга. Я очень опасался Мартеля и того, что он может сделать с Астизой и Гарри, и крайне нуждался в помощи.

– Мои ребята тоже в тебя поверили, – добавил Джубаль.

Они были нужны мне все, чтобы одержать победу на острове, принадлежавшем французам.

Через некоторое время мы осторожно, ползком, перебрались обратно и стали наблюдать за действиями победившей армии Дессалина. Тысячи повстанцев рыли новые окопы перед внутренней линией защитных французских укреплений, а сотни других разворачивали трофейные орудия и подтаскивали свои. Теперь черные закрепились на высотах, и стратегическое положение Рошамбо становилось просто безнадежным.

Потом я посмотрел на море и увидел, что там появилось множество новых кораблей. С того момента, как мы с Джубалем бежали из города, к его берегам прибыл целый флот. Если это французские суда, то мои враги (сам порой удивляюсь своей способности перебегать с одной стороны на другую) могут продержаться еще какое-то время. Если же английские – им конец.

– Давайте спустимся к Дессалину, – сказал я своим соратникам. – Мне нужен бинокль.

Мы спустились и оказались на поле боя, где недавно шла жесточайшая рубка. Лужи, оставшиеся после дождя, приобрели розоватый оттенок – так много в них скопилось крови. Кругом ползали и стонали раненые. Друзья и родственники тех, кто участвовал в сражении, пришли искать своих близких и рыдали, обнаружив бездыханные тела. У солдат, оглушенных мощными орудийными залпами, сочилась из ушей кровь. Это было хорошо знакомое мне и очень печальное зрелище, и я утешался лишь мыслью о том, что мы победили.

Затем мы прошли мимо тел убитых французов, и я с грустью отметил, что одним из них стал полковник Габриель Окуэн: пуля угодила ему прямо в грудь. На лице его застыло сардоническое выражение. Моя измена не спасла этого славного человека.

Тела убитых с той и другой стороны стаскивали в одну кучу для массового захоронения – сделать это надо было быстро, пока они не начали разлагаться на жаре. Операции тяжелораненым производились прямо на месте с помощью такого же окровавленного мачете, которым столь же безжалостно рубили тростник на плантации Лавингтона. Что ж, столь быстрое и решительное вмешательство было, пожалуй, милосерднее, чем пила хирурга. Однако некоторые раненые отползали в сторону, предпочитая смерть сверкающей стали мачете.

Несмотря на успешно проведенную диверсионную операцию, армия повстанцев тоже понесла большие потери – несколько сот человек убитыми и ранеными. Куча отсеченных рук и ног была более убедительным доказательством проявленного ими мужества, нежели медали, которыми их могли наградить впоследствии: куски черной плоти напоминали вязанки дров.

Я наблюдал за тем, как казнят собак-людоедов Рошамбо – их расстреливали прямо в клетках из мушкетов, и животные визжали и выли на разные голоса. Затем дверцы клеток распахнули, чтобы свиньи могли подкрепиться их останками.

Дессалин в нарядном мундире продолжал оставаться все на той же высотке. Он промок до нитки от тропического ливня, но выглядел столь же величественно и безжалостно, как воины-мамелюки, которых я видел в Египте, в своей двурогой шляпе с черным плюмажем, мундире с золотыми позументами и французских кавалерийских сапогах. Предводитель повстанцев отдавал четкие приказы своим легионерам – видно, умение это отточилось за долгие годы войны. Мне предстояло стать свидетелем величайшего исторического события – первой полной и триумфальной победы восставших рабов. Лувертюр был отмщен. В этот момент Дессалину мог бы позавидовать сам Спартак.

К нему то и дело подходили посыльные, и я тоже, выждав момент, протиснулся вперед.

– Мои поздравления, командир.

– А, мсье Гейдж! – сказал он. – Дождались последнего момента, чтобы преподнести французам сюрприз… Признаюсь, я уж испугался, что вы нас бросили. Но в конце концов великий потоп все же состоялся, как и обещал ваш христианский бог Ной.

– Пришлось подождать, пока Бог заставит солнце подняться повыше, чтобы можно было поджечь растопку, – объяснил я ему. – А Он, боюсь, не слишком спешил.

– Солнце, можно считать, не светило вовсе.

– И все же провидение дало нам такую возможность. – Я решил умолчать о своей промашке, о том, что не позаботился о более надежных способах поджечь фитили у бочек, но Жан-Жак и без того обо всем догадался.

– Вы авантюрист и азартный игрок, мсье, – заявил он мне.

– Я просто импровизировал. Мой недостаток, обещаю исправиться.

– Как бы там ни было, но мы победили. К берегу подходят британские корабли, а Рошамбо заперт в ловушке, как корнуольцы в Йорктауне. И теперь родится новая страна, как в свое время родилась ваша. Мы отплатим французам за все. Они ответят за преступления, которые совершали веками.

Я должен был что-то сказать на это. Подлости, которые вершили французы в своих колониях, должны были рано или поздно обернуться против них – ведь жертва учится у своего мучителя и отвечает тем же. И французам предстояло испытать все те страшные пытки и мучения, которые они сами же и изобрели. Наш Спаситель надеялся, что прощение послужит излечением человечества от этой заразной болезни, но пока что я не видел тому доказательств. Люди почти всегда отвечали худшими, а не лучшими поступками, и эта их привычка наводила меня на мрачные размышления. Осознание того, что сам я в немалой степени поспособствовал этому чудовищному кровопролитию, как-то не слишком радовало.

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – решил все же попытаться я.

Генерал посмотрел на меня удрученно.

– А разве они когда-нибудь предоставляли нам такую возможность?

– Желтая лихорадка, сами знаете, безжалостно косила их ряды, вот они и отчаялись. Французская армия тоже очень сильно пострадала. Корнуольцам, к примеру, было разрешено сдаться с честью.

– Если б все белые люди проявляли ту же кротость, что и вы, они бы уже давным-давно проиграли. Возможно, я не удовлетворюсь одним Гаити. Вполне может быть, что я соберу мощную армию и отправлюсь завоевывать мир.

– Вам вряд ли понравится этот мир. В Европе слишком холодно и ветрено. В Америке – тоже. Если б Лувертюр был здесь, он бы рассказал вам, как там неуютно.

Генерал нахмурился, и я решил, что чем скорее уберусь отсюда, тем лучше. Особенно с учетом цвета моей кожи.

– Если прибыли британские корабли, пусть англичане доделывают за вас работу, – посоветовал я. – Вы возьмете Кап-Франсуа, это несомненно, но когда тысячам белых будет грозить полное уничтожение, они станут биться яростно и до последней капли крови и унесут с собой множество жизней ваших солдат. А если им разрешат сесть на английские корабли и убраться отсюда, вы одержите победу без кровопролития. Санто-Доминго станет свободным – и вы ничем не запятнаете свою честь. И тогда иностранные государства быстрее признают вашу страну.

Жан-Жак призадумался. Месть всегда так соблазнительна…

– И вы станете не просто освободителем, а милосердным правителем, – продолжил я. – Станете героем парижских салонов, примером британскому парламенту, партнером Соединенных Штатов. Дессалин Справедливый! Мужчины будут отдавать вам честь, а женщины – восхищаться вами.

– Да, полагаю, сдержанность – одна из главных черт поистине великого человека. – Эти слова вождь повстанцев произнес с некоторой долей сомнения.

– Бенджамин Франклин тоже так считает. Он, знаете ли, мой наставник. Иногда занудствует, но ум у него острый, как бритва.

– Но эти переговоры должны стать моей идеей, не вашей.

– Конечно.

– И они должны прославить меня, а не вас.

– Я ухожу в тень.

– А еще переговоры эти должен вести человек, которому доверяют белые. И в то же время они должны проводиться в полной тайне. Ведь Рошабмо может перехватить моего посланника и выпотрошить из него все прямо на глазах у моей армии. Он злобен, безрассуден и подл.

Злодеи чуют друг друга за милю, по запаху, как собаки.

– Да, – согласился я, – я бы тоже не стал доверять этому типу.

– Правильно. – Похоже, генерал принял решение. – И человеком, который будет вести переговоры по эвакуации французов, должны стать вы, мсье Гейдж.

* * *

Давать советы приятно, но проблема состоит в том, что их порой принимают весьма опасные люди. И вот я, палимый полуденным солнцем – соломенная шляпа плантатора куда-то затерялась, – оказался на нейтральной полосе, разделяющей две враждующие армии, и шел, размахивая белым флагом. Прикинув в уме, сколько людей должно было быть на нашей стороне и на стороне наших противников, я пришел к выводу, что сейчас на меня нацелены по меньшей мере десять тысяч мушкетов, причем со всех четырех сторон. Перспектива быть выпотрошенным казалась вполне реальной, поскольку в последний раз я застукал генерала Рошамбо во время соития, да еще запустил в него ножом для разделки мяса, в ответ на что он открыл по мне стрельбу. Уж лучше промолчать о том, что я являлся автором диверсионной идеи с потопом. А также о том, что участвовал в церемонии вуду, познакомился с гаитянской богиней любви и красоты и не возражал, когда черные повстанцы выставили на краю дамбы на всеобщее обозрение отрубленные головы французских солдат. Дипломатия подобна любовному роману – противной стороне куда как проще и лучше не знать и не понимать всего, что происходит.

Я надеялся, что за последние несколько дней, насыщенных столь драматичными событиями, французский генерал позабудет, кто я такой, но он тотчас же узнал меня. Я догадался об этом по выражению его лица – с такой кислой миной встречают обычно сборщиков налогов, наглых проныр-журналистов или тещу. Я же постарался скроить самую приветливую мину, и это несмотря на то, что в его глазах, видимо, до сих пор являлся потенциальным рогоносцем, пусть даже Рошамбо и не успел переспать с моей женой. Он определенно этого добивался, но ему помешали непредвиденные обстоятельства.

Мы встретились возле одного из последних его редутов. Беседа носила прямолинейный и грубый характер.

– Предатель и убийца Итан Гейдж осмелился вернуться? – начал генерал.

– Чтобы спасти ваше гнездо разврата.

– Да как вы только могли переметнуться к черным, участвовать в развязанной ими резне?!

– А как вы могли домогаться моей жены, а потом отправить ее на корабль вместе со своим сводником Леоном Мартелем? – парировал я. – Не получилось изнасиловать ее, вот и решили сделать из нее проститутку?

– Да как вы смеете оскорблять мою честь, мсье?

– А как посмели вы, генерал?.. – Тут я спохватился и решил, что подобный обмен оскорблениями может длиться вечно, а потому лучше перейти ближе к делу. – Всем вашим солдатам, надеюсь, стало теперь ясно: Господь наслал на них кару за их преступления. И если вы не прислушаетесь ко мне, всех, в том числе и вас, ждет ужасная расплата.

Заслышав эти слова, к нам подошли несколько офицеров.

Рошамбо весь так и кипел от злости, но он был загнан в ловушку и понимал это. Если я, Итан Гейдж, являюсь его единственным шансом на спасение, он не станет выхватывать саблю и рубить мне голову. Генерал с трудом подавил ярость, выпрямился во весь рост и спросил:

– Дессалин говорит об условиях сдачи?

– Его пушки нацелены на город. Его войска заняли выгодные позиции и готовы развязать резню. Пострадают не только ваши люди, но и ни в чем не повинные женщины и дети, – он ответит жестокостью на жестокость. Черная Африка у ваших ворот, генерал, и бывшие рабы жаждут мести. – Я выдержал паузу, чтобы до всех дошел смысл моих слов.

– Тогда зачем вы здесь? – ворчливо спросил Рошамбо.

– Чтобы предотвратить дальнейшее кровопролитие. Дессалин готов предоставить вам возможность уплыть отсюда на британских кораблях. С одним условием: вы должны обещать, что Франция откажется от Санто-Доминго раз и навсегда.

– Но мы и с Британией в состоянии войны!

– Лично я – нет. Я американец, переговорщик, и результаты этих переговоров должны устроить все три стороны. Вы можете презирать меня сколько угодно, как и я вас, но если вы сообщите мне, где находятся мои жена и сын, я обещаю уговорить британцев взять на борт всех вас, спасти ваши несчастные никчемные жизни. Лучше попасть в плен к англичанам, чем стать жертвами кровавой мести Дессалина, разве я не прав?

Офицеры, собравшиеся вокруг, закивали и одобрительно забормотали что-то. Они услышали о помиловании и с надеждой уставились теперь на своего генерала.

Рошамбо, щурясь, смотрел на море. Согласившись уплыть с британцами, он автоматически становился военнопленным. Но, сделав это, он мог спасти десять тысяч жизней – впервые за все время совершить достойный поступок. Однако генерал все еще колебался, словно взвешивал все за и против, выбирал лучший способ сохранить честь.

Наконец, он выдавил из себя:

– Хорошо.

– Хорошо что? Где Астиза и Гарри, маленький мальчик, которого похитил этот ваш монстр и преступник?

Собравшиеся офицеры так и ахнули – они ничего об этом не знали. Рошамбо так и почернел от ярости и смущения, но затем решил попробовать обратить это обстоятельство в свою пользу.

– Фор-де-Франс на Мартинике, – коротко ответил он, признавшись тем самым в похищении моей жены. – Я отправил их туда ради их же благополучия и безопасности, кретин вы эдакий! Чтобы защитить жену от беспочвенных подозрений и опрометчивых действий ревнивца-мужа. – Затем генерал обернулся к своим офицерам. – Этот идиот хотел затащить ее в джунгли к черным, и все мы знаем, к чему бы это привело. Но я успел заметить, что эта женщина носит охранный медальон от Бонапарта, вот и решил спасти ее. Чтобы французское благородство защитило ее от американского безрассудства.

Теперь все они смотрели на меня с упреком. И горькая истина состояла в том, что я действительно пренебрег безопасностью своей семьи. Я решил, что оба мы наговорили достаточно, и погрузился в презрительное молчание, чтобы вселить в присутствующих сомнение – какая из этих двух версий является правдой.

Итак, я промолчал, и Рошамбо решил развить успех.

– Да, вы должны благодарить меня за то, что я спас вашу семью! И вот еще что. Мы отправим вас к британцам первым, чтобы положить конец кровопролитию. Бонапарт узнает о вашем предательстве, а я войду в историю как спаситель ни в чем не повинных жителей Кап-Франсуа. – Он развернулся к своим офицерам. – Меня еще будут называть героем, вот увидите.

Я кивнул.

– Согласен. Но мне нужно рекомендательное письмо к губернатору Мартиники.

Глава 32

Признаю, стоило мне оказаться в нескольких ярдах от берега, и я тут же испытал неукротимое желание плюнуть на все и бежать, доплыть до Мартиники на британском корабле и оставить Дессалина и Рошамбо разбираться между собой. Я страшно соскучился по Астизе и Гарри, к тому же будущее Санто-Доминго после столь разрушительной войны выглядело весьма туманно, а кроме того, я понимал, что последняя эвакуация французов с острова будет совершенно душераздирающим зрелищем. Французские креолы, родившиеся на этом острове и вложившие свои жизни в развитие Санто-Доминго, которому суждено превратиться в Гаити, должны будут оставить свою родину, бросить все, что нажито, и превратиться в ссыльных. Мне не стоит дожидаться этой печальной процедуры сдачи и массового бегства.

Но я также понимал, что в промежутке должен постараться спасти хотя бы несколько жизней. И раз уж мне удалось завоевать доверие Дессалина (не думаю, что я мог рассчитывать на дружбу или сколько-нибудь теплые отношения с этим человеком, слишком уж он ненавидел людей моей расы), не мешало бы выбить у него согласие на то, чтобы Джубаль и его люди отправились со мной на поиски Астизы и Гарри. К тому же они еще могли бы помочь мне примерно наказать Мартеля. И вот я взошел на борт британского флагманского судна и проинформировал его капитана о том, что французы согласны сдаться без единого выстрела и что он сможет предоставить приют беженцам и, таким образом, лишить Францию одной из ее богатейших колоний.

– Французы проиграли рабам? – Капитан был потрясен этой новостью.

– Не просто проиграли, они на грани полного уничтожения.

И вот вскоре в гавань, чтобы принять на борт беженцев, вошли британские военные корабли и французские торговые суда. Эвакуация началась организованно и продемонстрировала лишь абсурдность того, что люди собирались спасти и вывезти. Они тащили с собой на пристань портреты своих уродливых предков, написанные маслом, потускневшие от старости супницы, любимого козла, сундук с театральными костюмами, ящики со спиртным, антикварные дуэльные пистолеты, шляпные коробки, столовое серебро, свежеиспеченные батоны хлеба длиной свыше двух футов, резные фигурки божков вуду, серебряные распятия и расписные седла для верховой езды. Детишки забирали с собой кукол и оловянных солдатиков. Их матери то и дело нервно заглядывали себе за вырезы платьев, проверяя, на месте ли временно спрятанные там драгоценности; мужчины похлопывали по карманам сюртуков – убедиться, что деньги при них. Офицеры Рошамбо и британские моряки выстраивали всех в очереди, отнимали наиболее громоздкие предметы (одна семья, к примеру, притащила на пристань клавесин), и какое-то время здесь сохранялась хоть и озабоченная, но вполне дружественная атмосфера.

Но вот стало смеркаться, открыли винные подвалы, и французские офицеры вместе с гражданскими лицами быстро напились, после чего в заброшенных уголках города начали орудовать мародеры. Заметив творившиеся в городе беспорядки, черные повстанцы, которые до этого терпеливо ждали окончания эвакуации, стали просачиваться в Кап-Франсуа и присоединились к грабежу. Начались перестрелки, вспыхнула паника. Организованные очереди рассыпались и превратились в бушующие толпы, несколько шлюпок перевернулись, и людей пришлось вытаскивать из воды. Последний битком набитый пассажирами французский корабль отплыл так поспешно, что врезался в риф и начал тонуть. Пришлось пересаживать людей на подоспевшее британское судно.

Я был удивлен, что при всем этом, особенно с учетом столь долговременного конфликта, обошлось без изнасилований и убийств. Послушавшись моего совета, Дессалин тут же осадил своих людей, чтобы избежать обстрела и бомбардировки с европейских кораблей. На бортах судов творился самый настоящий хаос, беженцев рассаживали между орудиями, запихивали в рундуки и под перевернутые спасательные шлюпки. Из города эвакуировали даже обитателей сумасшедшего дома: их приковывали цепями к планширу, а они, возбужденные до крайности, кричали и выли. Матери рыдали, дети хныкали и куксились, собаки лаяли, армейские офицеры захватили на борт своих любимцев – обезьян, макао и попугаев. Места на кораблях не хватало, и отчаявшиеся матросы начали выбрасывать за борт часть сваленного на палубе багажа.

Сбежали не только белые, но и несколько чернокожих – в основном слуги, не желающие расставаться со своими хозяевами, – а кое-кто из белых и мулатов решил рискнуть и остаться на берегу. И все равно самым потрясающим впечатлением от этой сдачи стало для меня окончательное разделение по расовым признакам. Корабли, битком набитые пассажирами, дали значительную осадку – их палубы пестрели белыми лицами. На шканцах скопилось столько народу, что рулевой с трудом поворачивал штурвал. И все суда не плыли, а еле тащились, выбираясь из запруженной судами гавани.

А на берегу дымился Париж Антильских островов, только что переименованный повстанцами в Кап-Гаитьен.

С наступлением ночи армия победителей вошла в город и начала праздновать – чернокожие танцевали на улицах все с той же ритмичной энергией, что я наблюдал в джунглях. Горящие дома отбрасывали на них зловещие оранжевые отблески. В воздухе стоял горьковатый запах дыма и пороха – победители палили в воздух из ружей. Пахло также подгнившими продуктами из разоренных кладовых, жареной свининой и козлятиной, цыплятами – все это готовили тут же, прямо на улицах, на кострах. Я видел нескольких белых и мулатов, но попадались они редко: эти люди старались держаться в тени и одобрительно наблюдали за празднованием черной армии.

Несмотря на все свое нетерпение, я решил, что лучше не беспокоить Дессалина в разгар его триумфа. Тем более что он был занят становлением нового государства. Я попросил назначить мне аудиенцию в удобное для него время и остался ждать в гостинице – владелец ее сбежал, и платить за номер было некому. Генерал не входил в побежденный город до 30 ноября 1803 года. И вот, наконец, я не выдержал и на следующий день пошел повидаться с ним. Штаб-квартиру он устроил в бальной зале губернаторского дома Рошамбо. Выглядел Жан-Жак усталым, но довольным и, судя по всему, наслаждался властью – еще бы, ведь теперь он завладел всей западной половиной Эспаньолы! Посетители шли к нему потоком, просили продвижения по службе, торговых преференций или исправления несправедливостей. На длинном столе, приставленном с одной стороны к письменному, помощники подсчитывали и составляли список потерь и приобретений. Офицеры входили и выходили с заданиями установить в Кап-Гаитьен должный порядок, а только что назначенные министры занимались формированием правительства. Я понял, что стал свидетелем великого события, образования нового государства – нечто аналогичное мне довелось наблюдать на своей родине тридцать лет тому назад. Я бы непременно стал делать заметки, будь у меня перо и бумага. Но нет, сейчас мне было просто не до этого. Я горел нетерпением отыскать свою семью, вместо того чтобы выступать в роли историка.

– Мои поздравления новому Спартаку! – поприветствовал я Дессалина, прождав в приемной больше часа сверх назначенного времени аудиенции.

– Я превзошел Лувертюра и буду короноваться, стану императором, – ответил на это генерал. – Наполеон со мной и рядом не стоял.

Наполеон находился в пяти тысячах миль от этих мест, а Рошамбо на роль Цезаря вообще никак не годился, но я решил не спорить с этим утверждением и сменил тему.

– Я сделал все, что от меня требовалось, чтобы вы одержали победу, а теперь могу сделать еще больше для Гаити, – заявил я. – Всем правительствам всегда нужно золото. Возможно, я смогу раздобыть его для вас.

– Вы всё о тех легендах?

– Позвольте на время одолжить у вас Джубаля и еще несколько человек, и я возьмусь за поиски сокровищ Монтесумы. А потом мы с вами расстанемся друзьями, и я смогу удалиться на покой.

– Хотите, чтобы я помог вам в поисках жены и сына?

– Разумеется.

– Возможно, вы многому научились здесь, на Гаити. Семья куда как дороже разных там побрякушек. – Эти слова Жан-Жак произнес торжественно и громко, чтобы слышали все, кто находился в зале. – А преданность гораздо дороже страха.

Я понимал, почему генерал прибегнул к этим сентенциям. Он был новым Моисеем в стране нового типа, но руки у этого Моисея были по локоть в крови после долгих лет сражения с врагами, которые только и ждали, когда он оступится и падет. Придется ему каким-то образом устанавливать в стране этические нормы. И я нисколько не завидовал ни его власти, ни грузу ответственности.

– Так я могу взять ваших людей и отправиться с ними на поиски своих любимых, а заодно и реликвий, которые, судя по слухам, перепрятали беглые рабы? – напомнил я ему о себе.

– Если мои люди согласны, – кивнул генерал. – И где вы собираетесь их искать?

– На Мартинике, так сказала мне лоа. Мой враг Леон Мартель отправился именно туда.

– Возможно, там удастся поднять следующее восстание рабов?

– Поначалу надобно хорошенько оглядеться, разведать обстановку…

Жан-Жак взмахом руки дал понять, что аудиенция окончена.

– Можете считать, что вы уже отплыли. Следующий!

Часть третья

Глава 33

Нынешний правитель Франции и его супруга были родом с островных колоний. Бонапарт – корсиканец, и само написание его имени говорило об итальянских корнях, а дальними его предками были римские генералы и заговорщики эпохи Ренессанса. А Мартиника – это остров, где родилась и провела детство Жозефина. Именно там, в этом райской красоты месте под склоном никогда не дремлющего вулкана, я надеялся найти жену и сына и выторговать им свободу.

Мартинику принято считать настоящей жемчужиной Карибских островов, но северная его часть целиком сдалась на милость дымящего Мон-Пеле. К берегам здесь подойти еще сложней, чем к Антигуа. Огромные валы Атлантики разбиваются о скалы на его восточном побережье, а лазурные воды Карибского моря, омывающие песчаные пляжи островов с запада, полны коварных отмелей. Дома плантаторов гнездятся на зеленых склонах гор. Издали все это походит на шахматную доску с чередованием белых и зеленых клеточек. Французские корабли нашли укрытие и защиту от британцев в главной бухте под пушками Фор-де-Франс – крепость эта высится на скале из затвердевшей лавы. После всех ужасов, виденных мной на Гаити, этот остров выглядел таким мирным с моря, однако я понимал, что моя группа темнокожих воинов не может вот так, запросто, высадиться на берег и начать спрашивать адрес Леона Мартеля у первых встречных. Ведь они стали свободными, а это худший кошмар местных белых, правящих на острове.

В мой черный отряд входили жизнерадостный и практичный Джубаль, осторожный и умный Антуан и еще шестеро негров, жаждущих приключений и блеска ацтекского золота. Они прямо-таки сгорали от нетерпения. Мы отплыли от Кап-Франсуа на голландском торговом судне, капитан которого искал временное убежище, хотел оказаться на безопасном расстоянии от британских военных кораблей, не упустивших бы возможности захватить принадлежащие Голландии островные колонии. «Сахарные» острова Карибского бассейна так часто меняли флаги, что могли бы дать в этом фору каким-нибудь куртизанкам, меняющим наряды. Соперничающие флотилии то и дело нападали на торговые суда – грохотали пушки, моряки прыгали за борт и добирались до берегов вплавь.

Наш корабль являлся небольшим парусным судном под названием «Ньемеджен» с двумя мачтами и крохотной каютой, где спали капитан, его помощник и я – вот наглядное преимущество белых. Джубаль со товарищи, часть которых страдала от морской болезни, устроили себе вполне уютное гнездышко на палубе, под навесом, сделанном из куска старого паруса. Капитан Ганс ван Лювен поначалу сомневался, что ему нужна команда из негров, не закованных в цепи, но вскоре обнаружил, что с моими искателями приключений, оплатившими проезд вперед монетами, полученными от Дессалина, иметь дело куда как проще и выгодней, чем с разболтанными европейцами. Они всегда охотно приходили на помощь: латали паруса, указывали, где и как обходить рифы, бросали и поднимали якорь…

– Надо же! Точно они такие же люди, как и мы, – дивился капитан.

Две недели мы потеряли, добираясь от островов Ливорд до северного окончания Мартиники под названием Виндвордс. Каждую ночь мы бросали якорь в новом месте, выискивая самые укромные бухточки на разных островах, а завидев в море паруса, старались избегать встречи с незнакомым судном.

И вот, наконец, мы подошли к острову, где власть французов была пока что непоколебима.

Согласно плану мы должны были обогнуть мыс Саломон к югу от Фор-де-Франс и бросить якорь в одной из небольших бухт на южном побережье Мартиники. На картах от деревни Труа Ривьер к основным поселениям, что находились севернее, вела долина, и я счел, что прежде, чем предстать перед губернатором Мартиники Мишелем Ламбо с рекомендательными письмами от Рошамбо, мне стоит выйти на разведку и постараться получить как можно больше информации от местных жителей. Я считал, что найти жену не так уж и сложно. Ведь Астиза из тех женщин, что привлекают к себе внимание, и если Мартель не прячет ее где-нибудь в темнице, слухи о красавице должны просочиться в каждый уголок острова.

А потом фортуна внесла еще большую ясность в эти планы.

Пока мы двигались к юго-востоку, к нашей цели, я заметил в двух милях от побережья Мартиники огромную гору-вулкан. Склоны ее покрывала застывшая лава, и она поднималась почти на шесть сотен футов над уровнем моря. Вершина горы была заостренной, и выглядела она самым величественным образом, причем этот монолит еще и был виден издалека, за многие мили. Очевидно, с вулкана открывался прекрасный вид на морские пути до острова Санта-Лючия и дальше к югу. Мы старались держаться подальше от берега, чтобы не напороться на рифы.

– Это Гибралтар Карибского моря, – задумчиво пробормотал я.

– Больше походит на член Агве, бога моря, – заметил Джубаль.

– Если так, то он, должно быть, высматривает Эзули, – усмехнувшись, добавил Антуан.

– Нет, он больше похож на алмаз, господа янки, – вмешался в наш разговор бородатый капитан. – Вы только посмотрите, как сверкают на солнце его склоны!

С минуту я не обращал внимания на этот его комментарий, а затем вдруг меня осенило – мой спящий мозг проснулся.

– Алмаз? – Я выпрямился и еще раз взглянул на скалу.

– Вы обратите внимание, как сверкают грани, точно отшлифованные, – повторил ван Лювен. – Поэтому французы и называют его Ле Диамант. Особенно ярко он сверкает на солнце сразу после дождя.

– Так эту скалу называют Алмазной? – переспросил я.

– Ну, да, я только что так и сказал.

По спине у меня пробежал холодок. Алмаз, о котором предсказывала Эзули, находился прямо передо мной.

– Вы уверены?

– Посмотрите на карте, американец.

Наконец-то фортуна начала мне благоволить!

– А в этой скале имеются пещеры? – поинтересовался я.

– Нисколько не удивлюсь, если да, – кивнул Ганс. – Хотя я не знаю ни одного человека, который бы побывал там. Ну, разве что местные поднимаются иногда, если им нужны кактусы или экскременты морских птиц. Воды там нет, так что для жизни это место непригодное. К счастью, на Мартинике полно ресурсов. К тому же, там самые красивые в мире женщины. Одна из них, если не ошибаюсь, подцепила самого Наполеона.

– Да, Жозефина. Его жена.

– Умница креолка. Получила свой приз.

– Вообще-то в ту пору он был беден, а сама она пребывала в отчаянии, – со знанием дела заметил я. – Ее первого мужа только что казнили, отсекли голову ножом гильотины. Эта пара начинала с нуля и карабкалась все выше и выше, оба действовали весьма расчетливо, и ожидания их оправдались. Они просто созданы друг для друга. Жозефина на шесть лет старше своего избранника, но чувствует себя в высшем парижском обществе как рыба в воде. Она довольно хорошенькая, вернее, наделена обаянием, вот только зубы у нее совсем скверные.

– Но ведь не из-за зубов он ею пленился, – заметил капитан.

– Из них двоих она в большей степени наделена житейской мудростью. Ну, по крайней мере, так было вначале. И она всегда очень ловко управляла его амбициями.

– И сейчас восседает на троне над всем миром… Только не говорите мне, Гейдж, что вся эта вонючая и грязная штуковина под названием жизнь не зависит от случайностей, сложенных с обстоятельствами, помноженных на расчеты и поделенных на чистой воды везенье. Готов поспорить, что там, на берегу, есть тысячи женщин куда как красивее вашей Жозефины. Но что поделаешь, раз Господь распорядился и бросил кости именно так?

– Я ищу только одну женщину. Мою жену, которую похитил другой мужчина.

– Да, малоприятная история… Выходит, она от вас убежала, так, что ли? И вы напрашиваетесь на еще более серьезные неприятности, высадившись на берег вместе с этими черными? Рабы с Гаити… Да знаете, какой там вас ждет прием? Вас будут пытать, забросают вилами…

Я это предвидел.

– Нам нужно тихо и незаметно пристать где-нибудь к берегу, не входить в порт с парадного входа, – сказал я Гансу. – Сколько вы хотите за шлюпку и моток бечевки для рыбной ловли? – Дессалин дал мне денег на расходы из награбленного у жителей Кап-Франсуа.

Будучи расчетливым голландцем, капитан ван Лувен назвал сумму, вдвое превышающую стоимость шлюпки. В Нью-Йорке это назвали бы настоящим вымогательством, в Голландии же – умением стричь купоны.

– Договорились, – кивнул я. Деньги все равно были не мои, и жадничать тут нечего. – Ну, а продукты?

За продукты была названа тройная цена.

– Ладно, идет, – вновь не стал спорить я. – Постарайтесь подойти как можно ближе к острову в сумерках, ну а потом спустим за борт вашу шлюпку. И негры доставят меня до берега.

– А как же мы, Итан? – спросил Джубаль.

– А вы должны притвориться свободными рыбаками, заниматься ловлей в море, неподалеку от скалы под названием Алмазная. Думаю, что Туссен-Лувертюр, Черный Спартак, имел в виду именно ее, подсказывая, где надо искать.

* * *

Я высадился на Мартинику вооруженным, но, разумеется, не таким бросающимся в глаза и примитивным оружием, как копье. За мои заслуги в переговорах о сдаче и эвакуации из Кап-Франсуа повстанцы наградили меня пистолем, порохом, офицерской саблей и кинжалом в ножнах, который я спрятал под сюртуком, засунув сзади за пояс. А еще они подарили мне маленький спортивный пистолет, который обычно используют на скачках, – его я держал в рукаве. Если удастся найти на этом острове мушкетон, я и его куплю. Почему-то я подозревал, что пробивать путь к успеху мне придется с помощью стрельбы.

Моя небольшая группа причалила к берегу ночью, в лунном свете. Песок здесь оказался мелким, чистым и удивительно белым – ну прямо как сахар! Он так и светился, когда на него накатывали фосфоресцирующие волны моря. Мы устроились на ночлег прямо здесь, на берегу, а голландское торговое судно взяло курс на Картахену. На следующее утро я велел Джубалю и его команде разбить секретный лагерь неподалеку от Алмазной скалы, а затем отправиться на рыбалку, чтобы пополнить запасы провианта, который мы закупили у алчного голландца.

Тем временем, прошагав часа два от береговой линии, я оказался на плантации, прошел по аллее и вышел на дорогу. Вскоре я остановил фургон, груженный тростником, и попросил подвезти меня. Надсмотрщик против моей компании не возражал. Когда мы доехали до ближайшей деревни, я, заплатив два франка, пересел в более удобное и быстрое средство передвижения – карету – и объяснил, что я франкоговорящий американец и что меня неожиданно высадили на берег с голландского судна, которое стремилось удрать от преследования британского фрегата. Кроме того, я сказал, что собираюсь в Фор-де-Франс – хочу обсудить там торговые перспективы, возникшие с возобновлением войны в Европе, – и даже показал письмо Рошамбо.

Поскольку Соединенные Штаты всегда зарабатывали очень неплохие деньги на продаже враждующим сторонам оружия, объяснения эти были приняты весьма благосклонно. И вот к концу дня я оказался в столице острова, месте куда более радостном и процветающем, нежели Кап-Франсуа. Туда уже прибыли беженцы с Гаити, и все гостиницы и постоялые дворы были переполнены. Тем не менее мне все же удалось подкупить клерка, и я получил номер в лучшей гостинице города, где принял ванну, а затем просто замечательно поужинал – впервые за все то время, что покинул Париж. После этого я отправил записку в губернаторский дом, где сообщил, что являюсь американским торговым представителем с французскими рекомендательными письмами и прошу аудиенции у губернатора Мишеля Ламбо. Там я рассчитывал узнать, не прибывала ли на Мартинику красивая, но опечаленная женщина, похожая на египтянку или гречанку, которую сопровождает подозрительный и омерзительный, как таракан, мужчина, обокравший многих людей и держащий в заложниках маленьких детей. Если Мартель – преступник, то почему бы не натравить на него французов? Пусть хотя бы помогут его найти.

Я все разузнаю, а потом отправлюсь на разведку к Алмазной скале.

Вскоре мне доставили письмо с приглашением посетить губернатора в половине одиннадцатого, и я стал приводить в порядок костюм. Затем вышел на улицу, залитую солнечным светом, где пальмовые ветви покачивались на ветру, и не успел опомниться, как меня остановил высокий плотного телосложения европеец с тропическим загаром и ищущим пронзительным взглядом рептилии. Он был одет в унылый черный костюм, плохо выбрит и имел зубы цвета прогорклого сливочного масла. И пахло у него изо рта столь отвратительно, что я резко отпрянул.

Он ухватил меня за запястье обеими руками – фамильярность, которой я никак не ожидал, – улыбнулся широко, но ничуть не дружественно.

– Итан Гейдж, если не ошибаюсь?

– Разве мы знакомы, мсье? – отозвался я.

– Мы встречались в Париже.

Я снова оглядел странного человека с головы до пят.

– В ювелирном магазине Нито, – подсказал он. – Тогда вы сбили меня с ног и сломали нос моему нанимателю.

Сердце у меня тревожно забилось. Свободной рукой я ухватился за рукоятку пистоля.

– А еще, помнится, вы стреляли в меня, но промахнулись. На вашем месте я бы сделал после этого определенные выводы. Уцелевшая мишень выжила и может начать стрелять в ответ. – Шельмец наклонился ко мне еще ближе. – Может, как-нибудь проверим?

– Мое дело – предупредить вас. Я нахожусь под защитой губернаторов Санто-Доминго и Мартиники, – заявил я.

– Но Рошамбо капитулировал.

– Но не Ламбо.

Европеец пожал плечами.

– Я здесь не для того, чтобы причинить вам вред. Если подключать официоз, это может осложнить наше сотрудничество на данном этапе. Мой наниматель хотел бы, чтобы сперва вы заглянули к нему. – Руки моей он так и не отпустил. – Так что нечего тянуться за оружием. К тому же вокруг у меня друзья, и они уже держат вас на мушке, прямо в этот момент. И начнут стрелять прежде, чем вы успеете спустить курок.

Я с трудом подавил искушение оглядеться по сторонам и напустил самый невозмутимый вид, хоть и весь вспотел от усилий, после чего спросил:

– Насколько я понимаю, вашим нанимателем является мошенник Леон Мартель?

– Французский патриот Леон Мартель.

– Мерзавец, вор, негодяй и злодей.

– Амбициозный, настойчивый и очень умный человек. Он ждет вас и приглашает отобедать в своем шато в Труа-Илет.

– У этого жалкого уличного воришки есть шато?

– У него есть высокопоставленные друзья, в число которых входит и Ламбо. И еще при нем находятся женщина с мальчиком, с которыми, как он считает, вы очень хотели бы встретиться. Так будет гораздо проще и полезнее, чем идти на какие-то аудиенции с губернатором и поднимать там неудобные вопросы.

Так значит, мне не придется искать сатану, а достаточно будет просто побеседовать с ним за чаем.

– Он держит моих жену и сына под замком?

– Au contraire[29]. Он их гостеприимный хозяин. И они не только благодарны ему за проявленное гостеприимство, но и с нетерпением ждут вас. Вы нужны всем нам, чтобы начать.

– Начать что?

– Искать вместе сами знаете что. И мы должны захватить с собой все необходимое. – Тут сообщник Мартеля, наконец, отпустил мою руку. – У нас с вами мало общего, но в одном мы все же сходимся. Вы столь же алчны, как и мы.

Глава 34

Вместе с двумя его подручными мы прошли вдоль базальтовых стен Фор-де-Франс и спустились к набережной, где находился паром. Как только мы поднялись на борт, гребцы с коричневато-черной кожей взялись за весла, и мы направились через широкую гавань к деревне Труа-Илет, находившейся на северо-восточном побережье Мартиники. Мой сопровождающий представился, назвавшись Вороном – шпионы, как правило, склонны придумывать себе эффектные клички, – а потом сообщил, что Жозефина выросла именно здесь, в этой части острова, и что тут проживают самые богатые и знатные семьи.

– Именно они заставили свою родную дочь объяснить мужу необходимость сохранения рабства, – рассказал он. – И она в том преуспела.

– Да, Бонапарт ей доверяет, – согласился я. – Поэтому и случилось кровопролитие в Санто-Доминго.

Как и Мартель, этот мерзавец и его плохо отмытые подельники предпочитали ходить в черном. В таких костюмах в тропиках ужасно жарко, зато подобный вид внушает уважение – видимо, так они считали. Ворон был подчеркнуто, даже как-то вычурно любезен со мной, и поэтому про себя я прозвал его Вороной, а его товарищей – Стервятником и Канюком. Всем троим не мешало бы почистить перышки.

– Мартиника никогда не допустит того, что случилось на Гаити, – говорил Ворона, пока гребцы налегали на весла. Произнес он это скорее с надеждой, чем с уверенностью. – Местным черным просто претит эта революционная лихорадка.

– Думаю, рабы Мартиники сами решат, что им претит, а что нет, – возразил я.

– Мы докажем им, что свобода обходится дороже рабства.

– Пытками и казнями?

– Насилием, мсье. Это и есть цена процветания.

На берегу нас ждала карета. Пока мы проезжали мимо пышных зарослей из фиговых деревьев и гибискуса – дорога походила на зеленый туннель, куда с трудом просачивался солнечный свет, – Ворона вкратце поведал мне об истории острова. Мартиника развивалась примерно тем же путем, что и Антигуа, но с французским акцентом. Гористая местность с водопадами позволяла использовать энергию воды вместо ветряных мельниц. А в остальном там было все то же – рабы, сахар, лихорадка и кастовое деление.

– Вон там, в самом конце этой дороги, росла и воспитывалась Жозефина, – показал Ворона.

– Она настоящая мастерица подниматься вверх по социальной лестнице, – заметил я. – Ничуть не уступает в этом Эмме Гамильтон, возлюбленной Нельсона.

– Да, она рождена и воспитана должным образом. Это в крови. Нет более отчаянных и решительных политиков, чем политики островного происхождения. Нисколько не удивлен, что революционной Францией правят креолка и корсиканец. Все островитяне – отчаянные борцы за выживание.

Мы проехали мили две, и вот карета подкатила к изящному шато во французском стиле, не столь грандиозному сооружению, как особняк лорда Лавингтона на Антигуа, зато наделенному особым изыском и красотой. Лужайки окаймляли искусно посаженные деревья, и кругом цвели целые каскады цветов, так что воздух был плотно насыщен головокружительным ароматом гибискусов, орхидей и олеандра. За рядами стройных эвкалиптов и каштанов высились кедры. Все растения здесь, во влажном и жарком климате, разрастались до почти немыслимых размеров. Листья бананов не уступали по ширине лопастям ветряных мельниц. Виноградные лозы походили на тросы для осветительных приборов где-нибудь на оперной сцене. Алые, как сутаны кардиналов, пламенели цветы на «огненных» деревьях возле дома, создавая приятный глазу контраст с его кремовыми стенами. Неужели это и есть тюрьма Астизы? Скорее все это походило на место, куда я мечтал удалиться на покой.

Мы вышли из кареты и двинулись по гравиевой дорожке к дому. И тут вдруг Ворона резко остановился и жестом показал, что надо подождать. Из сада показалась маленькая фигурка, которая бросилась нам навстречу. Потом ребенок остановился, присмотрелся и нерешительно застыл на месте, точно испуганный олененок.

Сердце мое дрогнуло, и я опустился на колени, чтобы сравняться с ним ростом.

– Гарри! – позвал я его. Он по-прежнему смотрел недоверчиво, словно и узнавая меня, и одновременно сверяясь с воспоминаниями. – Гарри, это папа! – Мне было больно напоминать мальчику об этом.

– Да, это он, сынок, – послышался голос Астизы.

Я поднял глаза. Она стояла возле усыпанного красными цветами антуриума, сама прелестная, как цветок, в белом французском платье. Здесь моя жена была в безопасности. Сама ее красота и поза говорили об этом, и я испытал облегчение и удивление одновременно. Я думал, что мою семью держали в темном каменном застенке, но выяснилось, что здесь они как на итальянском курорте. Может, они вступили в сговор с моими врагами? Вот, наконец, Гарри осторожно приблизился ко мне и теперь смотрел на меня серьезно и строго, как может смотреть только трехлетний ребенок, не слишком понимающий, что происходит. Он словно изучал меня, выискивал какие-то перемены.

– Я так скучал по тебе, Гарри. Ты как, здоров? – спросил я его, хотя и без того было видно, что мальчик в полном порядке, так что я ощутил легкое разочарование. Ведь до этого я был уверен, что мне придется с боем выручать его из плена.

– Мама сказала, мы должны тебя дождаться. Хочу домой, – заявил малыш.

Господи, как человеческое сердце может выдержать все это, как может оно столь сильно трепетать в грудной клетке от тоски и угрызений совести?!

– Я тоже очень хочу домой, – признался я. – Где бы он ни находился, этот дом.

– А ты будешь со мной играть? Здесь так скучно!

– Конечно, мы поиграем, сынок. – Голос мой осекся. – Можешь показать, где здесь твое любимое место?

– Вот там. Пруд с рыбками.

– Тогда пойдем и попробуем поймать хотя бы одну. – Я поднялся с колен.

– Одну минуту, Гейдж. – На дорожке возникли еще два бандита из шайки Мартеля, и теперь мужчины окружали меня со всех сторон. Меня обыскали, отобрали пистоли, саблю и нож – и все это на глазах у сына. Затем они отошли в сторону. – Даю вам несколько минут. Лишь для того, чтобы продемонстрировать нашу добрую волю, – сказал Ворона. – Но поспешите. Мартель ждет.

– Я ждал целых шесть месяцев…

– Не советую начинать партнерские отношения с глупых препирательств.

– Партнерские?

– Теперь все будет по-другому.

Как же, по-другому… Дожидайтесь! Эта банда еще злее и опаснее того дьявола, что скрывался в джунглях Гаити, и безобразнее, чем зомби, восставшие из могил. Вся эта рать кисло наблюдала за воссоединением семьи. Астиза торопливо чмокнула меня в щеку и прошептала:

– Прости, но мне пришлось пойти с ним. – Гарри нетерпеливо дергал меня за штанину. – Позже все объясню, – добавила моя жена.

Рыбки в пруду были страшно увертливыми, и тогда мы с Гарри соорудили лодочки из листьев и пустили эту флотилию проплывать над карпами. В конце концов, Ворона сказал:

– Время вышло.

Астиза выдернула свою руку из моей, точно ее ожгло огнем.

– Поторгуйся с ними, – прошептала она.

– Почему ты не дождалась меня тогда, на балу? – спросил я.

– Он обещал вернуть Гора. Мы знали, что ты за нами придешь. Он рассказывал разные сказки о Мартинике, а потом пообещал, что здесь все закончится.

И они увели мою супругу прочь.

Я вошел в особняк, по пути все время ища глазами хоть какое-то оружие, с помощью которого можно было бы прикончить Мартеля. Но, разумеется, мне ничего не удалось найти, и я понимал, что нахожусь здесь в меньшинстве. С полдюжины бандитов провели меня в комнату, по дороге в которую я успел заметить двух женщин, прошмыгнувших в заднюю дверь. Наверняка то были шлюхи этого сводника. Неужели он насиловал мою жену?..

Леон сидел с довольным видом, точно кот, объевшийся сливок. Его сломанный нос был немного свернут на сторону, но эти словно бы затвердевшие черты лица придавали ему властности. И еще этот похититель моих жены и ребенка улыбался, как будто мы с ним были старыми друзьями, что раздражало меня уже вдвойне. И, разумеется, я ему не доверял, да и он совершил бы глупость, доверившись мне.

Мартель указал мне на кресло.

– Мсье Гейдж, ну, наконец-то! Да вы присаживайтесь… присядьте, тем более после долгой дороги… Признаюсь, я уже было начал сомневаться в вашей репутации человека крайне воинственного. Но вот вы здесь, блестящий, как начищенная пуговка, и натянутый, как тетива лука, после битвы при Вертье и разграбления Кап-Франсуа. Да вы расслабьтесь, прошу вас! Вы это заслужили. Ходят слухи, будто бы вы принимали участие в переговорах о сдаче города и спасли тем самым множество жизней. Должно быть, страшно приятно быть героем!

– Боюсь, это чувство вам совсем не знакомое, – огрызнулся я.

– Ох, уж эти ваши манеры! – поморщился Леон. – Я получил несколько писем от офицеров разбитой армии, и там говорится, что, вы не стесняясь, обзывали людей самыми грубыми словами. Даже генерала Рошамбо перед его подчиненными! Просто удивительно, что вас до сих пор еще не убили на дуэли или не расстреляли на глазах у всех.

– Кое-кто пытался.

– Куда как проще и полезней быть вежливым.

– Я всегда говорю правду. Если честность так претит вам, лучше сразу закончить этот разговор.

Мартель грустно покачал головой.

– Признаю, мы плохо начали тогда, в Париже. Мне следовало бы сразу поверить в то, что вы недоумок, ни о чем понятия не имеющий, ведь именно таким вы и прикидывались. А я вместо этого пытался вас утопить… Правда, и сам пострадал, нос до сих пор очень болит.

– Судя по его размерам, это ничуть не удивительно.

– А я, вопреки всему, хорошо заботился о вашем сыне.

– Заботились? В качестве его тюремщика?

– Разве я похож на тюремщика? Да я был Гору лучшим отцом, чем вы! Я провел с ним больше времени, чем вы за всю его жизнь; он был в полной безопасности, ухожен и накормлен. А ваша жена, к которой я относился со всем уважением, рассказывала мне, что вы даже не знали, что он родился. Оставили младенца одного на пиратском корабле, а сами понеслись в Париж, строить из себя дипломата, и это вместо того, чтобы обеспечить ребенку безопасность… Даже к незаконнорожденным относятся лучше, чем вы к своему мальчику. Так что вы у меня в долгу.

Лучший отец? Как же мне хотелось прихлопнуть его прямо на месте!

– Да, Мартель, – проворчал я, – быть вежливым куда как проще.

Хозяин шато с видом превосходства откинулся на спинку кресла. Судя по всему, он испытывал истинное наслаждение, говоря мне все эти чудовищные гадости.

– Поэтому его мать и сделала такой выбор – решила сопровождать меня, а не вас. Должен же хоть кто-то в семье проявить благоразумие! Ну, и мы прекрасно проводили время здесь, ожидая вас, изучали историю. Мартиника – это, знаете ли, страна легенд. И вот, наконец, вы здесь и, несомненно, раздобыли информацию, которая осчастливит всех нас. Вы получите свою семью, я – сокровища, а Франция – древние секреты и чертежи ацтеков с летательными аппаратами.

Он нагло усмехался, понимая, что переигрывает меня со счетом дюжина к одному, а меня так и подмывало прямо сейчас перейти в наступление, начать свою войну. Но я понимал: пока что мне это ничего не принесет. Что ж, буду терпеть его и дальше, до поры до времени.

– Но разве можно вам доверять?

Мартель развел руками, изображая благородное недоумение.

– А что еще вам остается, как не доверять мне? Когда в любой момент я могу просто убить вас?

– Тогда давайте начнем с моего изумруда.

– Ну, разумеется. – Мой собеседник явно ожидал этого и с апломбом, свойственным разве что Екатерине Великой, достал из нагрудного кармана изумруд и швырнул его к моим ногам, точно это был ничего не стоящий камушек. – Я не вор, мсье Гейдж.

– Как же, не вор… Черта с два!

– Я всего лишь позаимствовал его, чтобы укрепить наше партнерство.

– Тогда, если хотите соблюдать приличия, верните его, как подобает заемщику.

Мы уставились друг на друга, как два соперничающих льва. Просто удивительно, как много можно прочесть в глазах человека: Мартель смотрел на меня с презрением, я на него – с ненавистью. Ненавистью и упрямой убежденностью в том, что наше «партнерство» можно развить и получить нужный результат. Нет, ей-богу, с этого момента я был готов вцепиться ему в глотку и начать душить, душить, до тех пор пока его громилы не оторвут меня!

И тут, к своему удивлению, я вдруг увидел, как этот мошенник опустил глаза и кивнул.

Ворона нехотя подошел, подобрал с пола изумруд и любезно вручил его мне. Не говоря ни слова, я запустил руку в карман и достал то самое увеличительное стекло, с помощью которого удалось подпалить бочки с порохом в Вертье, а затем неспешно принялся изучать драгоценный камень, прекрасно помня все его особенности и красоту, сравнимую разве что с очарованием моей любимой жены.

– Надо же, какой недоверчивый… – пробормотал Мартель.

Да, это был тот самый камень, и я убрал изумруд в карман.

– Надо же было с чего-то начать.

– Так вам известно, где находятся сокровища Монтесумы? – спросил Леон.

– Я знаю, где они могут находиться.

Хозяин дома улыбнулся.

– Тогда поедем и посмотрим. Франция и Америка, объединяйтесь!

– Как только я верну свою семью. И при условии, что ваша доля будет составлять треть от всего найденного. – Вообще-то у меня было намерение не награждать его ничем, разве что ударом нефритового ацтекского кинжала прямо в сердце, но мне было нужно, чтобы этот манипулятор прожил еще какое-то время. Если удастся переправить Астизу и Гарри к Джубалю и его людям, тогда можно будет не церемониться с этими французскими жуликами, задать им перцу, послать британцев куда подальше и переправить кое-что из найденных сокровищ Дессалину, а основную их часть забрать себе и поделить. Ведь я как-никак джентльмен и хочу удалиться на покой с чистой совестью!

Это при условии, что клад действительно существует.

– Вот найдем сокровища, тогда и воссоединитесь со своей семьей, мсье, – заявил Леон.

– Нет, вы получите эти сокровища только после того, как я воссоединюсь с семьей, мсье.

– Тогда, боюсь, мы попали в безвыходное положение. Если, конечно, не считать того, что семья ваша уже у меня, а у вас нет ровным счетом ничего. – Мартель холодно и насмешливо взирал на меня. – Я вернул вам камень по доброй воле, и вы успели убедиться, что с вашей женой и сыном всё в порядке, так что должны ответить любезностью на любезность. Расскажите все, что знаете, и я их отпущу.

– Наполеон, сэр, стал бы презирать вас за столь подлый шантаж.

Негодяй покачал головой.

– Если уж быть честным до конца, то нет на свете человека более практичного и жестокого, чем Бонапарт.

Я призадумался. Если поделиться с ним соображениями об Алмазной скале, то ничто не помешает Мартелю пристрелить меня прямо здесь, на месте, оставить себе Астизу и продать маленького Гарри – я был уверен, что этот человек способен еще и не на такие подлости. И тем не менее он прав: у меня действительно нет ничего, на что бы я мог обменять свою семью. И все же…

– Что ж, раз вы хотите заключить этот пиратский пакт, я спорить не стану, – сказал я. – Клад в обмен на семью. Но сперва я должен проверить, верны ли мои сведения. И собираюсь сделать это со своими людьми, а не вашими. Если удастся найти сокровища, я готов расплатиться частью из них – всего вы не получите – за свою семью.

– Мне нужны летающие машины.

– Только попробуйте хоть чем-то навредить моей жене и сыну – и не получите ничего! А если вы утаите или испортите древние чертежи, которые могут дать Наполеону шанс пересечь Английский канал и завоевать Англию, Бонапарт прикажет расстрелять вас. Так что советую быть осторожней, Леон Мартель.

Такого рода воровской торг был ему понятен.

– Но если вы ничего не найдете, то семью не получите, – поспешил вставить он. – И если не поделитесь со мной техническими секретами ацтеков, я вас сам убью. Попробуйте только передать эти чертежи Англии – и Бонапарт объявит на вас охоту! Тогда вам не скрыться, в какой бы уголок света вы ни удрали. Так что будьте очень осторожны, Итан Гейдж.

И мы снова злобно уставились друг на друга.

– Что ж, мсье, полагаю, мы достигли вполне приемлемого соглашения для обеих сторон, – заключил Леон.

– Мне хотелось бы поговорить с женой.

– Это невозможно. Она очень умная женщина и сейчас просто сгорает от нетерпения. Я целиком полагаюсь на нее; уверен, что она сможет разгадать ключи к вашей находке, понять значение и истинную ценность всех этих сокровищ. Пусть ваше желание встретиться и побеседовать с ней подстегнет вас в поисках. Чем скорее будет найдено ацтекское сокровище, тем раньше вы сможете воссоединиться с семьей.

– Только попробуйте прикоснуться к ней, и я вас уничтожу!

– Мне ваша женщина не нужна. У меня своих полным-полно. – Мартель вздохнул с таким видом, точно устал от моего недоверия.

– Тогда я хочу просто поцеловать ее, – упрямо заявил я. – И обнять сына. – Я действительно жаждал встречи с Астизой, но не хотел признаться, по какой причине. На самом деле я должен был убедиться в ее любви и верности. Ведь она бросила меня в Кап-Франсуа, убежала с другим мужчиной…

– Боюсь, что не получится, – покачал головой Леон. – До свидания, мсье Гейдж. Ступайте на разведку, узнавайте что хотите, сравнивайте с тем, что знаете. И возвращайтесь, когда будете готовы поставить точку под нашим союзническим договором. Сокровища – они, знаете ли, обладают удивительной способностью сплачивать людей.

Глава 35

Алмазная скала, она же Ле Диамант, выглядела такой суровой, одинокой и неприступной, когда Джубаль со своими людьми доставили меня в шлюпке до ее подножия! Вверху на горных склонах, покрытых отложениями соли и птичьего помета, росли кактусы и колючий кустарник. Внизу колыхалось Карибское море – волны его с грохотом разбивались о нижнюю часть этого каменного нагромождения, и казалось, что море тяжко вздыхает, подобно некоему одушевленному гигантскому существу. А солнце на небе то скрывалось за облаками, то выныривало в просветах между ними.

– Да, выглядит столь же неприступно, как пирамида, – сказал я.

Джубаль окинул взглядом крутые утесы.

– Скорее голо, как пустыня.

Мы были здесь одни. Монолит окружали подводные вулканические рифы, от которых суда старались держаться подальше. Над этим «Гибралтаром» без устали, точно стража, кружили морские птицы. Подводные сады из водорослей колебались от течений, как от ветра. Волны и ветер с течением времени пробили в нижней части скалы пещеры и углубления, но высадиться здесь было все равно нелегко.

– Можно бросить якорь с подветренной стороны и доплыть до берега, – сказал Джубаль. – А парни останутся в шлюпке и будут делать вид, что ловят рыбу.

– Надень обувь. Тут такие острые камни, – посоветовал я ему.

– Обувка – это для белого человека. Мне сподручней босиком.

И вот я погрузился в воду в сапогах, а Джубаль – босым. Вода в море была просто восхитительной, теплой и ласковой, как в ванне, и я в очередной раз подивился, почему здешние врачи считают морские купания вредными. Какое-то время я просто покачивался на волнах, ощущая бодрость и прилив сил, но затем вспомнил, зачем здесь нахожусь, и мы поплыли. Я рассчитал приход большой волны, позволил ей подтолкнуть меня к базальтовому выступу и успел ухватиться за его край, а когда волна отхлынула, подтянулся и вылез. Джубаль последовал моему примеру. Я с трудом удерживал равновесие на узком и скользком выступе, зато у моего друга ступни словно прилипли к камню.

– Слишком уж заметное место для захоронения сокровищ, – заметил я.

– Да, и торчит на виду, как флаг, – согласился со мной компаньон. – Может, и нет тут никакого клада… Может, Эзули говорила о каком-то другом месте?

Неужели я ошибался?

– Нет, она точно знала, – возразил я. – И не стала бы обманывать.

И вот мы начали карабкаться вверх, безуспешно высматривая потайные места. Мы медленно двигались к вершине, цепляясь за упругие плети вьющихся растений и выступы в горной породе. Нам удалось обнаружить в этом монолите несколько небольших пещер, но все они были пусты. Это оказались совсем неглубокие гроты: в них едва хватало места для тени, уже не говоря о сокровищах Монтесумы.

Вершина Алмазной скалы оказалась более просторной, чем выглядела с моря. В центре находилось кратерообразное углубление, в котором собралось озерцо дождевой воды. Места здесь хватало, чтобы разбить небольшой лагерь. Но опять же – не было ни единого признака того, что здесь копали или зарывали что-то, никаких потайных ходов или потаенных дверок.

Зато вид отсюда открывался просто потрясающий. Небо над Мартиникой затягивали облака, сам остров раскинулся во всем своем зеленом великолепии, белая пена прибоя окаймляла скалистые берега… В тех местах, где сквозь прогалины в облаках пробивалось солнце, Карибское море отсвечивало переливающимися серебристыми пятнами. С высоты шестисот футов мы отчетливо разглядели несколько парусных судов – если б мы смотрели с берега, они скрывались бы от нас за горизонтом, – а кроме того, со скалы были также хорошо видны южные подходы к Фор-де-Франс, и сама эта крепость напоминала орлиное гнездо. Одно судно – судя по всему, какой-то военный корабль, – похоже, направлялось именно к Фор-де-Франс, и я ощутил нечто сродни мальчишескому восторгу от того, что наблюдаю за ним с высоты птичьего полета.

– Когда Гарри подрастет, привезу его сюда, пусть посмотрит на все это.

– Сперва надо еще его вернуть. И уговорить его мать, обещая, что он не свалится со скалы, – усмехнулся Джубаль.

Внизу, прямо под нами, океан переливался множеством разных оттенков – от темно-синего до сапфирового и аквамаринового. Волны пробегали по тени, падающей на воду от скалы, и наша маленькая шлюпка подпрыгивала на них, словно игрушечная лодочка. И тем не менее монолит казался столь же неприступным, как Великая пирамида, куда мне довелось проникнуть однажды только с помощью Астизы. Там мы нашли подземное озеро, глубинный водоспуск и…

– Как думаешь, Джубаль, может, вход под водой?

– Пещера, американец?

– Ну, да, подводная морская пещера. И возможно, она ведет в грот внутри скалы. Неплохое местечко, чтобы спрятать клад, ты согласен?

– Только в том случае, если туда можно пробраться, а потом выбраться наружу.

– Мы ведь оба доказали, что прекрасно умеем плавать и нырять. Даже рядом с кайманами и под пушечным обстрелом.

Мой спутник улыбнулся.

– Я не рискнул бы прыгать отсюда.

– А мы и не будем прыгать. Спустимся и посмотрим, что там под водой.

Мы спустились, сели в шлюпку и поплыли вокруг скалы, выискивая подходящее местечко, однако ничего похожего не увидели и снова бросили якорь на юго-восточной стороне – сверху это место показалось мне наиболее подходящим. Дно было сплошь испещрено выступами, и казалось, что именно здесь морская вода заходит под основание скалы.

– Попробую первым, – решил я.

Нырнув, я открыл глаза в соленой воде и начал всматриваться в глубину. Это было все равно что смотреть на мир через бутылочное стекло. Я нырнул три раза подряд, но ничего стоящего не обнаружил – лишь целый лабиринт подводных скал и углублений между ними, да чистый песок на дне. Но во время четвертого нырка мне все же удалось разглядеть темное пятно треугольной формы, причем когда я приблизился, меня подхватило течением и понесло прямо к нему. Я заметил отверстие в скале, но заколебался. Огромные горгонии, или, как их еще называют, коралловые полипы, зловеще колыхали отростками под напором течения при входе. А за ними – полная чернота.

Изумруд в алмазе…

Даже это предсказание не помогло преодолеть страх.

Я вынырнул на серебрящуюся поверхность и сообщил своим товарищам:

– Пещеру нашел, но понятия не имею, куда она ведет. И потом, там такое течение… прямо засасывает внутрь.

– Давай я попробую, – сказал Джубаль. – Я могу надолго задерживать дыхание.

– Но ты можешь и не выбраться оттуда.

– Да он один раз каймана поборол, – вмешался Антуан. – Мы смотрели и долго не могли понять, кто кого топит.

– Тогда обвяжись веревкой, – посоветовал я Джубалю. – И как только захочешь вернуться, дерни, и мы вытащим тебя на поверхность.

Мой друг кивнул, обвязался веревкой, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы максимально заполнить легкие воздухом, и нырнул в воду с громким всплеском. Мы начали потихоньку стравливать пеньковый канат. Шлюпка покачивалась на мелких волнах.

Я вел подсчет. Прошло две минуты.

Потом – три.

Я забеспокоился. Очевидно, что Джубаль просто не в состоянии так долго задерживать дыхание. Может, он уже мертв?.. Я ждал, когда он дернет за канат, но ничего не происходило.

Четыре минуты. Нет, это просто невозможно!

– Может, пора уже вытащить его? – пробормотал я.

Бывший раб по имени Филипп положил мне руку на плечо.

– Еще не время, мсье. Этот Джубаль, он всегда знает, что делает.

И мы ждали, хотя я страшно боялся, что мой новый друг утонул.

Наконец, он задергал за веревку, сильно и настойчиво. Я бешено заработал руками, стал тянуть изо всех сил – так рыбак тянет сеть, полную рыбы. И вот Джубаль с сильным всплеском, точно кит, вырвался на поверхность и секунду-другую держался за борт, чтобы передохнуть и хоть немного отдышаться. Капли воды в его курчавых волосах блестели и переливались, словно бриллианты.

– Боже, куда ты запропастился?! – воскликнул я.

– Поток меня подхватил. Бедного Джубаля понесло, точно листик. Ну и я, как бешеный, стал рваться на поверхность и вдруг почувствовал – воздух! Едва не задохнулся, а потом поднимаюсь и вижу – что-то вроде пещеры с расщелиной. И свет есть, только слабый такой… Пещера совсем маленькая, никаких вам сокровищ. Но вода течет куда-то дальше. Слишком далеко для Джубаля! Ну, и я тогда отдышался немного, чтобы снова нырнуть, но разве можно плыть против такого течения? Тогда я дернул за веревку, и вы меня вытащили.

Да, похоже на смертельно опасную ловушку, но, с другой стороны, сокровища прячут именно в тех местах, откуда их трудно достать.

– Клянусь Посейдоном, разве, черт побери, мы можем исследовать эту пещеру до конца?! – вырвалось у меня. Тут не обойтись без «Наутилуса», подводной лодки Роберта Фултона. Хотя мне все же удалось потопить ту субмарину в гавани Триполи… Сложно учесть все непредвиденные обстоятельства.

– Нам нужно взять с собой запасы воздуха, – заметил мой чернокожий друг.

И решение тут же пришло. Простое, как каноэ Джубаля, выдолбленное из цельного куска дерева. Совсем недавно Гарри подсказал мне идею с дамбой и ее разрушением, и вот сейчас мой новый товарищ навел на мысль о том, что можно построить упрощенный вариант субмарины.

– Думаю, друзья, я знаю способ, как туда проникнуть, – объявил я. – А вот как выбраться – пока что нет.

– Ого! – загомонили мои спутники. – Похоже, у Итана Гейджа созрел новый план!

Мой маленький отряд смотрел на меня, точно я был спасителем и чудотворцем, и я поздравил себя с гениальным решением. Но радость моя была недолгой. Примерно в ста ярдах от нашей стоявшей на якоре шлюпки взлетел в воздух фонтан воды, и над морем эхом разнесся пушечный выстрел. Мы тревожно переглянулись. Военный корабль, который нам с Джубалем удалось разглядеть с вершины, как оказалось, направлялся вовсе не в Фор-де-Франс. Он шел прямиком к нашей скале, и на мачте его красовался не французский триколор, а «Юнион Джек», флаг военно-морского королевского флота. Какого дьявола?! Зачем понадобилось британцам палить из пушки по лодке ни в чем не повинных чернокожих рыбаков?

– Кто они такие? – спросил Антуан.

– Враги, – ответил я. – Но могут оказаться и друзьями. Да, думаю, я прав. Хотя, может, и нет. Ладно, не волнуйтесь. От этой европейской политики даже у меня голова идет кругом.

Как могли они заподозрить, что сокровища находятся здесь? Это ведь совершенно невозможно, верно? Эзули поведала эту тайну мне одному!

– Так, ребята, поднимаем якорь и гребем к берегу, пока они не пальнули еще раз, чтобы придать нам ускорение! – скомандовал я. – Я залягу на дно, а вы будете строить из себя невинных негритянских парней, которые вышли порыбачить.

– Ладно, поваляем дурака, – закивали бывшие рабы.

И мы налегли на весла. По всей видимости, выстрел из пушки был предупредительным: нам сигналили, чтобы мы держались подальше. Фрегат бросил якорь примерно в полумиле от монолита, и с него спустили шлюпку, такую же, как наша. Похоже, англичане вовсе не собирались преследовать нас.

– Думаю, они хотят обследовать скалу, – сказал Джубаль. Я, щурясь, всмотрелся вдаль. На борту корабля шла какая-то суета, мелькало множество красных мундиров. Ничего себе, подходящее время выбрали эти англичане! С чего это вдруг они именно сейчас заинтересовались каменным фаллосом, колючим кустарником и птичьими гнездами?

Вечно мне не везет.

Теперь наша задача только осложнилась.

Глава 36

– Боюсь, без вашей помощи не обойтись.

Мне было бы легче выговорить несколько длиннющих предложений, чем эту фразу. Леон Мартель смотрел триумфатором, эдаким Цезарем, перед которым предстал вождь племени варваров в цепях. Еще бы, у него была моя жена, мой сын, и теперь он считал, что и я у него в руках. Прибытие британцев к Алмазной скале вынужденно сделало нас союзниками. Играя в азартные игры, мне тысячу раз приходилось видеть в точности такую же, как у Леона, улыбочку. Это была улыбка человека, знающего, какие карты у меня на руках, и понимающего, что преимущество на его стороне.

– Бонапарт будет доволен, – сказал он.

– Наполеон послал меня вести переговоры по Луизиане, – напомнил я ему. – А не охотиться за древними ацтекскими летательными машинами. Знай он, чем мы тут занимаемся, засадил бы нас в сумасшедший дом, к маркизу де Саду.

– Ну, это еще вопрос.

Мы сидели на террасе роскошного особняка Мартеля, и я до сих пор недоумевал, как это он мог позволить себе столь дорогое приобретение. Джунгли высились перед нами пульсирующей зеленой стеной, а птицы и лягушки пели громким хором, защищая наш разговор от любителей подслушивать. Хозяин особняка отпил глоток вина и одобрительно кивнул, оценив качество напитка. Но еще большее удовольствие он испытывал от осознания того, что теперь я целиком и полностью в его руках.

– И вам нужна моя помощь для того, чтобы… – начал он.

– Британский флот заявил свои права на Алмазную скалу, – сообщил я ему.

– Англичане? – Тут он резко выпрямился в кресле.

– Думаю, они собираются соорудить там форт.

Это было весьма характерно для англичан. Британские моряки плавали где им заблагорассудится, наводняли карибский «Гибралтар», точно стада коз пастбище, и стремились установить свои артиллерийские орудия на любой приглянувшейся им высоте. Теперь, если им удастся осуществить свой замысел, они смогут держать под прицелом любое посмевшее приблизиться к скале французское судно, что вынудит корабли, стремящиеся подойти к южной части острова, делать большой крюк и подходить с запада в целях безопасности. А это, в свою очередь, означало, что им придется идти против ветра и против течения, чтобы добраться до Фор-де-Франс. Многие торговые суда теперь сюда вообще не сунутся, и от этого пострадает экономика Мартиники. Мало того, чтобы уж окончательно унизить противника, британцы непременно вывесят свои флаги на этой высоте. Уверен, они даже окрестят монолит Алмазной скалой Ее Королевского Величества – и это будет поистине непотопляемый корабль. То была дерзость, граничащая с истинным вдохновением, и в глубине души я не мог не восхищаться гениальностью этой подлой затеи. И еще мне не давала покоя мысль о том, что британские флаги будут развеваться прямо над самыми сказочными и несметными сокровищами в мире, а самим англичанам и в голову не придет, что они уподобятся при этом глупой гусыне, высиживающей яйцо и не понимающей, что оно золотое.

– Англичане! – снова воскликнул Мартель, и в голосе его звучала та же злоба, что и у Наполеона. – Стремятся отхватить все подряд, лишь потому, что флот у них сильнее…

– Думаю, это называется войной, – заметил я.

– А у нас флот трусливый, никуда не годный.

– Нет, ему просто не хватает сильных командиров. Ваши лучшие морские офицеры или разбежались, или были казнены во время революции. Понадобятся десятилетия, чтобы вырастить и воспитать новый командный состав, а в вашей стране подобный опыт называют роялизмом. У вас давно махнули на это рукой.

Леон нахмурился.

– Наступит день, и Франция отомстит, но пока что нам приходится обороняться. Англичане всегда были пиратами и варварами, еще со времен падения Римской империи. И Америке это известно лучше других. Вы и Франция – естественные союзники. Я пытался объяснить вам это еще в Париже.

– Когда пытались утопить меня в ванне?

– Да, порой я бываю слишком нетерпелив. Но неудачно начавшееся знакомство зачастую перерастает в крепкую дружбу. Теперь мы партнеры и занимаемся поисками сокровищ, имеющих огромное стратегическое, историческое и научное значение. Англия рано или поздно потерпит поражение, и мир, наконец, вздохнет свободно и будет счастливо и успешно развиваться под мудрым правлением Наполеона Бонапарта. Вы разбогатеете, я получу власть, и мы будем обедать с первым консулом и рассказывать Жозефине, какие перемены произошли в ее родной деревне Труа-Илет.

Да, этот человек определенно был наделен пылким воображением. Поскольку я сам страдаю тем же недостатком, я не слишком обольщался: мне было хорошо известно, как сильно воображаемое может искажать реальность. Однако мне и моим неграм нужна была техническая поддержка, а также способ каким-то образом отвлечь англичан. Поэтому мне пришлось заключить временный союз с этим ренегатом-полицейским, на что Астиза, хоть и нехотя, дала добро.

Вернувшись в шато Мартеля после обследования скалы, я настоял на встрече с женой, соглашаясь заключить сделку только при этом условии. Враг мой тут же почувствовал, что свирепости во мне поубавилось, и разрешил нам встретиться тет-а-тет в библиотеке особняка.

Это было воссоединение страстных сердец. Как-то мне довелось наблюдать за песчаным крабом на берегу. С яростью и непостижимым усердием он откапывал свою подругу, глубоко зарывшуюся в песок, и по напору и целенаправленности своих действий был сравним разве что с лендлордом в день сбора ренты. Примерно то же самое я проделал со своей возлюбленной: бросился через всю комнату, как обезумевший от страсти юнец, принялся обнимать и целовать ее… Одна моя рука скользила от ее талии до ягодиц и обратно, а другая крепко сжимала ей грудь. Мы так давно не были вместе! И вот, пока мы сплетались в тесном объятии, я все время выискивал в ее жестах и движениях признаки, намекающие на возможность измены. Но нет, моя любимая отвечала на мои поцелуи с тем же пылом, тихо постанывая, когда мы отрывались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, просто таяла в моих объятиях и прижималась ко мне так крепко, что я с трудом подавлял искушение повалить ее и овладеть ею прямо тут же, на ковре. Проклятье! Ворона и его головорезы остались дежурить за дверью.

– Он тебя домогался? – спросил я.

– Если б он только попробовал, один из нас был бы уже мертв, – ответила Астиза.

– Почему ты не дождалась меня тогда, в Санто-Доминго?

Супруга снова поцеловала меня и привалилась к моему плечу.

– Он сказал, что Гор у него и что главная наша цель – добраться до Мартиники. Сказал, что, если я хочу вернуть сына, мы должны хотя бы временно держаться подальше от моего опасного мужа. И знаешь, он искушал меня рассказами о своих трактовках древних легенд. И еще, Итан, мне страшно не хотелось бежать в джунгли к Дессалину, когда сын мой находится в Кап-Франсуа, в руках этого безумца. Ну, и я согласилась уплыть с Мартелем в надежде, что ты скоро найдешь нас. Я хотела защитить сына. И я так и не поняла, что произошло в доме Рошамбо. Из библиотеки ты куда-то исчез, а бегать и искать тебя по всему особняку времени не было.

А я тогда, свернувшись калачиком, прятался в кухонном лифте!

– Я думал, тебя отвели к Рошамбо. Едва не убил этого подонка-генерала!

– Но нельзя же действовать столь импульсивно! И безрассудно. Неужели ты считаешь, что меня мог хоть чем-то привлечь этот слизняк Рошамбо, когда мужем моим является прекрасный Адонис?

Мне это понравилось. Что правда, то правда, я чертовски хорош собой!

– Вот удалимся на покой, и нас обоих будут приглашать на лучшие вечеринки, – пообещал я своей любимой. – Потому как мы очень красивая и стильная пара.

Но Астиза прекрасно умела игнорировать все эти глупости.

– Мартель знал, что город скоро падет, – сказала она. – Хотел вовремя из него выбраться и был уверен, что ты последуешь за нами. Я выбирала не между Гором, Мартелем и тобой. Я сделала тогда единственно возможный выбор.

– Я все равно убью Мартеля, и ты это знаешь.

– Он тоже знает это – и приготовился отразить любую попытку. Ведь именно этим занимаются мужчины, не так ли? А я хочу только одного – убраться отсюда куда подальше вместе с семьей. И мне плевать на войну и все эти сокровища. Пожалуйста, прошу тебя, Итан! Давай просто убежим отсюда, хорошо?

– Конечно. Но не думаю, что у нас будет шанс, если только не отвлечь Мартеля сокровищами. Вот найдем их, проведем сделку и убежим отсюда.

– А эти сокровища находятся…

– Под скалой, огромной, как Великая пирамида. Мы нашли там подводную пещеру, но нужно раздобыть оснащение, чтобы пробраться в нее. А теперь нам на голову сели еще и англичане. Так что без помощи Мартеля не обойтись.

– Но эти сокровища прокляты, Итан. Ацтеки наслали на них проклятие. Меня посетили страшные предсказания в том маленьком храме, который я устроила себе на «Гекате», когда мы пересекали Атлантику, и уже здесь я прочла и узнала больше. Ты не должен поддаваться искушению. Оставь их французам, пусть владеют. Они еще пожалеют об этом своем открытии. А нам надо бежать отсюда.

– Что ты прочла?

– Мартель нашел записи о пиратском судне с экипажем из беглых рабов. Оно бороздило эти воды двести лет тому назад. Мароны долго плавали вокруг Мартиники, словно высматривали место, где можно что-то спрятать. Наверное, это и была скала, о которой ты говоришь. И поскольку эти пираты не нападали на торговые суда, можно сделать вывод, что они не охотились за сокровищами, а, напротив, прятали там что-то. С тех пор плантаторы перекопали чуть ли не каждую пядь земли на побережье Мартиники, но безуспешно. Но это еще не самое главное. Я нашла документы, о которых Мартель ничего не знает.

– Что за документы?

– Записи о том, что через несколько недель пиратское судно нашли дрейфующим в море.

– И?..

– И на борту не было ни одного человека. Все эти беглые рабы куда-то исчезли. И там, на судне, не осталось ничего – ни тел, ни следов борьбы.

Я так и похолодел.

– Ну, может, они высадились на сушу, а корабль просто сорвался с якоря и уплыл?

– Возможно. – Жена смотрела на меня пристально и печально. – И я хочу спросить тебя вот о чем, Итан. Если эти черные бежали с Санто-Доминго, то зачем они приплыли именно сюда спрятать сокровища? Может, хотели просто избавиться от них? Собирались ли они вернуться за кладом? Или просто решили похоронить его в таком месте, где его никто не нашел бы?..

– Так ты думаешь, сокровища прокляты?

– А ты вспомни, сколько неприятностей и бед доставил один-единственный изумруд – сначала Юсуфу Караманли в Триполи, а потом нам!

Я покачал головой.

– Ну, во-первых, я всегда верю в удачу, а не в какие-то там проклятия. Во-вторых, мне уже удалось вернуть изумруд, и вырученные за него деньги очень пригодятся, когда мы удалимся на покой. В-третьих, было бы просто глупо отказываться от возможности выкупить тебя с Гарри, если мы найдем этот клад. И пусть тогда проклятие падет на голову Мартеля. Или же пусть сокровища забирает Джубаль со своими неграми и заключает сделку между своими богами и ацтекскими. Как-нибудь договорятся. Да, нужно дождаться шанса бежать вместе, но его не будет до тех пор, пока мы не разбогатеем, как Монтесума. – Если честно, то я уже сгорал от желания хотя бы украдкой взглянуть на эти богатства.

– Семья в обмен на золото, – кивнула Астиза. – Не забывай. И не вздумай жадничать.

– Согласен. Но чтобы одержать окончательную победу, нужно еще придумать план мести. Вот как мы поступим…

* * *

Поскольку ни Роберта Фултона, ни его субмарины под рукой не оказалось, я придумал аппарат для спуска под воду. И вдохновило меня на это перевернутое каноэ Джубаля. Мы используем водолазный колокол – устройство, известное еще в Древней Греции.

Сама идея этого устройства проста. Переверните котел и бросьте его в воду – так, чтобы в верхней части оставался воздух. В точности как в случае с каноэ. Можно поэкспериментировать с самым обычным ведром. Потом надо поднырнуть под этот контейнер, просунуть в него голову и какое-то время дышать воздухом, собравшимся в верхней его части. Кроме того, можно освежать воздух, если подвести к контейнеру шланг.

Обычно водолазный колокол бывает весьма внушительных размеров, и используют его на спасательных судах. Он оснащен насосами для подачи воздуха и прочими приспособлениями и вряд ли пролезет в пещеру под скалой. К тому же этот аппарат может привлечь внимание англичан.

Мое изобретение было куда как проще. Мы решили укрепить бочку от рома свинцовым покрытием, увеличив ее вес, чтобы она не всплывала на поверхность и не пропускала наружу собравшийся в верхней части воздух. Сбоку прорезали небольшое окошко, чтобы сидящий внутри мог оглядывать все вокруг и знать, куда двигаться дальше. Светильником должен был служить обломок фосфоресцирующего гнилого дерева, который мы нашли на старой барже – свет от него исходил слабый, но все же лучше, чем ничего. С помощью шланга и насоса в это устройство должен был подаваться кислород из кожаных бурдюков, заранее наполненных свежим воздухом. Это оборудование следовало закрепить у меня на плечах с помощью сбруи. Торс мой будет целиком погружен в морскую воду, зато голова сможет дышать.

А потом тело мое обвяжут веревкой, как и в случае с Джубалем.

Словом, мной было проявлено достаточно ума и изобретательности, но сама идея не была оригинальной. Мы увидели подобный чертеж в книге, взятой из библиотеки Мартеля, и это помогло решить некоторые проблемы. В других томах имелись чертежи военных кораблей, которых так не хватало Франции.

– Если пещера никуда не ведет, я дергаю за веревку, и меня оттуда вытаскивают, – пытался успокоить я Астизу во время нашей встречи с Мартелем и Джубалем в библиотеке. Держать военный совет в присутствии женщины и чернокожего – дело неслыханное, но времена теперь настали другие. – Если же найду сокровища, буду прихватывать их по горсточке и доставлять наверх.

– А как же англичане? – спросила моя жена.

– Мы отвлечем их. Предпримем атаку с моря на ту сторону скалы, что находится напротив того места, где пройдут работы, – сказал Мартель.

– Стало быть, всё на доверии, – голос Астизы звучал скептически.

– Ну, разумеется, нет, мадам. Деловые партнеры используют контракты и юристов, и доверие тут ни при чем, – возразил Леон. – У нас есть вы, и у вашего мужа, будем надеяться, появятся сокровища. Но даже у воров есть свой кодекс чести, не правда ли, мсье Гейдж? Дружественный обмен – и ваша семья на свободе. Поезжайте, куда душе угодно. Думаю, это будут Соединенные Штаты.

– Лишь бы подальше от вас, – буркнул я.

– Треть доходов в пользу Гаити, – настаивал Джубаль.

Мартель нахмурился.

– Я, знаете ли, не имею привычки торговаться с черными.

– А свободная страна Гаити не имеет привычки связываться с людьми, которые выступают на стороне рабовладельцев, – запальчиво ответил мой друг. – Так что мы поступим как подобает рабам.

– То есть?

– Объединимся с теми, с кем выгодно, а потом разбежимся в разные стороны.

Леон рассмеялся.

– В Париже из вас бы получился настоящий глава преступного мира.

– А из вас – прекрасный надсмотрщик с бичом в руке и в соломенной шляпе, – парировал Джубаль.

Мартель как-то неуверенно посмотрел на чернокожего гиганта, нового своего союзника.

– Через две недели луна зайдет, – сказал он после паузы. – Лучше приступить к делу в темноте, чтобы англичане не смогли ничего толком рассмотреть.

– Ну, а затем распрощаемся друг с другом раз и навсегда, – добавил я.

Глава 37

За всеми этими приготовлениями я с запозданием осознал, что начался новый, 1804-й, год и что я страшно соскучился по рождественским праздникам. Мартель три раза позволил мне поиграть с сыном, но только в присутствии двух охранников. И мы с Гарри выкапывали пещеру, а потом ползком пробирались через какие-то заросли и бросали камешки в пруд. Но основную часть времени я проводил в мастерской и на причале. А Астиза надзирала за шитьем кожаных бурдюков.

Но вот луна сошла на нет, да и солнце перестало палить так ярко и безжалостно, как прежде. Вместо этого небо то и дело затягивало туманной дымкой. Джубаль не сводил с неба глаз, словно выискивал какие-то тайные знаки.

– Плохая пог